«Говорят, ни одно дерево не может вырасти до небес, если его корни не достигнут ада».

Неизвестный, Тенебра-Сити, 1985 г.

Холодной, темной зимней ночью, когда завывал ветер и с неба срывался мокрый снег, двое мужчин из отряда Тенебра встретились в глуши с двумя мужчинами из Шэдоу-Порта.

Он тоже стоял там, пятый человек, переговорщик, неулыбчивый, неприятный, несчастный — представитель организации, о которой большинство не знало. В его списке приоритетов не было посещение этой встречи, особенно когда у него замерзали кости, но становление богом имело свою цену. Он поднимался по служебной лестнице и почти достиг вершины, взбираясь на спины жадных, голодных ублюдков, таких как те, с которыми он встречался. Такие умные бизнесмены, которые становились неуклюжими идиотами при первом же проблеске настоящей власти. Они попробовали лишь каплю и уже вели себя как пьяные. Дураки.

Он внутренне усмехнулся, чувствуя, как в нем поселилась странная отчужденность. Он не мог понять, чего еще он должен был достичь в жизни, пока ждал, когда к нему приедут машины. У него было все — деньги, власть, влияние. У него была семья, где он был преданный и место, где он был извращенцем. Он был и мужчиной, и верным мужем, и неуправляемым извергом, и любящим отцом, и бесчеловечным демоном. Но все это слишком быстро надоело. В последнее время в нем наступило затишье, своего рода летаргия, поселившаяся внутри него, как будто что бы он ни делал, что бы он ни ел, это делало бы его неполным. Он питался, питался и питался, но все равно оставался голодным, и в последнее время он задавался вопросом, что бы могло его нарушить.

Скука стала концом для всех.

Это напугало бы кого угодно, но не его. Он думал иначе. Летаргия жизни была возможностью для чего-то нового, шансом встряхнуться и показать миру то, чего он никогда не видел. Прислонившись к своей машине, когда холодный ветер толкнул его, он наблюдал, как две машины остановились. Мужчины, которые считали себя союзниками организации, вышли. Идиоты . Они должны знать, что в этой торговле нет союзников.

В последнее время и врагов не было. Все было слишком просто.

Может быть, это и было причиной его скуки. Ему нужен был достойный противник. Но их не было.

Возможно, он мог бы его создать.

Эта мысль укоренилась в его сознании, вращаясь вокруг него, превращаясь в уродливую, извращенную идею.

Он приветствовал их с улыбкой.

Скука дала трещину.

Источник

Дайн, Глэдстоун

В темноте я чувствовал себя как дома.

Нет, поправил он себя. Тьма ощущалась как дом, в котором он жил много лет, комнаты, углы и щели которого были ему совершенно знакомы, настолько, что он мог ориентироваться в нем с закрытыми глазами. Дом, дом был ею — маленькой, миниатюрной женщиной с огненными волосами, редким смехом и лунной душой, которая заставляла его верить в то, о чем он знал только концептуально, то, что он знал, но не понимал, до нее.

«Это обман!» — воскликнула она, бросив на него взгляд, убивавший более слабых людей, ее зелёный взгляд мерцал жизнью, которую он гордился тем, что воскресил в ней. Он задавался вопросом, когда он снова увидит, как он сияет так же, что-то в его груди сжималось с каждой секундой, что он знал, что их время ограничено. Он задавался вопросом, наблюдая за крошечной морщинкой сосредоточенности между её бровями, за её губами, опущенными уголками, когда она сосредоточилась на своих картах, как всё будет измениться. Потому что они изменятся. В тот момент, когда он скажет ей, что должно произойти, в тот момент, когда ее мир расширится и включит в себя других людей, которые станут важны для нее, и в дальнейшем для него, все изменится.

Дайн не любил перемены, которые ее касались, особенно те, которые находились вне его контроля.

Но для нее он должен был чем-то пожертвовать, не жертвуя ею. Это было ее определение любви, не так ли?

Он должен был ей сказать. Но зная ее, как работает ее разум, как ее тревоги съедают ее изнутри, он знал, что ему придется ждать до последнего момента, иначе она потратит все время на переосмысление до такой степени, что станет недееспособной, возможно, больной. Его маленькая flamma обладала силой, которую она даже не могла видеть, но сейчас она была хрупкой. Ее сердце — крошечный орган под ее восхитительной грудью — было слишком большим, слишком много ощущалось и билось слишком быстро, и все же, если оно перестанет делать что-либо из этого именно так, как делало, он не знал, кем он станет. Она была его полярной звездой, единственной постоянной, яркой в его мрачном мире.

«Не обманываю», — сказал он ей, тихонько запечатлевая этот момент в своей памяти, чтобы пережить его снова, когда она будет не с ним. «Тебе нужно научиться лучше блефовать».

Ее губы изогнулись в ухмылке, напоминая ему о маленьких, безобидных созданиях, которых мир называет милыми.

Черт, она была милой, когда была такой. Ни слова, которое он когда-либо думал, что подумает о ком-то. Младенцы, щенки и котята были достаточно милыми, но они не согревали его изнутри так, как она, как будто холод никогда больше не сможет коснуться его костей, пока она мерцает внутри него.

Она бросила карты на стол, громко вздохнув с преувеличенным раздражением, которое его забавляло. Она была сварливой, когда не получала своего. Мило.

Легкий ветерок ласкал ее распущенные локоны, лениво колыхая их, словно языки пламени в очаге, когда они сидели на балконе своего дома. Номер в отеле наверху. Было поздно, и если бы это зависело от него, он бы просто держал ее в постели все это время, пожирая ее, оскверняя ее, уничтожая ее способами, которые он бы выгравировал в ее костях, так что ничто и никто не мог бы вырвать его из ее существа. Но она, не осознавая того, что должно было произойти, и чтобы отвлечься от откровений, навязанных ей за последние двадцать четыре часа, хотела сделать что-то нормальное, что-то безобидное, что-то смехотворно регулярное. И поэтому он учил ее играть в карты, в чем, к его большому удовольствию, она жалко преуспевала. Его flamma была многим, но мастером математического подсчета карт она совершенно не была.

Она уставилась на темноту Глэдстоуна. Вид не представлял собой ничего примечательного. Город тоже не представлял собой ничего особенного. Это были темные бетонные джунгли блестящего шпона, отполированного отчаянием и нищетой. Здание за зданием, улица за улицей, переулок за переулком — корпоративные и производственные центры, скрывающие под собой отвратительные ужасы. Но дело было в том, что вид теперь был выложен для нее, прямо у ее ног, готовый для того, чтобы она его растоптала и разбила. Казалось почти поэтичным в некотором роде то, что она собиралась сделать рядом с ним, наблюдая за всем, что использовало и оскорбляло ее, намеренно и неосознанно. И она сидела наверху с ним, глядя вниз на тот самый город, который пережевал и выплюнул ее, одну из многих безликих людей. Но безликие были не его. Она была.

Мягкая, размышляющая энергия охватила ее тело, когда она подняла ноги на стул и обхватила колени руками, положив на них голову, глядя наружу. Он на мгновение поразился ее способности делать это — сворачиваться и становиться такой маленькой, что она могла спрятаться на мебели. Он задался вопросом, было ли это чем-то, чему она научилась за эти годы и делала это бессознательно сейчас, когда чувствовала беспокойство. Он положил свои карты на стол и уставился на нее, впитывая его досыта. Она выглядела эфирный, нереальный, почти как волшебный маленький беспризорник, который исчезнет, если моргнуть.

Она бы это сделала.

Прошло почти двадцать четыре часа с тех пор, как он отправил свое сообщение Моране. Часы тикали. Его время с ней, когда их мир был только для них двоих, существующих только друг с другом, скоро подходило к концу. У нее будут другие, которые будут любить ее, хотеть ее, защищать ее, и он снова будет один, существуя в тени, пока она на свету.

Что-то тугое застряло у него в груди.

«Дайн?»

Ее голос вернул его внимание к ней, звук его имени вызвал знакомый прилив сладости на его языке. Черт, он будет скучать по физическому ощущению, когда она говорит, чувствует ее близость, просто ее существование. Невероятно, как она могла сделать его самым спокойным, каким он когда-либо был, и в то же время самым сумасшедшим, как она могла вдохновлять его хаос и его хладнокровие в одинаковой степени.

Он протянул руку, потянул ее за прядь волос, чувствуя мягкость на своих пальцах. «Хмм?»

«Что нам теперь делать?» — наконец спросила она его. Он знал, что ей потребовалось некоторое время, чтобы все осмыслить, и он давал ей время. С Лайлой он понял, что терпение — это ключ. Она была как черные розы, которые он любил выращивать для подарков ей. Ей нужна была правильная почва, правильное количество солнца, воды и питания, правильное количество заботы и терпения, чтобы расцвести. Самое главное, как и розе, ей нужен был кто-то, кто был готов принять шипы, кто-то, кто был готов истекать кровью ради ее цветения.

«Что ты хочешь сделать?» — спросил он. Хотя он послал сообщение, инстинктивно зная, что это то, что ей нужно. Но если она произнесет слово, он исчезнет вместе с ней в мгновение ока, пока она не почувствует себя готовой. В глубине души эгоистичная часть его надеялась, что она не готова. Но та часть, которая помнила ее, определение любви, того, что ей нужно, и эта часть знала, что ей нужна подпитка за пределами того, что он мог дать. И хотя он никогда не думал пожертвовать своими эгоистичными желаниями, никогда не собирался этого делать, она была единственным исключением.

Ради нее он готов был на все.

Но он ненавидел бы каждую секунду этого.

Лайла повернула шею и подняла на него глаза, ее взгляд тронул что-то у него под ребрами, жизнь, уязвимость и доверие , сияющие в ее глазах, разлились по его венам.

«Я не знаю», — прошептала она, слова были почти неуверенными, испуганными. Ей нечего было бояться, по крайней мере, пока он был жив, а он планировал прожить с ней долгую жизнь.

«Доверяешь мне все еще?» — спросил он, голод в его сердце по ее доверию никогда не насыщался. Он не понимал, что в этом было такого — в том, как она доверяла, — что стало одновременно и эликсиром, и криптонитом всего его существа.

Она кивнула.

Дикий прилив энергии вспыхнул внутри него с этим простым кивком. Его прежнее уныние из-за их разлуки исчезло. Это было временно, в любом случае. Пока у него было ее доверие, он мог сделать все.

Он отодвинул стол в сторону одной рукой, схватил ее за талию другой и притянул ее к себе. Ее дыхание участилось, когда он поместил ее над собой, ее вес был больше, чем когда он нашел ее, ее изгибы стали полнее за месяцы его заботы и ее готовки, но все еще слабыми. Ее руки легли на его голые плечи, когда она оседлала его, устроившись у него на коленях; его футболка — одна из многих, которые она украла с его стороны шкафа — собралась вокруг ее бедер, давая ему неограниченный вид на ее голую киску над его пахом, разделенную только тканью его спортивных штанов.

Ее маленькие, мягкие руки скользили по его плечам, по шее, ее прикосновения были уверенными, почти собственническими, и он наслаждался этим — и ее обладанием, и ее тихой уверенностью в нем.

«Не понимаю, почему ты каждый раз так заводишься», — тихо пробормотала она, мягко улыбнувшись и покачав головой, словно он был смешон.

Он притянул ее ближе, его руки обхватили ее тонкую талию, сцепив их взгляды. «Я же говорил тебе. Твое доверие — мой кайф».

Она просто покачала головой, как будто эта концепция казалась ей слишком чуждой для понимания. Может, так и было. Его мозг был другим, его мыслительный процесс другим, так что, возможно, его привязанность к этому ощущалась и для нее другой. Она могла не понимать этого, но она приняла это, приняла его таким, какой он был. Вот это была чуждая концепция.

«Твой брат и его друзья найдут тебя», — сказал он ей, просто выложив ей правду. Хотя у него не было никаких принципов, никакой морали, никакой совести, он не лгал ей. Это был просто способ заставить ее почувствовать себя исключением, которым она и была, чтобы она знала, что, хотя он был лжецом для остального мира, она была единственным исключением, единственным особым условием, единственной, с кем он был честен .

Дом . Вот почему она казалась ему домом, которого у него никогда не было.

Крепче сжав его плечи, она почувствовала первый признак нарастающей паники. Ее лицо — ее прекрасное лицо, которое ничего не скрывало от любого, кто готов был взглянуть, открытая книга на всех языках, известных человечеству, — вытянулось. «Что ты имеешь в виду? Найди меня как?»

Он крепко держал ее за бедра, не двигаясь, пока раскрывал факты. «Морана, девушка твоего брата, — хакер. Она умна и уже некоторое время прочесывает интернет-пространства в поисках любых следов тебя. Я только вчера вечером послал ей большую крошку».

Он наблюдал, как ее глаза расширились, как ее ногти впились в его мышцы, напоминая ему о сексе, особенно когда он вонзил в нее свой член, и это первое ощущение его пирсинга в ее киске заставило ее сжаться вокруг него.

"Дайнн". Ее шепот его имени был чистой паникой, ее эмоции оставляли кислый привкус во рту. Как бы ему ни нравился ее оттенок страха, особенно в их сексуальных ситуациях, ему не очень нравился привкус, который он оставлял у него, когда это был эмоциональный ужас. Он знал только один эффективный способ, как превратить ее страх во что-то более приемлемое, способ, который каждый раз успокаивал ее.

Он повернул шею и всосал ее сосок в рот поверх футболки, смачивая ткань, пока сосок твердел, наслаждаясь ее вздохом, когда ее руки сжимали его так знакомо.

«Нам нужно это обсудить», — заявила она, отталкивая его. Или, скорее, пытаясь.

«Мы обсуждаем это», — сказал он ей в грудь, кусая бок. Ее бедра попытались пошевелиться, но он удержал их на месте, чувствуя влагу на своих спортивных штанах, где она была широко раскрыта. Он двинул пальцами вниз, чувствуя ее соки на своей коже, ее сущность была единственной, которой он наслаждался на себе. Его пальцы раздвигали ее плоть, дразня ее края, но никогда не касаясь ее пульсирующего клитора, никогда не погружаясь в нее. Звук, похожий на мяуканье, вырвался из ее горла, и он почувствовал, как его губы дернулись на ее груди. Он любил этот звук, тот, который она издавала с желанием и разочарованием, когда он дразнил ее. Это было требование и жалоба, смешанные с похотью, настолько сильными, что он чувствовал себя на высоте, когда слышал это. Но это было отвлечением от ее страха; разговор был чем-то, что им все еще было нужно.

Он еще немного погладил края ее клитора, наслаждаясь ее звуками, но не отвлекаясь. «Сообщение, которое я послал, будет отслежено завтра», — сказал он ей, переходя к ее шее, зная, что точка прямо под ее ухом вызывала возбуждение, наводняющее ее тело при стимуляции. Он изучил ее тело как свой личный священный текст, поклоняясь у ее алтаря каждый день, читая ее стихи при каждой возможности. Он точно знал, где нежно целовать, чтобы она растаяла, а где сильно кусать, чтобы она стала мокрой; он знал, куда толкать, тянуть, грабить на коленях, ожидая, когда она благословит его существование.

«Зачем ты это сделал?» — ей удалось выдавить из себя что-то прямо перед стоном, смачивая его пальцы, пока он лизал место под ее ухом, и аромат ее кожи, наполненный цветами и огнем, наполнил его.

«Потому что», — он уткнулся в нее носом, — «ты этого хочешь».

«И ты даешь мне то, что я хочу? При условии, что это с тобой?»

Она хорошо знала глубину его собственнических чувств. «Да».

Она убрала руки с его плеч и вниз к его спортивным штанам, сдвинув их вниз и вытащив его член. Он переместил руку обратно к ее бедрам, когда она устроилась на нем, плоть к плоти, терлась о него, оставляя металл на нем блестеть, принимая удовольствие, которого она хотела от него, как свое право. С возбуждением, чем-то вроде привязанности, обожания — он не знал, что это было, если честно — но что-то более мягкое, менее жесткое, чем его обычная темнота, наполнило его, когда он наблюдал, как она принимает , наблюдал, как она владеет и им, и своей собственной сексуальностью так открыто, зная глубину травмы, которую это для нее несет, удивляясь ее стойкости, позволяя ей иметь это на мгновение, купаясь в славе наблюдения за тем, как ее доверие берет верх над этой травмой.

«Что будет после того, как они найдут меня?» — ее вопрос был затаенным, ее бедра двигались волнообразно с врожденной плавностью, которая была неотъемлемой частью ее натуры.

«Я верю, что они заберут вас с собой», — заявил он.

Его слова внезапно заставили ее остановиться, блеск желания в ее глазах потускнел, сменившись влагой, которая ощущалась словно нож по ребрам.

«Ты меня отпускаешь?» Ее губы дрожали. «Ты просто… оставишь меня? Ты же сказал, что не оставишь » .

Внезапно она начала отползать от него, пытаясь уйти от него с неистовой энергией, которую он знал, что ему нужно было немедленно подавить. Он сжал ее талию одной рукой, сжимая ее челюсть другой, так что она успокоилась и успокоилась, не отрывая глаз от ее глаз. Слеза скатилась с ее правого глаза, скатилась по щеке и исчезла в его голой ладони, пока он держал ее лицо.

«Ты действительно думаешь, — тихо спросил он ее, его голос прозвучал холодно, и она сразу же пришла к выводу, даже после всего этого времени, — я бы это сделал? Что ты когда-нибудь избавишься от меня?»

Глаза ее блестели, но она закусила губу. «Нет. Но это то, что ты мне говоришь». Это прозвучало как мягкое обвинение.

Он крепко поцеловал ее, вливая в нее свою решимость, заражая ее той же одержимостью (или чем там, черт возьми, это было; он даже больше не осознавал этого), которая держала его в своих тисках.

Она позволила ему, открываясь, разворачиваясь, принимая это.

«Мы станем пеплом, прежде чем расстанемся», — пробормотал он ей в губы. Ее дыхание сбилось. Он знал, что ей нравятся его слова, что она дорожит ими и держит их близко к сердцу. «Я никогда тебя не отпущу».

Он отстранился, проведя тыльной стороной пальцев, потемневших от ожогов и шрамов, по ее безупречной бледной щеке. «Думай об этом как о временном приключении».

Ее горло сжалось, когда она сглотнула. «Почему?» — спросила она, невинно и обвиняюще одновременно.

«Потому что ты находишься на пути самопознания, исцеления и возрождения из собственного пепла», — напомнил он ей. «Ты находишь себя, и твой разум наконец готов встретиться со своим прошлым. Ты — эмоциональное существо, flamma. Тебе нужны все эти части, чтобы чувствовать себя цельной и счастливой. И мне нравится, когда ты счастлива».

Ее пальцы лениво прошлись по его волосам. «А что, если я никогда не буду целой? Что, если после всего этого я останусь... пустой?»

Дайн подняла бедра и медленно скользнула в нее, наблюдая, как ее глаза закатываются, и чувствуя, как ее ногти впиваются в его мышцы, ее стенки плачут вокруг него. Даже после всего этого времени ей потребовалось немного приспособиться к его присутствию внутри нее, к его пирсингу, его длине и его толщине, заполняя ее до краев таким образом, от которого, как он знал, она уже стала зависима.

«Ты чувствуешь себя опустошенной?» — спросил он ее, внимательно наблюдая за ее реакцией.

Ее губы дрожали, глаза полуприкрыты. «Не с тобой».

«Со мной — никогда. Что бы ни случилось, со мной ты никогда не будешь пустым».

На этот раз именно она поцеловала его, понимая, что его слова значат больше, чем просто физическое прикосновение, наклонилась вперед и захватила его губы своими.

«Я люблю тебя», — сказала она ему, и эти слова, ее голос, ее присутствие стали еще одним основным воспоминанием, которое глубоко запечатлелось в его мозгу, активизируя его синапсы, наполняя его нейроны химическими веществами, которые заставляли его чувствовать себя непобедимым, заставляя орган в его ребрах биться особенно сильно, испытывая самое близкое к той эмоции, которую она называла любовью, которую он мог чувствовать, любовь, которую она ему описывала.

«Я знаю», — сказал он ей, как всегда, прижимая ее к себе и зная, что она понимает его недостатки, понимает, что он такой, какой есть, и все равно любит его.

Затем он начал двигаться в ней, углубляя поцелуй, смакуя ее вкус и воспоминания о ней, зная, что их время вместе истекает.

Амара, город Тенебра

Быть матерью было утомительно. Быть матерью и в то же время женой мафии было еще утомительнее.

У Темпест, света ее жизни, радости ее сердца, силы ее души, были легкие зверя. Амара любила ее, но боже мой, Темпест оправдывала свое имя, а ведь ей был всего год. Господи, спаси их, когда она станет старше. Они с Данте оба устали по причинам, выходящим за рамки прорезывания зубов у их первого ребенка и не дающим им спать по ночам.

Амара хрустнула шеей, когда вошла в новый реабилитационный центр, благодаря свой здравый смысл тем утром, что она надела балетки вместо каблуков. Честно говоря, у нее не было сил даже встать с кровати в эти дни. Благодаря ее мужу, ее замечательному, заботливому мужу, который позволил ей поспать несколько дополнительных драгоценных минут, пока она заботилась об их ребенке, и благодаря ее матери, которая была настоящим экспертом в вопросах управления ее внуком, Амара почувствовала себя немного расслабленной, впервые за неделю выходя из дома.

Погода в городе постепенно начала меняться, пышные зеленые холмы становились все более ржавыми и оранжевыми по мере приближения прохладного сезона. Закутавшись в свой шикарный пиджак — один из новых, который сидел на ее более пышном послеродовом теле лучше, чем старая одежда, — Амара вошла в большой новый комплекс реабилитационного центра в нескольких милях от города, недалеко от комплекса Марони, который она называла домом.

Новый центр, который она мысленно называла Нью-Хейвен, открылся всего несколько недель назад, всего через год после начала. Он был построен на большой территории, которой владела семья Марони — теперь это ее фамилия, ей приходилось время от времени напоминать себе, — которую Данте одобрил для этого проекта. Это было достойное начало того, что, как она надеялась, однажды станет чем-то гораздо большим. На данный момент в комплексе было три здания с надлежащей охраной. Два были жилыми для размещения детей, спасенных из лап банды торговцев людьми, которой, скорее всего, управлял Синдикат. В одном здании находились классы, еда и офисы персонала, включавшие психологов, учителей и менеджеров. Это было сравнительно небольшое предприятие, но требовалась скорость, а не масштаб, и благодаря тому, что она была женой босса Outfit, выполнение дел в более сжатые сроки было преимуществом.

Она лично курировала все проекты и работала с командой, которая строила все с нуля, страстно увлеченная своим делом, близким ее сердцу и сердцам всех, кого она любила.

«Доброе утро, доктор Марони».

Амара остановилась в вестибюле, чтобы увидеть Нелли, женщину средних лет, которую она лично наняла в качестве управляющей комплекса, чтобы она следила за повседневными делами. Нелли, уроженка Тенебры, ранее работала на той же должности в школе-интернате для мальчиков. Хотя она производила впечатление строгой и дисциплинированной, Амара сразу же почувствовала ее внутреннюю доброту и поняла, что она идеально подойдет на роль опекуна детей, которые будут там находиться, надеюсь, временно.

«Доброе утро, Нелли», — поприветствовала ее Амара с теплой улыбкой. «Извините, я отсутствовала неделю. У Темпест режутся зубки, и скоро ее первый день рождения. Это было, мягко говоря, суматошно. Что я пропустила? Расскажите, пожалуйста».

Нелли прижала руки к своей серой рубашке, что, как заметила Амара, она делала по привычке, прежде чем говорить долго. Они сохранили повседневную одежду для всего персонала, в основном для того, чтобы дети чувствовали себя как дома.

«С учетом последней группы, сейчас у нас тридцать шесть мальчиков в возрасте от четырех до четырнадцати лет», — начала Нелли, пока они шли по вестибюлю. «Все они встречаются с тремя штатными терапевтами раз в неделю, и все посещают разные занятия группами по три-пять раз в неделю. Они были особенно рады выходным в кино. Некоторые из них вышли на улицу. Игровая комната тоже готова. Мы просто ждем, когда вы ее разок посмотрите, прежде чем мы ее откроем».

Амара взяла всю информацию и вышла на большую открытую площадку, которая вела ко всем трем зданиям, осматриваясь. Дети, в основном мальчики, бегали вокруг, играя в мяч. К сожалению, за год, что они искали, они пока не нашли ни одной группы девочек, только мальчиков, которых спасли. Некоторые сидели на траве, наслаждаясь солнцем. Несколько смотрителей, все из которых Амара наняла лично, а Данте проверил, следили за тем, чтобы все были в безопасности. Это были выходные, а по выходным не было никаких занятий и сессий. Только фильмы и предоставление детям возможности быть самими собой. Это зрелище согрело ее сердце так, как она никогда бы не подумала, не будь у нее опыта материнства. Любовь к ребенку и потеря ребенка — оба опыта изменили ее изнутри.

Амара вдохнула свежий воздух и полностью сосредоточилась на настоящем моменте.

«Звонил детектив», — продолжала Нелли, пока они стояли и смотрели на детей. Два мальчика, которым едва исполнилось пять, боролись в траве, смеясь, и их звуки звенели на ветру, словно красивые колокольчики.

«Есть новости?» — спросила Амара, помахав рукой маленькому мальчику, который ухмыльнулся ей. Все дети знали ее. Она была той, кто говорил с ними первой, прежде чем представить им других врачей. Иногда она приносила им сладости, и она знала, что именно поэтому большинство из них любило ее больше. Но ей было все равно. Ей нравилось быть их любимицей, нравилось, как загорались их глаза, когда они ее видели. Это было так чисто, так драгоценно, и она не могла уложить в голове тот факт, что были монстры, которые пытались запятнать и разрушить этот свет в их глазах.

«Они отследили семью трех мальчиков», — сказала ей Нелли. «Двое из них подали заявления о пропаже, но один — нет. Детектив расследует это дело, но пока, как только семьи приедут, они приедут за мальчиками. Скорее всего, завтра».

Амара кивнула. Ее сердце радовалось, когда она думала о семьях, потерявших любимых, воссоединяющихся с ними. Она знала не понаслышке, каково это — быть разлученной с любимыми людьми. Но хуже всего, она знала, увидев это в Тристане, что это делает с теми, кто потерял любимых без каких-либо ответов. И каждый раз, когда семья приезжала забрать своего ребенка, это возвращало ей веру в сердце всех их, что однажды, рано или поздно, они все воссоединятся и восстановятся с любовью, исцелившись от ран, нанесенных временем и расстоянием.

«Пожалуйста, убедитесь, что все пройдет гладко», — ответила Амара. Хотя это было излишним. Нелли не просто хорошо справлялась со своей работой; она была страстной и защищала этих детей. Это то, что Амара очень уважала в ней. В начале, каждый раз, когда приезжала семья, Амара хотела быть там. Но между тем, чтобы быть молодой матерью и женой и поднимать центр и бег, это начало сказываться на ней, и Нелли вмешалась. Амара знала, что если Нелли почувствует, что что-то не так, даже когда придут семьи, она не позволит ребенку уйти, не позвонив Амаре или Данте. Она знала, что здесь поставлено на карту, и именно поэтому Амара чувствовала, что может доверить ей управление делами.

«Доктор Амара!» — крикнул с лужайки мальчик, бежавший к ней так быстро по пологому склону холма, что врезался в нее от волнения. Амара почувствовала, как ее дыхание свистит, и удержалась, удерживая семилетнего ребенка в вертикальном положении, прежде чем он упал на свою маленькую попку.

«Полегче, Лекс», — упрекнула она его, прежде чем смягчиться. Она питала к нему слабость. Он был одним из первых мальчиков, с которыми она здесь сблизилась, единственным мальчиком, оставшимся там из первой партии, которую они нашли. Он был в группе с Ксандером, и хотя Ксандер стал для него больше семьей, чем кто-либо другой, и все остальные мальчики в конечном итоге уехали домой, Лекс был единственным, кто остался без семьи. Он был сиротой, его семья погибла в результате несчастного случая. Его воспитывала бабушка, которая умерла в прошлом году, оставив его уязвимым. Его история, тот факт, что он был единственным оставшимся из той самой первой группы, и тот факт, что он видел, как всех этих других детей забирали и бросали, смягчили Амару к нему больше, чем к другим. Лекс был драгоценным ребенком с особым сердцем. Он знал, что его семья мертва, что для него нет никого. Он перенес ужасы, о которых она знала из его сессий, и все же у мальчика была самая заразительная улыбка и самое радужное сердце. Амара любила его так же, как любила Ксандера.

Кстати, о…

«Могу ли я поговорить с Ксандером, пожалуйста?» — спросил Лекс прямо по сигналу, его темные глаза и темные волосы сияли здоровьем, когда он посмотрел на нее с нежностью и мольбой. Это было то, что он делал каждый раз, когда она приходила в гости. Детям не разрешалось пользуются телефонами, поэтому он разыскал ее. Зная, что Ксандер был с ее друзьями, он попросил ее позвонить ему, чтобы он мог поговорить со своим другом. Это было довольно мило.

«Раз уж ты так любезно попросил», — улыбнулась ему Амара, достала телефон и набрала номер, который был в ее списке наиболее часто набираемых благодаря этому молодому парню.

Телефон прозвонил дважды, прежде чем трубку сняли.

«Привет», — произнес молодой тихий голос. Ксандер был загадкой, и она не думала, что она скажет это о ребенке. Амара видела его психологические оценки, благодаря Тристану и Моране, которые разрешили ей доступ к его файлам, и это поставило ее в тупик. Его прошлое было полной загадкой, без записей о его рождении или жизни до того, как его нашли. Они оценили его возраст наугад, потому что не знали, сколько ему лет, и он никогда не говорил. Его интеллект был зашкаливающим, что затрудняло правильное определение его возраста, а его личность была темнее, мрачнее, чем должен быть любой молодой мальчик. Он всегда был тихим, всегда уважительным, но всегда наблюдательным. И дело было не только в том, что он был в спектре. Амара знала, ее интуиция психолога подсказывала ей, что за этим скрывалось больше, чем кто-либо из них знал. Она просто надеялась, ради их же блага, что это не то, что могло принести опасность к их дверям.

«Привет, Ксандер. Это Амара».

«Я знаю», — сказал мальчик тем же монотонным голосом. «У меня сохранен ваш контакт».

Конечно, он это сделал. Она звонила ему трижды в неделю. Морана дала ему свой телефон, чтобы он мог позвонить любой из них в любое время. Хотя Морана также беспокоилась о его прошлом, она испытывала глубокое уважение к его интеллекту и отказывалась нянчиться с ним из-за этого. Тристан был... ну, Тристаном в этом отношении.

"Лекс хотел бы поговорить с тобой," начала Амара, и Лекс поднял руку за телефоном. Амара усмехнулась, передавая его мальчику и наблюдая, как он сделал несколько шагов в сторону поговорить с другом наедине. «Привет, Ксан! Как дела? Ты скучал по мне? Я должен рассказать тебе об этом новом…» — его голос затих, когда он дошел до конца поляны и сел на траву. Он делал это каждые несколько дней, и, зная то, что она знала о нем, Амара позволила ему это. Было что-то прекрасное в связи, которую два мальчика выковали в своих обстоятельствах в столь юном возрасте, и Амара хотела развивать ее и надеялась, что со временем она перерастет в органичную, крепкую дружбу, как у Данте и Тристана. Наличие настоящего друга в углу может иметь такое большое значение, особенно в трудное время. Она знала по опыту, и именно поэтому она хотела, чтобы мальчики могли ее поддерживать.

Ее сердце сжалось при мысли о друзьях. Вин, один из ее самых близких, самых старых друзей, был глубоко под прикрытием в Синдикате уже почти год. Он иногда отправлял Данте обновления, когда мог, но Амара очень скучала по нему, особенно с тех пор, как он стал тише на какое-то время. Она просто надеялась, что он выйдет из этого невредимым и невредимым, но даже если так, она поможет ему исцелиться, как он помог ей много лет назад. Шрамы на ее запястьях, скрытые под ее браслетами, покалывали от уродливых воспоминаний о ее прошлом.

Стряхнув с себя это, она наблюдала, как Лекс разговаривает по телефону, ковыряя траву, и спрашивала Нелли о нем. «Как у него дела?»

«На удивление хорошо», — ответила Нелли. «Он хорошо себя ведет и следит за тем, чтобы и другие вокруг него тоже хорошо себя вели. Он стал своего рода миротворцем. Он разнимает драки и поддерживает всех в хорошем настроении. Дети идут к нему, когда им что-то нужно».

«Он лидер», — размышляла Амара, внимательно наблюдая за разговором мальчика.

Нелли кивнула. «Доктор Армстронг думает, что он либо притворяется, либо подавляет, но пока рано говорить. Ему нужно больше времени, чтобы дать какую-либо окончательную оценку».

Амара это понимала. Это могло быть сложно даже в целом, но особенно с детьми. Важно было выделить время и быть уверена, что до любого диагноза или ставки были слишком велики и могли повлиять на всю жизнь ребенка, или, что еще хуже, усугубить его травму. Из своего опыта она знала наверняка, что любой ребенок с опытом Лекса носил багаж в своем мозгу, сознательно или подсознательно, и без надлежащего ухода это могло проявиться множеством способов, некоторые из которых были чрезвычайно опасными.

«Пожалуйста, внимательно следите за ним», — проинструктировала она Нелли. «Я хочу знать, есть ли у него какие-либо изменения в поведении».

Она надеялась, что их не будет, по крайней мере, не будет негативных. Она болела за то, чтобы у маленького мальчика все было хорошо, болела за то, чтобы у него была сказочная жизнь, наполненная любовью и радостью, и она сделает все, что в ее силах, чтобы он смог ее прожить.

Несколько других детей тоже поприветствовали ее или помахали ей рукой, и Амара посмотрела на маленький комплекс, на маленькие жизни, затронутые одной единственной злой сущностью.

Они не знали многого о Синдикате. Фактически, никто из них даже не знал об организации, пока Морана не стала частью их жизни. Это было похоже на ящик Пандоры, который открылся, когда Тристан и Морана объединились, с помощью Жнеца и Человека-тени, разоблачившего их перед Синдикатом. Несмотря на то, что организация действовала десятилетиями, ее собственная травма была спровоцирована ими и исполнена ее биологическим отцом, который работал на них, только недавно они все узнали о них.

В этой вылазке было слишком много неизвестных, вещей, о которых они ничего не знали.

А парень из аэропорта Мораны, который, как они были уверены, был Человеком-тенью, похоже, знал много, но не многим делился. Амара действительно задавалась вопросом, какова его конечная цель. Был ли он нарциссом, играющим с ними, или мстителем, работающим в темноте? Была ли это игра, жаждущая власти, или подпитываемая чем-то другим? Был ли он врагом или союзником? Кем он был, что злая организация, которой все боялись, боялась его? Был ли он большим злом или меньшим? Как он мог быть меньше, если он так терроризировал монстров? Хотя он тоже был неизвестен, у нее было внутреннее предчувствие относительно него. Он помогал им до сих пор, даже спас жизнь Моране и Зефиру и привел их к их первой группе детей. Но Альфа, единственный из их группы, кто долго с ним говорил, не имел ни малейшего представления о том, кто он такой или чего он хочет .

«Загадочный ублюдок» — именно такими словами выразился ее одноглазый зять. Амара не была уверена, что с ним делать, но чем больше она узнавала, тем больше убеждалась, что он целеустремленный. С психологической точки зрения он казался увлекательным исследованием, и в очень академическом смысле она хотела бы поговорить с ним, чтобы лучше понять его мотивы и его психику.

Лекс подбежал к ней с телефоном, прервав ее размышления.

«Хорошо пообщались?» — спросила она его, взяв телефон, нажав на случайное уведомление по электронной почте и поняв, что это спам-ссылка, прежде чем удалить ее.

«Да», — с энтузиазмом ответил мальчик. «Он думает, что его усыновят».

Амара почувствовала, как ее брови поднялись. Мальчик был почти усыновлен. Она знала, что Морана изучает юридические документы, что было сложно без записей Ксандера. Она знала это, потому что Морана рассказала ей об этом во время их группового видеозвонка прошлой ночью с Зефир. Хотя между двумя женщинами было немного напряженно — Морана, жонглирующая своей личностью и чувствующая себя виноватой из-за смерти Зенит, и Зефир, жонглирующая тьмой в их мире и скорбящая о потере сестры — Амара начала делать групповые звонки через ночь. Обеим женщинам нужно было исцелиться, и это не произойдет по отдельности. Они все нуждались друг в друге, особенно если дела пойдут хуже, как и предупреждал Человек-тень. Амара была готова поверить ему на слово — к большому ужасу других, которые были более эмоциональны, чем логичны. Но он знал, что дерьмо Никто из них не сделал этого, и до сих пор он не направлял их неправильно. Поэтому она поставила себе задачу удержать девочек вместе. Напряжение спадет, но им всем нужно будет встать и пройти через это вместе.

Но это привело ее к сути, откуда Ксандер узнал об усыновлении? Потому что она знала, что Морана еще не обсуждала это с ним.

«Почему он так думает?» — озвучила вопрос Амара.

Лекс пожал плечами. «Он не сказал. Он просто рад этому».

Очень интересно.

Другой мальчик позвал Лекса, и тот убежал, бросив ей: «Спасибо, доктор Марони!»

Амара смотрела ему вслед, ее разум пытался разобраться во всем, но каждый раз натыкался на стену. Она хотела бы знать все ответы. Она хотела бы допросить Человека-Тень, чтобы положить конец всем вопросам. Она хотела бы поговорить с Вином, чтобы понять, что происходит.

Амара обошла детей, проверяя их, и пожелала, чтобы однажды они все исцелились. Более темная часть ее желала, чтобы однажды, в будущем, виновники умерли достойной, мучительной смертью.

Она могла только надеяться.

Альфа, Лос Фортис

«Гектор мертв», — заявил Виктор, его заместитель, без малейшего сожаления в голосе.

Альфа осмотрел его со своего кресла в кабинете, ища трещины. Его доверие было слишком глубоко подорвано, чтобы он больше не мог быть осторожным. Гектор, человек, которого он когда-то считал лучшим другом и правой рукой, предал его самым худшим образом, который только может быть предан. И все ради власти. Он знал лучше, чем кто-либо другой, что власть делает из людей монстров, но он никогда не ожидал, что его друг станет одним из них. Он не только ослепил и пытал его, заставив потерять память и чувство собственного достоинства, но и воспользовался его уязвимым состоянием и делал себе инъекции рядом с ним в течение многих лет. Альфа действительно был частично слеп, потому что, как, черт возьми, он никогда не видел своего истинного лица? Гектор не только нападал и убивал женщин, тех же женщин, защите которых Альфа посвятил свою жизнь, таких же, как его мать, но он также стал пешкой для Синдиката. Единственная гребаная организация, о которой Альфа слышал в проходил мимо, но никогда не хотел иметь с этим ничего общего, и теперь ему пришлось с этим разобраться из-за своей маленькой радуги.

Его маленькая радуга, которая потеряла свои цвета, когда ее сестра умерла у нее на руках.

Зенит, хотя и была сестрой Зефира, сбежала из Синдиката, пряталась и была усыновлена Де Ла Вега, когда была моложе. Встречаясь с ней несколько раз еще до того, как нашла Зефира, благодаря ее самоотверженной работе в одной из его некоммерческих организаций, Альфа знал, что она была необыкновенной, яркой и красивой женщиной. Мир был хуже без нее, и несправедливость всего этого раздражала его каждый день.

Чертов Гектор.

«Как?» — спросил он Виктора, брата Гектора и, возможно, единственного, кто чувствовал себя преданным им больше, чем Альфа. Оба брата были с ним так долго, и Альфа не хотел верить, что Виктор тоже может быть предателем, особенно после того, как он видел, как другой человек отправился на охоту, чтобы найти своего брата. Более того, Альфа не мог позволить себе потерять и его, не после того, как он отобрал сторонников и союзников Гектора среди его народа, теперь их осталось всего несколько. Ему нужно было, чтобы Виктор был верен, чтобы они могли перестроить и реструктурировать империю Лос-Фортис в неприступную крепость. У него не было роскоши наследования поколений, как у его единокровного брата Данте с нарядом Тенебры. Он построил все, что у него было, с нуля, прямо от земли до неба, поднявшись от нищего в нищете до властителя во власти.

"Сгорел. Поджог", - Виктор, стоя за спиной, с мрачным видом. Приглушенный дневной свет, проникающий сквозь стеклянные окна, высветил его застывшую фигуру. Ничто, кроме стиснутых челюстей, не выдавало его недовольства.

«Когда?» Альфа откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

«Трудно сказать», — ответил Виктор. «Я жду отчета коронера. Но они оценивают это как что-то в последние двадцать четыре часа».

«Мы уверены, что это он?» Альфа знал, насколько хитрым может быть Гектор. Теперь, с теми связями, которые он приобрел в Синдикате, инсценировать смерть для него было бы детской забавой. Черт, Данте инсценировал смерть дважды, а Гектор был намного хитрее.

Виктор колебался. «Тело полностью сгорело. Как и склад, на котором его нашли. Но стоматологические записи совпадают. Я сам это проверил».

Альфа посмотрел на него, задумавшись на мгновение. «Ты согласен?»

Просто стиснул челюсти.

Альфа вздохнул. «Сядь», — указал он на стул напротив себя. «Поговори со мной».

Виктор расслабил руки, позволив им опуститься по бокам, прежде чем сесть. Стол между ними казался большим, больше, чем раньше, и Альфа искренне надеялся, что они смогут снова преодолеть расстояние в один прекрасный день. Другой мужчина всегда был тише рядом со своим братом, но теперь Альфе нужно было услышать его и довериться его характеру, а не гадать о том, что, черт возьми, происходит у него в голове.

Виктор, по-видимому, был на той же странице, потому что он начал говорить. «Я зол, если честно. Я хотел найти его сам. Я хотел допросить его, а затем убить его сам. Я зол, что кто-то другой добрался до него быстрее. Единственное, что хорошо, что его пытали некоторое время». Он сделал паузу, давая Альфе все обдумать. «Кто-то держал его в плену на складе в Глэдстоуне некоторое время, не могу сказать точно, как долго. Его пытали, и он был жив, когда начался пожар. Это говорит мне, что кто-то другой хотел его больше, чем мы. Может, это кто-то из Синдиката?»

«Может быть», — размышлял Альфа, пока что оставляя свою догадку при себе. Если его интуиция не подводит, он знает, что это должен быть Человек-Тень. Он ясно сказал Альфе, что следил за Гектором и охотился за ним некоторое время, и хотя у таинственного человека не было какого-то определенного modus operandi, он уже успешно совершал поджоги раньше. Фактически, из того немногого, что Альфе удалось узнать о нем, его единственным известным моментом в прошлом был крупный пожар, который он устроил в каком-то приюте. Не было никакой информации о подробностях, информации не было нигде, но у него был источник, который скоро с ним встретится. Хотя он был обязан этому человеку за спасение его жены, он собирался найти его план, даже если это будет последним, что он сделает.

Виктор снова встал, положив руки на стол, его темные глаза были полны решимости. «Я знаю, что то, что сделал мой брат, навсегда останется шрамом между нами. Это мое бремя. Но я обещаю тебе, Альфа», — убежденность в его голосе была глубокой, «я умру, прежде чем предам твое доверие. Мне нужно очистить его долг, чтобы запятнать его имя. Я потрачу свою жизнь, очищая его вместе с тобой».

Прежде чем он успел ответить, небольшая икота заставила его взглянуть на дверь, заблокированную за рамой Виктора.

Его прекрасная жена стояла там, одетая в темные джинсы и бежевый топ, который был ей не по душе , ее волосы были того же печально-синего цвета, который она так и не смогла перекрасить, ее глаза были затуманены, она смотрела на Виктора. Зефир всегда была плаксой, которая могла расплакаться по любому поводу, но каким-то образом в последние несколько недель ей стало еще хуже, потому что она больше не плакала. Как будто что-то внутри нее заморозило слезы, сделав их более редкими, и как бы он ни ненавидел ее за слезы, он ненавидел ее за то, что она не плакала еще больше. По крайней мере, когда она расплакалась, он знал, что в мире все в порядке. Сейчас в их мире, казалось, все было не в порядке.

Увидев, что ее глаза затуманились после столь долгого ожидания, в его груди стало легче, сердце забилось сильнее, и это была единственная причина, по которой он не прервал ее.

"О, Виктор", прошептала она, входя в его кабинет и направляясь прямо к другому мужчине. Как бы Альфа ни ненавидел ее связь с ним, он не мог отрицать, что часть его была рада, что она вылезла из своей раковины. Виктор всегда был ближе всех к Зефир из всех своих людей, напрямую отвечая за ее безопасность, и тот факт, что она пострадала и пострадала под его надзором, тяжким бременем лежал на нем. Он был вырублен, потому что ослабил бдительность рядом с собственным братом.

Альфа наблюдала, как Зефир остановился рядом с Виктором, положил руку ему на плечо и сжал его. «Ты не виноват в том, что произошло, Виктор. Не бери чужую вину на свои плечи. Тебе и так есть что нести».

Альфа увидела, как горло Виктора дернулось, когда он сглотнул, возможно, расчувствовавшись из-за ее прощения. Альфа могла понять. Она тоже простила его, так легко, словно затягивание ошибок было для нее чем-то невозможным. Этот крошечный, извилистый комочек жизни имел в своем сердце столько прощения и любви, что он был поражен, как она не вырвалась из него. Даже в своем горе она знала благодать. Альфа не думал, что он может влюбиться в нее еще сильнее, но она каждый день доказывала ему, что он неправ, затягивая его все глубже в глубины, даже не подозревая об этом.

Она снова сжала руку его друга, и Альфа увидел, как этот большой, смертоносный мужчина смягчился до такой степени, какой он раньше не видел.

Черт, она была волшебной.

И его.

«Иди сюда, радуга», — сказал он, и его голос прозвучал хрипловато, чем предполагалось.

Зефир повернулся к нему, обошёл стол и плюхнулся ему на колени, как это уже стало нормой для них. Никто из его людей даже глазом не моргнули. На самом деле, после похорон они сплотились вокруг нее еще сильнее, защищая ее, каким-то образом приняв ее в свою странную семью. Зефир уволилась с работы и оставалась дома, запертая с собаками, несколько дней. Ее мать хотела, чтобы она развелась с ним, но она отказалась, что вызвало раскол, который нанес ей еще больший урон. Все видели, как она медленно погружалась в депрессию. Альфа пытался вытащить ее из этого состояния, но это не сработало. И каким-то образом, к его удивлению, его люди активизировались. Они навестили ее, просто чтобы проверить, как она, и тайно скинули информацию о трудностях с документами в офисе. Гектор и его союзники, отсутствуя, оставили компанию в беде, это правда, но они могли нанять любую помощь, которая им была нужна. Однако, просто чтобы вытащить ее, они притворились беспомощными.

Зная его трудности с чтением, Зефир даже не колебался и начал приходить в офис каждый день.

И это помогло.

Работа, выходы, общение с другими людьми — все это немного помогло. Она взяла на себя всю его бумажную работу, работала с несколькими его людьми, чтобы все шло гладко, общалась с клиентами и женщинами, писала электронные письма и стала той, к кому все приходили в случае неприятностей. Он знал, что она пыталась отвлечься новой работой, оставив позади свою старую жизнь, и он не винил ее за это. Его люди поставили для нее в офисе отдельный стол поменьше и стул, лицом к окнам и бесконечному виду снаружи. Они приносили ей обед из ее любимого места на улице. Они следили за тем, чтобы ее стакан всегда был полон любого напитка, который она хотела. Если она чего-то хотела, ей нужно было просто сказать слово, и она это получала. Его люди, все те, кто оставался из-за преданности ему, обожали ее. Они все страдали и видели худшее в жизни, и каким-то образом они все вместе поставили себе цель — снова сделать ее яркой и счастливой.

Альфа любил и ненавидел это в равной степени. Он любил, что ее так любят и обожают, как и должно быть, но он ненавидел все мужское внимание к ней, хотя они все обращались с ней как с младшей сестрой больше, чем с чем-либо еще. Поэтому, когда она сидела у него на коленях, ему было легче дышать.

Он положил руку ей на бедро, нежно лаская ее так, как он знал, ей нравилось, чувствуя, как она расслабляется в его теле, пока он ласкал ее.

«Гектор мертв», — сказал ей Альфа, чувствуя, как она напрягается. Человек, которого она когда-то тоже считала другом, оставил на ней глубокие шрамы. Он заставил ее потерять мужчину, которого она любила десять лет, а затем заставил ее навсегда потерять сестру, которую она любила.

Ее карие глаза обратились к нему, и в них была такая твердость, какой он раньше не видел. «Он страдал?»

Альфа кивнула, и она выдохнула ему в лицо. «Хорошо. Слава богу за того, кто его мучительно убил».

Тот факт, что она желала ему жестокой смерти, говорил о многом. Он отпустил ее и снова посмотрел на Виктора. «Держи меня в курсе любых новых находок. Я хочу знать все».

Виктор решительно кивнул, прежде чем развернуться и выйти из офиса.

Альфа слегка расслабился, сосредоточившись на женщине в своих объятиях. «Как дела, радуга?»

Зефир пожал плечами.

«Поговори со мной, детка», — мягко попросил он ее, желая, чтобы она пообщалась с ним, рассказала ему, что происходит, потому что, черт возьми, он не умеет читать мысли и не сможет ей помочь, если не будет знать, что творится у нее в голове.

Она посмотрела на кольцо на своем пальце, кольцо, которое он купил ей без особых раздумий, но каким-то образом оно идеально ей подошло. Он тоже посмотрел на него, размышляя, были ли дни, когда она жалела, что вышла за него замуж. Хотя она сказала ему, что смерть ее сестры не его вина, он знал, что ее родители, особенно ее мать, винили его и его участие в их жизни. Зефир ясно дала понять, что знает, что ее прошлое настигло бы ее сестру, независимо от того, был ли Альфа в их жизни или нет. И она ясно дала понять, что она бы ввязалась в этот темный мир независимо от сестры.

Альфа все это знал, но часть его задавалась вопросом, была ли часть ее, которая сожалела. Его присутствие в ее жизни не принесло ей ничего, кроме боли, не сейчас, не десять лет назад. Она оплакивала его первой, хотя и не по его вине, а теперь она оплакивала сестру, которую любила всем сердцем. Альфа даже представить себе не мог, каково это, так как у него никогда не было брата или сестры. Его отношения с Данте сейчас были хорошими, хотя и немного сложными, и случились слишком поздно, чтобы он мог понять глубину этой связи, когда рос. Но помимо этого, его жена теперь оплакивала потерю своей старой жизни и, возможно, свои отношения с родителями из-за ее выбора быть с ним.

«Я буду в порядке», — сказала она их рукам, крепко держа его, ее круглую, мягкую и маленькую, его мускулистую, грубую и большую. Но она держала его, сжимала его, успокаивая его так, что сомнения рассеивались из его разума.

Он наблюдал, как она лениво вращает кольцо, а различные драгоценности отбрасывают разноцветные блики на стену в лучах солнечного света.

Она рассказала ему однажды ночью о том, как он обещал ей это в молодости, и каким-то образом, даже без своих воспоминаний, он это сделал. Иногда он желал бы помнить большой промежуток небытия. У него были обрывки и фрагменты до двадцати лет, но после этого все было так нечетко. Чего бы он не отдал, чтобы помнить ее, только ее , если ничего больше. Он хотел вспомнить, кем он был, каковы были его мечты, его цели, его желания. Он хотел вспомнить, кем он был для нее, что он чувствовал к ней, было ли это чистым с невинностью юности или темным с бурными обстоятельствами. Он хотел вспомнить ее, какой она была, страницы их совместной истории были стерты из существования для него, но не для нее, бремя, которое она несла одна, не имея возможности поделиться, и это заставляло его чувствовать себя беспомощным. Он хотел поделиться с ней, вспомнить, предаваться воспоминаниям, воссоздать.

Он задавался вопросом несколько дней. Воспоминания — это то, что у него было, или то, что он утратил?

Он коснулся ее кольца, поднял ее руку и поцеловал ее.

Зефир нуждался в физическом подтверждении. Он не знал почему, но прикосновения по какой-то причине приземляли ее. Он не подвергал это сомнению; он просто давал ей свободное пользование своим телом. Хотя, понятно, она не пользовалась им неделями. Хотя он дарил ей поцелуи и объятия, и она принимала их, она некоторое время не инициировала никаких прикосновений со своей стороны, не говоря уже о сексе. Секс между ними всегда был невероятным; он помогал им соединяться прежде всего, и они были ненасытны вместе. Он знал, что если он инициирует это, она примет. Но он не хотел, чтобы она принимала; он хотел, чтобы она участвовала.

Но он понимал ее нерешительность, ее нежелание и дал ей необходимое пространство.

Но его член не понимал. После того, как он был насыщен месяцами, он стал зависимым от нее. Для его члена ее изгибы, прижимающиеся к нему, означали хорошее время. Альфа будет терпеливым настолько, насколько это необходимо, но он хотел, чтобы его член мог попасть в программу.

Трахни его член.

Не буквально.

Черт, ему нужно перестать думать об этом.

"Муж?" - тихо позвала Зефир, и он сосредоточился на ее голосе, пытаясь не дать крови уйти вниз. Черт, ему нравилось, когда она называла его глупыми именами. Он скучал по ее врожденной игривости.

«Да, женушка?» Он подыграл, надеясь подбодрить ее.

«Я чувствую, как твой маленький монстр тыкается в мою задницу».

«Маленькая?» Неверие в его голосе вызвало самый прекрасный звук, который был редкостью в эти дни — ее хихиканье. Мягкий, женственный хихиканье, от которого в груди стало в десять раз легче.

Она посмотрела на него, сцепив их взгляды, и ямочки, которые скрывались в течение нескольких дней, появились, когда она улыбнулась ему. «Огромный, гигантский, гигантский?» она закатила глаза. «Так лучше?»

Он сжал ее крепче, желая запечатлеть этот момент и сделать ее счастливой навсегда. «Я думаю, что это у тебя амнезия, если ты называешь это маленькой ».

Из нее вырвался смех, сотрясая ее тело и совсем не помогая его ситуации, но он не променял бы его на весь мир. Он тихо зарычал, и ее охватил еще один приступ, звук громкий и открытый, такой заразительный, что он почувствовал, как его собственный покинул его грудь. Они оба сидели там, ее смех и его ухмылка — о чем, для чего, из-за чего, он не знал. Ему было все равно. Она смеялась, смеялась и смеялась, как будто прорвало плотину, и вдруг слезы хлынули из ее глаз. С той же силой она начала рыдать.

«Я не знаю, — она икнула ему в шею, — что со мной происходит».

Альфа крепко держал ее, желая, чтобы у него были ответы для нее, пытаясь понять, что произошло и почему ее переключатель так внезапно переключился, но не имея никаких ответов. Не хочу показаться типичным мужчиной, но такое поведение было для него совершенно странным. Он молчал, хотя и позволил ей выплакать все глаза, позволяя ей выпустить наружу то, что кипело внутри нее неделями, и просто держал ее через все это.

С ней снова все будет в порядке.

Она снова будет смеяться, не плача.

Альфа должна была в это поверить. У них не было другого выбора.

С ней все будет в порядке.

С ними все будет в порядке.

За этим местом должна была быть радуга, иначе мир стал бы слишком темным.

Морана, Теневой Порт

Двойной гудок телефона заставил ее широко раскрыть глаза.

Луна отбрасывала длинные тени в спальню, а темнота за большими окнами ясно указывала на то, что сейчас все еще глубокая ночь.

Морана моргнула, пытаясь понять, почему она проснулась. Пока она спала, ее телефон был отключен для всех уведомлений — она начала делать это после стрельбы, чтобы как следует отдохнуть — все сообщения, кроме одного.

Спеша, она повернулась на бок, чувствуя, как тяжелая, мускулистая рука обвивает ее талию, пока Тристан крепко спит рядом с ней, тихо похрапывая. Это было свидетельством того, насколько он был измотан и насколько слабы были его охранники, что он проспал, несмотря на писк. Вначале, когда они только начали делить постель, он вставал от малейшего звука и самого легкого движения с ее стороны. Его жизнь приучила его быть бдительным, и это преследовало его даже во сне — она дергала одеяло, и он просыпался; она вставала, чтобы пописать, и он просыпался; она поворачивалась у него на руках, и он просыпался. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы снова заснуть, но он все равно проснулся.

Но он устал, хотя и не говорил этого. Она знала. Она видела это в его глазах. Каждый день, который они проводили без новой информации, откалывал от него маленькие кусочки, и видеть, как часть его увядает, пугало ее, хотя она никогда ему этого не говорила. У него было достаточно забот, и из них двоих она знала, что она лучше подготовлена к эмоциональным срывам, чем он. Если бы у него даже возникло малейшее подозрение, что все это пугает ее, она не знала, как он отреагирует. Хотя они были вместе и были вместе уже некоторое время, они все еще были новичками друг для друга, все еще узнавали друг друга и самих себя. Честно говоря, однажды она просто хотела, чтобы они достигли уровня понимания, который разделяли Данте и Амара. Часть ее немного завидовала этой паре, когда она видела их вместе, завидовала многим годам, которые они провели вместе, завидовала тому, как легко они могли общаться без каких-либо ограничений.

Но она ничего не хотела менять. Тристан, такой же сломленный, жестокий и прекрасный, был ее. Их история, хотя и более кровавая и запутанная, чем любая другая, была их историей. И так же, как они прошли через все приливы, они пройдут через все это вместе.

Осторожно двигаясь, чтобы не потревожить его, она встала с кровати и пошла к телефону на комоде. Почему ее телефон был на комоде? Потому что Тристан сломал ее прикроватный столик. Ну, это было не совсем так. Она помогла. Это случилось в особенно восторженную ночь, когда они изо всех сил ломились в дверь, его джинсы были на его лодыжках, и ее ногу свело судорогой. Поэтому он направился к кровати вместе с ней, споткнувшись, потому что его джинсы были на его лодыжках (и кто вообще мог так ходить с извивающейся возбужденной женщиной в своих объятиях?) , и они оба упали, приняв бедное Стол с ними. Он треснул, и она раскололась прямо там, на полу, увидев его лицо, ее живот болел, но поскольку она все еще была возбуждена, она оседлала его. Это был первый раз, когда она смеялась во время секса, первый раз, когда его ямочка была постоянно на его щеке, пока он был внутри нее.

Улыбнувшись воспоминанию, она ввела код на экран и открыла уведомление, просматривая глазами сообщение. Ее улыбка померкла, а сердцебиение участилось.

«У вас есть 48 часов, мисс Виталия. Делайте свое дело, или я передумаю. (Файл прикреплен)».

Человек-тень.

Как бы Морана ни была очарована его тайной, он был действительно раздражающим для того же самого временами. Какого хрена он играл в это время? Сорок восемь часов для чего? Чтобы отслеживать его? Какой вообще был смысл? Она отследила все его предыдущие сообщения, исходящие с разных IP-адресов по всему миру, иногда возвращающиеся, даже когда она отслеживала. Он был умен, но, более того, он был слишком вовлечен в глубины этого темного мира, чтобы кто-то мог найти его, если он не хотел, чтобы его нашли. Она знала, потому что она пыталась, и он раздражающе уклонился от нее с легкостью, которая была необычной, не для кого-то ее калибра.

Но сообщение, это, оно ощущалось немного иначе, чем те, что он отправлял раньше. Они были намного более расплывчатыми, намного более загадочными. Это было прямым, слишком прямым. Она бы заподозрила, что кто-то другой притворяется им, но за то время, что она была неохотно знакома с ним, он не казался тем типом, который позволит кому-то притворяться им. Так что же было с сообщением? Он хотел, чтобы она нашла его? Морана уставилась на экран, просматривая их предыдущие чаты, и поняла, что большую часть из них он вел всех за собой, преследуя зацепки. Что бы ни говорили другие Подумав о нем, Морана оказалась достаточно проницательной, чтобы не игнорировать его и его информацию.

«Я изменю свое мнение».

Вот что было по-другому. Всякий раз, когда он отправлял ей какое-либо сообщение в прошлом, это были координаты или просто несколько слов информации — простые, понятные, прямые. Последняя строка в этом сообщении настроила ее ментальные антенны на повышенную боевую готовность. Последняя строка? Она была личной, более человечной, чем она видела в их текстовых сообщениях раньше. Он был лично заинтересован во всем, что он ей отправлял, но что именно?

Она нажала на файл, увидев отображаемую ошибку. Ей нужен был ее ноутбук, чтобы получить доступ к вложению.

Последние остатки сна исчезли, когда колеса в ее сознании начали вращаться; она надела очки и быстро вышла из спальни и спустилась по лестнице как можно тише. Была глубокая ночь, и, за исключением тихого гудения приборов, в пентхаусе все было тихо. Огромное количество окон открывало вид на город и море, который никогда не переставал захватывать ее дух, заставляя ее на секунду остановиться на лестнице, чтобы просто полюбоваться видом. Она была достаточно честна, чтобы признать, что влюбилась в эту недвижимость задолго до ее владельца, в основном из-за этих окон.

Покачав головой, она снова спустилась и остановилась в том, что когда-то было гостевой комнатой, в которой она жила, быстро заглянув туда. Ксандер, мальчик, который стал такой частью ее сердца, спал, его рот был слегка приоткрыт, его одеяло было отброшено на одну сторону, подушка прижата к другой. Он объявил эту комнату и пространство своими, его тихое присутствие было тем, что она любила иметь в доме и их жизни. Морана никогда по-настоящему не считала себя материнской фигурой — у нее никогда не было примера, чтобы понять, каково это, если честно, — но она чувствовала что-то очень сильное к Ксандеру. Ее первый пример Хорошей матерью была мать Амары, которая источала материнскую любовь не только к своей дочери, но и ко всем, кого она брала под свою опеку, включая Данте и Тристана, а теперь и Морану с Ксандером. Она видела это лучше на собственном опыте с Амарой с тех пор, как родилась Темпест, но более того, со всеми мальчиками, которым она помогала в реабилитационном центре, особенно с маленьким другом Ксандера Лексом. Моране нравилось знать, что у ее ребенка есть такой друг, у нее никогда не было друга в детстве, и она знала, какую изоляцию это порождает в душе. Она была рада, потому что это означало, что у Ксандера не только была любовь взрослых вокруг него, но и товарищ его возраста, который уже знал о его прошлом, не как новые дети, которые пытались подружиться с ним в школе и оставляли его одного, когда понимали, что он отличается от них.

Морана уставилась на мальчика, как делала много раз, пытаясь понять, почему она не может найти ничего о нем. Она использовала все свои ресурсы и прочесала глубины темной паутины, прочесывая бесчисленные записи, но о нем ничего не было. Как будто его не существовало до того, как они его нашли, и он не говорил много о своем прошлом, по крайней мере, с ними. Она на самом деле не знала, рассказывал ли он об этом своему психологу, но она никогда не совала нос в его дела, желая, чтобы он был полностью уверен в себе, чтобы довериться врачу, если ему это понадобится, не чувствуя, что кто-то смотрит ему через плечо. У нее, возможно, не было материнских примеров, но она была бы проклята, если бы не училась на работе.

Убедившись, что с ним все в порядке, она прошлепала во вторую комнату поменьше за лестницей, которая стала ее рабочим местом. В начале, когда она жила в пентхаусе, она не исследовала все его просторы, ограничивая свое время в качестве гостя передними помещениями и гостевой комнатой. Теперь, когда это был ее дом, она могла оценить пространство во всей его полноте, и оно было огромным. Пять спален — одна главная на верхнем уровне, одна за кухней, которая теперь принадлежала Ксандеру, и три по коридору, который шел оттуда в заднюю часть здания. Также был домашний спортзал, офисное помещение, балкон сзади и уютная комната с большим количеством естественного света и прямым видом на порт вдалеке. Эта комната была без мебели и пустовала до того, как она окончательно переехала, а теперь была игровой комнатой для Ксандера, заполненной гаджетами, игрушками и книгами, которые ему нравились. Она бы не подумала, что пентхаус подходит для ребенка, но Ксандер каким-то образом органично вписался в это пространство, сделав его более домом, чем она могла себе представить.

Ее рабочее место, спрятанное в небольшой комнате за лестницей, было именно ее атмосферой — затемненное, светящееся цифровыми лампами, и только мониторы и устройства, установленные на большом столе и стене, и эргономичное кресло для нее. Там не было места для кого-либо еще, чтобы сесть там, хотя Тристан иногда стоял, прислонившись к дверному проему, просто наблюдая за ее работой, что всегда заставляло ее чувствовать себя немного неловко. Трудно было объяснить почему. Не то чтобы он мог понять, правильно ли она делает или нет, но она просто чувствовала себя немного неуклюжей в его присутствии в ее владениях. Ксандер иногда любил сидеть на полу, возясь со старым ноутбуком, который она ему дала. Его естественная склонность к цифровым вещам была способом их соединения. Ему нравилось учиться у нее, а ей нравилось учить его, его ум был тем, что завораживало ее. Мальчик был умным, намного умнее, чем она была в его возрасте, и она не могла представить себе пределы его потенциала в том, как он мог использовать этот интеллект.

Войдя в комнату, она включила свои системы и села в удобное кресло — одно из первых, что она заказала онлайн для их нового жилья сразу после переезда. Оно появилось, и, к большому удовольствию Тристана, она не смогла вытащить его из частного лифта, не говоря уже о том, чтобы вкатить его в комнату. К ее большому возбуждению, он сделал одно из тех мужских движений «У меня это есть» , закатал рукава, просто поднял его и вставил, как будто оно не забирало всю силу ее тела. Вещь была тяжелой , и он подхватил ее, как перышко. Сказать, что она была превращена на было преуменьшением. И в качестве благодарности она прыгнула к нему на стул, как только он его поставил. Он вообще не жаловался.

Усмехнувшись про себя, она поправила очки и открыла экран чата на главном мониторе.

«У вас есть 48 часов, мисс Виталия. Делайте свое дело, или я передумаю. (Файл прикреплен)».

Час уже прошел. У нее оставалось сорок семь. Морана установила таймер на мониторе, чтобы наглядно отслеживать часы. Она навела курсор на прикрепленный файл, глядя на его большой размер, размышляя о том, что он ей прислал, и провела предзагрузочные сканирования на наличие вирусов. Когда файл оказался чистым, она нажала на него.

Он загрузился за несколько секунд, и на экране появилась папка с названием «Источник» . Источник? Быстрый поиск подсказал ей значение: первоисточник чего-либо.

Какого черта?

Она открыла его и увидела, что внутри. Фотографии. Не так много, всего несколько фотографий.

Она нажала на первый, и он открылся. Ее экран был заполнен изображением призрака ее прошлого — Зенит. Морана почувствовала, как ее живот сжался, снова столкнувшись с тем фактом, что ее жизнь не была ее собственной. Она не была настоящей Мораной, Зенит была или была. Глядя на фотографию молодой девушки, чья жизнь была отнята слишком рано, она вспомнила — неотвеченные вопросы, неожиданная смерть, неудержимая пуля, пронзившая ее тело, все это вернулось к ней. Тяжесть сидела в ее животе, как это было всякий раз, когда ее атаковали воспоминания. Она помнила, как лежала на этом бетоне, гадая, умрет ли она наконец. Она почти верила, что умрет, и это ужаснуло ее. Она не хотела уйти, не так, не оставить позади жизнь, когда она только начала ее жить, с любимым мужчиной и мальчиком, который владел ее сердцем, и друзьями, которые стали семьей. Впервые в жизни у нее были люди, и так много любви, и всему этому угрожал осколок металла, застрявший в ее теле.

Она вспомнила Тристана, неистового, яростного, застывшего в страхе потерять ее. Она вспомнила Ксандера, обнимавшего ее с такой крепкой привязанностью, что у нее перехватило горло, когда она снова его увидела.

Она потерла левое плечо, чувствуя вздувшуюся плоть и шрам от выстрела, чувствуя боль, которая усиливалась гораздо чаще, чем она хотела признать. Хотя она прошла физиотерапию и все возможное, чтобы восстановить себя в прежнем физическом состоянии, факт был в том, что она уже не та. Последствия ее травмы были, как бы она ни не хотела их принимать, и они, казалось, были скорее постоянными, чем временными. Пуля, попавшая в ее плечо, к счастью, не задев сердца, все же нанесла серьезный ущерб нервам. Она повредила один из главных нервов, идущих к ее руке, и хотя врачи достаточно хорошо ее вылечили, чтобы ее рука все еще функционировала, она стала совершенно бесполезной. Она не могла ничего делать с ней больше десяти минут, она не онемела и не потеряла чувствительность. Было неприятно пытаться использовать ее и внезапно понимать, что она не может. Вероятно, для большинства людей это не было большой проблемой. На самом деле, все говорили ей, что ей повезло, что она жива и здорова, и она согласилась. Но часть ее оплакивала себя, потому что они не понимали, чем были ее руки. Они всегда были продолжением ее мозга, поддерживая ее, когда она печатала без задней мысли или вела машину в ночи без беспокойства. И хотя у нее все еще была правая рука, она боялась, что ее левая рука умерла. Она не могла печатать ею так, как раньше, она не могла поднимать ничего тяжелого, как раньше, она не могла водить машину так, как раньше. Она не могла быть такой, какой была раньше.

Морана на самом деле не говорила об этом никому. Она знала, что должна была. Но у всех и так было так много дел, и сейчас это не казалось чем-то большим. Она принимала лекарства — Тристан был так дисциплинирован, чтобы убедиться, что она делает это вовремя. Она проходила физиотерапию, и Ксандер всегда сопровождал ее на сеансы. И кроме Амары, потому что ее подруга была слишком проницательна, когда дело касалось человеческих мозгов, никто на самом деле не подозревал многого. И, честно говоря, она не хотела говорить это вслух. Она боялась, что если она это сделает, это станет более реальным, и она пока не была готова принять это.

Вырвавшись из мыслей, чтобы сосредоточиться на текущей задаче, она перешла ко второй фотографии, которую уже видела раньше. Старая фотография трех малышей — ее самой, Зенит и Луны — до того, как они исчезли.

Она нажала на следующую фотографию. Это была старая, отсканированная цифровая копия физической фотографии двух молодых девушек, одной брюнетки и одной рыжей. В брюнетке она узнала более молодую версию Зенит, которую она встретила. Но рыжая? Ее сердце забилось, когда она проанализировала изображение на предмет каких-либо особых деталей. Фон фотографии был простым, просто общая стена, которая могла быть где угодно. Девочки были маленькими, не старше восьми лет, по ее предположению, и обе выглядели испуганными.

Слегка пошатываясь, она перешла к следующей фотографии, ее сердце замерло, когда она увидела это зрелище. На этот раз одинокая девушка. Рыжеволосый подросток, та же девушка на предыдущей фотографии, но старше, у другой стены, эта более бежевая, контрастирующая с длинными рыжими волосами.

Бешеные удары сердца отдавались в ушах, она боялась того, что ей предстоит узнать, зная, что это изменит все навсегда, как бы ни обернулось.

Осталась всего одна фотография, и, набравшись смелости, Морана щелкнула по ней.

Это была фотография той же рыжеволосой, теперь взрослой, зрелой женщины с гораздо более короткими волосами. Та же девочка без детской пухлости на щеках, с тонким изгибом черт, теперь взрослая женщина, смотрящая вдаль, держащая кружку в руках, ее лицо в профиль.

Не было возможности…

Этого не может быть.

Так должно было быть!

Он не мог просто так небрежно отправить им фотографии и вывалить на них это, не так ли?

Да, он мог бы.

Ебать.

Ебать.

Это была она.

Она была жива.

Луна была жива.

Слезы навернулись на глаза. Младшая сестра Тристана была жива.

Ебать.

Остановившись, Морана спохватилась, прежде чем поддаться эмоциям. Ей нужно было не сбиться с пути. Была причина, по которой ей отправили этот файл, отправили его сейчас, и таймер, который она чувствовала с каждой секундой.

Сосредоточьтесь.

Морана вдохнула и прищурилась, внимательно изучая последнюю фотографию, пытаясь найти какие-то подсказки на заднем плане. Это было похоже на балкон или палубу; было трудно сказать точно. Свет был серым, как будто было облачно или раннее утро где-то с туманом и силуэтами гор в полоске вида, прежде чем исчезнуть из кадра. Темно-серая стена позади девушки была грубой, явно из какого-то камня, что резко контрастировало с ее короткими, неровными рыжими волосами. Волосы были явно подстрижены кем-то, кто не знал, как их стричь. Кружка в ее руках была просто черной, ничего примечательного об этом. Однако примечательным было то, во что она была одета — мужская футболка, слишком большая для нее. Только футболка, больше ничего, из того, как ее грудь вырисовывалась на ткани, и ее бедра были видны, выходя за рамки.

Это была интимная фотография, такая, какую делают после проведенной вместе ночи. Фотография любовника.

«Я изменю свое мнение».

Морана почувствовала, как ее челюсть отвисла, ее мозг начал вычислять. Личный тон внезапно ударил по ней, и картина стала ясной, какой она была.

Это был не просто образ. Это было заявление.

Человек-тень.

Луна.

Любовники.

Он был ее любовником.

Ого!

Чем дольше Морана смотрела на фотографию, тем больше она надеялась, что он ее где-то взял, что он не фотограф. Потому что если он был... она не знала, что об этом думать. Но чем больше она думала об этом, тем больше вещей становилось яснее в ее голове, и все больше вопросов возникало в ее сознании.

Ебать.

Морана сидел в растерянности, пытаясь осознать увиденное и надеясь, что фотографом оказался не он.

Сделав глубокий вдох, успокоив свой разум, чтобы сосредоточиться на текущем вопросе, пока ее мысли пребывали в хаосе, Морана начала делать свое дело. У нее оставалось сорок шесть часов и тридцать две минуты.

Зефир, Лос Фортис

С ней было что-то не так .

Зефир больше не думала, что это просто горе. Она была больна, больнее, чем когда-либо, и каким-то образом ей стало хуже за последнюю неделю. В такие моменты она бы взяла трубку и позвонила сестре. Зенит, уравновешенная и расслабленная, успокоила бы ее. Зен всегда могла это сделать.

Зефир гладил мягкую шерсть Медведя, пока собака лежала рядом с ней, положив голову ей на живот, и урча, как мотор, что успокаивало. С тех пор, как они похоронили Медведя, он был почти неразлучен с ней. Он всегда любил ее, но ее печаль просто заставляла его хотеть исцелить ее. И не только он. Другие две собаки тоже начали задерживаться возле нее, хотя Барон все еще не очень заботился о ней; по крайней мере, он сидел рядом с ней, когда она была в доме. Даже мужчины в AV каким-то образом взяли на себя обязанность помогать ей. Она знала об их глупое оправдание, что ей нужно оформить документы, чтобы вытащить ее отсюда, и в каком-то смысле было умилительно, что они так заботились.

Дело в том, что Зефир тоже не хотела погрязать в своем горе. Она не хотела проводить свою жизнь в печали, особенно когда знала, какой урон это наносит ее мужу и их отношениям. Альфа, любовь всей ее жизни, гигантский, рычащий зверь-мужчина, был с ней не более, чем таким нежным, таким заботливым. Это напомнило ей о том, каким он был десять лет назад, с нежностью внутри себя, которую он редко позволял кому-либо видеть. Но он всегда был таким, даже без своих воспоминаний, и одним из самых ярких доказательств этого были три собаки вокруг нее, которых бросили, выбросили на помойку еще щенками, и он просто подобрал их, принес домой и вырастил сам.

Он проявлял к ней эту нежность сейчас, и она любила его еще больше за это, но она знала, что ей нужно было вырваться из этого. Зен возненавидел бы ее за это. Ее сестра хотела бы, чтобы она двигалась дальше с радостью и не жила в горе. Но в этом и заключалась суть горя. Оно не было под ее контролем. Как человек, у которого всегда была предрасположенность к депрессии, она не могла решить, как контролировать горе. Иногда она просыпалась с чувством, что это был лучший день, что с ней все будет в порядке, что все налаживается. Она строила песчаные замки из надежды и оптимизма, и откуда ни возьмись, как непредсказуемая волна, горе приходило и крушило все это, оставляя ее восстанавливать все заново. Это были хорошие дни. В плохие дни она просыпалась, но жалела об этом. Она любила свою жизнь, но не хотела вставать с кровати.

И именно поэтому, когда мужчины решили вытащить ее, она им это позволила.

Она больше не могла вернуться к своей старой жизни, к своему старому образу жизни с тем, какой она была. Все напоминало бы ей о вещах, от которых ей нужно было взять некоторое пространство, чтобы исцелиться. Но AV Офисы казались ей домом. Там не было никаких плохих воспоминаний, только мужчина, который любил ее как девочку и полюбил ее снова как женщину, и неблагополучная группа старших братьев, которые все приняли ее в свою вылазку.

Собираясь каждый день, отправляясь в офис, чтобы действительно сделать что-то продуктивное, это помогало. А осознание того, что ее помощь нужна, добавляло этому еще больше. Ее муж не мог заниматься бумажной работой и был слишком недоверчив, чтобы просить кого-то другого делать это после Гектора, поэтому для нее было совершенно естественным вмешаться и взять эту часть на себя. Никто за ее пределами не знал, что у него проблемы с чтением, и она будет поддерживать это так до тех пор, пока он этого захочет.

Рядом с ней завибрировал телефон, она взглянула на него и увидела, что это ее отец.

Зефир на секунду закрыла глаза, прежде чем ответить. «Папа?»

«Ты уже говорила с матерью?»

Зефир хотела бы сказать, что удивлена этим вопросом, но она не удивилась. Она хотела только одного — взять телефон и позвонить матери, но было ясно, почему она этого не сделает. Каждый раз, когда она это делала, ее мать обвиняла Альфу в смерти Зенит, в чем он никогда не был виноват, но он позволял ее родителям винить его, потому что не хотел портить их память о том, кем на самом деле была Зенит. Зефир никогда не задумывалась о прошлом своей сестры до того, как она вошла в семью, для нее эта проблема не существовала, потому что, насколько она понимала, у нее появился лучший друг, и все. Но Зен никогда не рассказывала ей, и это ранило Зефир больше, чем она была готова признать. Зен никогда не рассказывала ей о том, откуда она сбежала, кого оставила позади, почему она так увлечена работой с выжившими. Ничего. Часть ее была так зла на нее за то, что она не рассказала. Зефир никогда бы не осудила ее. Но она также понимала, почему она этого не сделала. Она пыталась забыть это.

«Зефир?» — прорвало ее мысли подсказкой отца.

«Я сделаю это, когда она сможет принять, что мой муж не несет ответственности за то, что произошло», — ясно заявила Зефир, в сотый раз четко обозначив свою позицию. Ее отец был единственным, кто звонил ей и говорил с ней. После похорон ее мать делала это несколько раз, но сдалась, поверив, что Зефир был слишком ослеплен или промыт мозгами Альфой, чтобы увидеть правду — что он был монстром и разрушил их семью. Часть Зефир жаждала рассказать ей правду, но это просто затянуло бы их в этот темный мир, который она сама еще не понимала до конца. Она не могла так поступить со своими родителями.

Факт в том, что с Альфой или без нее Синдикат настиг бы Зенит. Они искали ее годами. И результат, вероятно, был бы тем же, когда они ее нашли. Присутствие Альфы в их жизни не имело к этому никакого отношения. На самом деле, она была жива благодаря его вмешательству, потому что кто-то по имени Человек-Тень знал, что она жена Альфы, и вовремя доставил ее в больницу. Она не хотела думать о том, что могло бы случиться, если бы она осталась одна с Зеном в изолированной зоне той ночью. Гектор мог убить и ее. Она была бы всего лишь сопутствующим ущербом. Это было отрезвляющее осознание.

Ее отец вздохнул, звук был усталым. "Ты наш единственный оставшийся ребенок, Зефир. Твоя мать сейчас может быть суровой, но она скорбит. Она любит тебя. Ты это знаешь".

Зефир почувствовала комок в горле, который, казалось, постоянно там застрял в эти дни. «Я тоже, папа. Я тоже скорблю. Маме нужно отпустить воображаемую вендетту и принять то, что произошло. Я был там. Ее не было».

«Я знаю», — тихо сказал он, боль была очевидна в его голосе. «Ну, я просто хотел проверить тебя и убедиться, что с тобой все в порядке». Она любила своего отца. Он всегда был таким нежным, замечательным отцом для обеих своих дочерей, любил их и помогал им вырасти в независимых, сильных женщин, которыми они стали. Она не могла помнит время, когда она когда-либо подвергала сомнению его любовь, и даже тот факт, что он все еще разговаривал с ней через день, пока ее мать была в противостоянии с ней, говорил о многом. Она знала, что ее мать тоже любила ее, но ее способ любить был совсем другим, и иногда это причиняло ей боль.

«Ты в порядке, папа?» — спросила она, поглаживая голову Медведя, когда он издал какой-то звук рядом с ней.

«Настолько хорошо, насколько мне вообще можно давать вещи», — сказала она ей. «Просто проживаю по одному дню за раз».

Вот как надо было двигаться вперед. День за днем.

Она попрощалась с ним и, расслабившись в шезлонге у бассейна, посмотрела на пышную зелень в свете заходящего солнца. Подробности того последнего дня, как всегда, прокручивались у нее в голове.

В голове она увидела, как Морану подстрелили, брызги красного просачивались в ее белый топ, когда она упала на землю с криком, призывая ее бежать и позвать на помощь. Она почувствовала, как руки схватили ее и потащили в фургон, увидела там свою сестру. Она увидела стулья, почувствовала, как их связывают узы, услышала, как слова слетают с губ Гектора. Она увидела, как ее сестра боролась, освобождалась, бежала. А затем выстрел, и ее жизнь покинула ее тело.

После этого все было как в тумане. Она помнила, как Человек-Тень там, проверил пульс Зена и извинился, поднял ее и понес к какой-то машине. Она думала, что отключилась, но с течением дней воспоминания пришли. Она не отключилась, не полностью, но мысленно отключилась. Но она была в сознании некоторое время.

***

Потолок двигался с огнями. Нет, этого не может быть.

«Тебе нужно не спать. У тебя может быть сотрясение мозга».

Мужчина за рулем говорил ей, его голос звучал как-то издалека, но этого не могло быть. Она узнала его голос, но не узнала его самого. Он был прямо перед ней. Как он оказался спереди? Она лежала сзади. Это имело смысл.

Сотрясение мозга? Почему у нее должно было быть сотрясение мозга? Было ли оно?

«Не спи».

Но веки ее были тяжелыми.

«Расскажи мне о своей сестре».

Машину наполнил какой-то прерывистый шум, и она поняла, что исходит от нее.

«Почему?» — всхлипнула она, желая понять.

«Так что ты не спишь». Его голос был почти клиническим в приказе. «Она когда-нибудь рассказывала тебе о своем прошлом?»

«Нет. Я не… знал».

«Она когда-нибудь упоминала кого-нибудь из друзей?»

Зефир вяло моргнула, ее разум ломался, но не осознавал происходящее. «Нет».

Наступила тишина. «Она когда-нибудь упоминала какого-нибудь мужчину?»

Голова болела. Она подняла руку, чтобы коснуться ее, но она двигалась слишком медленно. «Стоп».

Она услышала вздох. «Конечно. Мне жаль твоей утраты».

Слезы текли по ее лицу, и вдруг она поняла, что осталась одна на заднем сиденье. Ее сердце забилось неистово. «Где она? Ты только что ее оставила?»

«Нет», — сказал он. «Ее переводят. Скоро вы ее увидите».

Как? Кто это делал? Вопросы вызывали острую боль в черепе. Ей хотелось закрыть глаза и уснуть.

«Почему я?» — тихо пробормотала она. «Почему я… а она нет?»

«Она была частью чего-то гораздо большего», — сказал он ей. «Это настигло ее. Теперь вы сильны, миссис Вилланова. Если вы захотите когда-нибудь воспользоваться этой силой, я дам вам ее досье».

Она не чувствовала себя сильной. Она чувствовала себя беспомощной. «Как я тебя найду?»

Минута тишины. «Вам не придется».

***

И это все, что она помнила о той ночи, перед тем как она сдалась и уснула.

Зефир знала, благодаря звонкам с девочками, обо всем, что произошло за это время. Было странно находиться с ними в одной группе, но Амара, богиня, которой она была и внутри, и снаружи, настаивала, что единственный путь вперед для них — быть вместе. Зефир не возражала, но ее чувства к Моране были сложными, и она знала, что то же самое было и с другой женщиной. Призрак ее сестры стоял между ними, влияя на них обоих по-разному. Возможно, им потребовалось время, чтобы смириться со всем, но Амара была полна надежд, и ее надежда была заразительной.

Однако ее любимым человеком во всем этом, помимо ее мужа, был Данте. Если бы Зефир не была влюблена и не была счастливо замужем, она бы безумно влюбилась в этого мужчину просто за то, кем он был. Он не только постоянно проверял ее и следил за тем, что с ней все в порядке, но и помог Альфе реструктурировать и реорганизовать его империю после удара по устранению Гектора и его марионеток. Данте зашел так далеко, что отправил группу своих доверенных людей в Лос-Фортис на месяц, чтобы помочь обучить и нанять новых рекрутов, помогая поддерживать организацию, не чувствуя этого слишком сильно. Зефир не могла представить, насколько более напряженной была бы жизнь Альфы без его брата. И, к счастью, этот жест сблизил двух мужчин. Хотя ее муж все еще не доверял людям, особенно сейчас, Данте внес его в свой список людей, которым можно было позвонить в случае необходимости.

И из-за всего этого она знала, что все опасаются Человека-тени. И, возможно, она была наивной, так как не была частью их темного мира и, возможно, не разбиралась в людях. Но в те два раза, когда она его встречала, он был добр к ней, особенно той ночью. Это запечатлелось в ее памяти, и она хотела однажды увидеть его, когда она будет в сознании, и поблагодарить его за спасение, возможно, от убийства той ночью, и спросить, почему он не мог спасти ее сестру раньше, если бы знал об этом так много.

«Тебе нужно двигаться дальше, Зи». Зефир слышала голос сестры, словно она была прямо рядом с ней. «Это нехорошо для тебя. Ты же знаешь».

«Я знаю», — сказал Зефир вслух. «Но это тяжело».

Зен мысленно усмехнулась. «Тебе нравится грубость, Зи».

Зефир почувствовала, как из ее груди вырывается смех, прежде чем моргнуть, увидев кровь на своих руках и голове, почувствовав влажное тепло и поняв, что это уходит жизнь ее сестры; внезапно ей стало плохо.

Спрыгнув с шезлонга, она бросилась к краю террасы, сухо переваливаясь через перила, ничего не выходя. Она слышала, как собаки носятся, их когти цокают по деревянным половицам, лая вокруг нее в беспокойстве. Ее челюсть начала дрожать, а руки трястись, когда она схватилась за перила и упала на пол. Собаки подталкивали ее, окружая ее, оглядываясь, словно защищая ее от того, что заставило ее разбежаться.

Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоить колотящееся сердце, ощущая кислоту в горле, хотя ничего не вышло. Она не понимала, что с ней происходит. Это могли быть ее гормоны, но они никогда не делали ее такой больной раньше. Она вернулась из больницы — она мысленно подсчитала — почти восемь недель назад, и с ней все было в порядке физически. Она принимала какие-то лекарства в течение месяца, но Она уже давно не принимала их. И эти приступы тошноты или головокружения возникали из ниоткуда, внезапно.

«О, боже мой», — услышала она восклицание Лии, их экономки, когда она вышла на террасу во главе с Бандитом. Зефир даже не заметил, как собака ускользнула, чтобы привести помощь, и она погладила ее по голове в знак благодарности за заботу, а он ответил ей тем же, лизнув ее руку с тихим скулежом.

Лия пробралась сквозь клыки и помогла ей встать. Зефир держал ее за руку, а другой рукой схватился за перила, ожидая, когда мир перестанет вращаться.

«Я звоню доктору Ней», — сказала ей Лия, говоря о дежурном медицинском работнике. Да, у Альфы был врач на быстром наборе для его мужчин и женщин, находящихся под его охраной. Зефир узнала об этом, когда вернулась домой и обнаружила, что ее муж попросил доктора Ней проверять ее через день, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Физически она была в порядке. Она всегда была в порядке. За исключением некоторых поверхностных травм и сотрясения мозга, им вообще ничего не пришлось исправлять, не то что Моране, которую пришлось положить в реанимацию и перенести операцию, чтобы выйти живой. Из трех женщин в тот день она была единственной, кто ушел безнаказанной. Может быть, именно поэтому она не могла избавиться от этого чувства вины, которое ускользало от нее. Она понимала логически, что глупо так думать. Но нелогично, часть ее задавалась вопросом, не чувствовала бы она себя такой виноватой, если бы получила больше травм.

Черт, что с ней не так ? Она даже не должна так думать.

Зефир позволила Лие провести ее в дом, прямо в гостиную с видом, и опустилась на диван. Пожилая женщина бросилась на кухню, набрала номер на своем телефоне и налила стакан воды, смешав в нем пакетик электролитов. Зефир не была обезвожена, но она с благодарностью приняла напиток и сделала маленькие глотки, боясь снова вызвать рвотный рефлекс.

«Пожалуйста, зайдите в дом, доктор Ней». Она услышала, как Лия разговаривает по телефону. «Да. Хорошо».

Пожилая женщина повернулась к ней, ее лицо было искажено беспокойством. «Она будет здесь через десять минут. Мне нужно сообщить Альфе».

Зефир покачала головой. «Нет, у него важная встреча». Это было все, что она знала. Он встречался с каким-то источником, у которого была важная информация о чем-то. «Просто оставьте ему сообщение».

Лия колебалась, но затем кивнула, печатая на своем устройстве. Собаки снова расположились вокруг нее, на этот раз и Медведь, и Бандит положили головы ей на живот, а Барон свернулся у ее ног, и это зрелище заставило ее губы изогнуться в улыбке, напомнив ей об этом видео, которое она когда-то видела, прокручивая видео со щенками. Это было видео женщины с ребенком и ее двух собак, сидящих рядом с ней, потому что она ждала еще одного.

Зефир погладила их шерсть пальцами, как вдруг она замерла.

В ее голове пронеслись воспоминания о событиях незадолго до похорон — о Медведе, внезапно положившем голову ей на живот и прижавшемся к ее боку, о Бандите, всегда отстающем от нее на два шага, и о Бароне, отчужденном и отстраненном, который вдруг оказался рядом с ней. Зефир списал все их поведение на то, что они скучали по ней или были рядом с ней во время ее горя. Но что, если дело было не только в этом? Что, если…

Она с недоверием посмотрела на свой живот.

Ее округлый, мягкий живот с жировыми складками стал еще более выпуклым, а она этого даже не заметила.

Вспыхнули новые воспоминания — Альфа толкает ее в кровать, его член глубоко внутри нее, кончает в ее тело. Они никогда не использовали защиту, и она не хотела этого.

Но теперь, когда такая возможность была ей очевидна, она почувствовала, как в ней начинают расцветать остатки паники.

Может ли она быть...?

«Привет, Зефир», — голос доктора Ней заставил ее поднять голову, ее разум был в тумане, сбитый с толку тем фактом, что она была в больнице и проходила обследование у врачей, но никто этого не заметил. Возможно, никто специально не искал, учитывая ее поверхностные травмы, стресс и гормональную историю.

Доктор Ней, великолепная темнокожая женщина лет пятидесяти, вошла в гостиную. Она была одета в строгий костюм и несла небольшой чемодан, без которого Зефир никогда ее не видел. Она села на диван рядом с ней. «Что происходит?» — спросила она.

Зефир уставился на нее, обдумывая, размышляя, как это все изменит, и заговорил, услышав дрожь в ее голосе. «Мне нужно, чтобы ты меня проверила».

«За что?» — спросила доктор, отставляя чемодан в сторону.

«Беременность».

Данте, город Тенебра

Громкий, счастливый детский смех был единственным светом в их жизни в эти дни.

Данте дунул в малину на мягкий животик своей маленькой принцессы, и Темпест вознаградил его смехом, достойным того, чтобы обрушиться на королевства. Если бы счастье можно было превратить в оружие, этот драгоценный комочек радости в их жизни победил бы все и правил бы с беззубой улыбкой и грязным кулаком.

«Нет никаких новостей, босс».

Слова, доносящиеся из динамика телефона, вытащили его из счастливого пространства и в ебанутую реальность, в которой они жили, где бесчисленные дети, такие как его собственный, каждый день вталкивались в жизнь, полную боли, и он ничего не мог с этим поделать, не с ограниченными возможностями и ограниченной информацией. А главный источник его информации нигде не был найден в течение последних пяти недель. Это был самый долгий срок, когда Вин когда-либо оставался без связи, и он должен был верить, что это потому, что он был глубоко под прикрытием, а не глубоко под землей.

«Это все», — отпустил он своего человека, его мысли кружились. Пока что им не удалось обнаружить ничего достаточно существенного, чтобы нанести какой-либо ущерб организации.

Чертов Синдикат.

Черт, они даже не знали достаточно о его операциях, чтобы найти хватку, чтобы искоренить что-либо. Данте находился в этом тенистом подбрюшье мира достаточно долго, чтобы размышлять о том, что, возможно, как бы он это ни ненавидел, они не смогут искоренить такую систему. Чем больше они узнавали о Синдикате, тем больше он понимал, что она намного сложнее, чем они когда-либо думали, как подземная корневая сеть гигантского дерева, широко раскинувшаяся и глубоко под поверхностью, скрытая от мира, переплетенная так плотно, что искоренить всю систему казалось невозможным, корни были достаточно сильными и симбиотическими, что даже если кто-то срубил дерево, на его месте со временем вырастало новое.

Остальные, в своем оптимизме, каким-то образом верили, что смогут отрубить его, даже такому логичному ублюдку, как Тристан. Но он был более эмоциональным, чем показывал, и когда дело касалось организации, ответственной за исчезновение его сестры, он действовал на чистых эмоциях. Данте был с этим человеком достаточно долго, чтобы быть свидетелем этого. Но Данте, такой же эмоциональный, как он, действовал на чистой логике, когда дело касалось Синдиката. У него не было эмоционального багажа, хотя организация была косвенно ответственна за многие вещи в его жизни. Нет, думал он как бизнесмен, как глава мафии, и по его размышлениям это выглядело мрачно. Это была не та мысль, которой он обязательно делился с остальными; в данный момент в этом не было необходимости. Лучше иметь оптимизм и надежду. Он знал, как это может мотивировать мужчину терпеливо ждать, пока все не развернется. Живое доказательство этого терпения взмахнуло ее пухлыми ногами в воздухе, ухмыляясь ему.

Данте ухмыльнулся в ответ, гадая, как она вырастет в этом уродливом, уродливом мире. Хотя он будет защищать ее, как только сможет, так же будут защищать и другие, которых она будет называть семьей; это его беспокоило. Когда сам воздух станет отравленным, никакая преграда не сможет помешать ему просочиться сквозь трещины, токсичные пары проникнут в те самые легкие, которым он нужен для дыхания. Он мог держать ее в вакууме только определенное время, прежде чем она взбунтуется, и зная, какой у него был отец, он никогда, никогда не хотел быть таким с ней. Он хотел быть для нее хорошим отцом и хорошим другом, проводником, к которому она сможет обратиться, и почвой, на которой она сможет расти. Он не знал, как она это сделает, но, как любила напоминать ему Амара, со всей любовью, которую она получала от всех вокруг, она разберется.

Звонок телефона прервал его тревожные мысли о будущем.

Он снова нажал на динамик, когда Темпест перевернулась на живот и начала отползать от него. С тех пор, как она вошла в их жизнь, его офис стал больше похож на детский сад, чем на логово льва.

«Данте». Он услышал голос Мораны из динамиков, и на его лице появилась искренняя улыбка. Он никогда не думал, что Морана когда-нибудь войдет в его жизнь и станет такой неотъемлемой частью его семьи. Даже зная одержимость Тристана ею на протяжении многих лет, он никогда не думал, что она заполнит его сердце, как родная сестра. Видя, как Морана получает ранение и исцеляется, он еще больше осознал, насколько она важна для его семьи.

«Как дела у моего любимого хакера?» — спросил Данте, наблюдая, как Темпест подполз к Лулу, где она мирно спала. У этого чертова кота была кровать, и он все равно предпочитал спать где угодно, только не на ней. Амара уехала проверять детей в реабилитационном центре, над которым они работали больше года, и их Дочь и их кот остались под его опекой. Не то чтобы он возражал против компании.

«Такая очаровательная». Он услышал, как глаза Мораны закатились в ее голосе, прежде чем она замолчала.

Именно тишина заставила Данте сосредоточиться. Морана говорила, и ей было достаточно комфортно в его компании, чтобы говорить довольно много. Так что тишина была... необычной. Все необычное в эти дни привлекало его внимание.

«Что происходит?» — тихо спросил он, не сводя глаз со своей ползавшей девочки, но сосредоточив внимание на звонке.

Морана колебалась. «Я... есть кое-что, о чем я хотела с тобой поговорить, но не знаю, как сказать».

Сердце его внезапно упало. «Это из-за Амары?»

«Нет, нет, нет!» — поспешила его успокоить Морана. «Ничего о ней. Она замечательная, даже фантастическая. Я говорила с ней вчера, и она в восторге от планирования первого дня рождения моей крестницы».

Он расслабился, его мышцы расслабились. Пока его жена была хорошей, он был бы хорошим. Его жена. Ему было так приятно называть ее так, даже в мыслях, после того, как он так долго этого ждал.

"Не могу поверить, что уже прошел год". Год самого счастливого из всех, что у него были, омраченный шрамами их мира и их утраты. Каждый раз, когда он вспоминал своего драгоценного ангела, того, кто не выжил, его сердце сжималось. Амара посадила магнолию в ее честь рядом с беседкой на заднем дворе, и хотя в тот момент это было всего лишь маленькое растение, мысль о том, чтобы заботиться о нем, была ему приятна. Этим деревом была Серенити, его ангельский малыш, и она пустит корни в их доме, просто по-другому.

Он отбросил эти мысли и сосредоточился на Моране. «Так в чем дело?» Он наблюдал, как Темпест ползает по спящей кошке. Лулу, уже привыкшая к выходкам, просто подняла голову и продолжила дремать, не обращая внимания на крошечного человека, такого же размера, как она, схватившего ее за уши. Это было забавно, мягко говоря.

Он услышал, как Морана глубоко вздохнула, и его плечи напряглись, когда она вдохнула. Она произнесла единственное имя, которое было для них загадкой с тех пор, как они узнали о Синдикате.

«Человек-тень».

Конечно, это был он. Таинственный ублюдок. Они много раз обсуждали эту загадку, поэтому Данте не понимал, почему Морана вдруг так забеспокоилась о нем. «Что с ним?»

«Он прислал мне сообщение вчера вечером», — начала она. «Сообщение с данными о местоположении, которое я отслеживаю, пока мы говорим. Он никогда не отправлял их так легко, и я убеждена, что он хочет, чтобы я его отследила».

Это возбудило его любопытство. Какую игру затеял этот ублюдок? Из того немногого, что они знали о Человеке-тени, его мотивы для совершения чего-либо были такими же загадочными, как и он сам. Почему он помог Моране, привел их в дом, где они нашли Ксандера, почему он был там, охотясь за человеком, который похитил Зефира и убил его сестру — только он знал его причины. Ближе всех к тому, чтобы что-то найти, был его сводный брат Альфа с тех пор, как он встретил этого печально известного человека, но только потому, что Человек-тени хотел поговорить. Не было ничего существенного, хотя у них и был намек, что это как-то связано с Синдикатом, Данте ненавидел не знать больше. Это было похоже на игру в слепые шахматы, неспособный видеть все фигуры на доске, кроме своих собственных, не имея представления о следующих ходах своего противника. Это было неприятно.

«К сообщению также были прикреплены некоторые изображения».

Слова Мораны заставили его моргнуть, наблюдая, как веки его дочери начали опускаться. «Образы? Чего?»

Он услышал, как она сглотнула. Что бы она ни собиралась сказать, она приготовилась, что, в свою очередь, заставило приготовиться и его.

«Я думаю, это она… Луна».

Его дыхание со свистом вырвалось из него. Данте уставился на экран своего телефона, не в силах поверить в то, что он слышит, чувствуя, как слоги отдаются в его груди.

Луна.

В этот момент она стала казаться почти мифом, неуловимой легендой, за которой они гонялись десятилетиями.

Луна.

Они никогда ее не видели, не знали, как она выглядит. Ее изображения? Человек-тень прислал ее изображения? Данте не удивился бы, если бы этот человек знал, что они искали ее, но тот факт, что он только что прислал изображения, был странным. Какого черта?

Хотя она не была его младшей сестрой по крови, он искал ее столько лет с Тристаном, кого-то, кого он считал братом, она ощущалась как его собственная. Она ощущалась как младшая сестра, о которой он не знал до тех пор, пока не стало слишком поздно, сестра, которую он никогда не видел и не встречал, но в которой нуждался.

Кровь бурлила в его теле, пульс становился теплее, когда слова проникали в его чувства.

«Ты уверена?» — спросил он, даже зная ответ. Морана никогда не сказала бы что-то столь серьезное, если бы не была в этом уверена. Она знала ставки, вероятно, лучше, чем кто-либо другой.

«Довольно», — ответила она. Данте дал этому осмыслиться на минуту, прежде чем что-то еще привлекло его внимание.

Морана была той, кто позвонила ему с этой новостью, а не Тристан. Он не мог себе представить, чтобы Тристан, человек, который неустанно искал свою сестру, иногда гоняясь за зацепками с самим Данте, не позвонил Данте с этой новостью в тот момент, когда она у него появилась. Несмотря на все его внешнее презрение, он знал, что Тристан тоже считал его членом семьи.

Это означало только одно.

«Тристан не знает», — заявил Данте, слова оставили кислый привкус во рту. Было неправильно, что он не знал. Он должен был узнать первым. Но зная Морану, он знал, что должна быть причина.

«Пока нет», — вздохнула Морана. «А, я хочу быть уверена на сто процентов, прежде чем вселять в него надежду, что я сделаю через несколько часов. Самое позднее сегодня вечером, надеюсь».

Это имело смысл.

«И, Б, вот о чем я хотела с тобой поговорить…» — она замолчала.

Дантед ждал, давая ей возможность собраться с мыслями, пока его разум обдумывал идею о том, что они действительно могут найти Луну, и реальность этой мысли ударила его прямо в солнечное сплетение.

Морана глубоко вздохнула. «Одна из фотографий… интимная».

Данте почувствовал, что хмурится. «Интимный, как?»

«Как… как фотография Амары, которую вы сделали бы, если бы она была в вашей рубашке на следующее утро после встречи с ней, довольная, растрепанная, но сияющая».

«Ладно», — он рассеянно наблюдал за Темпест, которая засыпала на Лулу, размышляя о том, что имела в виду Морана.

«Это взгляд любовника, Данте», — пояснила ему Морана. «И я думаю, что это фото сделал Человек-тень. Есть причина, по которой он прикрепил это фото к другим, почему его текст для меня был скорее личным, чем прямым. Если моя догадка верна, что, как я должна признать, случается чаще, чем нет, он ее любовник, и он хочет, чтобы мы это знали».

Это был второй раз за столько же минут, когда слова проникали в него с силой. Он поднял телефон с коврика, на котором сидел, выключил динамик и прижал его к уху, как будто это действие могло каким-то образом отправить слова глубже в его мозг.

«Ты говоришь, что Человек-тень », — начал он недоверчивым тоном, — «гребаный миф в подземном мире, о котором мы даже не знали до недавнего времени, этот человек... с Луной? Разве не возможно, что он просто взял фотографию откуда-то еще, как и все остальное?»

Это звучало дико, даже когда он это озвучивал. Человек-тень был безликим, безымянным негодяем с какой-то таинственной причиной появляться и исчезать из их жизни.

«Он мог получить его откуда-то еще», — признала Морана. «Но он хотел, чтобы мы увидели это изображение. Это обретает смысл, чем больше я об этом думаю. Это единственное, что может объяснить, почему он был вовлечен в нашу жизнь или почему он связался со мной. Он хотел получить информацию о конкретной поставке, и он изучал время, когда нас всех забрали. Она — единственная связь со всем этим».

Чем больше Морана говорила, тем больше кусочков пазла подходили друг другу. Не все, но некоторые. Он должен был признать, что она могла быть права.

«Так ты думаешь, он тоже ее искал?» — спросил Данте.

«Или к ее прошлому», — вставила Морана. «Возможно, именно поиски ее происхождения привели его к нам».

Ебать.

Это звучало правдоподобно.

«Я не знаю, как рассказать об этом Тристану». Данте услышал стук клавиатуры на заднем плане, пока она говорила. «В последний раз, когда Человек-тень прислал нам местоположение, я сразу же сказал Тристану, и это оказалось пустой тратой времени. Мы нашли Ксандера, и я так благодарен за это, не поймите меня неправильно. Но я знаю, как Тристана огорчило то, что это не его сестра. Я видел, как рухнула его надежда». Голос Мораны надломился. «Я не хочу снова так с ним поступать. Ты же знаешь, он не очень хорошо справляется с эмоциями, и он уже стал более напряженным после стрельбы, и я просто…»

Данте вздохнул. Он мог понять, откуда она взяла. Потребность эмоционально защищать тех, кого они любили, была сильна во всех них. Но Данте также знал, что может сделать с отношениями, какими бы крепкими они ни были, если что-то скрывать от партнера. Он все еще помнил, как он почти разорвал десятилетнюю отношения, скрывая что-то от Амары, как он потерял ее, когда она была беременна. Он помнил, потому что они оба заплатили за это цену, и он чувствовал это каждый день, когда его маленькая принцесса дышала, и его маленький ангел, который никогда не делал этого, следил за ее сестрой. Это была рана, которая, вероятно, никогда не заживет полностью, и рана, которой они могли бы избежать, если бы его решение скрыть что-то от Амары не заставило ее сбежать от него, сделав их обоих более уязвимыми.

И хотя он никогда не вмешивался в отношения Тристана и Мораны, сейчас ему это было необходимо. Поэтому, с опытом своей прошлой ошибки, наблюдая, как его малышка мирно спит, Данте дал Моране самый искренний совет, который он мог дать кому-либо. «Послушайте того, кто уже облажался, никогда не скрывайте ничего от своего партнера. Неважно, насколько хороши ваши намерения или исходят ли они из защитного места; это ранит их в любом случае, когда они узнают. На самом деле, это ранит их еще больше. Амара по своей природе прощающая, и я счастливчик из-за этого. Но Тристан...»

Он позволил ей затихнуть, услышав, как Морана быстро втянула воздух. Она знала этого человека лучше, чем кто-либо в мире, она знала его ненависть, и она знала его любовь, и она была достаточно умна, чтобы понять, что имел в виду Данте. Тристан мог любить ее достаточно сильно, чтобы простить, но в его доверии образовалась бы трещина, которую, возможно, пришлось бы долго восстанавливать.

«Любовь иногда ослепляет нас, Морана», — сказал Данте, почти успокаивая ее, потому что ей иногда требовался бальзам, когда она имела дело с таким человеком, как Тристан. «Не позволяй ей ослепить тебя, чтобы ты не увидела, что он взрослый. Я не вижу, чтобы он боролся после последней погони за диким гусем, как ты говоришь. Он мог быть разочарован, но он не сломлен, и это потому, что ты рядом с ним, когда он все обдумывает и разбирается с вещами. Он доверяет тебе, так что не сломай это».

Он понял, что его слова попали в цель, когда линия на некоторое время замолчала. Морана, вероятно, взвешивала все «за» и «против», взвешивала разные варианты, как все могло пойти не так, разрабатывая стратегию, как сообщить новость с наименьшим ущербом.

Глубокий вздох раздался в его ухе. «Ты прав. Мне нужно сказать ему. Я скажу ему сегодня вечером, когда он вернется».

Данте кивнул, облегчение наполнило его грудь. Он был рад, что не оказался в положении, когда он что-то знает, но скрывает это от своего брата, который принадлежит ему по сердцу, а не по крови. Он также был рад, что не станет свидетелем того, как их отношения рушатся из-за отсутствия общения. Он был особенно рад, потому что хотел, чтобы они долгое время были крестными родителями в жизни его ребенка. Пока они все на одной волне, они могли бы во всем разобраться.

«Куда он делся?» — спросил он, вставая, чтобы поднять свою маленькую принцессу, чтобы она перестала душить бедную кошку. Она была такой крошечной, что половина ее тела помещалась на его ладони, ее вес напоминал о чуде, которое пережили Данте и Амара. Она была маленькой, но обладала душой воина, как и ее мама. Когда его беспокоили мысли о том, как она вырастет в этом жестоком мире, он напоминал себе об этом, о том факте, что она пробилась в этот мир через худшие времена и сияла, как золото. Не жидкое золото, которое заполняло их трещины и затвердевало, а твердое золото, которое нельзя было сломать без огромного тепла. И его работа заключалась в том, чтобы она никогда не чувствовала этого тепла.

«У него назначена встреча с одним из приближенных семьи Дансет после того, как он отвезет Ксандера на сеанс».

Мысли Данте переключились с Темпеста на мальчика, который каким-то образом влился в их странную семью. Мальчик, как признался ему Тристан, был похож на Дамиана, его настоящего брата, которого он защищал, держа его подальше от этого мира. Данте был рад, что Тристан и Морана принимают и любят, в отличие от его отца, который только отдалил Дамиана, сделав он чувствовал себя обузой. Как высокофункциональному аутисту, его брату было нелегко в пределах комплекса. Он преуспевал во внешнем мире, и Данте всегда следил за тем, чтобы он преуспевал. Ксандер, как они недавно узнали, тоже был высокофункциональным аутистом. Тристан и Морана, будучи невероятными опекунами, которыми они уже были, делали все возможное, чтобы дать мальчику все инструменты, необходимые ему для того, чтобы вырасти в хорошего взрослого.

Это его прошлое немного тревожило Данте. Тот факт, что они ничего не смогли найти на него, тот факт, что Человек-Тень привел их к нему, тот факт, что он ни на йоту не доверял Человеку-Тени — все это было слишком странно. Они не знали его истории, и не зная, что пережил мальчик, они не могли помочь его будущему. Они могли просто ждать и наблюдать, предположил он.

«Как у них обоих дела?»

Морана фыркнула. «Они оба сблизились еще больше из-за того, что им не нравится, когда в меня стреляют».

Данте почувствовал, как его губы изогнулись в улыбке, хотя его мысли летели со скоростью сто миль в минуту. Он положил свою маленькую принцессу в маленькую кроватку, которая была у него в кабинете, подоткнул ей мягкое одеяло, а ее губы сложились в милую надутую улыбку. Успокоив ее, он подошел к окну, глядя на холмы, которые он называл домом, на облака, катящиеся по горизонту, его разум был мрачен.

«Если ты права и Человек-Тень — ее любовник», — размышлял он вслух, — «Тристан будет недоволен. Я бы предложил оставить эту маленькую теорию при себе, пока мы не получим подтверждение. Он долго ждал этого. Нет смысла сейчас портить все предположениями. Давайте просто сосредоточимся на ней».

«Ты права». Морана вздохнула. «Я знаю. Я ничего из этого не понимаю и не понимаю, что с этим делать. Может быть, я ошибаюсь, и он не связан с ней. Или, если да, может быть, он был, но больше не связан. Или, может быть, если он все еще связан, ему все равно, поскольку он приглашает нас найти ее. Но если он связан с ней и ему не все равно, мы ничего о нем не знаем, чтобы предсказать, как все это пойдет. Единственное, что я могу о нем узнать, это то, что он хочет найти. Нам нужна информация, которой у нас нет».

Вот в чем была проблема. Они все играли в шахматы в темноте, с мифом, который был синонимом этого.

Он расскажет Амаре сегодня вечером, а Морана расскажет Тристану сегодня вечером. Если она расшифрует зацепку за ночь, игра изменится, когда взойдет солнце.

Облака загрохотали.

Надвигалась буря.

Неизвестный

Все рушилось, как он и предполагал.

Синдикат существовал много-много десятилетий, сорок из которых он провел у руля. Он был одним из немногих, кто отвечал за их реструктуризацию и организацию в одну из самых сильных молчаливых сил в мире. Он переименовал, перестроил и реконструировал их организацию сверху донизу таким образом, чтобы гарантировать, что каждый на каждом уровне останется защищенным. Если кто-то действительно оказывался скомпрометирован, его устраняли и заменяли. Другие называли его одним из змееголовых не просто так — он провел все тело через грязное подбрюшье их мира, следя за тем, чтобы все оставалось скрытым в высокой траве, вне поля зрения, назвав его в честь кольца со змеей, которое он всегда носил на среднем пальце, символа, который был адаптирован ко всей организации на каждом уровне, символа, истинное предназначение которого знали только он и несколько других, и большинство из них были мертвы.

Он сидел на яхте, покачиваясь на волнах, и читал отчет, который один из младших сотрудников прислал ему по телефону, пока вокруг него творился разврат. Это больше его не смущало. Вначале он сам разделял свое удовольствие, но со временем все это начало смешиваться. Пизда была киской, а член был членом. Нагота стала пресной, когда стала нормой. Его привлекала личность, духи, которые ему нравилось ломать, сгибать и рождать. Пьянство от осознания того, что он может разбить душу, не тронув ее пальцем, заставляло его чувствовать себя настоящим богом.

И никто не был слаще, чем его красненький. Такой сладкий, мягкий восторг, такой податливый. Он не понимал, что ее податливость означает, что она сгибается прежде, чем может сломаться. Было обидно, когда ему пришлось отпустить ее из-за других в организации.

Ну, теперь других не было. И он мог бы снова иметь ее в последний раз, возможно.

Тело последнего из его соратников находилось где-то глубоко в море, и его поедали акулы, что не сильно отличалось от того, как это было с ними.

«Сэр, хотите стаканчик чего-нибудь?» — спросила его милая штучка, и он покачал головой. Обычно он бы потащил ее к себе на колени, но в эти дни он был более рассеянным.

На борту была деловая вечеринка для нового общественного лидера в каком-то уголке мира. Он усмехнулся. Тот, кого мир считал хорошим человеком, был похоронен в несовершеннолетней пизде и нюхал дорожку нелегальных веществ из чужих сисек. Синдикат был основным поставщиком того и другого для таких мероприятий, скрываясь за несколькими слоями более мелких компаний. Не было такой торговли, к которой организация не приложила бы руки — секс, наркотики, оружие и многое другое . Если бы был покупатель, Синдикат был бы вовлечен в поставку, но никогда под своим именем. Большинство даже не знали о его существовании.

И хотя у всего было свое место, ничто, абсолютно ничто не продавалось как власть в мире. Люди по своей сути были извращенными зверями, скрывающими свою истинную природу за цивилизацией. Дайте людям шанс выпустить свои извращения и почувствовать себя сильными, пусть даже на мгновение, и они сделают все, чтобы сделать это снова, и снова, и снова, просто чтобы испытать кайф. Некоторые даже испытывали острые ощущения, притворяясь честными, порядочными людьми, в то же время тайно высвобождая свое внутреннее «я», еще одно извращенное проявление власти.

У него был запас доказательств против самых могущественных королей и королевских деятелей мира. Если бы он захотел, он мог бы выпустить всего лишь кусочек и разрушить целые системы. И это было для него настоящим кайфом — власть, но другого рода. Его действительно не волновали системы или грехи, его двигало желание убедиться, что он все еще бог среди людей, что он все еще противник, которому никто не посмеет перечить.

За свою жизнь он совершил не так уж много ошибок, за исключением одной — одной трещины, которая со временем разошлась и превратилась в ущелье, настолько глубокое, что в него все проваливалось.

Его маленькая ошибка ударила его по голове. Но это был также и рывок, вызов после очень долгого времени, испытание, чтобы доказать свою храбрость и победить достойного противника.

В их мире выживал сильнейший, а он был и будет сильнейшим из них всех.

Лайла, Глэдстоун

Лайла лежала в постели, сытая, измученная и все еще жаждущая его.

Она тяжело дышала, ее сердце билось со скоростью миллион миль в минуту, от этого ритма она становилась вялой и апатичной, но ее сердце все еще жаждало, хотя они провели последний час так энергично, что было чудом, что кровать не сломалась, как и ее киска.

Повернув голову на подушке, она посмотрела на Дэйнна, увидев, как его мускулистая грудь быстро поднимается и опускается, когда он переводит дыхание, его глаза закрыты, а голова обращена к потолку. Они провели весь день в номере, заказывали еду в номер, ели, принимали душ и просто занимались любовью на каждой плоской поверхности, которую могли найти. Они всегда сходились вместе взрывным образом, но теперь там было отчаяние, наблюдать друг за другом и запечатлевать все это в памяти, проводить каждую секунду, когда они были вместе, прижимаясь друг к другу, чтобы их плоть могла помнить, их кости могли вспомнить, их кровь могла пронести эти моменты через их тела в отсутствие. Они Начав с балкона, зайдя внутрь, на диван, затем в душ, ванну, на столешницу и, наконец, на кровать. Если бы она не была с ним так долго, она бы поразилась его выносливости. Честно говоря, она поразилась своей собственной. Было впечатляюще, что она каким-то образом пережила их гребаный марафон, хотя ее способность пошевелить мышцей в обозримом будущем была спорной.

Но осознание того, что завтра она уедет, что у нее новый мир и новые люди, о которых она ничего не знает и которые ничего не знают о том, кто она, и все же являются частью ее прошлого, заставляло ее хотеть утонуть в удовольствии момента и отсрочить неизбежное как можно дольше. И она знала, что он понимает это, зная ее так хорошо, как он. Она просто попросила, и он выполнил.

Она протянула руку, проведя пальцами по его темным прядям, которые были спутаны после нескольких часов его тренировок, ее бледная кожа контрастировала с его темной, подходящая картина для их внутреннего мира. Но она задавалась вопросом, лениво проводя пальцами по его волосам, о том, что должно было произойти. Она встретится со своей семьей, о которой она не знала, и она увидит своего сына, увидит, как он вырос в того мальчика, которым он был. Это было ужасно, но она не могла этого отрицать; она была взволнована тем, что не сделала этот выбор. Если бы это зависело от нее, она не знала, была бы готова к встрече с ними годами. Может быть, увидеть их на расстоянии, чтобы удовлетворить собственное любопытство, но ее самооценка все еще не позволяла ей верить, что она внесет какие-либо позитивные дополнения в их жизнь. На самом деле, ее самым большим страхом было разрушить ее. Она не хотела этого, не ради брата, который так долго ее искал, и сына, которым она пожертвовала с такой любовью.

«Перестань слишком много думать», — слова, тихие, но точные, заполнили комнату.

Ее рука замерла на секунду, прежде чем она продолжила гладить его, удивляясь тому факту, что он знает ход ее мыслей. так хорошо. Но тогда, это было то, что он делал. Он изучал, узнавал и использовал шаблоны против людей. Не ее, она знала это. По какой-то безумной причине, которую она все еще не понимала, она была единственным исключением из всей его личности, невосприимчивой к его лжи и манипуляциям, к его притворству и обману, к его силовым приемам и его коррупции. Единственная под его защитой и его заботой, та, которой он показывал свое истинное я без каких-либо ограничений. Она любила это в нем, то, что он был реален с ней.

И кто бы мог подумать, что человек, которого боялся весь преступный мир, человек, на обожженных руках которого было больше крови, чем она когда-либо могла себе представить, человек, который существовал в тени, захочет, чтобы его после соития гладила маленькая женщина, которая не могла предложить многого? Это была такая загадка.

«Почему я?» — произнесла она вопрос, который терзали ее шесть лет. Почему ее? Почему он выбрал ее из всех остальных девушек в ее точном положении? Теперь она знала, что это не из-за ее брата или его силы, потому что Дайн сделал свой выбор задолго до того, как проследил ее прошлое и ее родовую личность. Он приходил к ней, защищая ее, задолго до того, как узнал, что она связана с могущественным кругом.

Он повернул шею, его разнородные, гипнотические глаза обратились к ней, настороженные, несмотря на усталость, которую он, должно быть, чувствовал, давая ей полную степень той сосредоточенности, от которой у нее каждый раз перехватывало дыхание.

«Ты уже знаешь, flamma », — говорил он тихим голосом, его слова были прямыми. Он не считал себя поэтом, но слова, которые он ей дал, расцвели в ее сердце, как поэзия в стране страданий.

«Потому что я доверяла тебе?» — взмолилась она, зная, что он зависим от ее доверия, о чем он часто ей говорил.

Он вздохнул, полностью повернувшись к ней лицом и притянув ее тело ближе, прижав колено между ее ног, где она уже достаточно болела, она знала, что завтра ей придется идти осознанно. Но ей это нравилось. Она хотела почувствовать его внутри себя, уйти с ее плоть помнила прикосновение его плоти, поцелуй его металлических украшений глубоко внутри нее. Она хотела насладиться этим, ее сердце боялось, не зная, когда она снова будет с ним, как сейчас.

Он играл с прядью ее волос, не отрывая взгляда от ее лица. «Откуда это?»

Она пожала плечами. Она не знала. Она просто хотела остаться там, в этот момент, запертая с ним и вдали от мира, спрятавшись в номере высоко над землей, где никто и ничто не могло бы их коснуться. Потому что завтра все изменится, и она не знала, какими будут последствия этого. Она не хотела верить, что это повлияет на их отношения; она не думала, что это так, но та часть ее, которая нашла дом с ним, в нем, боялась потерять его. Она не хотела снова потеряться, дрейфовать в мире, полном людей, но в одиночестве. Она чувствовала, что ее видят с ним, понимают с ним, и она не хотела потерять это.

И она знала, что она это сделает, пусть даже временно. Он не мог пойти с ней.

Она сглотнула. «Я боюсь». Слова вырвались шепотом, тихое признание между их лицами, безопасная тайна, которую она доверила ему в темноте. Пока она была с ним, ее уязвимость была в порядке. Тьма не могла причинить ей боль, как и свет. Он владел обоими с разными лицами и разными именами, но одним и тем же мужчиной, и этот мужчина был ее. По какой-то причине он был ее.

Но он тоже не был нормальным. Когда другой, возможно, смягчился бы после ее признания, у него в глазах появился блеск, как будто охота на то, что ее пугало, была его любимым хобби. Может быть, какая-то часть его любила ее напуганной, пока она была с ним.

«Чего боишься?» — спросил он, поглаживая пальцами ее щеку.

Лайла глубже уселась в подушку, опуская взгляд ниже и глядя на его шею. У него была очень привлекательная шея, мускулистая, но не громоздкий, с венами, вздымающимися по бокам, и кадыком, который оставался неподвижным перед лицом всего. Она не могла вспомнить, чтобы он нервно сглатывал, как она обычно делала.

«Все», — призналась она.

«Глаза, фламма », — потребовал он. Она подняла взгляд и встретилась с ним взглядом.

«Скажи мне, что тебя пугает?»

У нее перехватило дыхание. «Я не знаю. Неизвестность. Перемена. Я не знаю, что произойдет. Я хочу вернуться, вернуться туда, где я могу видеть горы и море, где я могу готовить. Вернуться туда, где доктор Мэнсон видит меня, Бесси помогает мне выбирать книги для чтения, а Рой учит меня садоводству. Вернуться к тебе. К тебе и твоим экстравагантным вертолетам, прекрасной теплице и строгой охране, где я чувствую себя в безопасности. Я хочу вернуться домой, но часть меня знает, что я должна это пережить. И все это пугает меня».

" Фламма ", - тихо проговорил Дайн, его разноцветные глаза пристально смотрели на нее, его ласковые слова всегда смягчали ее изнутри. "Оно всегда будет твоим. Я всегда буду твоим. Что бы ни случилось, ты можешь вернуться домой, когда захочешь. Все это твое. Ты это знаешь".

Должно быть, он увидел сомнение в ее взгляде, потому что поцеловал ее в нос. «Я не пойду с тобой просто так».

Она знала. Она понимала. Но ее мозг все еще не принимал. «Расскажи мне еще раз», — настаивала она. Ей нужно было понять, почему он решил оставить ее одну сейчас, после всех его действий и обещаний.

Он выдохнул. «Потому что если бы я это сделал, это было бы обо мне. О Человеке-тени. Они бы отвлеклись на это, а ты заслуживаешь лучшего. Это о тебе. Как бы мне это ни не нравилось по эгоистичным причинам, это твое прошлое и, возможно, твое будущее, если ты выберешь его таким образом».

«А если я выберу это?»

«Тогда ты это получишь».

Вот так просто. Она попросила, и он выполнил.

Ее глаза начали гореть, когда его слова проникли. Он делал это для нее, позволяя ей насладиться моментом с ее прошлым. И зная его, это не могло быть легко. Он был таким же территориальным по отношению к ней, если не больше, как и она к нему. Он мог бы легко встать рядом с ней, и она бы хотела, чтобы он это сделал, но его слова имели смысл. Человек-тень был гораздо большей сущностью, и даже не желая этого, он привлек бы их внимание. Он многое отдавал ради нее.

«Есть еще один дополнительный элемент», — продолжил он, его бедро удобно устроилось прямо между ее ног, мускулистое и сильное, и более чем в два раза больше ее. Секс был для нее не новостью, а вот близость была. Прижимать к себе другое тело, смотреть в чьи-то глаза после того, как впустила их в свое тело с желанием и согласием, было пьянящим чувством, другим чувством, которое иногда заставляло ее чувствовать себя немного робкой. Он видел самые уродливые ее части, и все же именно в эти моменты она чувствовала себя наиболее уязвимой. И он питался этим. Она знала, что ее эмоции, ее способность чувствовать так много, весь ее спектр, были чем-то, на что он был зацеплен, и она нисколько не возражала. Потому что она была зацеплена его холодным, расчетливым взглядом на вещи, его отсутствием сознания, но его способностью поступать правильно, его способностью сохранять спокойствие в кризисе и контролировать каждую головоломку. Они были такими разными, она и он, и в то же время такими взаимодополняющими.

"Что?" спросила она, немного затаив дыхание, ее соски напряглись от стимуляции. Это было безумие, как ее тело приучило себя реагировать на малейшие стимулы для него, заливая себя возбуждением и собираясь воедино влагой, чтобы подготовиться к приему его, даже если они не были сексуальны и просто прижимались друг к другу, как сейчас.

«Некоторые из них знают имя Блэкторн или узнают меня как скрытного генерального директора Blackthorne Group».

Его способность отстраняться от части своей личности была впечатляющей. Слова повисли между ними, и Лайла моргнула, обдумывая их.

«Кто мог?» Она знала все о группе по фотографиям, которые он ей показывал и объяснял. Тристан, ее брат, и Морана, его девушка. Данте, их друг, и Амара, его жена. Альфа, сводный брат Данте, и Зефир, его жена, которая также была сестрой Зенит, настоящей Мораны, которая была подругой Лайлы и теперь умерла. И Ксандер, которого Тристан и Морана почти усыновили.

Это было сложно, понимать столько межличностных динамик и как они все действуют. Для того, кто всегда был одинок и не имел друзей, она не знала, как они все с легкостью управляют столькими отношениями, но это было не то, чему она противилась, если понадобится.

"Кто знает? Возможно, Данте", - сказал он ей. "Я видел его в обществе несколько раз во время правления его отца. Может быть, Амара. Я был на конференции, где она выступала, несколько лет назад".

Это было захватывающе, этот фасад его жизни, который она хотела видеть больше. Это заставило ее почувствовать себя могущественной, наблюдая, как он обманывает всех, будучи при этом посвященной в правду вместе с ним.

«Ты знала, кто она, или это было совпадение?» — спросила Лайла, с любопытством и интересом вникая в эту сторону его прошлого, о которой она не знала.

Он играл с ее грудью, почти бездумно, как будто это был мячик для снятия стресса. «Я знал, кто она».

Лайла молча ждала, давая ему возможность решить, хочет ли он поделиться чем-то еще. К счастью, он это сделал. Его взгляд устремился на нее, и он снова заговорил. «На конференции обсуждались темы, связанные с детьми. Особые дети, детское поведение. Ее презентация была посвящена потере ребенка и механизмам преодоления, особенно для матерей. Мы потом еще несколько минут поговорили. Мне эта тема была интересна».

Ему не нужно было уточнять, почему. Лайла знала. Тем не менее, она спросила. «Когда это было?»

«Шесть лет назад».

Конечно, так и было. Она даже не удивилась. Они встретились шесть лет назад, и он взял Ксандера под свою опеку, а потом отправился на конференцию о детях и преодолении потери детей. Ее желудок был тяжелым, когда она осознала масштаб вещей, которые он молча сделал для нее за эти годы, ни разу не показав, что он делал. Тогда, она помнила так живо, она просто хотела снова увидеть его и заставить его сделать ставку на нее, чтобы он мог вытащить ее из этой адской дыры. Но оглядываясь назад, она поняла, насколько она была близорука, хотя и не винила себя. Он играл в долгую игру, обеспечивал ее безопасность, строил ей дом, воспитывал ее ребенка и приводил его в семью, все время работая над тем, чтобы уничтожить самую большую, самую опасную организацию в мире, которая существовала дольше, чем она знала. Просто масштаб всего поразил ее сразу, заставив ее сердце биться быстрее.

Прежде чем он успел пошевелиться, она схватила его, крепко поцеловав его губы, вливая в его губы интенсивность всего, что она чувствовала, всего, что происходило внутри нее, говоря с ним на самом древнем языке, который передавал все, что могли сказать слова, и он ответил взаимностью. Его рука собственнически сжалась на ее груди, другая на ее челюсти, направляя ее рот и давая ей в ответ еще большую интенсивность.

После нескольких минут простого целования голышом, он отстранился на несколько дюймов, его взгляд искал ее, возможно, почему она внезапно напала на него. Он, вероятно, нашел тот ответ, который искал, и воздух удовлетворения окутал их, жужжа вокруг него, резвясь вокруг нее.

Она вернулась к их разговору, ее любопытство все еще горело. «Итак, они все с тобой познакомились?»

«Не все. Некоторые как Блэкторн, некоторые как Человек-Тень», — ответил он, отвечая на ее вопрос, но не вдаваясь в подробности.

Чем больше Лайла узнавала о нем, тем больше она влюблялась в обе его стороны. Она видела его как бизнесмена, резкого, доминирующего человека, который заключал сделки и очаровывал людей в мгновение ока, маску, которую он носил с такой легкостью, что она никогда бы ничего не заподозрила, если бы не знала человека под ней. И она видела его как Человека-тени, смертоносную, опасную, тихую личность, которая любила прятаться больше, чем быть увиденной, которая видела людей только перед тем, как убить их. И тогда она увидела его настоящим, таким, каким он был прямо сейчас.

«Но только я встречала Дайнна». Ей это нравилось.

«И только ты, flamma », — пообещал он. «Я стану тем, кем должен стать для всех остальных. Не для тебя. Для тебя я такой, какой я есть, каждая поврежденная, ненормальная часть меня».

Она наклонилась вперед и нежно поцеловала его на этот раз, их губы были чувствительны от всех поцелуев, которыми они поделились, но не заботились об этом. Он погрузил руку в ее волосы, удерживая ее неподвижно, пока он опустошал ее рот, звук, оставивший его, когда их языки танцевали, что наполнило ее благоговением. Они вместе учились этому искусству, целуясь с этой смесью чувственности и мягкости, страсти и обладания, отклонения и преданности. Лайла никогда не знала, что поцелуи могут означать так много, что рты могут так красиво двигаться в танце друг против друга.

Они вырвались на свободу, и она откинула его волосы со лба, опустив руку ниже к его челюсти, где потемнела тень. Следы от них покалывали вокруг ее рта, ее груди, ее внутренней поверхности бедер, везде, где он пировал ею.

«Ты будешь скучать по мне?»

Он почти лениво пощипывал один из ее сосков, и это было действие, полное приличия, которое, как она знала, отражалось и в ней самой.

"Нет."

Ее сердце упало от одного слова, прежде чем она смогла остановить его. Он усмехнулся, сильно ущипнув сосок, словно наказывая ее за эту мысль, заставив ее ахнуть.

«Может, я и не пойду с тобой, но я провела шесть лет, будучи твоей тенью. Я не буду скучать по тебе, потому что буду наблюдать за тобой».

Эта мысль успокоила ее. Она знала из книг, которые читала, что это, вероятно, ненормальная реакция на то, что он сказал, но доктор Мэнсон всегда напоминал ей, что норма других людей никогда не может быть ее нормой, что она полностью обоснована в своих чувствах, как бы она ни чувствовала. И все, что она чувствовала, услышав, как он сказал, что не выпустит ее из виду, было облегчением. Потому что если он наблюдал за ней, ничто не могло снова ее задеть. И все, что она чувствовала, было лелеяно, защищено, обожаемо всем его вниманием, его собственной привязанностью к ней.

Он будет там, даже если никто не увидит. Даже если она не увидит, он будет там, и все будет хорошо. "Обещаешь?"

Он просто поцеловал ее в ответ. Он был так же зависим от их поцелуев, как и она. Было в них что-то, что просто ощущалось... правильным. Настолько правильным.

Она отстранилась и уставилась на него, выдавая ему еще один из своих страхов. «Я... я всегда была Лайлой. Я не знаю Луну. Я не чувствую себя ею. Но что, если я не смогу быть ни одной из них? Что, если они захотят, чтобы я была Луной, а я не смогу? Или что, если я захочу быть ею и потеряю Лайлу? Кем я вообще буду, если это произойдет?»

Его большой палец провел по ее щеке. «Ты всегда будешь моей, фламма. Моя фламма. Имена не имеют значения. Это одежда, которую ты можешь носить сегодня и выбросить завтра. Ты можешь быть Лилит или Лили или Линой, Луной или Лайлой, или вообще безымянной. Не имеет значения. Важно то, кто ты в своей коже и кости. И все, что я вижу, — он взял ее руку, поднося ее к губам, — это женщина, которая владеет миром в своих маленьких, мягких, сексуальных маленьких ручках и даже не знает об этом. Еще один поцелуй ее пальцев.

«Ты спросила меня, почему ты?» Напряженный взгляд в его глазах в сочетании с его словами уничтожал ее. «Потому что ты мое пламя, маленький источник света и тепла в пустоте, полной тьмы и смерти, маленький, но способный превратиться в ад при правильном топливе. И хотя я всегда был полон тьмы и смерти, ради тебя я принял это, стал этим, чтобы ты мог продолжать мерцать без страха. Я пустота, которой боятся все монстры, поэтому тебе никогда ничего не придется бояться. Не со мной».

Слова застряли в ее горле огненным шаром, от которого у нее горели глаза. Он называл ее своим пламенем, но правда была в том, что он был ее, согревая ее в местах, где она всегда была холодна, поддерживая ее в местах, где она дрожала, освещая ее жизнь в местах, которые никогда не видели света.

«Я люблю тебя», — сказала она ему в миллионный раз, с каждым разом подразумевая все больше и больше.

«Я знаю», — ответил он в миллионный раз, и все в его взгляде говорило то, чего никогда не говорили его губы.

«Я думаю, ты тоже можешь меня полюбить, Дайн», — прошептала она в пространство между их ртами.

Его глаза потемнели. «Если в этом моем мире и была любовь», — начал он, но остановился, его слова словно врезались ей в кости.

«Это была бы я», — закончила она, все еще удивляясь, удивляясь, как это была ее жизнь. То, что он говорил ей, самые красивые слова в его холодной, прямой манере, заставили все внутри нее расплавиться, как воск на свече. Когда она была маленькой девочкой, одна в темноте, она мечтала о том, чтобы кто-то спас ее от демонов, которые питались ею. Когда она выросла, мечты умерли. А потом она столкнулась с мужчиной в штормовую ночь, и все изменилось.

Иногда она все еще не могла поверить, что все это реальность, а не сон, что ей повезло найти себя, получить шанс исцелиться, быть так сильно любимой мужчиной, который сжигал и будет сжигать ради нее весь мир.

Но она не собиралась жаловаться.

Нет, она собиралась провести последнюю ночь со своим мужчиной и любить его всем сердцем, запечатлевая эту ночь в их памяти до тех пор, пока они снова не смогут быть вместе.

Морана, Теневой Порт

Ксандер что-то задумал .

Морана не знала, почему именно, но она сидела на одном из стульев кухонного острова с ноутбуком на столешнице, следя за своими программами, запускающими трассировку, наблюдая за маленьким таймером в углу, отсчитывающим время с каждой секундой. Она приближалась к двадцатичетырехчасовой отметке, и ее беспокойство достигало пика с каждым уменьшающимся числом, и потому что это была ее обязанность и ее сильная сторона — взломать эту штуку, и потому что Тристан должен был вернуться в любую секунду, и она не могла скрыть это от него.

Разговор с Данте несколько часов назад дал ей перспективу, в которой она нуждалась. Тристан был взрослым, и хотя все ее инстинкты хотели защитить его от любого разочарования, и хотя это исходило из любви, ей пришлось подавить это и позволить ему принимать собственные обоснованные решения. Она могла только стоять и поддерживать его независимо от того, как все обернется.

Хотя она была совершенно уверена, что Данте был с Темпестом — в его голосе звучала определенная мягкость, когда он был рядом с ее крестницей — он дал ей дельный совет. Морана иногда не могла поверить, что теперь у нее есть жизнь, в которой у нее не только семья и друзья, но и поколение детей, за которых она теперь несет ответственность. Кстати, она посмотрела на Ксандера, делающего сэндвич с огурцом, помидором и сыром, один из его любимых по какой-то причине, и прищурилась.

Он делал этот сэндвич пятнадцать минут. Обычно ему требовалось всего пять.

По какой-то причине он завис.

Морана положила руки на столешницу, чувствуя прохладный камень на коже, и наблюдала за мальчиком. «Что с тобой?»

Ксандер остановился, нарезая хлеб, нож оказался посередине между буханками, голова его была опущена в сосредоточении. «Что с тобой происходит?»

Морана моргнула, удивленная вопросом. «Что ты имеешь в виду?»

Мальчик вытащил нож из буханки, вытер его раз, другой, а затем снова начал резать. Удивительно, но Тристан не был тем, кто научил его этому. Сэндвич был одним из первых блюд, которым он поделился, его любимым, и он не позволял никому другому делать его для него. Огурец и помидор нужно было нарезать определенным образом, а хлеб нужно было нарезать точно определенной толщины, и никто не делал этого правильно, кроме него. Тристан сделал ему сэндвич один раз, и Ксандер вежливо сказал: «Ты отличный повар, но плохой сэндвичмейкер».

Самым забавным было видеть выражение лица Тристана.

Но это была просто одна из тех самых вещей Ксандера . Именно поэтому Морана знала, сколько времени ему потребовалось, чтобы это сделать.

Ксандер закончил нарезать хлеб как раз правильно , и Морана не стала его прерывать, зная, что он начнет все сначала, если его потревожить. Закончив, он аккуратно убрал все ингредиенты и положил на тарелку два сэндвича, один из которых принес ей.

Удивленная Морана посмотрела на подношение.

«Ты ничего не ел весь день».

Она не должна была удивляться, что он это заметил. Мальчик был более наблюдательным, чем люди считали. Просто потому, что он отличался, люди не хотели его замечать. Морана видела, как это происходило в школе, в которой он учился, с его сверстниками и даже с некоторыми учителями, и это заставляло ее кровь кипеть. Она почти решила забрать его и обучать на дому, нанять ему лучших учителей, которые могли бы оценить и поддержать его острый ум и жажду познания нового, но его психолог пока не рекомендовал этого. Доктор Кол, один из доверенных коллег Амары, был великолепен с Ксандером. Он считал, что Ксандеру будет лучше, если хотя бы несколько лет он будет частью социальной среды и узнает о разных социальных средах, хороших и плохих. Это поможет ему адаптироваться и лучше действовать как взрослому в будущем. Это не значит, что она не могла выдать некоторые секреты людей, которые были с ним жестоки. Он также предложил завести ему собаку, что они вскоре и сделают, поскольку Ксандер отдавал предпочтение собакам.

«Спасибо». Морана почувствовала, как ее желудок заурчал при виде еды. Она взяла ее правой рукой, левая она онемела после изнурительного печатания, которое она делала в течение дня, и откусила большой кусок. Свежие вкусы взорвались на ее языке, заставив ее застонать. «Это потрясающе», пробормотала она с полным ртом, медленно пережевывая.

«Тебе следует вовремя есть. Тебе нужно принимать лекарства». Конечно, Тристан обучил своего миниатюрного медицинского специалиста следить за ней в его отсутствие.

Морана закатила глаза. «Да, сэр. Я запомню это».

«Тебе также следует проверить левое плечо. Ты не двигал им уже три часа». Ксандер прекратил наблюдение, его тон был без интонаций, его глаза были устремлены на стойку, когда он взял сэндвич обеими руками и аккуратно откусил, медленно жуя. Его рот двигался на счет три, останавливался, начинал снова, останавливался, начинал снова, а затем он глотал. Морана знала эти закономерности, видя их ежедневно. Закономерности заставляли его чувствовать себя хорошо, и теперь они к нему привыкли.

Черт, даже она не отдавала ему должное. Он заметил. Конечно, заметил. С тех пор, как ее подстрелили, он следил за ней, как ястреб. Впервые он сам обнял ее, когда она вышла из больницы, и обнял ее за талию ровно на тридцать три секунды — он считал — и сказал ей, чтобы она больше никогда не страдала. Ей просто не повезло оказаться с двумя тихими мужчинами — одним взрослым и одним маленьким, — которым было трудно выражать эмоции, хотя и по совершенно разным причинам. Проблема Тристана была больше из-за воспитания; травмы, которые он получил, заставили его построить вокруг себя стену, настолько непроницаемую, что он не знал, как ее сломать. У Ксандера была натура, как им сказал доктор Кол. Он родился другим, и, слава богу, в этом не было абсолютно ничего, связанного с травмой. У нее бы разбилось сердце, даже если бы она подумала, что он переживает что-то травмирующее. Вот почему материнские инстинкты внутри нее не понимали, как мать Тристана могла просто оставить его на пытки монстрам всю его жизнь. Морана убила бы их или умерла, пытаясь, если бы кто-то из них хотя бы взглянул на мальчика, которого она теперь считала своим сыном.

«С тобой все в порядке?» — вопрос Ксандера прервал ее размышления.

Она откусила еще кусочек сэндвича. «Да, а почему?»

«Ты ведешь себя ненормально».

Она задавалась вопросом, каково ее обычное поведение по отношению к нему. «У меня просто есть проект, над которым я работаю», — сказала она ему самую простую правду. «Это зависит от времени, поэтому я немного отвлекаюсь».

«Что за проект?» Он откусил еще один аккуратный кусок и принялся жевать по схеме из трех кусочков.

От любого другого ребенка этот вопрос был бы странным. Не от Ксандера. Он естественным образом интересовался цифровым пространством, проводил с ней время, пока она учила его чему-то. Удивительно, но он уже знал кое-что. Когда Морана спросила, где он научился, он просто пожал плечами, промолчав о своем прошлом.

Это было единственное, что Морана еще не поняла о нем, чтобы заполнить все пробелы. Его потерянное прошлое и его нежелание говорить о нем усиливали зуд в ее мозгу.

«Просто отслеживаю местоположение, используя IP-адрес сообщения», — упростила она.

Пока он ел, между его бровей пролегла легкая морщинка. «Это не займет у тебя так много времени».

Она усмехнулась, удивленная тем, что он это уловил. «Нет, не так. Но это немного сложно».

Он кивнул, как будто понял. «Не волнуйся. Ты справишься».

Морана была тронута его непоколебимой верой в ее способности. «Спасибо, малыш».

«Через несколько лет я буду выше тебя», — указал он на очевидное. Он уже был довольно высоким для своей возрастной группы, или, по крайней мере, для той возрастной группы, которую они оценили.

«Ты всегда будешь для меня маленьким человеком », — заявила она. «Неважно, насколько ты вырастешь».

Он покачал головой три раза, как будто она была нелепой, но она знала, что ему это нравится. Ему нравилось, что она была нелепой и ласковой с ним. Они оба молча доели свои сэндвичи, а затем Морана взяла тарелки и взяла их в правую руку, обойдя стойку. Она подошла к раковине, чтобы ополоснуть их, забыв, что ее левая рука онемела, и остановилась, она сделала глубокий вдох, осознав, что не может сделать даже что-то элементарное, например, помыть тарелки.

"Я понял". Ксандер оттолкнул ее бедрами, его рост позволял ему стоять у раковины и мыть тарелки, прежде чем засунуть их в посудомоечную машину. Морана застыла в стороне, не зная, что делать, наблюдая, как младший мальчик берет на себя инициативу, его наблюдения заставили его понять, что она не сможет этого сделать.

«Спасибо», — тихо пробормотала она, прислонившись к стойке, сражаясь с новой реальностью. Так ли она теперь будет жить? Однорукая? Неспособная выполнять самые элементарные задачи дольше нескольких минут?

Она почувствовала, как маленькая рука скользнула в ее левую руку, и посмотрела на Ксандера, сжимая ее руку. «Не волнуйся», — сказал он ей во второй раз за столько же минут. «Ты справишься».

Морана почувствовала, как задрожали ее губы, и она притянула его в объятия. Он позволил ей, стоя там, похлопывая ее по спине по три, считая в уме, пока она держала его. Он стал для нее таким дорогим, что она не знала, как будет выглядеть ее жизнь без него, если они не смогут усыновить его. Она даже не хотела представлять это.

Звук открывающегося частного лифта заставил их отстраниться и повернуть лицо к дверям.

И он ушел. Когда-то ее враг, теперь ее любовник.

Тристан.

И черт возьми, если ее сердце не колотилось так же, как тогда, когда она его ненавидела.

Все это производило тот же эффект — коротко подстриженные волосы были немного длиннее, чем в первый раз, когда она увидела его на вечеринке у Марони, но все еще достаточно короткие, чтобы выглядеть круто, толстая шея с той восхитительной веной, которую она облизывала больше раз, чем могла сосчитать, мускулистое тело, скрытое за белой рубашкой и темными брюками.

И эти глаза. Эти великолепные, электрически-голубые глаза, которые все еще поражали ее, как только они на нее посмотрели.

Он осмотрел ее всем телом, как всегда, проверяя, не изменилось ли что-нибудь за время его отсутствия, прежде чем сделать то же самое с парнем рядом с ней. А затем он подошел к ним, и ее сердце забилось в ребрах, как будто это был первый раз, как будто он собирался прижать ее к стойке и прошептать убийство ей на кожу, как будто они были заперты в пузыре, а мир колотил в дверь снаружи.

Ее яичники начинали петь оперу каждый раз, когда он оказывался поблизости.

«Почему ты не ела весь день?» — были первые слова, вылетевшие из его уст, голосом, полным виски и греха, которые фактически взорвали ее пузырь оргазмов посредством зрительного контакта.

Она повернулась к Ксандеру, поджав губы. «Предатель. Тебе не обязательно было доносить на него».

Мальчик просто пожал плечами и дал пять Тристану, прежде чем пожелать им обоим «спокойной ночи» и пойти в свою комнату.

Рука легла ей на шею, повернув ее лицо к себе, голубые глаза пристально посмотрели в ее глаза. «Почему ты не ела?»

Это не было бы большой проблемой, но после стрельбы все, что она не сделала, чтобы позаботиться о себе, стало большой проблемой. Тот факт, что он спросил ее дважды, означал, что он был обеспокоен и что он знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что она не стала бы беспокоить его без причины.

Ебать.

Она должна была ему рассказать.

Она прикусила нижнюю губу, сглотнула и опустила взгляд на его воротник, где висел галстук.

Он никогда раньше не носил настоящий галстук, потому что не знал, как завязывать узел. Этому она научилась, когда они встретились. Когда он рос в поселении Марони, люди думали, что это просто его способ бунта, несоблюдение того, как Лоренцо хотел, чтобы люди были одеты. Он склонился к повествованию, потому что оно скрывало уязвимость — его никогда не учили, как завязывать простой галстук, и он никогда не доверял никому настолько, чтобы спросить. Хотя позже он начал доверять Данте, к тому времени было уже слишком поздно, и он не знал, как быть эмоционально уязвимым и открываться чему угодно. Даже Моране пришлось заставлять его, шаг за шагом, позволить себе быть с ней.

Итак, когда она нашла пару предварительно завязанных галстуков с крючками в его шкафу, она спросила его об этом. Он по-прежнему ни в чем не признавался, но на следующее утро она пошла за великолепными шелковыми галстуками разных оттенков синего, которые соответствовали оттенкам его глаз. На следующее утро, после того как он оделся на день, она показала ему новую коллекцию в его шкафу и попросила выбрать один на день. Он стоял там, впитывая все это, и прижал ее к стенке шкафа для жестокого поцелуя, который до сих пор заставлял ее пальцы ног сжиматься, просто думая об этом.

А потом она завязала ему галстук.

Она делала это почти два года.

Морана посмотрела на узел на богатом синем шелке, ее глаза затуманились, потому что она не хотела признавать, насколько труднее стало для нее просто завязывать ткань. Она сделала это идеально в тот момент, но ее плечо и рука чувствовали это потом, даже минимальное действие оставляло после себя боль.

Она коснулась шелка правой рукой, ее губы дрожали, потому что она не хотела его потерять. Это было глупо. Это был всего лишь галстук. Но он был их. Это было частью их утренней рутины, чем-то, что они оба делили в тихие моменты, прежде чем их мир расширился, чтобы впустить все дерьмо. Но если она не могла сполоснуть чертову тарелку, как долго она сможет завязывать ему галстук? Потеряет ли она и это?

Собрав силы, она подняла левую руку, чувствуя острую боль, пронзившую плечо при движении. Она проигнорировала ее и положила руку ему на запястье, чувствуя его пульс под пальцами, как он чувствовал ее пульс на своей ладони.

А затем она снова посмотрела на него, только чтобы обнаружить, что он пристально смотрит на нее. Он знал, что что-то не так, но он ждал, что она скажет ему об этом. С годами, чем больше она открывалась и позволяла себе быть, тем более разговорчивой она становилась с ним в их доме. Она знала, что это посылало ему тревожные сигналы, звенящие внутри, пока он ждал.

Сделав глубокий вдох, отложив пока что проблему с рукой и сосредоточившись на более важном, она заговорила.

«Вчера вечером я получил сообщение от Человека-тени».

Он замер, его пальцы сжались вокруг ее шеи, его глаза потемнели. Она знала, что ему не нравится Человек-Тень; он не любил его с самого начала, потому что этот человек связывался с ней, и она разговаривала с ним всякий раз, когда он это делал. Тристан был собственническим по отношению к ней, и мысль о том, что незнакомец найдет способы поговорить с ней и тайно встретиться с ней, зажгла все его синапсы, превратив его в пещерного человека, которого она называла. Тристан не любил его еще больше, потому что он был тем, кто вел их по тропам и раскрывал информацию, которую они должны были найти сами. Вот почему она знала, что ему не понравится то, что она должна была ему сказать.

«Он прислал мне папку и попросил выследить его».

Тристан остался неподвижен, выжидая и наблюдая, словно хищник, как его прозвали.

«Я отслеживаю сообщение, пока мы говорим. Но папка, ну, она называлась Fountainhead , что, я знаю, странное название. Но это означает первоисточник чего-то. Я не мог открыть папку на своем телефоне, так как она была тяжелой, поэтому я спустился и открыл ее на своей системе. Она...»

«Что было в папке?» Его голос прервал ее нервную болтовню, перейдя сразу к сути вопроса, и Морана сглотнула.

«Фотографии. Пять фотографий. Одна была Зенит». Она не могла не вздрогнуть при упоминании девушки. «Одной была фотография, которую я показывала тебе раньше, нас троих девочек после того, как их забрали. И остальных. Ну.

Морана не знала, что сказать, поэтому она отступила назад. Он отпустил ее шею, но последовал за ней, когда она подошла к своему ноутбуку.

Цифры тикали, и трассировка была почти завершена. Она была уверена, что успеет сделать это вовремя. Или, может быть, Человек-тень был уверен, что времени будет достаточно для ее навыков.

Отбросив эту мысль, она свернула программу и открыла папку, которую сохранила прямо на переднем плане. Она повернула шею, чтобы увидеть, как он наблюдает за ней, и с глубоким вздохом нажала на папку.

Тристан скрестил руки на груди, устремив взгляд на экран, ожидая, что она покажет ему все, что у нее есть.

Она открыла третью фотографию.

Она услышала, как он резко вдохнул, когда изображение заполнило экран, более молодая версия его сестры в высоком разрешении, намного старше, чем его воспоминания о ней или когда он видел ее в последний раз. Это было спустя годы после того, как она исчезла, годы после того, как он стал измученным юнцом, желающим умереть, но не умирающим, потому что он думал о своей сестре, которая где-то жива. Его вера в эту веру на протяжении более двадцати лет была истинным определением любви. Именно такой любовью обладал этот человек, той, которая верила сквозь время и расстояние без доказательств, просто силой воли. Морана на самом деле не верила в проявления, но если бы она могла, это было бы всеми доказательствами, которые ей были нужны.

Она наблюдала, как напрягаются его руки, как пальцы сжимают бицепсы, словно удерживая себя в форме, как его глаза лихорадочно бегают по экрану, впитывая каждую деталь и фиксируя ее в памяти.

Морана позволила ему провести столько времени, сколько ему было нужно, просто стоя рядом с ним в тишине, с сердцем, выпрыгивающим из груди, наблюдая за мужчиной. она так сильно любила, что наконец нашла ответ, который искала, ответ, который она искала всю свою жизнь, но так и не нашла до сих пор.

Он не стал дожидаться, пока она перейдет к следующей фотографии, наклонился вперед и сам нажал боковую клавишу.

Следующая фотография заполнила экран. Подростковая версия его сестры. Он сделал то же самое, что и с первой. Вгляделся и запомнил каждую деталь, глядя на изображение долгими минутами, прежде чем снова нажать боковую клавишу.

Морана затаила дыхание, не сводя с него глаз. «Это последняя фотография».

Она пристально следила за ним, не зная, как реагировать на то, как он отреагирует на это. Ей это показалось интимным, но, возможно, он не заметит. Возможно, в своем эмоциональном состоянии он не заподозрит, что она сделала. Она надеялась, что он этого не заподозрит, не в этот раз. Этот момент был чист; он был только для него. Он заслужил это. Как сказал Данте, они могут поговорить о подозрениях и домыслах позже.

Несколько секунд на его лице не было никакого движения, никакого микровыражения, ничего, что она могла бы прочесть, а это о чем-то говорило, потому что она стала экспертом в чтении его мыслей.

Он просто уставился на экран, неподвижный, как статуя, и Морана даже не могла представить, как его мозг обрабатывает информацию, как его эмоции бушуют внутри его тела. Она просто оставалась рядом с ним, пока он насыщался взрослой версией своей сестры, его глаза скользили по волосам, лицу, существу.

В пентхаусе на долгие-долгие минуты воцарилась тишина, а затем небо внезапно сотряс оглушительный раскат грома.

Морана взглянула на окна, увидев, как капли дождя бьют по стеклу, огни города мерцают вдалеке на фоне ночи. Это напомнило ей о том, как они в первый раз говорили о его сестре против тех самых окна, в ночь, похожую на эту. Это было как-то уместно, как будто вселенная тоже в этот момент совершала полный круг.

«Когда была сделана эта фотография?» — его грубый голос, подстегнутый эмоциями, заставил ее снова посмотреть на него.

«Три недели назад».

Ее слова поразили его. Она видела это по легкому дрожанию его челюсти, но он стоял неподвижно.

«Это она, Тристан», — сказала она как можно тише. «Она жива. Она реальна. Она найдена».

Обе его руки упали по бокам от ее слов. Его глаза уставились на экран, невидящие и не сфокусированные, зрачки сузились до маленьких точек, поглощенных синевой. Она не знала, что делать или как помочь ему это переварить, поэтому она просто стояла рядом с ним, надеясь на сигнал, что она может что-то сделать.

И тут его руки начали дрожать.

Морана бросилась держать его руки в своих, не обращая внимания на боль в плече и онемение левой руки от резкого движения.

"Тристан?"

Он смотрел прямо на экран, глубоко погруженный в свои мысли.

"Тристан?"

Она пожала ему руку, но это лишь усилило его дрожь.

"Тристан."

Его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но он не произнес ни слова.

"Тристан!"

Тристан наконец повернулся к ней лицом, выходя из оцепенения. Его челюсти были стиснуты, глаза затуманены, руки дрожали в ее хватке.

Она сжала их крепче, надеясь, что это утихнет, и когда этого не произошло, она шагнула к нему и обхватила его тело руками, морщась от острой боли в плече, но удерживая ее под контролем благодаря чистому упрямству. Потребовалось всего лишь доля секунды, но его руки обхватили ее, прижимая к себе, и Морана прикусила язык, проглотив свой крик боли.

Ее физическая боль могла подождать. Его эмоциональная боль была сейчас важнее.

Ему нужно было забрать это у нее прямо сейчас, и это было то, что ей нужно было сделать. Ей нужно было позволить ему забрать .

И с этой мыслью она позволила ему заключить себя в объятия и стать тем, в ком он нуждался в тот момент.

Тристан, Теневой Порт

Рыжие волосы. Зеленые глаза. Бледная кожа.

Выжжено на сетчатке глаза.

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

Слова дошли до меня.

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

Больше он ничего не слышал.

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

В его мозгу раздался гул…

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

… как будто он был под водой…

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

… но не тонет…

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

… просто быть.

Его конечности медленно немели…

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

…сердце бьётся неровно…

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

… что-то застряло у него в горле…

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

… тугой, горячий, почти душивший его, но…

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

… он чувствовал себя так, словно сделал первый вдох.

Девять слов.

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

… повторяя снова и снова…

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

…отскакивая от его мозга, от стенок черепа…

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

Более двадцати лет он мечтал услышать эти слова.

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

Более двадцати лет он думал об этих словах.

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

Более двадцати лет он жил этими словами.

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

Но он никогда не слышал их звуков.

У них был звук. Мелодия жизни, прожитой в поддержании надежды, произнесенная губами, которые он целовал бесчисленное количество раз.

«Тристан!» — голос, мелодия, звук вывели его из состояния, похожего на транс. Его взгляд сосредоточился. Морана смотрела на него, ожидая ответа. Он понял, что стоял как камень несколько минут, достаточно долго, чтобы побудить ее физически встряхнуть его.

Он все еще стоял безмолвный, слегка онемевший, не в силах понять, что с ним происходит. Слова отскочили в его мозгу, впрыскивая что-то в его кровь, посылая ее к органу под ребрами, заставляя ее качаться еще сильнее, удваивая что -то обратно в его вены.

Она жива.

Она настоящая.

Она найдена.

Кто-то пожимал ему руки.

Он посмотрел вниз.

Ничто не трясло его руки.

Они просто тряслись в воздухе.

Почему они тряслись?

Что с ним происходит?

Меньшие руки схватили его, успокаивая дрожь. Он поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с карими глазами, которые он выучил как литанию. Взгляд в них был тяжелым, но счастливым, эмоциональным, блеск слез покрывал их, делая их блестящими, как та штука, которую она иногда наносила на губы.

"Тристан."

Всего одно слово. Его имя. Ее глаза. Ее руки.

И в него врезалось.

Из его груди вырвался звук, которого он никогда раньше не слышал, что-то грубое, но сбивающее с толку, и Морана подошла, как всегда, и заключила его в объятия, как всегда.

Он стоял неподвижно, пытаясь подобрать слова и сообразить, пока она обнимала его, и его собственные глаза начинали жечь.

Она была жива.

Она была настоящей.

Они нашли ее.

Он прижал ее к себе, пытаясь унять дрожь ее тела, но становилось все хуже и хуже.

Она была жива.

Она была настоящей.

Они нашли ее.

Впервые за долгое время из его глаз потекли слезы, и ее руки крепче обняли его.

Его младшая сестра.

Окончательно.

Метаморфоза

Тристан, Глэдстоун

Он собирался купить чертов самолет.

Никто этого не знал, но Тристан боялся высоты и всегда боялся. Учитывая его выбор места жительства, никто бы так не подумал, но это была правда. Полеты всегда были чем-то, что выводило его из себя, поэтому он всегда старался спать во время путешествия, когда летал на самолете Maroni, которым он пользовался чаще всего. Хотя он предпочитал находиться на земле, используя машину или, что еще лучше, свой велосипед, чтобы добраться куда-то, время часто имело существенное значение в их работе, и ему просто нужно было отправиться в путь как можно скорее. Мысль о том, чтобы находиться на высоте тысяч футов над уровнем моря, висеть в воздухе в металлической банке, вызывала у него тошноту, однако никто не мог заподозрить этого, глядя на него.

Пентхаус был первой настоящей покупкой, которую он когда-либо делал для себя, и самой дорогой. Хотя он уже некоторое время инвестировал в недвижимость — благодаря занозе в заднице Данте — он рос в нищете, не имея ничего за душой. Это не было действительно имело значение, так как он жил в комплексе Марони, удовлетворяя все свои физические потребности, и в то время его это не особо волновало. Именно Данте помог ему увеличить свое богатство. У Данте было такое наследственное богатство, какого Тристан никогда не видел ни у кого другого, с родословной чистого капитала, о котором он даже не подозревал. У Тристана не было ничего на его имя; это был просто банковский счет с «зарплатой», которая поступала и оставалась нетронутой. У Данте был доступ к его информации, и он, очевидно, разыскал его, поэтому он точно знал, сколько стоит Тристан.

И поскольку он был хорошим человеком — Тристан мог признать это в глубине души, но, вероятно, никогда не вслух, иначе этот человек еще больше бы нервничал — Данте посоветовал Тристану купить немного недвижимости в городе, мелочевку, чтобы он мог начать наращивать свой портфель. Деньги были силой, и Данте хотел, чтобы у него была своя собственная, помимо его роли в Outfit. Поэтому, каким бы раздражающим ни был Данте, Тристан последовал его совету, потому что если и был кто-то, кто знал, как зарабатывать и хранить деньги, то это должен был быть принц Марони. Он купил небольшую коммерческую недвижимость в городе и увеличил свои инвестиции, пока однажды не решил обосноваться в Шэдоу-Порте.

Если бы кто-то спросил его, почему он поселился именно там, а не в любом другом городе мира, он бы не смог назвать причину. Может быть, чтобы быть ближе к Моране, которую он планировал убить в конце концов. Может быть, чтобы просто сбежать от Тенебры и всех дерьмовых воспоминаний, которые хранил для него этот город. Или, может быть, потому, что Амара уже переехала в Теневой Порт, и он не хотел оставлять ее совсем одну в чужом городе. Он защищал ее с того дня, как нашел ее сломанной после трехдневного отсутствия.

Тристан вспомнил этот момент, и он сомневался, что когда-либо забудет его. Он сомневался, что она помнит. Она то входил, то выходил из него, но облегчение в ее теле, когда она его видела, все еще бил его в живот. Это был первый раз за долгое время, когда Тристан помнил, что чувствовал что-то настолько нутряное. Чувство удивило его, заставив понять, что он все еще чувствует вещи, выходящие за рамки ярости, мести и агонии. Амара не знала, но она дала ему цель, особенно в годы ее выздоровления. Каким-то образом уверенность в том, что с ней все будет в порядке, стала дополнительной целью в его жизни. Поэтому переезд в Теневой Порт был многофакторным решением.

Он купил весь участок еще до начала строительства, район был немного в стороне от главного города, но все еще достаточно близко, чтобы быть доступным немедленно. Ему нравилась идея оказаться наверху с видом на весь город и море, раскинувшимся перед ним, идея побороть свой единственный страх высоты и смотреть на него сверху вниз. Он работал с архитектором проекта и заказал себе пентхаус. И он до сих пор помнил, как впервые вошел в него. Потребовалось несколько недель стояния у окон, чтобы убедить свой разум, что стекло не разобьется, а здание не упадет. Теперь это было одно из немногих мест в мире, где он чувствовал себя хорошо, независимо от высоты.

Но он все равно чертовски ненавидел летать.

Сидя в частном самолете Альфы — потому что Данте взял свой и помчался в Глэдстоун — Тристан снова чувствовал себя не в своей тарелке. Он не спал последние двадцать четыре часа, с тех пор как Морана показала ему фотографии, изображения, которые были выжжены на его сетчатке, появляясь в высоком разрешении каждый раз, когда он закрывал глаза. Волосы, которые стали еще краснее за эти годы, яркие зеленые глаза, которые выглядели как драгоценные камни, бледная кожа, которая, как он думал, покраснеет, когда она смеется. Ему потребовалось несколько минут, чтобы осознать и принять тот факт, что она жива и выглядит хорошо.

И тут его осенило.

Он пропустил так много в ее жизни, так много моментов и вех, когда он должен был быть там как старший брат. Хотя это было не по его собственной вине, это не мешало чувству вины тяготить его. С того дня, как она исчезла из своей комнаты, и до того дня, когда он летел к ней, не было ни одного дня, когда чувство вины за то, что он не смог ее защитить, не съедало бы его заживо. Он не знал, что она пережила, как она выжила, но тот факт, что на последней фотографии трехнедельной давности она выглядела здоровой и довольной, что-то успокоило в его груди.

С ней все в порядке, и ей будет только лучше.

Он схватился за подлокотник, чего обычно не делал, но сейчас у него не было сил это сделать.

«Ты в порядке?»

Тристан повернулся, чтобы посмотреть на одноглазого мужчину напротив него. Он должен был отдать должное Альфе — мужчина бросил все и сел в свой самолет в течение часа после того, как Морана позвонила Зефиру. Тристан знал, что между двумя женщинами была некоторая неловкость, но это не помешало им быть рядом друг с другом. Около двенадцати часов назад, когда трассировка была почти завершена, а общая близость места становилась яснее, Морана сначала позвонила Данте, предупредив его. Поскольку направление было на восток и прямой путь к Данте, он подготовил свой самолет и уже был готов подняться в воздух по ее команде.

Затем, как ни странно, Морана позвонила Зефиру.

***

«Как вы, ребята, туда добираетесь?» — спросила Зефир, жена Альфы, по громкой связи, пока Морана сидела перед ноутбуком, а Тристан мерил шагами комнату.

«Я не знаю», — сказал Морана. Я пытаюсь это выяснить, но частных услуг, доступных в столь короткие сроки, не существует».

Наступила пауза. «Ты возьмешь с собой и Ксандера?»

Морана обменялась с ним взглядом. Среди всего этого хаоса они даже не думали об этом. Черт. У него был распорядок дня, и хотя они часто путешествовали с ним в Тенебру, это было совсем другое дело — взять его по прихоти во время операции, не зная, что произойдет. Они не могли этого сделать. Он был ребенком.

Тишина была достаточным ответом, потому что голос Зефира раздался снова. «Сколько у нас времени?»

«Шесть часов, может, меньше», — ответил Морана.

«А как насчет того, чтобы мы приехали туда?» — предложил Зефир. «Ты можешь лететь на нашем самолете, а мой муж может полететь с тобой. Я приеду к тебе и тем временем присмотрю за Ксандером».

Тристан уставился на говорившего, удивленный его добротой. Несколько раз, когда он видел Зефир, она казалась ему достаточно милой, но он не придавал ей особого значения, но ее предложение, особенно в такое время, он не забудет.

Морана нажала кнопку отключения звука, глядя на него в ожидании последнего слова. «Это хорошая идея. Я бы доверила ей Ксандера».

Он знал, что три девушки стали своего рода группой. Он находил их по телефону — и подслушивал некоторые из их разговоров — чаще, чем он хотел признать. Зная, насколько серьезно его дикая кошка относилась к безопасности мальчика и как она заботилась о самых незначительных вещах, ее слова о том, что она доверяет Зефиру присматривать за ним в ее отсутствие, были для него достаточно хороши.

Он кивнул, и Морана включила звук вызова. «Как скоро ты сможешь приехать, Зи?»

Зефир что-то пробормотала, возможно, Альфе, а затем ее голос снова стал четким. «Самолет готовится, пока мы говорим. Вы, ребята, отправляйтесь на частную полосу».

Морана кивнула, хотя женщина не могла видеть. Было мило, как она иногда жестикулировала и бормотала что-то сама себе, без зрителей.

«Один из наших ребят заберет вас и привезет сюда».

«Отлично! Скоро будем!» Звук был сладок, и уже один этот момент добавил Зефира в странно расширяющийся список людей, которых он будет защищать.

***

"Тристан?"

Голос Мораны вернул его в настоящее.

Он понял, что Альфа задал ему вопрос о том, как он держится, и кивнул. Он был в порядке, насколько это вообще возможно.

Морана положила свою руку на его, села прямо рядом с ним и повернулась, чтобы посмотреть на другого мужчину. «Спасибо за это», — сказала она.

Он должен был сказать спасибо. Альфа ничего ему не должен, и он не делал Данте одолжение. Это было только потому, что жена того мужчины попросила его, и он это сделал. Как человек, который сделает все, о чем попросит Морана, он мог понять это чувство. И, увидев Зефира через новую призму, он мог понять и почему. В тот момент, когда она приземлилась, она обняла Морану и повернулась к нему, показав ему: «Надеюсь, все будет хорошо» . Он бы не обратил внимания на эти слова, если бы она сразу не сказала им не беспокоиться о Ксандере, что у парня уже были флюиды с ней со свадьбы Данте и Амары и их недавней поездки в Лос-Фортис, и что у них все будет прекрасно.

Только благодаря этому она стала одним из немногих людей, которых он не только терпел, но и, если понадобится, защищал. Однако Альфа его по-прежнему не слишком волновала, не забывая, что Морана была застрелена на его территории его человеком. В то время как Альфа не нажимал на курок, и он был такой же жертвой Гектора, как и все остальные, Тристан не был рационален. Он никогда не был там, где она была заинтересована. Морана всегда вызывала у него эмоции — плохие и хорошие. Логика не существовала в том же пространстве, что и она, в его мозгу.

Его логичная маленькая дикая кошка держала его за руку и держала включенным экран телефона, лежащего у нее на коленях, на котором отображались таймер и местоположение, чтобы он мог их видеть.

«Может ли это быть ловушкой?» — спросил их Альфа, его единственный глаз окидывал их обоих взглядом. Это был вопрос, над которым Тристан и сам задавался и думал, но ставка была слишком большой, чтобы не заметить ее.

Морана поджала губы, обдумывая это. «Сомневаюсь», — начала она. «Я знаю, что вы, ребята, его не любите, но Человек-тень не дал мне никаких прямых зацепок, которые бы ни к чему не привели. Его информация была довольно надежной».

Просто слышать, как она говорит за ублюдка, действовало ему на нервы. Ему не нравился этот человек с тех пор, как он узнал, что он тайно общался и встречался с Мораной. Сначала это была яростная ревность, потому что они были совсем новичками вместе и пытались найти выход друг для друга, а Тристану не нравился ни один мужчина, особенно тот, о котором он ничего не знал, рядом с ней. Однако со временем ревность сменилась легкой ревностью и чистым раздражением. Легкая ревность, потому что мужчина был явно умен и связан с Мораной на интеллектуальном уровне, чего не было у Тристана, и чистое раздражение, потому что он играл ими, как марионетками на невидимых нитях, а Тристан не был в этом дерьме. Мысль о том, что кто-то другой будет им управлять, заставляла его кровь кипеть, и уже за одно это он был зол на этого придурка, который думал, что может ими управлять. Но он не мог отрицать, что они не были бы там, где они были, без его наводок, не имея представления о существовании Синдиката, а теперь и его сестры. И это злило его еще больше, потому что он чувствовал себя обязанным ему. Если наводка сработает и окажется реальной, на что он надеялся всем своим существом, ему придется смириться со своим раздражением по отношению к этому человеку.

«Неприятно признавать», — сказал Альфа недовольным тоном, — «но он спас жизнь моей жене. Я говорил с ним после, возле больницы. Но я до сих пор не знаю, что о нем думать».

«Я понимаю, что ты имеешь в виду», — кивнула Морана. «Он сбивает с толку. Хотя он был лучшим источником любой информации, которая у нас была, я не удивлюсь, если он усыплял бдительность, внушая нам ложное чувство безопасности, только чтобы застать нас врасплох, поэтому я предлагаю держать глаза открытыми».

Альфа согласился. «Вопрос в том, почему я послал вам эту наводку сейчас?»

Морана немного помолчала, задумавшись. Он увидел, как она посмотрела на него краем глаза, и почувствовал, как сузился его собственный. Она не делилась чем-то, какой-то теорией, состряпанной в ее умном мозгу. Это потому, что они были в компании, или она не делилась с ним?

«Я хочу это услышать», — заговорил Тристан впервые за несколько часов.

Морана сглотнула. Тот старый огонь, когда он хотел одновременно и задушить ее, и трахнуть, который сейчас только кипел, потому что их отношения переросли во что-то столь прекрасное, стал пламенем внутри него. Она что-то скрывала от него.

Он повернул запястье ладонью вверх и схватил ее запястье, сжимая его, его глаза сверлили ее профиль. Она посмотрела на него, невинно моргнула, как будто она только что не дала ему самого большого показания этим чертовым глотком и этим взглядом уголка глаза.

«Возможно», — начала она, снова сосредоточившись на другом человеке, который задал вопрос. «Он просто нашел соответствующую информацию сейчас. Или, может быть, он хочет, чтобы мы были ему должны, поэтому он использует это как рычаг».

Да, она была чертовски умной, но она была хитрой. Никто не знал Морану Виталио так, как он, и легкая дрожь во рту отвлекла его достаточно надолго от того, что должно было произойти, чтобы сосредоточиться на том, что происходит.

«Да, возможно», — размышлял Альфа вслух. «По слухам, он уже много лет выступает против Синдиката. Это само по себе является очком в его пользу в моем представлении».

Тристан задумался об этом. Как могло случиться, что они даже не слышали о Синдикате, если он действовал так много лет? Если только...

«Есть ли новости об Альянсе?» — спросил он.

Морана тут же повернулась к нему лицом, горя желанием поделиться тем, что у нее было, что было явным контрастом с ее предыдущим ответом. Черт, она была настолько очевидной, что это было бы жалко, если бы это был кто угодно, а не она. Нет, за это он был благодарен, потому что это держало его в курсе всего, что происходило в ее голове. Именно неспособность ее тела и лица скрывать от него все заставило его осознать, как сильно он возбуждал ее в начале, как он знал, что нужно следовать за ней в ту ванную, зная, что она не отвергнет его. Именно эта неспособность сказала ему, как сильно она жаждала свободы, оставаясь при этом принадлежащей, как сильно ей было больно, как она все еще продолжала. Именно эта неспособность сказала ему, как сильно она боролась с откровениями о своей настоящей личности, как сильно она боролась после того, как в нее выстрелили, как много демонов все еще преследовали ее из-за смерти Зенит.

Но в этом и заключалась суть ее демонов. Они всегда смотрели из ее глаз, обнажая свою душу, чтобы он мог ее увидеть, и призывали его собственную душу на передний план.

Это то, что она сказала Данте однажды во время полета на самолете, как сейчас. Его демоны танцевали с ее демонами. Ну, по крайней мере, они были достаточно грациозны, потому что он не умел танцевать, хотя Он уже пробовал сделать это однажды на вечеринке у Марони, потому что она совершенно его сбила с толку.

Вдруг что-то щелкнуло в его мозгу. «Можешь ли ты получить список гостей на вечеринку?»

Морана моргнула, ее глаза стали похожи на глаза совы за этими огромными очками, которые она не снимала со вчерашнего дня. Ее взгляд замешательства был милым, как и дикий взгляд, который она бросила на Альфу, прежде чем сосредоточиться на нем. "Какая вечеринка?"

«Тот, который дал Лоренцо», — напомнил он ей. «Сразу после того, как мы отправились в Тенебру».

Улыбка тронула ее губы, когда она вспомнила. «Это было много лет назад, Тристан».

«Тень-Человек был на вечеринке», — напомнил он ей. «Он предупреждал тебя той ночью».

Ее улыбка погасла, когда воспоминания о той ночи вернулись к ней. Та ночь изменила так много для них, изменила ход всех их отношений. И с трудом он должен был признать, что предупреждение Теневого Человека о ее жизни держало его в напряжении, больше, чем он мог бы быть в противном случае.

«Ну и что?» — спросила она.

«Значит, никто не испортил вечеринку Марони».

«Да», — самодовольно улыбнулась она, напомнив ему о том, как они впервые встретились, будучи взрослыми.

Тристан почувствовал, как его губы дернулись. «Ты?»

То, как упала ее улыбка, было забавно. Ее глаза сузились, карие в них сияли от убийства, которое он так часто видел отраженным. "Ты не сделал этого!"

Он не подтвердил и не опроверг ее обвинения, просто промолчал.

«Ты хочешь сказать, что он получил приглашение?» Голос Альфы заставил его обернуться и рассмотреть другого мужчину.

Тристан кивнул. «Лоренцо на своих вечеринках обычно усиливал охрану даже больше, чем обычно. Этого требовал список гостей. Он не хотел, чтобы кто-то пытался его убить или чтобы кто-то умер, если он их не убивал».

Другой мужчина наклонился вперед, уперев локти в колени и опустив руки. Тристан взглянул на свои шрамы, покрытые татуировками, видневшимися под рубашкой. Он был, возможно, одним из самых физически травмированных мужчин, которых он видел. У Тристана было достаточно собственных шрамов, и он знал, какие пытки их оставляют. Он мог не особенно любить Альфу, но он мог уважать его силу, чтобы пережить все, через что он прошел, и все равно выйти победителем.

«Вы хотите сказать, что если мы получим список гостей, — с волнением предположила Морана, — то мы получим список имен, одним из которых, возможно, окажется Человек-Тень?»

Тристан кивнул.

«Это значит, что дорогой отец, — сарказм в тоне Альфы был очевиден, — знал его по-настоящему».

«Ты думаешь, он знал, кто такой Человек-Тень? В реальности?» — спросила Морана с шоком, что было видно по ее тону. Лоренцо Марони знал кого-то, и это не сулило ничего хорошего. Если бы у настоящего зла было лицо, это было бы лицо Лоренцо.

Альфа покачал головой. «Сомневаюсь, что кто-то это знает. Я буквально выследил человека, который, как я думал, мог дать нам подсказку».

"ВОЗ?"

«Одно из самых ранних убийств, совершенных им по слухам», — объяснил человек со шрамом. «Это слухи, которые ходят по земле. Детский дом, который сгорел около двадцати пяти лет назад. Как ни странно, детей там не было, только группа взрослых. Ходили слухи, что это его рук дело. Мужчина был смотрителем этого места и сбежал».

Морана ахнула. «Допустим, он это сделал. Если предположить, что он сделал это в возрасте двадцати лет, то это значит, что ему где-то за сорок».

«Не обязательно быть взрослым, чтобы убивать, дикий кот», — заметил Тристан, зная по опыту, что дети могут быть убийцами.

Морана отрезвела от его напоминания. "Правда. Даже тогда. Даже если он был молод и он тот, кто это сделал, ему сейчас было бы по крайней мере за тридцать. Это сужает круг". Она повернулась к Альфе. "Что сказал этот человек?"

Альфа рассмотрел их обоих. «Он был старческим маразматиком. Я упомянул об этом инциденте, и он потерялся, бормоча только одну фразу снова и снова от страха».

«Какая фраза?» Морана наклонилась вперед.

«Глаза демона».

Наступила тишина, и его слова разнеслись по помещению.

«Блядь», — Морана вздрогнула. «У меня просто холодок. Он хороший парень или плохой? Кто-нибудь, пожалуйста, скажите мне».

Вот это был чертов вопрос.

По мнению Тристана, Человек-Тень мог отправляться в ад.

Он просто сжал руку Мораны и ждал, когда закончится этот чертов полет, поклявшись купить самолет, если он приземлится и на этот раз действительно найдет свою сестру.

Осталось всего несколько часов.

Лайла, Глэдстоун

В Глэдстоуне было слишком много заброшенных складов.

Лайла стояла перед одним из самых маленьких в промышленном районе. В городе было множество кварталов заброшенных районов, подобных этому, которые шли к полным и абсолютным руинам, фабрики и компании либо закрывались после рубежа веков, либо переезжали на более зеленые пастбища. В городе не было ничего зеленого. Это были бетонные джунгли, окутанные корпоративной жадностью, скрывающей под собой преступность. Лайла никогда не бывала в городе много, но то немногое, что она видела из окон машин, в которых ездила, оставляло у нее чувство онемения.

Она посмотрела на небо, не увидев ничего, кроме серого, ни одной видимой звезды, и вздохнула. Она скучала по небу в Бейфьорде. Лайла не знала, что такое небо может существовать в реальности, пока сама его не увидела — небо такое огромное, бесконечное и открытое, что она чувствовала, будто может летать, просто глядя на него; небо самое серое, когда клубится облаками, и самое синее, когда ясное, и самое оранжевое, когда полируется закатом; небо самое черное полотно ночью с ярчайшими звездами, разбросанными по нему, словно самая сюрреалистическая картина. Вид на горы и море с террасы за пределами спальни, свобода бродить по территории, зная, что лучшая охрана работает круглосуточно на границе, люди, с которыми она наладила связи, она скучала по всему этому. Она скучала по дому.

Но ей пришлось это сделать.

«Это для совещаний». Голос заставил ее повернуть шею, чтобы посмотреть на мужчину рядом с ней, того, что держал ее руку в своей перчатке. Он стоял рядом с ней в черной толстовке с капюшоном и джинсах, повседневная одежда не скрывала явной опасности, которую он носил вокруг себя, держа в свободной руке сумку с вещами для ночевки. Он провел ее в то, что снаружи выглядело как ветхий маленький склад, набрал код и открыл шаткую на вид дверь, которая, казалось, могла упасть в любую секунду.

Она ахнула, когда вошла, внутреннее убранство совсем не соответствовало внешнему виду. Это было похоже на офис, но уютнее и меньше. Высокие потолки были покрыты балками, которые придавали зданию больше структуры, чем оно выглядело. Пара кресел стояла на ковре слева. Кофемашина, кружки и закуски занимали дальний левый угол помещения. Большую часть занимал длинный стол, который она видела в офисах в фильмах, в основном в залах заседаний, с десятью стульями вокруг них. На одной из балок был закреплен проектор, направленный на заднюю стену, выкрашенную в белый цвет.

«Что это за встречи?» — спросила Лайла, вникая во все происходящее.

Дайнн подошел к одному из кресел, бросив на него сумку. «Тайный тип. Некоторые люди любят проводить встречи совершенно вне поля зрения, без бумажных следов, и такие места как это созданы для этого».

Лайла последовала за ним, вышла на середину помещения и огляделась. «Правда?»

Он усмехнулся, тон был сухим. «Ты удивишься. Люди в некоторых отношениях довольно предсказуемы». Он двинулся к ней. «Чем больше власти они получают, тем важнее становится одна вещь».

«Что это?» — спросила она, завороженная ходом его мыслей.

Он наклонился, приблизив свое лицо к ее лицу. «Секреты», — сказал он, словно делясь секретом между ними. «Люди пойдут на все, чтобы сохранить секреты».

Она сглотнула, осознав правду в его словах. «А ты?»

«Я их коплю, — сказал он ей, положив руки ей на талию. — Используй их. Манипулируй ими».

Это не должно было ее возбуждать, то, как он говорил о манипулировании и игре людьми, но это было так. Зная его так, как она знала, видя, как он был с ней в отличие от той персоны, которую он разделял с миром, она почувствовала, что знает тайну. Это дало ей то, чего у нее никогда не было раньше — власть. Она поняла, что пока он копил и использовал чужие секреты, он отдал ей все свои. И это было волнительно — знать это и держать это близко к груди, просто что-то между ними двумя, никто в мире не был посвящен в их сферу.

И какой это был пузырь, особенно последние двадцать четыре часа.

Лайла была так болезненна, более счастливо болезненна, чем когда-либо в своей жизни. Она чувствовала его в каждом шаге, ее киска была избита, а бедра все еще дрожали после того, что было самым интенсивным, безумным сексуальным марафоном в ее жизни. Он сгибал, крутил и поворачивал ее во все стороны, а она толкала, подпрыгивала и отступала, их прикосновения были окрашены не только желанием, но и отчаянием, запоминая друг друга, поглощая друг друга, чтобы дольше оставаться сытыми во время разлуки.

Она положила руки ему на грудь, чувствуя под рукой твердое биение его сердца, как будто она могла впитать его врожденную уверенность. «Что мне им сказать?»

Он потерся носом о ее нос, жест был таким мягким, что у нее сжалось сердце. «Все, что хочешь».

Ее глаза расширились. «Что-нибудь?»

Он пожал своими широкими мускулистыми плечами, которые она видела столько раз, когда держала его вес, что это стало постоянным основным воспоминанием. «Говори им, что хочешь. Это твоя правда и твой выбор. Твой. Ты решаешь, сколько делиться, когда делиться, с кем делиться».

«Кроме тебя», — пояснила она. «Ты получаешь все мои истины».

«И вся твоя ложь. И все, что между ними». Он выглядел довольным. «Только не упоминай пока Блэкторна».

Ее завораживало каждый раз, когда он упоминал о своих разных личностях, как будто это был не один и тот же человек под разными масками. «А как насчет Человека-тени?»

Дрожь в уголке его губ. «Если Морана так умна, как я думаю, она уже догадывается, кто ты для Теневого Человека».

Она почувствовала, как ее глаза сузились, глядя на него. «Что ты сделал?»

Его морщины в уголках рта стали глубже, но он молчал, крепко держа руки на ее талии. Она наслаждалась его присутствием, его теплом и его запахом в течение нескольких мгновений, прежде чем выложить ему еще один из своих страхов. Она боялась всего — встречи со всеми новыми людьми, о которых она никогда не слышала до недавнего времени, но которые знали ее много лет. Она также боялась быть... меньше. Из того, что она узнала, Морана была техническим гением, Амара была известным психологом, а Зефир был парикмахером, но теперь работал с ее мужем. Даже Зенит, ее старая подруга, работала с людьми и помогала им. Лайла была ничем из этого. Не по ее вине и из-за ее обстоятельств у нее не было возможности стать кем-то, ее внимание всегда было сосредоточено на выживании, когда оно не было связано со смертью. Даже сейчас она едва узнавала себя, свои собственные симпатии и антипатии, мелочи в себе, которые она никогда не знала раньше.

«А что, если… они разочаруются? Я не знаю, как… быть. Кем быть».

Он крепко поцеловал ее в губы. «Ты совершенна. Ты горишь так ярко, что можешь ослепить мужчину, фламма » .

«А что, если другие этого не видят?»

«Я не хочу, чтобы кто-то это увидел», — прямо заявил он. «Человек пытался украсть огонь у солнца еще до начала времен».

Она обдумывала это несколько секунд.

«Я просто хочу, чтобы ты пообещала мне одну вещь», — сказал он ей серьезным тоном. «Пообещай мне заботиться о себе. Ешь и спи. Пей свой чай. Разговаривай с доктором Мэнсоном хотя бы раз в два дня. И», — он сунул ей в руку телефон, похожий на тот, что он держал в ящике своего офиса. «Держи свой телефон при себе все время. Внутри есть трекер. Я буду за ним следить».

Как ни странно, это ее успокоило. «Ладно».

«О, красненькая», — он поцеловал ее в нос, и в его разноцветных глазах потеплело. «Посмотри, как ты чувствуешь облегчение от того, что большой злой волк следит за тобой».

Лайла посмотрела на него. « Мой большой злой волк».

Схватив ее челюсть одной рукой, он крепко поцеловал ее в губы. «Все еще доверяешь мне?»

Она кивнула.

«Затем закройте глаза и сосчитайте до десяти».

Лайла подчинилась, ее сердце забилось в горле, когда он снова поцеловал ее, как будто он не мог сдержаться, и она прижалась к нему, открывая рот, впуская его и пробуя его на вкус, эта лава, что жила в нем, тая, вливаясь, затвердевая в ней. Они целовались, языки танцевали, чувствительные губы становились все чувствительнее, но ей было все равно.

Все закончилось прежде, чем она успела опомниться: его губы покинули ее, его руки покинули ее, его присутствие покинуло ее.

Лайла сосчитала до десяти, ее сердце колотилось и замирало, а затем она открыла глаза.

Она была одна.

Он вернулся в тень.

***

Лила провела час в одиночестве. Час, шагая, направляясь к кофейному автомату, и заваривая себе чашку, прежде чем поставить ее на место, ее нервы были слишком напряжены, слишком взвинчены, чтобы позволить ей оставаться на месте. Она опустилась в одно из кресел, поднося сумку ближе. Он упаковал и спрятал ее в своем вертолете до того, как они покинули Бейфьорд, что говорило ей, что он планировал сказать ей правду и ожидал, что она уедет еще до того, как они начали свое путешествие сюда. Он всегда собирался отпустить ее и встретиться с ее прошлым.

Она держала сумку, не открывая ее, не желая, пока. Она заглянет в нее и увидит, что он упаковал для нее, когда она окажется в новом пространстве и ей понадобится чувство принадлежности.

Она тихонько отставила сумку в сторону и села на край мягкого кресла, ее ноги нервно перебирали руками, а конечности дрожали от беспокойства и предвкушения.

Звук приближающегося автомобиля заставил ее сердцебиение участиться, ее разум затуманился от мыслей, когда ее заполнил выброс адреналина. Это мог быть незнакомец, это мог быть кто-то просто проезжающий мимо, а может быть, что-то более опасное. Она тут же отбросила эту мысль. Он бы не оставил ее здесь одну, если бы не был уверен в ее безопасности. Это означало только то, что это должен был быть кто-то намеренно направляющийся в ее сторону.

Она сидела, затаив дыхание, ее сердце колотилось во всем теле с одним ударом за другим, когда приближались шаги. Через несколько секунд дверь загрохотала, кто-то пытался взломать. Ей становилось все труднее и труднее пытаться двигаться, ее тело застыло на месте, когда она смотрела на дверь широко открытыми глазами.

Дерево треснуло, кто-то навалился на него плечом, а затем на фоне рамы показался силуэт высокого мужчины с пистолетом в руке, когда он вошел в помещение, его лицо оказалось на свету.

По фотографиям, которые она видела, она узнала в нем Данте Марони, друга ее брата. Лайла почувствовала, как капля пота скатилась по ее шее под воротник блейзера, который она носила, — наряд, над которым она так долго размышляла, чтобы попытаться произвести наилучшее первое впечатление и не казаться испорченным товаром, которым она была по сравнению с остальными.

Она наблюдала с левой стороны входа, как Данте Марони осматривал пространство, фотографии не передают всей его красоты в реальности. Его глаза быстро и точно пробежали по всему, прежде чем наконец двинуться в сторону, к ней.

Она увидела, как его рот приоткрылся, когда шок промелькнул на его лице, его рука с пистолетом ослабла и упала на бок, его темные глаза впились в нее. Он что-то нажал на ухо. «Поймала ее».

Лайла вцепилась в сиденье по бокам, ее руки дрожали, смиряясь с тем фактом, что это был человек, прямо здесь, который искал ее и помогал ее брату столько лет. Она попыталась открыть рот, чтобы что-то сказать, поприветствовать его и быть менее странной, но слова застряли в ее горле, ее глаза затуманились, когда она быстро моргнула, чтобы прогнать туман, не зная, что сказать.

Он тоже этого не сделал, но он лучше контролировал свои способности, потому что его лицо смягчилось, и он улыбнулся ей — широкой, теплой улыбкой, которая коснулась его глаз.

Она начала дрожать, понимая, что это была первая настоящая улыбка, которую она получила от кого-то, кто знал ее. Это был хороший знак, который заставил ее надеяться, что она может получить еще. Она будет копить их и держать их близко к своему сердцу, не будучи одаренной такими выражениями радости, даже не будучи свидетельницей этого часто. Улыбки в ее темном мире были жестоки. И ее возлюбленный, он на самом деле не улыбался чисто, его собственная душа была такой же темной, как и ее, более потускневшей. Улыбки, которые он дарил мир был фальшивым, и те, которые он ей давал, были подергиваниями его губ, окрашенными теплом в глазах. Улыбка Данте Марони была мегаваттной, сияющей, ей пришлось приспособить к ней глаза.

Он не сделал ни единого движения, чтобы подойти к ней, а встал у двери, как часовой, в защитной стойке.

Прежде чем она успела об этом подумать, снаружи раздался визг шин, за которым последовали быстрые шаги кого-то бежавшего. Секундой позже силуэт влетел в дверной проем, остановившись в последнюю секунду. Данте отошел в сторону, молча кивнул тому, кто стоял у двери.

Силуэт сделал глубокий вдох, прежде чем войти в помещение, его глаза осматривали его.

Она увидела его прежде, чем он увидел ее. Короткие темно-русые волосы, светлые глаза, которые, как она знала, были ярко-голубыми, высокая мускулистая фигура, готовая к движению в любой момент.

Тристан Кейн.

Ее старший брат.

Наконец его взгляд упал в ту сторону, где она сидела, и он замер.

Она видела, как его грудь быстро двигалась, и ее собственная последовала за ней, ее сердце забилось как дикая лошадь, освободившаяся из клетки ребер, ее руки дрожали от крепкого сжимания мягкого сиденья рядом с ней, их глаза встретились.

Его глаза путешествовали по ней, подробно изучая каждую мелочь, которую он мог видеть, и ее глаза делали то же самое, вбирая каждую мелочь — от мятой рубашки до щетины на его челюсти, которая выглядела так, будто он не прикасался к ней несколько дней, до теней под его глазами, которые выглядели так, будто он тоже не спал несколько дней. Она вобрала в себя все это, как и он, их глаза двигались друг над другом, возвращаясь и сцепляясь, и снова двигаясь, и снова возвращаясь.

Затем, спустя секунды, минуты, часы простого вникания в происходящее, он сделал глубокий вдох и шаг вперед.

Костяшки пальцев начали болеть от сжимания.

Он сделал еще один медленный, размеренный шаг, внимательно наблюдая за ней, словно она была испуганным животным, которое он не хотел спугнуть.

Она застыла, неспособная произнести ни слова, неспособная осознать свои чувства, неспособная что-либо сделать, кроме как просто сидеть и смотреть.

Еще шаг, и у нее защипало в носу.

Последний шаг, и он был перед ней, так близко, что она могла дотронуться до него. Она хотела дотронуться до него. Но ее руки не двигались, запертые по бокам, связанные цепями, которые она не могла видеть, но чувствовала, как они их связывают.

Он посмотрел на нее сверху вниз, когда она подняла глаза, их взгляд не прерывался, тяжесть эмоций в его глазах была тяжелой, но не такой, которую она могла прочесть. Все, что она чувствовала, была ее интенсивность, и она заставила ее собственную выйти на передний план, обжигая ее глаза и конденсируя испарения ее чувств в слезы, которые затопили их.

И тогда, не говоря ни слова, увидев влажность в ее взгляде, он опустился на колени перед ней. Внезапно она посмотрела на него сверху вниз, а он посмотрел на нее снизу вверх.

Они просто смотрели, дышали в присутствии друг друга впервые за десятилетия, воспоминания висели между ними, те, которых она не знала, а он не мог забыть. Он поднял руки, шершавые ладони были обращены вверх, оставляя их между ними, просто наблюдая, ожидая, его собственные глаза были красными и затуманенными, как и ее.

Краем глаза она видела, как дрожат его руки.

Каким-то образом, увидев это, она озарилась: это ее брат.

Ее старший брат.

Мужчина, который искал ее с тех пор, как она пропала.

Мужчина, который не оставлял попыток найти ее на протяжении более двадцати лет.

Единственная кровная семья, которая у нее осталась, корни дерева, которое она никогда не могла увидеть.

Лайла даже не взглянула на его руки, ничто в ней не позволяло ей отвести от него взгляд, но каким-то образом, увидев его руки, она разорвала цепи, сковывавшие ее.

Она подняла свои дрожащие руки и медленно вложила их в его руки.

У него перехватило дыхание, глаза на секунду закрылись, слезы, висевшие в них, потекли по щекам и подбородку.

Лайла почувствовала, как падает, икота сотрясала ее тело, она изо всех сил старалась не издать ни звука, не нарушить этот момент, ее дыхание было коротким и напряженным.

Он снова посмотрел на нее, и что-то такое нежное, такое прекрасное было в его глазах, что заставило ее всхлипнуть.

Как будто ее звук спровоцировал его. Прежде чем она успела моргнуть, он потянул ее на ковер и в свои объятия, втягивая ее меньшее тело в большое тепло своего тела, его большие руки обвились вокруг нее, защищая, и это ощущение сломало ее.

Она почти умерла, веря, что у нее никогда этого не будет. Она прожила всю свою жизнь, веря, что она этого не заслуживает. Каждый раз, когда кто-то ломал ее в детстве, в подростковом возрасте, в молодости, до того, как ее нашел Дайн, она жаждала объятий брата, который защитил бы ее, умирая изнутри, когда они не приходили. То, как он держал ее, прижимая к себе, снова и снова ломало ее, напоминая ей о каждом разе, когда она желала этого, умоляла об этом, молилась об этом и так и не получила.

Рыдания сотрясали ее тело, ее вопли громко разносились по пространству, отдаваясь эхом, но ей было все равно, она плакала всем сердцем, всем телом, всей душой, и она была не одна. Он плакал вместе с ней, не так громко, но так же тяжело, его тело сотрясалось вместе с ее, его руки сжимали ее, словно он никогда не позволит ей уйти.

Она смутно осознавала, что к двери подходят люди, но даже не смотрела, и он тоже. Им было все равно, сломленному брату и разбитой сестре.

Мир мог бы закончиться, а они бы так и остались там, прижавшись друг к другу, распластавшись на земле, воссоединяясь, восстанавливаясь и залечивая открытые раны, которые не переставали кровоточить на протяжении двадцати лет.

Данте, Глэдстоун

Она была настоящей.

После стольких долгих поисков она почти стала для него легендой. Хотя он никогда не сомневался, что однажды они узнают правду о том, что с ней случилось, ради Тристана он надеялся, что они найдут ее, но он никогда не ожидал, что это действительно произойдет внезапно. Как бы он ни был благодарен, во всем этом была внезапность, которая взбудоражила его. Почему сейчас? Почему не раньше или позже? Должна была быть причина, потому что если он что-то и знал о Человеке-тени, так это то, что он ничего не делал без своих собственных планов, какими бы они ни были.

Он взял ее к себе, только увидев ее фотографии в младенчестве. Она выросла в прекрасную женщину. Миниатюрная, с таким хрупким видом, что казалось, она расколется в любую секунду., но он сомневался, что это правда. Внешность может быть обманчивой, и любой, кто выжил, какой бы ад она ни пережила, должен был обладать внутренней силой, большей, чем кто-либо из них мог себе представить. И любой, кто был с Теневым Человеком, если Морана подозрения были правдой, нужно было иметь стальные яйца или их женский эквивалент, он не знал.

Данте вспомнил, что получил звонок в самый разгар очень жаркого сеанса поцелуя с женой. Он рассказал ей все, чем поделилась с ним Морана, и Амара была ошеломлена, мягко говоря. Но когда раздался звонок о том, что трассировка завершена, триангулируя местоположение до склада в Глэйдстоуне, городе, который ближе к Тенебре, чем к Шэдоу-Порту, Данте немедленно приказал самолету быть готовым и был в воздухе в течение пятнадцати минут.

Вот почему он прибыл раньше остальных. Двое его людей разведывали территорию снаружи, хотя он сомневался, что они найдут что-то незащищенное. Человек-тень не оставил бы ее одну, если бы она не была пешкой в его плане или ловушкой для Синдиката.

Девочка — младшая сестра Тристана, как ему пришлось напомнить себе — выглядела испуганной, и он почувствовал, как что-то дернуло его грудь при взгляде на ее лицо. Он улыбнулся ей, той улыбкой, которая, как он знал, успокаивает других людей, и, к счастью, ее тело немного расслабилось.

Но Данте заметил кое-что еще. Наряду с выражением оленя в свете фар, когда она не сводила с него глаз, на ее лице мелькнула вспышка узнавания.

Это его удивило.

Она знала, кто он.

Как? Это был Синдикат или Человек-тень? Во что, черт возьми, они играли?

Может, это вообще ничего примечательного не было. Может, это вообще не было узнаванием, и он неправильно ее понял. Это было возможно.

Он снова осмотрел ее.

Черт. Он не мог поверить, что это она.

Данте был счастлив, чертовски восторжен за своего брата. Он был тронут и за себя, будучи свидетелем воочию и даже Он инициировал способы найти ее на протяжении многих лет. Он всегда думал, что если и когда они ее найдут, все просто идеально встанет на свои места. Но тогда он был более наивен. Он не знал о глубинах деградации в их мире, уровнях ада, которые были намного глубже, чем кто-либо из них знал. Она была в этих глубинах, и каким-то образом ее выплюнули обратно. И Данте не мог позволить себе быть таким наивным сейчас.

Тогда у него не было жены, ребенка, семьи, которую нужно было защищать, и города, которым нужно было руководить. Теперь, когда он принял мантию, рациональная часть его, та, которая привела его отца к собственной казни, была немного скептически настроена. Он не принимал вещи за чистую монету, и как бы ему ни хотелось раскрыть свои объятия и полностью принять ее и впустить в свою семью, факт был в том, что он еще не знал, какой она была личностью. Она прожила всю свою жизнь под или с Синдикатом, каким-то образом была связана в каком-то качестве с Человеком-тенью и внезапно оказалась у них на коленях из ниоткуда. Он видел, как травма меняет людей. Амара едва спаслась своей жизнью и жизнью их дочери после того, как ее сводная сестра предала их. А совсем недавно он своими глазами увидел, какие шрамы это оставило на Альфе и его семье, когда его давний друг и правая рука предали его.

Данте Марони, за последний год после того, как стал отцом и увидел, какое дерьмо творится вокруг них, стал сравнительно менее доверчивым, чем был. Пока она не докажет, что она не пешка или, что еще хуже, не преступник, который пришел за ними, Данте будет пристально за ней следить. Но он будет радушно ее приветствовать, утешать и быть для нее семьей на всякий случай, если она невиновна и просто жертва своей жизни. Если бы она была невиновна, он бы отдал за нее свою жизнь, если бы это было необходимо.

Но пока он не узнает наверняка, он также собирался держать свои логические рассуждения при себе, делясь ими только с Амарой. На самом деле, он с нетерпением ждал, что она скажет, Ее интуиции и опыту он доверял с закрытыми глазами. Не было души более проницательной в отношении личностей людей, чем его королева. Она знала и доверяла Моране задолго до того, как он или Тристан это сделали. Она сказала ему доверять Альфе, и это было решение, о котором он не пожалел, его отношения со сводным братом со временем улучшились, заполняя пустоту, которую отсутствие Дамиана оставило в его жизни. И несмотря на все признаки обратного, она говорила ему продолжать доверять Вин, и он собирался это делать, пока не увидит доказательств обратного.

Черт, он скучал по Дэмиану, и он точно знал, как он себя чувствует. Данте уважал его решение полностью держаться подальше от мира, который никогда его не принимал. Его брат устроил себе прекрасную жизнь с женщиной, которая его любила, и Данте время от времени проверял охрану, чтобы убедиться, что все в порядке; он смирился с тем, что Дэмиан никогда не вернется домой, что их отношения будут ограничены телефонными звонками через одноразовые телефоны. Хотя это было не то же самое, он знал боль потери любимого брата, чувство, что он не смог защитить его как старший брат, и здесь он мог понять боль Тристана, хотя она была намного сильнее и глубже для другого мужчины.

Данте сохранял на лице успокаивающую улыбку, разглядывая ее прекрасную фигуру, но помимо этого, разглядывая и другие вещи. Она была ухоженной и выглядела отточенной в коричневом свободном блейзере, темных джинсах и кожаных ботинках, все простое, но все дорогое. Данте знал толк в хорошей одежде, и по виду он мог сказать, что это была первоклассная роскошь. На ней было минимум украшений — только изящные серьги-кольца в ушах, кольцо на указательном пальце. Главной приманкой для глаз было золотое ожерелье, прилегающее к ее коже, типа чокера с закрученным узором, который сразу выдавал тот факт, что оно было сделано на заказ.

И это напомнило ему о некоторых вещах, которые он видел в свое время, работая под прикрытием, — одним из них были сексуальные рабыни, которыми он владел. которые носили ошейники на шее на некоторых вечеринках. Их заставляли носить их, приковывать себя к своим извращенным, мерзким хозяевам. Данте сидел на такой вечеринке, вокруг голых мальчиков и девочек, которые были в ошейниках и на поводках, как животные, а люди, управлявшие ими, были монстрами худшего сорта.

При воспоминании Данте внимательно посмотрел на золото на ее длинной шее. Оно не было похоже ни на один из ошейников, которые он видел, и тот факт, что она носила его с комфортом, сидя свободно, указывал на то, что, возможно, это не так. Он надеялся, что это не так. Потому что если это был сделанный на заказ дорогой ошейник на невидимом поводке? Это могло стать проблемой для всех них.

Его разум закружился от вопросов, пока он ждал прибытия Тристана. Данте прибыл раньше, чтобы закрепить место и как можно скорее добраться до нее, чтобы убедиться, что это не ложная зацепка. Тристан и Морана, не имея личного самолета, ждали, пока один из самолетов Альфы заберет их и привезет. Данте позвонил этому человеку и сообщил ему новости, спросив о Глэдстоуне, так как это был не тот город, о котором они имели много представления, но у Альфы были здесь связи. Контакты его брата были готовы встретить его в аэропорту и отвезти прямо на место.

В последний раз, когда они были в Гладстоне, они тоже были за наводкой. Это было несколько месяцев назад, и в последний раз он слышал от Вина до того, как тот ушел глубоко в подполье, и они все оказались в одном из ночных клубов. Наводка была о числе, числе, которое они пытались отследить, но не смогли. В последний раз, когда Вин навел их на мысль о числе, Зенит в итоге погиб. На этот раз они были на вершине игры, направляясь вместе в новый город, чтобы сменить обстановку — хотя там и так было не так уж много обстановки — и выяснить, что, черт возьми, происходит с числами 5 и 7. Они видели это уже несколько раз, чтобы это было простым совпадением.

Морана обнаружила файл в даркнете после месяцев поиска, и во время восстановления снова всплыли номера 5057 и 5507, номер, который они считали принадлежащим Зенит и другой девушке, которую они так и не нашли. Но Данте не думал, что это так, или если это так, он не верил, что это все. Было еще много, гораздо больше того, что они не обнаружили, и, надеюсь, сегодня будет хороший шаг к тому, чтобы распутать гораздо больше вещей.

Данте не хотел, чтобы их мир был таким же уродливым, каким он был, когда Темпест росла. Он хотел оставить его для нее даже немного лучше, и для этого им нужны были ответы, которые могли бы дать им рычаги воздействия на Синдикат.

Визг шин заставил его повернуть шею, а пистолет в его руке тут же взметнулся вверх.

Он позволил себе упасть, увидев, как Тристан выскочил из лимузина, даже не остановившегося до конца, и побежал к Данте. Он выглядел так, будто не брился и не менял одежду целый день. Его глаза были такими дикими, какими Данте их когда-либо видел. Он задавал ему безмолвный вопрос, умоляя дать ему ответ, который Данте был так чертовски рад наконец-то дать.

Данте кивнул ему, и Тристан остановился, словно этот кивок лишил его возможности двигаться, на долю секунды лишив его дыхания.

Увидев яркую реакцию на лице мальчика, с которым он подружился, человека, которого он считал братом, Данте тронул. Тристан всегда был чистым листом, одна из причин, по которой Данте действительно любил вызывать у него реакцию. Но Тристан, который стоял перед ним тогда, не был тем человеком, которому было наплевать на мир; это был мальчик, который совершил ошибку и заплатил за нее необоснованную цену. И видя его таким, Данте сам загорелся глазами.

Никто в мире не заслуживал этого больше, чем Тристан.

Черт возьми, пешка или нет, но сам факт того, что она вернулась и заполнила огромную, зияющую дыру, которая всегда была в жизни его друга, вызвал у него благодарность.

Он наблюдал, как Тристан вошел внутрь, осматривая комнату, и Данте почти сказал ему посмотреть налево, но остановился. Это был его момент. Больше ничего не должно было существовать.

Он увидел точный момент, когда взгляд Тристана упал на нее. Для кого-то другого это выглядело бы так, будто он застыл от шока, но для Данте, который годами работал и изучал свой язык тела, это не было замораживанием. Тристан двигался внутри, его тело было заперто на месте, так что его эмоции не рассеивались повсюду вокруг него.

Данте почти вышел наружу, желая дать им обоим уединение в этот момент, но его защита молодого человека не позволила ему пошевелиться. Он не думал, что она причинит вред Тристану — он видел убийц, и она была самым далеким от того, что он мог найти — и он не хотел не доверять ей, но пока он не узнает ее получше, лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

Тристан подошел к ней и опустился на колени.

«Она…?» — слова Мораны потонули в голосе, когда она подошла и встала рядом с Данте, держа в руке телефон с включенным экраном навигации, и тут же нашла взглядом Тристана и его сестру, стоявших рядом.

Морана ахнула, глядя на эту сцену, ее глаза наполнились слезами, а рука поднялась ко рту. Данте притянул ее к себе, потирая плечо.

Альфа молча подошел к ним, обменялся с Данте кивком и оглядел сцену.

Никто из них не произнес ни слова.

Они стояли там, братья по духу, наблюдая, как братья по крови воссоединяются спустя двадцать лет.

Зефир, Теневой Порт

Она думала, что из их дома в Лос-Фортисе открывается красивый вид, но черт возьми.

Зефир стояла у окон, только что войдя в пентхаус, и очень тихий мужчина доставил ее в здание. Она использовала код, который дала ей Морана, и поднялась на лифте. Было уже утро, солнечный свет заполнял все пространство из-за облаков, открывая ясный вид на новый город перед ней. Зефир никогда не видела море таким, и представить, что будет видеть этот вид каждый день, было невероятно. Она достала свой телефон и открыла камеру, подняв ее, чтобы сделать снимок.

«Тебе следует снизить экспозицию», — раздался голос позади нее, и она вскрикнула, уронив телефон на пол. Он загрохотал, экран треснул, и она застонала, наклонившись, чтобы поднять его, одновременно глядя на мальчика, который в это же время вошел на кухню. Внезапное движение вызвало волну головокружения, обрушившуюся на нее. Она вытянула руку, чтобы ухватиться за что-то, но, не имея ничего, кроме воздуха, упала на колени на твердый пол.

Ой.

Она села на задницу, пытаясь пропустить волну, осторожно дыша и закрыв глаза, как ей сказал добрый доктор.

«Считай до трех», — снова раздался голос, и она открыла глаза, увидев, как Ксандер с любопытством наблюдает за ней из кухни. Он вырос с тех пор, как она видела его в последний раз. Его волосы стали немного длиннее с мальчишескими волнами, его телосложение стало немного выше. Самым заметным физическим отличием были очки без оправы, сидевшие на его носу, которых раньше там не было.

«Три чего?» — пропыхтела она, переводя дыхание и держась за сердце.

«Три. Как один, два, три. Дыши. Один, два, три. Дыши», — приказал мальчик, дойдя до демонстрации.

Так как ей больше нечем было заняться, Зефир последовала его совету, сделала вдох, посчитала до трех, выдохнула и повторила — один раз, два раза, три раза. К пятому подходу ее сердце снова забилось нормально, а головокружение осталось в далеком воспоминании.

Она улыбнулась мальчику. «Спасибо, Ксандер».

«Пожалуйста», — сказал мальчик, открывая холодильник. Она наблюдала, как он достает стеклянную бутылку апельсинового сока. «Ты завтракала?»

Этот мальчик, которому не могло быть больше восьми, предлагал приготовить ей завтрак? Чем Морана его кормила?

«Пока нет», — ответила она, вставая и направляясь на кухню. Это была кухня мечты с таким количеством открытого пространства и первоклассной техникой, что ей захотелось готовить. «Что мы готовим?»

Он остановился, оглядев ее с ног до головы, но так и не взглянув ей в глаза. Зефир знала, что он высокофункциональный аутист, и она провела свое исследование, чтобы убедиться, что он хорошо проведет время с ней во время полета. Два раза, когда она общалась с ним, он всегда был таким классным ребенком. Ей нравилось его общество.

«Ты умеешь готовить завтрак?» — спросил он ее тоном, полным недоверия.

Зефир моргнул с преувеличенным драматизмом. «Извините? Конечно, могу».

«Я должен был спросить. Морана сжигает воду. Мы с Тристаном договорились никогда не пускать ее на кухню. Это опасно».

Она рассмеялась. «Это очень мило».

«Это мера предосторожности», — сказал он так серьезно, что это рассмешило ее еще больше.

«Если я пообещаю не сжигать твой дом, я смогу готовить? Я делаю потрясающие блины!» — предложила Зефир, и ее собственный желудок заурчал в ответ на мысль о еде.

Он кивнул, указывая на то, что она приняла за кладовую. «Ингредиенты там. Пожалуйста, убедитесь, что они маслянистые».

Зефир отдала ему честь. «Да, сэр». Она открыла кладовую и достала ингредиенты. Ксандер налил ей стакан апельсинового сока, а затем принес ей миски и кастрюли.

«Так что я побуду здесь немного». Она сообщила ему, делая тесто, надеясь, что у него не возникнет с этим проблем. Из того немногого, что она видела, он казался довольно спокойным.

Он подтвердил это суждение, когда сказал: «Я знаю. Морана написала мне сообщение».

Зефир почувствовала, как ее брови поднялись. Определенно, было немного странно для ребенка его возраста иметь телефон и отправлять смс, но она не осуждала. У каждого была своя динамика, и он, и Морана были совершенно уникальными личностями.

«Что она тебе написала?» — спросил Зефир, больше с любопытством, чем с чем-либо другим.

Мальчик пошарил в карманах пижамы, вытаскивая небольшое устройство. Оно не было таким высокотехнологичным, как большинство тех, что она видела; оно было более простым, чем что-либо еще. Он несколько раз постучал по нему и повернул экран, чтобы она могла видеть.

Зефир прищурился на крошечные буквы, размышляя, не они ли стали причиной его раннего рецепта на глаза. Текст гласил:

Доброе утро, Ксандер!

Возникло что-то очень срочное, и нам с Тристаном нужно этим заняться. Тетя Зефир (пожалуйста, скажи, что ты ее помнишь, иначе будет неловко 🫠) будет здесь, когда ты проснешься, и проведет с тобой время, пока мы не вернемся. Держим кулачки, у нас будут хорошие новости, когда мы вернемся домой! 🤞

Желаю вам отличного дня и много веселья. Люблю васяяя ❤️😘🥹

Если вам что-то понадобится, напишите или позвоните!

Круто 👍

Мне нравится тетя Зефир. Она много плачет.

Не говори ей это в лицо! Это невежливо!!🫣

👍

Он был умным, потому что нашел способ не говорить ей это в лицо, а вместо этого показывать ей. Но его ответы сбили ее с толку, заставив снова рассмеяться. Контраст сообщений на экране, особенно маленькие поднятые вверх большие пальцы, был уморительным. Тот факт, что мальчик всегда называл ее плачущей леди, еще больше ее рассмешил. Зефир снова рассмеялся; после стольких лет это было приятно.

Бля, ей было хорошо. После стольких лет, было от чего хорошо себя чувствовать.

И тот факт, что Морана назвала ее «тетя Зефир», заставил ее смягчиться внутри. Каковы бы ни были их проблемы, она была рада и вздохнула с облегчением, что теперь в ее жизни есть такая подруга, как Морана.

Она оглянулась на Ксандера, понимая, что он почти такой же высокий, как она маленькая, и ей захотелось взъерошить его растрепанные волосы, но при этом не желая ставить его в неловкое положение.

«О, я тебе нравлюсь», — поддразнила она его.

Он просто сунул телефон в карман и выпил апельсиновый сок. Зефир заметил, что он сделал три быстрых глотка, прежде чем на секунду остановиться и сделать это снова, его глаза следили за тем, как она бездумно перемешивала тесто. Глотки в сочетании с тем, что он сказал ей дышать по три раза, заставили ее обратить на это внимание. Чтобы соответствовать, она трижды вращала деревянную лопаточку в руке в тесте по часовой стрелке, останавливалась и делала это снова. «Так лучше?»

Он кивнул. «Вкуснее, когда делаешь это втроем».

«Правда?» Она была очарована. «Как?»

«Три — это измерение пространства, которое мы занимаем физически», — сказал он ей, глядя, как она теперь замешивает тесто в узоре. «Все, что мы делаем физически, если мы делаем это по три, наши системы согласуются с пространством, в котором мы находимся. Наши глаза трихроматичны и могут воспринимать только три основных цвета… все остальные добавляются к ним. Три — это также число триады, и оно важно в геометрии, что делает архитектуру, которую мы видим по всему миру. Существует прогрессия в трех и вероятность. Вероятность любого события может быть краткой в правиле трех. В музыке тоже есть основная триада, хотя я все еще читаю об этом. В математике любое уравнение сводится к трем числам, двум с одной стороны и одному в результате. И самое интересное для меня — это компьютеры. Мы можем использовать три двоичных числа, чтобы закодировать что угодно, 01, 10 и 11. Морана сказала она меня научит, когда я стану старше. В психологии тоже есть правило трех, мне об этом доктор Кол рассказала.

Зефир застыл, забытая миска для смешивания. Она в ошеломленном шоке наблюдала, как мальчик говорил то, о чем большинство взрослых не знали, выплескивая больше слов, чем она когда-либо слышала от него. Он был не просто особенным; он должен был быть одаренным. Такой интеллект и артикуляция были отнюдь не нормальными для ребенка его возраста.

«Ух ты. Кто такой доктор Кол?» — спросила она, искренне не зная, но в то же время чертовски очарованная страстью, с которой он говорил, его темп был быстрее обычного.

Ксандер вытащил немного масла из керамической штуковины, которую ей нужно было достать. Масло было идеально мягким внутри.

«Он мой психолог», — поделился Ксандер. «Он разговаривает со мной и помогает мне». Его тон дал ей понять, что он не хочет об этом говорить.

Очнувшись от легкого оцепенения, Зефир поставила сковороду, подождала, пока она нагреется, и добавила в нее тесто. «Три?»

Он закусил губу, наконец, как дети его возраста. «А можешь сделать большие, чтобы я был сыт?»

Она ухмыльнулась. «Конечно». Добавив еще теста, она спросила его. «Ну что, у тебя появились друзья в школе?»

Он покачал головой. "Нет. Я думаю, что некоторые дети злые. Большинство из того, что они говорят, я не понимаю. Хотя Морана злится".

Говнюки. Она ненавидела, какими жестокими могут быть дети, ведь сама подвергалась издевательствам, но была рада, что ему не досталось почти ничего. Она указала на него лопаточкой. «Если кто-то слишком сильно тебя беспокоит, расскажи об этом кому-нибудь. Тристану, Моране или учителю. Кому угодно. Не терпи дерьмо от людей, особенно тех, кто тебя не знает».

«Блин подгорает», — заметил он, и Зефир тут же перевернула его, с облегчением выдохнув, когда увидела, что все в порядке.

«Ты заболела?» — спросил ее мальчик из ниоткуда.

Зефир моргнул. «Что?»

Он указал на гостиную. «Ты упала, голова закружилась. Ты больна?»

Зефир долго смотрела на него, закусив губу. У нее не было возможности рассказать об этом кому-либо. Доктор Ней проверил ее, и она вернулась с положительным результатом. Сказать, что она была ошеломлена, было бы преуменьшением. Хотя врач заверил ее, что это могло быть пропущено из-за ее недавнего стресса, и, возможно, в больнице ее вообще не проверяли, это было совершенно нормально, и ей просто нужно было записаться на прием к гинекологу на следующей неделе, чтобы убедиться, что все в порядке.

Она думала, что сообщит Альфе эту новость, когда он вернется домой. Но прежде чем она успела это сделать, он набросился на нее, целуя ее до потери сознания, просто целуя, потому что терпеливо ждал, когда она даст ему сигнал, что она готова снова заняться сексом в сознании. А потом, посреди их поцелуя, позвонила Морана, и все настроение изменилось.

И теперь, стоя в незнакомой квартире в незнакомом городе и глядя на парня, который не был для нее таким уж чужим, она поняла, что он станет первым, кто услышит эту новость.

«Ну», — начала она. «Я беременна».

Ксандер замер, его глаза слегка расширились, он переместился к ее животу. «У тебя в животе ребенок?»

Зефир посмотрела на изгибы, намеченные в ее свободном топе, и улыбнулась. «Да».

«Как он туда попал?»

Кровь бросилась к ее щекам от невинного вопроса, ее взгляд метался повсюду, слегка паникуя, потому что, черт возьми, она могла рассказать ребенку о том, как делаются дети? Она не хотела быть его первым собеседником на эту тему, не хотела говорить что-то, что могло бы травмировать его. Она огляделась вокруг пространство для вдохновения, прежде чем сделать глубокий вдох, осознав, что он ждет ответа.

«Ну», — проглотила она, снимая один блин и кладя его на тарелку, затем добавляя тесто для второго. «Когда мужчина любит женщину, он делает ей особый… подарок, который может сделать только он. И когда женщина любит его в ответ, она принимает его. Этот подарок становится ребенком».

Вот. Это было очень по-детски и очень просто.

Ксандер продолжал смотреть на ее живот. «Это неправда. Я была ребенком, но не думаю, что я появилась на свет благодаря дару любви».

Тяжелые слова, сказанные таким простым, прямым тоном, пронзили ее сердце. Зефир посмотрела на маленького мальчика, размышляя о том, какой была его жизнь раньше, у кого он родился, и знала, что не сможет ничего сказать в ответ на его заявление, потому что ничего не знает.

«Как ты думаешь, откуда ты взялся?» — небрежно спросила она его, готовя еще один блин и стараясь занять себя, чтобы не показалось, что ее слишком интересует его ответ.

«Я не знаю», — просто заявил он. «Я увидел любовь после того, как родился, а не до этого».

Зефир прикусила язык, чтобы не совать нос в чужие дела. Она ничего не знала о его прошлом опыте и не хотела переступать через любые травмы, которые у него могли быть или не быть. «Тебя сейчас очень любят, даже если люди тебе об этом не говорят».

Он кивнул. «Я знаю. Люди выражают любовь по-разному. Некоторые говорят мне, некоторые показывают мне, некоторые делают и то, и другое».

"Хорошо. Ты заслуживаешь всей любви". Зефир наконец закончил готовить — три с дополнительным маслом для себя и один для себя — и разложил еду по тарелкам, поставив их на стол. Ксандер, как бы хорошо он ни был воспитан, сначала добавил стаканы воды и апельсинового сока рядом с ее тарелкой, а затем и в свою, и Зефир задумался, было ли это чем-то, чему он научился до или после того, как переехал туда жить.

Они оба вскочили на табуретки, болтая ногами в воздухе, что заставило ее рассмеяться, и принялись за дело.

«Тристан передал Моране свой дар?» — спросил Ксандер, как раз когда Зефир откусила первый кусочек. Ее глаза расширились, еда пошла не туда, когда она подавилась. Она закашлялась, отхлебнув воды, чтобы прочистить дыхательные пути, ее глаза слезились от шока и смеха. О, она была уверена, что Тристан передавал Моране свой дар много раз. Одного того, как мужчина смотрел на нее, было достаточно, чтобы разжечь либидо у всех вокруг, но, кроме этого, было слишком много случаев во время их видеозвонков, когда у Мораны было выражение лица, которое Зефир очень хорошо узнал — женщина, полностью удовлетворенная и доставленная удовольствие своим партнером. Она знала этот взгляд, потому что видела его на своем лице много раз, хотя и не в последнее время. Черт. Ей нужно было заняться сексом, и ей нужен был муж, чтобы заняться сексом.

«Тебе придется спросить их об этом самому», — сказал Зефир Ксандеру, хихикая при мысли о том, как мальчик задает этот вопрос Моране, и о ее реакции. Тристан, вероятно, не отреагирует. Она никогда не видела на его лице особого выражения. «Это личное дело».

Ксандер задумчиво жевал свой кусок еды. «Тристан любит Морану, но у нее нет ребенка в животе, но она тоже его любит, так что он, должно быть, не сделал ей этот подарок, иначе она бы его приняла».

О, милый летний ребенок, полный логики. Зефир совершенно не собирался вступать с ним в обсуждение защиты от дара. С его мозгом он заставит ее говорить о вещах, которые ребенок не должен изучать так рано.

«Как блины?» — спросила она, меняя тему разговора.

«Хорошо». Он пожевал еще немного. «Тристан делает лучше».

Она слышала, что он был хорошим поваром, но черт. Морана часто говорила о том, как Тристан и Ксандер сблизились из-за еды, как это было каким-то образом их языками любви и как они придумывали способы держать ее подальше от этого места. Она надеялась, что когда-нибудь сможет попробовать что-нибудь из того, что он приготовил, и сама увидит, что за репутация.

«Это мальчик или девочка?» — спросил Ксандер после нескольких минут дружеского молчания.

Зефир пожал плечами. «Я пока не знаю. Пока рано говорить».

«Когда ты узнаешь?»

«Может быть, через несколько недель. У меня скоро прием у врача, так что мне скажут точное время».

Он вычистил свою тарелку, поглощая три блина быстрее, чем она съедала свой. Черт, мальчик мог есть.

«Ты напишешь мне, когда узнаешь?»

Его вопрос удивил Зефир. «Конечно». Она возьмет его номер позже. «Зачем тебе это знать?»

«Это интересно, — сказал он ей. — Твое тело — как духовка. Оно готовит ребенка, и он вынимается, когда готов».

Ого. Он был таким проницательным молодым человеком. Зефир не сомневалась, что он вырастет в силу, с которой придется считаться. Хорошо, что теперь он ее друг.

«Надеюсь, это девочка».

Зефир наклонила голову, услышав его слова, и нахмурила брови. «Зачем?»

Ксандер допил сок и вытер рот тыльной стороной ладони, что не соответствовало его возрасту. «У тети Амары есть елка для одного из ее умерших младенцев», — сказал он ей, постукивая пальцем по стойке. Зефир уже знала о елке. На самом деле, именно она отправила Амаре список идей, когда та заговорила об этом.

«Я знаю», — сказал ему Зефир. «Почему это заставляет тебя желать, чтобы родилась девочка?»

«Так что Темпест может забрать себе сестру, даже если это кузина».

Слова были словно удар в грудь. Зефир почувствовала, как слезы наполняют ее глаза, когда эта задумчивость ребенка, даже в его логике, заполнило ее сердце. Она знала, что он защищал Темпест, но тот факт, что он хотел, чтобы у нее была сестра, которую она потеряла. Черт.

«Ты снова плачешь?» — спросил он, и Зефир не поняла, притворяется ли она, но в его голосе прозвучало веселье.

«Нет», — шмыгнула она носом.

Из его рта вырвался звук, и она поняла, что он хихикает рядом с ней.

Они закончили завтрак в течение следующих нескольких минут, и она достала свой телефон, чтобы набрать его номер, забыв, что он разрядился. Застонав, она опустила его на стойку. Ксандер поднял его, перевернул и внимательно осмотрел. Она оставила его и убрала тарелки, ополаскивая, моя и складывая их на краю раковины, чтобы слить. Она убрала место для готовки и вымыла миски и кастрюли, все время осознавая, что молодой парень открывает заднюю часть ее телефона и возится с чем-то. Ей потребовалось около получаса, чтобы вернуть всему пространству его былую славу. Она вернулась к стойке, где теперь сидел Ксандер с телефоном, светящимся через треснувший экран.

Она подняла его в изумлении. «Как ты это починил?»

Он пожал плечами, как будто это не было большой проблемой. «Я просто проверил, не отвалилось ли что-нибудь сзади, когда он упал. Я добавил свой номер в ваш список. Вам действительно стоит добавить пароль получше, чем 1234».

Зефир начала смеяться, глубоким животным смехом, когда ее за это упрекали. Зен говорил ей делать это бесчисленное количество раз, и она никогда этого не делала. Покачав головой, впервые за несколько месяцев не подавленная воспоминаниями о сестре, Зефир открыла свои сообщения и отправила ему одно.

Привет!

Я здесь. Зачем ты пишешь?

Ей понравилась эта игра. Посмеиваясь, она снова набрала текст, опираясь на стойку напротив мальчика.

У тебя есть планы на сегодня?

Нет.

«Что ты скажешь о стрижке?» — спросила она, проводя пальцами по волосам, упавшим ему на лоб.

Он отстранился. «Нет. Я хочу, чтобы он вырос еще больше».

«Ладно, ладно. А как насчет помощи с макияжем?» — предложила она; на сердце у нее стало легче, легче, чем за последние недели. «Стоит ли нам это сделать?»

Ксандер снова посмотрел на ее живот. «Что такое преображение?»

«Это когда ты меняешь что-то в своей внешности, чтобы чувствовать себя хорошо», — объяснила она ему.

Он окинул ее поверхностным взглядом. «Зачем тебе что-то менять?» Слова показались абсурдными, как будто она и так была абсолютно идеальна.

У Ксандера не было фильтра, и это делало его слова еще более ценными для нее. «Могу ли я обнять тебя?» — прорыдала она, спрашивая себя, знает ли он, насколько он хорош для ее души.

Он кивнул, и она обошла стойку, крепко обхватив его руками и поцеловав в голову. Он сидел неподвижно, не двигаясь, но и не сопротивляясь.

«Спасибо», — прошептала она ему в волосы.

"Для?"

«За то, что ты есть ты». Она отступила назад, моргая на него мокрыми ресницами. «Никогда не меняйся, Ксандер. Ты совершенен таким, какой ты есть».

От ее слов его щеки слегка покраснели. «Что мы делаем для переделки?»

«Преображение», — поправила она и пошла в гостиную, где лежали ее сумка для сна и набор, который она всегда носила с собой. Она открыла сумку и достала большой набор, расстегнула его и начала искать нужные ей вещи. Когда она собрала все, она повернулась и увидела, что он с любопытством смотрит на ее руки.

«А теперь покажите мне гостевую ванную комнату».

«Почему?» — спросил он, глядя на предметы в ее руке.

«Потому что мы, мой юный кузнечик, — ухмыльнулась она ему, — собираемся покрасить мои волосы».

Пришло время перемен.

Морана, Глэдстоун

Тристан не переставал смотреть на свою сестру.

Морана наблюдала с сиденья лимузина, который вез их обратно на частную взлетно-посадочную полосу, где они приземлились не более часа назад. Она задавалась вопросом, что происходит в его голове и голове его сестры.

Морана посмотрела на девушку, ее эмоции были в смятении внутри нее. Часть ее была любопытной, а другая была осторожной. Любопытной, потому что она хотела знать и понимать, кем она была. Осторожной, потому что она хотела знать и понимать, кем она была для Теневого Человека. Луна, очевидно, знала, кто такой Тристан и кто все они.

После того, как они оба закончили плакать, держась друг за друга, Луна сказала дрожащее «привет» своему брату, и Тристан ответил своим собственным тихим «привет», гораздо тише, чем она слышала от него от любого взрослого. Она слышала, как он иногда говорил так тихо с Ксандером или Темпестом, особенно когда знал, что рядом нет никого, кто мог бы увидеть эту его сторону. Теперь, сидя сзади напротив нее с Луной, его рука обнимала ее, он прижимал ее к себе, как будто никогда не отпускал, эмоции душили Морану. Было что-то глубоко трогательное в том, чтобы видеть его таким. Он выглядел светлее, чем она когда-либо его видела, как будто темное облако, которое всегда жило в нем, рассеялось, оставив место для света, чтобы пробиться сквозь него, как будто камень, который он катил на холм снова и снова, наконец-то был покоен.

Его глаза встретились с Мораной, когда он прижал к себе сестру. Он сказал ей так много, передав так много одним взглядом, что у нее не хватило слов, чтобы выразить это даже самой себе.

«Ты не против вернуться с нами?» — раздался сбоку нежный голос Данте, обращавшегося к Луне.

Молодая девушка, ровесница Мораны, открыла глаза, которые она закрыла, прижавшись к брату, словно задремала. Яркая зелень в них мерцала, когда она оглядела заднюю часть лимузина, где Данте и Морана сидели с одной стороны, она и Тристан с другой, Альфа сидел спереди с одним из своих контактов, который был за рулем.

Глаза Луны на секунду метнулись, прежде чем она кивнула. Она едва произнесла хоть слово, но и Тристан тоже. Они оба просто наслаждались моментом, наслаждаясь своей новой связью, тем, что было потеряно в детстве и обретено во взрослой жизни. Морана могла понять это чувство, но ее мозг также кипел вопросами, которые она хотела задать другой девушке. Где она была все эти годы? Что она делала? С кем она была? Какая у нее связь с Человеком-тенью, и, что еще важнее, знает ли она, кто он? Какая у нее связь с Синдикатом, и знает ли она об их операциях? Кто были ключевые игроки? Она так много могла знать, так много Морана хотела спросить, но она молчала из уважения к этому моменту. Они все так долго ждали всех ответов; еще несколько дней, пока она адаптируется, не убьют их. Или, по крайней мере, она надеялась, что это не произойдет.

Телефон в ее руке завибрировал, придя с уведомлением, и она открыла приватную зашифрованную переписку.

Снова приготовьте свои коды.

Ебать.

Она даже не думала о кодах больше года из-за всего, что происходило. Коды, как она предполагала, были теми же, что она написала в качестве пари, что ее бывший бойфренд Джексон украл у нее, все по приказу ее настоящего отца, которого она не знала ни как кого-то, кроме Жнеца. Он не только заблокировал ее попытки создать еще один набор кодов, который уничтожил бы ее в первую очередь, просто на всякий случай, как страховку. Он подставил Тристана, чтобы она могла пойти за ним.

Морана наблюдала за мужчиной, которого любила, благодарная за то, что ее отец увидел то, чего она не могла увидеть в начале, достаточно, чтобы довести ее до точки, где они снова и снова сталкивались. Если бы он этого не сделал, Тристан, вероятно, просто убил бы ее, и она бы никогда не узнала, почему, и они никогда бы не нашли любовь, которая так удовлетворяла, что все, что было до нее, исчезло.

Но почему Человек-тень хотел, чтобы она снова работала над кодами? Человеку на самом деле просто нужно было встретиться с ней один раз, чтобы она могла задать ему десять миллионов вопросов, которые у нее были.

Она быстро набрала зашифрованный текст.

Зачем мне это делать?

Для ответов.

Мы можем встретиться?

Тристан взбесится. Ему никогда не нравилось, что она встречается с Человеком-тенью, но у Мораны не было особого выбора, не тогда, когда он сам связался с ней много раз. Ей пришлось довольствоваться тем небольшим рычагом, который у нее был.

Она ждала сообщение, но его не было. Она снова набрала.

Спасибо за файл. Могу ли я узнать, почему?

Никакого ответа.

Вздохнув, она положила трубку и посмотрела на Данте, который набирал сообщение Амаре.

Мы ее поймали. Мы все будем на базе через несколько часов.

Морана увидела, что ответ Амары пришел немедленно.

Я все подготовлю. Как она?

Данте колебался, а Морана нахмурилась, как можно более незаметно поглядывая на экран, ей было любопытно узнать о его мыслях.

Поговорим позже.

Хорошо. Люблю тебя 😘

Люблю тебя, моя королева ❤️

Мило. Но также интересно.

У Данте явно были какие-то мысли, которыми ему было некомфортно делиться по смс. Это из-за подозрения, которым она поделилась с ним о возможной, весьма вероятной связи Луны с Человеком-Тенью?

Она написала Данте, не желая нарушать тишину и беспокоить братьев и сестер, хотя они не говорили ни слова, просто сидели вместе, изредка поглядывая друг на друга и держась друг за друга. Это было зрелище, которое наполнило сердце Мораны.

Есть новости о Вине?

Данте прочитал ее текст и скользнул по ней взглядом. Он просто покачал головой.

Это было очень необычно. Если только этот человек действительно не занимался серьезной работой под прикрытием, в таком случае она бы что-то услышала, он либо мертв, либо никогда не был тем, за кого они его принимали. Учитывая, как предательства играют в музыкальные стулья, она бы не удивилась, если бы кто-то неожиданно занял место рядом.

Поскольку до посадки в самолет у них оставалось несколько минут, а делать ей больше нечего, Морана снова открыла зашифрованные сообщения Человеку-Тени, готовая выведать все, что сможет, если только он не заблокирует поток, как делал это много раз до этого.

Знаете ли вы что-нибудь о Вине?

Прошло несколько минут, но ничего не произошло.

Фу.

Разочарование нарастало в ней, и она отложила телефон и достала из сумки планшет, который она использовала исключительно для своих программ и больше ни для чего. Она вошла в специальный браузер, который она настроила для себя, прокручивая все публичные и частные базы данных. Она добавила фильтр возраста и запустила программу, чтобы получить список. Параллельно она Она вытащила одну из фотографий Вина, которую она взяла у Амары, и запустила программу для распознавания лиц в фоновом режиме, сопоставляя ее с базой данных, отфильтрованной по возрасту. Если бы Вина засняла любая камера в любой части света, ее программы нашли бы его. Она просто надеялась, что это произойдет скорее раньше, чем позже.

Сделав это, она вошла в темную паутину. Поворачивая манжеты плеч, она вытащила данные, которые нашла для одного из многих вопросов, которые у них были — как настоящее имя Альфы оказалось в аренде собственности около Тенебры, где Тристан и Данте нашли посвящение в Синдикат? Альфа сказал им, что его настоящее имя известно его ближайшему окружению, но с новыми знаниями о том, что один из его самых близких людей был приспешником организации, конечно же, Гектор был тем, кто арендовал собственность у Алессандро Виллановы. Идиот написал это его почерком, который Морана сопоставила с его другими работами.

Она проверила все, чтобы убедиться, что ничего не упустила. Морана начала пытаться найти следы его деятельности, повторяя шаги Гектора. Гектора, который, как им сказал Альфа, погиб жестокой смертью прямо здесь, в Глэдстоуне.

Морана вытащила отчет коронера, которым поделился с ней его брат Виктор — длительные пытки и сожжение заживо. Это был либо допрос, либо что-то личное. И мысль о сожжении, она посмотрела отчеты о пожарах в детских домах. Хотя она была уверена, что их будет много, она добавила фильтр на «20-30» лет и нажала «поиск». Появилось несколько результатов, и она начала их прокручивать.

Неисправность проводки.

Следующий.

Взрыв бензобака.

Следующий.

Лесной пожар.

Следующий.

Предполагаемый поджог.

Она остановилась и нажала на ссылку. Старая черно-белая фотография ветхого, почерневшего здания с заголовком под ней.

Предполагаемый поджог дома для потерянных мальчиков «Утренняя звезда»

Она посмотрела под заголовком, но страница не загрузилась, ничего, кроме белизны под основным текстом. Она нахмурилась, обновила страницу несколько раз и получила тот же результат снова и снова. Покинув страницу, она набрала ключевые слова «поджог» + «дом утренней звезды для потерянных мальчиков» и нажала «поиск».

Выскочило только три результата. Один — страница, которая была сломана. Один — небольшой пожар пятнадцать лет назад в совершенно другом месте — похоже, у приюта было несколько домов. И последний — снова сломанная ссылка.

И это только дало ей догадку — ее намеренно стерли. Кто-то не хотел, чтобы кто-то нашел что-то об этом пожаре, и отсутствие информации с неработающими ссылками только убедило ее, что речь идет о Человеке-тени.

Глаза демона.

Она снова вздрогнула.

«Ты в порядке?» — прошептал Данте рядом с ней, глядя на нее с легкой обеспокоенностью. Она кивнула.

У нее все еще было так много вопросов, и чем глубже она копала, тем они становились интенсивнее. И единственный человек, которого она знала в глубине души, мог ответить на все из них, отказывался давать им что-либо прямо до двух дней назад. Она подняла взгляд, глядя на девушку с таким красивым лицом и мягким выражением лица, которая опиралась на Тристана с закрытыми глазами.

У Мораны возникло ощущение, что они открыли ящик Пандоры, что-то древнее и могущественное, и демоны теперь вышли на свободу, чтобы заполучить их всех.

Она просто надеялась, что им всем удастся добраться до другой стороны невредимыми.

Амара, город Тенебра

На горизонте холмов клубились облака.

Амара сидела в беседке, глядя на темнеющее небо, держа телефон в руках, и ее сердце было полно чувств.

Они нашли ее.

После десятилетий, лет и лет поисков Тристан наконец обрел проблеск покоя. Амара чувствовала, что ее сердце разорвется из-за мужчины, которого она считала братом, мужчины, который был ее молчаливым, бдительным защитником в детстве, ее единственным спутником в чужом городе, когда она была изгнана, ее ближайшим доверенным лицом в одном из ее секретов на протяжении столь долгого времени. Если и был один мужчина, которого она знала, который заслуживал покоя и счастья, то это был Тристан. Морана и ее любовь принесли в его жизнь некое подобие того и другого, но теперь, когда он нашел свою сестру, он наконец мог почувствовать завершенность, к которой гонялся всю свою жизнь.

Поднялся ветер, зашевелил листья в саду, и ее взгляд упал на дерево, которое она посадила всего несколько месяцев назад. Магнолия была такой маленькой, что казалось, что более сильный порыв ветра мог бы Сдуй его. Но он пустил корни, вцепился в почву и рос, понемногу, каждый день. Ее маленькая Серенити.

«Когда они вернутся, Муму?» Ее мать сидела рядом с ней, качая спящую Темпест из стороны в сторону. Амара не знала, что бы она делала без своей матери, не только в жизни и собственном исцелении, но и сейчас, как молодая мать. В дни, когда она была подавлена, ее мать просто знала и вмешивалась, легко хватая ее внучку и принимая ее заботу на себя на весь день, давая Амаре время просто дышать.

И в последнее время моменты, когда она была подавлена, были более, чем не подавлены. Совмещая роли матери и жены, королевы мафии, психолога, владелицы реабилитационного центра, подруги и всего остального, она чувствовала, что тонет в некоторые дни. Хотя Данте и ее мать делали так много, она не знала, достаточно ли этого.

Словно почувствовав ее беспокойство, Лулу забралась к ней на колени, положила передние лапки ей на грудь и начала мурлыкать .

Грохот мотора тут же ее расслабил, и она почесала кошачью голову так, как ей нравилось, усиливая мурлыканье. Маленькая кошечка, которая была с ней так много лет, знала, когда ее маме нужна ее любовь. Сделав глубокий вдох, прижимая к себе кошку, которая была все еще такой маленькой, хотя уже и старой, она ответила матери. «Они только что сели в самолет. Они прилетят сюда».

Темпест начала немного суетиться, и ее мать похлопала ее по спине, естественно, успокоив ее. «Не Шэдоу Порт?» — спросила она тихим голосом, стараясь не разбудить спящего ребенка. «Я думала, Тристан немедленно отведет ее туда».

Она думала так же, но Данте был тем, кто предложил сначала привести Луну сюда. Хотя у Тристана был огромный пентхаус, который он называл домом, для девушки это могло быть слишком подавляющим, чтобы внезапно оказаться там. Они понятия не имели, боится ли она высоты или клаустрофобии, которую квартиры могли дать некоторым люди. Комплекс, напротив, был более открытым и менее удушающим, просто на всякий случай. Здесь также была невероятная безопасность, а также Амара, которая была экспертом в оценке травм и просто смотрела, как она будет себя чувствовать. Тристан не протестовал против этого, знак того, насколько он доверял ей и Данте заботиться о них.

«Данте сначала подумал, что ей здесь будет комфортнее», — объяснила Амара. «Это своего рода нейтральная территория и хорошее место для переходов как для Тристана, так и для Луны».

Ее мать кивнула, ее возраст теперь был более заметен на ее лице с гусиными лапками и морщинами рта, которые глубже врезались в ее кожу. Ее сердце сжалось от того, что ее любимая мать стареет, но она признала, какая это привилегия. У ее друзей не было матерей, с которыми они могли бы проводить время и видеть, как они растут в старости, никого, кроме Зефира, и сейчас она была в конфликте со своей. Это сделало ее еще более благодарной за отношения и связь, которые всегда были у нее с матерью, те, которые, как надеялась Амара, у нее и Темпест тоже когда-нибудь будут.

Ее появление в их жизни так сильно все изменило. Это изменило не только их всех как людей, но и их амбиции и то, что они хотели сделать в мире. И она, и Данте были на одной волне в желании сделать их темный мир лучшим местом для ее взросления, так что даже если она видела всю тьму, она могла бы увидеть и свет. Единственное, на что она надеялась, слишком часто видя это с друзьями и клиентами, это не нанести ей никакой родительской травмы. Это было не в их власти, но она могла надеяться.

«Хочешь, чтобы я подготовила его коттедж?» — спросила ее мать. Амара посмотрела в сторону озера, хотя и не могла его видеть. Коттедж Тристана пустовал с тех пор, как они с Мораной уехали. Они приходили иногда в гости и оставались там, поэтому она попросила персонал поддерживать чистоту, но она не знала, придет ли особый гость.

Повинуясь инстинкту, она посмотрела на мать и покачала головой. «Я убрала его на прошлой неделе, так что он готов к их приезду. Но я думаю отдать Луне гостевую комнату в западном крыле. Так они могли бы жить рядом друг с другом и иметь достаточно места. Если бы она захотела остаться в коттедже, у нее был бы выбор».

Ее мать кивнула, собираясь встать, но Амара встала раньше нее, посадив Лулу на освободившееся место. Кошка тут же свернулась клубочком, готовая вздремнуть.

«Я проверю», — успокоила она мать. «Наслаждайся временем, проведенным с внуком».

«Моя маленькая Туту», — поцеловала мать в голову ребенка, ее прозвище соответствовало прозвищу Амары. Амара улыбнулась и вышла из беседки, проведя рукой по листьям магнолии и двигаясь к особняку.

За последний год многое изменилось в их доме, но многое и нет. Конструктивно это было все то же потрясающее чудо, каким оно было всегда, наследие и история места сохранились в его стенах. Но энергетически это ощущалось по-другому.

Во-первых, она платила своим сотрудникам намного больше, чем когда-либо платили ее матери. Это, в свою очередь, не только сделало персонал счастливее, но и более преданным ей и Данте. А ее мать, которую они уважали годами, взяла на себя управление всеми проблемами. Это создало для них гораздо лучшую рабочую среду и гораздо лучший дом для ее семьи.

Охрана также была изменена, люди, верные Данте, были повышены до лучших должностей, а те, кто верен Лоренцо, были вытеснены. Хотя Данте был мягок со своей семьей, он был крутым парнем со своими людьми, что она видела каждый день, и они смотрели на него с уважением, как на лидера. Он зачищал бизнес, выпутывался из всех дерьмовых контрактов и сделок, в которых участвовал его отец, и хотя они все еще оставались мафией, это было уже не то же самое, что во времена Лоренцо.

А большая семья Марони, которая питалась ими, была выброшена на обочину, включая Кьяру, к большой радости Мораны. Добавление Темпеста в смесь и без того прекрасной атмосферы только что внесло взрыв жизни в это место, которого там раньше не было. Все, и она имела в виду всех , души не чаяли в маленькой девочке. Одна ее липкая улыбка, и самые суровые из обученных охранников растаяли. Она буквально видела, как мужчина, которого она никогда не видела улыбающимся, помахал ее дочери на днях, когда она с энтузиазмом помахала ему из своей коляски.

Войдя на кухню, Амара сообщила шеф-повару о дополнительных гостях, которых они ожидают, и о том, что нужно приготовить для всех них великолепный ужин. Затем она поручила экономке подготовить гостевую комнату и малую семейную столовую для их совместной трапезы. Закончив с этим, она посмотрела на свой телефон, увидев уведомление, которое пришло, и нахмурилась.

Здравствуйте, доктор Марони. Извините за беспокойство, но вы просили меня сообщить вам, если что-то странное случится с Лексом. Пожалуйста, позвоните мне, когда у вас будет время. Это не срочно – Нелли

Она тут же набрала номер. Телефон прозвонил дважды, прежде чем трубку сняли.

«Доктор Марони», — поприветствовала Нелли.

«Что случилось?» — потребовала Амара, выходя из кухни и направляясь по коридору в главную гостиную.

«Сегодня у Лекса был сеанс с доктором Армстронгом», — сообщила ей Нелли. «И он сказал что-то, что доктор Армстронг нашел очень странным».

Амара знала, что все три врача сообщали обо всем странном Нелли, чтобы она могла сообщить ей об этом. «Расскажи мне».

Нелли колебалась. «Лекс говорил о друзьях до того, как его нашли, и мы думаем, что он оговорился. Он не хотел об этом упоминать, потому что сразу же замолчал».

Амара подождала, и через некоторое время Нелли продолжила. «Он упомянул Ксандера и много говорил о нем и о том, как сильно он любил мальчика. Дошел до того, что сказал, что Ксандер был для него как брат от другой матери».

"Ладно", - признала Амара, ожидая странной части. Она уже знала, как сильно Лекс и Ксандер любили друг друга. Было удивительно знать, что их дружба каким-то образом укрепилась так глубоко.

«Он что-то упомянул, доктор Марони», — сказала ей Нелли. «По тому, как он говорил, доктор Армстронг думает, что они с Ксандером провели вместе гораздо больше времени, чем мы знаем».

Это заставило Амару задуматься. Она посмотрела в окно на подъездную дорожку, глубоко задумавшись. Когда они нашли мальчиков, они предположили, что все они были вместе только временно, потому что никто из мальчиков не показал особой связи друг с другом. Никто, кроме Лекса и Ксандера. Могли ли они быть вместе дольше? Мог ли Лекс на самом деле знать о прошлом и истории Ксандера, о которых никто из них не знал?

«Он сказал что-нибудь еще?» — спросила Амара, держась за выступ и глядя рассеянно, пока ее мозг пытался сложить недостающие части воедино.

«Он упомянул опекуна», — сказала Нелли, и в ее голосе послышалось недоумение.

Амара нахмурилась. «Ангел-хранитель?» У детей богатое воображение, особенно у тех, кто был один. Может быть, мальчик думал об ангеле-хранителе, присматривающем за ним.

«Нет, настоящий опекун», — пояснила Нелли. «Он сказал что-то вроде того, что хочет стать крутым задирой, когда вырастет, как их опекун. А потом замолчал. Он никогда раньше об этом не упоминал, поэтому доктор Армстронг думает, что это было промах, особенно после того, как он попытался подтолкнуть больше. Но он полностью закрылся».

«Он упомянул стража в единственном или множественном числе?»

«Множественное число. Их опекун».

Их.

Лекс и Ксандер.

Кто, черт возьми, был их опекуном? Мальчики были с ними целый год, и они никогда не позволяли себе ничего подобного раньше. Черт, она бы никогда не заподозрила, что они выросли вместе, если бы это семя подозрения не было посажено в ее голову. Теперь, когда это произошло, их поведение и связь приобрели гораздо больше смысла.

Но кто был опекуном? Кто-то из Синдиката? Или кто-то другой? Лекс думал, что он «крутой задира», так кто же?

Чем больше она об этом думала, тем сильнее у нее начинала болеть голова. Черт, ей нужен был небольшой перерыв. Но перерыва не было. Она любила свою жизнь и была благодарна за каждое благословение, которое у нее было, но в последнее время она начала чувствовать себя выгоревшей, и свеча с обоих концов почти полностью расплавилась.

«Доктор Марони?» — голос Нелли в ее ухе напомнил ей, что она все еще на дежурстве. Черт.

«Извини, Нелли», — извинилась Амара. «Я просто подумала. Пожалуйста, дай мне знать, если что-то еще случится. И присматривай за ним».

«Конечно. Спокойной ночи».

На этом они отключились, и Амара посмотрела на холмы, которые она называла домом, и задалась вопросом, когда же все это закончится — все вопросы, все загадки, весь хаос.

По крайней мере, огромный шаг в этом направлении был сделан только что с обнаружением Луны. Хотя она и сказала матери веские причины, она чувствовала, что у Данте была другая причина хотеть привести ее сюда в первую очередь.

«Поговорим позже».

« Поговорим позже» было их нерешительным кодом для «есть еще много всего, о чем я не могу сейчас говорить, но обсудим, когда увидимся».

Амаре было любопытно, что это может быть. Зная, что они будут в воздухе, и что у нее есть время, которое нужно убить, она нажала кнопку видео для одного из своих любимых людей.

На звонок ответили, и ее встретило зрелище, которого она не ожидала.

Зефир, сидящая с волосами в прозрачной шапочке для душа, одноразового типа, какой-то кремообразный продукт, намазанный на голову и заключенный в шапочку. В Шэдоу-Порте уже было темно, и по свету в пентхаусе Амара могла сказать, что Зефир сидела на одном из стульев вокруг кухонного острова. Сбой в углу экрана испортил видео.

«Что случилось с твоим экраном?» — смеясь, спросила Амара.

«Долгая история», — вздохнул Зефир. «Но хорошая новость в том, что Ксандер починил его для меня настолько, что он теперь функционирует».

При упоминании мальчика и вопросов вокруг него Амара почувствовала, что ее улыбка слегка померкла. Она хотела бы, чтобы был способ заставить его просто говорить, но он был накрепко заперт во всем, что касалось его прошлого. «Как он?» — спросила она вместо этого, сосредоточившись на своей подруге и невестке.

«Я его люблю», — восторженно сказал Зефир. «У нас был такой хороший день. Мы готовили, красили мне волосы, играли в бог знает сколько раундов в уно, и я проиграл большую часть из них. Потом мы посмотрели научно-фантастический фильм, который был мне совершенно не по зубам, но, по крайней мере, главный парень был горяч».

Амара усмехнулась. «Вот что важно, красотка».

"Я знаю, да?" Зефир тоже рассмеялся, и Амара была так рада это видеть. Прошло слишком много времени с тех пор, как она видела свою подругу такой яркой, с сияющими глазами и такими широкими губами. Смерть ее сестры сильно ударило по ней . Амара даже не могла представить, с какой болью ей пришлось столкнуться, но свет в ее глазах погас на столько недель, что Амара начала беспокоиться. И она знала, что она не одна такая. Горе было неизбежно, но они не могли упускать из виду жизнь и отношения, которые у них были.

Зефир спрыгнула с табурета и взяла телефон. «Мне нужно это постирать, так что пойдем со мной».

«Где Ксандер?» — спросила Амара. Было слишком рано для его сна.

«Ему нужно было сделать домашнее задание, поэтому он в своей комнате», — сказал ей Зефир, положив телефон на раковину. Амара смотрела в потолок, когда услышала звук запирающейся двери и включающегося душа.

«Ты могла бы просто откинуть волосы и помыть их, знаешь ли», — сказала ей Амара, обращаясь к потолку гостевой ванной. Похоже, это была та же гостевая ванная, которой она пользовалась, когда приезжала.

Несколько минут был слышен только звук текущей воды, прежде чем Зефир заговорил. «Обычно я бы так и сделал. Но в последнее время у меня кружится голова, если я слишком сильно или слишком быстро наклоняюсь».

Амара почувствовала, как между ее бровями пролегла морщина. Насколько ей было известно, никакой связи между горем и головокружением не было. Если только она не ела или не пила достаточно жидкости. Но она только что упомянула о готовке и еде, так что это отпадало.

«Ты была у врача?» — спросила Амара, обеспокоенная этим. Головокружение, особенно постоянное, не было хорошим признаком.

«Ага». Звук воды прекратился, и Амара вместо этого услышала звук мытья шампунем. «Я беременна».

Амара ахнула. «Ни за что!»

Зефир усмехнулся. «Да, конечно!»

Амара взвизгнула от счастья, и Зефир на другом конце провода повторил этот звук, прежде чем ее лицо внезапно появилось на экране, вместе с шампунем. «Не говори никому!»

Она побежала обратно в душ, и Амара рассмеялась. «Твой секрет в безопасности со мной. Почему ты до сих пор не рассказала мужу?»

«Я хочу сделать ему сюрприз».

Ах. Так вот для чего был весь этот макияж. Они разговаривали, пока Зефир ополаскивала ей волосы, рассказывая Амаре о безопасности окрашивания волос во время беременности, что использовать и делать, и как она делала много окрашиваний для беременных женщин, когда была парикмахером. Через несколько минут она вернулась на экран в милом комплекте домашней одежды и с полотенцем, обернутым вокруг головы.

«Ты не знаешь, Альфа останется на ночь в комплексе?» — спросил ее Зефир, увлажняя лицо. «Я с ним еще не разговаривала. Боюсь, что проболтаюсь по телефону, а я не хочу. Мне нужно увидеть его лицо, когда я ему расскажу. Возможно, он сделает что-то нехорошее».

Амара покачала головой. «Понятия не имею», — ответила она на первый вопрос. «Но если он это сделает, вам нужно собрать Ксандера и приехать сюда. Вам обоим!»

Зефир кивнула, пряча волосы под полотенцем. Амаре было любопытно узнать цвет, но она хотела, чтобы это было сюрпризом. Было приятно видеть, как другая женщина так взволнована. Амара знала не понаслышке, как материнство изменило ее взгляд на вещи. Внезапно ее мировоззрение стало более сосредоточенным, жизнь изменилась и перестроилась, чтобы извлечь из всего лучшее. Или, по крайней мере, так было у хороших матерей. Она понятия не имела, как некоторые, как матери ее подруг, оставляют своих детей одних на растерзание демонам.

«Ты в порядке?» — спросила Амара, искренне надеясь на хороший ответ.

Зефир вздохнула. «Наверное. Это меняется изо дня в день, ты знаешь». Амара точно знала, что она имела в виду. «Иногда я так сильно скучаю по Дзену, что чувствую, что не смогу дышать. Но в некоторые дни, как сегодня, мир снова кажется немного ярче. Мне кажется, что ребенок», она на секунду схватилась за живот, «это ее способ заботиться о Я, понимаете? Как будто она увидела, как я борюсь, и захотела послать мне что-то, ради чего можно снова жить».

«Это прекрасный способ взглянуть на это, Зи», — сказала ей Амара, тронутая ее перспективой. Не было новостью, как глубоко ее потрясла смерть, и видеть, как она оптимистично настроена, было бальзамом для ее души.

«Это так странно». Зефир помассировала ей лицо, ее кожа стала пухлой и сияющей. «Я узнала о ребенке меньше дня назад, но я уже так ее люблю!»

Амара могла понять. Узнав, что она беременна, она изменила все. Вот почему она сбежала. «Ее?»

Зефир только улыбнулся. «Это чувство».

«Тогда доверяйте этому», — посоветовала она. «Передавайте это от одной мамы к другой. Когда дело касается детей, доверяйте своей интуиции».

«Я просто надеюсь, что теперь ничего плохого не произойдет».

Амара прикусила язык. Она тоже надеялась, но что-то внутри нее, что-то глубоко укоренившееся, что беспокоилось за ее семью и друзей, подсказывало ей, что это еще далеко не конец.

Дайн, Глэдстоун

Дайн наблюдал за воссоединением из тени за балками. В стропилах был тайник, и он присел там, наблюдая за ними.

Если его фламма думала, что он оставит ее в покое, особенно в этой части города, она все еще не очень хорошо его знала. Не было ни одного момента, когда он не положил бы на нее глаз, не после того, как она отдалась ему, и определенно не после того, как в последний раз он оставил ее без присмотра. Его единственная ошибка стоила ему шести месяцев чистки грязи этого города, убивая за несколько недель больше людей, чем за все годы, пока чернота на его теле не впитала всю пролитую им кровь. Это почти стоило ему ее жизни, и он не собирался совершать эту ошибку снова.

Наклонив голову набок, он молча задержался и увидел, как на лице Лайлы отразились сильные эмоции, когда она посмотрела на брата, настолько сильные, что он понял, что принял правильное решение. Ей нужно было иметь это в своей жизни, нужно было увидеть, откуда она пришла, чтобы она могла понять, куда она идет. Лайле нужно было найти свои корни, чтобы расцвести. Ее брат укоренит ее. А он? Он будет шипами на стебле, оставляя мягкие лепестки распространять ее аромат, проливая кровь любого, кто попытается ее сорвать.

Ее брат, Тристан Кейн, хладнокровный хищник толпы, плачет, как мальчишка.

Даинн не знал, чего он ожидал от мужчины, но это проявление эмоций было не тем. Казалось, что брат и сестра были более похожи, чем кто-либо думал, оба чувствовали слишком много вещей, только Тристан научился лучше скрывать свои, а Лайла все еще носила ее на рукавах, чтобы все могли ее увидеть.

Его взгляд метнулся к Данте Марони, стоявшему у двери, словно стражник, защищавшему пару внутри. Но именно выражение его лица, почти задумчивое, заставило Дайнна остановиться. Данте смотрел на Лилу, словно не мог решить, доверять ли ей. Если бы он чувствовал что-то нормальное, он бы обиделся на это от имени своего фламмы. Вместо этого он почти почувствовал гордость, гордость за то, что могущественный человек не недооценивал его фламму . Это радовало его, потому что ее нельзя было недооценивать. Несмотря на всю ее невинность, в ней горел огонь, способный стереть мир с лица земли, настолько мощный, что это могла быть сила, которую можно было бы увидеть, но настолько скрытый, что она сама этого не видела.

«Привет», — тихий шепот Лайлы заставил его снова перевести взгляд на братьев и сестер.

«Эй», — прошептал в ответ Тристан. С этого угла было трудно разглядеть лицо другого мужчины, но Дайн был уверен, что это было отражение того, что он видел в лице Лайлы. Воссоединение, полное эмоций. Это было почти как смотреть фильм, пытаясь выработать стратегию и все разложить по полочкам, за исключением того, что главным героем была его женщина.

Морана стояла у двери с Данте, ее лицо было незащищенным, поза немного смешной. Дайн прищурился, наблюдая, как она наклонилась немного правее. Он знал, что ее подстрелили, но из медицинских отчетов, к которым он получил доступ, она, похоже, хорошо поправилась. Возможно, это было истощение за последние сорок восемь часов с тех пор, как он отправил сообщение. Он сомневался, что она могла бы отдохнуть в последовавшем хаосе.

Но он надеялся, что она немного отдохнет, как и все остальные, потому что впереди их ждал еще больший хаос.

Он посмотрел на часы, засекая время. Скоро все это должно было закончиться, и тогда ему нужно будет где-то еще быть.

Как только он это подумал, Тристан встал, все еще держа Лайлу за руку, и поднял ее на ноги. Они уставились друг на друга, прежде чем Лайла бросилась на него, и он поймал ее, крепко обнимая ее в течение долгих минут. Как бы ему ни не нравился этот человек, в основном из-за власти, которую он теперь будет иметь в жизни своей фламмы , он не мог отрицать, что Тристан Кейн любил ее. Он не знал ее, но любил. Его непрекращающиеся поиски ее в течение десятилетий были достойны восхищения, особенно из-за того, как редко это было в их мире. Люди теряли надежду быстрее, чем теряли свою жизнь. Для Тристана все было наоборот, и часть Дайнна, которая хотела, чтобы Лайла была счастлива, была рада. Потому что если бы Тристан Кейн не был братом, которым он был, Лайла никогда бы этого не узнала. Если бы он был просто подобием человека, тратящего место впустую, как большинство мужчин, которых он видел, Дейнн с радостью сохранил бы эту информацию при себе, если бы у него была хоть капля сомнения в том, что ее отношения с братом нанесут ей какой-либо эмоциональный или психологический вред.

«Нам пора идти», — объявил Альфа от двери, и Дайн принял его. Мужчина был гигантом, но нежным. Его жена, милая малышка, тоже была нежна. Вся группа будет полезна для его flamma . Это будет полезно для ее души, так что, когда он вернется за ней, она будет более цельной, более умиротворенной. Он надеялся, что это заставит ее смеяться легче, воспоминание звука и того, как он повлиял на его мозг, достаточно, чтобы заставить его схватиться за балку сбоку.

Слушая слова Альфы, группа сворачивалась. Тристан повел Лайлу к двери после того, как она взяла сумку, которую Дайанн собрал для нее, остановившись для того, что выглядело как представление голосом слишком тихим, чтобы он мог ее услышать. Морана обняла ее, и оба мужчины кивнули ей, поскольку Тристан отказался выпустить ее из-под своей руки. А затем они все вышли.

Дайанн немного подождал, убедившись, что они ушли из непосредственной близости, прежде чем спрыгнуть со стропил, приземлившись в присевшей позе для наименьшего удара. Он плавно выпрямился, двигаясь рядом с дверью и выглядывая наружу.

Спереди был припаркован лимузин. Все сели в него, и лимузин выехал.

Когда путь был свободен, Дейн выдохнул, звук был громче, чем он хотел. Он посмотрел на то самое место, где стоял с ней в последний раз, пробуя ее губы и слыша ее голос, зная, что даже если он будет продолжать смотреть на нее, ее звук и прикосновение все равно опустошат его. Не прошло и пяти минут, а он уже чувствовал себя опустошенным.

Но у него были дела и угроза уничтожения. И тогда они могли бы снова быть вместе.

Он вышел в промышленный квартал, натянув капюшон на голову и засунув руки в карманы, сгорбившись, чтобы любой, кто смотрел, подумал, что это какой-то наркоман. Днем ориентироваться было сложнее. При дневном свете ему приходилось адаптироваться и принимать образы, чтобы создавать иллюзию того, что он хочет, у любых наблюдателей. Он мог быть как миллиардером-руководителем, так и бездомным наркоманом, обе персоны имели небольшую крупицу опыта, что придавало им большую достоверность. Пока он шел к следующему кварталу, он думал о том времени, когда он был на улице в подростковом возрасте, размышляя о том, как бы все было, если бы у него была сестра или брат, о которых нужно было заботиться. Дэйнн не знал, не станет ли он заботился ли он вообще, или его забота вылилась бы в еще больший хаос. Наблюдая за Тристаном с Лайлой, он рассеянно размышлял, как бы все было, если бы она была у него гораздо раньше, в детстве. Было бы так же? Его бы не удивило, если бы их пути пересеклись когда-то раньше, поскольку они оба всю жизнь находились в одних и тех же темных кругах.

В поле зрения появилась фабрика, и эта не была заброшена. Она принадлежала какой-то производственной компании, с высокими серыми трубами, из которых в небо вырывался высокий серый дым. Даже днем в Глэдстоуне было серо. Город был дерьмовым.

Дайн вошел на фабрику с той же сгорбленной манерой поведения, незаметный и прячущийся на виду. Рабочие были сосредоточены на своем деле. Некоторые бездомные заняли место сбоку, благодаря сутенерству у управляющего этим местом. Даже без Синдиката вся машина была чертовски коррумпирована. Человечество было коррумпировано. Это была единственная правда жизни. За редкими исключениями, мораль и человечность были выборочными фасадами, выбранными теми, кто был у власти, чтобы скрыть свое могущество. Вся система была сфальсифицирована, и Дайн не испытывал никаких угрызений совести, используя ее в своих интересах. Если уж нужна была власть, то лучше бы она была у него, чем у кого-то другого.

Он проскользнул в заднюю часть, зная весь план этажа, поскольку посмотрел его ранее. Пришлось поблагодарить общедоступные базы данных за то, что они сделали это так просто.

Пройдя по коридору, где было гораздо меньше людей, чем в передней части, он направился в офисную зону, где и была спрятана его добыча.

Из-за закрытых дверей доносились звуки хрюканья, и Дайн задумался, как люди могут получать удовольствие от чего-то без какой-либо связи. Он не мог представить себя внутри женщины, которая не была его flamma , не мог представить, чтобы его кожа касалась кого-то другого, не мог даже выносить звук чьих-либо стонов в своих ушах. Секс без связи не имел никакого Смысл и ноль цели. Мир был идиотом, чтобы заниматься чем-то настолько глупо неудовлетворительным, создавая дыру все больше и больше каждый раз, требуя все больше и больше стимулов, чтобы заполнить ее, как токсичный бесконечный цикл.

Лайла бы его упрекнула и сказала бы ему не быть таким осуждающим в отношении решений людей. Его губы дрогнули, представляя это.

С этой улыбкой он толкнул дверь. Идиот даже не запер ее.

Круглый, пожилой мужчина поднял гневный взгляд, тяжело дыша, когда его крошечный член захлопал в поисках дырки, мальчик, которого он прижал к столу, оглядывался в отчаянии, пытаясь сбежать. Мальчику не могло быть больше четырнадцати, может быть, пятнадцати, и Дайн стиснул зубы. Члены, которые охотились на детей, были трусами. Это была не его мораль или его собственный опыт, это был просто факт, что дети были беспомощны. В этой динамике был такой вакуум власти, что это было просто неправильно, как сталкивать щенка и змею вместе. Конечно, змея собиралась укусить и отравить доверчивое, невинное существо. Они съедали свои собственные яйца, если это было нужно, и пожилой мужчина был именно такой змеей.

Ксавье, также известный как мистер Икс, а также человек, который сознательно натравил своих грязных псов на свою собственную дочь из плоти и крови, прятался на виду уже неделю. Мистер Икс послал своих людей похитить, пытать и изнасиловать Амару Марони, когда ей было пятнадцать лет. Дайн читал отчеты и слышал истории во время допросов, и причиной, по которой он хотел увидеть выступление Амары на конференции много лет назад, было желание увидеть, как она выросла после этого. Было неожиданно увидеть прекрасную женщину с высоко поднятой головой и сочувствием. Она была интересным исследованием того, как некоторые жертвы принимали свои травмы и превращали их во что-то лучшее. Зенит была похожа в этом смысле. После побега из Синдиката она посвятила свою жизнь реабилитации жертв насильственных преступлений.

Это заставило его задуматься, как будет с Лайлой, когда она полностью поправится, потому что она поправится. Будет ли она похожа на своего старого друга или снова станет чем-то, что его удивит?

«Уходи», — сказал Дайнн молодому парню. «Ты меня не видел. Если ты скажешь хоть слово кому-нибудь, я приду за тобой».

Мальчик кивнул и убежал. Он был настолько напуган, что Дайнн знал, что он ничего не скажет. Обычно он не оставлял пустых концов, но он не трогал детей. Было гораздо больше способов заставить их замолчать, если это было необходимо. А еще лучше — переманить их на свою сторону.

Дайн закрыл дверь и вошел в кабинет, крошечную переполненную комнату с крошечным окном, и опустился на стул. «Тск-тск. Ты прятался, Ксавье».

Мужчина зашипел, его член все еще торчал наружу. «Кто ты, черт возьми, такой?»

«Сядь», — приказал Дайанн. То, как этот человек передал Амаре Марони ее гены, станет одной из величайших загадок жизни. Может быть, она больше унаследовала от матери.

Его рука медленно потянулась к телефону на заваленном столе, и Дайн покачал головой. «Я бы не делал этого, если бы был тобой».

Рука Ксавье остановилась. «Чего ты хочешь?»

«Поговорить», — солгал Дайанн. Он собирался выпотрошить его, как рыбу. «Сидеть».

Он сел. Хорошо.

«А теперь расскажи мне о милом мальчике Винни. Где он у тебя?»

Глаза Ксавье скользнули в сторону. «Если вы работаете с Марони, я уже послал сообщение, что с ним все в порядке».

Даинн просто молча смотрел на него. Он знал, что с капюшоном и его глазами, такими, какие они были — демонические глаза , как его называли в детстве, — они были странными, когда он смотрел так. Он знал, какой эффект его глаза производили на людей, учитывая, как он на них смотрел. Жесткий взгляд, чтобы заставить трусов помочиться, мягкий взгляд, чтобы заставить людей подчиниться. Единственный раз, когда он не манипулировал ими, был когда он был с ней . Он позволил своей грубой, нефильтрованной интенсивности проявиться, и она посмотрела ему прямо в глаза, впитывая ее в себя, принимая его резкость в свою мягкость.

После нескольких минут неловкого молчания и переминаний Ксавье снова заговорил. «Последнее, что я слышал, он использовал девушку, чтобы тайно ходить к ее хозяину».

Единственная другая подруга Лайлы, Малини. Девушка, которая, как сказала ему Лайла, помогала ей во время беременности и родов. Девушка, которая помогла ей сбежать в ту ночь, когда она встретила его. Уже за одно это она заслуживала его внимания. Если бы не она, он бы никогда не встретил свою фламму или ее мальчика, единственных двух людей, о которых он заботился в жизни.

Хотя он и взял Ксандера в младенчестве, тот вырос таким умным, что это даже его впечатлило. Даинн всегда был с ним честным — хотя и в детской версии — и он всегда уважал его за это в ответ. Удивительно, но Ксандер и этот сумасшедший парень, Лекс, убедили его стать нетипичным дуэтом. А для Даина это было удобно, потому что Лекс любил хаос, и этот маленький засранец был тем, кто работал под прикрытием для него в приюте, куда он привел Морану.

«Забавно», — сказал он Ксавье, возвращаясь к разговору. «Я не помню, чтобы видел ее или его, когда снимал шкуру с хозяина». Хозяин был одним из синдикатов, которых Дэйнн выследил и убил, пока Лайла пропадала. Обычно сдирать шкуру было не его стилем, но в то время он был немного… не в себе, ему нужно было послать всем синдикатам сообщение громко и ясно:

Он придет за каждой из них, если они не отпустят ее.

Единственной причиной, по которой они внезапно отпустили ее после шести месяцев, было то, что он взбесился, выследил и убил трех лидеров и десятки их подчиненных. Тень Никогда еще человек не был столь ужасающим и не вызывал такого страха, как в то время и с тех пор.

Лайла понятия не имела, почему ее внезапно отпустили, и он, вероятно, никогда не скажет ей, никогда не напомнит ей о том времени, когда ее изнасиловали. Он все еще помнил, как видел это на своем экране, как они транслировали это ему из маленькой комнаты, пока он похолодел, пытаясь выследить ее. Они держали кого-то в своей платежной ведомости, чтобы отвлекать его и уводить его следы, и это было единственной причиной, по которой ему потребовалось так много времени, чтобы выследить ее.

Это был третий лидер, по совпадению хозяин Малини, который визжал как свинья и рассказал ему, где они держали ее и как они позволили информации о ней просочиться. Тот факт, что он визжал, вышел наружу, и к тому времени, как Дайн добрался до склада, она снова исчезла, оставив после себя грязные простыни и кровать, на которых они ее изнасиловали. Дайн все это принял, вдохнул пространство и поклялся вернуть мужчин точно в то же самое место и позволить ей отомстить... после того, как он повеселится. Он тоже заслужил немного мести.

Но сначала ему нужно было найти ее. После этого он просто воспользовался всеми зацепками, которые нашла Морана, нашел место, о котором Вин написал ей, и прибыл туда через несколько минут после них.

Несколько минут почти слишком поздно. Он вспомнил. Как она была вялой в уродливой, пустой комнате, бутылка опрокинута на пол, почти пустая. Ее глаза открыты, но не видят, жизнь почти вышла из них.

Ему потребовалось все, все внутри, чтобы оставаться спокойным и вытащить ее незамеченной. Потому что, какой она была, какой она почти сошла в ущелье с края, он знал, что никто не сможет вернуть ее. Никто, кроме него.

Он прошел сквозь тьму, в которой она была, победил ее и сделал ее частью себя. Он был единственным человеком, которого она доверяла, доверяла годами, даже если она была ранена. И самое главное, он был единственным, у кого был ответ, за который она держалась, рычаг, который он собирался безжалостно использовать, если это означало вернуть ее с края. Если бы ее семья нашла ее тогда, такой, какой она была, они бы не смогли ее спасти. Они бы любили ее, но не поняли ее, не знали бы всех ужасных вещей, которые с ней случались, и все равно смотрели бы на нее прежними глазами. Даже малейшее сочувствие, жалость столкнули бы ее с края. Она бы умерла от депрессии или попыталась бы снова покончить с собой.

И он не мог этого допустить.

Если бы она это сделала, мир бы перестал существовать.

Это было то, как ее рот открывался в безмолвном крике, когда он заставлял ее кончать снова и снова, после того, как она уже громко кричала некоторое время. Это было то, как он видел что-то уязвимое в ее глазах, такое живое и яркое, что пульсировало жизнью. Это был ее тихий смех, когда он случайно, иногда нарочно, касался щекотливого места, прежде чем его заменяла мягкая улыбка. Это было то, как она никогда не сдерживала свои ответы от него, давая ему знать всем, что у нее было, как он ей нравится, даже когда она ругала его, даже когда она царапала его, даже когда она поглощала его. Она позволяла ему сдерживать себя, позволяла ему держать ее под собой, позволяла ему делать все, что он, черт возьми, хотел, и забирала у него все взамен. Это было то, как все это никогда не переставало оттаивать в его груди что-то, что было заморожено в течение долгого времени.

Она никогда не могла потерять жизнь в себе. Он бы умертвил весь мир без угрызений совести, если бы это означало, что она будет жить.

Но, к счастью, сейчас это не казалось необходимым. Синдикат понятия не имел, что их существование висело на тонкой нити здравомыслия, построенного дыханием сломленной девушки. Она была в гораздо лучшем месте, достаточно хорошем, чтобы он не беспокоился о том, что она может навредить себе сама без его присмотра. Хотя он и следил за ней, он знал, что она собирается погрузить себя в этом опыте таким образом, который был для нее более здоровым по сравнению с тем, что было бы раньше, о чем он подробно говорил с доктором Мэнсоном. Раньше она никогда не видела неба. Ей потребовались месяцы, чтобы увидеть его, чтобы добраться до места, где она теперь поняла, что у нее есть крылья. Теперь она училась летать.

«Человек-тень?»

Сквозь его размышления прорвались невнятные слова.

Ах, страх. Старый добрый страх. Черт, он наслаждался, видя его в глазах своих жертв.

И глаза Ксавьера говорили ему, что он знает, что его время истекло, что он знал из слухов, что нельзя увидеть Человека-Тень, если ты не собираешься умереть.

И Дайнн сидел там перед ним, совершенно непринужденно. Ксавье знал. И Дайнн наслаждался, видя это выражение на его лице.

«Пожалуйста», — умолял он, как они всегда это делали. «Я расскажу вам все. Я присоединюсь к вашим силам. Не убивайте меня, пожалуйста».

Это было жалко, сопли и слезы, когда он рыдал как младенец. У младенцев было больше достоинства, чем у этого куска дерьма. Он знал, потому что имел дело с одним.

«Тогда скажи мне, что я хочу знать», — заявил Дайн, позволив ему думать, что у него есть шанс стать исключением и выбраться живым. Он должен знать лучше. Для Человека-тени не было исключений, кроме одного, единственного, с которым они все связались и за который собирались заплатить цену.

«Я говорю правду», — взмолился старик. «Это было последнее, что я слышал от него. После того, как ты убил мастера, все ушли в подполье. С тех пор я прячусь здесь».

Это совпадало с тем, что он знал. «Расскажи мне о Синдикаторе».

Ксавье шумно сглотнул. «Какой?»

Дайн просто одарил его взглядом, который, как он знал, был пугающим.

«По-моему, их было четверо».

«Неправильный ответ».

«Клянусь», — выбежал Ксавье. «Мой куратор мертв, и все, о чем он говорил, были четыре змееголовых. Знаешь, как те змеи, которых все носят в том или ином виде?»

Что было действительно глупо для сверхсекретной организации. Какого хрена они хотели иметь такой узнаваемый знак на своих членах? Если только это не было нарциссизмом и не подпитывало их иллюзию власти.

«Четыре змееголовых», — размышлял Дайнн. Гектор сказал ему, что их было пятеро, что из последних двух оставшихся один убил другого и взял под контроль. Был ли на самом деле пятый, или дальше по линии распространялась еще одна дезинформация? Всегда ли их было только четверо? Это было важно знать, потому что ему нужно было отсеять и устранить возможных подозреваемых, одним из которых был его собственный донор спермы. Хотя он был лидером в те дни, когда был зачат Дайнн, вполне возможно, что он уже умер и ушел, а власть перешла к другим. Дайнн не смог отследить некоторую информацию, так как она была глубоко погребена под обломками грязи и тьмы, но он чувствовал, что приближается к ней.

«Это все, что я знаю. Пожалуйста, отпустите меня. Я могу рассказать вам кое-что еще», — начал Ксавье, затем заколебался. «Не знаю, будет ли это вообще полезно, но когда-то ходили слухи».

Даинн его подождал. Терпение было одним из самых мощных орудий, и им обладало не так много людей.

«Несколько лет назад», — начал Ксавье. «Я слышал слухи о каком-то эксперименте».

Дайн подождал еще немного, гадая, к чему все это приведет.

Ксавье наклонился вперед, его голос стал тише. «Это был не большой слух. Я только мимоходом услышал его на одной из вечеринок, но никаких доказательств этому никогда не было. Я их так и не нашел».

После этого сумбура пожилой мужчина прерывисто вздохнул. «Если я скажу тебе, ты оставишь меня в живых?»

Дайн усмехнулся своей попытке торговаться. Он мог бы просто найти другой способ. «Зависит от того, насколько хороша твоя информация. Пока что для тебя все выглядит мрачно, Ксавье».

«Ладно, ладно», — поспешно проговорил мужчина. «Ходили слухи, что Синдикат поставлял плоть какой-то правительственной организации для экспериментов. Экспериментов на людях».

Дайн поднял бровь. Он впервые об этом услышал. Хотя теории заговора о сделках и деятельности Синдиката существовали всегда, об этом он никогда не слышал даже шепотом.

«Хорошо», — уступил он мужчине. «Я заинтригован».

Ксавье сиял, словно даровал ему жизнь, а не уступку, чтобы продолжать. «Я не знаю, что это за эксперимент». Его голос стал еще тише. «Я не знаю, когда это произошло и произошло ли вообще, и что в этом было задействовано».

«Значит, ты ничего не знаешь, кроме смутных слухов?» — спросил Дайн ровным тоном.

Ксавье поджал губы.

Ну что ж. Дэнн выпрямился, поднялся на ноги и обошел стол.

«Пожалуйста», — отчаянно начал умолять другой мужчина. «Я могу узнать, если хочешь. Дай мне шанс. У меня есть источники и уши на земле. Я предоставлю тебе всю информацию, которую ты захочешь».

Дэнн оперся бедром о стол и вытащил из кармана толстовки металлическую проволоку.

«Если информация об этом существует», — сказал он Ксавье, разматывая его, видя, что другой мужчина трясется так сильно, что начал мочиться. Дайнн обошел его сзади, обмотал провод вокруг его толстой шеи и потянул, наклонившись, чтобы сказать. «Я найду его. Но спасибо за наводку».

И с этими словами он сломал себе запястья, из его перерезанной шеи хлынула струя крови, и Ксавье Росси умер жестокой смертью.

Альфа, Тенебра-Сити

Что-то было не так с его женой.

Он не знал, что это было, но тот факт, что она ни разу не позвонила ему за весь день, немного беспокоил его. Они не отправляли сообщения, так как она знала, что он не сможет прочитать сообщение своим единственным глазом, и зная это, она всегда звонила ему. Он сидел в самолете Данте, который был намного роскошнее его, ожидая увидеть пропущенный звонок от нее, когда приземлится. И ничего не было. Он хотел думать, что, может быть, она просто легла спать пораньше, Шэдоу-Порт на несколько часов раньше них. Он позвонит ей, как только доберется до комплекса.

Фантомная боль в отсутствующем глазу, которая время от времени обострялась, заставила его вздохнуть.

Его сводный брат, как узнал Альфа, был человеком с дорогими, утонченными вкусами, более воздушными и изысканными, чем грубые, более приземленные предпочтения Альфы. Его особняк и поместье в Тенебре были в миллиард раз старше и роскошнее, чем его экзотические, более грубые. Имение Данте было отполировано и подстрижено; У Альфы это было дико и естественно. Они были такими разными людьми в плане вкуса, и все же Альфе пришлось признать, что они были очень похожи, когда дело касалось двух вещей — их тренировок и их женщин.

Одной из его любимых вещей в Тенебре были ранние утренние стычки с братом. Это было почти как игра. Они оба были почти одного размера, но у Альфа было больше силы, у Данте было больше скорости. Это началось на свадьбе Данте год назад, и они продолжали это всякий раз, когда были вместе.

Что касается женщин, то тут все понятно. Они оба рано нашли любовь всей своей жизни — хотя Альфа забыл о своей, а Данте — нет. Там, где Альфа провел годы в одиночестве, веря, что не может иметь любви, Данте провел годы, будучи влюбленным и борясь за нее. Теперь, когда у Альфы тоже было это, он понял.

Холмы за городом, где находился комплекс, катились вокруг них, пока парк машин поднимался. Он сидел в Range Rover, за рулем был его брат, Морана и Тристан с сестрой в том, что позади них, и еще два охранника позади них. Это было немного лишним, но Альфа не винил его, не после всего, что Данте должен был защищать на своей территории.

«Что ты думаешь о Луне?» — спросил Данте Альфу, выезжая на поворот пустой дороги, которая вела только к его владению.

Альфа повернул шею, чтобы посмотреть на него. «Она прошла через многое». Луна Кейн, если ее вообще называли этим именем, в чем он сильно сомневался, была неземной красавицей с затравленным взглядом в глазах. Альфа работал и видел слишком много женщин с таким взглядом. Ему не нужно было разговаривать с ней, чтобы понять, что она видела и пережила ужасы, которые большинство людей не могли себе представить. И видя, насколько она была крошечной, это немедленно вызвало в нем врожденное защитное чувство.

«Согласен», — сказал Данте. Альфа знал, что мужчина тоже узнал этот взгляд, вероятно, он видел его в глазах своей жены в прошлом.

«Я хочу спросить, как ты думаешь, она могла бы работать на Синдикат», — выговорил Данте, к большому удивлению Альфы. «Я не могу обсуждать это с Тристаном или Мораной, не сейчас. Они должны сосредоточиться на ней и их отношениях».

Альфа задумался. «Если она работает на Синдикат, в чем я сомневаюсь, то она одновременно и человек с промытыми мозгами, и хорошая актриса, потому что обман — это не то, что я в ней учуял».

Данте выдохнул, расслабив плечи. «Я рад это слышать. Я хочу доверять ей, но я забираю ее к себе домой, к своей семье. К своей единственной дочери. Это...»

"...понятно," прервал Альфа. Предательство заставляло людей сомневаться во всем. "Лучше перестраховаться, чем потом жалеть".

Данте сделал еще один поворот, умело вильнув. Ворота на территорию открылись, и он проехал дальше и вверх.

«Как дела у Зи?» — спросил его брат, и хотя Альфа его полюбил, он все равно был раздражающим придурком, когда дело доходило до подколов.

«Ты мне скажи», — проворчал Альфа. «Ты с ней больше разговариваешь, чем с ее собственной матерью в последнее время».

Ее мать была больной темой для его жены, обе упрямые женщины двух поколений отказывались отступать от своих позиций.

"Она меня любит". Данте усмехнулся, заставив Альфу захотеть немного повредить его красивое лицо. Он лениво задумался, будет ли Данте выглядеть хотя бы наполовину так же хорошо со шрамом и повязкой на глазу, как он. Эта мысль немного успокоила его.

«Она любит всех», — поправил Альфа, не желая, чтобы его брат считал его особенным. Если бы симпатия к людям и умение видеть в них хорошее было чемпионатом, его жена была бы первой в очереди, качество, которое одновременно и соблазняло, и раздражало его в ней. Но большая часть его надеялась, что она не потеряет этого, что его мир не сделает ее достаточно пресыщенной, чтобы она забыла, что делало ее ею .

Наконец показался особняк — грандиозное чудовище конструкции на фоне заходящего солнца. Амара стоял у входа в подъездную дорожку с Темпест на бедре, его маленькой племянницей, которая росла слишком быстро. Данте остановил машину и вышел, направляясь прямо к ним.

Альфа с легким благоговением наблюдала, как Темпест, которая с любопытством разглядывала машины, расплылась в широкой улыбке, улыбке больше, чем ее лицо, ее десны обнажились, ее маленький ротик был влажным, ее яркие глаза загорелись, глядя на ее отца. Что-то шевельнулось в груди Альфы при виде того, как Темпест немедленно подняла свои пухлые маленькие ручки с ямочками на локтях, явный знак для ее отца, чтобы поднять ее, и как только Данте это сделал, она начала лепетать детскую чушь, перемежающуюся звуками " дада, дада, мама, дада" .

И глядя на них, Альфа понял, что он тоже хочет этой ерунды. Он хотел однажды вернуться домой к той маленькой части себя, которая осветит его жизнь, будет смотреть на него, как на лучшее, что есть на свете, любить его всей полнотой крошечного сердца.

Черт, он тоже хотел стать отцом.

Но сейчас он будет дядей.

Он тоже направился к ним, поприветствовав Амару легкой улыбкой. «Как всегда, хорошо выглядишь, Амара».

«Так рада тебя видеть», — Амара обняла его.

«Держись подальше от моей жены», — сказал Данте сбоку нелепым певучим голосом, разговаривая с лепечущим ребенком.

Альфа хмыкнул. «Ты не держись подальше от моего».

«Мальчики», — вздохнула Амара, закатив глаза.

Альфа проигнорировал их и направился прямо к Темпесту, который одарил его своей мегаваттной улыбкой и легко оказался в его объятиях.

«Как моя любимая племянница?» — спросил он ее, и она видела его достаточно раз, чтобы признать его любимым человеком. Она тут же бросилась к его глазной повязке, которую она любила класть в рот по какой-то безумной причине.

«Нет, детка», — упрекнула Амара. «Мы не жуем чужую одежду».

Словно поняв, она вместо этого потянулась к его носу, укусив его за верхнюю часть. Альфа почувствовал, как нетронутая шрамами сторона его губ поднялась. Было что-то такое простое, такое чистое в том, чтобы быть в ее компании. Все ли дети такие? Потому что если они такие, он собирался сделать из них флот вместе со своей женой. Идея зачать ее была чрезвычайно привлекательна для него.

Еще одна машина, въехавшая на подъездную дорожку, заставила всех обернуться. Двери открылись, и Морана вышла первой, за ней Тристан, который протянул руку и вывел свою сестру.

Его широко раскрытые глаза сестры, которая смотрела на особняк с открытым ртом, как будто она никогда не видела ничего подобного. Альфа замерла с этой мыслью. Возможно ли, что она этого не видела? Он внимательно наблюдал за ней, видя, как ее глаза перемещаются, чтобы охватить строение, передние лужайки, которые спускались вниз, всю панораму холмов, прежде чем вернуться к людям, со всеми, кого она встречала, кроме Амары. Ее глаза задержались на Амаре на долгую секунду, прежде чем переместиться и остановиться на Темпесте в его объятиях.

Он наблюдал, как ястреб, как ее лицо застыло, ее глаза задержались на ребенке гораздо дольше, чем на доме или незнакомцах. Он обменялся взглядом с Данте, видя, что тот тоже это заметил. Конечно, заметил. Это была его маленькая принцесса. Затем, словно спохватившись, она тут же посмотрела на Амару.

Интересный.

Амара восприняла это как намек и подошла к ней с мягкой улыбкой, которую она дарила Зефиру, когда та горевала.

«Так приятно наконец-то познакомиться с тобой», — поприветствовала Амара своим хриплым голосом. Глаза Луны слегка расширились, услышав это, ее взгляд устремился на шрам Амары на шее, полностью открытый. До недавнего времени она его скрывала, но он заметил, что теперь она все чаще оставляет его открытым.

«Добро пожаловать в мой дом». Амара взяла обе ее руки, сжав их так, что даже он мог видеть. Она посмотрела на Тристана, который стоял прямо рядом с сестрой, не отходя от нее с тех пор, как нашел ее. Он вроде как понял. Если бы он был на месте Тристана, он бы, вероятно, тоже не сделал этого.

«Я так рада за тебя», — искренне сказала Амара Тристану, и он кивнул ей. Альфа не очень понимал их дружбу, но знал, что она глубокая.

«Ты…» — начала Луна мягким тоном, но все посмотрели на нее. «У тебя прекрасный дом».

Амара улыбнулась ей, втянула ее и повела к входу, где они стояли, идеальная хозяйка. «Ты уже познакомилась с моим мужем Данте и моим шурином Альфой?»

Луна кивнула, взглянув на них обоих, прежде чем посмотреть на Темпест.

«Это моя дочь, Темпест», — предложила Амара, ее глаза также видели, кто он. Она была профессиональным главным врачом; она, вероятно, опережала на десять шагов все их наблюдения.

Луна одарила Темпест легкой улыбкой, которая задрожала на ее губах. «Привет, Темпест».

Темпест посмотрела на новоприбывшую с широким взглядом, ее большие глаза были на ее золотом ожерелье. Она бросилась к ожерелью, почти схватив его в своих грязных руках, и Альфа сдержал ее извивающееся, дергающееся тело.

Несколько минут царила тишина, немного неловкая, поскольку все просто стояли там, не зная, что делать дальше. Он хотел бы, чтобы его жена была там. Она была экспертом в прерывании неловкого молчания и успокоении людей. Черт, он скучал по ней, хотя прошел всего лишь день.

«Ладно», — Морана хлопнула один раз, привлекая всеобщее внимание. «Это неловко».

Данте фыркнул, Амара ухмыльнулась, губы Тристана дрогнули, когда он притянул свою девушку ближе к себе.

Но Луна оглядела их всех, закусив губу. «Извините, если я делаю ситуацию неловкой».

Господи. Этой девушке был нанесен серьезный ущерб, если ее первой мыслью было обвинить себя.

Ее слова заставили Тристана положить руку ей на плечо, пристально глядя ей в глаза. «Мы здесь семья. Не о чем извиняться».

Это почему-то сделало Морану эмоциональной, заставив ее всхлипнуть. Амара посмотрела на Тристана с легким благоговением. Даже Альфа был слегка удивлен. Он не слышал, чтобы мужчина говорил эмоциональное слово за все время, что знал его.

Его сестра, возможно, не зная, как редко ее брат говорит эмоциональные вещи, просто глубоко вздохнула и кивнула.

Данте хлопнул Тристана по спине, разбив пузырь. «Я знал, что ты не безнадежен».

«Отвали», — отрезал Тристан, и Альфа почувствовал солидарность с ним. Хотя он не был близок с этим человеком, они могли согласиться, что Данте был занозой в заднице.

Амара вздохнула, видимо, слишком долго наблюдая за этой их стороной. «Давайте просто войдем».

***

После вкусного ужина, уютного мероприятия только с ними, Альфа последовал за Данте в его большой кабинет. Альфа бывал там несколько раз, и это всегда напоминало ему о том, как выглядит наследие. Их отец работал в этом месте, а до него — его отец и так далее. Поколения Марони занимали одно и то же место, и хотя Альфа никогда не хотел никакой части Марони, это наследие было чем-то, чему он немного завидовал. Не то чтобы он хотел всего этого, но мысль о том, что он вырастет, зная свою родословную, и будет воспитан, чтобы продолжить ее, всегда напоминала ему об этом, особенно в этом кабинете.

Амара присоединилась к ним с Темпестом на бедре, лениво положив голову на шею матери.

Данте налил ему скотча, а Амара — бокал вина, когда он сел. Через несколько минут вошла Морана. Она выглядела измученной, и Альфа почувствовал к ней капельку уважения. Девушка работала до изнеможения последние два дня, выслеживая и отслеживая, путешествуя туда-сюда. Хотя она и поправилась, это все еще должно было сказаться на ее теле. Поэтому, когда она упала рядом с ним на диван, Альфа положил руку ей на правое плечо, слегка сжав его.

«Ты молодец».

Морана слегка улыбнулась ему, ее тело расслаблено, глаза тяжелые за очками. «Я чувствую, что могу спать целую неделю».

«Ты этого заслуживаешь», — заверила ее Амара. «Тристан с Луной, я полагаю?»

Морана кивнула. «Они говорят о прогулке на улице. Я хотела дать им время побыть наедине. Пусть они узнают друг друга получше».

Амара отпила вина. "Это хорошая идея. Девушка, которую помнит Тристан, не та, что пришла к нему. Ему придется приспособиться к этой реальности. И мы даже не знаем, помнит ли она что-нибудь о нем вообще, но я думаю, что это должно быть приспособлением и для нее".

«Мы мало что о ней знаем», — согласилась Морана, поджав под себя ноги и бросив взгляд на Альфу, прислонилась к нему, поскольку его тело занимало большую часть пространства. «Ты не против?»

Он покачал головой, давая ей отдохнуть, чувствуя сочувствие. Ее тело расслабилось в подушках и прижалось к его боку, и он переместил руку на спину, чтобы она могла получить больше места, не прикасаясь к нему, если ей было некомфортно.

"Мы знаем одно, — впервые заговорил Данте, помешивая напиток, пока шел туда, где сидела Амара и пристроилась на руке. — Мы знаем, что она ждала нас там. Человек-тень, посылающий вам ее точное местоположение, и она ждет нас там, узнавая всех нас, означает..."

«Она его знает», — закончила мысль Амара.

«Или он знает ее», — указал Альфа, защищая девушку, с которой он только что познакомился по какой-то необъяснимой причине. «Я говорил с этим ублюдком, и поверьте мне, он мог бы поставить вас в нужное место и рассказать вам всю правду, не раскрывая при этом ничего о себе. То, что она была там или знала нас, ничего не значит. Он мог бы дать ей досье, насколько нам известно».

Все замолчали, признав его правоту.

«Может, нам спросить ее?» — спросила Морана.

Амара тут же покачала головой. «Я так не думаю. Пока нет, по крайней мере. Она просто пришла в странное место, окруженная незнакомцами. Она пытается восстановить связь со своим давно потерянным братом. Допрос ее только добавит ненужного напряжения прямо сейчас. Мы должны быть терпеливыми. Это не касается никого из нас».

Это было правдой. Он не думал, что Тристан будет этому очень рад.

Данте осушил свой напиток одним глотком, а Альфа отпил свой.

«Давайте просто жить сегодняшним днем», — наконец сказал Данте. «Я просто надеюсь, что она станет частью нашей семьи».

Они все это сделали. Каким-то образом, посреди темного и жестокого мира, Альфа нашел группу хороших людей, которым он был готов медленно открыть свое сердце, своего рода его собственную большую семью. Что напомнило ему, что он должен позвонить своей жене.

Пожелав всем спокойной ночи и попрощавшись, он направился в гостевой номер, который он всегда занимал, когда был на территории комплекса, тот самый номер, в котором он и Зефир спали в первый раз. Войдя в комнаты, он запер дверь и достал телефон, нажав на значок вызова на своем экране в первый раз контакт. Она добавила себя в его избранные контакты, чтобы ее имя всегда было вверху, вместе с их фотографией, которую сделала Лия — он позади нее, держа ее в своих объятиях, она смеется, а собаки проносятся и размываются вокруг них.

Черт, ему очень понравилась эта фотография.

«Алло», — раздался после первого гудка невнятный голос его жены, сонный от сна.

«Ты мне сегодня не звонила, радуга», — сказал он ей почти с раздражением.

«Не хотела тебя беспокоить». Она громко зевнула. «Как все прошло?»

Альфа рассказал ей о событиях дня, готовясь принять душ, рассказывая обо всем: от своих мыслей до реакции окружающих на Луну.

«Я чувствую себя ее защитником», — признался он, распутывая волосы из пучка, в котором они были весь день, и снимая повязку с глаза, кладя и резинку, и повязку на раковину. Сняв с себя одежду, он повернулся и посмотрел на свое отражение — уродливые шрамы, отсутствующий глаз, пятнистая плоть и татуированная кожа. Как его маленькая радуга нашла в нем что-то прекрасное, было загадкой. Она смотрела на него с такой любовью и обожанием, что он забыл, что снаружи он не монстр, зверь из лоскутной плоти. Плоть, которую она целовала, кожа, которую она облизывала, шрамы, которые она любила. Как, он понятия не имел, но черт возьми, если он не был благодарен за это.

«Конечно, ты это делаешь», — тихо сказала она, ее голос был хриплым. «Это потому, что ты хороший человек, Алессандро».

Его глаза на мгновение закрылись. Она не часто называла его по имени, но когда она это делала, это было в моменты глубокого погружения, так что он знал, что она говорит то, что имеет в виду, так что он помнил, что она знала его всего и любила его всего.

«Что ты делаешь?» — тихо, почти шепотом спросила она.

«Собираюсь принять душ», — сказал он ей. «Зачем?»

«Ты уже голый?»

Кровь хлынула от его головы прямо к члену. Альфа наблюдал, как он затвердел, вставая по стойке смирно, его сердце громко билось. Это был первый раз за несколько недель, когда она сама инициировала что-то сексуальное, недели воздержания внезапно ударили по нему.

"Да", сказал он, но это прозвучало тихо, почти по-звериному. Черт, он хотел, чтобы она была там.

«Ты уже возбудился?» Звук дыхания и шуршание ткани еще больше возбудили его.

"Ага."

Ее дыхание сбилось, и его член дернулся в ответ. Он схватил его в татуированной руке, потянув его, удовольствие не было и вполовину таким сильным, как это было с ней что угодно — ее рот, ее пизда или ее сиськи. Черт, ее сочная сиськи. Одно воспоминание о них делало его диким.

«Я бы хотела, чтобы ты был внутри меня», — выдохнула она, и он застонал.

"Я тоже."

«Посмотри на себя в зеркало», — сказала она ему, ее голос был мягким приказом. «Посмотри на тело, которому я поклоняюсь. Обхвати рукой свой член».

«Оно уже там», — сообщил он ей, одной рукой придерживая раковину, а другой дергая свой член от кончика до основания, размазывая вытекающую из него жидкость.

«Представьте, что это моя рука», — прошептала она в трубку. «Моя рука обхватила вас, заставив вас затвердеть и подготовиться ко мне. Куда бы вы пришли?»

Закрыв глаза, он представил себе эту сцену: ее руку, ее, стоящую на коленях, спрашивающую его, куда бы он хотел излить.

Внутри нее.

Он хотел засунуть свою сперму так глубоко в нее, чтобы получился ребенок. Он бы ее так жестко затащил в кровать, если бы она была там.

«Твоя киска», — прохрипел он.

«Тогда сделай это», — подталкивала она его. «Излейся в меня. Войди в меня».

Оргазм сотряс его позвоночник, струи его спермы брызнули и пролились в его сложенную чашей ладонь. Он чувствовал себя подростком, а не взрослым мужчиной, когда он кончил через две минуты. Блядь.

Его сердце забилось быстрее, он перевел дух, осознав, что впервые за несколько недель съел орешек.

«Чёрт, мне это было нужно», — честно сказал он ей и услышал её лёгкий смешок, от которого ему стало тепло.

«Я бы хотела присоединиться». Ее дыхание изменилось, а голос стал тише. «Но я бы чувствовала себя странно, если бы случайно обрызгала чужой дом».

«Ты будешь, когда приедешь сюда», — пообещал ей Альфа. «Я собираюсь тебя вылизать, радуга».

Она хихикнула. "Ладно, Тарзан. Пришли самолет. Посмотрим, когда мы с Ксандером сможем приехать. Это зависит от его школьного расписания".

«Ладно». Он помыл руки в раковине и пошел к душу, наконец включив ее. «А теперь иди спать. Там, должно быть, уже поздно».

«И тебе спокойной ночи, муженёк», — прощебетала она в трубку.

Черт, он любил эту женщину.

Альфа помылся и отправился спать. День был насыщенным, но в конце его, частично насытившись и частично надеясь, он осознал одно. Он хотел семью с ней.

Тристан, город Тенебра

Это было какое-то сюрреалистическое ощущение.

Она чувствовала себя нереально.

Он постоянно прикасался к ней с тех пор, как нашел ее, и все же ему казалось, что она растворится в воздухе, выскользнет сквозь его пальцы, как дым, и никогда больше не будет найдена.

Тристан сидел на краю озера, на том самом месте, где он сидел бесчисленное количество раз в одиночестве в подростковом возрасте. Если бы кто-то сказал ему, что однажды он будет сидеть на том самом месте рядом со своей сестрой, он бы сделал для них все, что угодно.

Ночь опустилась на них, небо стало еще светлее от последних лучей солнца. Легкий ветерок дул по холмам, заставляя воду на озере рябить на поверхности. За исключением звуков с лужайки особняка вдалеке — где шла подготовка к вечеринке по случаю дня рождения Темпеста — было тихо. Тристан не заметил бы так много подробностей в такое время, когда он чувствовал себя таким эмоционально сырым, но его чувства были как будто особенно острыми, особенно живыми.

«Здесь так красиво», — раздался ее нежный голос с его стороны. У нее был голос, который, как он представлял, звучал бы как колокольчики на ветру, мягкий, сладкий, мелодичный.

Она сидела, обхватив колени руками, ее взгляд устремлялся на озеро, затем она то и дело переводила взгляд на него, а затем снова отводила глаза, словно она нервничала.

Тристан посмотрел на вид ее глазами и признал, что объективно он был бы прекрасен, если бы с ним не было связано так много его травм. Он открыл рот, понимая, как ему было трудно общаться, даже когда он хотел так много ей рассказать, так много вещей, которые он хотел спросить, так много историй, которыми он хотел поделиться. Но целая жизнь, потраченная на тренировку мозга, чтобы остановить доступ к его голосовым связкам, мешала ему говорить.

«Ты меня вообще помнишь?» — наконец сдался он, задав единственный вопрос, который был на переднем плане его мыслей с тех пор, как он увидел узнавание в ее глазах. Она узнала его, когда он встал на колени перед ней, и часть его надеялась, что каким-то чудом у нее сохранилось хотя бы одно воспоминание о нем. Иначе было бы слишком жестоко по отношению к судьбе, что он провел двадцать лет, думая о ней, а она — нет.

Она покачала головой, и что-то в его сердце треснуло. Он вздохнул, говоря себе, что все в порядке. Она была слишком молода, и, по крайней мере, сейчас она здесь. Они могли создавать новые воспоминания вместе.

«Твои глаза», — начала она, а затем закусила губу.

«Да?» — подбадривал ее Тристан, желая знать наверняка и хватаясь за любую соломинку.

«Я не помню, но твои глаза кажутся мне такими знакомыми».

Эмоции заполнили его горло. Он уже однажды сломался, пролив столько слез, словно они копились и хранились внутри него все это время. Слезы никогда не были тем, что Тристан позволял себе выплеснуть на людей. Он молча плакал по ночам много раз был один. Но единственный раз, когда он плакал в чьей-то компании, была Морана и, теперь, его сестра.

Он посмотрел ей в глаза, понимая, что они изменили оттенок, когда она выросла, став более зелеными. Наступила тишина, не неловкая, но полная несказанных слов.

Он услышал, как она вздохнула, прежде чем снова заговорила. «Мне нравятся твои друзья. Я рада, что у тебя есть… есть… люди, которые тебя любят».

Тристан повернул шею, чтобы посмотреть на нее. «А как насчет тебя? У тебя есть друзья?»

Ее тело слегка напряглось, плечи напряглись. «Нет».

Волна грусти нахлынула на него, от того, как много осталось невысказанным в этом одном слове. Несмотря на всю боль в его жизни, у него были хорошие люди даже на периферии, замкнутый круг, который медленно, но верно расширялся.

Она этого не сделала.

Он протянул руку и без слов обнял ее за плечо, уткнувшись носом в ее волосы. Она слегка задрожала у него на боку, прежде чем сделать глубокий вдох, словно пытаясь взять себя в руки. «Я в порядке».

«Да, ты есть», — сказал он, и его слова были обещанием в его сердце. «Ты всегда будешь».

Она слегка улыбнулась ему, ее взгляд метнулся к его руке. Улыбка стала шире. «Мне нравится твоя татуировка».

Он посмотрел на татуировку на безымянном пальце, темные чернила закручивались, чтобы составить Морану, и что-то согрело его щеки. Он никогда не чувствовал себя таким... застенчивым. Как странно.

«Как вы сошлись?» — спросила она с любопытством, и Тристан моргнул. Как, черт возьми, он должен был объяснить ей свою и Морану запутанную историю? Их вражду, их историю, их отношения. Как он должен был сказать ей, что она была единственной константой в его жизни, которую он мог видеть, как он поклялся убить ее но это стало чем-то другим, чем-то настолько постоянным, что он не знал, как бы он мог существовать без этого?

И тут ему в голову пришло что-то еще вслед за этой мыслью. Что он должен был сказать ей об их родителях? Что у них не было отца, потому что он его убил? Что у них не было матери, потому что он ее прогнал?

Ебать.

Ебать.

Она с надеждой посмотрела на него, ожидая ответа, и он прочистил горло, его сердце забилось. Что-то похожее на панику сотрясло его кости при мысли о том, что она может возненавидеть его, если узнает правду.

«Мы встретились на вечеринке», — рассказал он ей вкратце их историю. Это была правда, но слишком упрощенная. «Продолжали встречаться после этого. Одно привело к другому».

«Это мило», — она на секунду положила голову ему на плечо, как жест, когда говорила это. «Я рада за тебя, видеть ее с тобой. Она милая».

«Она идеальна», — сказал он, прежде чем успел остановиться, и сестра улыбнулась ему.

«Ты любишь ее».

Он посмотрел на озеро, не поправляя ее. Любовь не было словом для того, что он чувствовал к Моране. Это было слишком просто, слишком примитивно, как и ответ, который он только что дал. Его эмоции, когда дело касалось ее, были сложными, они всегда были такими, и слишком интенсивными, каковыми они всегда были. Для кого-то со стороны это могло выглядеть как любовь, но это было намного более нюансированным, намного более интенсивным, намного более. Сказать, что он любит ее, было так же просто, как сказать, что он живет, потому что его сердце бьется в груди. Жизнь была намного больше, чем это, жизнь была намного больше, чем просто это, и это было то, чему он научился, просто находясь с ней. Просыпаясь с ней каждое утро, засыпая с ней каждую ночь, находясь с ней каждый день.

Ему пришлось почти потерять ее из-за гребаной пули, чтобы полностью понять разницу. Без нее он был бы мясным костюмом с бьющимся органом.

«Откуда ты меня знаешь?» — спросил он ее, и этот вопрос был еще одним из многих, на которые он хотел услышать ее ответ.

«Я видела твои фотографии и несколько статей. Там было твое имя». Ее ответ был зеркальным отражением его, простым, примитивным. Там было больше, но он не давил на нее, как она не давила на него, они оба были слишком новичками в этом.

«А как ты узнал? Что я твой брат?»

Она колебалась. «Мне сказал умирающий».

Его взгляд устремился на нее, услышав ее слова. «Кто?»

Она смотрела прямо перед собой, сжав челюсти. «Монстр», — прошептала она, и голос ее дрожал.

Это слово было словно кинжал в его сердце. Кто-то причинил ей боль. Кто-то причинил ей боль достаточно глубоко, чтобы эта грань боли и мести вышла вперед. Его кровь кипела от потребности охотиться, найти того, кто это был, и пусть они заплатят. Он потер ее плечо, стиснув челюсти, и сосредоточился на том, что она сказала. Умирающий человек. Хорошо, что этот придурок уже был мертв, иначе Тристан заставил бы его почувствовать, что такое настоящая боль.

«Когда ты узнал?» Он продолжил, сменив тему разговора с того, кем был этот монстр.

«Два дня назад».

Прямо тогда, когда Человек-тень послал Моране сообщение. Может быть, это потому, что он каким-то образом узнал, что Луна узнала правду, и он хотел контролировать повествование и ситуацию, чтобы они были ему должны, а не она сама их нашла? Чтобы контролировать их? Может быть, Человек-тень был умирающим человеком? Он чертовски надеялся на это. Он не мог вынести мысли об этом ублюдке, особенно с тем, как он взаимодействовал с Морана, как будто это его право. Тристан хотел бы знать его лицо, чтобы он мог хотя бы получить удовлетворение мысленно избить его до полусмерти. Морана была права. Он был гребаным пещерным человеком , когда дело касалось ее.

«У нас осталась хоть одна семья?» — ее вопрос встал между ними, заставив его замолчать и вернув ему прежнюю панику.

Он стиснул зубы. «Нет».

Всего одно слово, с такой историей, о которой она не имела ни малейшего представления, никакого контекста. Она кивнула, как будто понимала, что это щекотливая тема, и отпустила ее на время. На время, потому что это был их первый раз, когда они разговаривали друг с другом. Что случится, когда им будет комфортно, спустя недели, месяцы или годы, когда она спросит его, где их родители? Или, что еще хуже, если кто-то другой скажет ей, и она узнает, что он сделал через них? Он наблюдал за ней, пытаясь оценить ее и оценить, не разрушит ли это их связь, которая только зарождалась. Потому что он был не единственным, кто испытывал эмоции в последние несколько часов, она тоже. Она прижалась к нему и сжала его руку так крепко, что он удивился, что его кости не были раздроблены. Его бы не волновало, если бы это было так. Ради радости, облегчения, эмоций от того, что он впервые взял ее за руку, когда он думал, что никогда этого не сделает, он бы раздробил каждую кость в своем теле, если бы это было то, что ей было нужно.

Его маленькая Луна уже совсем взрослая.

Черт, ему пришлось осознать это и перестать видеть ребенка, с которым его родители пришли домой, дали ему на руки, ребенка, который корчил рожицу и плакал так громко, что у него болели уши. И все же он любил ее со всей любовью, которую только могло чувствовать его маленькое тело, с того самого момента, как он ощутил ее вес в своих руках, чувствуя себя старшим братом, который защитит ее любой ценой. И все же он провел более двух десятилетий, терпя неудачу.

«Ты родилась Луной», — сказал он ей, нахлынувшие воспоминания. «Это твое имя?»

Она покачала головой. «Нет». По какой-то причине она не поделилась с ним новым именем. «Я хочу побыть Луной немного, посмотреть, чувствую ли я себя как она, та ли она, кем я могу быть».

Тристан понял. Это был конфликт, который переживала и Морана, не желая знать свое настоящее имя и не желая чувствовать себя самозванкой. «Тогда это твой испытательный срок».

«Что-то вроде того».

«А если ты решишь, что ты не Луна? Ты вернешься к своему другому имени?»

Она помолчала мгновение, размышляя. «Я не знаю».

Он снова сжал ее плечо. «Нет никакой спешки».

Это было самое большее, что он говорил в разговоре за долгое время. Тристан не любила говорить и говорила мало, но он чувствовал, что она была похожа на него в этом отношении. Если они оба молчали и не прилагали усилий, они редко когда-либо могли выдавить хоть слово.

Он наклонил голову, указывая на коттедж позади них. «Я вырос здесь», — поделился он с ней. Были дни, когда я не знал, смогу ли я добраться. Но я знал, что ты где-то там, и я должен был добраться для тебя». Он посмотрел и увидел, что она наблюдает за ним, ее глаза снова затуманились. «Я так рад, что не сдался».

«Я тоже». Ее слеза упала, и его глаза загорелись. Она отвернулась. «Я тоже почти сдалась».

«Что заставляло тебя продолжать жить?» Если бы она не знала о нем, о своем прошлом, должно было быть что-то, что заставляло ее вставать каждое утро и выживать.

Она сглотнула и пожала своими изящными плечами, но промолчала. Тристан не стал совать нос. Однажды он это сделает, но не сейчас.

«Ты счастлив?» — спросил он.

Она посмотрела на него, ее глаза были искренними. «Я пытаюсь быть».

Этого было достаточно, более чем достаточно.

В тот момент он просто наслаждался тем фактом, что сидит на том же месте, на котором сидел всю свою жизнь, и его младшая сестра наконец-то рядом с ним.

Лайла, Тенебра-Сити

было слишком много суеты.

Лайла стояла у задней двери особняка, наблюдая, как команды сотрудников устанавливают палатки и готовят большую открытую лужайку для вечеринки. Как Лайла узнала за последние несколько дней, это была одна из многих лужаек на огромном участке. Все в этой собственности было огромным, слишком большим, слишком подавляющим. Она не могла этого осознать, даже проведя здесь три дня. Она никогда раньше не видела подобного места. Ее дом в Бейфьорде был большим и уникальным, но ничего похожего на этот... замок, который был таким же старым, как и выглядел, и принадлежал семье Марони на протяжении поколений.

Марони тоже были самой милой семьей, хотя она не думала, что Данте доверяет ей. Она его тоже не винила. Она была чужой, которая пришла в его дом из сомнительных источников и могла представлять угрозу для его семьи. На самом деле, видеть, как мужчина был таким экспрессивным и эмоциональным, таким любящим свою жену и ребенка, было своего рода открывающим глаза опытом. Ее опыт общения с мужчинами, особенно богатыми и влиятельными мужчинами — за пределами Дайнна — был отвратительным. Мужчины, которых она видела, изменяли своим женам, продавали своих дочерей и были апатичны к женщинам за пределами сексуальных способов, которыми они могли их использовать. Мужчины, которых она видела здесь, были тремя совершенно противоположными примерами, тремя совершенно разными личностями с тремя совершенно разными партнерами, и все же Лайла ни на секунду не усомнилась в их любви друг к другу.

Тристан, ее брат, был самым молчаливым членом группы, но он чувствовал глубоко, как и она. Он был тихим, но его энергия была силовым полем, и то, как он смотрел на Морану каждый раз, когда она входила в комнату, следя за ней взглядом, делало ее такой счастливой за него. Она еще не очень хорошо его знала, но из того немногого, что она знала, из того немногого, что она могла вывести, и из того немногого, что она видела, он заслуживал этого. И Морана была просто невероятной. Лайла могла чувствовать интеллект в ее глазах за этими очками, всегда ходила с телефоном в руке и футболками с крутыми цитатами. Если быть совсем честной, Лайла была немного напугана ею, хотя она была всего лишь милой, и она явно сильно любила своего брата.

Если бы ей пришлось выбирать себе брата, то это был бы Тристан. Он был тихим, но постоянным, всегда где-то рядом с ней, никогда не любопытствовал и не заставлял ее разговаривать. Они проводили каждый вечер, разговаривая, узнавая друг друга немного больше, и чем больше она узнавала, тем больше она ей нравилась. Его защита, такая же молчаливая, но сильная, как он, была бальзамом для ее души. Это исцеляло те части ее, которые были так одиноки и так ранены в детстве, и осознание того, что он искал ее даже тогда, заставляло ее чувствовать так много вещей. Как старший брат, он был идеален. Она только надеялась, что не разочарует его как младшая сестра.

Когда дело касалось других, Данте, хотя и был слегка недоверчив, все же был очень добр к ней. Он обожал землю, по которой ходила Амара и обращался с Темпест так, что ее сердце сжималось от радости за маленькую девочку, которая вырастет с такой любовью. Он был красивым, обаятельным и более доступным, чем другие мужчины. Она не сомневалась, что женщины будут бросаться на него. Но его взгляд никогда не отрывался от его безумно красивой жены. Но Амара была не просто красива. Она была образованной, изысканной и такой милой . Она заставляла Лайлу чувствовать себя одновременно комфортно в особняке и неуютно в ее коже, и это не было ее виной.

Может быть, дело в том, что женское общество не было частью ее жизни. Вырастая, чувствуя себя никчемной, а затем исцеляясь в изоляции, ее единственным другим взаимодействием с молодой женщиной было с Никки — она кисло подумала при одном упоминании этой девушки, образ ее обнаженной, пытающейся соблазнить своего мужчину, все еще сводил ее с ума — что, видя этих невероятных, умных женщин, которые были подругами так долго, она чувствовала себя немного не в своей тарелке.

Единственный человек, к которому она автоматически тянулась, был Альфа. Он был внешним воплощением того, что она чувствовала внутри. Один взгляд на него, сурового и покрытого шрамами, но все еще стоящего, заставлял ее чувствовать себя в безопасности. Это было абсурдно. Он был самым большим мужчиной, которого она когда-либо видела, громоздким и огромным, с руками больше ее бедер. Из всех, он был бы тем, от кого она убежала бы в первую очередь, потому что он мог так легко схватить и бросить ее, убить ее ударом кулака. Тем не менее, он чувствовал себя в наибольшей безопасности вне ее брата, как гигант, но нежный. Он смотрел на нее одним глазом; его губа была оттянута на одну сторону, и она все еще могла чувствовать его нежность, когда он был рядом. Она не знала почему, но это заставило ее заплакать.

И из всех девушек именно его жена заставила ее чувствовать себя наиболее расслабленной. Может быть, это было потому, что Лайла знала Зенит, ее подругу детства, которая сбежала из их ада, всю жизнь любила эта женщина. Когда они были детьми, Зенит была числом, которое Лайла уже не могла вспомнить. Но Лайла назвал ее Скай, за то единственное, что она хотела увидеть, но так и не смогла. Их взяли вместе в небольшой группе, и они спали в одной комнате, говоря обо всем, что они будут делать, когда выйдут.

И однажды ночью ее подруге удалось выбраться. Лайла видела, как она бежит к линии деревьев, один из охранников бежал за ней. Лайла прыгнула на охранника и укусила его, дав своей подруге свободу, которой у нее никогда не было. После этого ее жизнь превратилась в ад.

Она отбросила воспоминания, сосредоточившись на посохе.

Каким-то образом, зная, что Зенит так любила ее сестра, Зефир чувствовала себя сестрой и для Лайлы, словно ее подруга перекинула мост через пространство между ними. Если бы радость могла быть человеком, то это была бы Зефир. Хотя иногда вокруг нее все еще витала атмосфера грусти, ее душа чувствовала себя счастливой.

Лайла вспомнила момент, когда Зефир пришел на следующий день после их приезда, и ее сердце сжалось от боли, потому что вместе с Зефиром пришел и он .

Ксандер.

Лайла увидела его из окна гостевой комнаты особняка. Ее комната выходила на подъездную дорожку, и гудок заставил ее подойти к окну и выглянуть. И вот он, вылезающий из задней части большой машины, в свободной легкой одежде, с большими наушниками в ушах, печатающий на телефоне. Он снял наушники и повесил их себе на шею, ожидая женщину с розовыми и голубыми волосами.

Лайла помнила, как схватилась за край подоконника, ее челюсть дрожала от желания выкрикнуть его имя и заставить его посмотреть на нее. Но она сдержалась. Она не могла ворваться и нарушить его жизнь таким образом. Поэтому она просто смотрела, как он вошел в особняк, надеясь, что скоро увидит его.

Прошло два дня, и его нигде не было видно. Лайла не бродила вокруг в поисках его, потому что это было новое место, и часть ее все еще боялась выйти за рамки, когда все были так любезны с ней. Но ее надежда и терпение медленно превращались в отчаяние, зная, что он был так близко, но так далеко, мороча ей голову. Это было по-другому, когда она не могла его видеть, но теперь, когда она это сделала, она просто хотела посмотреть ему в глаза и обнять его один раз, прежде чем отпустить.

Темпест что-то лепетала Амаре, пока та выносила ее.

Видя ее, она время от времени испытывала острую боль в сердце из-за того, что она потеряла и никогда не испытала и никогда больше не испытает. Дело было не в том, что она хотела иметь ребенка. Она не думала, что сможет стать матерью, и, честно говоря, в ней просто не было этого. Было бы чудом, если бы она исцелила свою травму к моменту своей смерти, а ребенок заслуживает любви и здоровой среды, как она видела вокруг себя. Она была счастлива видеть все это, потому что это означало, что ее сын был окружен той же любовью, рос с той же любовью, именно то, на что она надеялась и чего желала для него.

«Доброе утро!» Зефир подошел и встал рядом с ней. Они были почти одного роста, но у Зефира были изгибы, которых у Лайлы никогда не было.

«Доброе утро», — поприветствовала ее Лайла, увидев, как она отпивает какой-то сок.

«Почему ты стоишь здесь совсем одна?» — спросил ее Зефир.

Лайла не знала, как это объяснить. Она чувствовала себя ошеломленной, но и не ошеломленной, ошеломленной всеми эмоциями, которые она испытала за такой короткий промежуток времени, всем тем, что она увидела, всеми людьми, которых она встретила, но не ошеломленной тем фактом, что она скучает по дому, частью ее желания одиночества, желания его.

Она прикоснулась к своему ожерелью, словно к талисману, словно напоминая себе, что он реален, как и все, что у них было, что все это не приснилось ей в состоянии заблуждения и сломленного разума.

Но она этого не сделала. В сумке, которую он для нее упаковал, его футболки, которые она украла, чтобы носить дома, пачка чая, который ей нравился, пока она не сможет пополнить запасы, и головоломка-коробка, которая открывалась каждые двадцать четыре часа и вытаскивала небольшую полоску бумаги с рукописной запиской. Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, как открыть головоломку-коробку, и когда ей это удалось этим утром, она получила свою первую записку.

«Мои атомы скучают по твоему голосу».

Ее атомы тоже разминулись с его атомами.

«Эй, ты в порядке?» — обеспокоенный голос Зефира вернул ее к реальности. Она сильно отключилась, пока ее мозг улавливал всю информацию, которую ему бросали, и все обрабатывал.

«Да», — успокоила ее Лайла. Она была в порядке, даже лучше, чем в порядке. Просто немного подавлена.

Зефир одарил ее долгим взглядом, который заставил ее подумать, что ничто не ускользнет от нее. «Знаешь, у тебя совершенно великолепные волосы?» — начала она, меняя тему. «Этот натуральный оттенок рыжего — такая редкость».

Лайла коснулась своих прядей, длиннее той длины, до которой она их отрезала, чувствуя себя немного неловко, румянец залил ее лицо от комплимента. «Спасибо».

Зефир подняла руку, ее красочное обручальное кольцо заиграло на солнце, прежде чем остановиться. «Можно?»

Лайла кивнула, и другая женщина провела пальцами по ее волосам, перебирая кончики, придерживая их и двигая ими.

«Хочешь подстричься?» — предложила Зефир, окидывая взглядом лицо. «У тебя такая прекрасная структура костей, мне кажется, что небольшая стрижка все так красиво обрамит. Что скажешь?»

Лайла почувствовала покалывание в носу. Она никогда не ходила к профессиональному парикмахеру. Ее кураторы хотели, чтобы у нее были длинные волосы, и запрещали ей их стричь. Это был один из ее самых выгодных аргументов. Все, что ей разрешалось, это немного подстричь кончики или угрожать серьезной наказание. Пока она сама не отрезала их в ярости, они оставались практически нетронутыми. И вот женщина, которая толком ее не знала, предложила ей свою доброту. Она понятия не имела, что это для нее значит.

Лайла слегка кивнула и увидела, как широкая улыбка преобразила лицо Зефир, а на ее щеках появились ямочки, сделавшие ее такой красивой.

Зефир хлопнула в ладоши. «Да! Пойдем со мной». Взяв ее за руку, она потянула ее внутрь и вниз по коридору в ту часть особняка, где Лайла еще не была. Она немного отличалась от ее, с большим количеством произведений искусства на стенах и большим теплом. Они прошли по одному коридору, повернули в другой и поднялись по лестнице, так долго, что Лайла забыла направление, откуда пришла. В этом месте было бы так легко заблудиться.

Наконец, Зефир остановился перед деревянной дверью, набрал код сбоку и открыл ее. «Тада!»

Лайла вошла в то, что выглядело как номер-люкс, что-то похожее по размеру на отель Gladestone, в котором она останавливалась, но с совершенно другой атмосферой. Номер-люкс Gladestone был очень современным; этот казался более старинным. Антикварная гостиная с полированной мебелью, старинные деревянные окна прямо напротив входа, старинные ковры и шторы. Даже дверная ручка была старинной. Номер-люкс Лайлы в другом крыле был меньше, больше подходил для одного человека, чем для пары, и был менее старинным, более готическим. Но гостиная и столовая были более роскошными. Она поняла, что в каждом крыле была своя внутренняя тема, и на мгновение завороженно посмотрела на это. Насколько это было удивительно ?

Зефир открыл одну дверь и вошел. Лайла заглянула и увидела, что это спальня. Все, что она успела сделать, это мельком увидеть скрученные простыни, прежде чем ее лицо покраснело, и она тут же отстранилась, не желая вторгаться в их личную жизнь.

Зефир вышел с большим набором вещей и повел ее к другой двери. «Пошли».

Это была большая, выложенная плиткой комната с изящной раковиной и краном, огромным декоративным зеркалом и высоким табуретом перед стойкой.

«Подпрыгивай».

Лайла помедлила, прежде чем сесть на табурет. Зефир открыл шкафчик и достала полотенце, обернув им плечи.

«А не будет ли беспорядка?» — спросила Лайла, не желая быть причиной каких-либо проблем.

Зефир покачала головой. «Я уберу. Тебе не о чем беспокоиться. Просто расслабься и доверься моему опыту».

Лайла глубоко вдохнула, увидев в зеркале, как Зефир открыл кран, набрала немного воды в руку и медленно, но верно смочила волосы. Как только это было сделано, она открыла свой набор и достала какие-то зажимы. пару ножниц и расческу. Она зачесала волосы назад, сосредоточилась и посмотрела на неровную длину, прежде чем разделить их на секции. Лайла завороженно наблюдала, как руки Зефира уверенно двигались по прядям, с уверенностью, подобной которой Лайла никогда не испытывала сама.

Она поняла, что именно это было общим для всех женщин в мире ее брата — уверенность. Они все были уверены в чем-то или другом, все они несли на себе ауру уверенности, которая исходила от того, что они были хороши в чем-то. И хотя доктор Мэнсон специально сказал ей не делать этого, Лайла сравнила и обнаружила, что не дотягивает.

В чем она была уверена?

Она не знала.

Она сглотнула.

«Знаешь, — начал Зефир, работая без остановки. — У Альфы есть место, где помогают выжившим. Моя сестра раньше работала и помогала там».

Сердце Лайлы забилось при упоминании ее старого друга. Она задавалась вопросом, каково было бы, если бы она была жива. Вспомнила бы она ее или забыла? Лайла даже не знала, сколько им лет. Концепция дней рождения была чуждо ей. Она сделала себе заметку спросить об этом брата, когда снова его увидит.

«Я раньше работала там волонтером», — продолжила Зефир, заканчивая стричь волосы в последней секции, все эти изгибы делали ее вид странным. Лайла понятия не имела, как, черт возьми, Зефир будет соображать, что и откуда стричь в той форме, в которой были ее волосы.

«Что ты сделала?» — с любопытством спросила Лайла.

Зефир улыбнулся. «Дайте бесплатные стрижки».

Для нее это тоже было благотворительным делом? Она была такой? Она надеялась, что нет.

«Мы, девушки, — сказала ей Зефир, доставая ножницы и выдергивая одну прядь, — придаем так много значения своей внешности, что люди не понимают, насколько большую разницу может иметь небольшое изменение». Она отрезала и пошла дальше. «Это как сбросить старую кожу, стать чем-то новым. Это выбор, который ты делаешь, — она сделала еще один надрез, — и ты становишься более раскрепощенной».

Лайла обдумывала свои слова, вспоминая, как она себя чувствовала по-другому после того, как сама подстригла волосы. В том, что она говорила, была определенная правда.

Наступила тишина. Лайла сидела молча, а Зефир работал, одну прядь за другой, подрезая и выдергивая, ни разу не спросив ее, почему ее волосы так плохо подстрижены, и не прокомментировав ничего, связанного с этим.

Наконец, через несколько минут, она откинула упавшие куски с плеч и включила фен в розетку. Громкий шум сушилки заставил ее вздрогнуть, и она сидела неподвижно, пока Зефир проводил пальцами по ее волосам, поворачивая их так и этак под направленным потоком воздуха, высушивая и укладывая их. Лайла держала глаза закрытыми, чтобы воздух не попадал ей в глаза, позволяя себе наслаждаться ощущением пальцев на ее голове и прядях.

Сушилка выключилась, и шум внезапно прекратился.

«Ну, тебе нравится?» — раздался голос Зефира у нее за спиной, руки лежали у нее на плечах.

Лайла затаила дыхание, ее сердце почему-то забилось быстрее от страха.

Она глубоко вздохнула и открыла глаза, глядя на свое отражение в зеркале.

Она выглядела... по-другому. Ее рыжие пряди спадали на плечи прямой линией, длина была немного длиннее, чем она ожидала, пучки более коротких прядей обрамляли ее лицо таким образом, что ее скулы казались более выдающимися, глаза более острыми, подбородок более мягким. Она была поражена тем, как что-то вроде стрижки могло изменить ее внешность и, более того, ее внутренности. Она выглядела как женщина, которая знала, чего хочет, женщина, которая была уравновешенной, элегантной и более вписывалась в круг, частью которого она была.

Ее глаза поднялись к Зефиру, передавая все, что она не могла выразить словами — семейную проблему, которую она начинала осознавать, черту, которую она разделяла со своим братом. «Спасибо».

Другая женщина сжала ее плечи, широко улыбнувшись. «В любое время».

Взгляд Лайлы вернулся к ее лицу, улыбка расползлась по ее губам, когда она представила реакцию Дэйнна, увидев ее такой. Он вывел ее, обняв, будучи мистером Блэкторном, и она всегда чувствовала, что обувь, которую она заполняла в обществе с ним, может быть ей не по размеру. Впервые, глядя на себя и чувствуя прилив уверенности внутри себя, она почувствовала, что может быть миссис Блэкторн. Внешность никогда не имела для нее значения, ее собственная красота всю жизнь использовалась против нее другими. Но дело было не во внешней красоте. Речь шла о внутренней уверенности.

И хотя она еще не достигла этого полностью, это ощущалось как большой шаг в правильном направлении.

Неизвестный

За ним охотились.

Другого слова для происходящего не было. Как и другие лидеры до него, все убитые один за другим, реальная угроза смерти маячила перед ним.

Это было захватывающе.

«Сделайте резервную копию всего, чего у вас нет». Он позвонил одному из немногих оставшихся у него лоялистов, о котором никто из других лидеров не знал. «Удалите все остальное».

«Все в порядке?» — спросила она по защищенной линии. Ему придется сделать ей подарок, чтобы она оставалась верной ему, пока его задача не будет выполнена. Они некоторое время затаились, пересматривая стратегию своего следующего шага. У него не было недостатка в терпении, когда дело касалось операций. Синдикат был настолько хорошо смазанным механизмом, что даже без какого-либо явного руководства наверху, ничто не пострадает на нижних уровнях. По всем намерениям и целям все было так, как и должно было быть. Только Те, кто находился на верхних уровнях организационной пирамиды, знали о зияющих вакансиях.

Он был наверху, всегда был. Те немногие, кто знал, как устроен Синдикат, думали, что наверху четыре главных лидера, совет, управляющий и управляющий всем. Так и было, только у совета тоже был лидер.

Он. Тот, кто на вершине пирамиды. Тот, кто следит за тем, чтобы все работало так, как он хотел.

Так было не всегда, особенно когда он поднимался по карьерной лестнице. Но за эти годы он сделал для Синдиката больше, чем любой другой член, заключая сделки с легальными и нелегальными организациями, привнося беспрецедентную власть и делая его той скрытной, печально известной, вездесущей змеей в траве, какой он и был.

И это был первый раз за десятилетия, когда он действительно почувствовал угрозу, как будто у него наконец появился противник, с которым стоило играть.

Человек-тень.

Он был идеален во всех отношениях, за исключением одной маленькой вещи. Слабость, рычаг, настолько очевидный, что его можно было использовать, чтобы победить его, ахиллесова пята, которую он показал им всем.

Девушка.

Опасные люди с уникальными слабостями вступали в полную силу только после того, как эта слабость была устранена. Девочке пришлось пойти на Человека-тени, чтобы стать силой, не похожей ни на одну из виденных миром, драгоценным камнем гордости на кровавой короне Синдиката, идеальным примером уровня силы, который организация могла породить в существо — рожденное из ее чрева, выращенное ее руками, сформированное ее разумом.

«Да», — сказал он своему лоялисту, с легкой улыбкой на лице наблюдая, как изуродованное тело мистера Икс выносят с фабрики. «Все становится на свои места».

Все должно было быть идеально.

Лайла, Тенебра-Сити

Она скучала по нему.

После недели пребывания в поселении Марони, когда она чувствовала столько эмоций, что даже не могла объяснить их должным образом доктору Мэнсону каждое утро, когда она разговаривала с ним за чашкой чая, Лайла так сильно скучала по Дэйнну, что у нее заныло в груди. За одну неделю она постепенно увидела, как все вокруг нее расслабились, почувствовала их доверие к ее восхождению, узнав ее лучше. Она обедала со всеми ними, проводила время с братом каждый вечер после этого, узнавая, какой была его жизнь, и немного рассказывая о своей. Это было не то, что она делала легко, слова были такими же запинающимися для нее, как и для него, но они начали понимать друг друга.

И хотя она чувствовала, что самым большим вопросом, который волновал их всех, был Человек-Тень, они пока не заставили ее дать на него какие-либо ответы.

Но они бы это сделали. Она чувствовала легкое нетерпение, поскольку их потребность дать ей пространство боролась с потребностью в ответах. И она понятия не имела, что она им скажет. Хотя идея быть честной и сказать им правду была привлекательной, через неделю она узнала одно — им не нравился Человек-Тень. Особенно ее брат. В тот единственный раз, когда Морана упомянула его в разговоре, что сильно отозвалось приливом крови к ее мозгу, Тристан так жестко скривился, что она поняла, насколько нежным и открытым он был с ней по сравнению с ней.

Это в частности не поощряло ее признать правду. Тот самый Человек-Тень, который им не нравился, был тем же самым человеком, которого она любила, тем самым человеком, который спасал ее снова и снова, тем самым человеком, который позаботился о том, чтобы она осталась жива и достаточно исцелилась, чтобы они смогли ее найти.

Лайла оглядела вечеринку, ее глаза искали каждый затененный угол, который он всегда занимал и с которым смешивался, надеясь, что он там, но зная, что его там нет. В течение недели он был полностью вне контакта. Все, что у нее было, это семь записок, одна из которых каждое утро выпадала из коробки, то, чего она с нетерпением ждала каждый день.

Записки варьировались от милых «Приготовь мне снова поскорее» до жарких «Мой член тянется к твоей киске» и напоминаний вроде «Я буду очень недоволен, если ты не будешь заботиться о себе».

Это были буквально одни из самых ярких моментов ее дня.

Люди толпились вокруг, держа в руках бокалы с шампанским, одетые в пух и прах. Официанты ходили по огромным газонам поместья, разнося гостям различные блюда и напитки. Почетный гость сидел на широких плечах, одетый в пушистое розовое платье с пачкой и тиарой, улыбаясь всем с улыбкой, которая была настолько обезоруживающей, что Лайла чувствовала, как тает. Темпест Марони исполнился год, и казалось, что весь мир собрался там, чтобы отпраздновать это — люди, которых она никогда раньше не видела и не встречала, подходили к ней и внезапно представлялись. Ее сердце слегка сжалось, глядя на нее, размышляя о первом дне рождения ребенка, которого она родила, которого она так и не увидела.

Кстати, ее взгляд остановился на Ксандере и обнаружил его сидящим в углу с бабушкой Темпест и выглядевшим скучающим.

Она познакомилась с ним, действительно познакомилась, на прошлой неделе.

Лайла спустилась на ужин, и он был там, сидел на стуле очень далеко от нее, читая книгу на планшете, его очки чуть не свалились с носа.

«Ксандер, поздоровайся с Луной», — сказала Морана мальчику.

Лайла села, схватившись за край стола, ее сердце колотилось в груди, когда она увидела, что мальчик даже не поднял глаз от книги, а просто помахал ей рукой. «Привет».

Лайле удалось прохрипеть «привет», после чего она прочистила горло и сосредоточилась на своей тарелке, наблюдая за ним краем глаза на протяжении всего ужина.

И в течение недели, это было то же самое, просто наблюдая за ним вокруг комплекса, около озера, за столом, играя с Темпестом, сидя с Мораной или даже Зефиром, гуляя с Тристаном, делая его домашнее задание, так как он некоторое время ходил в школу виртуально. Лайла просто наблюдала за ним, впитывая его досыта, изучая его личность через наблюдение, позволяя этому просочиться в ее сердце, приходя к осознанию, которое сделало все, что она сделала, стоящим.

Ее ребенок, ее особенный, прекрасный ребенок, был так любим, о нем так заботились, у него была такая прекрасная жизнь.

И это было все, что имело значение.

Лайла сделала глубокий вдох, держа бокал с вином, просто чтобы чем-то заняться, но не стала отпивать из него. Она не пила. Травма, связанная с тем, как девушек унижали и использовали после того, как их слишком часто накачивали наркотиками, полностью отвратила ее от этого. Более того, хотя вечеринку устраивали друзья ее брата, люди, которым она могла доверять, старые привычки умирали с трудом.

«Вы все еще мне доверяете?»

Слова пришли к ней, прошептанные в ее сознании, словно принесенные ветром, память о них запечатлелась в ее существе. Именно там, стоя на вечеринке людей, которым она, возможно, в конце концов доверится, она поняла, что ее доверие важно, что она не отдает его никому. Это было редкостью. Может быть, поэтому он так ценил это.

«Боже мой, ты потрясающая! »

В поле ее зрения попала Зефир, одетая в темно-зеленое бархатное платье, ниспадающее до пола, с небрежным разрезом на одной стороне, позволяющим ей свободно ходить, демонстрируя свои изгибы, гораздо более пышные, чем миниатюрная фигура Лайлы, но кажущиеся крошечными рядом с ее мужем, одноглазым нежным великаном. Альфа был так добр к ней, что она почти плакала, представляя, насколько иной могла бы быть жизнь, если бы в ее углу был кто-то вроде него, чтобы отпугивать людей в ее молодые годы. Зефир, с сердцем, которое соответствовало его, может быть, даже более сострадательным, уложил новые волосы Лайлы и сделал ей легкий макияж нежными руками. Такие вещи, как уход и укладка, были для нее такими ужасными событиями, вещами, которые делались, чтобы получить за нее самую высокую цену, прихорашиваться и готовить ее к продаже за ее красоту.

Зефир не делала этого так. Она делала это так, словно хотела, чтобы Лайла чувствовала себя красивой, а не выглядела так. И она это чувствовала.

Ее волосы, которые она грубо обрезала и которые отросли таким же образом, теперь были гладкой длины до середины спины — стрижка типа боб, как Зефир сказала ей, что это называется — которая обрамляла ее лицо. Это делало ее красивой, но, что еще важнее, это заставляло ее чувствовать себя более сильной. Она выглядела как человек, который контролирует свою жизнь, а не как потерянная. И ее платье добавляло этому.

На вечеринку Морана ворвалась в ее комнату с несколькими платьями, все новые и с бирками.

«Твой брат хотел, чтобы я пошла за покупками, так кто я такая, чтобы сказать «нет»?» — сказала ей Морана, подмигнув.

Лайла выбрала без бретелек с вшитым лифом и элегантным кроем в стиле «рыбий хвост», что давало ногам возможность двигаться. Дизайн был потрясающим, но она выбрала его не поэтому.

Она выбрала его, потому что он был черным.

Его цвет.

Цвет дома.

И она не знала, тоска ли заставляла ее надеяться, что он там, заставляя ее представлять его глаза, или это было реальностью, но она стояла прямо, наслаждаясь мыслью, что, возможно, он наблюдает за ней, как и обещал. Как, она не знала, поскольку вечеринка была исключительно по приглашениям, и список гостей был тщательно составлен, охрана была повсюду, и территория патрулировалась. Она не знала как, не спрашивала почему, не в этот раз. Это было знакомо, тяжесть его глаз на ней, наблюдающих из угла, который она не могла найти. Она чувствовала эту тяжесть, жаждала этой тяжестью, искала эту тяжесть каждый день в течение многих лет, ее сердце было как беспорядочная птица в клетке ее ребер каждый раз, когда она ждала. И затем, почувствовав это, птица вырвалась на свободу, стуча тяжелыми крыльями, сбегая в ее кровоток.

Хотя на нее было устремлено много глаз, как и много раз, его взгляд всегда был другим. Более темным. Более собственническим.

Скорее всего, ей это показалось. Прошло несколько дней, а он так и не связался с ней.

«Спасибо тебе», — искренне сказала Лайла Зефиру. «Я ценю все».

Зефир отмахнулся. «Не упоминай об этом». Она повернулась к мужу, который стоял рядом с ней, но оглядывался по сторонам.

«Медовые булочки?» Зефир потянул его за руку, и Лайла подняла бровь, увидев, что Альфа на самом деле ответил на нелепое прозвище. Она видела, как он откликался на все нелепые прозвища.

«Да, радуга?»

Это заставило ее задуматься, не так ли должны вести себя пары. Это было негласное правило отношений, о котором она не знала? Боже, они были милыми, но Лайла задумалась, не нужно ли ей тоже придумать прозвище. У нее уже было одно, которым он ее называл, но она никогда не давала ему. Черт. Она что, облажалась? Он чувствовал себя из-за этого заброшенным?

Он не чувствует себя так, как все остальные, напомнила она себе. Находясь среди других людей, в окружении пар, которые явно были по уши влюблены друг в друга, она каким-то образом больше очеловечила его в своем сознании. Но он был не таким, как все. Его мозг работал не так, как у всех. Ей пришлось напомнить себе об этом.

Все эти милые штучки сводили ее с ума.

К ним присоединились Тристан и Морана. Ее брат — все еще было нереально называть его так — был одет в темно-синий костюм с серебряным галстуком, который подчеркивал его глаза, а его девушка была одета в короткое серебряное платье с бретельками, расшитое блестками. Они были похожи. Очаровательны. Хотя, из того немногого, что она знала о своем брате, он убил бы любого, кто назвал бы его так, за исключением, может быть, Мораны. Ее губы дрогнули, и ее глаза встретились с его.

Боже, она все еще не могла поверить, что он ее родственник, что у нее есть настоящая кровная, а теперь и расширенная семья.

Он наблюдал, как она улыбается, и что-то изменилось на его лице. Его рот расслабился, подарив ей такую же улыбку, хотя и гораздо меньше. И на его щеке появилась ямочка, выводя его на новый уровень привлекательности. Лайла хотела посмотреть, как это будет выглядеть, когда он улыбнется во весь рот, насколько глубокой она будет.

Это было так осторожно, совсем не похоже на то, что она могла себе представить. Они оба учились возвращаться друг к другу, понимать, кем они стали, и работать над этим. Но одно было точно — он любил ее, кем бы она ни стала. Она чувствовала это в своих костях, призывая к любви внутри себя, углубляя ее, когда она видела, как он был с ее сыном. Ее молчаливый брат имел такую глубокую любовь к людям вокруг него, хотя он никогда этого не говорил. Он показывал это. И Лайла научилась понимать действия любви, какими бы они ни были.

«Ну что, встретил кого-нибудь интересного?» — спросил Зефир, и Лайла увидела, как улыбка сползла с лица ее брата.

О, Боже, они понятия не имели.

Морана бросила на нее долгий взгляд, который она не смогла расшифровать. Хм. Может, и так. Лайла вспомнила, что сказал ей Дайнн — что Морана будет глупой, если не поймет, какую подсказку он оставил.

«Несколько человек представились», — вместо этого ответила Лайла на вопрос Зефира. «Теперь, когда потерянная сестра вернулась, людям стало любопытно». Она поняла. Это была большая новость, давно потерянная сестра Тристана Кейна вернулась из — как все предполагали — смерти.

За те несколько дней, что Лила провела с Зефиром, она узнала об этой девушке одну вещь — она была безнадежным романтиком. Это была такая роскошь, привилегия, что она вела жизнь, которая позволяла ей быть ею. Несмотря на все трудности, она выросла в любящей семье, любила свою сестру и любила своего мужчину. Для того, кто провел большую часть своей жизни, желая смерти, цепляясь только за один ответ, который поддерживал ее, это была такая странная идея, но не нежеланная. Это казалось почти вдохновляющим. Лила хотела быть в месте, где она была бы безнадежно романтичной и безнадежно оптимистичной в отношении любви и жизни.

Вот почему следующий вопрос Зефира нисколько ее не удивил.

«Есть кто-нибудь горячий?»

Лайла покачала головой, украдкой посмотрев на брата, который пялился на Зефира, в свою очередь заставив Альфу пялиться на него. Насколько терпеливым и нежным был ее брат с ней, настолько он был совершенно другим человеком, если кто-то хотя бы смутно упоминал что-то о ее потенциальной любовной жизни. Ее брату было трудно примирить свою маленькую сестру со взрослым человеком.

Чтобы разрядить нарастающее напряжение, она тут же ответила и успокоила всех. «Никто здесь меня не интересует».

Что было правдой. Она сомневалась, что кто-то мог, не после мужчины, на которого она претендовала и который претендовал на нее.

«Пойдем танцевать, пещерный человек», — сменила тему Морана, увлекая Тристана за собой на середину танцпола, где пары уже покачивались под живую музыку оркестра у бара. Лайла с облегчением вздохнула. Она могла понять, почему ее брат, зная, в каком он сейчас состоянии, так скоро будет защищать ее потенциальные романтические попытки, но, черт возьми, когда он узнает правду, это не сулит ничего хорошего. Лайла не хотела с ним конфронтации, поэтому она понятия не имела, как она им об этом расскажет.

Но также потому, что она была собственницей, защищала его. Она не хотела делить его с другими, потому что в тот момент, когда они узнают, кто ее любовник, возникнут вопросы, на которые ей придется ответить.

Данте потащил Амару на танцпол, оба они грациозно двигались вместе, пока Темпест и Ксандер были сопровождены в особняк ее бабушкой. Зефир, хотя и был рядом с ней, покачивался, прижатый к Альфе.

Лайла наблюдала за танцами всех пар, чувствуя укол одиночества. Она стояла посреди грандиозной вечеринки, подобной которой она никогда не видела, полной людей, некоторые из которых действительно заботились о ней, и все же она чувствовала себя одинокой. Она представляла, каково это было бы, если бы он был там с ней, стоял позади нее, как Гора, которую она называла домом. Она скучала по нему. Его голос, его тело, его глаза. Его всё.

Наблюдая за парами, она не видела ничего похожего на танцы, которые ей приходилось танцевать. Она никогда раньше не танцевала с партнером. Она никогда не танцевала с ним. Он вообще танцевал? Она? Она не знала, сможет ли, но судя по тому, как двигалось его тело во время тренировок, во время секса, она думала, что он будет текучим. Боже, как же острой была в ней жажда узнать.

К ней подошел хорошо одетый мужчина, который уже представлялся ей раньше, но она не могла вспомнить его имени, и протянул руку. «Вы окажете мне честь?»

Она не хотела. Она уже вежливо отклонила два других приглашения.

Но Зефир одарил ее ободряющим взглядом, а Альфа, который, по-видимому, знал этого парня, кивнул ей, давая понять, что с ним все в порядке. Не желая устраивать сцену, снова отказываясь, Лайла вложила свою руку в его, немедленно отпрянув, ее тело восстало против прикосновения другого.

Она отдернула руку, но они были слишком близко к танцполу. Уйти сейчас означало бы только устроить сцену, и она не хотела, чтобы кто-то задавал ей вопросы, спрашивал, все ли с ней в порядке. Она не была в порядке. Внутри нее была зияющая пустота, и она чувствовала, как падает в нее, одиночество было совсем другим, в каком-то смысле намного хуже на этот раз. Раньше ее одиночество было результатом того, что она была одна. На этот раз ее окружали люди, хорошие люди, о которых она начинала заботиться и которые явно заботились о ней, и все же одиночество сохранялось. Завтра ей нужно будет поговорить об этом с доктором Мэнсоном, найти способы обойти это.

Мужчина остановился на танцполе и протянул руки, намереваясь положить их ей на талию, а она отступила назад, сохраняя между ними дистанцию.

И как раз в тот момент, когда его руки почти достигли ее, позади нее раздался голос.

«Не возражаешь, если я вмешаюсь, Рочестер?»

Все внутри нее замерло на долю секунды, прежде чем ожило от этого голоса, голоса смерти, прямо за ее спиной. Ее чувства зашипели, каждая клетка ее тела наэлектризовалась, как будто ее коснулся живой провод, реагируя на звук способами, которые она полностью узнавала. учащенное сердцебиение, набухание сосков, сжатие стен. Она была такой пустой, была такой пустой в течение нескольких дней, и только его голос, знание того, что он был там, она чувствовала себя цельной.

«Со мной ты никогда не будешь неполноценной».

Он обещал ей это, и он был прав.

Она видела достаточно настоящей любви, глубокой любви вокруг себя, чтобы знать, когда это должно было быть, должно было быть. И она и он были. Она и он, они были написаны на звездах. Были с того момента, как они встретились под ними.

«Ты можешь взять следующего, Блэкторн». Мужчина перед ней, Рочестер, имел наглость сказать. Разве он не знал, с кем разговаривает? Конечно, не знал. Блэкторн был фасадом, за который люди не заглядывали, что-то, что служило ему как нельзя лучше. Лайла затаила дыхание, зная мужчину под фасадом, зная, что он полностью владеет ею, зная, что он не позволит другому мужчине прикоснуться к ней, пока он жив.

Руки, знакомые руки в кожаных перчатках, скользнули по ее талии.

Ее тело растворилось в нем, расцветая в публичной демонстрации своего обладания, хотя никто не видел, их уголок танцпола был немного затемнен в тени деревьев.

Рочестер уставился на него, когда он не сказал больше ни слова. Она могла только представить, как он бросает на другого мужчину мертвый взгляд, его лицо остается невозмутимым и не тронуты сарказмом, который он получает.

«Ты не можешь украсть и мои сделки, и мои танцы, Блэкторн», — выплюнул Рочестер.

Ах, конкурент по бизнесу. Лайла бессознательно прижалась к его груди, ее тело кипело, вибрировало от потребности. После того, как она привыкла принимать его так долго и так много раз каждый день, внезапная нехватка вызывала ломку в ее теле, и все это возвращалось с удвоенной силой в ее системе. Если бы он прижал ее к дереву и задрал бы ей платье, ей было бы все равно. Ее состояние почти напомнило ей время, когда ее накачали наркотиками — бездумная, бесхитростная, безразличная, просто ожидающая, когда он облегчит боль, пульсирующую во всем ее теле.

«Нельзя украсть то, что уже мое», — сказал он другому мужчине, его тон был почти ленивым, намеренно провокационным. Но Лайла услышала в нем острый край владения, нижнюю часть лезвия, которое вонзилось в ее грудину и обнажило ее окровавленное сердце.

В конце концов мужчина сердито фыркнул и ушел, оставив их обоих одних в углу танцпола.

Ее сердце колотилось в ушах, все ее тело пульсировало, было грязным и горящим, пот скапливался между ее грудей, влага скапливалась между ее бедер. Она оставалась такой, какой была, наблюдая за парами, понимая, что никто не смотрит в их сторону, тень и ее темное платье скрывали их на виду.

Его рука двинулась от ее талии вверх по ребрам, обхватив ее груди, его большие ладони накрыли их, сжимая и временно облегчая боль в них.

«Дайн», — прошептала она, впервые за несколько дней произнеся его имя.

«Тсс», — прошептал он ей на ухо. «Ты была плохой девочкой, фламма».

Поцелуй в ухо.

«Ты позволяешь другому мужчине прикасаться к тебе».

Поцелуй в шею.

«Скажи мне, каким должно быть твое наказание?»

Ее мозг на мгновение затуманился, прежде чем его слова дошли до нее. Наказание? Трепет пробежал по ее позвоночнику, заставив ее вздрогнуть, а соски затвердели под платьем.

«Все, что пожелаешь», — сказала она ему таким тихим голосом, что она не поняла, услышал ли он ее.

«Глупый маленький рыжий, — мрачно усмехнулся он, — доверяешь большому злому волку ключи от своего королевства? Ты знаешь, что это со мной делает».

Боже, она так по нему скучала. Прежде чем он успел что-то сказать, она увидела, как Морана оглядывается в ее поисках.

Она почувствовала, как тело позади нее исчезло, оставив ее холодной и одинокой на танцполе. Лайла сделала глубокий вдох, не давая опустошению войти, зная, что он был на вечеринке достаточно, чтобы поднять ей настроение.

Она пошла туда, где сейчас сидели Данте и Амара, круглый стол, заполненный остальными. Морана заметила ее, все ее тело расслабилось, и присоединилась к ней на пути обратно к столу.

«Слушай, — начала Морана, не сбиваясь с шага. — Я не могу ничего скрывать от Тристана. Я еще ничего о нем не говорила».

Лайла сохраняла серьезное выражение лица, глядя прямо перед собой. «О ком?»

Морана остановилась, схватив ее за руку, ее глаза были серьезными. «Ты знаешь, о ком я говорю».

Лайла молчала, не зная, что сказать. Она не решила, когда поднимет тему своих отношений, но не сейчас. Он был прав, когда все стало о нем известно, как только люди узнали. Сейчас она сосредоточилась на своих отношениях и выстраивала их с другими. Она хотела сохранить их немного дольше.

Морана вздохнула, внезапно посмотрев слишком устало. «Если это не то, что я думаю, отлично», — сказала она Лайле, ее тон был сочувственным. «Но если это так, я понимаю. Поверьте мне, я понимаю. Но рано или поздно вам придется сделать выбор».

«Спасибо». Лайла протянула руку, положив ее на руку другой девушки, и увидела, как та слегка поморщилась. Она тут же отстранилась, нахмурив брови. «Ты в порядке?»

Морана кивнула. «Просто потянула мышцу. Не беспокойся об этом».

Лайла отпустила это, не желая совать нос в чужие дела. Это могла быть сексуальная травма, насколько она знала. Фу. Она не хотела думать о том, что вытворяли ее брат и Морана.

Они подошли к столу и сели.

«Где Тристан?» — спросил Данте у Мораны, отпивая свой скотч. Амара сидела рядом с ним, держа бокал вина.

«Он проверяет Ксандера».

Сердце Лайлы остановилось. Тристан любил мальчика, и она была так благодарна за это. Она схватила свое платье под столом, глядя прямо на оркестр, стараясь не показывать своих волнений. Никто не знал, кто он, кем она была для него. Все будет хорошо. Она просто хотела посмотреть на него вблизи, а не издалека, и увидеть, как он себя чувствует, может быть, поговорить с ним и увидеть, кем он стал в глубине души. Дайн сказал ей, что он умен, и она увидела то же самое, но она хотела узнать больше. Сейчас, видя, как ее брат и Морана любят его так глубоко, успокоили инстинкт, который бушевал внутри нее годами. Ее ребенок был любим, он был в безопасности, как она и пожелала ему в ту роковую ночь.

Данте, вставая, прервал ее мысли.

Она обернулась, чтобы посмотреть на то, что привлекло его внимание, и ее сердце остановилось во второй раз за несколько минут.

Дайн направлялся к их столику, на свет и открытое пространство, одетый в полностью черный костюм, который только усиливал ауру опасности, которую он носил вокруг себя, словно плащ, и держа в руке маленькую золотую коробочку.

Лайла впитывала его вид после стольких дней, которые ощущались скорее как месяцы разлуки, чем как дни, жадно поглощая его глазами, впуская его в свои вены и кайфуя от этого. В нем было что-то такое смехотворно сексуальное, от темных волос, по которым она бесчисленное количество раз провела пальцами, до точеной челюсти, которую она целовала, до высокой фигуры, через которую она перелезала.

"Ох," - свистнул Зефир напротив нее, и Альфа застонала. Лайла почувствовала, как улыбка расползлась по ее губам, ощущая что-то похожее на гордость. Хотя она не была с ним под руку на публике, этот мужчина был ее.

«Блэкторн», — Данте шагнул вперед, протягивая руку и тепло приветствуя его.

«Марони», — ответил он тем же тоном, настолько убедительно, что даже она никогда бы не усомнилась в искренности его слов, если бы не знала его.

Оба мужчины пожали друг другу руки. Это было так странно для нее, наблюдать, как ее миры сталкиваются, и никто ничего об этом не знает. Она осторожно огляделась, чтобы посмотреть, заметил ли кто-нибудь что-нибудь, но Морана была в телефоне, Амара вежливо улыбалась новому гостю, а Альфа и Зефир теперь шептались друг с другом.

Весь ее мир вибрировал с силой, достаточной, чтобы выбить из нее дух, и никто этого не замечал.

Даинн не смотрел на нее, не подал виду, что он ее вообще знает. Он передал подарок Амаре, улыбка на его лице выглядела теплой, но она знала, что она была фальшивой. Она знала его настоящую улыбку, то, как дергался уголок его рта, один выше другого, немного размораживая его несочетающиеся глаза.

Он увеличил обаяние до ста. «Для принцессы».

Глаза Амары слегка расширились, и Лайла почувствовала, как в ее животе скручивается ревность. Это было совершенно беспочвенно. Она знала, что Амара безумно влюблена в Данте, и знала, что Дайн не флиртует, но сам факт того, что его безраздельное внимание было приковано к другой женщине, вызвал что-то уродливое в ее ящеричной части мозга. Она стиснула зубы, прищурилась, желая встать и укусить эту раздражающую губу, показать всем, что он ее и только ее, заставить его поцеловать ее в ответ, чтобы это стало ясно каждой душе, присутствующей на вечеринке.

Ее руки сжались в кулаки на коленях, чтобы удержать себя от этого. Это тоже было такой переменой. В Бейфьорде она бы была свободна, свободна делать все, что она хотела, свободна быть кем она хотела, свободна вести себя так, как она хотела. Но она узнала, что общество не было свободным. Общество давало иллюзию свободы, в то же время заманивая всех в ловушку невидимых нитей. Не было ничего свободного в том, чтобы находиться в социальной среде, и она могла ясно это видеть, почувствовав, что означает настоящая свобода.

Он был тем, кто дал ей свободу, а затем отправил ее обратно в клетку. Она хотела вернуться, но теперь все было сложно. Она должна была довести это до конца, иначе все это не стоило бы того.

Но это не означало, что она не могла молча кипеть, когда он отказывался смотреть на нее, а только наблюдала за Амарой, когда она открывала подарок. Это была крошечная золотая цепочка с двумя золотыми подвесками, деревом и крылом. Близнецы.

«Это прекрасно», — воскликнула Амара, обменявшись взглядом с Данте. «Я уверена, ей понравится».

«Тебе не нужно было этого делать», — сказал ему Данте.

Дайн повернулся к нему. «Конечно, я это сделал. Я рад за тебя и за все, что ты сделал с империей».

Данте кивнул, положив руку ему на плечо в знак благодарности. Дайнну не нравилось, когда его трогали, но выражение его лица не дрогнуло. Данте повернул его лицом к столу, представляя всех.

«Все, это Блэкторн, генеральный директор Blackthorne Group. Один из моих старых деловых партнеров», — объявил Данте, наконец привлекая всеобщее внимание. Лайла хотела закричать, что это ее мужчина, но ей было любопытно, любопытно увидеть, во что он играет. Дайн ничего не делал, не спланировав это на десять шагов вперед. Была причина, по которой он был на вечеринке в тот вечер, причина, выходящая за рамки простого светского мероприятия. Это могло быть просто желание увидеть ее, но он мог сделать это в любое время в частном порядке. Эта публичная презентация была по особой причине, и она не могла дождаться спросить его, когда у нее появится возможность, понять, как интересно работает его разум.

Морана первой протянула ему руку. «Морана Виталио».

Дэйнн пожал ей руку один раз. «Теневой Порт Виталиос, я полагаю?» — спросил он, как будто он и так не знал о ней всего. Лайла задавалась вопросом, почему Морана не узнала его голос, если встречала его раньше. Даже без ее предвзятости и того, как его голос влиял на нее, она могла признать, что у него был такой отчетливый голос и легкий акцент, что любому человеку с работающими ушами было бы трудно не узнать его. Может быть, он как-то модулировал свой голос, когда встречался с ними как Человек-Тень? Зная его способы обращения с технологиями, она не удивилась бы, узнав, что он использовал какой-то модулятор, хотя он никогда не делал этого с ней — ни как Человек-Тень, ни как Блэкторн, ни как Дэйнн.

Морана кивнула на его вопрос. «То же самое».

Дайн сохранил на лице очаровательную улыбку. «Вы там хорошо поработали. Я бы хотел обсудить с вами некоторые деловые начинания позже?»

«Конечно», — Морана вежливо улыбнулась в ответ. «Мой партнер Тристан и я бы с удовольствием договорились о встрече позже».

Лайла хотела посмеяться над тем, как тонко Морана сказала незнакомому мужчине, что она с братом Лайлы. Но Лайле это понравилось. Ей понравилось, что у ее брата в жизни была такая верная, умная, красивая девушка.

Альфа наклонился вперед, чтобы пожать ему руку. «Альфа Вилланова. Это моя жена, Зефир».

«Приятно познакомиться», — кивнул Дайнн им обоим. «Довольно далеко от Лос-Фортиса».

«Мы семья», — заявил Альфа, и Лайла почувствовала улыбку на губах, когда он это грубо сказал. Из всех, кого она встретила в группе — за исключением Тристана — именно Вилланова и их работа, а также тот факт, что Зенит любила их обоих, привлекли Лайлу именно к ним.

Ее улыбка застыла на губах, когда, наконец , его взгляд остановился на ней.

Электричество пробежало вверх и вниз по ее коже, когда их глаза встретились — его несоответствующий ее зеленый — после стольких лет. Черт, она скучала по нему, скучала по интенсивности его взгляда, скучала по запаху его кожи. Его маска, которую он носил безупречно с тех пор, как подошел к столу, дрогнула, легкая трещина на секунду, которую увидела только она, потому что знала, что ее нужно искать. Его глаза усилили интенсивность, вбирая ее в себя.

«А вы?»

Ох, черт.

Он смотрел на нее вот так, задавал ей этот вопрос своим голосом — когда она знала, каково это — вонзаться его пирсингом в ее киску, а его член знал, каково это — плакать ее стенки вокруг него, когда они знали, как один целовал, стонал, сжимал другого в муках страсти — когда никто вокруг них ничего не знал, это ее чертовски заводило.

Она сглотнула, не зная, что ответить.

Твоя фламма не была ответом, который она могла дать здесь. Ее называли Луной, но она думала о себе как о Лайле, обе стороны ее существования вместе, девушка, которую она не знала, и девушка, которой она себя считала.

«Сестра Тристана Кейна», — ответила она, высказав единственную правду, в которой могла открыто признаться перед всеми.

Его глаза немного вспыхнули, прежде чем одна из его фальшивых очаровательных улыбок озарила его лицо. «Ну, сестра Тристана Кейна...» он взял ее за руку, глядя на нее, «... это удовольствие».

Его губы коснулись тыльной стороны ее руки на слове «удовольствие », выпустив стрелу возбуждения прямо в ее сердце. Она каким-то образом сохранила нормальное дыхание, прикосновение его губ обожгло кожу ее руки, опалив ее так, что она удивилась, как она не дымилась.

Он отпустил ее руку, и она тут же положила ее себе на колени, сохраняя в памяти воспоминания о его губах на своей коже, их глаза все еще были соединены.

«Почему бы тебе не присоединиться к нам?» — предложила Амара, теперь уже скорее тепло, чем вежливо.

Он отвел взгляд и повернулся к Амаре. «Спасибо».

И он сел рядом с ней.

Лайла сдерживала сердцебиение или, по крайней мере, пыталась это делать. Ее взгляд упал на Зефир, которая одними губами произнесла «горячо», обмахиваясь веером, заставив ее рассмеяться.

Его рука легла ей на бедро, его собственническая хватка прожгла ткань на звук, душив ее в горле. Она пожалела, что не выбрала платье с разрезом, чтобы почувствовать кожу на своей коже.

Персонал кейтеринга подошел и принял заказы. Многие гости вышли на танцпол, дети все покинули вечеринку.

Его рука оставалась неподвижной, не двигаясь, ничего не делая, пока он говорил обо всем и обо всем со всеми, задавая вопросы, на которые он уже знал ответы — Морана о каких-то кодексах, о которых он слышал слухи, Альфа о подпольной боевой схеме, Зефир о ее новом балансе между работой и личной жизнью, Данте о старых предприятиях Лоренцо Марони. Благодаря какой-то женской интуиции Лайла внезапно осознала, что Амара пристально смотрит на ее мужчину, пристально, чего она не понимала и не любила.

«Мы встречались раньше?» — внезапно спросила Амара, прерывая разговор, который он вел с Данте. Стол остановился, глядя на Амару, затем все вместе на Дайнна, который сидел с озадаченным выражением на лице. Фальшивое озадачение, потому что Лайла помнила, как он рассказывал ей, что встречался с Амарой много лет назад.

«А мы?» — спросил он, как спросил бы любой нормальный человек, если бы встретил кого-то много лет назад. Боже, он был так хорош в том, насколько убедителен, напоминание о том, насколько он реален с Лайлой, согрело ее.

Амара нахмурилась. «Не знаю. У меня такое чувство, будто мы уже встречались».

Да, на конференции, где он спрашивал о том, как его жена справляется с потерей ребенка, которая тогда не была его женой, но теперь является законной.

Амара покачала головой, пытаясь его припомнить, но не смогла. Он подыграл. Все продолжалось.

А потом вернулся ее брат.

Сначала он не заметил незнакомца, сидящего за столом, сосредоточившись на Моране, когда он занял место рядом с ней. Но затем его взгляд упал на Дайна, его лицо напряглось, когда он увидел его.

«Блэкторн».

«Каин».

Ебать.

Они знали друг друга?

Взгляд Лайлы блуждал между ними, и она поняла, что деловой партнер Данте должен быть известен ее брату. В реальном мире они знали друг друга; в темном мире — нет.

И сидя рядом со своим возлюбленным, которого никто не знал, напротив брата, с которым она только начинала знакомиться, Лайла поняла, что все становится намного сложнее.

Морана, город Тенебра

«О, черт, Тристан!» Проклятие сорвалось с ее губ, когда его бедра врезались в нее, скручивая ее в крендель, ее ноги были у него на плечах, его рука лежала на ее шее.

Их глаза оставались соединенными, контакт носил тот же вес, что и в первый раз, когда их взгляды сцепились. Его член входил и выходил из нее, сила каждого из них заставляла ее чувствовать, что матрас под ними вот-вот прогнется, кровать скрипела, таз шлепал, губы были в дюймах друг от друга.

Его голубые глаза пристально смотрели ей в душу, зрачки были расширены настолько, что вокруг них образовался ободок синего цвета, и Морана тяжело дышала, ее тело возбудилось так, как не было с момента ее выздоровления.

Между всеми обезболивающими и ее левым плечом, между заботой о Ксандере и поиском Луны и общением в Тенебре и истощением к тому времени, как они приходили спать, найти время для секса было трудно. Это напомнило ей о старых временах, о напряжении, растущем между ними с каждым взглядом, о нагревании их тел с каждым прикосновением, без разрешение. Неразрешенное сексуальное напряжение осталось в прошлом с того момента, как они сошлись. К счастью. Морана была достаточно возбуждена, чтобы он не стыдился того факта, что трах с Тристаном Кейном был одним из ее любимых занятий в мире, сразу после поцелуев с ним, единственным способом сжигать калории, который она поддерживала всем сердцем.

Итак, после нескольких дней, в течение которых Морана не залезала к нему в штаны, она решила после вечеринки, что получит то, чего хочет, несмотря ни на что.

И поэтому она выложилась по полной с серебряным платьем на бретельках, тем же самым, которое она носила в том казино много лет назад, когда он выстрелил ей в руку, а затем продолжил ненавидеть ее, как никого другого, в душе. Глаза Тристана вспыхнули, когда он увидел ее в нем, особенно потому, что она пополнела за последние несколько лет своего счастья, и одно это вспыхивание стоило усилий.

«Я ничего не надену под него», — прошептала Морана ему на ухо, дерзко улыбнувшись, прежде чем оставить его стоять с остальными и направиться в коттедж. К счастью, Ксандер уснул в одной из комнат особняка, так что все пространство было в их распоряжении.

Как она и ожидала, Тристан последовал за ней через несколько минут, даже не попрощавшись с тем, с кем он разговаривал.

Морана сняла каблуки и побежала по траве босиком, адреналин наполнял ее вены, когда она почти добралась до коттеджа, вниз по склону, и с такой жизнерадостностью в сердце, волнение от погони, заставляющее ее гормоны биться сильнее. Именно тогда, когда она бежала и ее кровь хлынула в уши, он поймал ее сзади, обхватил ее за талию и поднял. Он перекинул ее через плечо и понес в коттедж, как пещерный человек, которого она называла, едва успев войти, прежде чем уронить ее и прижать к двери. Их руки схватились друг за друга в отчаянии, она вынимает его член, а он поднимает ее, никакой прелюдии, ничего, просто он скользит прямо в нее.

Морана схватила его за плечи, ее голова откинулась назад, и стон глубокого удовольствия вырвался из нее, чувство завершенности, которое она когда-либо находила только с ним, заставило ее закатить глаза.

"Я собираюсь трахнуть тебя так, как будто я тебя ненавижу". Его руки схватили ее под зад, его слова заводили ее еще больше. Ей нравилось, когда он трахал ее так, их первые дни были одними из самых жарких.

«Я ненавижу отвечать тебе тем же», — сказала она ему.

Это было все, что потребовалось, прежде чем он впечатал ее в дверь, так сильно ударив ею по раме, что она удивилась, что она не сломалась, как другая мебель, которая стала жертвой их шалостей за эти годы. Они оба кончили в течение нескольких минут, оба были слишком возбуждены, чтобы держаться слишком долго, прежде чем он отнес ее в комнату, все еще внутри нее, пока она текла и пачкала его штаны. Он бросил ее на кровать и раздел, прежде чем сорвать с нее платье и оставить ее в одних очках, его глаза прошлись по каждому открытому дюйму ее кожи, от ее затвердевших сосков до ее маленького живота и ее сочащейся киски.

А затем он встал на колени на кровати, отвел ее ноги назад, сложил ее пополам, сделав неподвижной, и снова вошел в нее.

Его рот опустился, близко к ней, так близко, что она провела языком по его губам, пробуя пот на его верхней губе, чувствуя себя грязным и неряшливым и таким чертовски горячим, что казалось, что этого никогда не будет достаточно. Этого никогда не будет. Если и было что-то, чему Морана научилась за последние два года, так это то, что они никогда не насытятся друг другом, что эта глубокая, сильная потребность никогда не исчезнет. В начале у нее были свои редкие дни, когда она задавалась вопросом, не слишком ли это хорошо, чтобы быть правдой, но теперь она никогда сделал. Он был более предан ей, чем она ожидала, его глаза, его тело, его сердце, все было только на ней. Он когда-то обещал ей, что она никогда не войдет в комнату и не усомнится в его преданности, и он был прав. Независимо от того, где они были, каждый раз, когда она входила в комнату, первое, что она чувствовала, были его глаза на себе, и они никогда не блуждали, ни разу, ни на каком другом человеке, если только кто-то прямо не говорил что-то, что его слегка интересовало.

Она попыталась подвигать бедрами и оттолкнуться от его движений, но положение, в котором она находилась, не позволяло ей даже немного опереться, и ее усилия лишь заставляли его проникать глубже.

«Тристан», — умоляла она, приказывая ему двигаться больше, двигаться сильнее, двигаться быстрее, и его рука на ее шее сжалась, пальцы вдавились в ее горло и удерживали ее бесполезной, пока он использовал ее тело по своему усмотрению, в том темпе, в котором хотел, доводя ее возбуждение до еще более высокого уровня.

Тепло начало собираться в ее животе, становясь все жарче и жарче с каждым скольжением его члена в нее и из нее, стенки ее влагалища крепко сжимали его, желая удержать его на месте и плача, когда не могли. Она заскулила, когда он ударил где-то глубоко внутри, почти размывая удовольствие до боли, угол его толчков касался точки внутри нее, которая делала ее разум почти пустым каждый раз, когда он касался ее. Она схватила его запястье своей рукой, держась за его шею другой, ее рот открылся, когда он так глубоко сел в нее на нисходящем движении, что его тазовая кость потерлась о ее клитор, заставив ее почти потерять сознание от резкого, внезапного ощущения, которое ее перевозбудило. Ее кожа была липкой, ее дыхание выходило слишком быстро, когда жар скручивался, скручивался и скручивался, и он двигался, двигался и двигался, и она пыталась сказать ему, чтобы он замедлился, потому что это становилось слишком большим. Она собиралась упасть, разбиться вдребезги, но не было слышно ни слова, только звуки, звуки ее стонов и его стонов, и их кожи и ее влажность и кровать, скрипящая и скрипящая, и вдруг он вошел слишком глубоко.

Она едва не потеряла сознание, как раз перед тем, как крик вырвался из ее горла, и спираль лопнула.

Оргазм сотряс все ее тело, заставив ее зажмуриться, мышцы напряглись, конечности задергались, позвоночник выгнулся, груди врезались в бедра, а соски напряглись до такой степени, что стало почти больно.

Ее оргазм спровоцировал его собственный, заставив его качнуть бедрами один, два раза, прежде чем он снова кончил в нее, затопляя ее во второй раз за ночь, его тело на секунду обмякло на ней, когда он перевел дыхание, прежде чем он подвинулся и лег в сторону. Они оба молча смотрели в потолок несколько мгновений, тяжело дыша, позволяя своим сердцам успокоиться и вернуться на землю.

Далекий шум вечеринки проник в их пузырь. Где-то в коттедже тикали часы. Ее сердцебиение барабанило в ее годах.

Она повернула шею, чтобы посмотреть на него, провела тыльной стороной левой руки по его неряшливой челюсти, переводя дыхание. «Мне нравится, когда ты ненавидишь трахать меня».

На ее пробормотанные слова он повернулся на бок, приподнялся на локте и положил на него голову, его глаза, его энергия, были легче, чем прежде. Находка сестры сотворила чудеса с его поведением. Хотя он все еще был брюзгой, теперь он был брюзгой, который воспринимал шутки.

Он наклонился вперед, провел губами по ее подбородку, вниз по шее и по шраму, оставленному пулей. Его губы прижались к нему, нежно поцеловав, прежде чем найти ее губы, пробуя ее на вкус так, как он делал это, отчего у нее подогнулись пальцы ног.

Морана оттолкнула его назад к кровати, их губы разъединились, снова соединились, улыбнулись и сцепились. Его руки скользнули по ее голой спине, обхватив ее задницу в хватке это всегда заставляло ее дыхание замирать, его хватка была единственным видом собственничества, которое он обычно позволял себе выражать. Его грубые пальцы дразнили кожу на краю ее киски, их дыхание смешивалось сильнее, когда ее кровь нагревалась, небольшое прослеживающее движение заставляло ее сердце напрягаться, когда желание свернулось в клубок внизу ее живота.

Тристан откинулся на спинку кровати, расширив свою позицию, и Морана отстранилась, тяжело дыша, его горячие глаза и расширенные зрачки посылали ток прямо в ее сердце. Он продолжал смотреть на нее, его грудь вздымалась, и Морана почувствовала, как его пальцы сжались на ее заднице, подтянув ее одним движением, поднимая ее выше на кровати над собой.

«Опять?» — спросил он хриплым голосом, от которого у нее защемило в паху.

«Снова», — ответила она, ее груди налились тяжестью, соски ныли, прижимаясь к его груди.

Прежде чем она успела моргнуть, он поднял ее одним из тех безумных движений, о которых она фантазировала неделями, наблюдая, как он тренируется в их домашнем спортзале, и одно из этих движений, сгибание бицепса, которое он делал, всегда выстреливало ее либидо прямо через крышу, независимо от того, сколько раз он это демонстрировал. Она ожидала, что он притянет ее к себе. Она ожидала, что он раздвинет ее, наполняя ее криками. Она ожидала, что он обхватит ее зад обеими руками и будет держать ее неподвижно, пока он будет в нее входить.

Но Тристан ничего из этого не сделал. Морана удивленно моргнула, когда почувствовала его голую эрекцию у своего бедра, когда ее ноги обхватили его талию. Его большая, грубая рука схватила ее за шею в движении, которое было так Тристаново , его голубые глаза сверкали той комбинацией похоти и любви, которая заставляла ее сердце колотиться, той комбинацией дикости и нежности, которая заставляла ее пульсировать.

«Тристан?» — пробормотала она, не понимая, что он собирается делать.

«Терпение, дикая кошка», — тихо прошептал он, и Морана застонала, чувствуя, как его член трётся о её маленький бугорок, посылая дрожь удовольствия по её нервам.

«К черту терпение», — пропыхтела она, двигая бедрами, чтобы получить больше трения. «Вообще-то, к черту меня. Сейчас же».

Его губы изогнулись, даже когда его глаза остекленели, этот первобытный взгляд в них заставил ее сердце колотиться, как таран. Она почувствовала, как его другая рука опустилась на ее задницу, используя их объединенные жидкости, чтобы вставить два пальца в ее зад, когда он поднял ее немного выше, его эрекция пульсировала прямо напротив ее входа, их глаза встретились. За эти годы она узнала, что он был мужчиной-задницей насквозь. Когда он сделал это в первый раз, она была удивлена, но это потрясло ее мир так сильно, что теперь она умоляла его. Он брал ее задницу иногда, если был в настроении, но иногда, когда они были ненасытны, он проникал в нее своими пальцами и своим членом, заполняя ее так полно собой, что она чувствовала, что он никогда не сможет выбраться.

Вот что он сделал прямо тогда. Засунув пальцы ей в задницу, одним плавным движением он вонзил свой член вверх, одновременно потянув ее вниз.

Морана вскрикнула, ее голова откинулась назад, когда ее охватили сильные ощущения, ее стенки сжались на его длине, а глаза закрылись, когда ее пальцы впились в его плечи для поддержки. Прежде чем она успела перевести дух от ощущения того, что она так полна, Тристан снова поднял ее одной рукой, запихивая ей в спину свой другой рукой, почти полностью вытаскивая из нее свой член, прежде чем внезапно насадить ее на себя, его бедра подпрыгнули, ее громкие крики утонули в его языке.

Подхватив движение, он повторил его снова, и снова, и снова, поднимая ее и тянув вниз, вытаскивая и толкая вверх, угол позволял ему двигаться гораздо глубже внутри нее, ублажая нервы, о существовании которых она даже не подозревала.

Ее стенки сжимались вокруг него, снова и снова, с каждым движением его бедер, содрогаясь вокруг его эрекции, когда она снова и снова скользила домой, ее глаза были закрыты, небольшие всплески удовольствия атаковали ее, объединяясь в более тугую складку, заставляя ее хныкать все громче и громче. Морана отстранилась от его рта, открыто задыхаясь, слыша, как его собственные неровные вдохи совпадают с ее, его руки не останавливались, его бедра не останавливались в своем поршневом движении.

«Ох, черт», — выдохнула Морана между вздохами. «О, боже».

Тристан пристально смотрел на нее, как он это делал, наклонив голову вперед и кусая сосок зубами. Морана содрогнулась от перегрузки ощущений, нападавших на нее со всех сторон, сжимая его так крепко, что он издал очень пещерный звук. Ее стенки сжались вокруг него от его гортанного рычания, и внезапно ощущения внутри нее усилились тем знакомым, но захватывающим образом, трение между их телами заставило ее жеманиться от удовольствия.

Она прикусила губу, задыхаясь, пока Тристан продолжал бить по маленькому месту, которое он обнаружил внутри нее, месту, настолько чувствительному к его прикосновениям, что оно могло вызвать чудовищные оргазмы, что они и сделали, к их большому удовольствию.

«О, боже, я сейчас кончу», — прошептала она у его головы, обхватив его рукой для поддержки, в то время как ее бедра начали самостоятельно откидываться назад, другая ее более бесчувственная рука скользнула между их телами, чтобы потереть клитор, зная, что он никогда ее не уронит, ее палец яростно двигался по этому комку нервов.

«Тогда, черт возьми, кончай», — прорычал Тристан ей в челюсть, его зубы впились в кожу, и Морана почувствовала, как сжались пальцы ее ног, жар проник в ее кровь, начиная с того места, где ее палец тер клитор, и где он двигался, двигался и бил ее так сильно с каждым чертовым толчком, и ее стенки начали дрожать вокруг его ствола, но он продолжал вводить его внутрь и наружу, внутрь и наружу, вверх и вниз, вверх и вниз и никогда не останавливался и...

С искалеченным криком Морана почувствовала, как волна за волной экстаза нахлынули на нее, оргазм был мощнее, чем любой другой из тех, что она испытала этой ночью. Она почувствовала, как пальцы Тристана вытащили ее, его рука обхватила ее спину, притянув ее прямо к своей груди, пока он пульсировал внутри нее, дергаясь, кончая с грубым звуком из своей груди, его лицо зарылось в ее шею, его член спазмировался внутри ее дрожащих стенок, наполняя ее своей сущностью, ее собственные руки были раздавлены на его груди.

Они тяжело дышали в течение долгих секунд, оставаясь вместе, не двигаясь, просто приходя в себя от кайфа, который они каждый раз получали.

«Мне тоже нравится, когда ты любишь меня трахать», — сказала она ему, прижавшись к его груди, довольная, прижав ухо к его колотящемуся сердцу, слыша, как оно медленно успокаивается, возвращаясь к своему нормальному ритму, и ее сердце тоже замирало.

Она чувствовала, как его веселят ее посткоитальные блаженные слова, и расслабилась в нем, довольная, как котенок, что напомнило ей об этом.

Она нарисовала пальцем петли вокруг его мускулистой груди. «Когда мы заведем кошку?»

Его рука лениво погладила линию ее позвоночника. «Кошка для тебя. Собака для Ксандера. Это будет сумасшедший дом».

Раздражение в этом голосе, пропитанном виски и грехом, заставило ее хихикать. Она сложила руки у него на груди, не обращая внимания на боль в левой руке после энергичной деятельности, которую она ей подвергла, и положила подбородок на руки, глядя на него сверху вниз.

Глаза его были закрыты, на лице застыло умиротворенное выражение.

«Тебе понравится», — заверила она его. Она надеялась. «Твоя сестра вернется с нами, да?»

«Понятия не имею», — грубо сказал он ей. «Я надеюсь, но я ни к чему ее не подталкиваю. Еще слишком рано, и ей... ей нужно время. Нам обоим нужно».

«Все в порядке», — Морана поцеловала его в сердце. «У нас есть все время в мире».

Его губы приподнялись в легкой улыбке, ее самое любимое на свете — его ямочки — проявились, когда он держал ее глаза закрытыми, гладил ее позвоночник и позволял ей прижаться к своему сердцу.

Амара, город Тенебра

Амара читала, что найти время и желание для секса было немного сложно в первый год родительства. К счастью, это не было проблемой для нее и ее мужа. С того момента, как врач дал ей зеленый свет, она была на ней, в ней, около нее больше, чем вне ее.

«Подними колено», — приказал ей Данте, его голос был таким чертовски грубым, что заставил ее содрогнуться, его темные глаза были такими горячими, что было чудом, что она не воспламенилась тогда и там, на полу кабинета. На том самом полу кабинета, на котором он сейчас стоял на коленях.

Золотое шелковое платье, которое она надела на вечеринку, лежало рядом с запертой дверью, возможно, порванное, как и его одежда, которая наконец-то свалилась после того, как они поддразнивали и испытывали друг друга на протяжении всей вечеринки. Его губы были у ее ушей всю ночь, представляясь гостям милыми пустяками в ушах его жены, в то время как он шептал все грязные вещи, которые он собирается сделать с ней и заставляя ее сохранять серьезное выражение лица. Было тяжело пытаться быть идеальной хозяйкой с мокрыми трусиками.

Амара подняла колено к краю стола и наклонилась над ним. Ей было иронично, что Лоренцо Марони проклял ее в этом самом офисе за тот же самый стол, которым она теперь владела, и ее муж боготворил ее за ним.

И оглядываясь назад, видя, как он ласкает себя, большой и жесткий, она почувствовала еще один прилив влаги. Амара облизнула губы, зная, что воздержаться от секса на несколько дней было очень хорошей идеей. Она знала, что это свело его с ума, но, боже, как она теперь пожинает плоды. Это не было намеренно с их стороны, просто это были несколько особенно загруженных дней. Данте наклонился вперед, накрывая ее спину, его губы снова приблизились к ее уху.

«Мой рот или мой член?»

Боже, ей нравилось, как грязно он говорил с ней наедине. Мир знал Данте Марони как отточенного, идеального джентльмена, и он был им, но он также был грязным, сексуальным мужчиной, и он выплескивал это на полную катушку, когда был с ней.

Трудный выбор, Амара усмехнулась. «Оба».

«Грязная девчонка», — прорычал он ей на ухо, нежно поцеловав.

Следующее, что она осознала, это то, как Данте поднял ее ногу выше, непристойно выставив ее напоказ всему помещению и своему взгляду, и провел языком полоску по ее киске.

Небольшой лиз. Амара прикусила губу. Еще один. Она застонала. Еще один. Ее грудь вздымалась. Еще один. Ее глаза закрылись.

Его большие пальцы терли жесткие круги по внутренней стороне ее бедер, каждый маленький круг ранил ее все сильнее и сильнее, и она едва держала глаза открытыми. Данте чередовал, не торопясь, и намеренно, медленно, брал ее кожу между зубами и нежно кусал ее. Долгий стон вырвался из нее непрошено, ее нервы делали все ее тело еще более эрогенным, чем оно уже было.

Медленно, покрывая покусами и поцелуями ее бедра, Данте проложил путь губами к ее влажной сердцевине, открывая ее губы своему горячему взгляду и просто глядя ей в глаза, еще больше разжигая ее желание.

Амара почувствовала, как ее глаза закатились, ее соки хлынули, когда она схватилась за край стола. Рот Данте, этот рот, который должен быть отнесен к категории оружия, обрушился на нее, поедая ее с мастерством и желанием, которые она могла чувствовать в каждом лизании, каждом толчке, каждом движении его языка. Он взял ее клитор в рот, посасывая его, и ее колени подогнулись в ответ, ослабев, и она схватила его волосы, ее собственные упали ей на спину.

В тот момент, когда она схватила его за волосы, Данте нырнул в нее, заставив ее закричать, его язык проник в нее, пробуя ее на вкус, наслаждаясь ею, словно мужчина, утоляющий жажду, и она погрузила пальцы в его волосы глубже, ища опоры, ее голова откинулась назад, а тело громко загудело от удовольствия, вырывающегося из ее центра, разливающегося по ее конечностям, ее рука была вытянута назад, чтобы удержать ее.

Это был один из особых случаев, когда Данте ел ее за столом. Он делал это миллиард раз в каждом другом месте, которое она могла вспомнить, но каким-то образом стол был зарезервирован для особых случаев, когда он любил сказать мысленное « иди на хуй» своему отцу.

«Данте», — захныкала она, ее тело поднималось все выше и выше, ее киска скользила под ним. Его руки сжали ее бедра, удерживая ее в вертикальном положении своей чистой силой, которая только больше возбуждала ее. Святые боги секса, этот мужчина был горяч, когда делал такие вещи.

Шумы, заполнявшие кабинет, были острыми, наполняя ее еще более глубоким желанием, когда она начала дрожать, почти на грани, его язык непрерывно скользил вокруг ее клитора и погружался в нее и обратно, запах ее возбуждения резко витал в пространстве. Как раз когда она почувствовала, что ее конечности стали вялыми, а ее тело напряглось, он отстранился.

Амара подождала секунду, чтобы посмотреть, сделает ли он что-нибудь еще, но Данте просто встал на колени позади нее, поддерживая ее ногу одной большой рукой. Она оглянулась, и он ухмыльнулся ей. Ее разочарование заставило ее резко крикнуть ему: «Что?».

«Это первый день рождения ребенка, которого я сказал отцу, что собираюсь вложить в тебя», — сказал он ей, ухмыляясь. Ах, это был особый случай за столом. Она хихикнула, чувствуя себя молодой девушкой, которая сильно влюбилась.

Он снова нырнул, на этот раз с такой агрессией, что она быстро достигла пика.

«Я долго не продержусь», — предупредила она его, чувствуя, как внизу живота начинает разливаться знакомое тепло, которое затем распространилось на грудь, шею и лицо, заставив покраснеть щеки.

«Кончи мне в рот», — приказал он, надавливая сильнее .

И через несколько секунд, крепко сжав его волосы пальцами, Амара кончила, ее тело сотрясалось от ярости лихорадки в ее крови. Она обмякла над столом, тяжело дыша, и почувствовала, как он встал.

Прежде чем она успела как следует отдышаться, он уже нес ее через комнату, обнимая за живот, прямо по шрамам и растяжкам, оставшимся после беременности.

Он сел на диван, тот, на котором они всегда сидели, когда приходили их друзья. Он схватил ее за бедра и, прежде чем она успела удержать равновесие, насадил ее на свою длину.

Амара закричала, ее голос был хриплым, она пыталась найти что-то, за что можно было бы ухватиться, но ничего не приходило ей в голову. Ее ноги свисали с его ног, и она откинулась назад, спиной к его груди, пытаясь найти опору, опираясь одной рукой на спинку дивана. Данте оставался неподвижным внутри нее, пока она приспосабливалась, его руки были на ее бедрах, которые стали шире после беременности. Опустив ногу так, чтобы ее пальцы касались пола, Амара наконец почувствовала, что может выдержать удары, которые он был в настроении отмерить.

Ее дыхание со свистом вырвалось, когда он взял ее мочку в рот, потянув ее зубами. Ее тело, уже на грани оргазма, дико вырвалось из-под контроля, полнота внутри нее терзала, требуя, чтобы он уже двигался.

«Данте», — простонала она, запрокинув голову назад, когда его губы обхватили ее шею, покусывая и покусывая, проводя и пробуя на вкус место прямо под ее ухом, ее своеобразное пятнышко сверхновой, и Амара почувствовала, как ее влечет к большему удовольствию, просто чтобы он немного отстранился.

«Перестань играть, Данте», — рявкнула она с раздражением и разочарованием, повернув голову, чтобы посмотреть на него. Данте наклонился назад, чтобы поцеловать ее в шею, его руки двинулись к ее полной груди, полностью обхватив ее руками, сжав один раз, прежде чем слегка ущипнуть ее уже набухшие соски, потянув их. Амара вскрикнула от сильного ощущения, забыв о своей ярости, на грани, капля молока вытекла, так как она все еще кормила грудью, когда он снова остановился.

Теперь она уже злилась.

Но прежде чем она успела сказать хоть слово, Данте поднял ее правую ногу за колено, высоко, положил ее на кушетку и раздвинул другую. Он потянул ее бедра от себя и к себе, заставив ее наклонить корпус вперед, чтобы двигаться в ритме. Он держал ее ногу, перекинув ее через одно сильное предплечье, а другим удерживал ее бедра, удерживая ее на месте.

«Сегодня вечером», — проговорил он ей, его член пульсировал внутри нее, — «я буду трахать тебя целую неделю. Я заставлю тебя кончить столько раз, что ты забудешь, каково это — не иметь меня внутри себя».

Ее мышцы сжались вокруг него при этих словах, ее тело снова нагрелось, и она обхватила его за шею, притянув его ближе. «Возьми меня, как хочешь. Я вся твоя».

С хриплым звуком из груди он приподнял ее за бедра и полностью вытащил.

«Данте», — умоляла она, нуждаясь в нем, иначе она взорвется.

«Блядь, Амара», — выдавил он, прежде чем она почувствовала, как он снова скользнул в нее, медленно, дюйм за дюймом.

Она попыталась оттолкнуть его, заставить его двигаться быстрее, но он держал ее неподвижно, двигаясь мучительно медленно. Ее мышцы дрожали и приветствовали его внутри, обхватывая его как перчатка, пытаясь заставить его двигаться быстрее. Но он оставался неподвижным, и он пульсировал.

«Двигайся, Данте», — пробормотала Амара, чувствуя, как ее бедра напрягаются от необходимости двигаться. Но он остался неподвижен, только переместил ее колено через свой локоть и положил палец на ее клитор. Он надавил на крошечную мышцу, потирая ее, пока был полностью внутри нее, и Амара вскрикнула, чувствуя себя такой полной и такой чувствительной, настолько на грани, что еще один щелчок его большого пальца, и она потеряла его. Ее голова откинулась назад на него, ее руки скользнули для опоры, а спина выгнулась, звезды взорвались за ее закрытыми глазами в таком мощном оргазме, что все ее тело сотряслось, ее внутренние стенки трепетали вокруг него, когда его рот сжал ее грудь.

И посреди оргазма он вытащил и вонзил, жестко, заставив ее громко кричать, ее оргазм не мог закончиться, его рука терла ее клитор, когда он грубо вонзал в нее свои бедра, молотя их снова и снова, угол сзади заставлял его войти намного, намного глубже внутрь. Ее грудь вздымалась, когда крики и всхлипы покидали ее вместе с его именем, стонами и хриплыми вздохами, смешивающимися вместе, ее пальцы пытались схватиться за диван, но не могли. Она переместила одну руку вниз к его, где он держал ее бедра и впивался в его плоть, чувствуя, как теплые мышцы сокращаются под ее прикосновением, когда он увеличивал свой темп, движение его бедер полностью открывало ее, так быстро и так быстро, что он входил и выходил, прежде чем она успевала вздохнуть, ее тело никогда не покидало этого почти оргазмического состояния.

А затем он сильно укусил ее за грудь, одновременно глубоко вонзившись в нее, его грубый голос пробормотал хрипло: «Блядь, ты моя. Вся моя. Моя королева, моя грязная девчонка, только моя», прямо над его меткой, и Амара тяжело дышала, ее ноги полностью подкосились.

Данте тут же вытащил ее и повернул, подхватив на руки и приняв ее вес на себя, заставив ее сесть на него верхом, когда он снова вошел в нее.

«Оседлай меня, моя королева. Покажи мне, каково это — сидеть на этом гребаном троне».

Это возбудило ее еще больше. Она потянула его за волосы, приподняла его лицо для небрежного поцелуя и начала извилисто двигать бедрами навстречу ему, как ему и нравилось, ее тело полностью расслабилось в его объятиях, и он мог делать с ним все, что захочет, следуя его примеру и вместе достигая новой вершины.

Его руки обхватили ее грудь, дразня ее соски, не обращая внимания на молоко, которое стекало по ним. Их рты сплелись, а языки переплелись, и она почувствовала, как он дернулся внутри нее за секунду до того, как он излился резкими движениями, удерживая ее в воздухе, его семя было теплым и вызывало ее собственный финальный оргазм, заставляя ее стонать против его рта и крепко сжимать его, полностью втягивая его в себя. Он замер, позволяя своему оргазму вытечь, его руки полностью обхватили ее, и откинул голову назад, прижавшись лбами друг к другу.

Они открыли глаза и быстро взглянули друг на друга, а затем одновременно нежно улыбнулись друг другу.

«Это было горячо», — сказала она ему, прижавшись к нему.

«Да», — согласился он, тяжело дыша, все еще находясь внутри нее.

«С первым днем рождения детей, которых мы создали», — сказал он после долгой секунды, пытаясь прийти в себя.

Она снова поцеловала его в губы. «Ты уже знаешь, что ты лучший папа в мире?»

"Ага?"

«Ммммм».

Он серьезно посмотрел на нее. «Хочешь еще?»

«Секс? Всегда».

Он усмехнулся, потирая большим пальцем ее мокрый сосок. «Я имел в виду младенцев».

Ее сердце остановилось от его вопроса. Она отстранилась и посмотрела ему в глаза, увидев искренность на его лице. «Я не знаю. Я не уверена, но если это произойдет…» — пожала она плечами. «Я бы не возражала».

Данте завопил, снова прижимая ее к себе. «Тогда мне лучше заняться репетициями».

А затем он уложил ее на диван, заставив ее смеяться благодаря многолетней практике и доказав, что физическое соприкосновение никогда не станет для них проблемой.

Зефир, город Тенебра

Ее муж был возбужден.

Он был им с того самого момента, как она пришла в лагерь. С того момента, как она взяла Темпест на руки и поцеловала ее. С того момента, как он увидел новые розовые пряди в ее волосах со старыми синими.

Он был возбужден, когда она взяла его за руку и увела от уменьшающейся группы, вниз по склону к маленькой поляне, которую она нашла в один из своих предыдущих визитов, зная, что место будет пустым, особенно с тех пор, как гости ушли, а большинство людей устали и легли спать. Он последовал за ней, конечно, он последовал, и он был твердым, думая, что она уводит его для небольшого действия "бам-бам". Так и было, но она уводила его особенно потому, что ей нужно было сказать ему, и она хотела быть подальше от людей, в месте, которое больше напоминало им о доме, чем внутри стен другого дома.

Но если раньше он был возбужден, то теперь он был ошеломлен и возбужден.

Дыхание Зефир застряло в горле, пока они стояли на маленькой поляне, кровь хлынула из ее ушей, когда она выкрикивала слова, повисая в пространстве между ними. Он оставался совершенно неподвижным, его особый взгляд пронзал ее, тяжелый от чего-то, чего она не могла зафиксировать, и это заводило ее. Сглотнув, смочив губы кончиком языка, она снова пробормотала. «Я беременна».

Он моргнул.

Она ждала.

Он снова моргнул.

Она сглотнула.

Она нервничала, рассказывая ему, и на мгновение задумалась, не подарить ли ему одну из тех поздравительных открыток. Но он бы просто сказал ей прочитать ее ему, и это бы свело на нет всю цель.

Когда прошли долгие минуты, а он ничего не делал, кроме чертового моргания, больше, чем обычно, она почувствовала, как ее живот скрутило еще сильнее, и расправила плечи. Отступить. Наверное, ей стоит просто отойти и дать ему время обдумать это в одиночку. Да. Может, он обдумал это чрезмерным морганием, как она обдумывала это с мороженым. Не то чтобы она когда-либо замечала это раньше. Ну, она тоже никогда раньше не была беременна.

Кивнув себе под нос, она сделала шаг назад и почувствовала, как его хватка на ее руках усилилась, удерживая ее в плену прямо на месте. Ладно, тогда. Отступление отпало.

Внезапно, прежде чем она успела запаниковать еще сильнее, он поднял ее за руки — ей всегда становилось так жарко, когда он это делал — и посадил на высокий камень в нескольких шагах позади нее, заставив ее сесть на край, пока он смотрел ей в лицо, его пальцы, словно крепкие тиски, сжимали ее руки, длинные и теплые, его мускусный запах окутывал ее, доносились звуки завершающейся вечеринки. сквозь гул вдалеке, приглушенные огни оттуда и луна, отбрасывающие мягкий, интимный свет вокруг них.

Сердце колотилось, она не спускала с него глаз, напоминая себе, что ему нужно время, чтобы обдумать большие вещи, и это все, что было. Он обдумывал. И ему определенно требовалось улучшение скорости.

Его руки медленно ослабили хватку на ее руках, скользнув вниз к локтям, затем к запястьям и, наконец, остановившись на ее талии, а его единственный светло-карий, почти золотой глаз, не дрогнувший в своей интенсивности, все еще сбивал ее с ног, даже после всего этого времени.

Медленно он опустился на колени, его рост поместил его торс между ее ног, раздвинув их так, чтобы он мог поместиться, положив ее ступни на свои бедра, и расположился между ними, ее живот был на уровне его лица на высоте. Он задрал ее платье, собрав его под грудью, и выставил ее живот и ее цветочное нижнее белье напоказ своему пронзительному взгляду.

Зефир понятия не имел, что он собирается делать дальше, и предвкушение быстро скручивало ее внутренности, когда она посмотрела на его лицо, увидев, как его взгляд прикован к ее животу. Ей все еще было странно иногда быть настолько полностью открытой, когда ее живот не был идеален, а он просто смотрел на него, но затем она напомнила себе, кто он такой.

Он был ее Алессандро, ее Альфой, мальчиком и мужчиной, который любил ее десять лет назад и любит ее сейчас.

Он наклонился вперед и оставил нежнейший поцелуй прямо под ее пупком.

Сердце Зефир остановилось, глаза закрылись, когда ее наполнила нежность, а губы растянулись в улыбке.

Она снова почувствовала, как его губы коснулись ее кожи, и открыла глаза, глядя на его темные волосы, собранные в пучок, пока он оставлял нежные, нежные поцелуи на одном и том же месте, убивая все крошечные сомнения в ее голове на землю. Его губы, скользящие по ее мягкой коже, были той реакцией, которая ей была нужна.

«Муж...»

«Тсс», — зашикал он на нее, как только она начала говорить, не отрывая губ от ее живота, а руками почти благоговейно обхватив ее талию.

Наклонив голову, она увидела его закрытый глаз, смакуя момент, выражение такого покоя на его лице. Ее глаза увлажнились без причины, и она провела рукой по его голове, обхватив затылок, наслаждаясь тем, как он ощущался под ее маленькой ладонью. Она почувствовала, как его мягкие волосы скользнули по ее пальцам знакомым образом, который все еще завораживал ее.

Они оставались так долгие минуты, не говоря, не двигаясь. Его голова у ее живота, он осыпал мелкими поцелуями весь ее живот, пока она держала руку на его голове. Она посмотрела на него сверху вниз, на его принятие, на его молчаливую радость, празднуя то, что они создали вместе без слов. Звуки их дыхания были единственными звуками в округе.

Наконец, она не знала, как долго это длилось, Альфа поднял голову, откинул голову назад, чтобы сцепить их взгляды, его глаза светились влагой. Он притянул ее лицо вниз одной рукой, положив их лбы вместе. Зефир почувствовала его теплое дыхание на своем лице и сжала его затылок, позволяя ему просто дышать, впитывать все, что он хотел впитать от нее, успокаивать любые мысли, которые мчались по лабиринту, который был его разумом.

Он встал секунду спустя, заставив ее откинуть голову назад от удивления, закинув ноги ему на талию, когда он крепко схватил ее волосы и грубо наклонил свой рот к ее губам, почти оставляя синяки, их зубы скрежетали, когда он открыл ее рот своим языком, целуя ее глубоко, мягкость секунды назад отодвинулась назад от той интенсивности, которую он чувствовал. Зефир схватил его за плечи от удивления от внезапности этого, потянув он инстинктивно приблизился и обхватил ее ноги вокруг себя, стол был прохладным под ее задницей, его тело было теплым напротив ее, его рот был совершенно необузданным на ее губах.

И тогда поцелуй стал парадоксом, как и ее муж.

Пока он снова и снова опустошал ее рот, наслаждаясь ее губами и переплетая их языки, пока электричество между ними не заставило ее затаить дыхание и заставив ее сердце колотиться, как обычно, его другая рука нежно легла на ее живот, вся его ладонь покрыла ее плоть прямо над тазовой костью, его большой палец ласкал ее кожу почти успокаивающе, пока он продолжал целовать ее, словно он был на конце веревки, которую она привязывала, его рука на ее животе двигалась в контрастном движении, словно у него было все время в мире.

Иногда она действительно была сбита с толку этим мужчиной. Но черт, он умел целоваться.

Их губы небрежно раздвинулись, и он отстранился, глядя на нее с тем же чувством, которое было темой вечера.

"Радуга", - прошептал он, и ее дыхание сбилось, живот затрепетал. Боже, ей нравилось, как он произносил ее прозвище.

«Алессандро», — ответила она, отгоняя мысли, чувствуя, как кровь приливает к губам, а кожу вокруг рта приятно покалывает от трения о его загривок.

«Ты можешь заняться сексом?»

Зефир моргнул, услышав неожиданный вопрос, но потом вспомнил, как тщательно он следил за тем, чтобы не причинить ей боль во время секса.

Она сжала его ноги, приподняв брови, потому что это был конец ночи, она была на очень прочном камне, они оба были горячими и тяжелыми и целовались, как в прелюдии, и им нужно было это отпраздновать. Он никуда не собирался уходить.

Альфа бросил на нее суровый взгляд, не приблизившись ни на дюйм.

Она иногда ненавидела его силу. Она провела языком по его губам, потирая его грудь своими твердыми сосками, зная, что они его возбуждают.

С тихим ревом он оторвал ее ноги от своей талии и сорвал с нее трусики, ткань пала жертвой его сильных рук, и широко раздвинул ее ноги, полностью обнажив ее ночью и своим горячим взглядом. Он наклонился, и она заколебалась, думая, что он проложит поцелуями свой путь к ее центру, но она ошибалась. Она, по-видимому, выпустила монстра, и не теряя ни секунды, его рот накрыл ее, его язык уже погружался в нее, пробуя ее на вкус. У нее вырвался громкий стон, и она хотела позволить ему продолжить, но ее тело, ее душа, вероятно, осознали, насколько это близко, и она жаждала его больше всего на свете прямо сейчас.

Она схватила его за волосы и подняла его голову, пристально глядя в его единственный шар, говоря ему без слов, как сильно он ей нужен. Он подошел к ее рту, переплетая свой язык с ее языком, и она попробовала его на вкус, ее возбуждение достигло невыносимых высот.

«Трахни меня», — сказала она ему, отстраняясь и давая ему полную свободу действий. «Прошло слишком много времени, и моей киске нужно, чтобы ты трахнул...»

Оставшиеся слова он проглотил, когда его пальцы коснулись ее нижних губ, погрузив один, затем два в нее, проверяя ее готовность, не желая причинить ей боль.

«Блядь, ты такая мокрая!» — хрипло пробормотал он ей в губы.

Она улыбнулась. «Что ты собираешься с этим делать, секси?»

Ее вызов был последней каплей на его спине. С глубоким рокотом он раздвинул ее ноги еще шире, подтянув их вверх и на свои плечи. Она молча поблагодарила своего инструктора по пилатесу за то, что он позволил этому моменту случиться, и положила его руки рядом со своей головой. Она посмотрела на звезды, тяжело дыша, когда он выпрямился. «Посмотри на меня».

Опустив глаза ниже к его, она позволила им сцепиться, когда он выстроился у ее входа. Ее дыхание сбилось, и она ждала, затаив дыхание, что он будет делать. Она думала, что он войдет в нее медленно. Она снова ошиблась. С еще одним грохотом он толкнул и погрузился по самую рукоятку одним глубоким толчком, заставив ее затаить дыхание и громкий крик сорвался с ее губ от внезапного массивного вторжения, оставив ее цепляться за него.

Она застонала, когда его член запульсировал, как живое существо, глубоко внутри нее, окруженный ее влажностью, и ощущение его собственного возбуждения намного лучше возбудило ее сильнее, чем она когда-либо считала возможным. Вот что чувствовала, находясь в течке, умноженное на десять, вероятно. Видимо, согласившись с ее мыслями, Альфа отстранился и полностью вышел из нее, прежде чем снова погрузиться, ударив ее прямо в это неуловимое место в этой позиции, заставив ее позвоночник выгнуться, а ее груди врезались в его грудь. Прежде чем она успела восстановить дыхание, он вышел и снова вошел, снова ударив по месту, и она закусила губу, чтобы не закричать от интенсивных двойных ощущений.

Его большой палец схватил ее губу, вырывая ее из зубов, и он грубо потребовал: «Кричи для меня, Зефир. Я хочу услышать тебя».

Его слова заставили ее крепко сжать его член, заставив его шипеть и быстрее входить и выходить из нее, заставляя ее стоны становились все громче и громче, и что-то бессвязное вырвалось из ее рта, когда она схватилась за опору, чтобы не улететь. Он стянул ее платье вниз, и она откинула голову назад, глядя на деревья, когда он сжал ее обнаженный сосок, кусая и омывая область своим языком. Единственные звуки на поляне исходили от них — стоны, шипение, стоны и громкое дыхание и звук плоти, яростно шлепающей о плоть. Это было так чертовски горячо, и это было так возбуждающе, и она могла чувствовать удовольствие, которое доставляли ему ее стены, чувствовать удовольствие, которое пронзало его каждый раз, когда ее соски касались его плоти, чувствовать электричество проходило по его позвоночнику каждый раз, когда он входил и выходил.

Она задыхалась, взаимные удовольствия, которые она могла чувствовать, становились слишком сильными для ее чувств, становились слишком сильными для ее тела, чтобы выдержать. Она не сводила глаз с деревьев, пока он двигался, двигался и двигался над ней, в ней, такой большой и такой настоящий, потный и мускусный, и весь ее. Он толкал свой таз против нее, одной рукой сжимая ее задницу так крепко и удерживая ее в положении, его рот сосал и ел ее груди, его скорость увеличивалась, и его движение набирало импульс, который она не считала возможным, и внезапно, без предупреждения, ее плоть сильно сжалась на нем, когда громкий крик вырвался из ее горла, видя звезды за ее закрытыми веками, слезы, вырывающиеся из уголков от чрезмерного удовольствия. Ее кульминация сотрясла ее тело, заставляя ее стенки трепетать вокруг него, когда он ускорил свой темп, преследуя ее оргазм другим, вышибая ей мозги, как она его просила.

Еще один взрыв сотряс ее. Это было слишком. Она не могла выдержать всех ощущений, которые на нее навалились, и открыла рот, беззвучно крича, когда Альфа вонзался, вонзался и вонзался, прежде чем взорваться внутри нее с громким хрюканьем, затопив ее своей спермой и заставив ее снова содрогнуться вокруг него.

Она не могла кончить снова. Она не переживет этого. Она укусила его за предплечье рядом со своей головой и ждала, пока боль и трепет пройдут, но этого не произошло, заставив ее сжаться и сжаться на нем, выдаивая из него все, что он стоил. Она укусила его за руку, а он укусил ее за грудь, вызвав последний, хотя и небольшой, взрыв внутри нее. Она вцепилась в него как в спасательный круг, заставив его удержать ее от полета в небо, и через несколько минут она наконец открыла глаза, оглядываясь на звезды, чувствуя, как он выходит из нее. Стон вырвался у нее от этого ощущения, и она опустила ноги, чувствуя себя полностью использованной и болезненной, и она почувствует это завтра. Ей это нравилось.

Альфа упал на траву, притянул ее к себе, лег под нее и, закинув руку за голову, посмотрел в небо.

Зефир повернулась к нему боком, чувствуя болезненность во влагалище и сдерживая стон. «Ух ты».

Он медленно повернул к ней голову, слегка улыбнувшись. «Просто вау?»

Она шлепнула его по руке. «Ну, я бы сказала, что видела звезды, но это было бы слишком буквально».

Он ухмыльнулся, только той стороной лица, на которой не было шрамов, и она приподнялась, чтобы поцеловать шрамы.

Альфа не улыбнулся, как она надеялась, а просто посмотрел на нее. Он коснулся ее губ своими, прежде чем пристально на нее посмотреть. «Я вижу тебя, радуга».

«Я тоже тебя вижу», — тихо сказала она ему.

Ничто не кричало о «конце игры» так, как мужчина, который забыл все, потерялся в своих мыслях и обнаружил, что его ведут домой одни лишь воспоминания о любимой женщине. «Мы в конце игры», — повторила она свои мысли. «Кто бы мог подумать, правда?»

Он тихонько усмехнулся, отпуская ее бедра, позволяя ей коснуться его кожи под рубашкой, которую он носил на вечеринке. Он провел рукой вниз по ее левому бедру, лаская кожу под коленом и поднимая ее к груди, переворачивая ее так, как она любила, обратно на землю. Другая его рука удерживала его от раздавливания, когда он выстраивался, касаясь ее складок.

«У тебя что-то болит?»

Она покраснела, что было нелепо, учитывая, насколько они уже были обнажены и близки. «Немного».

Он улыбнулся, его губы опустились на ее губы в мягком, томном поцелуе, его щетина царапала ее кожу, и она была уверена, что весь ее рот, подбородок, щеки, шея и грудь страдали от ожогов от бороды. О, она не хотела бы, чтобы было по-другому. На этот раз он вошел в нее медленно, осторожно, угол ее ноги был поднят, что позволяло ему легче скользить, что она думала бы, пока он не был полностью зарыт по самую рукоятку. Она не думала, что его размер когда-нибудь перестанет ее удивлять.

«Боже, как же ты хорош», — пробормотала она, пока он покрывал ее шею поцелуями и укусами.

"Ага?"

"Мм-хмм", прошептала она на прерывистом дыхании, закусив губу. Он медленно вытащил ее, прежде чем снова войти в нее, жестко, и она взвыла, не понимая, что этот угол заставил его ударить ее точку G напрямую.

«Ты должен, ах», — пропыхтела она, когда он начал медленно двигать бедрами, отстраняясь и снова толкаясь, снова попадая в ее точку, «о, боже, потренируйся, ах да, для этого».

Он укусил ее за нижнюю часть челюсти, когда ее пальцы впились ему в спину. «Практика — путь к совершенству».

Его грубый рык, скользивший по ее коже, возбудил ее еще больше, когда она закрыла глаза, позволяя себе чувствовать все, что происходило над ней, внутри нее, позволяя себе чувствовать его огромное возбуждение к ней, его мучительный голод к ней, потребность в его паху взять ее.

«Но мы любим несовершенства, это сексуально».

Он застонал, его бедра немного ускорились, но все еще очень медленно. «Совершенство переоценено», — напомнил он ей.

«Именно так», — пробормотала она, отталкивая его. «Дай мне свои шрамы».

С громким стоном он сдался и вошел в нее так сильно, что на секунду его разум отключился, ее стенки сжались вокруг него, сжимая его так, будто они никогда не отпустят. Он вытащил и снова втолкнул, его движения стали более хаотичными, угол его проникновения заставлял ее кричать снова и снова.

Она почувствовала, как его возбуждение достигло пика, его движения стали более дикими, когда он вошел в нее, покусывая ее челюсть. «Блядь, Зефир. Я близко».

Зная, что она должна пойти с ним, она схватила его волосы одной рукой, притягивая его для жаркого поцелуя, и положила другой палец на свой клитор, яростно потирая его, чувствуя, как он входит в нее снова и снова, чувствуя, как он так возбуждается, зная, что она делает, и это ощущение было больше, чем она могла вынести. С криком, утопленным вокруг его языка, она почувствовала, как все ее тело поднимается по траве, когда ее стенки дрожали вокруг него, взрываясь жаром, ее палец на ее сосочке остановился. Его собственный заменил его, непрерывно потирая его, продлевая ее кульминацию, пока она тряслась в его объятиях, сжимая его все вокруг, сжимая его волосы так сильно и целуя его изо всех сил. Ее сжимающиеся стенки подстегнули его, и со звуком, глубоким из своего живота, он тоже кончил, толкнувшись в нее всего один последний раз, прежде чем рухнуть на нее сверху, тяжело дыша.

Она обняла его, застонав от удовольствия, когда он вышел из нее, и откинулась на бок.

Они перевели дух, и она улыбнулась ему, чувствуя себя отвратительно и понимая, что ей придется принять ванну, но счастливая.

Зефир был счастлив. Он был счастлив.

Спустя долгое время они были счастливы.

И на данный момент это было единственное, что имело значение.

Лайла, Тенебра-Сити

Ей нужен был секс. Она никогда не думала, что когда-либо подумает об этом, не тогда, когда секс был оружием травмы в ее жизни.

Но все изменилось. Секс теперь был приятным, мощным, мощным.

Ее тело горело — и в прямом, и в переносном смысле. Это было почти так, как будто горячее прикосновение его руки в перчатке во время вечеринки переключило ранее опущенный переключатель. Прошло несколько часов, и этот голод, этот безумный, неистовый голод внутри нее только нарывал и рос, как зверь. Ее кожу покалывало от жара, который она чувствовала пульсирующим во всем ее теле, каждый пульс горячо пульсировал в месте соединения ее бедер. Ее груди чувствовали себя неудобно, тяжелее, каждое прикосновение платья к ее твердым соскам посылало толчок удовольствия прямо в ее ноющую сердцевину, расплавленная лава скапливалась внизу ее живота. Она не могла вспомнить, когда в последний раз она была такой мокрой без того, чтобы Дейнн что-то делал. Она не могла вспомнить, когда в последний раз она чувствовала себя такой пустая, почти бессмысленная, потребность быть наполненной и взятой была настолько острой, что это почти причиняло ей боль.

У нее была течка. По-другому она это не могла описать.

Лайла закрыла дверь своего номера и направилась в ванную комнату, чтобы принять душ, очиститься и избавиться от жары.

Она тихо закрыла за собой дверь и переключила свет на слабый, отбрасывая тот же теплый, мягкий свет на роскошную ванную комнату, темно-коричневая плитка и гранитная раковина сверкали в мягком свете, темный гранитный выступ вокруг ванны был прохладным под ее горячей ладонью. Она уставилась на ванну, вспоминая все времена, когда она пыталась залезть под воду, когда была одна, ее воспоминания о том, как она принимала ванну в одиночку, были не очень хорошими, но стали еще лучше, когда Дайнн переписывала с ней ее травму — ванны и мастурбация, обе вещи, которые она ненавидела.

Возможно, пришло время переписать некоторые из ее собственных произведений.

Она быстро наполнила ванну, зная, что если ей придется делать это самой, она не будет торопиться и не будет торопиться. Не тогда, когда она собиралась мастурбировать в первый раз в своей жизни.

Разминая шею, наполняя воду солями для ванн, которые он для нее упаковал, Лайла перешагнула через широкий выступ и вошла в ванну, ее пальцы ног коснулись теплой воды, прежде чем ее ступня окунулась в нее, а затем и все остальное тело. Она погрузилась в воду, еще один вздох слетел с ее губ, когда тепло покалывало ее кожу, дразня ее между ног, вода кружилась вокруг ее вздымающейся груди. И она наслаждалась этим, откинув голову назад на край, пока вода струилась по ней, прежде чем медленно успокоиться.

Все было сенсацией. Она была полной сенсацией.

Схватившись за края ванны, закрыв глаза, она позволила себе утонуть в них. Запах лайма и что-то мускусное смешались в пьянящем ощущении, достигнув ее, когда она сделала глубокий вдох. Вода плескалась по ее соскам, как медленно, мягко, Более гладкие ласки его рук, сливающихся между ее бедер и дразнящих ее возбужденный маленький бугорок теплыми, теплыми потоками, которые она чувствовала во всем своем теле. Ее пальцы ног покалывало, ступни слегка выгибались, когда она позволяла себе нежиться в чувственном удовольствии, звук ее собственного тяжелого дыхания смешивался с редким шумом воды у краев ванны, единственными звуками в огромной ванной комнате.

Она оторвала руки от ванны и погрузилась в воду, чувствуя, как плавучесть щекочет ей ладони, пока она держала глаза закрытыми.

Медленно, очень медленно она положила руки на свои ноющие груди, нежно сжимая. Громкий стон сорвался с ее губ от внезапного слияния облегчения и удовольствия, которое пронзило ее, ее соски затвердели против ее ладоней, и она потерла их безрассудно, ее шея выгибалась вместе с позвоночником, ища этого облегчения. Его руки всегда крепко держали ее груди, иногда с нежностью, иногда с полным обладанием. Теперь ее мысли задержались на собственническом захвате — на том, как он сжимал ее груди своими большими, обожженными руками, дергая за соски сильными, уверенными пальцами. Ее действия соответствовали ее мыслям, дергая за соски с той же интенсивностью, и ток чистого электричества выстрелил прямо в ее сердцевину, ее стенки безумно сжались.

Сердце колотилось, дыхание участилось, звуки в комнате были тяжелыми, вздохи и стоны смешивались в пьянящем сочетании, она прикусила губу, позволяя себе фантазировать.

Он тоже укусил. На верхушках ее грудей он взял плоть между зубами и просто укусил, достаточно, чтобы послать огонь, лизающий ее живот, прежде чем щелкнуть ее сосок своим языком. Так, потом так. Ее пальцы двигались синхронно, играя с ее чувствительной грудью, ее возбуждение острой болью в ее сердцевине, ее голод грыз ее живот.

Оставив одну грудь, она медленно провела рукой по своей влажной коже; чувствуя живот, Лайла позволила себе задержаться на мягкой коже. Как он задержался, своими мозолистыми пальцами зацепившись за ее кожа, с его щетиной, царапавшей ее, с его зубами, пробирающимися вниз, с его языком, пробующим каждый дюйм ее, боже, он задержался. Он так сильно сводил ее с ума, оставляя ее извивающейся, дрожащей массой возбуждения, кусающей ее тазовые кости и по бедрам, останавливаясь, когда он раздвигал ее ноги.

Она раздвинула ноги, и вода омывала ее тепло, поднимаясь, словно пар, в ее крови.

Лайла опустила одну руку на внутреннюю часть бедер, а другая потянула ее за грудь. Ему нравилась нежная кожа внутренней части ее бедер. Ему нравилось покусывать ее, видеть, как она краснеет. Ему нравилось облизывать ее маленькими движениями языка, дразня ее так в течение нескольких минут. И с этим жаром в его непарных глазах. Так много жара. В его глазах. В ее крови. Везде.

Она тяжело дышала, лаская кожу, так близко к тому месту, где ей требовалось облегчение, но при этом мучая себя, потому что именно так он вытягивал его, и он был там, прямо там, внутри ее головы, мучая ее.

Ее рот открылся, когда она тяжело дышала, и медленно, наконец, она коснулась своих складок, раздвигая их. Она могла видеть в своем сознании, как он наблюдал за ней, когда он делал это, видеть его собственное тяжелое дыхание, когда он выставлял ее напоказ своим глазам, видеть пламя в них, прежде чем он окунул и попробовал ее.

Лайла громко застонала, приподняв бедра, когда ее палец нашел ее пульсирующий маленький узелок, посылая волны тепла за волнами по ее телу, ее сердце забилось, а пульс отдавался в ушах, ее тело дрожало, такое, такое чувствительное, что она не могла в это поверить.

Закусив губу, она открыла глаза.

И встретилась взглядом с его пристальным взглядом.

Она замерла, ее грудь тяжело вздымалась, палец лежал на клиторе, а другая рука лежала на груди, глаза были устремлены на него.

Он сидел на выступе, все еще одетый в свой темный костюм, который надел на вечеринку, и смотрел на нее пристальным взглядом, тяжело дыша.

Как долго он за ней наблюдал? Как она могла не услышать, как он вошел?

Ей было все равно.

Его взгляд прошёлся по всему её телу под водой, остановился на её руках, а затем снова встретился с её собственными глазами.

Ее дыхание перехватило, и новая волна возбуждения, более резкая и сильная, снова накрыла ее.

Облизнув губы, не отрывая от него глаз, Лайла погрузила палец внутрь себя, от этого ощущения ее глаза почти закрылись. Почти. Она не могла отвести от него взгляд, даже если бы захотела. Она не сделала этого. Потому что он смотрел на нее, словно она была лучшим десертом, а он был изголодавшимся мужчиной.

Он голодал .

Другой палец присоединился к первому, всасываясь и выталкиваясь из нее, так и не достигнув той глубины, которую он достиг, той ловкости, которую достигли его пальцы, того удовлетворения. Но он был там, и наблюдать, как он наблюдает за ней, пока она удовлетворяет себя, было опьяняюще. Она никогда бы не смогла сделать это несколько месяцев назад. Теперь нигде не было и тени сомнения.

Она издала стон, когда она сильно прижала основание ладони к своему лобку, и внезапно Дайн снял пиджак. Она наблюдала с прикрытыми глазами, как он снял перчатки, не торопясь, положив их на стойку вместе с пиджаком. Затем он сделал то же самое со своими запонками, а затем он начал закатывать рукава на предплечья, обнажая ожоги на руках, темные волосы и веревки мышц. Он снова сел на выступ и наклонился вперед, одной мускулистой рукой над ней к противоположному краю ванны, удерживая ее в воде.

Она откинула голову назад, чтобы их взгляды не отрывались друг от друга, и темный, мускусный запах его плоти и одеколона окутывал ее, пока он наклонялся все ближе и ближе.

И поцеловал ее пульс. Он трепетал.

Его загривок царапал ее кожу, когда он целовал ее шею, поднимаясь к челюсти, покусывая, облизывая и посасывая ее кожу, и когда ее пальцы работали над ней, внутри ее тела разгорался адский жар.

«Ты — лихорадка в моей крови, flamma », — пробормотал он ей на ухо, звук его низкого, смертоносного голоса сбил ее с ног. Лайла повернула лицо к его плечу, кусая его твердые мышцы поверх рубашки, когда удовольствие нахлынуло на нее, ее тело дрожало, но жаждало большего, большего, чего она не могла найти, как бы сильно она ни терла себя.

"Дайнн", - захныкала она у его кожи, и вдруг его рука оказалась прямо там, обхватив ее. Лайла наблюдала, как его мускулистое предплечье погружается под воду, ткань его рубашки намокла и прилипла к его руке, и она задыхалась.

Он провел пальцем вокруг ее отверстия, один раз, другой, дразня, мучая ее, пока она спускалась, прежде чем смело вставить два пальца внутрь нее. Она почувствовала, как ее стенки сжались вокруг него, когда он умело двигал пальцами, снова и снова и снова, возводя ее прямо вверх, ее тело выгнулось навстречу его прикосновению, когда ее руки вышли из воды, схватив его затылок, еще больше смочив его рубашку, когда она потянула его лицо вниз.

Их рты столкнулись в неистовстве, его пальцы двигались быстрее, когда основание его ладони вдавливалось в нее, его язык пронзал ее губы синхронно с его безумными, безумными пальцами, заставляя ее сердце колотиться, когда жар скручивался у основания ее позвоночника, скручиваясь все туже, туже и туже, и он продолжал гладить, двигаться и целовать, и никогда не останавливался, и она не могла дышать, когда ее груди вздымались, а вода переливалась через край, и он окружал ее, внутри нее, двигался в ней, так же, как он всегда делал и всегда будет делать, и внезапно он втолкнул свой пальцы, сгибая их, и она разбилась вдребезги с громким криком, приглушенным его ртом.

Он оттянул губы назад, вытаскивая пальцы, и Лайла открыла глаза, ее тело обмякло, но не насытилось, наблюдая за ним. Его губы были влажными, как и его торс, передняя часть его брюк нависла свидетельством его собственной потребности.

Лайла моргнула, когда он встал, его собственные лихорадочные глаза смотрели на нее, и снял мокрую рубашку с тела, бросив ее в угол. Она наблюдала за игрой мышц на его плоти, за его прессом, который дрожал с каждым тяжелым вдохом, когда он расстегнул ремень и снял брюки, стоя там, не скрывая своего пирсинга.

Черт, она скучала по ним.

Она смотрела на него с нескрываемым голодом, чувствуя, как теплая, тихая спираль возбуждения вырывается из ее глубины.

Прежде чем она успела что-либо сделать, он вытащил ее из ванны, подхватил на руки и понес из номера на кровать.

Он бросил ее на нее, его глаза были напряжены. «Руки».

Слова, приказ наполнили ее потребностью. Она протянула руки, наблюдая, как он обматывает свой ремень вокруг ее запястий.

Он повернул ее лицом к изголовью кровати, залез сзади, его лицо обнюхивало ее шею, а его рука собственнически обхватила ее грудь. «У тебя есть один, но сегодня ты будешь наказана, flamma. За то, что прикоснулась к другому мужчине».

Она заскулила, нуждаясь в этом, нуждаясь в нем. Она чувствовала его тяжелую эрекцию у себя на спине, металл на них целовал ее кожу, когда одна из его рук двинулась ниже, снова смело обхватив ее.

Огонь пронзил ее кровь.

«Я горжусь тобой», — прошептал он ей в плоть. «За то, что ты сама получила свое удовольствие. Ты подумала обо мне?»

"Да."

«Такая хорошая девочка для меня, Фламма » .

Его слова еще больше ее распалили.

Его пальцы играли с ней, погружая, потирая и поглаживая, подводя ее к краю. Она начала тяжело дышать, ее грудь вздымалась, ее глаза закатились.

И он остановился.

Лайла рухнула на землю, крик сорвался с ее губ.

«Тссссс», — шикнул он на нее. «Ты не можешь быть громкой, фламма». Его пальцы снова зашевелились. «Кто-нибудь может войти, если ты издашь шум». Он просунул палец внутрь, покусывая ее за шею. «Знаешь, что они увидят? Незнакомца с их драгоценным маленьким гостем. Они увидят, как ты умоляешь о моем члене, увидят тебя нуждающейся для меня кучей, ты же этого не хочешь, не так ли?» Жар в ее теле собирался вызвать у нее удар, когда ощущения нахлынули на нее. Она закусила губы, чтобы сдержать крики.

Он снова подвел ее к самому краю и остановил.

Лайла застонала и прикусила язык, чтобы подавить крик.

Он снова начал и снова остановился.

Снова и снова.

Пока она не превратилась в хнычущую, нуждающуюся в удовлетворении кашу, как он ее называл, с глазами, щеками, мокрыми от слез, и с ее разумом, почти лишенным рассудка от удовольствия, которое он заставлял ее испытывать, никогда не удовлетворяя ее.

«Пожалуйста», — умоляла она, рыдая от отчаяния. «Дайн, пожалуйста».

«Кого ты хочешь, Фламма? »

«Ты. Только ты».

«А что будет, если к тебе прикоснется кто-то другой?»

«Ты убьешь их». Это возбудило ее еще больше.

«А теперь скажи мне».

«Я люблю тебя», — прошептала она, ее киска горела. «Я так сильно тебя люблю. Я так скучала по тебе. Пожалуйста, дополни меня, Дайн. Наполни меня. Пожалуйста. Коснись моей души».

Ее слова, должно быть, что-то в нем затронули, потому что следующее, что она осознала, было то, что ее толкнули вперед, щека прижалась к матрасу, руки были связаны ремнем спереди, ее ноги раздвинулись, и он одним толчком вошел в нее. Лайла заглушила свой крик в матрасе, немедленно кончая вокруг него, его пирсинг терся о ее стенки так, что это ощущалось как возвращение домой, его член был таким глубоким, что она не могла сказать, где кончалась она и начинался он.

Его руки схватили ее за талию и удерживали на месте, пока он трахал ее, вдавливая в кровать, жестко, быстро, жестоко, одним сильным толчком за другим преодолевая дни и дни расстояния и разлуки, а Лайла продолжала кончать, кончать и кончать, пока не превратилась в месиво жидкостей, бездумную и ошеломленную, просто позволяя ему трахать себя, пока, как ей показалось, после нескольких часов его избиения ее киски, она не отключилась.

Лайла очнулась на боку, снова почувствовав его внутри себя, обвивающего ее спину, не двигающегося, просто остающегося в ней, запертого, как будто он тоже обрел дом.

Лайла повернула шею, чтобы посмотреть на него. «Я думаю, ты скучал по мне».

Он поцеловал ее в губы. «Я сделал».

При этих словах ее киска и сердце сжались.

«Как все прошло?» — спросил он ее, как будто он еще не знал. Или, может быть, не знал.

Лайла повернулась лицом вперед, и он обнял ее, и она начала рассказывать ему обо всем, что произошло, говоря больше, чем она говорила за последние дни, и все это время он оставался неподвижным внутри ее киски, внутри ее сердца, внутри ее души.

Все изменилось. Она изменилась. Она все еще менялась, трансформировалась, и впервые это не пугало ее. Когда она лежала в объятиях мужчины, которого любила, мужчины, который никогда не позволял ей быть одинокой, мужчины, который всегда трогал ее душу, Лайла с нетерпением ждала, кем она станет по ту сторону.

Уроборос

Данте, город Тенебра

Вин исчез из поля зрения.

Он не знал, жив ли этот человек или мертв — ради жены он надеялся, что жив, — но не стал бы делать на это ставку.

Данте сидел в своем кабинете, глядя на свой телефон на последнее сообщение, которое ему отправила Вин. Оно пришло с неизвестного номера — того самого, который он использовал для отправки предыдущих, того самого, который Данте попросил Морану отследить и найти в реке. Текст был ничем иным, как цифрами, на которые он бы не посмотрел дважды, если бы не два номера, которые он узнал — 5057 и 5705. Там были и другие — 7505, 7055, 0755, 0557 и так далее, все комбинации этих цифр, все запутанные.

«Это игра?»

Данте посмотрел на Ксандера, который сидел рядом с ним на диване, его глаза были на экране телефона Данте. Сердце Данте потеплело от этого парня. Он так сильно напоминал ему Дамиана в некоторых отношениях, но он был совсем другим. Острее, чем его брат, определенно более склонен к технологиям, чем Дэмиан когда-либо был. Ксандер был привязан к Зефир с тех пор, как узнал, что она беременна, но был в кабинете с тех пор, как все девочки ушли. Они коллективно решили взять Луну за покупками, провести девичий день вне дома, сблизившись и подарив ей несколько новых впечатлений, с дюжиной его безопасности, ушедших вместе с ними.

Тристан был где-то на улице и занимался своими делами; Альфа принимал звонки в беседке и координировал все на своей базе, поскольку они оставались там еще неделю до отъезда.

В начале все решили остаться на неделю до первого дня рождения его принцессы, но после того, как Зефир сообщил всем, что она беременна на следующее утро, Амара настояла на том, чтобы она осталась немного дольше, чтобы отпраздновать хорошие новости. Морана решила, что это будет хорошим способом для Тристана и Луны провести больше времени вместе, прежде чем девушка решит, что она хочет делать, живя по ситуации, поскольку она начала расслабляться в этом пространстве. И поэтому у всех была еще одна неделя, прежде чем они вернутся. Однако Данте очень понравился дом, и он понимал, что ему будет не хватать всей семьи вместе, когда они уедут.

Когда все разбрелись, Ксандер был на его попечении, сидел рядом с ним и играл с Темпестом по-своему. Данте нравилось, что мальчик чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы бродить по территории, как ему заблагорассудится. Несмотря на то, что мальчик был маленьким, у него была мягкая манера быть с Темпестом, что заставило Данте доверять ему ее, и его принцессе мальчик тоже нравился, пытаясь использовать его меньшее тело, чтобы стоять на трясущихся ногах. Она уже должна была стоять одна в ее возрасте, и Данте надеялся, что в ее росте нет ничего необычного. Пока что его свекровь заверила его, что младенцы берут свое собственное милое время, чтобы что-то сделать, и им нужно беспокоиться, только если все будет медленнее даже тогда. Данте действительно чертовски надеялся, что этого не будет. Просто мысль о том, что событие из-за чего они потеряли одну дочь, что могло повлиять на другую, на его сердце легла тяжесть.

«Понятия не имею», — сказал Данте мальчику, снова глядя на экран. Ему придется показать это Моране и попытаться заставить ее проанализировать.

«Похоже на какой-то код». Ксандер поправил очки на носу, держа Темпест одной рукой, пока она разговаривала с ним на своем детском языке. Она была нянькой, как сказал Зефир.

«Различные последовательности, в сумме дающие одно и то же число. Пять плюс пять плюс семь. Семнадцать».

Данте моргнул, глядя на экран, и понял, что парень был прав, указывая на него.

Все это суммировалось до семнадцати. Почему семнадцать? Какое значение имело это число? Какая-то дата?

«Ты прав, — похвалил он мальчика. — Хороший улов».

Они некоторое время молчали, Данте просматривал другие тексты и наверстывал упущенное, а Ксандер сидел на ковре, чтобы Темпест могла лучше перелезть через него. Лулу дремала в углу, как и всегда, теперь, когда она стала старше и ее запасы энергии были ниже, чем раньше. Данте вспомнил, как брал ее на руки, когда она была маленьким котенком, такой крошечной, что помещалась на его ладони, ее тихие мяуканья дергали его за сердечные струны, заставляя его осознать, что она идеальна для его королевы. Он видел, как те же мяуканья дергали за сердечные струны молодой Амары, когда она обнаружила ее за комнатным растением, все ее лицо растаяло, когда она взяла ее на руки и нежно заворковала с ней. В тот момент Данте понял, что она станет матерью всех его детей, или у него их не будет вообще.

Глядя на то, как их ребенок взрослеет слишком быстро, он надеялся, что с Амарой все будет в порядке — когда она протрезвеет и не будет под кайфом от посткоитального блаженства — и что у нее, возможно, появится еще один брат или сестра, чтобы Темпест мог получить ту любовь, которой не было ни у него, ни у Амары, поскольку его держали вдали от брата, а у Амары ее никогда не было.

Вдруг в его руке зазвонил телефон, и этот звук заставил Лулу на секунду оживиться, прежде чем она сменила позу у окна и снова свернулась калачиком.

«Марони», — сказал он, сняв трубку.

«Господин Марони», — поприветствовала его с другой стороны Нелли, менеджер реабилитационного центра. «Я пыталась дозвониться до доктора Амары, но никто не ответил».

Девочки были в кино, их телефоны были выключены. Его охранник сообщил ему новости.

«Она занята в другом месте», — сказал он женщине. «Что-то срочное?»

«Не срочно», — успокоила она его. «Просто пришла женщина. Поскольку ее нет в списке посетителей, я не предоставила ей доступ. Ее в основном интересовал Лекс».

Это было очень необычно. Данте знал все о мальчике, друге Ксандера, зная, какую слабость Амара к нему питала. «Она дала имя?»

«В том-то и дело, — прочистила горло Нелли. — Она называла себя миссис Марони».

Данте нахмурился. «Она выдавала себя за Амару?» Это было глупо.

«Нет», — пояснила Нелли. «Она сказала, что она твоя родственница. Я не знала, что делать, но поскольку доктор Марони дал мне четкие инструкции, я сказала ей прийти позже».

Данте уставился в окно, размышляя. Единственной живой, кто носил фамилию миссис Марони, была Амара. Вдова его покойного дяди, Кьяра, была Манчини. У остальных родственников были другие фамилии. И хотя Кьяра была достаточно подозрительной, чтобы вытворять подобное, она, по сути, ушла в тень после смерти его дяди, и Данте выгнал всех их лоялистов. Какого хрена она играла, если это вообще была она?

Ему нужно будет проверить кадры в центре, чтобы убедиться, что это была она или кто-то другой. Амаре нужна была передышка и Ему нечем было заняться, поэтому он решил проверить это сам.

«Спасибо, Нелли. Я буду через час и все проверю».

Он отключил звонок и взял свою маленькую принцессу, Ксандер встал и сопровождал его, когда он вышел, чтобы найти свою Зию, свою замечательную свекровь, без которой он понятия не имел, как он или Амара будут функционировать как родители. Она была единственной, с кем они могли оставить свою дочь без малейшего беспокойства, зная, что у Темпест и ее бабушки была связь, что пожилая женщина просто обожала ребенка.

Он нашел ее в беседке, где она разговаривала с Альфой о детях. Он был счастлив за своего брата. Отцовство было радостью и благословением, которое он хотел, чтобы его братья — кровные или нет — могли испытать по-своему, чтобы их жизнь была такой же насыщенной, как и его. И зная и Зефира, и Альфу, он уже знал, что они будут фантастическими родителями.

Зия увидела их приближение, ее лицо расплылось в улыбке, вокруг глаз появились морщинки, которые когда-то, когда Данте был моложе, были разглажены.

Она автоматически взяла Темпест из его рук, положила ее себе на бедро и повернулась, чтобы направиться обратно в дом.

«Я собираюсь отправиться в реабилитационный центр», — сказал Данте Альфе, зная, что тот еще его не видел. «Хочешь пойти?»

Альфа выпрямился. «Конечно».

«Могу ли я тоже пойти?» — спросил Ксандер со своей стороны. «Я встречусь с Лексом».

Поскольку Лекс был центром внимания странного самозванца, Данте не видел проблемы в том, чтобы позволить мальчику сопровождать их. «Конечно». Он взял младшего мальчика за плечо, и они все пошли, чтобы сесть в одну из его машин.

Через несколько минут Ксандер был пристегнут сзади, а Альфа занял пассажирское сиденье. Данте выехал, поехал по подъездной дорожке и вниз по холму, направляясь в город. Реабилитационный центр — или Нью-Хейвен, как Амара хотела его назвать — был наполовину в часе езды, на окраине города. За короткое время Амара каким-то образом сумела все это удержать. Он не знал, как она это делала, будучи молодой матерью и принимая на себя роль рядом с ним и ее собственной практикой, и заботясь об их новом начинании. Даже после стольких лет знакомства с ней, она не переставала удивлять его чистой силой, которой она обладала. он не мог представить себе лучшего партнера, чем она.

«Как ты держишься?» — спросил Данте Альфу, нарушая тишину. «С ребенком и всем остальным?»

Другой мужчина расслабился на своем сиденье, он был таким большим, что занимал все пространство в большой машине. «Хорошо», — сказал он, его голос был хриплым. «Я был готов к семье, а ей нужно было что-то, чтобы поддерживать ее. Я рад за ребенка».

Данте кивнул, довольный этим.

«Как ты передал ей свой подарок?» — раздался голос сзади, и Данте, взглянув в зеркало заднего вида, увидел, как Ксандер смотрит в окно.

«Какой подарок?» — спросил его Альфа, его лицо постоянно хмурилось на одну сторону. Гектор, больной ублюдок, сделал с ним много. Хорошо, что он был мертв. Альфа сказал ему, что Человек-Тень мог убить его, жестоко пытая его. На этот раз он был на одной волне с таинственным человеком. Любой, кто пытал и убивал кусок дерьма вроде Гектора, имел право на это. Он не знал, в чем была причина вражды Человека-Тени к нему. Он загадочно сказал Альфе, что Гектор сломал его игрушку, и это заставило Данте задуматься. Это была вещь или человек? Был ли кто-то, о ком он заботился, кому Гектор причинил боль? Учитывая склонность этого придурка причинять боль людям, Данте не удивился бы, узнав об этом.

«Та, которую ты дал Зефиру», — вернул его в настоящее Ксандер. «Она сказала мне, что ты дал ей подарок, который сделал ребенка».

Данте обменялся взглядом с Альфой, ухмылка расплылась на его лице, когда он проглотил свой смех. Его брат сидел в растерянности рядом с ним, барахтаясь в поисках подходящих слов.

На него нахлынула полоса озорства, та самая, которая любила злить Тристана. "Это отличный вопрос, Ксандер. Но я думаю, ты должен спросить об этом Тристана. Он лучше всего тебе объяснит".

«Но он не отдал Моране свой дар», — возразил ребенок.

«О, я уверен, что он это сделал», — усмехнулся Данте. Если бы он подсчитал, сколько раз он видел их до или после того, как они делали грязные вещи, ему понадобилось бы десять рук. Он был счастлив за них обоих, правда. Они оба заслуживали счастливых отношений и отличного секса. Но то, как они это делали в начале, особенно уморительно для Данте.

«Но у Мораны в животе нет ребенка».

Тристан собирался убить его, но какого черта. «Ну, когда ты поговоришь с ним об этом, может, тебе стоит посоветовать ему сделать это правильно. Он может не доставить подарок должным образом».

Альфа фыркнул рядом с ним, заставив Данте снова рассмеяться. Ксандер вырастет однажды, оглянется на этот разговор и подумает, что Данте был его самым смешным дядей, а значит, и лучшим. Все дело было в планировании будущего и инвестициях в детский фаворитизм.

Они подошли к воротам центра, охранники сбоку открыли их, когда увидели подъезжающую машину Данте. Нелли ждала их у входа.

Данте припарковал машину, и они все вышли, направляясь к главному зданию. Альфа осмотрелся и занял место, а Ксандер осмотрелся, словно искал.

Сначала обо всем по порядку. «Нелли», — поприветствовал он расторопную женщину. «Это Ксандер, друг Лекса».

Женщина улыбнулась. «О, я так много о вас слышала. Давай я позвоню Лексу, чтобы ты с ним познакомилась. Он будет так рад тебя видеть!»

Нелли подала сигнал одному из сотрудников, попросив найти Лекса и вывести его. Тем временем Данте представил Альфу и позволил им поговорить о том, как работает это место, как все управляется и так далее. Он поднял глаза на камеру, указал на них и кивнул одному из охранников.

«Принесите мне записи за последние двенадцать часов», — приказал он.

«Да, сэр».

Охранник вышел и вошел в комнату наблюдения, чтобы забрать записи, как раз в тот момент, когда к ним выбежал мальчик, его зубы были кривыми и обнажались в широкой улыбке.

"Ксан!!" Лекс остановился перед своим другом, прежде чем крепко его обнять. Ксандер похлопал его по спине, что было для него эквивалентом крепкого объятия, и отстранился. Оба мальчика отошли в сторону, Лекс говорил быстро и громко, а Ксандер гораздо тише, более сдержанно. Нелли провела Альфу по небольшому залу, а Данте прислонился к стене снаружи, доставая сигарету, ожидая записи. Он бросил курить, теперь он редко делал это дома, особенно после рождения Темпеста. Иногда, однако, ему нравилось затягиваться, особенно когда он был вне дома.

Он закурил, глубоко затянулся и выпустил дым из носа, оглядывая прекрасную собственность. Город, который он называл домом всю свою жизнь, который его дочь будет называть домом, становился лучше с тех пор, как он взял управление в свои руки. Насилие было намного ограничено; его правила были строгими — играть грязно в своих владениях и умереть. Система, возможно, не искоренила преступные элементы, но он это сделал, особенно на своей территории. В Тенебре было место только для одной преступной империи, и это была его империя. Остальные могли остановиться или переехать.

«Ты с ним говорил?» — донесся до Данте голос Лекса. Данте замер, понимая, что мальчики стоят за стеной, на которую он опирается, скрывая его от их взгляда.

«Да», — сказал Ксандер тише. «Он сказал, что все идет по плану».

Данте навострил уши, вслушиваясь в разговор. О ком, черт возьми, они говорили? Может, это был страж, о котором упоминала Амара?

"Круто," - тон Лекса был взволнованным. "Я бы хотел, чтобы он дал мне еще одно задание. Мне нравится быть на крутых секретных миссиях. С того утра, как он нас высадил, это было тааак скучно".

«Тебе здесь нравится?»

"Да," - кивнул Лекс. "Все милые. Но нет никакого волнения. Я хочу еще немного веселых приключений, понимаешь. Последний раз мы веселились, когда они все нас нашли. Это было больше года назад!"

«Тебе нужно остыть, Лекс», — повторил мысли Данте Ксандер. Мальчик был гораздо более значимым, чем казалось на первый взгляд. Он сосредоточился на словах Ксандера. «Все идет по плану. Нужно время, чтобы все произошло. Не усложняй».

Лекс немного рассмеялся, почти как маленький маньяк. «Я уже нарушил правило».

Голос Ксандера был серьезен. «Что ты сделал?»

«Я говорил о нем на терапии. Просто короткое упоминание. Ничего больше».

Ксандер на секунду замолчал, а потом раздался легкий стук в стену, словно он толкнул в нее другого мальчика.

«Ты что, с ума сошла?» — прошипел Ксандер. «Зачем ты это сделал?»

«Мне было скучно». Данте услышал ухмылку в голосе Лекса. Ну и черт. Мальчик был немного хаотичным и гораздо более сложным, чем они подозревали. Более хитрым, чем они считали. То, что они считали оговоркой, было преднамеренным семенем.

Кто, черт возьми, были эти парни?

Данте прищурился, глядя вперед, и задавался вопросом, почему Ксандер никогда не говорил ни слова об этом никому из них. мальчик любил свою новую семью, это было довольно очевидно, но его преданность не была полностью их, пока нет. Он был в контакте с кем-то еще, в сговоре с кем-то еще, и инстинкты внутри Данте конфликтовали между защитой его и защитой его семьи.

«Ладно», — проворчал Лекс. «Не злись. Я больше так не буду, Ксан».

Ксандер молчал.

Послышалось шарканье, прежде чем мальчики вышли из-за стены. Лекс невинно моргнул, но это уже не обманывало Данте. Ксандер смотрел прямо перед собой, его лицо было мрачным.

Охранник выбрал этот момент, чтобы подойти и вручить ему диск с записью с ноутбуком. Данте снова сосредоточился, оставив пока вопрос о мальчиках, и просмотрел запись.

И как он и подозревал, это была Кьяра, старая, великолепная, рептилоидная женщина, которая, к несчастью, была его родственницей. Что она делала в Тенебре, и почему ему об этом не сказали, особенно учитывая, что он держал тревогу всякий раз, когда она появлялась в городе? У Кьяры могло быть лицо ангела, но Данте видел ее жертву на молодых парнях в манере, которая была демонической.

Он поблагодарил охранника, а когда Альфа и Нелли вышли, поблагодарил ее, сделав мысленную заметку позвонить ей и сказать, чтобы она присматривала за Лексом, но теперь уже по-другому.

Пока он вез их обратно на базу, его взгляд метнулся к отражению и он увидел мальчика в зеркале заднего вида, размышляя о том, что из того, что они знали о нем, было правдой, а что нет, в очередной раз задаваясь вопросом, кто он, черт возьми, такой и откуда взялся, Данте почувствовал себя мрачным.

Мальчик был в контакте с кем-то другим. Моране пришлось бы взломать свой собственный код и взломать его телефон.

Им нужны были какие-то чертовы ответы.

Дайн, Тенебра-Сити

Дайн пробрался на территорию Марони с обратной стороны холма через лес.

Как бы безопасно это место ни было, в электрическом заборе, который шел вокруг собственности, был небольшой разрыв, мера безопасности, которую ему было легко исказить, поскольку технология была старой, а цепь легко сломать в одном месте. Он проник через пространство, но перемонтировал цепь, чтобы убедиться, что никто другой не сможет. Он бы не заботился о нарушителях, если бы его flamma не был в особняке.

Натянув капюшон на лицо и сливаясь с темной ночью, он шел тихо, стараясь не сломать ветку и не издавать шума, который мог бы привлечь внимание охранников, патрулирующих территорию.

То, что он нашел, требовало подтверждения, но он больше не хотел напрямую связываться с Мораной, не тогда, когда знал, как это злит Тристана Кейна. И единственная причина, по которой он вообще беспокоился об этом, была в том, что его маленькая фламма попросила его об этом. На самом деле, с глазами, остекленевшими от удовлетворения, она умоляла его не поднимать волны намеренно с братом. Ей нравился ее брат.

Да пошел он.

Он вздохнул, часть его злилась из-за того, что ему пришлось делить ее с другими людьми, даже если это были ее родственники, другая часть его была рада видеть, как она приходит в себя.

Была середина ночи, из-за облаков было достаточно темно, чтобы он мог пройти по лужайке незамеченным. Добравшись до стены, он прокрался вдоль нее, осторожно обходя ее по периметру, чтобы убедиться, что вокруг никого нет. Никого не было. Были только случайные патрулирующие охранники и ночные существа. Так же тихо он добрался до задней двери, осторожно повернув ручку, чтобы проверить, заперта ли она. Так и было. И спасибо Моране, она была не из тех, что он мог взломать. Ему нужно было взломать ее, и это отправило бы сигнал тревоги. План отменяется.

Перейдя к плану Б, он обошел край стены, проверяя каждое окно, и обнаружил, что все они заперты.

Теперь оставался только один вариант, и он не хотел им воспользоваться, поскольку это грозило разоблачением.

Он обошел территорию, останавливаясь каждый раз, когда проходили охранники, и направился к крылу, в котором находилась Лайла. Оно было ближе всего к подъездной дорожке и главным воротам, а значит, и к посту охраны спереди. Несмотря ни на что, он прошел под ее окном, ухватившись за решетку из виноградных лоз, которая поднималась на крышу, зная, что она достаточно прочная, чтобы выдержать его вес. Он проверил это прошлой ночью, когда был в ее комнате, оставив ее дремлющую форму после самого интенсивного маленького траха.

Черт, не думай об этом.

Он выдохнул, очищая свой разум от этих воспоминаний, потому что они отвлекали его, а ему нужно было, чтобы все его чувства были начеку. Потому что если то, что он узнал, было правдой и проверено, это расставило бы все по местам.

Схватившись за решетку одной рукой, он подтянул свое тело одной рукой, его мышцы были натренированы выдерживать его вес и двигаться легко, благодаря годам занятий гимнастикой и боевыми искусствами. Что-то, что он делал для функции, но теперь делал для другой дополнительной выгоды — того, как Лайла пялилась на него из-за окна на кухне. Он намеренно перенес свои тренировки на террасу за этим окном, зная, что ей нравится наблюдать за тем, как движется его тело. Для него его тело было инструментом, но для нее его тело было освобождением, средством освободиться от своих сексуальных травм, ощутимым доказательством того, что она может соединиться с ним. Он знал, как сильно она это ценит, как это значит для нее больше, чем просто секс, и поэтому он давал ей это так, как она хотела — визуально, сексуально, просто.

Ухватившись за край ее окна, он подтянулся другой рукой, радуясь, что она на первом этаже. И если бы он ее знал, а он знал, она бы оставила окно открытым. Его фламме нравилась открытость, и она ненавидела, когда ее запирали. Если бы она могла что-то оставить открытым, она бы это сделала просто для своего спокойствия и чтобы напомнить себе, что она не заперта. Ее клаустрофобия была не из-за тесных пространств, а из-за закрытых пространств, неважно, насколько они большие или маленькие.

Как он и предсказывал, ее окно открылось внутрь, когда он его толкнул.

Он поднялся и бесшумно вскочил, как раз когда под окном прошла пара охранников. На волосок от гибели.

Все еще присев, он медленно закрыл окно и подошел к стене, чтобы никто не мог его увидеть, если бы поднял глаза. Он выпрямился, его взгляд устремился на кровать, где дремала причина его существования. Одеяла были подоткнуты вокруг нее, подушка была близко к ее груди, когда она свернулась вокруг нее, точно так же, как она свернулась вокруг него, губы слегка приоткрыты, и она тихонько похрапывала.

Дайн не собирался ничего делать с ней сегодня вечером, так как у него была миссия, но он не мог устоять перед соблазном пойти к кровать и стоя над ней, наблюдая, как она мирно спит. Протянув руку в перчатке, он немного стянул одеяло вниз, обнажив часть ее шеи, где он оставил глубокий след, затем ниже.

Он заметил, что на ней была одна из его футболок, и был очень доволен.

Он не собирался приходить на вечеринку той ночью. Он получил приглашение и сохранил его на всякий случай. Но потом, подслушивая разговор между Амарой и Зефиром через жучки, которые он установил на их телефоны с помощью небольшого вируса электронной почты, он услышал, как Зефир сказала, что надеется, что его маленькая фламма найдет любовь и кого-то горячего на вечеринке, потому что она заслуживает кого-то потрясающего. И ему пришло в голову, что при всей их любезности, любви и добрых намерениях они могут попытаться свести ее с кем-то.

И этого бы точно не случилось. Если бы она собиралась даже фальшиво встречаться с кем-то, это был бы мужчина, за которого она уже была замужем. Он.

И вот он нарядился и пошел на вечеринку, просто чтобы представиться и сделать себя известным кругу, очаровать дам достаточно, чтобы мистер Блэкторн показался хорошей перспективой, если они заставят ее встречаться с кем-то. Он видел, как мужчины уже кружили вокруг нее, как акулы, привлеченные ее неземной красотой, принимая ее за свежую кровь. Они не знали, что она была не красной от крови, а красной от огня. Он всегда видел, как мужчины смотрели на нее, но это никогда не было так раздражающе, как тогда, возможно, потому, что этим мужчинам нужна была не просто ее красота; они хотели ее душу. Душу, которая уже принадлежала дьяволу в нем.

Проведя пальцем в перчатке по ее щеке, желая прикоснуться к мягкости ее кожи, он запомнил ее лицо, пока не увидел ее снова, а затем повернулся, чтобы уйти. Ему предстояло выполнить важную миссию.

Он быстро приоткрыл ее дверь, выскользнул наружу и прижался к тени. Он знал основную планировку особняка, благодаря небольшой взятке пьяному старшему родственнику Марони, который жил там когда-то. Пробираясь по западному крылу к главной зоне, внимательно проверяя наличие камер, он наконец оказался там, где и надеялся оказаться — в кабинете.

Вскрыть замок было достаточно легко, так как он был старого антикварного типа, и поэтому проскользнуть внутрь было несложно.

Дайн стоял в темноте, окруженный тенями, и оглядывал пространство, сначала проверяя наличие камер, а затем производя поиск.

Когда он не увидел никакого наблюдения, он расслабился и подошел к столу. Теперь начнется настоящий поиск. Зная, что Данте Марони занимал этот кабинет почти два года, он сомневался, что то, что он искал, можно будет легко найти где-то. Если бы это было так, то Данте уже нашел бы это и рассказал Моране. Дайнн бы знал об этом. Тот факт, что он даже не знал о его существовании, заставил его понять, что это либо ложная зацепка, либо она была хорошо спрятана.

Думаю, он узнает.

Он проверил мебель, боковины, заднюю и переднюю части, на предмет скрытых отделений, но ничего не нашел. Это был просто простой, но добротно сделанный старый стол.

Затем он перешел к стене, слегка постукивая по ней, чтобы проверить, нет ли углублений. Одна стена, две, три, четыре. Вверх, вниз, стороны, центр. Проходили минуты, и ничего.

Затем он присел на землю и осмотрел пол, под коврами и снаружи, на предмет свободных или неровных участков. Ничего.

Прошел почти час, а Дайнн вообще ничего не нашел. Он стоял посреди комнаты, вспоминая, что сказал его источник.

«У Жнеца было досье», — человек, которого он допрашивал, захлебнулся водой, под которой он его держал. «Марони хранил его в своем кабинете после того, как убил его. Пожалуйста. Отпустите меня».

После разговора с Ксавье, Дайнн потратил время на отслеживание любых семян слухов, о которых он говорил. Он начал с отслеживания человека Марони Вина через последний контакт, который у него был с ними, просматривая все тексты за последние месяцы в поисках улик, но не находя многого. Ходили слухи, что он сбежал с рабом, которого использовал для работы под прикрытием, но Дайнн сомневался. Они сбежали, это было правдой. Ради их же блага он надеялся, что они выбрались, но если нет, то, скорее всего, Вин уже мертв и похоронен где-то вместе с девушкой.

И после нескольких дней прополки слухов он нашел нить. Человек, который работал с Альянсом — сделка между Лоренцо Марони, Габриэлем Виталио и Жнецом, сделка, которая выглядела как партнерство для сотрудничества в бизнесе, но первые двое объединились с Синдикатом, и все стало грязным. Вот почему он предпочитал действовать в одиночку. Люди были грязными и ответственными, особенно в теневом бизнесе. Эта маленькая вещь вышла из-под контроля, уничтожив и Жнеца, и Габриэля, до такой степени, что никто больше не говорил об Альянсе из-за того, каким примером это было для любого, кто осмеливался выйти за рамки против Синдиката. Люди думали, что это было делом рук Лоренцо Марони, поскольку он был единственным, кто остался невредимым, но Марони был марионеткой, невидимые руки дергали его за ниточки за кулисами, нетронутый, потому что он держал себя в их русле.

Даинн остался сидеть на полу в темноте, осматривая все пространство клиническими, методичными глазами и холодным умом. Он подумал про себя, где бы он спрятал вещи, которые он хранил как рычаг, которые он никогда не хотел, чтобы кто-то нашел. Его глаза остановились на небольшой картине с изображением холмов, которую, как он знал, Данте Марони не переставлял, потому что это было творение его матери.

Может ли Лоренцо Марони быть настолько предсказуемым?

Дэнн выпрямился и направился прямо к картине, надеясь, что ему не придется ее уничтожать. Он, возможно, не был эмоциональным, но Данте Марони был, и он любил свою мать. На самом деле, слепая любовь Данте к матери, должно быть, была тем, на что опирался Лоренцо и ожидал, что его сын никогда не прикоснется к картине.

Даинн наклонил маленькую картину в сторону, не найдя ничего, кроме стены сзади. Он постучал по ней, просто чтобы убедиться. Камень.

Он снял картину с крючка и повернул ее. Конечно же, внутренняя обшивка на задней стороне рамы вздулась. Какое глупое место, чтобы прятать дерьмо. Это только доказало то, что он знал еще больше — Лоренцо был скорее глупым, чем умным, больше яиц, чем мозгов.

Быстро достав из внутреннего кармана нож, он сделал небольшой надрез сзади и заглянул внутрь.

Бумаги.

Он осторожно, чтобы не повредить картину, разрезал заднюю часть и извлек единственный файл.

Прижав подкладку и повесив произведение искусства обратно, точно так же, как оно лежало, он перевернул папку, ничего не разглядев в темноте.

Ничего, кроме символа, который он видел много раз. Две переплетенные змеи, пожирающие собственные хвосты.

Он наклонил папку к окну, глядя на крупный шрифт наверху в минимальном освещении. Два слова.

ПРОЕКТ

УРОБОРОС

Это было реально.

Черт возьми.

Он положил нож в карман и положил файл в толстовку, чтобы сохранить его, зная его важность. Он собирался прочитать каждое гребаное слово, когда доберется до безопасного места.

Вернувшись к столу, он оставил Данте Марони фотографию, которую принес с собой. Подарок, поскольку его фламма попросила его хранить их теперь в его круге защиты.

А затем Человек-Тень исчез, словно его никогда и не было.

Амара, город Тенебра

Это было то, что ей было нужно. День, проведенный с девочками, в расслаблении, вдали от всех обязанностей.

Четверо из них взяли одну машину, пока другая с охраной следовала за ними. Морана отказалась вести машину по какой-то причине, что было странно, учитывая, как сильно ей нравилось быть за рулем. Хотя она сказала, что просто хочет расслабиться, Амаре это показалось странным. Однако Луна перехватила ее внимание. Луна, которая смотрела на торговый центр так, как будто никогда его не видела, которая постоянно оглядывалась по сторонам с удивленным выражением на лице, которая делала покупки так нерешительно, как будто никогда раньше этого не делала. Моране пришлось убеждать ее выбрать то, что ей нравится, успокаивать ее, говорить ей не беспокоиться о стоимости вещей по крайней мере несколько раз, прежде чем девушка начала расслабляться и входить в колею вещей.

Амара следила за девочкой, анализируя ее внутренне, размышляя, какой была ее жизнь, чтобы ее поведение было таким. Во многом это было почти по-детски, напоминая ей как ее дочь выглядела, когда впервые открывала для себя что-то новое. Как она могла не знать чего-то столь простого, как покупка вещей, выбор вещей или процесс оплаты вещей? Чувство открытия Луны было окрашено не столько радостью, сколько грустью, которая, казалось, была неотъемлемой частью ее. За последнюю неделю Амара поняла, что эта девушка не была пешкой. У нее были секреты и, безусловно, был грузовик травм, но она не была злом или угрозой. Даже Данте смягчился и потеплел к ней в течение дня пристального наблюдения за ней, ее широко раскрытые глаза постоянно смотрели на вещи с удивлением и осторожностью, как будто один неверный шаг мог ее распутать. Учитывая то, что они знали о Синдикате, не нужно было быть гением, чтобы понять, что с ней сделали. Часть Амары — травмированная, изуродованная девушка — узнала то же самое в ней, хотя она не знала подробностей.

Она также узнала исцеление. Как Данте помог ей исцелиться, кто-то помог этой девушке. Это была единственная причина, по которой она функционировала и наслаждалась днем, а не растворялась в панике от чрезмерной стимуляции. Такое исцеление обычно происходило от трех связей — родительской, дружеской или романтической. Родительская связь была исключена, и она сказала Тристану, что у нее нет друзей (да, Тристан обсудил часть того, что они обсуждали с Амарой, чтобы понять, как с ней разговаривать). Оставалась только одна связь, романтическая. Все это было теоретическим в уме Амары, чем она не рассказывала никому, кроме мужа, который был ее лучшим другом, но она действительно задавалась этим вопросом. Единственный раз, когда она предложила Луне поговорить с ней в профессиональном качестве, девушка мило поблагодарила ее и сказала, что уже встречается со взрослым мужчиной, доктором Мэнсоном, который был потрясающим.

Амара искала доктора Мэнсона в своей области, найдя несколько, большинство в ее собственной возрастной группе, одну пожилую леди и одного пенсионера. Единственным, кто подходил, был пенсионер, и если это был тот, к кому она обращалась, то это означало, что он пришел из пенсии специально для нее. Зачем? Он ее как-то знал? Или знал кого-то, кто ее знал?

Амара все еще удивлялась, когда Зефир сказала, что ей нужно пописать в четвертый раз. Морана составила ей компанию и придерживалась правила никогда не отпускать девушку в туалет одну, и Амара ничего не сказала, но она была обеспокоена. Хотя контроль мочевого пузыря был одной из худших вещей в беременности, Зефир было слишком рано чувствовать это так сильно. У Амары не было ничего, кроме собственного опыта, но она была намного больше, прежде чем ей пришлось пописать четыре раза за столько же часов. Она будет следить за ней, и если станет хуже, она вмешается.

«Бедняжка», — покачала головой Амара, просматривая отдел шелковых шарфов, говоря что-то просто для поддержания разговора, а Луна просматривала товары напротив нее. «Писать — это самое ужасное в это время».

«Да», — согласилась Луна. «Это так плохо».

Рука Амары остановилась, как и ее тело. Она повернулась, чтобы посмотреть на девушку, ее глаза сузились. Откуда она знала? Чтобы не пугать ее, Амара расслабила свое тело и небрежно спросила. «Ты видела беременность?»

Девушка полностью замерла, ее широко раскрытые глаза обратились к Амаре. Что-то произошло между ними, и Амара поняла. Она была беременна один раз. Но что случилось с ее ребенком? Она потеряла его, как Амара потеряла своего? Его у нее забрали? Он все еще где-то? Потому что если бы это было так, Тристан бы захотел узнать.

Луна сглотнула. «Что-то вроде того».

Эта девчонка ни черта не могла врать.

Прежде чем Амара успела что-то сказать, к ним присоединились две другие девушки.

«Давай, мы опоздаем на фильм». Морана посмотрела на свой телефон, где у нее были билеты, и повела их всех через торговый центр, окруженных кольцом безопасности. Амара отпустила его и последовала за подругой, пока они поднимались на лифте в пустой кинотеатр.

«Я все забронировала», — смущенно сказала им Морана, бросив взгляд на Луну, давая Амаре понять, что она тоже заметила новизну для девушки всего этого опыта.

Девушка, о которой шла речь, посмотрела на пустые места и широкий экран, на котором был показан логотип. «Ух ты».

Стоило того.

Все они сели, и, убедившись, что они в безопасности, один из охранников принес им попкорн и напитки. Фильм, романтическая комедия, начался.

И Амара почувствовала, как ее сердце наполняется удивлением от того, что теперь у нее четыре девушки, которых она может назвать друзьями, хотя раньше у нее не было ни одной. Морана, сидевшая рядом с ней, сжала ее руку, обменявшись с ней взглядом, который сказал ей, что она думает о том же. Они встретились как одинокие, без друзей люди и обрели семью друг с другом.

Амара сжала ее руку в ответ, благодарная за свою жизнь и надеясь, что ничто ее не омрачит.

А потом Зефиру снова пришлось пописать.

***

Она лежала в постели с Данте, рисуя круги на его мускулистой груди, погруженная в свои мысли.

«Что происходит в твоей прекрасной голове?» — тихо спросил он ее хриплым от сна голосом. Было раннее утро, свет едва проникал в их комнату. Через несколько минут они встанут и будут бегать по всему дню, поэтому они решили немного побыть одни.

«Я думаю, нам теперь нужно задать Луне несколько вопросов».

Он провел пальцами по шрамам на ее запястье. «Что вызвало это?»

Она рассказала ему о своих подозрениях, что она беременна, о том, как она не хотела говорить об этом Тристану, пока ее сомнения не развеялись. были подтверждены. Данте молча выслушал ее теории. Это было то, что они делали с тех пор, как она себя помнила, просто лежали в постели и обсуждали то, что у них на уме, делясь друг с другом тем, что они никогда не расскажут никому другому. До ее мужа и ее любовника Данте был ее лучшим другом, ее первой любовью, и она была так рада, что это все еще так же верно. Быть замужем за мужчиной, которого она любила, мужчиной, который был ее другом в худшее время ее жизни и стал чем-то большим, мужчиной, который был ее первой любовью, ее первым поцелуем, ее первой любовью, это заставило ее чувствовать себя липкой внутри.

Темпест заскулил от треска рации, и Амара нежно поцеловала Данте. «Я покормлю зверя».

Он ухмыльнулся, прикусив ее нижнюю губу.

Она вошла в соседнюю комнату, которую они превратили в детскую, и взяла свет своей жизни. Темпест перестала ныть, увидев Амару, вместо этого надувшись от того, что ее заставили ждать.

«Извините, ваше высочество», — проворковала Амара, подняв ее и поместив на бедро, вес которой теперь был ей очень знаком. Она села в кресло-качалку, стянув бретельку платья вниз и обнажив сосок. Ее дочь покачнулась к нему, и Амара поморщилась, когда она сжала его, усиленно сося и вытягивая молоко, которое вытекало для нее. Они медленно отлучали ее от груди и переходили на бутылочку в течение дня, но она становилась очень капризной по утрам, если не получала еду прямо из источника.

Движение заставило ее поднять глаза и увидеть ее великолепного мужа без рубашки, прислонившегося к дверному проему, сложив руки на груди, и наблюдающего за обеими своими девочками с чрезвычайно довольным выражением на лице. Она умело поменяла груди, переместив Темпест на другую сторону, оставив одну мокрой и открытой. Данте шагнул вперед, наклонился и полоснул своим ртом по ее губам, опустошая ее губы и одновременно сжимая ее освобожденный сосок, заставляя ее ахнуть.

Он выпрямился, слизнул каплю молока с большого пальца, глядя ей в глаза. «Офигенно сексуально».

Обморок.

Повернувшись, он ушел, чтобы пойти и подготовиться к дню, огромная татуировка дракона, дышащая огнем на его спине, колыхалась от движения его бедер, и вздохнул с удовлетворением. Он был тем, кто был чертовски сексуален.

Когда она закончила кормить Темпест, она быстро собралась на день и оставила свой шарф. Она начала оставлять его вне своего наряда все больше и больше, выпуская наружу свои шрамы, гораздо более уверенная в своей коже, чем когда-либо. Может быть, это было из-за того, что она стала матерью. Может быть, это была любовь хорошего человека. Может быть, это было из-за того, что она была доктором Марони. Она не знала, но когда она собралась и вышла, ее мать пришла, чтобы забрать Темпест на утро, она направилась прямиком к дереву.

Ее маленькая Серенити росла прямо рядом с беседкой. Она коснулась листьев один раз и сказала слова, которые она говорила каждое утро.

"Мама любит тебя". Каким-то образом, произнеся эти слова и заботясь о дереве, она сама начала заживлять рану от потери. Хотя она никогда не заживет полностью, это был ее и Данте способ наполнить ее золотом.

Амара задержалась, готовясь к предстоящему дню, прежде чем вернуться в особняк.

Когда она двинулась к подъездной дорожке, дверь в кабинет привлекла ее внимание. Она остановилась как вкопанная. Данте либо пошел в свою студию, либо потренировался по утрам. Поскольку Альфа был там, она сделала ставку на то, что двое мужчин будут драться как мальчишки. Его кабинет открылся только тогда, когда он спустился после душа. Поэтому тот факт, что дверь была слегка приоткрыта, вызвал у нее тревогу.

Бесшумно, что было немного нелепо с ее каблуками, она подошла к двери и заглянула внутрь, проверяя, есть ли там кто-нибудь.

Там было пусто. Толкнув дверь пошире, она вошла в комнату, которая когда-то пугала ее, а теперь напоминала детский сад, и пробежала глазами по всему. Ничто не выглядело не на своем месте. Неужели Данте забыл ее запереть? Она сомневалась в этом, но ничто другое не объясняло этого. Удовлетворенная тем, что все в порядке, она повернулась, чтобы уйти, когда что-то на столе привлекло ее внимание. Наклонив голову набок, она подошла к нему и взяла что-то похожее на полароид.

В тот момент, когда изображение зафиксировалось, фотография выпала из ее рук.

Дрожа, она наклонилась и подняла его, снова уставившись на него. Ксавье — ее биологический отец и преступник — лежал мертвым на столе в луже собственной крови. Это была кровавая картина, которую она не могла себе представить, чтобы Данте просто оставил ее на виду у всех. Нет. Кто-то сломал ее и оставил там для них. Угроза? Информация? Она не знала, но она развернулась на каблуках и пошла к зданию снаружи, где мужчины тренировались друг с другом.

Увидев, как она выходит на траву с миссией и каблуками, некоторые мужчины снаружи окликнули Данте.

Ее муж тут же выбежал, его кожа блестела от пота, а брови были озабоченно опущены.

«Что случилось?» — спросил он, подбежав к ней и встретив ее на полпути.

Амара сунула ему фотографию. «Я нашла это на столе. Кто-то взломал, Данте».

Его челюсть сжалась, когда он позвал одного из главных охранников. «Мне нужны все чертовы камеры наблюдения со вчерашнего вечера. Сейчас же!»

Мужчины разбежались, побежали, чтобы завершить задание. Взлом был большой брешью в безопасности, к чему никто из них не относился легкомысленно.

Альфа подошла к ее мужу сзади, делая фотографию. Данте объяснил, кто это был, и она увидела, как его единственный глаз устремился на нее. Не то чтобы она была расстроена. Она не испытывала никакой привязанности к этому придурку. Но она была обеспокоена, как за их безопасность, так и за своего старого друга Вина, поскольку именно Ксавьер забрал его и поместил под прикрытие.

«Как ты думаешь, что с ним случилось?» — размышляла Амара вслух, пока они стояли там.

Лицо Данте было мрачным. «Я думаю, нам следует приготовиться к худшему, Амара».

Она прерывисто вздохнула, и ее глаза содрогнулись. Она не хотела представлять себе худшего. Она хотела верить, что ее Винни выполняет напряженную работу под прикрытием, а не где-то под землей, где никто из них не знает. Он всегда был для нее таким хорошим другом. Ей нужно, чтобы он вернулся в целости и сохранности.

Данте обнял ее и притянул к себе, пока она гадала, когда же они наконец найдут хоть какие-то ответы.

Альфа, Тенебра-Сити

Мысль о том, чтобы стать отцом, была безумной, но невероятной.

Хотя он и думал о том, чтобы стать семьей и начать разговор с Зефир, ее заявление его шокировало. Не нежелательно, конечно, но просто шокировало.

Альфа сидел в гребаном кабинете, просто ожидая возвращения домой. Он так устал от пребывания в Тенебре. Как бы ему ни нравилось это место, оно было для него слишком. Ему нравилось уединение его джунглей, пышная зелень, окружавшая его поместье, и собаки, которые были его семьей. Лия заботилась о них, но сейчас больше, чем когда-либо, он хотел вернуться, потому что его жена ждала их первого ребенка. Хотя в ее теле еще ничего не изменилось, Зефир буквально светилась, и он был счастлив видеть ее счастливой.

Амара сказала ему следить за женой, на всякий случай, если ее позывы к мочеиспусканию участятся, и проверить ее. Он уже записался на прием к ее гинекологу, когда они вернутся на следующий день.

Она призналась ему накануне вечером в своих страхах, не только за ребенка, но и за свой собственный разум. Она не знала, когда ее внезапно настигнет очередной приступ депрессии, и она боялась, что ее гормоны могут навредить их ребенку. Альфа просто прижал ее к себе и сказал, чтобы она не волновалась, что они вместе справятся с дерьмом, но факт в том, что у него был свой набор страхов. Быть отцом — это ответственность, приводить ребенка в свой мир и доверять его миру. Иногда об этом было слишком много думать.

«Это подтверждено», — сказал ему Виктор по телефону. Он сделал большой шаг к мантии, пока Альфа и Зефир были в отъезде, доказав свои заслуги и свою надежность, хотя Альфа все еще был немного скептичен. Может быть, он всегда будет таким.

«Это был Гектор?»

«Да», — подтвердил Виктор. «Пришли отчеты о вскрытии. На них написано «Человек-тень».

Ну. Скатертью дорога. Между тем, как Гектор и Ксавьер были мертвы, оба подозреваемые любезно предоставлены Человеком-тенью, Альфа в сотый раз задался вопросом, что, черт возьми, с ним происходит. Это был их второй последний день в Тенебре, и они все сидели в кабинете, проводя последнюю встречу, прежде чем все разойдутся по своим делам.

Данте и Амара сидели на одном диване, Тристан и Морана на другом, он и Зефир на третьем, а Луна одна в кресле. Встреча была созвана, потому что у всех была разная информация, и пришло время все это объединить.

Альфа положил трубку и оглядел комнату, людей, которых он начал считать семьей. «Это был Гектор. Мы не можем сказать наверняка, но вы можете угадать главного подозреваемого».

На лице Данте все еще были недоверие и гнев. «Я просканировал всю территорию, и все, что я нашел, это тень возле газона. Ничего. Кто, черт возьми, этот парень? И как, черт возьми, он попал в мой дом?»

Амара положила руку ему на плечо, пытаясь успокоить его, ее лицо было омрачено обеспокоенным хмурым взглядом. Она была не в духе с утра, когда обнаружила фотографию, больше беспокоясь о своей подруге, чем о своем биологическом отце. Виктор тоже начал отслеживать Вин через свои источники, теперь, когда Гектор был мертв и он был свободнее, но, честно говоря, у Альфы не было хорошего предчувствия по этому поводу.

Альфа понимал разочарование Данте. Он бы тоже был чертовски зол, если бы кто-то вломился в его дом, где жила его семья, и оставил после себя кровавый сувенир. Он посмотрел на фотографию на столе, которую нашла Амара. Ее биологический отец, его горло было перерезано начисто с проволокой, обмотанной вокруг него, его тело рухнуло на грязный стол, кровь по всем бумагам. Это была ужасная сцена, которая потрясла бы любого, кто не привык видеть такое насилие.

Тристан взял фотографию, рассматривая ее на предмет каких-либо зацепок, пока Морана печатала на планшете. «Ни в одной из систем не было взлома», — сообщила она всем. «Все двери и окна были закрыты».

Данте уставился на нее. «Тогда как, черт возьми, он попал туда, Морана? Потому что он попал туда, и он оставил это по какой-то причине».

«Ты нашел список гостей вечеринки?» — внезапно спросил Тристан, швырнув фотографию обратно на стол в центр.

Морана покачала головой. «Ни одного не было. Должно быть, это было на бумаге, и это было давно. Много бесполезного хлама времен Лоренцо было выброшено, когда Данте убирался в доме».

«А как насчет числовых закономерностей?» Данте снова заговорил. Он поделился закономерностью, которую нашел Ксандер благодаря последнему сообщению, отправленному Вином, с числами, сумма которых составляла семнадцать.

Морана покачала головой. «Мне это не кажется кодом. Из того, что сказал тебе Вин, это, скорее всего, были цифры для девушек из Синдиката. На прошлой неделе Человек-тень сказал мне подготовить мои старые коды. По какой-то причине он хочет, чтобы они работали. Я перестал смотреть на это некоторое время назад, но сейчас они почти готовы. Я думаю ввести в них числа, чтобы посмотреть, приведет ли их комбинация к какому-либо результату».

Зефир открыла рот рядом с ним, колеблясь. Альфа обнял ее, побуждая говорить. «Когда Гектор держал Зен и меня, он назвал ее 5057. Сказал, что она оставила своего друга».

Оставил друга.

5057.

Оставил друга.

Двое мужчин.

Темная ночь.

Металлический забор.

«Не беспокойся, я за ней присмотрю».

«Больше, чем просто присматривать, я бы сказал. Она у тебя под каблуком. Кто она?»

«5057».

«Чёрт, тот, кто бросил друга?»

«Да. Дочь кого-то важного. У меня свои приказы, а у тебя свои. Убедись, что никто ничего не найдет. Синдикат нас убьет».

«И мы никогда не встречались».

'Нет.'

Что-то мелькнуло в его голове, тень воспоминания, дразнившая его мозг на микросекунду, прежде чем исчезнуть.

Головная боль раскалывала его голову, заставляя его стонать, когда он ее держал.

«Что случилось?» — раздался сбоку в его черепе голос Зефира.

«Кажется, у меня вспышка», — прохрипел он, крепко зажмурив глаз, когда призрачная боль за отсутствующим глазом усилилась. Казалось, Кто-то выковыривал его ложкой, тупой край делал боль острее. Он начал задыхаться.

"Альфа?"

«Что ты слышал, Альфа?»

«Что это за синдикат, Гектор?»

«Расскажи мне, что ты слышал!»

«Во что ты ввязался?»

«Что это за 5057? Это кто-то? Кто этот человек?»

«Блядь, зачем ты вообще это слушал?!»

От пульсации в висках он стиснул зубы, и из его рта вырвался животный звук, когда он обхватил голову обеими руками и тяжело дышал.

«Малыш?» — Зефир положила руку ему на спину, в ее голосе слышался испуг.

Альфа держал его голову, позволяя его сердцу успокоиться, а мозгу работать, что бы с ним ни происходило. К счастью, все молчали, пока он тяжело дышал, его тело сотрясалось, пока его жена снова и снова гладила его спину. Он не знал, сколько времени это заняло, но после того, что казалось часами, пульсация наконец утихла до тупой боли.

Он выдохнул, поднял глаза и увидел, что все смотрят на него с разной степенью беспокойства. Данте почти встал и сошел со своего места.

«Со мной все в порядке», — сказал он им всем, его голос все еще был хриплым.

«Что случилось?» — спросил его Зефир, и он снова вздохнул.

«Тебя спровоцировали», — заключила Амара со своего места, ее лицо помрачнело.

Он кивнул. «Понятия не имею, почему. Просто мелькнуло воспоминание. Ночь, когда на меня напали».

Зефир ахнула рядом с ним, ее рука взлетела ко рту. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, его взгляд запечатлел горе на ее лице. Он хотел бы сказать ей, что помнит ее или что-нибудь еще из их времени вместе. Может быть, когда-нибудь он получить еще одну вспышку, которая позволит ему поделиться с ней этой хорошей новостью. На данный момент, это было просто это.

«Гектор напал на меня», — сказал он им, и они все уже знали это. «Но там был еще один человек. Я не помню его лица, но где-то слышал его голос. Он был старше. Они говорили о Синдикате, о 5057, и о том, что она была дочерью кого-то важного и что она оставила друга».

«Ну, черт», — пробормотал Данте, снова откидываясь на спинку дивана. «Это дико».

«Думаю, именно поэтому на меня напали», — заключил Альфа. «Я услышал что-то, чего не должен был слышать. Может, было что-то еще, чего я, блядь, не могу вспомнить».

Все молчали, переваривая услышанное.

«Значит, это число жертв». Морана нарушила тяжелую тишину, возвращаясь к теме. «Или что-то еще?»

«Вы заглядывали в телефон Ксандера?»

Лицо Мораны вытянулось. «Да. Раз в месяц ему звонят с неизвестного номера. Они не длятся больше минуты, поэтому сложно получить данные, но, судя по характеру зашифровок, это, похоже, Человек-тень».

«Он привел нас к нему», — напомнила им Амара.

«Он во всём замешан». Данте провёл рукой по волосам. «Не понимаю, почему всё приводит к нему и Синдикату».

«Ты думаешь, он в этом замешан?» — тихо спросил Зефир.

Альфа так не думал, его инстинкт подсказывал ему обратное, учитывая то, как он работал и оставлял за собой след из тел людей, которые, по слухам, были членами организации.

«Несколько месяцев назад», — начал Альфа, вспоминая то, что он слышал на земле. «Одна из моих девушек на земле рассказала мне о куче внезапно падающих тел. Известные люди были убиты в своих домах. По слухам, это был он, но это была большая активность, чем когда-либо прежде».

«Что произошло несколько месяцев назад?» — размышляла Морана вслух, поднимая глаза, словно пытаясь вспомнить информацию.

Данте вздохнул. Амара потерла руку. «Нам нужно найти его».

«Можем ли мы... может быть, подманить его?» — предложила Морана, на долю секунды бросив взгляд на единственного человека в комнате, который молчал во время обсуждения, не издав ни звука.

Луна Кейн.

Которая пристально смотрела на свои руки, сложенные на коленях, костяшки пальцев побелели от того, как сильно она себя сжимала.

Альфа почувствовала, как его взгляд пристально устремился на нее.

Синдикат забрал ее , Человек-тень появился и отправил ее файл, привел их к ней , теперь вломился сюда, что она была там. Она была единственной общей чертой между ними.

Его сосредоточенность на ней заставила Зефира тоже посмотреть на нее, за ним последовали Данте и Амара, которые последовали за их взглядом, Морана уже смотрела на девушку. Последним, кто поднял глаза, был Тристан, увидев, что все уставились на его сестру.

«Что, черт возьми, происходит?» — потребовал он, его голос был опасным и защитным.

Альфа понял, но, видимо, все остальные пришли к тому же выводу, что и он. Логика имела смысл для всех остальных.

Морана приняла на себя основной удар, единственный человек в комнате, невосприимчивый к его гневу. «Теневой человек знает твою сестру».

Взгляд Тристана метнулся к сестре, которая сидела с дрожащей челюстью. Альфа почувствовала к ней толику сочувствия. Сидеть вот так под таким пристальным вниманием не могло быть легко.

«Ну и что?» — упорствовал Тристан, отказываясь принять то, что было прямо перед его лицом. «Он знает всех нас».

Морана глубоко вздохнула. «Я думаю, она тоже его знает. Никто из нас не знает».

При этих словах взгляд Тристана устремился на сестру. Он присоединился к остальным, которые смотрели на нее, ожидая, что она заговорит. Было бы идеально, если бы она это отрицала, но было бы лучше, если бы она это признала, лучше, потому что они наконец-то получили бы какие-то гребаные ответы.

Луна сидела в кресле, не ёрзая, не извиваясь, просто совершенно неподвижная и бледная, опустив глаза и крепко сжав руки, вдыхая и выдыхая, снова вдыхая и выдыхая.

«Это правда, черт возьми?» — потребовал Тристан, и его голос впервые за все время общения с сестрой прозвучал жестко и сурово.

Никто из них не сказал ни слова, не когда она вздрогнула от тона его голоса. Альфа прикусил язык, чтобы сказать Тристану следить за своим тоном, эта маленькая дрожь повлияла на него. Но он остановил себя. Это было слишком важно, слишком масштабно.

Они все ждали, пока она не торопилась, наконец глубоко вдохнув. Она наконец подняла глаза, ее зеленые глаза мерцали, и оглядела их.

Затем она открыла рот.

«Я его знаю».

Слова вырвались прерывистым, дрожащим голосом. Слова, которые, словно пули, ударили им в уши, заставив всех напрячься и автоматически сесть на ее признание. Величие этого ударило его в грудь. Человек-тень, самый страшный миф в самой темной части подземного мира, единственный человек, с которым даже самые большие монстры боялись встретиться темной ночью, единственный призрак, который сбил их всех с толку, был известен этой крошечной миниатюрной женщине с печальной душой.

А затем, пока они обдумывали слова, она сбросила на них еще одну бомбу, на этот раз еще более смертоносную, еще более мощную, с еще большими последствиями.

Тихо, прежняя дрожь в голосе исчезла, сменившись силой, о которой он и не подозревал, она подняла глаза. Ее глаза смотрели в глаза каждому из них с вызовом, на который он не считал ее способной, она сидела прямее, чем прежде, более могущественная в своей позе, и сказала три слова, которые поразили их всех, как цунами.

"Я люблю его."

Тристан, город Тенебра

"Я люблю его."

Его сестра, его любимая красавица-сестра, которую он знал недостаточно долго, но никогда бы не заподозрил, что она вообще знает об этом ублюдке, просто сидела там и говорила им всем, что любит его.

Ублюдок, который привел их к ней. Тристан не знал, убить его или поблагодарить. Он больше склонялся к убийству прямо сейчас.

Он почувствовал, как рука Мораны скользнула в его руку, удерживая его от того, чтобы сделать или сказать что-то глупое, что могло бы повредить его новым отношениям с сестрой. Она всегда была умнее, более эмоционально проницательной из них двоих. Иногда он желал, чтобы она не была такой. Он желал, чтобы она позволила ему разозлиться и спросить, какого хрена его сестра делает с этим придурком, который дергает за ниточки и водит их по веселой погоне, как будто это игра. Какого хрена она делает с кем-то, кто живет в мире настолько грязном, что Тристану становится плохо? Это была не гребаная игра. Черт, он был зол.

Его челюсти сжались, он понял, что смотрит на свою сестру, которая впервые за все время посмотрела ему прямо в глаза. Послушная, испорченная девушка прямо перед ним превратилась в более темную, дерзкую, с уверенностью, а не смущением в глазах. Он любил эту уверенность, но ненавидел того, для кого она была, кто ее вдохновил. Как она могла чувствовать себя уверенно, просто думая о еблане, которого даже не было рядом? Тристан заподозрил бы какой-то наркотик, если бы он не был с ней все это время.

«Так ты знаешь, кто он?» — спросила Морана рядом с ним ровным голосом.

Его сестра отпустила его взгляд и посмотрела в сторону, прямо на женщину, которая начала весь разговор. «Да».

«Кто он?» — вмешался Данте, наклоняясь вперед на своем месте.

Луна повернулась к нему. «Он… мой».

«Ты должна быть конкретна, Луна», — подбадривала ее Амара, более нежно, чем кто-либо из них, более нежно, чем Тристан был способен чувствовать в данный момент.

Его сестра сделала еще один глубокий вдох, ее рука потянулась к золотому колье-чокеру, которое она всегда носила. Тристан задавался этим вопросом, о том, кто дал ей это, почему она носила это все время, и когда он спросил, все, что она сказала ему, было то, что это был подарок. Но она, казалось, была рада этому, поэтому он больше не подталкивал.

Теперь, наблюдая, как она прикасается к ожерелью, ему стало совершенно ясно. Этот ублюдок послал ее к ним, помеченную своей собственностью.

«Он мой любовник. Мой… муж».

Потрясенная тишина, полное потрясение , прежде чем с губ сорвались вздохи.

Тристан был на ногах, прежде чем понял, что делает, шагая к ней и почти настигая ее, прежде чем повернуться в последнюю минуту, сердито шагая прочь, возвращаясь к ней. Он наклонился, чертовски разъяренный на нее за то, что она скрыла это от него, когда Они открывались друг другу каждый день, не упуская из виду тот факт, что она не только знала этого ублюдка, но и была, блядь, замужем за ним. Замужем, когда он не женился много лет, потому что хотел найти ее? Какого хрена?

Его мысли закружились в порыве чистой ярости, но вырвалось только одно слово.

"Объяснять."

Слово вырвалось из него, резкое. Он чувствовал шок вокруг себя, но его тело гудело от адреналина, словно готовясь к битве с врагом, которого он не мог видеть.

«Тристан», — услышал он предупреждение Мораны где-то за спиной, но проигнорировал ее тон, глядя сестре прямо в ее прекрасные глаза. Она лгала им все это время? Оправдались ли подозрения Данте, она стала пешкой для Человека-тени? Она играла с ними своей невинностью?

Он знал, что показывает ей ту сторону себя, которую она раньше не видела, с которой, возможно, она раньше не сталкивалась, но он не мог этого контролировать.

«Я сказал», — снова процедил он, глядя на нее сверху вниз. «Бывшая, блядь, простушка».

Ее тело слегка вздрогнуло, прежде чем она выпрямила спину, выше приподняв подбородок и глядя на него сверху вниз, хотя она была на голову ниже его ростом.

«Что ты хочешь, чтобы я объяснил, брат?» На этот раз Луна не дрогнула, хотя ее челюсть дрожала.

«Бывшая, мать ее, простушка», — это же слово вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.

Ее зубы тоже заскрежетали, а глаза сверкнули огнем, которого он раньше в ней не видел.

Она наклонила голову набок, ее спина была напряжена. «Что ты хочешь, чтобы я объяснила? Как я была рабыней Синдиката всю свою жизнь? Как меня использовали и оскорбляли? Как у меня не было никого, никаких воспоминаний и вообще ничего? Как я хотела умереть , а не чем жить в этом аду каждый день? Ты знаешь, что это с тобой делает? Ты мог чувствовать боль и тоску, но у тебя был свет, и у тебя было что-то, ради чего стоило жить. Уверяю тебя, ты не знаешь, каково это — быть совсем одному в кромешной тьме и чувствовать, как твоя душа разбивается, день за днем, ночь за ночью, пока она не исчезнет, и ты не останешься пустой оболочкой, просто молящейся, чтобы это просто закончилось .

Наступила полная тишина, напряженная тишина, пока она переводила дыхание, и все просто обдумывали ее слова. Она никогда не говорила так много. Его челюсть отвисла от ее слов, от эмоций и боли в ее голосе, достигнув цели, когда боль сотрясла его.

Она внезапно двинулась, сжав кулаки по бокам. «Ты хочешь, чтобы я объяснила, как он нашел меня, в этой темноте, как пустую оболочку, и вдохнул в меня жизнь? Ты хочешь, чтобы я объяснила, как он защищал меня годами? Как он спасал меня от других и от меня самой годами ? Как он терпеливо искал каждый осколок моей разбитой души, кусочек за кусочком, пока я не почувствовала себя исцеленной? Как он привел тебя ко мне?»

Ее слова обрушились на Тристана, словно пули, отбросив его назад, когда он рухнул на диван; рука Мораны легла на его руку, а его взгляд остался прикованным к сестре, стоявшей в центре, словно мстительная богиня, владеющая своей правдой.

Луна медленно оглядела их всех, увидев, что все глаза обращены на нее, и снова повернулась к нему. «Или ты хочешь, чтобы я объяснила, как я увидела вас всех в клубе однажды ночью? Как я подавала вам напитки, и никто из вас даже не видел меня, кроме, может быть, Амары? Или почему я так хорошо это помню, потому что я так завидовала тому, что у вас всех было? Это было как раз перед тем, как я пошла в свою комнату и попыталась покончить с собой. Мне это почти удалось».

Амара ахнула, ее руки взлетели ко рту, когда воспоминание, по-видимому, ударило по ней. Единственный клуб, в котором он был за эти годы, был в Глэдстоуне, и он даже не оглянулся ни на что. И она была там, прямо там, прямо перед тем, как захотела покончить с собой.

Его глаза начали жечь, а слезы ручьями хлынули по ее лицу.

Она утратила часть своего огня, ее тело опустилось, когда она увидела эмоции в его глазах.

«Я была сломлена, брат», — тихо сказала она ему. «Слишком сломлена, чтобы даже дышать. Он реанимировал меня. Он спас меня той ночью, так много ночей я потеряла счет к этому моменту. Он дал мне дом, такой прекрасный дом, который я бы с удовольствием увидела, как вы все посетите. Он дал мне свое имя и все, что у него было, и он дал мне всех вас. Я не лгу, когда говорю тебе, что единственная причина, по которой ты вообще смотришь на меня дышащей, это потому, что он заставил меня, даже заставил меня продолжать дышать против моей воли, когда все, чего я хотела, это умереть . Он не позволил мне. Ты нашел меня, потому что он хотел, чтобы ты это сделал».

Морана резко вдохнула рядом с ним, и Луна кивнула. «Да, Морана. Он нашел тебя , потому что искал мое прошлое . Ему наплевать на все остальное, без обид. Все, что он делал годами , было для меня ». Она указала на себя. «И если бы он хотел, ты бы никогда меня не нашел. Я бы жила, не зная своего прошлого, и ты тоже».

После ее тирады наступила тишина, такая тяжелая, что она казалась ему удушающей. Его легкие были напряжены, словно они не могли потреблять кислород, пока его мозг обрабатывал все, что он услышал. Он бы выдержал десять лет пыток, если бы это пощадило ее. Он все равно выдержал бы.

«Тогда почему он нам рассказал? Рассказал тебе?» — спросила Морана рядом с ним, пока он сидел в растерянности, эмоции смешивались в нем так сильно, что он не мог понять, что есть что.

Мягкая, захватывающая дух улыбка появилась на ее лице. «Потому что он любит меня».

Человек-тень любил свою сестру. Его мозг не мог вычислить.

«Потому что я сказала ему, что любовь бескорыстна, и подарить мне тебя — это самое бескорыстное, что он мог сделать, чтобы показать мне это».

«Значит, он хороший парень?» — спросил Данте.

Его сестра сухо усмехнулась. "О нет. Он не мог бы быть тем, кто он есть, если бы он был. Он монстр, которого боятся монстры, дьявол своего собственного королевства. Но он мой дьявол. И он добр ко мне, теперь к тебе, только потому, что я попросила его быть таким".

Его сестра действительно любила этого парня. Он видел это по тому, как она говорила о нем, по тому, как она становилась уверенной, когда его упоминали. Мысль о том, какой была ее жизнь и как он ее спас, заставила благодарность наполнить его сердце, но там была и ярость, ярость от того, что этот ублюдок знал, но не привел их к ней раньше. Он мог бы найти ее раньше, спасти ее раньше, помочь ей раньше.

«Он охотился за Гектором ради тебя». Тихий рокот Альфы сбоку заставил Луну повернуться к нему. Тристан внезапно вспомнил, что им сказала Альфа, что Гектор сломал что-то у Теневого Человека.

Его взгляд метнулся к сестре. Неужели это была она? Неужели Гектор сломал ее и довел до того, что она захотела умереть?

Его сердце треснуло.

«Да», — подтвердила она. «И он подал мне Гектора на блюдечке. Он выследил его, повесил и дал мне власть в первый раз в жизни».

Она огляделась, вздохнула и призналась. «Я убила Гектора. Я сожгла его заживо. И. Это. Ощущалось. Хорошо » .

Ударение на каждом слове было жестким. Эта маленькая девочка, которая была вся мягкая и нежная, его сестра, которую он каким-то образом боготворил в своей голове? Убийца? Мстительный убийца?

Зефир ахнула, ее глаза покраснели от слез. «Он убил мою сестру».

«Я знаю», — Луна сглотнула. «Я подруга, которую она оставила позади. Я помогла ей сбежать и была за это наказана». Она повернулась к остальным, которые наблюдали за ней в том же ошеломленном молчании. «Гектор сломал меня, и... он, Человек-тень, сломал Гектора для меня. Когда я добрался до него, он цеплялся за свою жизнь. И было приятно забрать это у него».

Его кулаки тряслись, руки Мораны пытались удержать их в равновесии. Теперь ничто не могло удержать его в равновесии. Его внутренности были вырезаны, вытащены и разбросаны. Он не знал, как он собирается ассимилировать, собрать все обратно и снова держать себя в руках. Это была не только боль и ярость за все, что она выстрадала и что скрывала от них; это было также чувство потери девушки, которой он надеялся, что она будет, девушки, которую он неосознанно создавал в своем уме в течение многих лет.

«Значит, он знал, кто ты, кто мы, и никогда не говорил тебе раньше?» — спросил Данте, и его тон показал Тристану, что он тоже потрясен до глубины души. «Почему?»

Луна повернулась к Данте, говоря прямо. "Потому что я не хотела жить. И он это знал. Он мог бы мне сказать, но оглядываясь назад, я не думаю, что я бы выжила, даже со всеми вами. Даже сейчас, когда я в гораздо лучшем месте, я чувствую себя изолированной в группе, как будто я не принадлежу, и мне нужно время, чтобы сказать себе, что все это у меня в голове. Я никогда не знала любви, никогда не верила в нее, никогда не чувствовала, что достойна ее. Мне потребовалось так много времени, чтобы понять, что я ее заслуживаю, и еще больше времени, чтобы принять ее. Если бы я пришла к тебе такой, какой была, я думаю, я бы покончила с собой. И он знал это, потому что он знает меня лучше, чем кто-либо другой".

Его сестра внезапно присела перед ним, положив руки ему на колени, и устремила на него влажный взгляд.

«Ты лучший брат, о котором я могла мечтать», — заявила она, разбивая и склеивая кусочки его сердца еще больше. «Были дни, когда я не желала ничего, кроме старшего брата где-нибудь, который любил бы и защищал меня, даже зная, что у меня его может никогда не быть. Это было первое, о чем я подумала, когда узнала о тебе. Мои глупые детские мечты. Будто мое желание исполнилось».

Она взяла его за руки, и его поразило, как их положение — она на коленях, держа его за руку и глядя на него снизу вверх — было противоположностью их положению, когда он ее нашел. Тогда они тоже плакали.

«Ты — мое исполненное желание, Тристан», — продолжала она. «Благодаря тебе я чувствую, что теперь у меня есть семья, друзья, люди, которым было бы не все равно, жива я или нет. Теперь я могу принять твою любовь, потому что могу принять свою собственную».

Слезы текли по его лицу, как и по ее.

«Я люблю тебя, брат», — ее голос дрожал. «Я люблю тебя за то, что ты никогда не сдавался, за то, что ты принимал меня такой, какая я есть, а не такой, какой ты хотел, чтобы я была, за то, что ты исцелил часть меня, которая кровоточила с моего первого воспоминания, за то, что ты вернул мне еще одну частичку моей души».

Его губы задрожали, услышав слова, слова, ради которых он прожил всю свою жизнь, слова, которые он слышал лишь однажды и ни разу от своей семьи, слова, которые исцелили ту часть его тела, которая кровоточила годами.

И впервые за всю его взрослую жизнь слова слетели с его губ хриплым, прерывистым, надтреснутым шепотом.

"Я тоже тебя люблю."

Его сестра вскочила и бросилась ему в объятия, прижимая его к себе и удерживая.

Морана зарыдала рядом с ним, и он повернулся, чтобы посмотреть на нее, и увидел самую прекрасную улыбку на ее лице, ее глаза, сияющие гордостью за него, ее рука на его спине, удерживающая его на месте.

И с одной любимой женщиной рядом с ним, найдя другую, которую он потерял, Тристан наконец почувствовал себя целым.

Морана, город Тенебра

Сказать, что все было эмоционально, было бы мягко говоря.

Она не могла вспомнить, когда в последний раз плакала или видела, как Тристан так много плачет, даже в ту роковую ночь, когда он сломался у него на руках. И это были не только они. Зефир и Амара рыдали вместе с ними, и хотя Данте и Альфа не плакали, у них были подозрительно затуманенные глаза. Любой с бьющимся сердцем был бы рад услышать горячую речь Луны. Она всегда была тихой, больше времени проводила слушая, чем разговаривая в обществе людей, но вчера вечером она ушла, и Морана гордилась ею не только за то, что она выжила, но и за то, что она была сильна.

Как бы она ни любила и ни понимала Тристана, он пытался запугать ее, чтобы она заговорила, а она стояла на своем и боролась с ним лицом к лицу. Их упрямство, казалось, было чертой их родства, и она была этому рада. Тристан был страшным достаточно для других людей; женщины в его жизни вообще не должны были попадать в эту категорию.

Ночь выдалась чертовски напряженной, и, похоже, все отсыпались.

Но Морана не могла. Ее мозг работал сверхурочно из-за перегрузки информацией, которую она получила, и она чувствовала, что она была так близка к ответу, как будто он был почти у нее в руках, и он все время ускользал.

Тристан спал измученным рядом с ней, храпя так, как он делал, когда был очень уставшим. Да, у него были разные храпы, и да, Морана уже знала их.

Прижавшись легким поцелуем к уголку его губ, она выскользнула из кровати и включила планшет, проверяя свои коды.

Они были созданы — цифровое оружие, готовое найти данные в любом уголке даркнета и обезобразить любого.

Она вставила флешку в помаду-пулю, перенесла коды и освежилась, пока они это делали. Одевшись небрежно, накинув куртку, чтобы укрыться от холода раннего утра, она все проверила. Все сделано. Она оставила записку Тристану, чтобы он не волновался, если она немного опоздает, жевала банан, пока она надевала свою сумку через правое плечо, неся все необходимое, и вышла из коттеджа, туман стелился низко над землей в слабом рассветном свете, когда она направлялась к припаркованным машинам. Они возвращались домой вечером, но было кое-что, что ей нужно было проверить перед этим, кое-что, что она должна была увидеть.

Охранник кивнул ей, когда она выбрала автоматическую коробку передач, чтобы не беспокоиться о ручной передаче, и села. Плюхнувшись, она пошевелила плечами, понимая, что ей действительно нужно обратиться к специалисту по левой стороне, и не могла больше игнорировать это. Включив планшет, она вошла в свою учетную запись Dark Web и вошла.

После всего произошедшего, особенно зная, что Человек-Тень теперь связан с Луной, информация буквально взрывалась в ее мозгу, и обрывки информации, упомянутые ранее, объединялись воедино.

Она открыла изображение Луны, которое Человек-Тень прислал ей несколько недель назад, и внимательно посмотрела на стену и на кусочек вида сбоку.

Однажды Зефир расспрашивал окружающих о лучшем месте, которое они когда-либо посещали, и Луна назвала название тихим шепотом и чудаковатой улыбкой.

По наитию Морана набрала:

Бэйфорд.

«Вы имели в виду Бейфьорд?»

Она нажала на нее.

Изображения забрызгали ее экран, и она почти ахнула от того, как чертовски великолепно это было. Высокие серые горы и огромные серые моря с темными пляжами. Это был не город, скорее маленький городок, и единственный способ, которым Луна могла говорить о нем так тоскливо, был, если бы она жила там с хорошими воспоминаниями.

Это означало, что упомянутый ею дом находился в Бейфьорде, дом, который дал ей Человек-Тень. Морана просмотрела списки недвижимости в регионе, ее брови поднялись от цен. Это было дорого, что означало, что у Человека-Тени были деньги. Так что же она знала о нем — 1. Он любил Луну. 2. Он был богат. 3. Ему было около тридцати, скорее всего. 4. У него была недвижимость в Бейфьорде.

Она сузила круг поиска и просмотрела каталог объектов недвижимости, зарегистрированных за последние десять лет, а затем, вспомнив, что на данный момент Луне, по оценкам, двадцать четыре года, сузила круг до шести лет, если она считалась совершеннолетней.

«Он дал мне свое имя и все, что у него было».

Слова вчерашнего вечера, сказанные так страстно, вернулись к Моране. Она прокрутила списки, а затем, следуя интуиции, добавила еще один фильтр.

«Бейфьорд + последние шесть лет + текущая недвижимость, зарегистрированная на имя женщины».

Вышло всего три результата.

Одной из них была семидесятилетняя бабушка пятерых детей.

Другой была тридцатисемилетняя одинокая модель.

И последней была двадцатичетырехлетняя замужняя женщина.

Лайла Блэкторн.

Имя звенело в голове Мораны, но она не могла вспомнить, где она его слышала. На вечеринке, может быть? Она пыталась вспомнить, но она была так возбуждена по Тристану в ту ночь, что все остальное было гигантским пятном размытия.

Покачав головой, она открыла другой браузер и вставила имя, просматривая публичные записи. Вышло всего несколько результатов, и один из них заставил ее затаить дыхание.

Лайла Блэкторн, главный операционный директор Blackthorne Group.

Группа Блэкторн.

Мистер Блэкторн.

Внезапно перед ней возникло лицо высокого, напряженного мужчины с гетерохромными глазами, одетого в черный костюм.

Данте представляет его как партнёра. Амара упоминает, что встречалась с ним раньше. Тристан коротко его приветствует.

И его разноцветные глаза, устремленные прямо на Луну, или Лайлу, когда он поцеловал ее руку, сел рядом с ней.

Ее муж.

Человек-тень.

И они все встречали его раньше. Он был прямо на виду, прямо перед ними, буквально поглощая Луну, или Лайлу, прямо перед ними.

Проклятие.

Морана была впечатлена .

Она уже была впечатлена им раньше, но теперь она была впечатлена еще больше, особенно после того, как узнала все, что он для нее сделал. Даже без того, чтобы Луна рассказала им все, это было прямо у нее на глазах. Роскошная уникальная недвижимость на ее имя, должность в компании, дающая ей власть контролировать все его активы, золотое ожерелье, которое было эмоциональным талисманом, и многое другое, о чем они даже не знали.

Из большего любопытства она поискала информацию о компании, чтобы узнать, чем они занимаются, и не нашла ничего, кроме туманных сводок и финансовых отчетов. Ее брови достигли линии роста волос.

Черт, мужик был при деньгах. И то, что он отдал все это Луне... черт.

Решив, что пришло время выложить все карты на стол, она поискала недвижимость в Тенебре на его имя. Ничего не вышло. Она проверила название компании. Ничего. Она была почти уверена, что у него что-то было, но, возможно, через подставные компании, которые взломать и найти займет больше времени.

Или, может быть, он этого не делал и просто предпочитал останавливаться в отеле во время командировок? Она взломала пять лучших отелей города и поискала бронь на его имя. Нашла золотую жилу в третьем ударе, по совпадению, тот же отель, в котором они с Тристаном останавливались одновременно.

Она набрала номер отеля, и трубку взяла администратор.

«Привет», — сладко сказала Морана. Не могли бы вы соединить меня с пентхаусом 1403? Мой друг мистер Блэкторн остановился там, но я не могу дозвониться до его номера».

«Одну минуту, пожалуйста, мэм». Леди на ресепшене, должно быть, проверила записи. «Кто, как мне сказать, звонит?»

Морана задумался на секунду, имя, которое он узнал. «Мисс Рипер».

"Конечно."

Линия ушла на удержание, общая музыка играла в ее ухе, когда он засунул ей большой палец в рот от беспокойства, почти кусая ноготь, прежде чем остановить себя. Она просто надеялась, что он ответит.

А потом музыка прекратилась, и раздался глубокий голос.

«Мне было интересно, сколько времени вам понадобится, чтобы понять, за кем я охотился прошлой ночью, мисс Виталио».

Черт возьми, он знал. Он знал, что произошло. Конечно, знал. Как?

«Чей телефон ты взломал?» — спросила она, чтобы восстановить его и защитить для своих друзей.

Он усмехнулся, и Морана была рада за Луну. Потому что, хотя она и любила ее голос, напоминающий виски и грех, она могла с чисто женской признательностью признать, что у этого мужчины тоже был горячий голос.

«Я позволю вам разобраться с этим».

Морана глубоко вздохнула. «Мы можем встретиться?» Это был тот же вопрос, который она ему отправила, но так и не получила ответа.

«Думаю, пора», — согласился он. «Встретимся там же, где мы встретились здесь».

Общественный пирс. «Когда?»

«Час».

«Мне прийти одному?»

«Если вы хотите, чтобы мы работали вместе, то да».

Морана колебалась.

«Не волнуйтесь, мисс Виталия. Вы будете в безопасности. Вы ведь моя почти невестка».

С этими словами раздался гудок. Морана уставилась на свой телефон, размышляя, что ей делать. Она могла пойти одна, но это было бы глупо, особенно после того, как в нее выстрелили. Но она не могла взять охрану, потому что он сказал ей идти одной. Она глубоко вздохнула, потому что он сказал ей, что она будет в безопасности, и она была собираюсь поверить ему на слово. Для умного человека она иногда была очень глупой.

Она отправила сообщение в групповой чат девушек, зная, что они соберутся и займутся делом, если не получат от нее ответа в течение следующего часа.

И с этими словами она выехала из лагеря.

***

Это было дежавю, когда она стояла на пирсе с кофе в руке. Хотя в прошлый раз это был полдень и многолюдно, в этот раз было раннее утро и довольно безлюдно, магазины были закрыты, за исключением одного крошечного кафе, и только местные рабочие убирали территорию. Морана сидела на скамейке лицом к реке, делая передышку и наслаждаясь сбалансированной погодой.

Осознание того, что за ней наблюдают, заставило ее волосы встать дыбом. Она держала правую руку на пистолете в кармане, не зная, насколько метким стрелком она будет с одной рукой, а левая рука была совершенно бесполезна для балансировки, но это было лучше, чем ничего, на всякий случай.

Рядом с ней на скамейке сидело тело, оставив между ними некоторое пространство.

Впервые он не сказал ей не смотреть, поэтому она послушалась и впервые увидела его.

Черт, Луна.

Он был горячим , в очень темном, очень интенсивном смысле, его взгляд был прямым и сосредоточенным, его глаза почти гипнотизировали. Он ничего не сделал ей, хотя, но она могла оценить его форму, как она оценила необычную внешность Данте или массивные размеры Альфы — с женской оценкой и аплодисментами своим девочкам за то, что они трахают таких красоток. Если бы ей нужно было связать с ними одно слово, Если Тристан был сильным , Данте был красивым , а Альфа был огромным , то этот человек был мрачным.

«Рада наконец-то вас видеть, мистер Блэкторн». Она поприветствовала его. «Или мне следует сказать Человек-Тень?»

Его губы приподнялись так, что не коснулись глаз. «Ты уже рассказал кому-нибудь еще?»

Она покачала головой. «Я так и сделаю. Мы не храним секретов».

Он усмехнулся. «Все хранят какие-то секреты, но очень хорошо».

«Они уже знают тебя», — указала она. «Данте и Тристан из прошлого. Тристан придет за тобой». Она вспомнила, как он был зол.

Утки крякали на волнах реки. Солнце стало немного теплее. Еще больше людей зашло в кафе за ними.

Мужчина посмотрел на реку, его язык тела был расслаблен. Но она узнала охотника, когда увидела его, и зная, кто он, было очевидно, что он был самым опасным.

«Он может, — разрешил Человек-тень. — Я даже могу позволить ему сделать укол, чтобы он мог вывести его из себя и сделать мою жену счастливой».

Он называл ее своей женой.

«Но если он когда-нибудь снова попытается ее запугать, — что-то твердое прозвучало в его голосе, — брат или нет, я его прикончу». Он повернулся, чтобы пронзить ее взглядом, самым близким к смерти, который она видела на лице, и ее осенило, что этот человек убил больше ужасных, могущественных людей, чем она могла сосчитать. Он действительно имел в виду то, что сказал.

Морана почувствовала, как ее сердце забилось от легкого страха, понимая, что это не тот человек, над которым она имеет контроль и который действительно может угрожать ей и ее семье.

«Ты не поступишь так с Луной», — сказала она ему, и ее голос дрогнул сильнее, чем ей хотелось.

Мрачное выражение на его лице исчезло. «Будем надеяться, что до этого никогда не дойдет».

Морана сглотнула, обнаружив в себе кишки, которые доставляли ей неприятности больше раз, чем она могла сосчитать. «Знаешь, угрозы в семье не работают».

Улыбка снова прорезала его лицо, не достигнув глаз. Для нее это было такой резкой разницей — Тристан, который не выражал никаких эмоций, кроме глаз, и этот мужчина, который вообще не выражал эмоций глазами.

«Я не угрожаю, мисс Виталио».

«Зови меня Морана. Ты мне почти зять».

Он не ответил на это, плавно сменив тему. «Ваши коды полные?»

Морана быстро кивнула. «Да, но зачем они тебе?»

«Я отвечаю на ваши вопросы, вы даете мне коды. Мы договорились?»

Морана колебалась. Коды могли быть очень опасны в его руках, если не знать его мотивов. «Сначала ответь на мои вопросы», — договорилась она.

Он на секунду замер, прежде чем расстегнуть куртку и достать файл, протянув его ей. Морана взяла его, увидев логотип змей, который она видела несколько раз, и название сверху.

«Что такое проект «Уроборос»?» — спросила она, открывая папку.

«Это был слух еще несколько дней назад», — объяснил он, пока ее глаза просматривали слова. «Я узнал об этом во время допроса и в конце концов обнаружил это».

Чем больше Морана читала, тем хуже ей становилось. Электрошок. Наркотики. Увечья. Извращения.

«Они проводили эксперименты над младенцами», — прошептала она испуганным шепотом.

«В пятидесятых». Его тон был прямым, безэмпатичным. «Некоторые вполне легальные организации хотели провести незаконные эксперименты над младенцами. Синдикат выступил в ответ на спрос».

Морана почувствовала, как кислота из желудка подступила к горлу, и она проглотила ее обратно, закрыв файл, не в силах прочесть больше ни слова. Тот факт, что в их мире существуют такие ужасы, что есть люди, которые прошли через то, что она читала в черно-белом, вызывал у нее отвращение. Никто этого не заслуживал. Никто. Особенно младенцы!

Она повернулась, чтобы посмотреть на мужчину рядом с ней, который выглядел невозмутимым, и задалась вопросом, какие ужасы он видел, что оставался таким невозмутимым и нейтральным, рассказывая об этом.

Набравшись смелости, она снова открыла файл и пробежала глазами, стараясь сосредоточиться только на данных. «Там говорится, что проект был закрыт через десять лет?»

«Может быть, для протокола», — заметил Человек-тень. «Я думаю, что это было возобновлено с Альянсом между твоими отцами, настоящим и приемным, и Лоренцо Марони. Жнец думал, что это было о секс-торговле, но это было не так, или, по крайней мере, не только это. Для секс-торговли они всегда похищали девочек и мальчиков не моложе шести и помещали их в дома. Малыши? Они были для экспериментов. Синдикат был вовлечен в это, и Альянс тоже».

Ужас продолжал разворачиваться один за другим. «Нет», — ее отрицание было нервным. Ее внутренности были нервными. Если то, что он сказал, было правдой, это означало, что ее похитили, чтобы сделать объектом экспериментов. Если то, что он сказал, было правдой, это означало, что Луна, Зенит и все остальные девушки были объектами экспериментов?

Шок на ее лице и молчание, должно быть, были слишком громкими, потому что он покачал головой. «Над тобой не ставили экспериментов».

«Откуда ты вообще это знаешь?»

Он указал на файл. «Там все есть. Я просто соединил точки. Девочки для экспериментов всегда были пронумерованы. Я на самом деле узнал это, благодаря Вин. Комбинации из пяти, пяти и семи».

«Каково значение числа семнадцать?» — спросила она, и этот вопрос беспокоил ее с тех пор, как она узнала о нем.

«Ничего», — сказал он ей, выждав секунду. «Значение равно единице и семи». Он закрыл файл, обведя символ сверху. «Один и семь составляют…»

«Восемь», — закончила она, и по ее спине пробежал холодок. Они не только пронумеровали младенцев, но и пронумеровали их, чтобы объявить о своем ужасном проекте. Змеи, составлявшие восьмизначное число, уставились на нее.

«Значит, Зенит был объектом эксперимента?» — вспомнила она, вспомнив номер.

«Я так думаю. Хотя я не могу сказать наверняка», — размышлял он. «Я не слышал о многих детях с номерами, работающих на Синдикат, что заставляет меня думать, что только те, кто провалил эксперименты, были отправлены в секс-торговлю».

Морана позволила этому впитаться, совершенно вызывая тошноту от того, что она узнала. Она уставилась на файл в своей руке, как будто змеи сверху скользили по ее коже, отталкивая ее.

И тут ей в голову пришел самый большой вопрос, который мучил ее на протяжении двух лет. Она подняла глаза на мужчину, который сидел с закрытыми глазами, небрежно греясь на солнце для любого наблюдателя.

«Почему меня вернули?»

Он не двигался, но не торопился, словно пытаясь найти ответ, собирая пазл, все части которого были известны только ему, удерживая ее на грани. Затем он открыл глаза и наклонил голову в сторону файла в ее руке. «Из-за этого».

Она положила папку на скамейку между ними. «Пожалуйста, объясни». Это была просьба. Она бы умоляла, если бы это было необходимо, ее отчаяние в этом единственном ответе было сильнее ее гордости.

«Лоренцо Марони был марионеткой Синдиката», — начал он, засовывая руки в перчатках в карманы. «Может быть, он хотел уйти, может быть, нет. Мы никогда этого не узнаем. Но он был главной властолюбивой партией в Альянсе, и отсюда Тот, кто возобновил эксперименты, поставляя детей Синдикату».

«Ладно», — кивнула она, следуя до сих пор. «И какое отношение это имеет ко мне?»

«Итак», — протянул он, почти лениво своим глубоким голосом. «Лоренцо Марони взял дочь Габриэля, Зенит, и дочь Жнеца, тебя, в качестве залога, чтобы заставить их молчать. Но твой отец, Жнец, заключил с ним сделку. У него было это досье по проекту, и в обмен на твое безопасное возвращение он передал бы его Лоренцо. И Лоренцо, ублюдок, вернул тебя, но использовал тебя как инструмент, чтобы держать Виталио в узде».

«Откуда ты это знаешь?»

«Потому что мой допрос показал, что файл был у вашего отца, и я нашел его в офисе Марони прошлой ночью».

Морана сидела в ошеломленном недоумении, ее сердце снова болело из-за отца, которого она никогда не встречала, кроме как на короткое мгновение, но который любил ее и защищал ее всю свою жизнь. Рыдание застряло в ее горле, ее эмоции были повсюду, когда она смотрела на файл, тот самый файл, к которому ее отец прикоснулся и обменялся, чтобы вернуть ее от судьбы, настолько ужасной, что она содрогнулась.

И что-то пришло ей в голову. «А ты знаешь его настоящее имя? Мое имя при рождении?»

Человек-тень посмотрел на нее. «Да».

Она посмотрела ему в глаза, прежде чем отвести взгляд, не забывая, что он не тот человек, которого она хотела бы разозлить. Она открыла рот, чтобы спросить, закрыла его, снова открыла и снова закрыла.

«Если когда-нибудь ты будешь готов узнать, просто спроси», — тихо сказал он.

«И вы просто поделитесь этим?»

Он пожал плечами. «Для меня сохранение этого ничего не значит, но для тебя это имеет значение. Ты помог мне в моих поисках, так что да, только из-за этого я это сделаю».

Морана кивнула. Она не была готова, не к кризису идентичности, не сейчас, когда уже так много всего нужно было пережить. Может, она никогда не будет готова. Она всегда была Мораной, росла, обладая этим именем, вписываясь в него, как в сшитое на заказ платье. Это было имя, которым ее называли ее возлюбленный, ее друзья, ее почти сын. Ей больше ничего не было нужно, ее имя при рождении было частью ее прошлого, от которого ей пришлось отказаться и двигаться вперед.

Они сидели в тишине несколько минут, Морана обдумывала все, что узнала, а он думал о том, кем он был. Тишина, хотя и тяжелая, не была неловкой.

В кармане зажужжал телефон, звонила Амара, проверяла, как дела, так как ее час уже истек. Она взяла трубку. «Я в порядке».

«Где ты?» — спросила Амара тихим голосом, давая Моране понять, что Данте спит.

Морана посмотрела в сторону, на мужчину, который рассматривал ее. «Встреча с Человеком-Тенью».

«Морана!» — воскликнула Амара тихим голосом. «Одна? Ты что, с ума сошла?»

«Он не причинит мне вреда». Она надеялась. Мужчина просто улыбнулся, угроза, которую он выдвинул ранее, все еще была у нее в голове. Он причинит ей вред, только если она причинит вред Луне. Его послужной список говорил то же самое.

«Я приду за тобой», — Амара уже двинулась вперед.

«Нет», — поспешила Морана. У нее все еще были вопросы. «Я вернусь через час. Если не вернусь, дайте знать другим».

Амара колебалась. «Ты уверена?»

"Да."

«Хорошо. У меня с собой телефон».

Морана кивнула и повесила трубку, звонок заставил ее задуматься над другим вопросом. «Почему ты привела нас к Ксандеру? Ты рассказала ему о нас, почему? И ты все еще звонишь ему иногда. Почему?»

Его единственный светлый глаз потемнел от вопроса, темный и без того глубокий. Он снова посмотрел на реку.

«Ты сказала, что не хранишь секретов от своей семьи», — он перевел ее слова на нее. «Ты уверена, что хочешь знать? Потому что этот секрет не твой, чтобы рассказывать его и не твой, чтобы его хранить. Ты останешься в противоречии».

«А ты нет?» Морана задавалась вопросом, как работает его мозг. Он мог казаться холодным и отчужденным для других, но в нем было нечто большее: глубоко интеллигентный ум и сердце, предназначенное исключительно для одной женщины.

"Нет."

Морана долго разглядывала его профиль. «Кто такой Ксандер?»

Его губы дернулись в улыбке. «Он — причина, по которой его мать не отказывалась от своей жизни много лет. Он — рычаг, который я использовал годами, чтобы сохранить ей жизнь. Он — единственный ответ, которого она ждала».

У Мораны отвисла челюсть, шок проник в ее организм, и все внезапно встало на свои места.

«Он сын Луны?» Ее голос был сдавленным шепотом. Воспоминания проносились в ее голове — Луна, наблюдающая за Ксандером издалека, ее взгляды на малышку Темпест, ее лицо при объявлении о беременности Зефир. Морана уставилась на мужчину рядом с ней, потеряв дар речи, когда пришли другие воспоминания. Ксандер делал ей сэндвич, Ксандер учился у нее технологиям, Ксандер поправлял очки, Ксандер позволял ему обнять ее. Калейдоскоп воспоминаний, которые были у нее с ним, которые были у Тристана с ним, никогда не знавшего, что он его биологический дядя. Но он чувствовал себя отцом. Она чувствовала себя матерью для него. Они почти усыновили его. Они собирались завести собаку для него в следующем месяце, отказавшись от кошки, которую она хотела в качестве своего первого питомца, потому что Ксандер лучше реагировал на собак, чем на кошек. Должны ли они отпустить его сейчас? Могут ли они? Когда он стал такой важной частью их ближайшей семьи?

«Ты его…?» — остановилась она. Если да, то зачем он привел к ним Ксандера?

«Его опекун», — поправил он ее предположение. «Я воспитывал его с младенчества с помощью прекрасной няни. План всегда был в том, чтобы вернуть его в семью по материнской линии, если и когда я их найду».

«И ты привел к нему Тристана».

«Да», — подтвердил он. «С его помощью и с помощью его друга, который жил в том же районе».

«Лекс», — догадалась Морана.

«Да. После того, как его семья умерла, и Ксандер, и няня выступили в его защиту. Он прожил с нами год, прежде чем я отправила их к вам».

Все стало предельно ясным. «Сколько лет Ксандеру?»

"Шесть."

Еще один шок. Они все считали, что у него развитый интеллект и ему около восьми лет. Это было больше похоже на одаренность.

Человек-тень протянул руку в перчатке. «Коды».

Морана сглотнула, вынула из сумки тюбик помады и нерешительно вложила его в его перевернутую руку. «Что ты собираешься с ними делать?»

"Что вы думаете?"

«Покончить с Синдикатом?» — предположила она.

«Синдикат никогда не прекратит свое существование», — прямо заявил он. «Он должен существовать, чтобы предотвращать любой хаос в вакууме».

Он был прав, но хаос был и будет существовать. Может ли быть что-то хуже Синдиката?

«И что ты тогда будешь делать?»

Человек-тень улыбнулся. «Я собираюсь его перезагрузить».

И с этими словами он встал и ушел.

Зефир, город Тенебра

Прошлая ночь была напряженной. Зефир не могла перестать плакать все время, пока говорила Луна, ее ужасы лились из ее уст, когда робкая девочка, которая всегда чувствовала себя не на своем месте, встала лицом к лицу со всеми. Это глубоко ранило ее сердце, не только слушать боль, капающую из ее существа, но и представлять, какие трагедии ждали ее собственную сестру, случились с ее собственной сестрой, о которых она никогда не знала. Ее беспокоило, что Зен никогда не доверяла ей, и это было то, с чем ей придется жить всю оставшуюся жизнь.

Зефир не знала, была ли интенсивность предыдущей ночи причиной того, что она была совершенно не в себе, но в ее животе был скрученный узел стресса, который она не могла объяснить. Она лежала без сна большую часть утра, наблюдая, как темнота ночи сменяется рассветом, руки ее мужа обнимали ее, и все же она чувствовала себя дрейфующей, тревожной... как будто ожидая чего-то плохого.

Что-то было не так.

Зефир встала с тяжестью в груди, ее сердце билось слишком быстро, не в силах больше оставаться на месте. Она не могла объяснить, что это было. Это было внутреннее чувство, чувство, которое она испытывала нечасто, но когда оно возникало, она знала, что его нельзя игнорировать. В последний раз, когда она это сделала, ее сестра умерла, а Морана была застрелена, и она пообещала себе никогда больше не игнорировать это.

Быстро выскользнув из постели (ее движения разбудили мужа, сидевшего рядом с ней), она подняла телефон с пола комнаты, куда он упал прошлой ночью, и разблокировала его.

3 пропущенных звонка.

Мать звонила ей трижды.

Ее мать, с которой она не разговаривала несколько дней, звонила ей трижды.

Что-то было не так.

Зефир тут же отозвалась, ее сердце колотилось в горле, она мерила шагами комнату. Ее движения, должно быть, еще больше насторожили его относительно серьезности ситуации, потому что ее муж повернулся на кровати, полностью проснувшись, когда увидел ее такой, одна сторона его лица сморщилась от беспокойства.

«Что происходит?» — проворчал он.

Телефонная линия не была поднята, поэтому она позвонила снова. «Моя мать звонила — три раза. Что-то не так».

На этот раз тоже никто не взял трубку. Она набрала номер отца. То же самое.

Ее сердце забилось, и первые признаки паники закрались в ее тело. Не в силах объяснить, что с ней происходит, пока она стояла, она знала, просто знала в своем сердце, что случилось что-то плохое.

Альфа тут же взяла телефон с тумбочки. Она увидела, как он нажал на иконку Виктора в верхней части списка вызовов и перевел его на громкую связь.

«Альфа», — сказал Виктор на линии после двух гудков.

«Вик, иди к родителям Зефира», — приказал Альфа. «Они не отвечают. Что-то не так».

«Вот так», — тут же сказал Виктор. «Я дам вам знать, когда приеду».

Это заняло бы около двадцати минут от дома Виктора до ее родителей. Двадцать минут слишком долго. Зефир не знала, как она будет держать свое эмоциональное расстройство в течение двадцати минут, пока не узнает.

Альфа обошел кровать, схватил ее за плечи и потер их успокаивающим движением, пытаясь ослабить напряжение, которое, как она чувствовала, там скапливалось.

«Давайте спустимся», — предложил он через несколько минут, пока Зефир просто хмурился, глядя на его грудь. «Мы можем быть в компании. Это отвлечет тебя, пока мы ждем».

Альфа не любила никакую компанию, но знала, что она любит, так что, чтобы предложить это, он тоже должен был волноваться. Она кивнула. Это было лучшее, что она могла сделать. Занять свой разум и удержать себя от паники. Все это могло быть напрасно, и ей просто нужно было подождать. Насколько она знала, оба их телефона сломались одновременно по какой-то причине. Этому должно было быть объяснение.

Они быстро оделись, как и он, и спустились в беседку, где сидели Данте и Амара, что-то обсуждая. Их лица выглядели такими же мрачными, как и у другого, и Зефир не знала, что происходит. Она не хотела, чтобы здесь тоже были плохие новости.

«Что случилось?» — спросил Альфа, увидев их взгляды.

«Морана пошла на встречу с Теневым Человеком одна», — сообщила им Амара суровым тоном. «Она сказала мне, чтобы я дала знать другим, если она не ответит в течение часа. Я не стала ждать. Через несколько минут будет час».

«Ты уже рассказала Тристану?» — спросила Зефир, добавив еще одно беспокойство к своему собственному. Морана была умна, но о чем, черт возьми, она думала, отправляясь в одиночку на встречу с мужик, особенно после пули, которую она получила не так давно? Особенно после вчерашней ночи. Луна могла называть его своим, и Зефир был с ним в безопасности, но все же. Они ничего не знали об этом человеке.

Амара покачала головой. «Пока нет. Если она ответит, то сама ему скажет. У него была тяжелая ночь».

Да. Жестко было преуменьшением для той ночи, которую они все провели, слушая, как девушка, которая никогда не говорила больше пары слов, буйствует, признавая свое прошлое, что она была не только любовницей Человека-тени, но и его женой, и, прежде всего, признавая, что жестоко убила Гектора и наслаждалась этим. Зефир не винила ее за это. На самом деле, она была благодарна девушке, потому что, если бы у нее был шанс, Зефир тоже это сделал бы. Но это было особенно жестко для Тристана, и ее сердце разрывалось, когда она видела, как обычно стойкий мужчина так эмоционален перед лицом девушки в два раза меньше его.

Амара посмотрела на свой телефон, когда зазвонил таймер, оглянулась на них и позвонила Моране.

Телефон был вне зоны доступа.

Они все обменялись тяжелыми взглядами, зная, что это не сулит ничего хорошего никому из них. И все это произошло как раз в тот момент, когда Тристан и Луна уходили от озера, его рука обнимала ее, а ее — его, каким-то образом сблизив их прошлой ночью. Было приятно видеть, что они оба все еще связаны и являются хорошим развитием своих отношений.

Они посмотрели на группу, их одинаковые маленькие улыбки сползли с их лиц, когда они приблизились к ним. Глаза Тристана немедленно оглядели пространство. «Где Морана?»

Амара сглотнула. «Она пошла на встречу с Человеком-Тенью».

Все тело Тристана замерло, глаза его сверкали. «Один?»

Амара кивнула. «И сейчас она недоступна по телефону. Она сказала мне позвонить и проверить ее, и я... волнуюсь, Тристан».

Было интересно наблюдать, как он менялся от тихой интенсивности к громкой. Она видела похожую сторону его характера, когда Морана была в больнице, выздоравливая. Мужчина быстро двигался, шагая, пока доставал свой телефон и набирал свою девушку. Для него он тоже стал недосягаемым. Он сжал свой телефон так сильно, что тот чуть не раскололся в его руке.

Луна взглянула на него, ее взгляд был задумчивым, прежде чем устремить взгляд на Амару, ее поза была слегка защитной. «Когда ты говорил с ней?»

«Час назад».

Луна кивнула, оглядела их всех, помедлив секунду, прежде чем полезть в карман куртки и вытащить оттуда маленький телефон. Она тихо нажала кнопку и стала ждать.

Зефир наблюдала, как через минуту зазвонил ее телефон. Она оглядела их всех, прежде чем ответить на звонок.

«Привет», — тихо сказала она в трубку, и Зефир понял. Она только что позвонила Теневому Человеку. Вот дерьмо.

«Могу ли я включить громкую связь?» — спросила она, и Зефир взглянул и увидел, что на лицах всех присутствующих отразилось такое же выражение шока, как и у нее, когда Луна нажала кнопку, и внезапно пространство заполнили статические разряды.

Никто не сказал ни слова. Данте встал со своего каменного сиденья. Амара прижала руку ко рту. Альфа напряглась. Тристан уставился на телефон, но ждал, пока его сестра сделает то, что она делала.

Луна закусила губу и заговорила. «Морана с тобой?»

И тут, впервые, они все услышали его настоящий голос. Очень горячий голос, отметил Зефир. Ничего особенного. Всего одно слово. «Нет».

Человек-тень был настоящим. Настоящий человек с настоящим голосом. Ух ты.

«Когда она ушла?» — спросила его Луна, ее голос был другим, более темным, более нежным, когда она говорила с ним. Это было такое тонкое различие, наблюдая за ней, но она стояла прямее, ее плечи были отведены назад, ее шея была наклонена, когда она говорила с ним, вся ее осанка не той тихой девушки, которую они узнали, а кого-то другого, девушки, которая, очевидно, убила ужасного человека и наслаждалась этим. Зефир не могла представить, что Луна делает что-то столь темное, но, наблюдая за тем, как она держит телефон, ее поза другая, ее голос другой, взгляд в ее глазах другой, она могла видеть, как эта девушка делает это.

«Примерно пятнадцать минут назад», — произнес горячий голос. «Что происходит?» Это был забавный вопрос от человека, который, казалось, знал все. Это был вопрос, который все они задавали ему , но безрезультатно.

«Она недоступна, придурок», — Тристан подошел к телефону и процедил сквозь зубы.

На линии длилась долгая минута молчания, прежде чем раздались слова. «Тогда я — твоя единственная надежда найти ее вовремя, Хищник».

Именно тогда, услышав, как он говорит с Тристаном, Зефир понял, насколько другим был его тон с Луной. Он был мягче для нее, более интимным, даже когда он знал, что он на громкой связи, почти как будто ему было все равно, кто его слышит, но он говорил со своей девушкой так, как хотел. Его слова Тристану были произнесены тоном, который заставил ее содрогнуться, напомнив ей о том, что это был тот самый человек, с которым никто не хотел встречаться лицом к лицу из-за репутации, которую он себе создал. Это было отрезвляющее напоминание о том, что он мог быть опасен для всех, кого она любила.

Тристан стиснул челюсти. «Отвали».

Луна увещевала его. «Тристан. Он тебе не враг. Мы говорили об этом пять минут назад!»

Тристан ничего не сказал; он просто сжал кулаки и стоял там. Луна вздохнула. Никто не двигался несколько секунд, пока помехи оставались в сети. Наконец, Данте выступил вперед, взяв на себя инициативу, когда Тристан вообще не сделал ни одного движения.

«Говорит Данте», — сказал он по телефону, бросив взгляд на Тристана. «Я должен был знать, что это будешь ты, Блэкторн. Это не мог быть кто-то другой».

Зефир ахнула, вспомнив горячего, пылкого парня с вечеринки, который флиртовал и был сосредоточен только на Луне. Она даже рассказала об этом мужчине своему мужу, сказав ему, что надеется, что Луна найдет его горячим, к большому раздражению ее мужа ее безнадежным романтизмом. Черт возьми, этот парень был Человеком Тени? То есть он пришел туда, когда уже был с Луной? Черт.

Прежде чем ситуация вышла из-под контроля, Луна изменила тему разговора. «Пожалуйста, найди ее для меня».

Наступила тишина. «Для тебя все, что угодно, фламма » .

Обморок.

Зефир увидел, как Луна покраснела от этих слов, как ее глаза обвели всех, и как все они были свидетелями того, как он говорил с ней. Зефир был счастлив за девушку. Она заслуживала любви и заботы — особенно после того, как услышала о ее тяжелом прошлом — и, очевидно, он давал ей это.

Он все еще был на громкой связи, когда зазвонил телефон Альфы, на котором высветилось имя Виктора, заставив ее сердце замереть, когда она вспомнила о том, что ее беспокоило.

Альфа тоже включил громкую связь на своем телефоне. «Что происходит, Виктор?»

Виктор на мгновение замолчал. «Ее мать… убила его».

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить слова.

Ее мать... убила его? Его? Ее отца?

Это было невозможно. Они любили друг друга. Они были вместе так долго. Ее отец любил ее мать и наоборот. Зефир никогда не сомневалась, что, на самом деле, именно то, что она видела их вместе, сделало ее такой романтичной. Виктор должен был ошибаться. Или она ошибалась. Это было невозможно.

"Кто он?" - спросила Зефир, потому что это было просто недоразумение, и это был какой-то грабитель или злоумышленник, которого убила ее мать. Может быть, злоумышленник украл у ее отца телефон и вот почему она так много раз звонила Зефиру. Это должно было быть оно.

Виктор заколебался. «Твой отец».

Зефир почувствовала, как волна головокружения накрыла ее, колени задрожали. Внезапно Амара поддержала ее, обхватив рукой ее плечо. Ее муж посмотрел на нее с таким смятением в своем единственном глазу, уголки его рта опустились.

Нет.

Не ее папа.

Не так скоро после Дзен.

Воспоминания промелькнули у нее перед глазами, тело ее сотрясалось, руки сжимали Амару, не давая ей умереть.

Все услышали эти слова, дав им впитаться, прежде чем Альфа прочистил горло. «Скажи мне».

Голос Виктора был тихим. «Она нашла файл в его старых вещах. Это плохо, Альфа».

«Насколько плохо?»

«Достаточно того, что он усыновил Зенит, потому что Синдикат попросил его присматривать за ней после ее побега».

Слова пронзили ее сердце, словно пули. Нет. Нет. Это не может быть правдой. Не ее нежный, милый, добрый папа. Не он. Не ее сестра.

Она услышала звук и поняла, что он исходит из ее рта, икота в горле и такая сильная дрожь, что она не могла остановиться. Это должно было быть неправильно. Ее отец любил их. Зефир никогда не сомневался в его любви к ним обеим. Еще больше воспоминаний пронеслось в ее голове — он забирал их из школы, потому что ее мать работала, он водил их за мороженым по воскресеньям, потому что это было просто время их отца и дочери, он боролся с их матерью и занимал позицию с девочками, когда они хотели переехать в город подальше от них, он говорил ей и Зену, что они прекрасны и могут делать со своей жизнью все, что захотят, и так далее, и так далее, и так далее. Так много воспоминаний, только о любви, к ней, к ее сестре, к ее маме. Как Виктор мог говорить об одном и том же человеке?

«Мы уверены в этом?» — спросил Альфа, обеспокоенно следя за ее фигурой, пока она пыталась это понять.

«Я бы хотел сказать нет», — выругался Виктор. «Но черт. Я видел файл. Там есть письмо. Зен пошел в полицию, и тогда был шум, поэтому, чтобы он утих, они приказали ему взять ее на некоторое время под опеку. Затем это стало указанием усыновить ее и просто ждать дальнейших указаний. Последнее письмо было шесть лет назад. Может, есть еще, но это все, что я смог найти прямо сейчас».

Зефир почувствовала, как ее рот открылся, звук раненого животного, вырывающийся из нее при каждом слове, ударил по ее недавно исцелившемуся сердцу, вскрыв недавно образовавшиеся струпья и снова истекая кровью. Ее муж схватил ее, прижав к своей широкой груди, его большая рука обхватила ее затылок, когда она тряслась, прижимаясь к его телу. Его покрытое шрамами тело, шрамы, которые он получил, когда на него напали. Она вспомнила, что он сказал о своем нападении, о мужчине, удерживающем девочку, о мужчине, которого он слышал до разговора с Гектором. Это был ее отец. Ее отец, который напал на парня, которого она любила, и заставил его потерять воспоминания, заставил ее чувствовать себя потерянной в течение десятилетия, прежде чем она нашла его. Тот факт, что она так много раз приглашала своего отца на ужин, а он просто сидел там, зная, что он сделал с ее мужем. Он сидел там, зная, что он сделал с ними. Черт, он прожил свою жизнь, зная, что сделали с ее сестрой.

Зефир сломался.

Все произошло сразу и слишком рано.

Сколько раз приходила серая, прежде чем она ушла? Сколько раз она могла это вынести? Предательство за предательством, боль за болью, обида за обидой.

Альфа гладил ее по спине, уткнувшись лицом в ее волосы, целуя ее снова и снова в голову, чтобы успокоить ее. Она не чувствовала себя успокоенной. Она чувствовала себя обезумевшей, отвращающейся, разочарованной. Она чувствовала пропасть в своем сердце, когда мир, который она знала, снова перевернулся с ног на голову.

«А как же мой…?» — она не могла выговорить ни слова из-за икоты.

Ее мать. Ее мать, с которой она была в противостоянии, ее мать, которая тоже любила ее дочерей, хотя и была упрямой, ее мать, которая убила мужчину, которого она любила, из-за того, что он сделал с ее детьми. Ее мать, которая, должно быть, поняла, что опасность представлял ее собственный муж, а не муж ее дочери. Она заплакала при мысли о том, что ее мать сделала то, что сделала из любви, хотя она не разговаривала с ней несколько дней.

«Её арестовали», — сказал Виктор. «Я пытаюсь уладить здесь дела. Она выйдет, а я разберусь с делами здесь, не волнуйся. Мне так чертовски жаль, Зи».

Зефир слушала эти слова, онемев, когда все вокруг нее успокоилось; ее прошлое обратилось в пыль, и единственной твердой вещью были руки, которые молча держали ее.

Зефир снова позволила себе сломаться.

Неизвестный

Все должны были однажды умереть.

Некоторые умерли от болезней, некоторые от катастроф, некоторые от опустошения. Некоторые умерли во сне, некоторые от рук других. Но так или иначе, все умерли. Это было единственное решение, которое не смогли найти никакие эксперименты. Исследования и разведки велись на протяжении тысячелетий, разговоры о бессмертии в баснях и долголетии в алхимии, но ничего конкретного. Вот почему он знал, что умрет.

Но он жил как бог — создавая и управляя миром. И боги не умирали от болезней, катастроф или разрушений. Боги умирали от рук других, таких же, как они, и так будет с ним.

«Мы готовы», — сказал его многолетний верный сторонник. Она хотела сыграть в небольшую игру, разыграть драму ради собственного эго, и кто он такой, чтобы отказать ей? Это был хороший подарок тому, кто служил ему всеми возможными способами в течение многих лет, в том числе был его убийцей. Ее последнее убийство было ни кроме маленького приспешника Марони, который пытался внедриться в его организацию и проник на удивление глубже, чем ожидалось, но затем его погубила одна вещь, как и всех остальных — любовь. Глупый мальчишка влюбился в маленькую рабыню и попытался сбежать с ней, а его лоялист убил их обоих. Он не был уверен, знал ли об этом Марони.

Он посмотрел на нее. «Хорошо. Как ты хочешь, чтобы это прошло?»

«Я хочу иметь выбор».

Он улыбнулся. Старый добрый выбор, который создал рябь. Один маленький ребенок мог создать рябь — все из-за родительской любви. Это было то, чего он никогда не учитывал. В их мире родители не любили своих детей; они торговали ими. Любовь к ребенку была мифом. Все было бизнесом, поэтому тот факт, что один родитель мог вызвать столько волн, был неслыханным, но ему пришлось стать свидетелем.

«Я буду смотреть, но это твое шоу», — сказал он ей. «Ты можешь делать все, что хочешь».

Она мягко улыбнулась ему. Это была улыбка, которая превращала мужчин в дураков, а женщин в друзей. Улыбка была оружием, которое он отточил, сделав ее одним из своих лучших солдат. Она управляла отделом по приобретению, так сказать, так много лет из-за этой улыбки, сближаясь с людьми, встречаясь с ними, понимая их жизнь, сообщая детали команды и забирая их детей. Не только она, была целая команда женщин, которых она обучила для той же работы. И после того, как работа была сделана, они исчезли без следа. Каким-то образом мир не смотрел дважды на плачущую женщину, игнорируя ее в сторонке, когда она сливалась с толпой и переходила к следующей.

И он может уйти, но его наследие, его творения останутся навсегда. Это никогда не закончится, не с ним, когда у него есть последователи, которые просто лежат в траве и ждут годами, прежде чем нанести удар.

Женщина посмотрела в окно того места, где они находились — места, которое маленький приспешник по имени Гектор арендовал на имя Алессандро Виллановы без его ведома, места, где так много посвящений произошло для новых членов. Он с любовью посмотрел на центр, где посвященные всегда насыщались приветственным даром.

Теперь он был пуст. Весь верхний уровень был пуст, только стол и стул, на котором он сидел, и камера, установленная спереди, с большим экраном для просмотра шоу.

Звук приближающихся машин заставил их взглянуть друг на друга с последней улыбкой.

«Синдикатор», — она склонила шею в мольбе. «Хозяин».

Он нежно погладил ее по шее. «Иди и наслаждайся своим днем».

Она ушла, и он наблюдал на экране, как девушку за руки тащили в подвал, ее тело рухнуло в бессознательном состоянии. Он никогда бы не оказался в том же месте, но в этот раз ему пришлось там оказаться.

Пришло время.

Амара, город Тенебра

Было душераздирающе видеть, как ее подруга так сильно расстроилась.

Амара держала руку на спине, рыдая в объятиях Альфы, они оба обменивались взглядами беспомощности, не понимая, как это исправить. Как кто-то мог? Ее отец предал ее самым худшим образом из возможных; она, ее мать и ее мертвая сестра, все женщины, преданные мужчиной, которого они любили и, судя по всему, любили их в ответ.

«Нам нужно вернуться», — сказал им Альфа, подхватив жену на руки. Зефир свернулась у него на груди, прячась от мира и в его тепле, и это движение вызвало у нее острую боль в сердце.

«Я прикажу вашему самолету ждать вас», — успокоил их Данте, кивнув Альфе. «Мы здесь, если вам что-нибудь понадобится».

Альфа наклонил голову в молчаливом спасибо и направился внутрь, готовясь уйти. Амара откинулась на каменное сиденье в беседке, ее тело поникло, ее сердце болело.

«Неужели нет хороших отцов?» — размышляла она, ее голос был хриплым и тяжелым. Тристан молчал, как и делал, а Данте подошел к ней, прижимая ее к себе. Не было хороших отцов, и ей было больно думать обо всей боли в мире, вызванной только этим одним. Она посмотрела на Данте. «Клянусь, я убью и тебя, если ты сделаешь что-нибудь, что подвергнет опасности нашу дочь».

Данте прижался лбом к ее лбу. «Я не остановлю тебя».

«Как бы грустно это ни было», — раздался голос из динамика телефона, голос, который она совершенно забыла, что все это время был на линии, слушая все. «Это имеет большой смысл».

«Что ты имеешь в виду?» — спросил Данте с ее стороны. Амара наблюдала за Луной, когда она прислонилась к одной из колонн беседки, и лозы касались ее, поднимаясь вверх.

«Почему Синдикат хотел следить за Зенит», — объяснил Человек-тень. «Она была одним из их секретных проектных активов, который сбежал и наделал шума. Обычно организация устранила бы ее, но угроза раскрытия секретного проекта, поскольку в нем участвовали правительственные организации, должно быть, заставила их оставить ее в живых. Но они не могли просто так ее оставить, поэтому они заставили одного из своих оперативников усыновить ее, чтобы держать ее прямо у себя под носом».

Когда он так выразился, это имело смысл.

И поскольку на линии был Человек-Тень, что само по себе было самой безумной мыслью, которая только могла уложиться в ее голове, она задала ему тот единственный вопрос, который давно хотела задать.

«У вас есть какие-нибудь новости о Вине? Он был моим другом, и он не появлялся у нас уже несколько недель».

На линии длилась долгая минута.

Сердце Амары забилось слишком сильно, ее пальцы сжали бедро Данте с такой силой, что костяшкам пальцев стало больно. задаваясь вопросом, говорил ли он что-то не потому, что не знал и искал информацию, или потому, что знал, но не знал, как ей сказать.

"Мне жаль."

Это все, что он сказал.

Извините, что? Извините, я не знаю? Извините, я не могу вам сказать? Или извините, он…

Амара посмотрела на Луну, только чтобы увидеть, как девушка смотрит на нее взглядом, который прояснял это. Она знала, что означают его слова, и она смотрела на Амару с душераздирающим взглядом.

Губы Амары дрожали. Не ее Винни. Не ее друг, который сказал ей, что он никогда не будет слишком темным для нее, который остался с ней, когда она потеряла себя, который был просто ее лучшим другом с тех пор, как она была ребенком. Ей нужно было, чтобы он вернулся, чтобы он мог встретиться с ее дочерью. Он даже не видел Темпеста. Темпест ничего не знала о ее дяде Винни.

Нет.

«Когда?» — спросил Данте с ее стороны, его голос был тяжелым. Она посмотрела на него и поняла, что он чувствует потерю, возможно, даже вину за то, что отпустил Вин.

«Трудно сказать», — произнес голос, его тон был ровным. «Тела были найдены в реке три дня назад. Их опознали только некоторое время назад».

Амара сглотнула, глаза наполнились слезами. А затем слова дошли до нее. «Какие тела?»

Наступила еще одна минута тишины. «Вин и девушка».

Какого черта? «Какая девчонка?» — спросил Данте, так же сбитый с толку, как и она.

« Фламма », — сказал он, и Луна посмотрела на телефон. Его голос стал намного тише, с большей интонацией, когда он говорил, «это был Малини. Твой друг».

Веки Луны затрепетали, когда она сделала глубокий вдох. Она стояла, дрожа, в течение долгой минуты, прежде чем выдохнуть. «Как он добрался до нее?» — спросила она.

«Я направил его к ней», — признался он без всякого интонирования в голосе. «Он подбирался к тебе слишком близко, и мне пришлось его перенаправить, поэтому я отправил ее к твоему другу, чтобы он вытащил ее для тебя».

Амара была удивлена тем фактом, что он признался во всем Луне без колебаний. Она бы подумала, что он будет гораздо более скрытным и закрытым в своих планах и работе. Тот факт, что он не был, был легким шоком для системы.

«Итак, он нашел ее», — продолжила Луна. «И они действительно убежали».

«Да», — подтвердил он. «Я убил ее хозяина, и вскоре после этого они сбежали. Но Синдикат нашел их».

«Ты знал это?» — спросила его Луна, и Тристан наконец двинулся вперед, подойдя к ней и держа ее за плечо, глядя в телефон.

"Нет."

Луна кивнула, и Амара не знала, верить ему или нет. Она выглядела так, будто верила, но Амара была настроена скептически. Она сделала глубокий вдох. У них не было времени, чтобы сломаться, не тогда, когда все вокруг них катилось к чертям. «Где тела?»

Голос назвал им адрес в городе. Амара встала, Данте последовал за ней. «Нам нужно будет организовать похороны». Она посмотрела на Луну, положив руку ей на плечо. «Мы устроим похороны и для твоего друга».

«Спасибо», — голос девушки дрогнул. Рука Тристана крепче обняла ее, а в трубке было слышно только дыхание.

Амара посмотрела на телефон. Она могла его не знать, но он дал ей ответ и завершение, которые она искала. «Спасибо», — проговорила она в трубку. «Я ценю, что вы ответили на мой вопрос».

«Вы когда-то ответили на мой, доктор Марони, — сказал голос. — Много лет назад. Я просто возвращаю вам долг».

Амара попыталась напрячь мозг, вспоминая чувство знакомости, которое она испытала, когда встретила его на вечеринке, и внезапно это пришло ей в голову — напряженный мужчина, темный голос, гипнотические глаза. Мужчина, который пришел к ней после одной из ее первых конференций и методично говорил с ней о том, как помочь своей жене справиться с потерей ребенка и о воспитании детей.

Его жена.

Его жена.

Ее глаза столкнулись с зелеными глазами Луны. Все это сошлось в ее голове. Вопрос о беременности, то, как она смотрела на Темпест, поведение. Она была беременна один раз и потеряла ребенка. Ее взгляд метнулся к Тристану, гадая, знает ли он. Глядя на мужчину, она пришла к выводу, что он не знает, потому что он бы сказал ей, если бы знал. Если и было что-то, о чем Тристан когда-либо говорил с ней, так это о том, как помочь людям, которых он любил, справиться и исцелиться от дерьма, о котором он не знал.

Данте позвал ее сзади и заставил развернуться, отложив свои выводы на потом. Это снова расставило приоритеты. Ее срыв и прозрения могли подождать. Все остальное могло подождать.

Прямо сейчас ей нужно было пойти к Вину и вернуть его, даже если это было не так, как она хотела, чтобы он вернулся. С этой мыслью Амара ушла, чтобы вернуть домой своего лучшего друга.

Морана, недалеко от города Тенебра

Что-то было ужасно, ужасно неправильно.

Морана ехала обратно в комплекс, когда внезапно онемение, которое было постоянным в ее левой руке, начало распространяться на правую. Она попыталась пошевелить конечностями и повернуть руль к обочине дороги, но ее мышцы медленно ослабевали, онемение распространялось от пальцев к запястьям, к локтям, к плечам и вверх по шее к лицу. Ее ноги не двигались, чтобы нажать на тормоза, которые она уже держала, ее рот не двигался, чтобы даже дышать.

Это ощущение напомнило ей о том времени, когда она была накачана наркотиками в клубе, когда впервые встретила Тристана.

Каким-то образом ее снова одурманили.

Человек-тень не мог этого сделать. Он был на расстоянии, держа руки в карманах, и передал ей файл. Она коснулась файла, но он был в перчатках. Может, он был пропитан каким-то нейротоксином, который впитывался через кожу? Но она не верила, что он это сделал. Если только он просто не хотел получить коды и не хотел ее устранить.

Машина мчалась по дороге, направляясь к повороту, где начинался холм, и Морана приготовилась. К счастью, ее скорость была не слишком высокой, и она все еще находилась в равнинной долине, так что она могла снова получить травму, но вероятность смертельной аварии была минимальной. И к счастью, она была пристегнута ремнем безопасности.

Когда машина съехала с дороги и врезалась прямо в дерево, Морана закрыла глаза и попыталась смягчить удар. Ремень безопасности дернулся на ее уже травмированном плече, заставив ее закричать от боли, прорвавшейся сквозь онемение, сила удара резко выгнула ее шею вперед. Ее сумка и гаджеты упали на пол. Из разбитой передней части вырвался пар. Она вознесла молчаливую молитву, чтобы она не ехала быстрее из-за своей травмы, иначе она была бы мертва около машины.

Обдумывая последние несколько секунд, радуясь, что ее разум все еще был немного бодр, она попыталась пошевелиться, как раз когда ее дверь вытащили, ремень безопасности отрезали, и ее тело дернули так жестоко, что она снова закричала. Люди в масках посадили ее на заднее сиденье другой машины, ее зрение затуманилось из-за пятна на очках.

Кем бы они ни были, они быстро уехали и умчались от холма, обратно в город. Морана лежала неподвижно, в сознании, пока они не пересекли город и не помчались на другую сторону, направляясь на запад от границ. К тому времени, как они достигли длинного участка на эстакаде, наркотик полностью ее поглотил.

***

Боль в левом плече вывела ее из бессознательного состояния.

Морана огляделась вокруг, пытаясь собраться с мыслями, медленно выходя из тумана в своем сознании.

Ее руки болели. Она поняла, что висит под потолком, прикованная запястьями, ее ноги едва касаются пола. В эту секунду самоанализа она поняла, что вся надежда, которую она питала для левой стороны руки, исчезла. Боль, которую она чувствовала, исходила с правой стороны. Левая сторона была полностью десенсибилизирована, повреждение нерва было слишком сильным, чтобы выдержать еще одну травму. Если только не произойдет чудо и ей не удастся спастись, она больше никогда не сможет пользоваться левой рукой.

От этой мысли ей захотелось плакать, но она отбросила эти мысли, сосредоточившись на попытке выбраться, хотя и не имела ни малейшего представления, как это сделать.

Она осмотрела место, подвал, может быть, темницу, с серыми бетонными стенами и пустым интерьером. Там не было ничего, кроме одного стула и еще одного набора цепей, зловеще свисающих с потолка справа от нее.

«А, ты проснулся».

Женский голос раздался из темноты перед тем, как послышался стук каблуков по кафельной лестнице. Да, подвал, как в каком-то фильме ужасов в стиле B-Garde. Могли ли они быть немного оригинальнее?

Женщина медленно вышла на свет. Она была пожилой женщиной, может быть, ей было около пятидесяти, с сединой в ее темно-рыжих волосах, уложенных в шикарный боб, и морщинами вокруг лица, одетая в отполированные красные брюки. Совсем не та женщина, которую Морана поместила бы в подвал с цепями, если бы увидела ее на улице. Женщина больше походила на светские клубы и ланчи, чем на преступный мир. Но внешность может быть обманчивой.

Морана молчала, наблюдая за ней. На ее лице больше не было очков, но, к счастью, ее зрение было идеальным для далеких объектов, и женщина оставалась в поле зрения. В ней было что-то знакомое, как будто она уже видела ее раньше, но она не могла понять, что именно.

«Разве ты не хочешь знать, почему ты здесь?» — спросила женщина, ее улыбка была почти материнской, но она была полна манипулятивности.

«Не думаю, что это для кошачьей вечеринки», — съязвила Морана, сохраняя спокойствие и наблюдая, как улыбка сходит с лица пожилой дамы.

«Я же говорила тебе, что она мерзкая», — раздался другой женский голос, и Морана вздрогнула, когда Кьяра подошла и встала рядом со старшей женщиной, сходство между ними было жутким. Они были матерью и дочерью. Вот в чем было сходство? Какого хрена? Неужели Кьяра подговорила свою мать похитить ее? Потому что Кьяра на самом деле была сумасшедшей сукой и охотилась за жизнью Мораны из-за того, что она была с Тристаном? Неужели она действительно была настолько безумной?

«Я должна была догадаться, что это будет бывшая ящерица Тристана», — протянула Морана с большим юмором, чем чувствовала на самом деле, словно ее не подвешивали и она не чувствовала в плече боль размером с целый континент.

«Заткнись, сука», — прошипела Кьяра. «Этот парень — наименьшая из причин, по которой ты здесь».

«И что потом?»

Пожилая женщина посмотрела на свой телефон, как будто ожидая чего-то, а Кьяра усмехнулась, но обе молчали. Пришло сообщение.

«Сейчас начнется кошачья вечеринка». Женщина улыбнулась, и дверь в подвал открылась.

Морана с ужасом наблюдала, как Луна спустилась по лестнице и вошла в комнату, держа на прицеле толстяка в маске, похожего на того, кто ее похитил. Какого черта она там делала?

Луна посмотрела туда, где она находилась — в буквальном смысле — и ее глаза наполнились слезами.

В ужасе Морана наблюдала, как толстяк подвел девушку прямо к ней, под цепи с другой стороны. Мужчина поднял ее руки и привязал к цепям, висящим на земле, ее крик боли был громким, так как ее ноги даже не касались земли как следует из-за ее низкого роста. Волна ярости заполнила ее вены. Это была сестра Тристана. Как он посмел?

«Кто ты?» Морана повернулась к женщине, наконец-то нарушив молчание на вопросах, протрезвев нахрен, потому что она ни за что не станет играть с сестрой Тристана в опасности. Она никогда не простит себе, если что-то случится с девочкой. Она должна была защитить ее — ради Тристана, ради себя, и теперь, когда она встретила Теневого Человека, ради всех них, потому что этот человек убьет их, если что-то случится с ней. Она чувствовала его безумие.

«Я рада, что ты спросила». Старушка ходила на этих каблуках впечатляюще плавно, почти как старая модель, дефилирующая по подиуму. От нее исходила очень странная аура. «Я та, кому поручили тебя устранить».

«Кто?»

«Синдикат, конечно», — проворчала она. «Ты нарушил наши планы с того момента, как тебя забрали. Сначала твой отец заключил сделку с Марони, потом Марони отдал тебя Виталио, а потом ты оказался у Кейна, суешь свой нос не туда, куда ему следует. Столько мест и планов пошли прахом из-за тебя».

Морана чувствовала бы себя гордой в любое другое время. «Это из-за проекта Уроборос? » — рискнула спросить Морана.

Пожилая женщина внезапно повернулась, ее глаза расширились, когда она подошла к ней ближе. «Что ты знаешь об этом?»

Она не сказала ни слова, просто бросила на женщину самый самодовольный взгляд, на какой только была способна.

«Что ты знаешь, глупая девчонка?» — потребовала ответа женщина.

Морана обиделась на слово «глупый», но пропустила его мимо ушей, потому что путешествовать в одиночку было глупо. Она молчала, и женщина дала ей тыльную сторону. Вспышка боли пронзила ее щеку, заставив глаза слезиться.

«Прекрати!» — закричала Луна сбоку, ее голос дрожал от того же гнева, который чувствовала Морана, проецируя то же защитное желание, которое циркулировало по ее телу. Морана повернула шею и встретилась глазами с девушкой, обе они обменялись взглядами понимания и товарищества в этот чертов момент.

Зазвонил телефон, оторвав от них взгляд. Женщина взяла трубку, и из динамиков раздался мужской голос. «Все готово?»

Всхлип вырвался у Луны от голоса, и Морана повернулась, чтобы увидеть, как она бледнеет. Кто бы это ни был, девушка явно знала этот голос и не имела с ним хороших ассоциаций.

«Кто он?» — спросила Морана у Луны, и мужчина усмехнулся, и этот звук был таким зловещим, что у нее по спине пробежали мурашки.

«Да, красотка», — подстрекал он. «Скажи ей, кто я. Расскажи ей, как ты расцвела для меня».

Мерзкая тошнота поднялась к горлу Мораны, когда она поняла, что это один из монстров из ужасного прошлого его прекрасной девушки. Ее разум закружился, когда она поняла, какую травму это должно было нанести бедной девушке. Она даже не могла себе этого представить, но она могла быть рядом с ней и не позволить ей страдать в одиночку.

«Эй, придурок», — поддразнила его Морана. «Если ты такой крутой, почему бы тебе не снять с меня цепи и не встать здесь, а? Или ты слишком труслив?»

Тишина была такой густой, что ее можно было резать ножом. Морана стиснула зубы, сжав правое плечо, ожидая возмездия. Как бы то ни было, она не собиралась позволить этому придурку затащить ее подругу в уродливые места.

«Начинайте», — наконец скомандовал мужчина.

«Да, сэр», — сообщила женщина мужчине, который был ее хозяином. Морана не увидела ничего, кроме значка на месте его лица, но предположила, что камера телефона направлена на двух висящих девушек и ясно показала их ему. Пожилые женщины вернулись в темноту.

И тут, к ее полному изумлению, Кьяра нажала кнопку, и вошел мужчина с Тристаном. Ее Тристаном, а не каким-то случайным Тристаном с улицы. Какого хрена?

Тристан тут же их обоих засек, его ноздри раздулись, когда он увидел двух женщин, которых он любил, висящих там, его руки связаны за спиной. Она знала, что он мог вырваться из простого захвата, но что ее пугало, так это нож в его боку, глубоко вонзенный и удерживаемый на месте таким образом, что чем больше он напрягал мышцы, пытаясь разоружить себя, тем глубже он вонзался.

«Что ты делаешь?» — прошептала она ему, и ее глаза наполнились слезами, когда они усадили его в кресло.

"О, я позвала его сюда", - радостно подсказала Кьяра, проведя пальцем по его плечу так знакомо, что Моране захотелось порезать эту сучку. Это было ее плечо на теле ее мужчины, и сучке лучше надеяться, что ее не будет рядом, когда Морана освободится, потому что этот палец собирался ... "Отправила сюда маленькую фотографию тебя. Сказала им прийти в одиночку, иначе ты умрешь".

Морана собиралась сломать эту суку.

Тристан уставился на нее, его голубые глаза вспыхнули от боли, но взгляд был твердым, успокаивающим ее. Он уже переживал худшее, и ему нужно было, чтобы она оставалась сильной, пока они справляются с этим. Она слегка кивнула ему. Его глаза переместились на сестру, в них пылала такая глубокая агония. Морана могла чувствовать отчаяние, которое он чувствовал из-за своей неспособности защитить ее снова, чувствовать неудачу, которую он чувствовал, видя ее повешенной вот так.

«Теперь, когда мы все здесь». Лицо мужчины наконец-то появилось на экране, телефон превратился в проектор, а его изображение стало большим. Волосы цвета соли с перцем и ухоженная борода, темные глаза, оливковая кожа и толстая шея, которая выглядела скорее мускулистой, чем толстой. Он не был тем, кого Морана видела раньше, но выглядел утонченно. Не тот мужчина, которого она бы поместила в подвал, скорее на корпоративных ужинах. Его фоном была простая темная стена, которая могла быть практически где угодно.

Луна начала паниковать, ее взгляд расфокусировался, все ее тело тряслось так сильно, что зазвенели цепи.

«Посмотри на меня», — спокойный, сдержанный голос Тристана, тот же тон, который он использовал с ней, когда она паниковала, заставил сестру повернуться к нему. Он глубоко вдохнул, поморщившись, когда нож вошел в него немного глубже, но сделал движение, которое он хотел, чтобы она повторила. К счастью, Луна не сводила с него глаз, делая глубокий вдох, успокаиваясь, борясь с демонами, которые звали ее в голове.

Старшая женщина, которая исчезла, появилась снова. Тристан так быстро хлестал шеей, что Морана удивилась.

На его лице отразились шок и боль, настолько заметные, что он забыл их скрыть.

«Мама?» — это одно слово, такое невинное, сломало ее.

Это была его мать? Старшая женщина была его матерью. Мать Луны. Мать Кьяры? Кьяра соблазнила своего родного брата? Что за фигня?

«Не твоя мама, милый», — заявила она, проведя рукой по его коротким волосам почти с материнской нежностью, жест, заставивший Тристана содрогнуться.

«Меня отдали Дэвиду на хранение, когда ты был младенцем. Твоя мать умерла при родах».

Тристан сидел, ошеломленный, в тишине. Он не произнес ни слова, просто впитал то, что она сказала, и Морана могла чувствовать его разбитое сердце через подвал. Она также могла чувствовать собственное облегчение от того, что он не спал со своей кровной сестрой неосознанно. Это бы очень, очень сильно испортило его голову. Она сосредоточилась на словах, сказанных женщиной, зная, что ее возлюбленный был не в том умственном состоянии, чтобы вести допрос в данный момент, пытаясь прийти к соглашению и осмыслить. Черт, прошлая ночь, а затем эта, это должно было так сильно подавлять его эмоциональной перегрузкой. И для человека, который не знал, как правильно справляться с эмоциями, она могла понять, как это должно быть тяжело для него.

«Что ты имеешь в виду, чтобы сохранить ?» — спросила Морана женщину, отвлекая ее от Тристана.

«Синдикат передал меня Дэвиду».

Черт возьми. Его отец тоже был в Синдикате? Морана помнил, что он был телохранителем Лоренцо; это имело смысл, учитывая наклонности Лоренцо.

«А я?» — спросила Луна сбоку, ее голос был тихим, когда она тоже узнала новости. Морана не могла представить, какой бардак должен быть у нее в голове в этот момент со всем этим. Она надеялась, что девушка, которую она мельком увидела прошлой ночью, та, у которой была тихая сила, сможет пройти через все это.

Женщина повернулась к Луне. «Ты моя».

Это ударило по Моране.

Братья и сестры не были связаны кровными узами. Сестра, которую Тристан любил и искал всю свою жизнь, никогда биологически не была его. Морана почувствовала, как ее глаза наполнились слезами, когда она посмотрела на страдание на его лице, осознание этого ранило его сильнее, чем нож в боку. Ее глаза начали гореть, когда она наблюдала, как он смиряется с тем фактом, что сестра, которую он всю жизнь делал своим якорем, даже не была его родной по крови. Он смотрел в пол несколько минут, ровно дыша, пока его лицо не прояснилось, а маска не зафиксировалась на месте.

«Ты забрала ее, не так ли?» — спросил он женщину, которую он считал своей матерью, голосом, лишенным всяких эмоций. «Другого пути не было».

Старшая женщина кивнула. «Я дала тебе снотворное. Вытащила ее и отдала Лоренцо».

"Почему?"

«Потому что он любил ее», — процедила она сквозь стиснутые зубы. «Твой отец. Изнасиловал ее в моем теле, когда я этого даже не хотела, и любил ее, как будто она была подарком».

«Итак, ты отправил ее в ад?» — спросила Морана, ошеломленная. Неужели в их мире не было хороших матерей? Нет хороших отцов? Нет хороших родителей вообще? Что это был за ядовитый цикл, который начали их родители? Это не могло продолжаться. Этот порочный цикл должен был прекратиться, и они должны были разорвать его, ради своих детей, и их детей, и всех детей после этого, чтобы они не страдали от той травмы, которую пережило ее поколение.

Женщина пожала плечами. «Дэвид сошел с ума и погнался за Виталио. Но мы не думали, что ты его убьешь». Она повернулась к Тристану, хлопая в ладоши. «Браво».

Морана посмотрела на Луну, чтобы узнать, как она восприняла новость о том, что ее брат убил их отца. На ее выразительном лице не было ни малейшего движения. Либо она уже знала, либо ей было все равно. Морана не знала, что именно. Может быть, Человек-Тень уже рассказал ей. И вдруг ее осенило. Морана сосредоточилась на Луне, ее мозг работал.

«У тебя есть телефон?» — спросила она тихо, чтобы ее не услышали.

Луна посмотрела на нее, и она восприняла этот взгляд как утвердительный. Хорошо. Такой человек, как он, ни за что не отпустит ее, не выследив, и если она все еще была с ним, это означало, что им просто нужно было выиграть время. Имея эту цель в виду, надеясь, что она не ошиблась на его счет, она снова завела с женщиной разговор.

«И как же ты в итоге стала выполнять его приказы?» Она кивнула на экран, где утонченный монстр молча наблюдал за разворачивающейся сценой.

Женщина посмотрела на своего хозяина почти с обожанием. Это было тошнотворно. «Он нашел меня. Дал мне цель. Служить Синдикату было для меня честью».

Фу. «А жизни, которые ты разрушил?»

«Это был просто бизнес».

Дело жизней. К черту их.

«Итак, почему воссоединение семьи?» — спросил Тристан, его голос был почти роботизированным. Морана попыталась разглядеть, есть ли что-нибудь на его лице, но это была его холодная как камень маска, маска хищника, как его называли.

Женщина улыбнулась почти по-девичьи. «Все должно вернуться к исходному кругу, понимаешь? Это наш девиз. Все заканчивается там, где начинается».

Морана почувствовала, как ее живот сжался, когда она услышала эти слова. Плохое, плохое предчувствие поселилось. Это было нехорошо, что бы эти психи ни задумали. Им нужно было выбраться оттуда, но как?

Женщина обошла кресло Тристана позади него, наклонившись вперед так, чтобы ее рот оказался около его уха. «Все это началось с выбора», — начала она. «Все закончится тем же. Тебе пришлось выбирать между семьей и этой девушкой. Двадцать лет, и тот же выбор».

Морана почувствовала, как ее тело онемело от этих слов. Лицо Тристана ничего не выдало, но его глаза выдали — глаза, которые она умела читать, потому что потратила много времени на изучение их языка.

Он был напуган.

Ее большой, красивый мужчина испугался и снова превратился в маленького, простого мальчика.

Слезы текли по ее векам, когда они смотрели друг на друга. Он посмотрел на свою сестру, сестру, которую он знал всего несколько дней, но любил так сильно, а затем снова на нее, женщину, которую он ненавидел, но любил так сильно.

«Кого бы ты ни выбрала, он отправится с тобой домой, в безопасности», — продолжила женщина, и, боже, Морана никогда не ненавидела ее больше, чем она ненавидела ее. К черту ее за то, что она травмировала его, за то, что она повторно травмировала его, и за все, что она сделала со своей собственной дочерью из плоти и крови. Ее взгляд упал на Кьяру, наблюдающую за происходящим с легкой улыбкой. Кьяра заметила ее взгляд и улыбнулась шире.

«Я не буду выбирать», — заявил он, снова привлекая ее взгляд к себе. «Не в этот раз».

Женщина рассмеялась, словно ожидала от него такого ответа. «Я так и думала, что ты так скажешь. В таком случае, дорогой мальчик». Ее рука повисла над рукояткой ножа. «Ты умрешь, и они оба будут проданы. Так что же это будет?»

Морана в отчаянии посмотрела на человека на экране. «Не делай этого», — торговалась она. «Я помогу тебе, если ты нас отпустишь». Она не станет. Она выследит их и убьет до крови. Но ей нужно освободиться, и Тристану нужно освободиться, чтобы он мог переломать кости. «Пожалуйста».

Мужчина задумался. «Я бы принял твое предложение, девочка, но я дал слово своему верному, а я человек слова», — сказал ей мужчина без малейшего раскаяния. Как люди могут быть такими апатичными? Такими злыми? Как люди могли докатиться до этого?

«Почему?» — вырвался у нее вопрос среди всего этого зверства.

Мужчина улыбнулся, и это было пугающе. «Потому что некоторым людям просто нравится смотреть, как мир горит».

Это было леденящее душу заявление, потому что оно было правдой. У некоторых людей не было мотивов или причин; внутри них был хаос, который они выпустили на невинных. Некоторые люди, как этот человек, очевидно, просто хотели смотреть, как мир танцует под их дудку.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Сердце стучало в ушах.

Тристан смотрел на нее, продолжал смотреть, пока справа от нее не раздался металлический голосок: «Сделай тот же выбор, брат».

И его взгляд, и взгляд Мораны обратились к Луне, которая смотрела на него с тем же огнем в глазах, что и прошлой ночью.

«Лун…» — начал Тристан, но она покачала головой.

«Нет. Не Луна», — сказала она ему, и Морана моргнула, услышав, как она не использовала это имя. «Я и потерянная невинная девушка, и сломленная исцеленная женщина. Я не та девушка, которую ты потерял, и не та, которую сломали монстры. Я больше не буду следствием своих обстоятельств. Я феникс, восставший из собственного пепла, и я заявлю о своем собственном имени, а не о имени, которое дала мне сука-мать или ублюдок-мужчина».

Ее биологическая мать медленно захлопала. «Молодец. Отличная речь».

Луна с отвращением посмотрела на женщину. «Ты позорна. Отвратительный позор во имя материнства. Ну и что, что тебя изнасиловали? Ты родила невинного ребенка и отдала его монстрам. Мать любит. Мать защищает. Мать жертвует. Ты не мать, ты монстр. Я видела хороших матерей, и на какое-то мгновение я была хорошей матерью».

Тристан уставился на сестру, откровение ее слов сильно ударило его. Луна посмотрела на него в том же самом состоянии, в котором она была прошлой ночью, выдавая правду за правдой с обжигающей честностью.

«Я родила Ксандера».

Тристан начал бороться. Морана могла видеть все эмоции, переполняющие его, когда прозрение, связь, которая потрясла ее несколько часов назад, проникли в него. Это все еще потрясало ее и посылало холодок по ее спине, когда она думала о том, как Человек-Тень нашел их и привел прямо к Ксандеру, мальчику, которого она любила и которому стала матерью, который был настоящим сыном Луны, которого она каким-то образом защитила.

После тирады пожилая женщина пристально посмотрела на дочь, прежде чем повернуться к Тристану. «Сделай свой выбор».

«Выбери ее», — уговаривала его Луна. «Убирайся отсюда. Ради Ксандера. Ему нужны вы оба».

«Мы не оставим тебя одну», — боролась внутри Морана, не зная, как они выберутся из этой ситуации.

Она повернулась к ней. «Я не буду одна. Он придет за мной».

«Кто?» — спросила Кьяра, впервые за долгое время заговорив и выпрямившись.

И тут с экрана раздался голос, голос, который она слышала всего несколько часов назад, смертельный и опасный, и надежда вспыхнула в ее сердце.

"Мне."

Лила, недалеко от города Тенебра

Если она выживет, то назовет себя Линой .

Малини однажды сказала ей, что Лина означает свет, а Лайла означает ночь. Она всегда чувствовала себя ночью, и большую часть времени она все еще чувствовала. Но теперь она также чувствовала себя луной, освещенной, но со светом, который она заимствовала и украла у огненного шара рядом с ней. Сочетание обоих ее имен, это также казалось хорошим поступком в честь памяти ее подруги, единственной подруги, которая у нее была в этом аду. Ей все еще было больно представлять, как умирает девушка, которая помогла ей пройти через столько всего, так же, как она почти сбежала, найдя любовь. В этом было так много несправедливости. Она хотела бы увидеть ее по ту сторону, встретить ее и ее мужчину Вина, который был лучшим другом Амары, чтобы они могли стать частью группы, которую она начала считать семьей.

Она много думала о том, кем она себя чувствовала в последнее время. Лайла была сломленной девочкой, которая каким-то образом выжила, а Луна была невинной девочкой, которую оплакивал ее брат. После последних нескольких дней, проведенных с семьей, в которую она влюбилась, и человек, который показал ей, что означает это слово, она поняла, что она была обеими девочками и всегда будет ими. И поэтому она востребовала свою силу, стала чем-то новым, даже если это был конец.

Она предпочла бы умереть вместе со своим огнем, чем закончить жизнь в пепле.

«Мы превратимся в пепел, прежде чем расстанемся».

Его слова вернулись к ней вместе с воспоминанием. Воспоминание о том, как она была в его объятиях, чувствовала себя самой безопасной, такой цельной, что никогда не задавалась вопросом, где она была пустой.

Она наблюдала, как мужчина на экране, монстр из ее кошмаров, снова ожил перед ее глазами, и стиснула зубы. Он не сломает ее снова, не в этот раз. Она была ребенком, когда он вцепился в нее своими когтями. Теперь она была женщиной, которая принадлежала ему.

Она посмотрела на Морану, такую дерзкую и защитную, готовую принять на себя всю тяжесть их гнева, чтобы спасти ее. Она посмотрела на своего брата, истекающего кровью, но не сломленного, вынужденного сделать выбор, который травмировал его и превратил его жизнь в ад двадцать с лишним лет назад, но все еще готового умереть вместо того, чтобы сделать выбор.

Но она нуждалась в нем. Она нуждалась в нем, чтобы жить, нуждалась в Моране, чтобы жить, чтобы они могли быть счастливы вместе. Чтобы они могли пожениться, завести собаку и заботиться о Ксандере до конца своих дней. Ее сын нуждался в них и их любви больше, чем он нуждался в ней. Она никогда не сможет дать ему ту стабильность, ту любовь, которую он заслуживал, не с демонами, с которыми она сражалась каждый день. Но она хотела бы быть частью его жизни, и она не думала, что Тристан и Морана когда-либо откажутся от этого. Но хотя она была ему матерью, она не думала, что сможет стать мамой. Не так, как Амара была с Темпестом или Зефир был со своим нерожденным ребенком. Не так, как Морана уже была с ним.

Она вспомнила, как получила ту фотографию Мораны, закованной в цепи, без сознания, и послание, которое пришло с ней. Займи ее место — в одиночку — или умри.

Альфа и Зефир вернулись в Лос-Фортис после шокирующих новостей, а затем Данте и Амара отправились за телами. Вин и Малини, когда-то любовники, а теперь просто случайные тела, выброшенные на берег реки в Тенебре. Они оба отправились, чтобы разобраться с делами и договориться, все они ушли прежде, чем она успела рассказать кому-либо из них. Все, кроме ее брата рядом с ней и ее любовника по телефону.

Лайла — Лайна, пообещала она себе, если она сделает это — даже не подумала. Она сказала Дэйнну и сказала своему брату, показала ему сообщение и увидела, как ее брат был, когда он его потерял.

Дэйнн, ее Дэйнн, просто сказал ей три слова.

«Вы все еще мне доверяете?»

Она будет доверять ему до конца своих дней, доверять себе сделать этот выбор.

"Да."

«Тогда иди».

Она даже не задавала себе в этом вопросов. С ним за спиной — ее разум напоминал ей о том времени, когда он стоял за ней в зеркале и говорил, что всегда был позади нее — она бы пошла в глубины ада, зная, что ее не сожгут.

Тристан так не думал. Он сказал ее мужу «отвали» и пошел с ней.

И хотя у нее не было номера, чтобы связаться с ним , она спрятала телефон под левой ногой, между носком и ботинком. Она знала, что это вопрос времени — она надеялась — прежде чем он ее найдет.

И он найдет ее, потому что всегда это делал.

Судя по темпам развития событий, вопрос о том, будет ли она жива или мертва, оставался предметом споров.

Но, висящая там на своих цепях, она, как ни странно, чувствовала себя спокойно. Она прожила хорошую жизнь в последние несколько месяцев, лучшую она могла мечтать о том, чтобы вместе с мужем, братом и сыном трио мужчин дополняло ее душу. И если это был путь, по которому ей предстояло пойти, она собиралась, по крайней мере, убедиться, что это что-то значит.

«Выбери ее», — снова умоляла она брата. Ее брата, который не был ее биологическим братом, но ей было все равно. Он был братом ее сердца, и это сердце полюбило его так сильно всего за несколько дней, что она была благодарна ему. Она надеялась, что знание того, что она не его кровная сестра, ничего не изменит с его стороны. «Убирайся отсюда. Ради Ксандера. Ему нужны вы оба».

Она могла видеть, какую цену это ему наносит, откалывая кусочки его души, когда он смотрел между ними обоими, с ножом, торчащим из его бока. Она даже не думала, что он чувствует это.

Морана тоже это увидела, возможно, лучше, чем она, и сказала ей: «Мы не оставим тебя одну».

Они оба были такими невероятными. Ей повезло, что они у нее были. Но им нужно было выбраться, и она собиралась лгать, если понадобится. «Я не буду одна. Он придет за мной».

Когда был вопрос.

«Кто?» — спросила другая стерва — сестра, которую она не хотела, если она такая, — заговорив впервые за долгое время.

И тут с экрана раздался голос смерти: «Я».

Лайла повернула голову и вздрогнула, увидев силуэт, движущийся позади монстра. Более крупный дьявол. Ее дьявол.

«Ты пришел», — слова сорвались с ее губ непроизвольно, воспоминание о тех случаях, когда эти слова вырывались из нее, сотрясая все ее тело.

И он сказал слова, которые всегда говорил ей. "Я всегда приду за тобой". Сила этих слов, подкрепленная доказательствами лет , заставила ее растаять. Ее сердце забилось стаккато, посылая новую жизнь в ее вены.

Монстр на экране невозмутимо улыбнулся. «Человек-тень, наконец-то». Это было странно. Почему он не испугался?

Дайанн остался позади него, только силуэт. «Синдикатор. Или, лучше сказать, донор спермы?»

Это был его отец? Лайла — Лина, напомнила она себе — разинула рот.

«Я всегда знал, что ты будешь умным», — сказал монстр, его отец, почти с гордостью. «Я ждал этого дня».

«Чтобы я мог убить тебя?» — спросил Дайнн, его голос был почти ленивым, как будто его вообще не волновала ситуация. Зная его, я бы сказал, что, скорее всего, так и было.

«Чтобы ты стал моим лучшим творением». Это была странная формулировка. Что он имел в виду?

Дайанн молчала долгое время, позволяя напряжению нарастать. Она поняла, что Морана и ее брат смотрят телепередачу, вместе с двумя дамами и одним толстым охранником в комнате. Ее брат медленно, но уверенно двигал руками, используя отвлечение, чтобы попытаться освободиться.

«Я был перезапуском вашего проекта. После того, как он был закрыт. Вы перезапустили проект «Уроборос» вместе со мной».

Она понятия не имела, что он имел в виду или что это был за проект, но Морана знала, потому что у нее вырвался вздох, когда она уставилась на экран.

Каков бы ни был контекст, монстр рассмеялся. «Да. Достойный противник. Враг, которого стоит иметь. Созданный с нуля».

Морана выглядела слегка зеленой, как будто ей было больно или она знала, о чем они говорят. Это могло быть и то, и другое.

«Есть еще кто-нибудь?» — спросил Дайн, и в его тоне прозвучала решительность. «Как я?»

«Это тебе предстоит выяснить». Монстр лишь ухмыльнулся. «Ее киска все еще такая же узкая?»

Прежде чем Лайла успела вырвать, из тени вышел Дайн, его лицо было видно всем, и он посмотрел прямо в камеру.

«Для тебя, Фламма » .

И этими словами он снова оправдал ее. Он щелкнул зажигалкой, бросив ее на стол. Лайла наблюдала, с благоговением глядя на звук ошеломленных вздохов, когда ее монстр сидел в круге пламени, огонь был вокруг него, пока он оставался внутри, не сражаясь, не двигаясь, выглядя почти гордо, что вызывало у нее тошноту. Дайн стоял позади него, как дьявол, о котором она думала, пока огонь освещал его тело, оттенки оранжевого впивались в его темную кожу, поглощаемые тьмой, как черная дыра.

Огонь взревел, почти покрыв половину экрана.

Затем он вышел из кадра, оставив монстра гореть и гнить, пока пламя охватывало его, вид этого заставил ее глаза увлажниться. Воспоминания о монстре, о том, как он прикасался к ней, о том, как он делал с ней, о том, как он ее принуждал — все они горели вместе с ним, месть, оправдание, подтверждение, говорящее правду в ее новое существование. Это было похоже на очищение. Ее монстры, последние из них, исчезли. Убитые дьяволом, который принадлежал ей, как и каждый из них.

Внезапное волнение привлекло ее внимание, и она увидела, как ее брат перевернул стул, его руки были полностью свободны, одна рука вытащила нож из его бока. Кровь начала литься из раны сразу же, как только она открылась, но он не обращал внимания, вонзив нож в шею охранника, прежде чем наклониться и вытащить пистолет из своего ботинка. Молодая рыжеволосая женщина побежала вверх по лестнице, исчезнув из виду, прежде чем раздался громкий крик, который внезапно прекратился.

Пожилая женщина, ее биологическая мать, широко раскрытыми глазами смотрела на дуло пистолета, направленное ей в лицо.

«Тристан…» — начала она.

Ее брат щелкнул какой-то кнопкой и слегка опустил пистолет. «Это для моей сестры». Громкий хлопок, и ее грудь отпрянула, кровь хлынула и смешалась с красным цветом ее костюма, сделав ткань темнее, но того же цвета.

Женщина держалась за грудь, пошатываясь, и выглядела потрясенной.

«А это», — ее брат снова поднял пистолет, — «для меня».

Он выстрелил ей между бровей, как раз когда она знала, что он застрелил их отца. Достойный конец для обоих монстров.

Лайла смотрела, как глаза ее матери поднимаются вверх, ее тело падает на землю, еще один демон в облике ее матери мертв.

Дверь в подвал открылась, и наверху появился Дайн. Он сбежал вниз, и все ее тело расслабилось. Очевидно, монстр был глупым — или склонным к самоубийству; она помнила его неподвижность и отсутствие борьбы — достаточно, чтобы оказаться в том же месте, что и они.

Дэн направился прямо к ней, но прежде чем он успел приблизиться, его внезапно остановил ее брат.

Тристан, совершенно разъяренный, ударил его в лицо. Голова Дайна повернулась в сторону, и он выпрямился, сломав челюсть, его глаза были такими, какими они были всегда — без эмоциональной реакции.

Тристан снова отдернул руку, и на этот раз Дайн поднял один палец в перчатке. «Один. Это все, что ты получишь».

Кулак Тристана завис в воздухе, а Дейнн стояла прямо, невозмутимо, с поднятым пальцем. Оба мужчины смотрели друг на друга, и для нее было так странно наблюдать это. Прежде чем они успели что-то сделать, она издала намеренный звук, и, как она и надеялась, Дейнн нарушил тишину.

«Итак, ты хочешь снять с них цепи или устроить со мной противостояние?»

Лайла увидела, как сжалась челюсть брата, а все его тело затряслось от ярости. «Ублюдок».

Дайн проигнорировала его, еще больше разозлив брата из-за его чрезмерно эмоционального состояния, и подошла прямо к ней.

Он поднял руки, ослабляя ее цепи и освобождая ее. Ее руки онемели, когда она упала в его тело, и он притянул ее к себе, вдыхая ее запах. Она сделала то же самое, вдыхая его темный, мускусный запах, который немедленно успокоил ее.

Громкий крик боли сбоку заставил их обоих напрячься и немедленно повернуться, когда руки Мораны опустились, ее глаза покраснели от боли. Ее брат немедленно схватил ее, держа ее за шею и пристально глядя ей в глаза, глядя так глубоко, словно он хотел изучить ее боль посредством простого зрительного контакта. "Где?"

«Левая рука», — процедила Морана, стиснув зубы.

Тристан подхватил ее на руки, не ведя себя так, будто у него самого ножевое ранение, и направился к лестнице. Дайн повернулся к ней, сделав то же самое. «Ты в порядке?»

Лайла кивнула. Она была в порядке. Она будет в порядке.

И впервые они вышли на свет.

***

Лайла не знала, что больничные палаты могут быть такими, такими просторными, теплыми и хорошо обставленными. Те, что она видела в кино, всегда были такими клиническими и холодными.

Она лежала в постели, ее просто оставили на ночь для осмотра. К счастью, царапины на ее лице заживут, как и боль в плечах. Но не для Мораны. У нее уже были повреждены нервы от выстрела, настолько серьезные, что ей следовало немедленно проверить их, но теперь было слишком поздно. Ее левое плечо, вся ее левая рука были парализованы. Они все еще были у нее, так как повреждение было локализовано в нем, но, за исключением некоторых очень незначительных движений всего в течение нескольких минут, она не чувствовала никакой руки.

Морана сломалась, когда врачи сказали ей, рыдая так сильно, что Лайла выбежала из соседней комнаты, чтобы проверить ее. Она остановилась у двери, глядя на женщину, с которой была связана всю жизнь, и это разбило ей сердце. Морана вцепилась в своего брата без рубашки, покрытого шрамами, забинтованного и рыдающего что-то о галстуке, что не имело смысла для Лайлы, но это было что-то, потому что его брат тут же поцеловал ее в висок так нежно, что Лайла прослезилась, наблюдая за этим.

Лайла стояла снаружи, наблюдая, как брат нежно целует ее в голову, в щеку, в губы, снова и снова, следя за тем, чтобы она легла и успокоилась, пока он сидел рядом с ней.

А затем, не говоря ни слова, он взял ее левую руку, в которой она ничего не чувствовала, и надел ей на палец кольцо, запечатлел на нем поцелуй, не сводя с нее глаз.

Лайла плакала, стоя снаружи, она никогда не видела такого прекрасного признания в любви, такого глубокого предложения о партнерстве, в болезни и здравии, на всю жизнь.

Это было такое глубокое, душераздирающее предложение, и поэтому они. Она оставила их наедине, предоставив им уединение, и пошла обратно в свою комнату.

Из новостей, которые она получила, Альфа и Зефир приземлились в Лос-Фортисе и вызволили ее мать под залог. Зефир пришлось срочно доставить в больницу из-за стресса, из-за которого у нее начались ранние схватки. К счастью, их ребенок был в безопасности, но они пока не слышали никаких новостей о причастности ее отца, и если она хотела родить здорового ребенка, она не могла больше выносить стресс.

Данте и Амара были опорой для всех во время всех испытаний, заботясь обо всем, следя за тем, чтобы о каждом заботились, и координируя кризис и смерть, которые на них обрушились.

Лайла лежала, уставившись в потолок, такая уставшая, такая тоскующая по дому. Она скучала по открытому стеклянному потолку своей спальни, по ночам под звездами. Она устала смотреть на потолки, которые закрывали ее, какими бы красивыми они ни были, напоминая ей о временах, из которых она хотела двигаться вперед.

Внезапно она почувствовала чье-то присутствие у двери и, повернув глаза, затаила дыхание, увидев молодого парня, стоящего прямо перед мужчиной, которого она любила.

Ксандер.

Ее малыш.

Впервые я был так близко к ней.

У нее перехватило горло, когда она увидела, как он вошел, его глаза с любопытством оглядели ее, прежде чем остановиться на машинах вокруг нее. «Привет».

У него был такой красивый голос. Она слышала его раньше, но это был первый раз, когда она услышала его обращенным к себе.

Она нервно сглотнула, ее взгляд метнулся к Дайну, а затем снова к Ксандеру. «Привет».

Он быстро взглянул на нее, прежде чем снова отвел глаза. «Д. рассказал мне о тебе».

Д.

Дэнн.

Она знала, что у него были отношения с Ксандером, но она понятия не имела, какие. Он никогда не говорил с ней об этом, но, очевидно, они знали друг друга лучше, чем она ожидала.

«Что он тебе сказал?» — спросила она, и в ее тоне прозвучало любопытство.

«Что ты побежала спасать меня, когда я была младенцем», — бросил он ей так небрежно, не понимая, как колотится ее сердце. «Что ты заблудилась, и он собирался тебя найти».

Ее глаза налились влагой, когда она устремилась к мужчине, которого встретила в ту роковую ночь, с которой все началось. «Вот именно», — пробормотала она ему, ее губы дрожали, а взгляд вернулся к сыну.

«Ты все еще заблудился?»

Она покачала головой. Она не была.

«Я хочу жить с Тристаном и Мораной». Его слова наполнили ее сердце. «Я люблю их. Но я хотел бы узнать тебя».

Она уставилась на него, на то, как он с ней говорил, и как членораздельно он ей напомнил о членораздельности Дайна. Может, именно там он и научился.

«Хорошо», — прошептала она, прежде чем прочистить горло. «Я бы тоже этого хотела».

Он снова посмотрел на нее, на секунду, прежде чем дать ей маленький листок бумаги и выйти за дверь, где стоял Дайн, держа руки в карманах, молча наблюдая за ней. Ксандер сказал ему, что идет к Моране, и оставил их наедине.

Лайла развернула бумагу, гадая, не перенял ли он и письменные заметки от Дайнна, и прочитала два слова, написанные детскими каракулями, ее нос покалывал, а слезы текли по щекам. Она прижала ее к груди, глубоко и долго вдыхая, вытатуировав два слова на своем сердце, ее глаза встретились с несовпадающими, шесть лет чего-то, прошедшего между ними.

Два маленьких слова с самым большим значением в мире.

Добро пожаловать домой.

Лайла наконец-то была дома.

Дайн, Тенебра-Сити

Дайн вошел в приемный покой больницы, все еще в том же костюме, который был на нем, когда его вызвала хозяйка .

Она отдыхала, ее тело было истощено, а разум еще больше истощен за последние двадцать четыре часа. Он сидел в своем гостиничном номере, слушая, как она отстаивает его интересы перед братом и всеми остальными. Дайн не испытывал эмоций, как обычные люди, но что-то произошло, когда он слушал, как она — его мягкая, испуганная фламма — отстаивает его интересы. Это был новый опыт, который он никогда раньше не испытывал. Никто не защищал его и не заступался за него в его жизни, и тот факт, что эта девушка, которая была слишком сломлена, чтобы даже жить несколько месяцев назад, дошла до этого момента, просто заставил что-то произойти в его груди. Он не знал, что это было, и ему было все равно. Все, что он знал, это то, что если раньше она обладала его бесконечной преданностью, то теперь не было никакой силы во всей этой вселенной, которая могла бы удержать его от нее. Теперь он был преданным, а она — его религией.

Комната ожидания была уютной, более дорогой частью частной больницы, куда привезли девочек. Он пересек комнату и подошел к двери, которая была закрыта.

Он тихонько открыл ее и заглянул внутрь.

Морана спала в своей постели. Он почувствовал жалость, увидев ее такой, снова, всего за несколько недель. Но девочка была сильной, и с ней все будет в порядке.

Он читал ее отчеты и видел, что сказали врачи. И хотя он уважал их профессиональный опыт, он также знал, что может привлечь лучших ученых и специалистов в мире и заставить их вылечить ее повреждение нерва, по крайней мере, настолько, чтобы она смогла работать с ограниченной подвижностью, если не полной.

«Ты все еще здесь?» — спросил тихий голос из темного угла комнаты. Дайн повернул шею и увидел, как Ксандер смотрит в планшет, свет приглушен, следя за Мораной.

Он закрыл за собой дверь и пошел к дивану, садясь рядом с мальчиком. «Да. Твоя мать выздоравливает. Я буду здесь, пока она не поправится».

Мальчик продолжал смотреть в планшет, на экране которого была какая-то словесная игра. «Ты думаешь, она действительно хочет меня знать?»

Дайн положила руку на плечо мальчика. «Я знаю. Она отдала все, чтобы ты был в безопасности. Такая любовь встречается редко. Она уже любит тебя».

Щеки Ксандера слегка покраснели. «Мне она тоже понравилась. Она очень красивая».

Его рот слегка подергивался. Назвать его фламму красивой было все равно, что сказать, что ночь темная. В темноте были глубины, слои и слои красоты, нюансы, которые нужно было знать. Но поскольку мальчик был так мал, Дайн просто напевал в знак согласия.

«А как же Морана?» — спросил Ксандер через некоторое время. «Как думаешь, с ней все будет в порядке?»

Дайн посмотрела на кольцо на своем пальце — прекрасное украшение из сапфира и бриллианта, которое мерцало, словно глубины океана. Если бы он мог заставить специалистов, которых он имел в виду, осмотреть ее, она, как он надеялся, поправилась бы. «С ней все будет в порядке».

Мальчик кивнул, принимая его слова за чистую монету. Он всегда так делал. Изначально Дайн планировал оставить мальчика с частной няней, чтобы она его воспитывала, пока он не найдет свою семью, его интерес был сосредоточен исключительно на матери. Но он знал, что если он будет заботиться о ребенке под его присмотром, это может еще больше расположить его эмоциональную фламму к нему. И он был прав. Хотя она была мотивацией в начале, Дайн должен был признать, что мальчик вырос на нем. Он был умным, непредвзятым и удивительно наблюдательным. Все то, за чем ему нравилось наблюдать, росло в нем.

«У тебя все хорошо?» — спросил он, как всегда во время их ежемесячных звонков.

«Ммммм», — пробормотал мальчик, его пальцы порхали над какой-то игрой в кроссворд. «Просто думаю о ней. Мне называть ее мамой или Луной?»

«Это тебе придется спросить у нее». Если бы он знал Лайлу, ей было бы некомфортно, когда ее называли матерью, потому что она не чувствовала себя таковой, по крайней мере пока. Он надеялся, что их отношения дойдут до того, что он назовет ее как-то так, что заставит ее глаза сиять, а губы — улыбаться.

«Ты собираешься завести с ней ребенка?» — спросил Ксандер, и Дайн почувствовал, как внутри него зародился смешок. Он не был создан для того, чтобы быть отцом, и он не хотел передавать свои гены ни одному бедному ребенку, потому что если они родятся нормальными и не такими, как он, они будут мучиться всю свою жизнь. Что еще важнее, если бы он когда-либо захотел, была только одна женщина, с которой он мог бы завести потомство, и она не могла бы иметь больше детей. И его это полностью устраивало, пока она была готова. Если бы она когда-либо почувствовала необходимость родить еще, они бы просто усыновили. Но все зависело от нее и ее решения. Он просто знал, что она не была готова и не будет готова еще некоторое время, пока она восстанавливается.

Дайн просто пожал плечами, не зная, как объяснить все это маленькому мальчику. Он всегда был честен с ребенком большую часть времени.

Ксандер громко зевнул, и Дайн воспринял это как знак уйти. «Спокойной ночи, Икс».

"Спокойной ночи, Ди." Когда-то это было обычным делом. С тех пор, как он отпустил Ксандера и Лекса в приют для разоблачения, где Лекс помогал ему с выбором времени, он признался, что немного скучал по этому.

Он взъерошил мальчику волосы, которые тот отращивал, и подошел к Моране, секунду глядя на нее спящую, молча признавая, что она играет ключевую роль в его планах, и желая, чтобы она поправилась. Главной причиной того, что он так себя чувствовал, было то, как она заступилась за его фламму, пока она была в цепях, как она пыталась защитить ее, и только для этого у нее были его ресурсы.

Он вышел в зал ожидания и обнаружил, что он уже не пуст.

Тристан Кейн сидел на стуле, уперев локти в колени, положив руки на лицо и опустив голову так, словно вся тяжесть мира лежала на его плечах.

Дайн наклонил голову и прислонился к стене, засунув руки в карманы и ожидая. Лучше было бы вынести это противостояние на открытое обсуждение сейчас, чем позже, чтобы они могли разобраться с этим, а Лайла могла бы сосредоточиться на исцелении, а не на попытках разлучить их, как она сделала в том подвале.

Голова мужчины поднялась, инстинкты, отточенные годами и подсказавшие ему о ком-то поблизости. И его глаза стали жесткими.

«Блэкторн», — процедил он.

«Кейн», — подтвердил Дайн.

«Иди отсюда к черту».

Даинн немного подождал, сохраняя позу такой же расслабленной, какой она была. «Зачем? У меня столько же прав, если не больше, находиться здесь, сколько и у тебя».

Тристан встал со своего места и направился к нему, сжав руки в кулаки по бокам. «Потому что ты гребаный ничтожество, которое недостаточно хорошо для моей сестры».

Дэнн обдумывал слова, его отсутствие реакции слегка разозлило другого мужчину. Это было не то, что мог бы увидеть тот, кто не привык наблюдать за спектром человеческих эмоций.

«Я единственный для твоей сестры», — заявил Дайн. «Хороший или плохой — неважно».

Это раздражало мужчину. Дейнну стало любопытно.

«Тебе я не нравлюсь, потому что я держал ее от тебя?» — спросил он Тристана. «Или потому, что она встала на мою сторону?»

Тристан остался неподвижен, и Дэйнн был впечатлен его способностью быстро контролировать свои эмоции. «Это потому, что она заслуживает того, кто сочувствует ей, а не такого серийного убийцу-психопата, как ты».

Его пронзила усмешка. «Я мог бы сказать, что Морана заслуживает того, кто не провел большую часть своей жизни, желая убить ее», — отметил он.

Наступила тишина, пока Тристан обдумывал его слова, его челюсти были сжаты, глаза полны ярости. «Возможно. Но я отличаюсь от тебя».

Дайн кивнул. «Да, ты хотел убить своего любовника, а я хотел спасти своего. Мы очень разные».

Его слова, казалось, задели Тристана, напомнив ему о том, что его сестра сказала ему прошлой ночью, о том, что он сделал, чтобы защитить ее. Она была великодушна, его flamma, потому что она никогда не упоминала о том времени, когда он этого не сделал. Она могла бы, но она держала это между ними двумя.

Тристан вдруг выглядел усталым. Он провел рукой по лицу и посмотрел на него, все еще враждебно, но менее сердито. «Спасибо за это».

Слова были сюрпризом, но, казалось, были вытащены из него. Дайн не злорадствовал. Он взял слова и выбросил их в своей голове, потому что его благодарность ничего не значила. Ему нравился Дайн Ничего не значило. Пока это не причиняло вреда Лайле, Тристан мог попытаться убить его, ему было все равно.

«У меня есть специалисты», — начал он, меняя тему. «Специалисты по нервам. Если хотите, я могу отправить им отчет Мораны».

Тристан вернулся к стулу и рухнул на него. Дайн пересел на соседний стул и сел. Он терпеливо ждал, пока Тристан обдумывал слова. Спустя долгое время он, наконец, снова заговорил.

«Вы думаете, ущерб можно исправить?»

Дайн наклонил голову набок. «Может, не полностью, но я уверен, что это можно уменьшить и дать ей больше подвижности, пусть даже на некоторое время».

Тристан сделал глубокий вдох, словно слова давали ему вторую жизнь. Он мог понять. Руки Мораны были ее лучшими инструментами после ее мозга.

«Хорошо», — неохотно согласился мужчина, как будто принятие от него одолжения было для него тяжким бременем. «Но держи это при себе. Пока мы не узнаем наверняка, я не хочу давать ей надежду».

Дайн кивнул. «Понял».

После этого они сидели молча. Может, неловко, может, нет. Он знал, что Тристан его не любит и, вероятно, никогда не полюбит, но он не мог отрицать свою связь с сестрой. Если бы он сделал это, это ранило бы ее, и это, возможно, было единственной точкой соприкосновения между ними, потому что это была единственная причина, по которой он терпел Тристана в их жизни, почему он терпел внезапный приток людей, которые когда-то были просто пузырем из них обоих.

Не сказав ни слова, Тристан вышел из комнаты и направился к Моране.

Дайн сидел еще несколько минут, делая звонки соответствующим специалистам и пересылая электронные письма. Затем он встал и направился в комнату, где находилась Лайла.

Он открыл дверь, проскользнул внутрь, закрыл ее за собой и подошел к удобной больничной койке, на которой она лежала. тихонько похрапывая. На ее прекрасном лице были травмы плеча и неглубокие порезы, которые Кьяра нанесла ногтями. Дайнну нравилось ломать их и отрезая ей руку, прежде чем сломать ей шею. Он не испытывал никаких угрызений совести, убивая женщину. Женщины могли быть такими же, если не более, чудовищными, чем мужчины, и он знал это по собственному опыту.

Он стянул с себя пиджак как раз в тот момент, когда она повернулась во сне и лениво моргнула, открыв глаза.

Улыбка озарила ее лицо, словно луч света, пробивающийся сквозь облака, и Дайн наблюдал за ней, словно завороженный.

«Иди спать», — пробормотала она, вероятно, забыв, что она в больнице или что-то еще, что случилось. Дайн не собирался ей напоминать.

Он сбросил обувь и скользнул в кровать рядом с ней, пространство было тесным из-за его размеров, а кровать была слишком маленькой для них обоих. Ей было все равно, она повернулась к его груди и прижалась к нему, как холодное существо, ищущее теплого комфорта, и Дейнн почувствовал, что впервые за несколько дней делает полный вдох. Он обнял ее, слушая, как она снова начинает тихонько храпеть, ее губы приоткрылись, и дыхание падало на его грудь, согревая то единственное место, которое всегда было ледяным.

Он нежно поцеловал ее в лоб, закрыв глаза и приняв окутавшую его тьму.

Тьма была домом, в котором он жил, но она была домом. Он был домом.

Навсегда

Тристан и Морана, 6 месяцев спустя

В одно прекрасное утро, прямо на земле, где море встречалось с берегом в Шэдоу-Порте, Морана пошла к алтарю к мужчине, которого любила, готовая стать Каином.

В тот день, когда она потеряла способность пользоваться левой рукой, Тристан сделал ей предложение, совершенно так, как мог сделать только Тристан. Он купил кольцо в тот момент, когда нашел свою сестру, ожидая подходящего времени и подходящего предложения, и, к их удивлению, оно пришло на больничной койке, когда она была на грани срыва, а его закололи ножом. Он просто сел рядом с ней после того, как ей сказали, что ее левая рука бесполезна, что делает ее инвалидом на всю жизнь, и, не говоря ни слова, надел кольцо ей на палец, на левую руку.

Символичность происходящего не ускользнула от нее, и она заплакала еще сильнее.

Жизнь стала... другой с тех пор. Между тем, как он сталкивался с травмой, и физическими приспособлениями для нее, они нашли новую норму.

Новая норма, в которой она заново училась навыкам, используя только правую руку. Ну и что, что она могла печатать только одной рукой? Теперь она лучше использовала голосовые команды. Ну и что, что ей потребовалось больше времени, чтобы завязать его галстук? Он терпеливо стоял, наблюдая за ней с любовью, которую, как она знала, он чувствовал в своем сердце. Он никогда не говорил ей этих слов, и она не думала, что когда-нибудь скажет, но для нее это не имело значения, потому что он показывал ей каждую секунду каждого дня.

Им казалось правильным дать клятвы рядом с морем, которое они соединили, наблюдая за постоянным течением воды, символом приливов и отливов жизни, делая это на земле, которая когда-то хранила их травмы, и оставляя это в прошлом, идя вместе к лучшему, светлому будущему.

Морана пошла по проходу, держа Данте за руку. Тот факт, что он был у ее примерочной, готовый проводить ее вниз, тронул ее так глубоко, что она чуть не разрыдалась, под крики Зефир, которая только что закончила ее прическу и макияж и сказала, что он не водостойкий. Она сама справлялась с травмой, но, несмотря на то, что была беременна, ей все равно удалось с нетерпением ждать свадьбы.

Данте делал маленькие шаги, чтобы приспособиться к ее походке на каблуках и тому факту, что она была обременена самым тяжелым платьем на планете, почти в два раза тяжелее ее. Это был не первый выбор Мораны, но потом Амара сказала: «Ты выйдешь замуж только один раз», и Морана сказала «к черту все» и пошла за самым экстравагантным платьем. Амара была права. Она больше не выйдет замуж, не в этой жизни. Ее последний вздох, ее смерть будут принадлежать ему.

Она посмотрела на гостей, просто семью, которую она создала для себя — Альфа и очень беременная Зефир. Амара, также беременная, с милой Темпест рядом с ней, вместе с Зией. Ксандер, стоящий рядом с Тристаном в элегантном костюме, наконец-то стал законной частью их основной семьи, их маленький щенок на руках. И Лина... поскольку она официально сменила свое имя на — с Shadow Man, он же Blackthorne, — чье настоящее имя она все еще не знала. Он захватил The Syndicate в последние шесть месяцев, и Морана все еще не знала, хорошо это или плохо. Было слишком рано говорить.

А в конце прохода Тристан ждал ее, глядя на нее этими великолепными голубыми глазами, которые никогда не теряли своей интенсивности. Он все еще смотрел на нее так же, как будто она была всем, в чем он никогда не знал, что нуждается, но с яростным напором, который заставил ее сердце биться чаще. Она подошла к нему, и он взял ее за руку. Данте поцеловал ее в щеку, прежде чем присоединиться к Амаре.

Тристан пристально смотрел на нее, пока священник не начал говорить, не произнося ни слова, но все, пока он не произнес слова, которые заставили ее зарыдать:

«Когда дело доходит до смерти, ты мой».

Это была простая, маленькая церемония. Она была идеальна.

А затем он поцеловал ее, смакуя ее, поглощая ее, заявляя о ней миру. Он не взял кольцо, так как его татуировка была его, и после того, как ее объявили Мораной Кейн — имя, которое она также выбрала для себя — он вручил ей коробку.

«Ваш свадебный подарок».

Морана открыла ее и радостно взвизгнула, увидев крошечного котенка с круглыми ушками и желтыми глазами, уставившегося на нее.

Ее семья ликовала. Она улыбнулась ему, размышляя, как ей повезло влюбиться в своего врага, как он влюбился в единственную девушку, которую ненавидел. Но ведь это была их история, не так ли?

Тристан и Морана, неразделимое существование и всё такое.

***

Данте и Амара, 12 месяцев спустя

В пасмурный день Амара Марони стала матерью дважды, родив мальчиков-близнецов.

Оба они справились.

Она плакала, глядя на их сморщенные лица, не в силах поверить, что они ее, что они вместе, такие красивые.

Данте Марони взглянул с чувством облегчения и радости при виде своих сыновей.

Темпест Марони стояла на цыпочках, держа Лулу на руках, глядя в люльку, широко раскрыв глаза. «Мои bwodas!»

Да, она говорила, такая же болтливая, какой была в детстве, такая же избалованная.

Но на этот раз ее матери не было. В прошлом году Амара снова забеременела близнецами — бог знает, какая суперсперма у ее мужа — и потеряла лучшую подругу и мать.

Вин погиб, работая на них под прикрытием, пытаясь спасти рабыню, в которую он влюбился, идя на доброе дело. Его смерть сильно ударила по ней.

Ее мать умерла во сне однажды ночью по естественным причинам, выглядя мирно, и ее смерть почти сломала Амару. Только ее собственная дочь и нерожденные близнецы были ответственны за то, что она собрала себя по кусочкам и не позволила удару сломать ее окончательно. Она скучала по своей матери каждый день и хотела, чтобы ее близнецы могли знать свою бабушку так же, как Темпест, хотя бы немного времени. Ее мать, или Зия, как все ее называли, была так любима.

Амара похоронила два тела и родила еще двоих.

Осознание было глубоким.

Данте подошел к ней и поцеловал в лоб; ее первая любовь, ее лучший друг, ее муж, ее король.

«Ты — биение моего сердца». Он быстро поцеловал ее, но ее дочь громко крикнула: «Фу » .

Они ухмылялись, зная, что жизнь будет полна взлетов и падений, спокойствия и хаоса, но они будут играть ее вместе, под один ритм и с одним сердцем.

***

Альфа и Зефир — 18 месяцев спустя

Влажным вечером Кира Вилланова решила устроить чаепитие со своим огромным отцом.

Зефир с ухмылкой наблюдала, как ее огромный, покрытый шрамами, крутой муж превратился в настоящего девчачьего папу, усевшись на стул в ее комнате, который был слишком мал для него, и взяв чашку, которая была меньше его пальцев, лишь кончиками пальцев, следуя указаниям дочери.

Но больше всего понравились розовые блестящие звезды, приклеенные к его повязке на глазу.

Медведь сидел рядом с ней, Бандит в углу, а Барон прямо рядом с ее дочерью. Каким-то образом Барон, собака, которая ненавидела всех, любила Кайру и больше никого.

Ее мать вошла в комнату, встала рядом с ней, смеясь над этой сценой. После всего, что она сделала, в ярости за своих дочерей, она жила с ними в комплексе в течение нескольких месяцев, и это было спасением во время ее стрессовой беременности. Ее гормоны и стресс затруднили для чтобы она выносила доношенного ребенка. Кайра родилась немного раньше срока и была меньше обычного, но, к счастью, в остальном здорова. И за это время ее мать восстановила с ней связь. Теперь они были глубоко связаны.

Зефир наблюдала, как ее муж играет с их дочерью, размышляя, вспомнит ли он когда-нибудь что-нибудь еще. Он слышал какие-то обрывки здесь и там, но никогда ничего конкретного и никогда ничего о ней до сих пор. Но она жила надеждой.

Она смотрела и думала, что бы подумала его мать, глядя на него сейчас. Она надеялась, что выполнила свое обещание его матери.

«Радуга?» — позвал он ее, хотя ее волосы снова стали светлыми, того же цвета, с которым она его встретила, но он этого не помнил.

«Мама!» — позвал ее ребенок, обернувшись, чтобы найти ее с широкой улыбкой. Зефир бросился к ним и сел на пустой, меньший стул.

«Как седина?» — тихо спросил он ее, зная ее трудности лучше, чем кто-либо другой. Она посмотрела на любовь, на семью, которую они создали для себя, и встретилась с ним взглядом.

"Ушел."

Когда-нибудь это вернется, но она усвоила одну истину.

Серые волосы никогда не длились вечно.

***

Дэйнн и Лина - 24 месяца спустя

Темной ночью Лина с переполненным сердцем оглядела свой дом.

Вся ее семья была у нее дома в Бейфьорде на ужине. Они приезжали раз в три месяца, оставляя Тристана и ее готовить и готовить еду. Это была одна из ее любимых частей в общении с братом и сыном, оба мужчины любили находиться на кухне так же, как и он, готовя лучшие блюда для них всех. Это был ее момент с Тристаном и Ксандером, и она не променяла бы его ни на что на свете.

Лина, которая теперь привыкла к своему новому имени, которое она сама себе придумала, посмотрела на взрослых, Данте и Амару, Альфу и Зефира, Тристана и Морану, которые сидели за столом с детьми между ними — одной дочерью Марони и двумя сыновьями Марони, одной дочерью Виллановы и Лексом, которого усыновили Данте и Амара, и Ксандером. Ксандер, который жил с Тристаном и Мораной и был юридически их ребенком, но который проводил с ней выходные каждый месяц и был биологически ее. Он каким-то образом уравновешивала и то, и другое, и она, и ее брат. Они все любили Ксандера и хотели для него лучшего, и это было лучшим.

Она почувствовала, как руки обвились вокруг ее талии, и, подняв лицо, увидела человека, который для многих был мифом и чудовищем, стоявшего, как всегда, позади нее.

«Твоя семья становится все больше, flamma », — пожаловался он, имея в виду беременность, о которой объявила Морана. Это стало прекрасным сюрпризом, и Тристан был самым счастливым, каким она его видела с тех пор, как узнала. Для них это было новое начало.

Она улыбнулась словам мужа. Она знала, что его не смущало количество людей, которые продолжали добавляться в его список людей, которых нужно было защищать. Он возглавлял Синдикат уже почти два года, заменив человека, который был его донором спермы, создав его в лаборатории экспериментов, а не человека. Может быть, именно поэтому он был таким другим, таким необычным. Это не имело значения. Он закрыл все проекты и сделки, связанные с детьми, и очищал рынок, чтобы не создать вакуум, уничтожая потенциальных поставщиков, прежде чем они успевали достичь вершины с помощью денег, манипуляций и убийств. Он сидел на вершине пирамиды, а совет из Тристана, Данте, Альфы и Мораны помогал ему. Она бы подумала, что они будут протестовать против его захвата и его полного контроля над организацией, особенно ее брат, который все еще едва терпел существование Дайнна в ее жизни.

Но все они знали, даже ее брат, что Дайн был подходящим человеком для этой роли. То, что делало людей больными и беспокойными, оставляло его совершенно нейтральным и все еще сосредоточенным на своей миссии. Это была сила в этом контексте, и ни у кого из них не было того, что у него — смелости сделать все необходимое, чтобы гарантировать, что сила останется с ним.

Она узнала о своей собственной силе, своей собственной роли, за последние два года. Она была его моральным компасом, единственной в мире, кто мог держать его под контролем, пока он делал то, что было необходимо. Он не слушал и не обращал внимания ни на кого. Поезд мог мчаться на него, и он не сдвинулся бы с места, но одно ее слово заставило бы его двигаться. Он сказал ей однажды, что он оружие, которым она может направить куда угодно, и теперь она знала, что это ее сила.

Она оглядела весь дом. Четыре кошки — две ее собственные, одна Мораны и одна Амары — бегали вокруг единственной собаки — мальчика Ксандера — заставляя его кружиться. Она посмотрела на всех людей, кошек и собак, и ей показалось сюрреалистичным думать, что это ее жизнь.

«Ты ведь их сохранишь, правда? Всех их?»

Его глаза встретились с ее глазами. «Для тебя все, что угодно».

Ее взгляд задержался на рожденных и нерожденных детях, у которых были хорошие родители. «И они никогда не пройдут через то, что прошли мы?» — спросила она его.

«Все закончилось там же, где и началось», — заявил он. «Это новая эра».

Конец одной эпохи. Начало другой. И эта была их .

***