В славных Благовещенских водно-болотных угодьях жила-была одна кикимора. Хорошая кикимора, симпатичная, средних лет и туманных занятий.

Жила одиноко. Дети выросли и разлетелись кто куда. Муж из полукровок был, помер лет двести как. Уже отстрадала кикимора по нему, отплакала. Живет себе потихоньку, не тужит. Много ли одинокой кикиморе надо?

Делянка с мухоморами для настоек цветет, глаз радует. Огород посажен, сад есть. И яблочки молодильные наливные, и бузина от головной боли, и сливы от запора — у хорошей хозяйки все ладно и складно, все рядком растет, и урожай всегда отличный, качественный.

Из местного народа мелкая нечисть заглядывает порой. Кто покрупней, там, лешаки, водяные, раза два в год на попойку приходят, на день рождения и на Новый год. Ну, Ягуша еще, может, зайдет на огонек, поболтать по-дружески. А в остальное время тишина и благодать. Выйдет вечерком кикимора на крылечко, нальет себе в кружку брусничной водицы и сидит так до заката. Глядит, как солнце в болоте тонет. Хорошо ей, спокойно.

Так и жила бы себе кикимора тихонько. Жарила бы поганки с картошкой. Гнала из молодильных яблок самогон. Выращивала бы капусту, бруснику бы собирала, чтоб заквасить потом как полагается. Смотрела бы по вечерам на закаты. Если бы не один случай, который перевернул все с ног на голову.

Кикимора приложила пальцы к вискам — вдруг сильно-сильно закружилась голова. «Опять с грибами переборщила, — подумала она. — И на старуху бывает проруха».

Когда головокружение прошло, кикимора открыла глаза и покачнулась.

— Вырублю делянку с мухоморами к лешей матери, — выдохнула она и потерла глаза. Ничего не поменялось.

Узенькая асфальтированная улочка, фонарь, висящий где-то над головой, яркая коробка, переливающаяся всеми цветами радуги. А в коробке банки какие-то стоят. А где-то рядом шумит улица, и так очень по-человечески шумит.

— Мать-заступница Мокошь, Ярило-отец мой, — всхлипнула кикимора и села прямо на ягодицы. Ноги не держали.

Людей кикимора не прям чтоб не любила, но пересекаться лишний раз не хотела. А вот города прямо-таки терпеть не могла. Не по нутру кикиморе болотной город. Вот болота родные, леса там всякие — это другое дело. А тут что? Город? Да, точно, город. Фу. Гадость.

— Ав-ав, — сказал кто-то совсем рядом, и кикимора испуганно обернулась.

Под навесом старого дома сидел грязный мохнатый пес. О том, что это пес, догадаться было сложно — из-за густой шерсти ничего не было видно.

— Привет, Шарик, — прошептала кикимора, разглядывая собаку повнимательнее. Собака от такого внимания погрузилась под половицу, как растаявшее сливочное масло. В самом прямом смысле погрузилась, не в фигуральном.

— Вот блин. Попала, — сказала кикимора и поднялась на ноги. На ягодицах сидеть было неудобно, асфальт-то — это не кочки болотные со мхом заботливо выращенным.

Кикимору не сильно удивила растаявшая, как масло, собака, она и похуже зрелища видала. Чего только стоит ночь на Ивана Купала или зимнее солнцестояние в тихом-мирном благовещенском лесу… Но было тревожно. Хотя бы из-за того, что растаявшие собаки не каждый день по болотам шарятся.

— Ав-ав.

Рядом снова зашуршало.

— Бобик, Шарик, на-на, — сказала кикимора и достала из передника пирожок. Пирожок был особый, закуска под брусничную воду по специальному рецепту.

Из-под асфальта, совсем рядом, показались печальные глаза. На собачьи, кстати, не сильно похожие.

— Держи, Дружок, — сказала кикимора и протянула Шарику половину пирожка. Вторую половину она предусмотрительно оставила себе, а то вдруг голодать придется?

«Шарик» сначала кочевряжился и никак не хотел выползать из асфальта, но потом передумал: пирожки кикимора пекла отменные, и пахли они очень уж хорошо. Этот был с яйцом и луком, а еще кикимора умела всякие разные делать: с грибами, с колбасой и укропом, с морошкой и ревенем, но это под клюквенное шампанское десерт, на особый случай.

«Шарик» сожрал пирожок в мгновение ока и довольно открыл клыкастую пасть. Зубы у него росли по кругу, как у акулы.

— Молодец, Бобик, — сказала кикимора и протянула руку, чтобы потрепать голодное собачье чудовище по загривку. «Бобик» был вовсе не против. Темная аура существа коснулась руки кикиморы, потекла дальше, к плечу и оттуда — к ее груди, к сердцу. Потекла — и остановилась.

— Ишь ты, пакость какая, — довольно сказала кикимора и почесала «собачкин» бок. Темная аура странного существа ей была до одного места: у нее самой своей всегда хватало с избытком.

«Шарик» пискнул и довольно растекся рядом с кикиморой мохнатой лужицей, подставляя ей то один, то другой мохнатый грязный бок. От темной ауры Тузик заискрил, и рядом сразу же погас яркий ящик с банками. Кикимора гладила чудовище, а сама думала горькую думу. Куда идти? У кого дорогу спрашивать? И далеко ли родные болота?

Тем временем «Бобик» нагладился, сел, заглянул кикиморе в глаза и молвил человеческим голосом, но на непонятном языке:

- 私はカウケガンひろみです、私はあなたに忠実に仕えます。

— Чего?

— Shi ha kau ke gan Hiromi desu, shi haana ta ni tadami ni shi ema su.

— Все равно ничего не поняла.

— Я — каукегэн Хероми, буду служить тебе верой и правдой, — получилось у «Шарика» наконец донести суть своих слов до кикиморы. Языковой барьер был преодолен.

— Хероми — значит, «самый красивый», — пояснил собака и шаркнул ножкой.

— Э, спасибо, — сказала кикимора, — меня Марьяна зовут, можно Мара просто. Только я тебя Хероми звать не буду, хоть ты и красавчик, конечно. Для русского уха неблагозвучно. Буду тебя по-другому звать.

Каукегэн на это мотнул мохнатой головой. Он был на все согласный, потому что его новая хозяйка на темную ауру была так богата, что можно рядом с ней пастись всю жизнь и людей вообще не трогать. Людей каукегэны боятся, хоть и гадят им по мере сил. Они неспециально, такая уж у них природа: быть духами мора, неудач и болезней.

— Ну, раз мы теперь с тобой приятели, расскажи мне, где я, а?

— Префектура Хёго, город Кобэ, Центральный район, Санномия 1-23, - ответил Шарик и вильнул мохнатой попой: хвоста у него не было.

— Поняа-а-а-тно, — протянула кикимора. У нее не было кабельного, и даже спутниковой тарелки не было, но про хорошую страну Японию она немножко знала, все ж образованная, не дура деревенская. Другой вопрос, как она вообще тут оказалась.

И с этим нужно было разбираться как можно быстрее.

— Пойдем, Бобик, — сказала кикимора.

И они пошли.

Дорога из темного проулка была быстрой и привела к оживленной улице. Яркие вывески, шум транспорта, вонь выхлопа, цветные буклеты и люди-люди-люди… Все это оглушило кикимору, забило нос, уши, глаза. Привыкшая за много десятилетий к своим болотам, кикимора теперь пыталась справиться с шоком.

Торопящийся мужчина в черном костюме задел оглушенную кикимору плечом и тут же повернулся к ней. Кикимора ждала слов вроде: «Ты чо тут, тетка, встала на проходе, людям мешаешь, а ну свалила быра», но то, что случилось потом, поразило ее в самое сердце.

Мужчина в костюме сложил руки перед лицом, быстро-быстро поклонился и извинился. На его лице расцветало чувство вины. Извинившись, мужик развернулся и побежал дальше.

— Ну ни хрена себе, — сказала кикимора. — Тут все такие отмороженные?

Бобик посмотрел на кикимору грустными глазами.

— Угум. Почти все.

— Да, Тузик, тяжко тебе приходится.

Шарик кивнул и даже немножечко заскулил.

— Ладно, мой милый Тотошка, веди меня куда-нибудь отсюда в леса, а лучше на болота. Надо мысли и чувства в порядок привести и думу думать, как домой вернуться.

— Это вам, моя госпожа Ма-ри-онна Сама, надо за помощью идти через теневой мир. Вы, Мара Сама, ёкай сильный, вам слабые духи ничем помочь не смогут. Говорить надо со старшими ёкаями, у которых темной ауры в достатке. Только путь далекий. Позвольте мне, Мара Сама, быть вашим проводником.

— Позволяю, — торжественно кивнула кикимора.

Бобик тут же растекся лужицей, и от него расстелился в разные стороны сероватый туман.

Размылись светящиеся вывески, а потом исчезли люди. И кикимора оказалась в месте, которое уже не было человеческим миром.

Это был город, несомненно, но город совсем иной. В жутком тумане ног до колен не было видно, а у Шарика торчала из тумана только одна лохматая голова. Вывески, которые так ярко светились в городе, теперь стали тусклыми. Исчез и шум, только какой-то равномерный скрип действовал на нервы.

— Нам вон туда, Мара Сама, — сказал Тузик и показал мохнатой лапой на гору, которая в вечерней темноте едва была заметна. — Там живут тенгу, они самые сильные ёкаи поблизости.

Кикимора с тоской посмотрела на гору. Ей хотелось пить, писать и спать, а не шататься невесть где в такой поздний час. Тем более не хотелось карабкаться в гору.

— А трактир тут есть какой? Или хотя бы чердак? А утром по холодку пойдем.

— Только дома удовольствий открыты в такой час.

— Тотошка, а хотя бы пруд какой есть рядом? Или болото? — с последней надеждой спросила кикимора.

— Есть, — понуро ответил Дружок и посмотрел куда-то в темноту, откуда доносился равномерный скрип.

Дорога, застеленная туманом, была пустынна. Ни души. Только противный скрип становился все отчетливее.

А потом дорога оборвалась. И начался лес.

Нет, это был не такой лес, к которому кикимора привыкла. Не роскошные сосны, не кустистые ветки ирги, нет. Тут были тухлые коряги да кривые деревца, на которых ничего не росло, за исключением разве что одного висельника, который раскачивался на ветке.

— Госпожа, защитите, — взмолился вдруг Тотошка и попытался провалиться под землю, но у него ничего не получилось.

— От кого защищать-то? — удивилась кикимора.

— Это же кубирэ-они! Демон повешенных, очень сильный аякаши и очень злой. Даже духи мучаются от его жестокости! Каждый, с кем заговорит кубирэ-они, начинает страдать от депрессии и испытывает сильное желание повеситься, — проныл Дружок и прижался к кикиморовой ноге.

— Да будет тебе, — хмыкнула кикимора и отправилась прямиком к кубирэ-они, демону всех повешенных, который был порожден страхом смерти несчастных. Что ей какие-то там демоны, если совсем неподалеку она обнаружила вполне себе милую елку, под которой она могла бы славно поспать.

— Привет, — дружелюбно сказала кикимора и вежливо улыбнулась, — скажи, ты не мог бы перестать скрипеть? День был трудный, спать очень хочется.

Кубирэ-они посмотрел на кикимору выпученными глазами и от удивления перестал раскачиваться. Скрип прекратился.

— Вот спасибо, — обрадовалась кикимора.

Это она рано, конечно, обрадовалась. Потому что жуткий демон — рр-р-аз — и спрыгнул с ветки на землю прямо перед ней. Оскалился, наклонился к кикиморе и потусторонним голосом прошептал ей прямо на ухо:

— Давай повисим с тобой вместе. Вижу, как одиноко твое сердце, вижу, как болит душа. Соглашайся, и все сразу закончится.

Кикимора слушала внимательно. Она давно жила на свете и знала, что собеседнику всегда нужно дать шанс выговориться.

— Вот эта веревка очень прочная, все будет быстро, так быстро, что ты даже не заметишь. И мы будем висеть вместе, — продолжал екай, — я тебя никогда не оставлю, как оставил тебя твой муж, как оставили тебя твои дети. Мы будем рядом, только умри прямо сейчас. Умри, умри…

Он нудел уже минут пять, и кикиморе начало надоедать. Депрессия у нее не начиналась, к тому же, против нытья мавок и залетающей порой на огонек баньши демон-висельник был детсадовец.

— Ты уж меня извини, но спать хочу — сил нет, — перебила кикимора, и висельник вылупил глаза еще сильнее. Привык к менее устойчивым типажам.

— Ну не смотри ты так, аж на сердце свербит, — вздохнула кикимора, — на вот пирожок да тоже спать иди. Время уже недетское.

Демон взял пирожок да так и остался стоять, глядя, как непонятная то ли девица, то ли нечисть с моровым духом у ног обдирает лапник и устраивается на ночлег.

— Спокойной ночи, — сказала она и махнула демону-висельнику рукой, — и не скрипи, пожалуйста, дай выспаться, по-человечески, да? Дружок тоже устал.

Что-что, а вот выспаться по-человечески у кубирэ-они еще никто не просил. И никто на скрип не жаловался. Поэтому несчастный демон стянул с шеи веревку, сел под деревом и замер. Ему требовался психотерапевт или хотя бы психолог. Вероятно, у него самого начала развиваться депрессия.

Утро тоже началось для него несахарно.

— Что ж ты пирожок не скушал? Я тебя от чистого сердца угостила, а ты вот так…

Кубирэ-они посмотрел на свою синюю руку, покрытую трупными пятнами, в которой лежала половина пирожка. Пирожок был непривычный, золотистый, с красивой каймой колоском, и пах очень вкусно.

В душе каждого японца живет трепетное отношение к подаркам. Японские духи — не исключение. Демон устыдился, поклонился, пролопотал извинения.

— Да ничего, ничего, ты кушай, главное, а то зачерствеет, — сказала кикимора, уселась рядом и принялась переплетать косу. Коса у нее была знатная, до пояса, и демон залип, рассматривая девицу-нечисть. Выглядит почти как человек, а аура у нее темная, как ночь. С такой аурой в ёкаях человеческого ничего не могло остаться, а эта двигается как человек, выглядит как человек, в другую форму не переходит. Под его воздействие опять-таки не попала…

— Кто ты? — помолчав, спросил демон.

— Кикимора я болотная, из Благовещенска. Никогда не слыхал?

Демон пожал плечами. О таких ёкаях и о таких местах он ничего не слышал. Образование у него чуток похуже было, чем у кикиморы.

— Как я тут оказалась? Понятия не имею. Вот, Дружок меня к тенгу ведет. Не знаю уж, кто они такие, но вроде как сильные, с крыльями. Мне домой надо, может, помогут.

Висельник сочувственно покивал. Между делом съел пирожок, почавкал от удовольствия и протянул ответный подарок.

— Держите этот кусок веревки, госпожа Кикимора-Сан. Если понадоблюсь, наденьте на шею, и я приду.

«Да, это не волшебный клубок и не яблочко заговоренное», — подумала кикимора, но подарок приняла и даже поклонилась со сложенными перед лицом руками. Она была женщина вежливая.

— Госпожа кики-мора-сан, а каукегэн твой повеситься не хочет? — с надеждой напоследок спросил демон.

— Тотошка-то? Нет, не хочет. Он мне служит верой и правдой.

Кубирэ-они погрустнел, но попрощался с гостями чин по чину. Если с ним по-человечески, то и он к другим так же.

Демон вздохнул, посмотрел гостям вслед и залез на дерево. Спустя минуту по лесу снова разнесся противный монотонный скрип.

Утро в мире духов было поганеньким. Такое туманное, серое, промозглое. В отдалении шлялись полупрозрачные тени, выли и стонали. Дома, казавшиеся вчера обитаемыми, сегодня выглядели заброшенными развалинами. Всюду по-прежнему стоял густой туман. Звуки доносились до уха с запозданием, и это тоже не добавляло радости. В общем, было неуютно.

— М-да, это мне не родные болота, — сказала кикимора. — Идем, Тузик, на вашу кудыкину гору.

— Да, Мара Сама, — послушно сказал дух мора и неудач и поплелся за своей новообретенной госпожой. До кудыкиной горы было еще пилить и пилить.

Прошли они не сказать чтоб долго.

Женский испуганный крик раздался совсем рядом, а потом смолк. А потом снова, и опять смолк. Кикимора тяжело вздохнула и пошла прямо на крики. Такая уж у нее была натура — не проходить мимо.

Женщина средних лет в розовом платье размахивала сумочкой. Глаза у нее были совершенно ошалевшие, круглые и очень испуганные. Один каблук на ее туфле был сломан. Женщина определенно была человеком. Видимо, засосало бедолагу в мир духов, это дело не прям чтоб уж редкое, такое и на благоцещенвских болотах случалось.

Вокруг женщины уже вились жуткие ёкаи и открывали рты — примерялись. Чавкали челюсти, прямо в туман на дороге капали голодные слюни. Ёкаи были слабенькие, мелкие, потому и нападали стаей, примеряясь к лодыжке несчастной женщины.

— Мать моя Мокошь, — вздохнула кикимора, — ну что ж вы как дикари какие? Нельзя по-человечески, да? Вон, в сумке у нее и рыбка есть, и овощи. Попросили бы нормально — поделилась бы, как от шока отошла. Человечину-то жрать зачем? Так вкусно что ли?

Ёкаи как один уставились на кикимору.

— Вкусшсшсно, — сказал один, с головой краба, и вертикально моргнул.

— Ничего слаще хрена не пробовали чтоли? — изумилась кикимора. Она была гурман, но человечинку не понимала. Всяко похуже хорошей оленинки или кабанинки. А уж рыбка точно вкуснее, чем несчастная потная тетка со всклоченной прической.

— Дружок, проводи даму до дома, нечего тут ей делать. Только рыбку у нее отбери, будет налог на переход, — сказала кикимора, и каукегэн поспешил выполнить поручение. Темная аура, которой делилась Мара Сама, была полный восторг, и теперь у Бобика было много сил.

Кикимора смотрела, как Тузик с бешеным лаем кусает круглыми челюстями мелких демонов за попы и радовалась. Полезная животина — собачка. Может, с собой домой забрать? Все веселее будет на болотах, компания какая-никакая. Сядут вечерком на крылечко, будут пирожки жевать и на закат смотреть.

Наконец каукегэн отбил от ёкаев всхлипывающую тетку, растекся серым дымком по земле, и они оба исчезли. Оставив, впрочем, тут, на ёкайской земле, пакет из человеческого супермаркета.

— Пожалуемся на тебя, — плаксиво вякнул один из ёкаев, на этот раз с черной козлиной головой, — найдут на тебя управу.

Он был раздосадован, а еще больше голоден, но не дергался, потому что вернувшийся каукегэн показал зубки, мол, только попробуй сунуться.

— Да погоди ты ябедничать. Обойдемся и без человеческих филеев, — сказала кикимора и деловито набрала в руки веточек. Через минутку развела костер, отрядила козлоголового найти кастрюлю и соли.

— Рыбка не карась, конечно, но и эта очень даже хороша, — сказала она, оглядев добычу, и принялась творить.

Кикимора готовить любила и умела. Она вообще-то была знатный зельевар, травы разбирала, а где травы, там и приправы, и пропорции, и вообще: когда столько лет на свете живешь, времени довести свои умения до совершенства хватает.

Уха получилась отменная. Правда, соевый соус, по мнению кикиморы, был лишним, но тут свои культурные и пищевые особенности.

Расставались все вполне довольные друг другом, что кикиморе очень понравилось. Ей вообще нравилось, когда все тихо и мирно.

К обеду взошло солнце. Тут, в мире екаев, оно было все какое-то кривенькое, косонькое, тусклое, но у кикиморы поднялось настроение. Сейчас как дойдет до горы, как договориться с тенгу на оказание услуг по грузоперевозкам, как вернется домой! Устроит пир горой, напьется с Ягушей, набарагозится с лешими и водяными, а потом как выспится в своей уютной мягкой кроватке из натурального лебединого пуха (благо, на болотах в перелетной птице недостатка не было). Побыстрей бы!

— Мы заблудились, Мара Сама, — сказал каукегэн и понуро опустил голову.

Кикимора вздохнула. Предгорный лес был на диво густым и многонаселенным. Они по дороге и к злобной паучихе попали, и к какой-то говорящей слизи, и с духом болот каппой поцапались от души. А теперь вот — здравствуйте — заблудились! Кикимора ноженьки истоптала, устала, кустами колючими себе все руки расцарапала, собака ее в шерсть репейников набрала — мама дорогая! Сейчас бы прилечь, водички попить, отдохнуть. Хотя вон, в отдалении, домик, чтоль, какой?

И правда, домик.

— Иди, девочка, сюда, иди, милая, в гости. Я тебя гречневой лапшой соба накормлю, зеленым чаем маття напою, спать на пуховом футоне уложу, — услышала кикимора и вдруг расплылась в довольной улыбке. Голос узнала.

— Ягуша, милая моя, и ты здесь, — с облегчением сказала она.

Ямауба — горная ведьма — стояла на крылечке премилой деревянной постройки и ласково улыбалась. Она была вся такая миленькая пожилая японочка, в красном нарядном кимоно, с гладко зачесанными черными волосами. Глазки подведенные, щечки побеленные, губки накрашенные, на ногах белые носочки. Такая приветливая и хорошая, прямо сил нет. Ну просто как с открытки сошла.

— Иди сюда, девочка, — подманивала она ласковым и нежным голосочком, и кикимора послушалась. А чего бы и не послушаться, когда так просят? Жалко только, что обозналась, больно уж местная ведьма голосом на бабу Ягу похожа.

— Меня Марьяна зовут, — поклонилась кикимора старушке и ослепительно улыбнулась.

Бабулечка прищурилась, присмотрелась к девице и плюнула на землю. На земле на месте плевка расцвела черная плесень.

— Тьфу, дрянь! Ты ж не человек совсем! — прокряхтела милая старушка и в одну секунду поменяла облик. Теперь это была не милая японская бабуська, а жуткая двуротая старуха в драном красном кимоно. Ни тебе подведенных глазок, ни прически, ни белых носочков.

— Нет, ну быть того не может! — выдохнула вдруг кикимора. — Скажи-ка, а сестры у тебя родной в другой стране нет часом? Ягушей зовут, — спросила кикимора.

Сходство было просто поразительным, даже интонации одинаковые.

Старуха призадумалась.

— Если я ее не сожрала по детству или по юности, значит, есть, — прошамкала наконец она одним из двух ртов. — А ты кто? Воду в тебе чую. Ты каппа-онна? Юри-онна? Нуре-онна? Другая какая водница?

— Да нет, кикимора. Из Благовещенска я. Из России. Вот, иду к тенгу, просить, домой чтоб вернули.

Старуха расхохоталась сразу двумя ртами.

— К Тенгу? Мать моя Идзанами! К тенгу! Нашла помощничков!

Кикимора погрустнела.

— А чего они? Не помогут?

Старуха ухмыльнулась двумя ртами.

— Спроси. За спрос йены не берут.

— А как их найти?

Старуха прищурилась, готовясь вытрясти из чужачки чего-нибудь в обмен на помощь, к тому же услуга-то плевая — грязным когтем направление указать. Но чего-то передумала: ощутила вдруг от странной девицы-ёкая чистую темную ауру, сильную, мощную. И решила на всякий случай помочь безвозмездно. А вдруг польза какая будет от оказанной услуги?

— Вон туда иди, — недовольно сказала Ямауба и ткнула пальцем в едва приметную тропку среди камней. — И неча мне тут воздух своей аурой портить.

С этими словами старуха открыла трухлявую деревянную дверь и юркнула в свое жуткое жилище. Изнутри раздался поганенький смешок.

«Ну чисто Ягуша», — подумала с умилением кикимора и любовно посмотрела на избушку. Курьих ножек там не было, но это были уже такие мелочи, на которые и внимания-то можно не обращать. Душа — вот что важно, а духовная связь между Ягушей и Ямаубой была очевидной.

Сердце вдруг кольнула тоска. Ягуша в гости захаживала нечасто, но почтовых воронов с открытками с котятками они друг другу отправляли каждый день. Испереживается подружка, ответа не получив, придет проведать — а дома никого. Нет кикиморы, и куда делась, никто и не знает.

По белой нежной щеке скатилась слеза. Тоскливо заскулил у ног каукегэн, потерся лобастой башкой об коленку.

— Пойдем, Тузичек, — всхлипнула кикимора. — Была не была. Права горная ведьма, неча тут воздух портить.

И они пошли вверх. На самый пик горы Камияма, где испокон веков жили сильные и гордые ёкаи тенгу.

— Чтоб я… еще хоть раз… да никогда, — бормотала кикимора.

Они уже третий час взбирались с Тотошкой к вершине. У кикиморы устали ножки, а куакегэн набрал в шерсти еще больше грязи, от чего стал похож на мохнатую швабру.

Замок тенгу стоял прямо на самой вершине горы. Он был обнесен мощной каменной стеной, которую, в свою очередь, скрывали густые деревья. Над головой то и дело появлялись тени — это молодняк грел крылья и летал туда-сюда.

— А красиво, да, Бобик? — спросила кикимора, восхищенно задрав голову вверх. Там как раз пролетала новая стая.

Тузик кивнул. Он был со всем согласный.

— Ну, пора и бы в гости заявиться, — наконец сказала кикимора и нежно стукнула маленьким кулачком в огромную дверь крепости.

И двери тут же открылись.

Вообще тенгу кому попало двери не открывали. Женщин они вообще презирали и никогда не пускали на свою священную гору. Но старший дайтенгу, которому доложили о странной девице у ворот, был сильно не в духе в последнее время, и потому решил отыграться на заблудившейся девчонке и ее грязной собаке.

Он пролетел от своего замка до крепости в одну секунду, распахнул двери и поднял расписной веер из острых перьев вверх.

— Убирайся с нашей священной горы! За осквернение смерть тебе, человек! — пророкотал дайтенгу и взмахнул веером.

Сильнейший ураганный ветер понесся прямо на кикимору с собакой. Он должен был смести их с ног, ударить о деревья, переломать им кости, забиться вместе с землей в глаза, в нос, уничтожить и смять.

Но вместо этого жуткий ветер легким ветерком нежно коснулся косы кикиморы и заиграл ее русый локон, выбившийся из-под косынки.

Дайтенгу офигел. Его красная кожа стала совсем бордовой, огромные крылья распетушились, а из длинного красного носа вылетело пламя. Злой птиц-екай замахал веером со всей силы, только и теперь урагана не случилось. Так, разлохматило немножко Тузика, и все на этом. Дайтенгу чуть инфаркт не хватил.

— Ну что ж размахался-то? А если бы человечишка тут был бы? Мокрого места бы не осталось от бедолаги. Добрее надо быть, спокойнее, — назидательно сказала кикимора. — У нас вот так лешак старый помер. Заблудился как-то грибник у нас, дело обычное, а лешак и давай с ним забавляться, водил-водил по лесу. А грибник — парень молодой, силы много. Так и переходил лешака. Мы уж ему говорили все, мол, Петр Игоревич, отстань от пацана, чего пристал-то? У тебя здоровье уже не то, вон, корни все в артрите. Да не послушал нас Петр Игоревич, так и сгинул в болотах. Лежит теперь корягою, а на него грибники наступают, плюются…

Кикимора загрустила. Тенгу тоже загрустил. Молодняк, который поодаль скучился и все слышал, опечалился. Их всех настиг экзистенциальный кризис.

Так бы они и стояли в кризисе, кручинясь и рефлексируя, пока старший тенгу, наконец, не взял себя в руки и не пригласил незваных гостей в свою тихую горную обитель. Он знал и чтил законы гостеприимства. Особенно если гостю боевая магия тенгу до одного известного места.

— Так я и знала, — сказала кикимора, глядя в окно на начавшийся дождь. На сердце у нее тоже противно квакало и хлюпало, прямо как на улице. Потому что тенгу ей помочь ничем не могли. Вдали от своей священной горы они теряли силы, и чем дальше, тем хуже. До того могло дойти, что молодые тенгу, уехавшие в дальние дали Японии, теряли память и становились людьми. А людей тенгу не любили.

— Почему? — спросила кикимора у дайтенгу, отпивая саке и закусывая маринованной сливой. «А ничего, вкусно, на грузди похоже», — думала она, подливая себе еще в мелкую посуду. Из такой она обычно пила только абсент из полыни, собранной в день летнего солнцестояния — из большой посуды такие напитки употреблять было кощунственно. Хотя бы потому, что до конца чарочку с чудо-абсентом не допивал никто.

— Мы все — екаи, аякаси, демоны. Мы над людьми издеваемся и иногда их едим, — снисходительно и высокомерно объяснили кикиморе. — Кого до безумия доведем, кого с горы скинем. Веселимся тут по мере сил.

И хохотнул, вспомнив, видимо, славные деньки.

Коварное саке точно стукнуло кикиморе в голову. А может, и не в саке было дело, а в гордыне и высокомерии тенгу. А может, и дурное настроение бедной кикиморы, которая не по своей воле оказалась в хорошей стране Япония, повлияло. Кто ж знает-то теперь? Только кикимора, прищурив зеленые глазищи, задумчиво сказала слова, которые впоследствии перевернут все с ног на голову:

— Садисты вы, значит. На слабых отыгрываетесь. На вершине священной вашей горы живете, а в помыслах у вас только злоба против тех, кто ответить не может.

Дайтенгу поперхнулся саке.

— Кощунство! — заорал он, откашлявшись, и расправил крылья. Вскочил, чуть длинный нос не сломал. В двух руках одновременно оказалось по вееру, только это были другие веера, не те белые из перьев с черными рисунками кривых деревьев, а огромные, красные, с металлическими острыми спицами. Взмах — и мимо лица кикиморы пролетели острые металлические полоски, едва не оцарапав нежную скулу.

— Ну, раз так, — сказала кикимора, нехорошо улыбнулась и тоже встала с неудобной маленькой табуреточки.

Сверкнули болотными огнями зеленые глаза. Сверкнули — и в комнате для приема гостей стало темно. Запахло болотной травой, таволгой, и воздух стал влажным. Закапала откуда-то вода, потянуло прохладой.

— Кощунство — на слабых наезжать. Природа-мать их такими сделала, и не тебе, демону, против ее замысла идти и ломать то, что ею было сотворено, — услышал тенгу вкрадчивый голосок совсем рядом. Его красной кожи на лице коснулись холодные руки, а перед глазами засияли зеленые болотные огни. Они множились, расползались перед глазами, и тело великого сильного тенгу становилось слабее и слабее. Вот подогнулись колени, вот опустились крылья… Темная аура кикиморы пожирала такую же темную ауру тенгу, прибавляла ее себе.

Каукегэн Тузик лежал в отключке и икал — перебрал темной энергии. Молодежь тенгу попыталась пробиться в комнату для приема гостей, но темная аура подползла к ним, обездвижила и лишила дара речи.

— От… пусти, — шипел Тенгу и пытался ударить кикимору крылом.

— Успокойся, старый демон, — прошептала кикимора, и огоньков стало больше, — успокойся.

Тенгу совсем ослаб. Он уже тяжело дышал, хватался за сердце. Красная кожа выцвела, побелела.

— Ну все, будет, — сказала кикимора, и снова стало светло. Исчез запах болотной травы, исчезла влажность болот. На полу корчился синеющий дайтенгу.

— Вот беда…

Кикимора стянула с головы платок, намочила его в саке и протерла лицо тенгу.

— Мне бы, конечно, нитроглицерин или валидол, но уж за неимением, — вздохнула она, протянула руку вбок, дернула кистью, и в ее пальцах вдруг оказался пучок ароматных трав. — Лучше бы в спирте разводить, но и это сойдет.

В глиняный кувшин с остатками саке полетели травы. Нежный девичий голосок прозвенел древним языческим причетом, и зелье в кувшине запахло мятой и пажитником. Из него поднимался голубоватый дымок.

— Пей, старый демон, пей, да поскорей, — сказала кикимора и заботливо напоила тенгу зельем. Тот тут же задышал, за сердце держаться перестал, да и щеки покраснели снова.

— Ну, вот и молодец, — улыбнулась кикимора. — Прикажи мальчикам своим, пусть в спальню нас проводят. Да нечего на меня глазами сверкать, не ссильничаю я тебя. За сердцем твоим присмотрю, а то оно у тебя как ваша рисовая бумага, истончилось.

И ослабевший тенгу послушался. И даже не приказал мальчишкам-тенгу на странную гостью напасть. Пожалел, видимо. Мальчишек, конечно, а не ее.

До утра кикимора сидела у его постели, поила отравами трав (ну или отварами, кто там разберет, чего она в свои зелья добавляла), и к обеду старший тенгу уже был готов к конструктивному диалогу.

— Вон до чего себя довел! Еще бы чуть — и не выдержало бы сердечко. Чую, давно оно уже у тебя надрывается, — сказала кикимора, подливая дайтенгу своего отвара в утренний чай.

— Мари-онна Сама, так и есть, — почтительно сказал тенгу. Он уже понял, что зла странная русская кикимора не желает и что силы у нее побольше, чем у него, верховного тенгу. А при таких раскладах можно и не выпендриваться.

— Ну, рассказывай тогда, чего у тебя стряслось, — сказала кикимора, подперла голову рукою и приготовилась слушать.

Дайтенгу смахнул накатившуюся слезу и принялся делиться бедами.

Проблема была давняя. Оказалось, некоторые юные тенгу изо порой всех сил стремились с горы убежать. Пренебрегали многовековыми традициями, которые есть суть самого существования тенгу и всего японского народа, бунтовали. Раньше нечасто случалось такое, может, раз в лет пятьдесят-семьдесят. А сейчас совсем беда — и года не проходит, чтобы крылатый юноша не улепетывал со священной горы Камияма.

Молодежь тенгу разлетается по городам, и — что самое страшное — очеловечивается. Прячет крылья, вливается в людские законы и порядки. Кто-то даже женится, детей заводит, полукровок. Ну разве так можно? Противоестественно, противозаконно, претит самому духу тенгу — но, увы, существует. Возвращать, наказывать и неволить старый тенгу уже устал, но а как иначе? Надо призывать к порядку, лупить молодняк, учить чтить традиции и правила. И каждый сбежавший — ножом по сердцу.

— Ясненько, — сказала кикимора, выслушав исповедь дайтенгу. — Есть у меня решение твоих проблем.

И поделилась, собственно, решением.

От чего тенгу снова впал в ярость, но быстро выпал обратно, как только блеснуло на него болотными огнями. И началась дискуссия. Кикимора махала руками, топала, рвала на себе косу. Старый тенгу махал крыльями, веерами, рвал на себе перья. Сколько саке было выпито, сколько маринованных слив съедено! И в конце концов победа осталась за кикиморой. Она просто была чуток профессиональней, все ж таки женщина.

— Отдавай распоряжения! Прям сейчас, — сказала она запыхавшимся голосом и, не давая тенгу опомниться, позвала пернатых прислужников.

Юный тенгу Ямато был глубоко несчастен вот уже полгода.

Гора Камияма — священная гора тенгу — его родной дом, место, где его корни, гора, на которой традиции превыше всего. Деревня Хиногава у подножия горы — место, где живет его сердце. Тамако, милая Тамако!

Как страшна судьба.

По двум сторонам луны

Нас разлучила.

Грустные хайку и танка писались на камнях угольками, на листьях перьями, на чём попало чем попало. Ямато даже думал трехстишиями, не в силах противиться первому в своей жизни чувству.

Но сбежать к любимой ему не хватало смелости.

Слаб тот мужчина,

Что, имея два крыла,

Не может летать.

Дайтенгу был жесток и скор на расправу. И попирать традиции было страшно… Юный Ямато завидовал тем смелым единицам, которые смогли спуститься с горы к людям, но сам не смел. Тяжело жить, разрываясь между долгом и происхождением и собственными желаниями.

Ямато сидел на ветке высокого дерева близ своей крепости-тюрьмы и смотрел вниз, туда, где у подножия горы, проступая сквозь кальку мира екаев, расползлась деревня. Там его милая Тамако. Что она сейчас делает? А может, в этот самый момент смотрит на высокую гору Камияма и тоже томится от любви? Или уже позабыла странного юношу, которого встретила однажды у звонкого горного ручья под сенью цветущей глицинии?

Капелька огня

Солнечной росинкою

По щеке стекла.

Что это было за чудо! Ямато тяжко вздохнул. Любовные чувства томили его, как ягненка в горшочке.

Качнулась от ветра ветка. Разнесся от главного дома дайтенгу звук рожка. Значит, что-то срочное? Что?

Ветка под Ямадой качнулась еще сильнее. Распахнулись за спиной большие, похожие на орлиные, крылья.

Спустя пять минут Ямада с еще не угасшей поволокой в глазах стоял на плацу во дворе дайтенгу. Ох уж этот плац! Столько с ним связано муштры, воспоминаний о тяжелых тренировках. Вот, деревья скрипят. Старые, высокие деревья, с которых юные тенгу отрабатывают воздушные пируэты, когда становятся на крыло. Как же их оставить?

За размышлениями Ямадо едва не проворонил появление дайтенгу. Позади него стояла девушка с русой косой.

— Давай, демон, не подкачай, — сказала она тихонько, но Ямада услышал.

И потом старший тенгу начал говорить, ни на кого не глядя. И речь его была краткой.

— Вы вольны сами выбирать свою судьбу и принимать за свой выбор последствия. Я отныне и впредь дозволяю покидать священную гору Камияма. Но если свобода вам придется не по нраву, только один раз вы можете вернуться. Жду до конца сего дня и дам свое благословение тем, кто хочет уйти. А далее в этот же день другого года буду давать свое благословение покидающим. Раз в год в этот день, единственный день в году!

После этих слов дайтенгу развернулся гордой прямой спиной и отправился в свой дом. За ним поспешила девушка с косой.

Тишина, которая настала на плацу, была оглушающей. Стих ветер, и ни одна ветка горной пушистой сосны не шелохнулась, ни одно крыло бабочки своим движением не нарушило минуту молчаливого принятия новой эры жизни тенгу.

Ямадо поднял голову к небу. По его щеке стекала солнечной росинкой капелька огня.

Юное сердце

Подобно солнцу в небе

Согревает всех.

Девушка с косой вдруг повернулась и посмотрела прямо на Ямадо. «Какие у нее зеленые глаза! Как весенняя трава на склоне священной горы», — подумал Ямадо. Подумал и смущенно заморгал, потому что девушка вдруг задорно ему подмигнула.

И что бы это значило?

Ладно. Это потом. А теперь нужно идти на поклон к старому тенгу и просить благословения. Или… Или подождать до следующего года? Тяжело расставаться с домом, и с любовью расставаться тяжело. Но, если подумать, то он еще так молод…

Дайтенгу был в шоке.

Солнышко уже закатилось, и никто! — никто из тенгу не пришел к нему, чтобы заявить о желании покинуть священную гору! Ни один крылатый! Права, права была эта болотная ведьма. Ну и умница, ну и красавица!

— С таким слабеньким сердцем тебе, демон, вообще волноваться нельзя. Так что раз в годину благословляй своих пернатых на отпуск и не рви себе душу. Запретный плод сладок, а если дозволить, да с ограничениями, то уже не так уж и будет хотеться, — убеждала она. И правда, так оказалось намного легче, чем просыпаться по утрам и слышать вести об еще одном сбежавшем.

— Откуда ты это все знала? Откуда ты знала, что никто не улетит? — удивлялся старший тенгу.

— Расширенный курс человеческой психологии, — хмыкнула русская болотная ведьма и прищурила зеленый хитрый глаз.

Кикимора и каукегэн Тузик вышли из дома тенгу на рассвете следующего дня. На поясе у кикиморы болтался расписной красный веер — подарок старшего тенгу. А в голове засели слова старого демона.

«А нету у аякаси такой силы, чтобы тебя на родную землю вернуть. Это тебе к камисама надо, к богам, значит. Ищи Бентэн, богиню счастья. Она покровительница всего, что течет, только храм ее далеко, за три холма, за три реки и три горы. Только не могу сказать, получится ли до нее дозваться. Больно уж высоко семь богов счастья сидят».

«Получится», — рассерженно пыхтела кикимора. Ей хотелось домой все сильнее и сильнее.

Тут еда странная, от нее второй день живот урчит, вместо подушек пуховых у них деревяшки какие-то, после которых уши стремятся опасть с головы, как сушеная лаврушка. Раздолья маловато, и местная нечисть кучкуется в соседях, почти на головах друг у друга сидят. А главное — не родина. Чужбина горькая.

За этими нерадостными мыслями кикимора дошла до избы Ямаубы. Подумала-подумала да и постучалась в распухшую трухлявую дверь. Ямауба все ж таки почти родня, кровиночка, хоть и с японским разрезом глаз. А значит, разделит думу печальную, прогонит тоску великую. Ну или хотя бы чарочку поднесет, как того душа требует.

— Да-да! — отозвалась кровиночка и открыла дверь. Два рта ощерились в ехидной улыбке. — Ну чего тебе тенгу твои носатые сказали?

— Прости, Ягушечка, устала, — сказала кикимора, — ты уж привечай меня как гостью дорогую, а я тебе все рядком расскажу. Я не с пустыми руками, ты не подумай. У меня вот. Сама сделала вчера, уже настоялось, силой моей подкрепленное.

Ядреная зеленая жидкость густо плескалась в кувшине из-под саке. Пах напиток дивно, и «кровиночка» прищурила загоревшийся алчным огоньком глаз.

— Это что такое-то?

— Это? Абсент по особому рецепту, на волшебной полыни настоянный. Вот, лунный сахарок к нему…

— Заходи, заходи, гостем дорогим будешь, — тут же расцвела горная ведьма и сама собой превратилась в милую старушечку в нарядном красном кимоно.

В божественных купальнях было восхитительно. Сверкающая вода, белоснежные террасы, краски и нежность цветов и гибкость лиан… Жара, стоящая вокруг, проникла даже сюда, но чистейшая вода дарила свежесть.

Священный бог ками, великий Омононуси, валялся в онсэне, дул ледяное сливовое вино и слушал отчет своего оками — духа-волка.

Оками возбужденно вывалил колбасный язык и вел себя совершенно как собака. Омононуси нахмурился, и дух-посланник взял себя в руки, ну, или в лапы, и продолжил свой рассказ.

— Екаи в подотчетном районе стали охотиться на людей, отбирать у них еду и отпускать. В человеческом мире в нескольких точках открылся разлом. Демон висельников ушел в отпуск, а дайтенгу со священной горы Камияма позволил младшим тенгу спускаться в мир людей. Там же, у подножия горы Камияма екай Ягубаба споила крепким зельем всех ёкаев и людей в округе, устроила пьяное гульбище, вследствие чего произошел еще один разлом.

Омононуси прикрыл глаза с вертикальным змеиным зрачком. Впервые за несколько десятков лет произошло несколько ужасающих и противоестественных событий подряд, и где? Прямо-таки у него под носом, на территории, где он — бог-покровитель.

— Выясни, что стало причиной этих событий, — сказал омононуси, высунул раздвоенный язык и плюнул ядом. В моменты возбуждения в нем появлялось больше от змеиной формы, чем от человеческой.

— Уже, мой господин. Водная ведьма из незнакомых краев всему виной. Чужачка привносит хаос.

— Перенеси ее сейчас же сюда, — приказал Омононуси и отщипнул для оками чуток своей энергии, чтобы хватило на перенос.

— Будет исполнено, мой господин, — сказал дух-волк, снова вывалил колбасный язык и исчез.

Омононуси поменял змеиную голову на человеческую и снова обрел покой. Сейчас он разберется с водной ведьмой по-своему, разломы закроют его слуги, ёкаи получат выговор, дайтенгу тоже получит на орехи. И все вернется на круги своя.

Сверкнул огонек перехода. Но оками явился один, без ведьмы. Тут же склонил голову на лапы и проскулил:

— Господин мой, простите вашего недостойного слугу. Я не смог подобраться к ведьме.

— Вот как… — прошипел Омононуси и поднялся из природной ванны своего онсэна. Сверкающая вода стекла по шее, по крепкой мускулистой груди, стыдливо очертила красивый рельеф тела бога порядка и покровителя мудрых змей. — Ну, тогда сам нанесу визит и покараю за нарушение устоев. Говори, куда отправляться?

Спустя минуту сверкнул очередной переход, и божество порядка в одной простыне на бедрах отправилось карать нечестивцев. Он-то наивно полагал, что все будет проще простого. Ошибочно, конечно.

— Ой, то не вечер, то не ве-е-чер, ооо!

— Мне малым-мало спало-о-о-ось!

— Мне е малым-мало спало-о-о — ось!

— Да воо сне приви-де-лось!

Звонкие женские голоса разносились по всей горе Камияма. Им вторил хор голосов погрубее.

Перед развалюхой Ямаубы стоял длинный низенький стол, сколоченный на скорую руку. Вокруг накрытого стола сидел на коленках екайский народ, и, подперев руками, лапами, клешнями и когтями головы, выводил на все лады плавную песнь.

Вот демон висельников, ушедший в отпуск, берет самые низкие ноты и сглатывает прокисшие сентиментальные слезы. Вот пьяненькие тенгу подыгрывают на сямисэне, а дайтенгу, управляя ветром, звенит небесными колокольчиками. Каукегэн, который сроду города не покидал, поднял вверх мохнатую морду и подвывает. А это что? В самом углу сидят люди?! Да, люди, обычные самые, тоже пьяные в дым, грызут ножки перепелки и тоже поют.

Омононуси протер глаза змеиным языком. Потом еще платочком.

Да нет, не померещилось. Точно люди.

Вот, один из них обнял екая за клешню и, размазывая жареной птичьей ножкой жир по екайскому плечу, заливается песней. Другая, девица в штанах, сидит на коленях у молодого краснющего тенгу, у которого еще пух с крыльев не сошел. Оба тоже в чинсуи, что по-японски значит «в дрова».

Во главе всего этого непотребства двое.

Одна — лицо уже знакомое. Ямауба, горная ведьма. Никогда в жизни ни одного порицания, образцовый ёкай — и такое! Сидит, щеки розовые, поет в два рта — надрывается, с душой поет. Рукой головушку черноволосую подперла, хорошо ей. Сейчас-сейчас, многоуважаемая ямауба, по другому придется петь.

А вторая рядом с ямаубой — незнакомая, чужая. И сила в ней чужая, не богами ками дарованная из хорошей страны Япония. Сидит, поет. Коса русая по плечу, сарафан синий и белая рубашка под ним, глаза зеленые, как болото, и кожа белая, сахарная. Красивая. Жалко, что получит по заслугам по всей строгости.

А голос так за душу и хватает. Была бы местная, точно можно было бы сказать, что она самой Бэнтэн отмечена.

Омономуси замер, как змея, отошел в тенек. Пускай уж чужачка до конца допоет, перед казнью свое выступление закончит.

А песня все не кончалась и не кончалась.

Знал бы великий Омононуси, как могут литься старинные русские песни, перетекать одна в другую, он бы давненько бы сказал «Кхм» и навел бы шороху. А теперь приходилось стоять, слушать. Так прошло полчаса, и Омононуси начал потихоньку звереть: его за задницу уже три раза укусили комары. Они животные такие, им что человек, что ёкай — пофигу.

Наконец песня была закончена.

— Ну что, еще по одной, гости дорогие? — спросила румяная ямауба, наполняя фарфоровые чарочки ядовито-зеленой жидкостью.

— Да-а-а, — пронесся рокот по столу.

Омононуси даже вздрогнуть не успел, как все, включая раскрасневшуюся болотную ведьму, опрокинули в себя чарочки. Профессионалы, Идзанами их побери.

Омононуси выдвинулся вперед, вышел из тени, весь покусанный и злой. Щелкнул пальцами, и люди сразу же вырубились кто где сидел. Остальные уставились на него испуганными глазами.

— Что же тут, многоуважаемая Ямауба, у вас за собрание? — спросил Омононуси. На его предплечье вилась лентой черная ядовитая змея, шипела и открывала клыкастую пасть.

— Ой, капец, — сказала Ямауба, пулей вылетела из-за стола и практически сложилась в глубоком поклоне, за ней поспешили и тенгу. Парочка низших екаев попыталась свалить, но Омононуси снова щелкнул пальцами, и мелкие демонишки с клешнями, рогами и хвостами замерли на месте. Еще один только взгляд великого ками — и их разметает в пыль.

Встала и та, ради которой Омононуси оторвался от своих важных божественных дел.

Выплыла из-за стола, поклонилась.

Хорошая она была. Высокая, стройная, осанка императорская, и глазищи зеленые, как хвоя горной сосны. Правда, одна нога за другую заплетается, и щеки больно уж розовые, а в глазах огонь зеленый мечется. Рядом с ней каукегэн, к ногам прижимается, смотрит на него, верховного бога, с опаской, но от болотной девы не отходит. Клятву верности дал? Это каукегэн-то? Ёкай мора, болезней и несчастий?

Интересно.

Нет, с такой интересной чужачкой он по-своему разберется. А свидетели ни к чему.

И великий бог Омононуси вернулся в свои купальни. Естественно, вместе с болотной ведьмой.

Ямауба качнулась, налила чарочку зеленого зелья, махнула в один глоток и кокетливо прикрыла оба рта ладошками. Она все же знала этикет и следовала ему.

Екаи быстренько свалили в темноту леса, прихватив с собой пьяных людишек. Хочется надеяться, что их вернут в целости и сохранности. Остался только Тузик. Он тоненько завыл на луну, грустя о своем сэмпае. Ну, о кикиморе, то есть.

Ямауба хмыкнула, закусила абсент суси с вакаме, занюхала хризантемой и сказала:

— Ничего не будет с твоей кики-мо-рой.

Бобик перестал выть, посмотрел на Ямаубу с надеждой в слезящихся глазках.

— Омононуси, — поганенько усмехнулась та, — до бабьей красоты больно охоч. Красивой девушки не пропустит никогда. А своих любовниц он никогда не наказывает.

Каукегэн воспрял духом.

— Не наказывает, но и не отпускает. Гарем у него есть в вечных купальнях. Там болотная ведьма будет жить до скончания времен.

Ямауба с удовлетворением посмотрела на несчастного каукегэна и, наигрывая на сямисене фривольный мотивчик, пошла в дом. Настроение у нее было прекрасное.

— Помоги, ямауба, — взмолился Тузик, но горная ведьма цыкнула на него двумя языками.

— У меня еще атама не протекла, чтобы с верховным богом ради чужачки спорить. Да и неохота.

И она зашла в свою избу, сыграв на сямисене заключительные аккорды, и захлопнула покосившуюся дверь. На крыльцо полетели пучки мха. Ямауба все же была родной сестрицей нашей отечественной бабе Яге и по вредности характера вряд ли отставала.

А каукегэн, борясь с сильным желанием нагадить Ямаубе на порог, побрел по тоненькой ниточке клятвы, которая навеки связала японского духа мора и одну русскую кикимору.

Кикимору развезло после переноса прямо-таки в стельку. В дрова. Она практически упала на священное божество, но вовремя умудрилась повиснуть у него на шее. Омононуси хмыкнул и попытался мягко отцепить от себя ручки болотной ведьмы.

Дохлый номер.

Кикимора уже очень давно была одинока. Мужчины, которые ее окружали, были или не по рангу, или не по сердцу. С водяными романов не получалось — слишком уж они хладнокровные, болотные огни для них чересчур жарки. Но зато с ними крепкая дружба всегда удавалась. Лешаки вообще в качестве кавалеров не рассматриваются. О чем с ним разговаривать? Про то, хорош ли птичий помет для молодых побегов? Или о сортах древесного мха и лишайника? Нет, ребята они отличные, но малость, как бы это сказать, на одной теме подвисли. Кто там еще остается? Великий Золотой Полоз? Подкатывал как-то к кикиморе, даже роман случился, но кончился плохо. Непостоянный он, Полоз этот, с полуденницей шашни закрутил, чмо теплолюбивое, и долго кикимора потом переживала. А потом так вообще врагом смертным стал. А уж сколько с Ягушей было слов недобрых про него сказано, сколько порч и проклятий наведено, сколько выпито и выплакано — вообще не счесть! Правда, порчи и проклятия Великому Полозу до одного места, слишком уж шкурка у него, у гада, скользкая.

Лез потом к кикиморе, прощения вымаливал — все болота тогда змеями и золотом кишмя кишели. Но кикимора предателя не простила.

Потом, спустя лет десяточка два, полюбила кикимора полукровку — наполовину человека, наполовину водяного, да не проклятого, а природного. Любит мать Мокошь подшутить! И тут сошлись кикимора с полукровкой таким ладком да рядком, что лучшего и пожелать нельзя. Детишек нарожали, домик в самом живописном месте благовещенских болот отстроили понемногу, садик разбили, делянку с мухоморами развели. Каждый день с ним кикимора счастлива была, каждый день ходила на древнее капище и приносила подношения Мокоши за великий дар, за мужа любимого, за деток.

Только недолог век полукровки, особенно такого, который Золотым Полозом, ревнивцем и собственником, был проклят. Как ни старались ни Ягуша, ни кикимора, ни водницы, ни лешаки — никто лекарство от смерти и старости не нашел.

На кикимору тогда смотреть было страшно.

Почернела, осунулась, бродила день и ночь по болотам, манила путников болотными огнями. Как-то раз даже поймала одного — охотника молодого. От злости хотела его утащить к водяницам, утопить, да увидела испуганные глаза человека, подумала о том, что его дома может жена ждать, которая так же любит, как она любила — и пощадила. Отпустила, из болот выбраться помогла. Даже в сумеречной душе ее не было места жестокости.

Потихоньку отправилась, но не до конца. Уж две сотенки годков минуло, а к себе кикимора никого с тех пор не подпускала. «Хватит, отлюбила», — говорила она Ягуше, когда та сводничать принималась.

Отвыкла кикимора от мужской ласки, потому и вцепилась в крепкую шею верховного бога клещами.

— Давай потанцуем, красавчик, — мурлыкнула она ему куда-то в подмышку.

Омононуси смирился, перестал отрывать ее руки от своей шеи и осторожно обхватил ее за талию.

— Настоящий мужчина! — восхитилась кикимора и подняла голову, всмотрелась в его лицо.

— Тебя как зовут, красавчик? А то я с незнакомыми не целуюсь, а целоваться сегодня почему-то страсть как хочется!

— Я — Омононуси, один из верховных богов порядка, — значительно сказал он, надеясь, что это произведет на болотную ведьму впечатление и она начнет вести себя сообразно его статусу и положению.

— О, Омо-муся. Мусик, так, да? Будем знакомы, я Марьяна, но ты можешь называть меня Марочкой. Мусик, ну, раз знакомы, теперь целуй!

С этими словами кикимора запрокинула голову, закрыла глаза и вытянула губы для поцелуя. Потянулись секунды.

— Муся, дама хочет целоваться! Куда ты делся, Муся? — капризно спросила кикимора, не ощутив крепкого мужского поцелуя, и открыла глаза.

Разъяренный Омононуси смотрел на кикимору змеиными глазами с вертикальным зрачком. Змеиной, собственно, мордой, потому что от злости и шока опять наполовину трансформировался.

— Муси-и-и-ик, ты такой красивый! Так тебе намного лучше! — восхитилась пьяненькая кикимора, ничуть не впечатлившись боевой формой верховного божества, и аккуратно указательным пальчиком погладила крошечный змеиный нос.

— Был у меня… Ик… Один подлюка-змеюка, но ты, Муся, лучше! — убежденно продолжила она, поглаживая уже где-то в районе уха.

— Мое имя Омононуси! — повторил бог, но уже немного спокойнее. Прикосновения болотной ведьмы были приятными.

— О-мо-муся! Красивое!

«Сумасшедший екай!» — думал Омононуси, совсем не понимая, что ему со всем этим теперь делать.

Зато кикимора вполне себе все понимала.

— Ну, если не хочешь целоваться, тогда я пошла, — заявила она. И правда пошла. Шага ни три. Прилегла на мшистый камушек, коленочки к груди подтянула, под голову ладошки положила и уснула секунды за две. Пробормотала только: «Ягуша, мне больше не наливать», — и вырубилась окончательно.

Омононуси смотрел на спящую. Постепенно сошла с его кожи чешуя, вернулось человеческое обличье. Он непривычно тихо присел рядом с кикиморой, провел над ней рукой, укрывая ее одеялом из переплетенных, как змеи, лиан.

В источниках верховного бога стало тихо и темно. Едва слышно струилась вода, одуряюще пахли опадающие лепестки ночной фиалки. Белокожая девушка с глазами зелеными, как трава со склонов Камиямы, крепко спала, и ничто не могло потревожить ее сон. Ее темная аура естественно и легко впитывалась, врастала в это священное для демонов, богов и екаев место, переплеталась с ним, и это было хорошо. Значит, она очень сильная. Значит, она подойдет для того, чтобы родить и выносить ему достойных потомков-помощников.

«Родить и выносить ему потомков, ишь ты», — с усмешкой думала кикимора, уютно утроившись под одеялом из лиан.

Она читала помыслы бога змей и мысленно ехидничала. Абсент, настоянный на особой полыни, имел парочку очень интересных свойств. Во-первых, как это ни странно, после краткого периода опьянения дарил ясную голову. Во-вторых, позволял проникать в те слои мира, которые обычно мало кому были доступны. Кстати, бледно-серые поганки, которые входят в состав этого абсента, издавна шаманы использовали, чтобы погрузиться в транс и пообщаться с богами, так сказать, ля натюрель, с глазу на глаз. А в сочетании с полынью, чемерицей, багульником, болиголовом пятнистым, иван-чаем, бузиной обыкновенной, дурманом крупнолистным, лимонником дальневосточным и ягодами годжи (антиоксидант, чтобы голова не болела) получась нечто совершенно удивительное.

Вот сейчас кикимора слышала, что думает верховный бог порядка, и злилась. Гляди-ка на него, бог без сапог! Вылез тут из змеиной норы, гостью неволить собрался! «Покажу ему назавтра кузькину мать», — мрачно подумала кикимора.

И назавтра и правда показала.

Интересный народ — японцы. Люди, зажатые в условности и в их рамках послушно и комфортно существующие. Умеющие уважать других и их чувства, правда, это уважение имеет много общего с равнодушием и страхом перед общественным порицанием, но тут уж ничего не попишешь.

Вообще, кикимора очень долго жила на свете. Когда так долго живешь, понимаешь суть вещей. И суть людей. Все они похожи: что с благовещенских деревень, что с деревушек у подножия священных японских гор. Но и различия, как ни крути, есть.

Русский человек — человек «авось». Любопытный сильнее прочих народов, оттого и всему свету примелькавшийся, раскованный по сути своей, хотя и может быть сжат грубой семьей или лишениями. Чувствителен, сентиментален, от чужого мнения зависим, но это так, скорее, исторически сложилось, отпечаталось на много поколений в менталитете. Эстетическую красоту ценит мало, предпочитая ей практичность. Не привык уважать других, потому что искренне считает, что кто-то должен уважать его первым. А такого не происходит. Вины своей не признает, не любит этого уж очень, то ли из принципа, то ли из гордыни — бог весть. Но если уж признает, то, считай, всю душу наизнанку вывернет. А это он умеет — душу выворачивать. Даже себе не оставляет, бывает, тайного уголка. Хороший русский человек, неплохой.

Японский человек — человек «ваби-саби», что можно перевести как «скромная простота». Японец терпелив, стеснителен, почти застенчив, спокоен и болезненно вежлив. Стеснение для японца — национальная черта, такая же, как веселая песня за хмельным столом русского. Душа у японца запрятана так глубоко, что порой за всю жизнь ни разу до нее снаружи никто не достучится. Зато там, в глубине этой, кипят такие страсти, что удивительно, как не сгорает этот хрупкий человечек от того, что в нем прячется. Пожалуй, они лучшие мечтатели; жалко только, что об этом никто не знает, даже порой они сами, потому что традиции не предписывают мечтать. А традициям японец следует безукоризненно. Японец ко многому терпим и равнодушен. Но он выдержит многие лишения ради того, что диктуют ему традиции, будь это хоть лепка из фарфора, хоть штопанье старых кимоно, хоть военное искусство. Живет он потихоньку в рамочках, находит свое отдушину либо в совершенствовании больших или маленьких своих способностей, либо в красоте того, что его окружает. Хороший японский человек, тоже неплохой.

Души богов, екаев и аякаси, демонов и духов во многом похожи на души людей. И если народу свойственны какие-то черты, то и бог этого народа будет ими обладать. А это значит, что и на великого Омононуси можно найти управу, если знать, как подойти и куда смотреть.

На бережку священных источников Омононуси сидела бабка.

Противная бабка с бородавками в самых каноничных местах, со ртом, в котором остались два зуба, с седыми патлами, которые едва прикрывал сбитый набок грязный платок. Вся такая противненькая, кривенькая-косонькая, прямо тьфу.

Бабка щелкала семечки и меланхолично плевала кожуру прямо в переливающийся хрусталем чистейший источник. Черно-белая кожура чужеродно покачивалась на поверхности, отравляя своим видом всяческое эстетическое наслаждение.

— Прям инь-янь, — хохотнула бабка, наблюдая, как покачивается на воде черно-белые шкурки, и снова плюнула в источник.

Раздался гром. Зашуршали кусты, скатились со склонов маленькие камушки.

— Как поднялась твоя рука! Нечестивый ёкай! Не медли, пройди за своим наказанием! Ты посмела осквернить священные источники самого Омононуси!

— Это Мусика-то? — подслеповато прищурила бабка ярко-зеленые глаза на говорившего, пряча пока подальше болотные огоньки.

«Мусика» ей не простили. Сбоку метнулась быстрая белая тень. Это волк-оками, священный помощник и посланник Омононуси, не сдержался и атаковал скверную бабку-ёкая.

Правда, ничего у него не вышло. Огромный белый крылатый волк с красным кругом на лбу полетел прямо в источник, окатив весь бережок брызгами. Бабка оказалась шустрой и вовремя отодвинулась.

— Скользенько тут, песик, ты б себя поберег, — нараспев сказала бабка и выпустила из глаз болотные огни. Стало темно и жутко. Оками заскулил, придавленный темной аурой.

— Что, тяжко тебе? Уберу-уберу сейчас, только не нападай больше на старушку, — сказала кикимора и прикрыла глаза, пряча огоньки.

Оками выбрался из источника. На лоб налипла кожура от бабкиных семечек. С белоснежной шкуры натекла огромадная лужа.

— Ну и чего ты наделал? Как теперь господин Мусик будет в твоей шерсти плавать? Линяешь еще поди…

Оками ощерил зубы.

— Ладно, песик, не злись. Лучше преклонись перед той, кто будет вынашивать для нашего Мусика малышочка, — сказала бабка. А потом беззастенчиво задрала сарафан, уселась на край бассейна и опустила кривоватые ноги в сверкающую воду, немножечко подпорченную семечковыми шкурками.

Оками едва не развеялся от таких новостей.

— Или даже двух. Мусик хочет потомков-помощников, значит, одним дело не обойдется, — подумав, сказала бабка и немножко пошамкала беззубым ртом. Одна бородавка в процессе этого переместилась с подбородка на лоб.

— Ты, песик, как думаешь, сарафан мой Мусику понравится? Или лучше голенькой в водичке поплескаться? Ты не смущайся только, дело-то такое, житейское. Сам поди за самочками бегаешь почище Мусика.

Красный круг на лбу оками стал больше, перешел на шею и грудь. Ему хотелось спрятать морду в нос и скулить, как бездомной беспородной собачонке, только чтобы перестать представлять то, что сказала бабка-екай.

— Ну ладно, ежели не хочешь отвечать, буду голенькая. Вишь, сарафанчик-то поистрепался весь от пути-дороженьки, кто ж таком будущего отца своих детей привечать будет? Не подсобишь, собаченька? Надо вот тамочки, на спинке пуговку расстегнуть…

Оками был ёкаем и многое повидал. Часто бывал в гареме своего господина Омононуси, видел, каких женщин-екаев предпочитает господин. В обеих формах, в человеческой и настоящей, демонической, женщины-аякаси впечатляли. Пара сестер-кицуне с семью хвостами были роскошны, Ёрогумо — женщина-паучиха — в истинном облике пугала и восхищала своими силой и красотой. Милые девы Тануки были в обеих ипостасях смешливы и обаятельны. Как господин мог обратить свое всемилостивейшее внимание на вот это? Даже если она в человеческой ипостаси хороша собой, как же возможно игнорировать другую сторону ее естества?

— Ты ж песик магический, чего тебе стоит, — заканючила бабка беззубым ртом. — Ну, раз ты не хочешь понравиться будущей матери малышей Мусика, то не надо.

Оками все же спрятал морду в лапах и тихонько заскулил. Он был уже весь красный, как спелая вишенка.

Бабка посмотрела на оками и кокетливо махнула ручкой с грязными когтями.

— Да не стесняйся, что ты, в самом деле, мы ж теперь будем практически родственники. А между родственниками никаких тайн. На сарафане пуговку расстегнуть, а дальше я сама. Хотя постой-ка, еще рейтузы…

Оками все-таки развоплотился. Пусть его потом накажет господин, но сил его больше нету.

«Один-ноль», — подумала кикимора, достала из кармана еще одну щепоть семечек и снова плюнула шелухой в кристально чистый бассейн.

Она ждала других гостей. И не ошиблась. Она не успела даже пол-ладошки семечек сгрызть, как прибыли гости. Сами собой расступились цветущие лианы, и к кикиморе, изящно перебирая маленькими ножками в белых носочках, подошли две роскошные девицы. Девицы как девицы, только из-под небесного цвета кимоно выглядывали белые кончики многочисленных лисьих хвостов. Девятихвостые лисицы-кицунэ пришли посмотреть на ту, которая оскверняет священные источники.

— Ну как можно по мокрому в носках ходить? Простудитесь ишшо, — прошамкала бабка и протянула в сторону красавиц-кицунэ сжатый кулачок. — Семачки будете?

Презрительные мордашки екаев-лисиц вытянулись, осклабились рты, в которых засверкали белоснежные звериные клыки. Отросли и почернели когти, и девицы быстро-быстро оказались совсем рядом с бабкой. Явно не с намерениями познакомиться поближе и завести дружбу.

— Во как семачки любят! И правильно! Нашенские семачки-то, подсолнуховые! — горделиво сказала кикимора и открыла ладошку с налипшими на влажные пальцы семенами подсолнечника. — Нате, девки, щелкайте на здоровьичко, да носки свои снимайте, жара ж тут.

— Нечестивый ёкай! — прошипела одна из девиц, которая была порыжее и вроде как постарше, и ударила старуху по руке ладонью. Семечки дрогнули и попадали в воду. Вторая девица молчала, но тоже злобненько щерила острые зубки. — Ты оскверняешь своим видом и своим поведением священные источника господина Омононуси! За это ты заслуживаешь наказания!

Кикимора вздохнула, глазки закатила, качнула головой в дурацком, сбитом набок платке, заговорила назидательно.

— Мусик, вообще-то, меня сам сюда привел и сразу деток делать захотел, только я ему отказала. Я честная женщина, только после брака готова на ложе супружеское лечь, чтобы честь по чести. И чтоб до конца, как муж да жена, ладком и рядком, а не так, чтоб потом ходить да алименты на деток народившихся выспрашивать.

Кицунэ на это зашипели, и кикиморе пришлось с хрустом в суставах, с тяжким оханьем и аханьем встать.

Встала. Потянулась. Страшная, кривая-косая, бородавки по морщинистому лицу ходят, а с мокрых кривых ног капает на камень вода. Только миг — и нет ее. Исчезла. Сразу темно стало, неуютно. И тихо так, даже вода вроде как литься и капать перестала. В две секунды расстелился туман, окутал все купальни Омононуси, сожрал все цвета, только темень оставил. И зеленые с золотым отливом огоньки.

Они метались в разные стороны, то растворялись в тумане, то снова показывались, и манили идти за собой. На них хотелось смотреть, не отрываясь ни на секунду.

— Чикако, сестрица моя, иди ко мне, возьми меня за руку, мне страшно, — шептало что-то впереди, и зачарованная кицунэ шагнула вперед.

— Кикуко, защити меня, болотная ведьма сильна, — хныкало на другом конце купален, и вторая кицунэ бросилась на голос.

Раздались крики, ругань и плеск. В одно мгновение рассеялся туман.

Мокрые кицунэ в тяжелых кимоно выбирались из купален, куда за секунду до этого с визгом улетели. Старуха стояла на камушке совсем в другой стороне и снова щелкала семечки. Их у нее было с запасом.

Чикако и Кукико смотрели теперь на старуху оценивающе, настороженно.

Ёкаи многое могут, особенно если живут бок о бок с богом. Тот дает им духовные силы для магии, перемещения, оборотов и всего, что они захотят. Если духовной силы нет, ёкаи гибнут, если ее становится с избытком, меняются, становятся совершенней и даже сами могут впоследствии стать богами.

Сестры-кицунэ Чикако и Кукико жили с великим божеством Омононуси уже долгие пять веков. И за эти пять веков духовной силы нахватались по самую мякотку. Поэтому они не стали размениваться больше на слова и атаковали снова.

Опали нежные голубые кимоно на землю. Взметнулись рыжие пушистые хвосты, зарябило от них в глазах. Искривился воздух, дунул ветер, и посыпались облетевшие лепестки на воду. Сверкнули белым зубы, стальным — когти.

Кикимора озабоченно сплюнула кожурки в воду и юрко увернулась от острых когтей, которые едва не распороли ей бок.

— Эх, девки… — огорченно протянула она, протянула руку за спину и сжала кисть. В ее руке сами собой появились сорванные белые цветочки.

— Одолень-трава, помоги, — шепнула кикимора прямо в белые соцветия, бросила цветки перед собой и снова выпустила наружу болотные огни, чуток больше, десятка с два.

И началось светопреставление.

Одолень-трава цеплялась за лисьи лапы, за хвосты, лезла в нос, терпким запахом своих цветков отбивала обоняние, вырастала в непроходимые кустарники. Болотные огни ухали, говорили разными голосами, ныли и аукали. Болотный туман мешал разглядеть хоть что-нибудь. И все это накладывалось на лисий голубой огонь, который вспыхивал то тут, то там, на искривленное магией пространство. Купальни превратились в что-то вроде пейнтбольной площадки.

Первой сдалась лисица Кукико. Ей досталось больше остальных: она раз пять свалилась в источники, раз двенадцать выдергивала хвосты из цепких усов одолень-травы, раз десять велась на болотные огни и носилась по всем купальням.

За ней утомилась кикимора. Все-таки с похмелья, да и держать себя в форме старой бабки много сил отбирает. Еще и пару лисьих огней пропустила, теперь на ягодице подпалина. Хорошо еще, что ткань сарафана заговоренная, а то больно жарок лисий огонь.

А вот Чикако ничего, носилась еще, пыталась кикимору хоть за что-нибудь тяпнуть.

Неизвестно, кто вышел бы из этой битвы победителем, если бы сверху на тончайшей паутинке не спустилась невиданной красоты женщина. Черноволосая, красногубая, с выбеленным лицом, она была как изящная статуэтка, очень хрупкая и дорогая.

— Чикако, Кукико! — негромко окрикнула она, и две лисицы тут же присмирели.

Сразу же исчезли и лисьи огни, и болотные, восстановилось до прежних границ пространство, и повеяло холодком.

— Госпожа Ёрогумо, — тут же поклонились девицы, мистическим образом уже одетые в небесного цвета мокрые кимоно, — просим прощения.

«Ну прям сама покладистость, ишь ты», — возмущенно подумала кикимора, потирая подожженный зад.

— Как нужно встречать гостей? — таким же тихим незлым словом обратилась прекрасная Ёрогумо к лисицам.

И все. И началось.

Кикимора глазом моргнуть не успела, как зажглись в невидимых нишах купальни благовония, как прямо перед ней появилась дорожка, ведущая к невесть откуда взявшемуся чайному саду с серым глиняным домиком в тени лиан и деревьев. Вот потянуло легким ароматом чая маття, вот гостеприимно зажглись фонарики. И вот две потрепанные девицы с мокрыми хвостами стоят перед кикиморой в низком поклоне.

Кикимора, не будь дура, поклонилась еще ниже: каукегэн был очень даже полезным питомцем и пару приколов из традиционного этикета кикиморе поведал.

Затем Кукико протянула кикиморе чашку с горячей водой для омовения, и кикимора ее приняла двумя руками, как положено.

— Будьте нашим дорогим гостем, — тихо сказала прекрасная Ёрогумо, оказавшись впереди кицунэ и поклонившись кикиморе тоже. Правда, ее глаза, похожие на переспевший боярышник, были холодны.

«Мда, — подумала кикимора, — с такой надо держать ухо востро». И тоже очень вежливо поклонилась, несмотря на то, что она забыла выплюнуть кожуру, когда начался замес с сестрицами-кицунэ. Ну не прямо сейчас же плеваться, да? Можно потом, во время чайной церемонии, например, на которую ее, похоже, ведут.

Так и оказалось.

В чайном глиняном домике было прохладно и тесно. Девицы сразу же расселись в строгом порядке, подвернули ноги под попы под каким-то немыслимым углом. Зазвучала заунывная музыка. И началось великое занудство.

Видимо, девица-красавица Ёрогумо решила задавить неотесанную кикимору манерами, показать ей ее место и ее чужеродность в этом насквозь пропитанном традициями и благовониями местечке. Но кикимора была мудрая и в такие игры не играла. Ей это было скучно и лень. А еще после вчерашнего ныла голова. Ей бы чаю травяного на меду, калач с маком, брусничной водицы, воздуха свежего с тинным ароматом родных болот, родное крылечко и считать круги на воде, а не вот это вот все.

С интересом досмотрев, как Кукико размешивает плавными движениями зеленую жижу (которая цветом была похожа на родную сердцу болотную ряску), кикимора плюнула в свою чашку надоевшей кожурой и спросила:

— А когда Мусик придет?

Ёрогумо одарила кикимору ледяной улыбкой. Красные губы сложились в тонкую линию.

— Кто? — тихо переспросила она.

— Ну, жених мой, Мусик? Как там его… Омо-муси? Омно-нуси? Мусечка, в общем, — с удовольствием повторила кикимора, наблюдая, как перекосило красавицу Ёрогумо. У той от возмущения из ладони дернулась слабо блеснувшая полоска паутины. Но она быстро взяла себя в руки. Она все же была женщина опытная, не такая, как сестрицы Чикако и Кукико с их ярким и жарким лисьим огнем.

— Великий наш господин Омононуси Рё Микосама, великий бог священной горы Камияма, великий бог порядка этих земель, вели…

— Так где? — перебила кикимора, с шумом прихлебывая из крошечной чайной чашечки. Она могла бы делать это изысканно и красиво, но не хотела. — Он жениться на мне давеча обещал, а потом учесал куда-то.

— Боги не женятся, — спокойно сказала на это Ёрогумо.

— А это как нам без брака деток рожать? — озадачилась кикимора, выхлебывая чай маття до дна одним глотком и капая себе на язык последние капли из перевёрнутой чашки. — Мы с Мусиком после свадебки сразу и приступим. Хорошие детки будут. От папочки ум возьмут, от меня — красоту природную. Мы с Мусиком же…

— С господином Омононуси, — так же спокойно поправила Ёрогумо.

— Ну да, я так и говорю. Мы с господином Мусиком…

У Ёрогумо дернулся и покрылся белесой пленкой глаз. Чикако испуганно посмотрела на нее, а Кукико неожиданно улыбнулась, правда, едва заметно, и тут же попыталась свою улыбку скрыть.

— Расскажите о себе, госпожа…? — спросила с подозрительно нежной улыбкой прекрасная Ёрогумо.

— Я то? Я Марьяна, так меня и зови. Кикимора я, из Благовещенска. А Мусик, — с удовольствием повторила кикимора, глядя, как корежит от этого прекрасную Ёрогумо, — мне тут все показать обещал. А ты ему кто? Сестрица? То-то я гляжу, что в профиль похожи, носы у вас чтоль одинаковые, не пойму…

Второй глаз прекрасной Ёрогумо покрылся белой пленкой. Неестественно искривились красные губы — под ними будто что-то вспухло и стало расти.

— Я — его возлюбленная, — еще спокойнее и нежнее ответила Ёрогумо.

Кикимора вздохнула, подперев щеку рукой (чего ей стоил этот акробатический трюк, когда приходилось сидеть с подогнутыми ногами над маленьким столиком), с грустью и сочувствием посмотрела на прекрасную Ёрогумо.

— Так и знала, что Мусик — кобель. Теперь уж точно за него не пойду, — сказала она и потянулась к Ёрогумо, чтобы успокаивающе погладить ее по гладким черным волосам. Правда, немного не рассчитала, и чайный столик со всей церемонией оказался опрокинут.

Ёрогумо же такой характеристики о своем обожаемом Омононуси стерпеть уже не могла.

Прекрасная черноволосая женщина обернулась в огромную паучиху с красивой женской головой. Изо рта выперли вперед клыки, царапая кожу у губ. Испуганные лисицы вжались в стенки чайного домика. Видимо, Ёрогумо нечасто выходила из себя.

Но кикимора не испугалась. Еще чего! Она все ж таки нечисть, а не барышня кисейная. Кто русалью ночь пережил, тому вообще мало что страшно. А кикимора пережила их несколько сотен.

— Какая ты красавица! — искренне восхитилась кикимора, любовно оглядывая паучиху с головы до ног. — И как Мусик-кобель мог посмотреть еще на кого-то, кроме тебя? Ты роскошная женщина в обеих ипостасях. До чего ж мужики бестолковые…

Паучиха немного опешила.

— Считают, что если они боги, то можно что угодно делать, и верность не блюсти! Милая ж ты моя, — качнула головой кикимора, — как же ты терпишь-то!

В голосе ее было столько искреннего участия, что Ёрогумо смутилась. Обернулась снова в женщину, гордо подняла на кикимору красивую голову.

— Если таково счастье моего возлюбленного… — начала было Ёрогумо, но кикимора ее перебила.

— Милая, а наше-то женское счастье где, а? Что ж о нас-то никто не думает? Что это за любовь такая, когда один себя в жертву приносит, а другой эту жертву берет без благодарности? Ты вон какая красавица, умница, верная, сколько уж веков тут сиживаешь, все его ждешь-пождешь с гулянки очередной, а он ради тебя кой-чего в штанах задержать не может. И лисам твоим, думаешь, сладко приходится?

— Кощунство!

— Молчи! Мы счастливы быть с великим господином!

— Он великое божество!

— А что, раз великое божество, значит, все можно, что ли? — прищурившись, недобро спросила кикимора. — У меня вот тоже по молодости был один, тоже змей, Великий Золотой Полоз. Тоже бог, как ваш…

И кикимора, завоевав аудиторию, в красках рассказала о своем неудачном романе. И, пока рассказывала, достала откуда-то бутыль из своих закромов и разлила по чашечкам с чаем маття. «Может, не мешать свой абсент с неизвестными ингредиентами?» — мелькнула на миг здравая мысль. Мелькнула и исчезла. Где наша не пропадала?

…Спустя четверть часа в домике для чайных церемоний стало жарковато, и девицы-красавицы перебрались под тень свисающих лиан на краешке священного источника Омононуси. Да-да, девицы-красавицы. Кикимора убрала морок жуткой противной бабки и теперь, розовея щечками, щедро мешала коктейль, которому дала название «Зеленый дракон». Абсент из особой полыни, попав в духовный чай маття, забурлил, выпустил дымок, оставив после себя нежный аромат трав. И на вкус был вовсе не дурен.

Как-то незаметно опустила ноги в источник вслед за кикиморой Кукико, за ней — Чикако. Прекрасная Ёрогумо косилась на прохладу воды, но держала себя в рамках приличий. Однако спустя еще два «Зеленых дракона» аккуратно и незаметно стянула с очаровательных ножек белые носочки и коснулась голыми пальчиками воды.

Спустя еще полчаса девушки-красавицы весело хохотали, брызгались водичкой и периодически подплывали к подносу, но котором стояла нехитрая закуска в виде наскоро слепленных онигири и кувшин с «Зеленым драконом».

— Ой, девочки, — сказала кикимора, отжимая русую косу после того, как вынырнула из источника, — хорошо!

— Хорошо, Мара-сан, — согласилась Кукико и задней лапой почесала за ухом. Она обратилась в лисицу и теперь стояла по рыжие бока в воде, высунув маленький острый язычок наружу.

Чикако, ее старшая сестра, обратилась в лисицу наполовину. Щурилась лисьими хитрыми глазами на кикимору.

— Ты, Мара-сан, не обижайся, только порядки тут иные. Никто нас не неволит, Мара-сан. Долги у нас неотплаченные перед господином.

— Да, со всеми долгами, за наши прожитые века набранными, не расплатиться, — грустно сказала кикимора.

Настроение поменялось.

Как-то незаметно стемнело. Всюду зажглись светлячки и деревянные красочные японские фонарики. Закружили голову благовония. Или это «Зеленый дракон» в равных пропорциях с чаем маття так ударил в голову?

Как бы то ни было, беседы стали откровеннее.

— Я однажды только любила, — задумчиво сказала кикимора, переплетая влажные русые волосы в тяжелую длинную косу.

— Полоза? — спросила любопытная Кукико.

— Нет, там не любовь была, — отмахнулась кикимора. — Страсть была, а любви-то и не было. Любовь — это когда ради него на все пойдешь, и он ради тебя — тоже. А любила я полукровку, наполовину человека, наполовину водного черта, как их порой у нас называют. Познакомились мы на моих болотах как раз. Смотрю — парень молодой рыбку ловит, и прямо в моих угодьях, наглец. Я таких притапливала чуток, чтобы неповадно было впредь, вот и этого затащила под воду. А он не вырываться давай и орать, а меня в охапку — хвать — и поцеловал! Целился в губы, а попал в лоб. Потом всегда меня в лоб по утрам целовал. «Болотница, — говорил, — моя упрямая»…

Я тогда опешила, конечно, от наглости такой, долго его от своих болот отваживала, а он все ходит и ходит, ходит и ходит. А потом он за меня половину своей жизни отдал.

— Это как? — прошептала Чикако, и ее лисьи глаза удивленно расширились.

— Великий Золотой Полоз — гад и внешне, и в душе. Соперника не стерпел, подлец. Проклял страшно и меня, и болота мои. Что творилось, девочки, описывать не хочу, только сохнуть стали болота, а с ними и я. Не вам же рассказывать, что если духа стихийного убить хочешь, уничтожь место его силы и рождения. Вот он на болота и покусился, мол, чтобы я никому не досталась.

А любимый мой на поклон к Полозу пошел. А тот, насмешник злобный, сказал, что снимет проклятие, если он от крови своей водной откажется и человеком станет. Любимый мой и согласился в тот же миг.

— А Полоз что? — выдохнула Кукико.

— А он, — грустно улыбнулась кикимора, — и представить себе не мог, что кто-то полжизни готов за любовь отдать. Козел эгоистичный. Пришлось ему обещанное выполнять.

— Выполнил?

— Да. Только лучше бы я тогда усохла, а не он! Человек хрупкий, жизнь у него короткая, так мало было мне счастья, так мало… Но я за каждую секундочку матери мой Мокоши благодарна, что такую любовь узнала. И детки у нас загляденье получились. Я потом хотела половину своей жизни любимому отдать, все способ искала, чтобы его сберечь.

— Не нашла? — прошептала с замиранием сердца какая-то девица с черным звериным носиком, которая неизвестно как тут оказалась.

— Не нашла.

Как-то совсем незаметно в купальни стянулся весь гарем, десятка два девушек-ёкаев молча сопереживали кикиморе. У прекрасной Ёрогумо скользнула по нежной щеке слезинка. Кукико рыдала навзрыд, всхлипывала вместе с ней Чикако. Сама кикимора отвернулась, пряча слезы в зеленых глазах. Уж двести годков минуло, а все никак не выходит забыть.

— Ты потом никогда не любила? — спросил кто-то

— Не любила.

— Даже господина Омононуси?

— Даже господина Омононуси. Мне бы домой вернуться, туда, где любовь моя была великая. А в гареме я быть вовсе не хочу. Тут, конечно, хорошо, красиво, чай у вас вкусный, только не мое это. А счастья я и не ищу уже. Было оно у меня, такого уж не станет, а меньшего я не хочу.

Над купальнями воцарилась тишина. Только женские сердечки стучали в унисон под нарядной тканью традиционных кимоно.

Стукнуло сердечко и у великого бога Омононуси. Он давно уже запускал глазенапа в свой гарем, явился сразу после того, как оками, вздыбливая шерсть и пыль, воплотился рядом и пересказал свой диалог с гостьей. Омононуси мысленно хихикнул и отправился лично наблюдать: ему нужно было понять, что это за ёкай такая и что от нее можно ждать. Но от ее тихой проникновенной речи, от улыбки, с которой она говорила о своем любимом, екнуло где-то и в его божественной груди. Он хотел было уже уйти в тень, чтобы оставить дам одних, но тут вдруг заговорила она — Ёрогумо. Заговорила тихо, как будто зажурчал ручеек. И белое прекрасное лицо опустила, прикрыла длинными рукавами бледно-розового кимоно, чтобы не встречаться ни с кем взглядом.

— Я тогда была совсем еще юна. Жила я у самого берега моря и приглянулась оскверненному бывшему ками, ныне ставшему аякаси. Не согласилась я нырнуть к нему в пучину вод, и он меня проклял. Навсегда проклял, жестоко, сказал, что раз в глубину к нему не пошла, то буду жить в холодных камнях. Проклятие вытянуло мое тело, изменило его, сделало меня жадной паучихой. Я заманивала путников, питалась их духовной силой и кровью, высасывала досуха. Я была жалким вечно голодным существом, которое днем прячется под камнем и выползает только по ночам, чтобы убить. Нет, мне было не все равно, кто попадется в мою паутину: ёкай или ребенок, женщина или старик. Хуже всего, когда дети… Но я ничего не могла сделать со своим голодом: плакали и молили меня о пощаде они, плакала и сжирала их я. Сколько я не хотела, не могла противиться проклятию. Никто не знал от меня пощады, никто не мог вырваться: крепка и невидима была моя паутина. Крепко и мучительно было мое проклятие. А уж сколько раз я пыталась себя убить — не счесть. И падала головой вниз со скал, и пыталась утопиться в море, и показывалась людям, подставляла горло под их мечи… Ничего не получалось. Паутина спасала от удара, море, покорное воле проклявшего меня бога, отступало, люди… Люди не могли справиться со мной. Так проходили века. А потом… Потом я повстречала его. Он стал богом порядка на горе Камияма, у подножия которой я кормилась, и такой ёкай, как я, был ему не нужен. Но, увидев меня, господин передумал. Он преисполнился жалости ко мне — к несчастному, вечно голодному существу, которое страстно желало, но не могло умереть из-за проклятия старого аякаси. Он разглядел во мне красоту и сердце, которое почти полностью сгнило из-за долгих веков наложенного проклятия. Господин… забрал меня к себе. Он дарит мне духовную силу, и проклятие отступает, голод отступает. Я обязана ему жизнью. И я верну свой долг, даже если сердце мое болит, когда он приводит новую моа но дзин в свой гарем. Я просто всегда буду рядом, потому что таков мой долг и таково мое самое горячее желание. Я люблю его всей душой. Я…

Она быстро отвернулась, закрыв лицо длинными рукавами бледно-розового кимоно.

— Да ну их, эти ваши фонарики, от них вся душа наизнанку, — тяжело вздохнула кикимора и положила руку на хрупкое маленькое плечо плачущей красавицы. — Ничего, Ёрогумочка, ничего. Такова наша женская планида, будь ты хоть человек, хоть демоница, хоть дух.

— Да, да, вот, как с Идзанами случилось, а она богиня, — зашептало вокруг, и до самого рассвета при свете японских резных фонариков и мерцающих светлячков в роскошных купальнях делились девицы-ёкаи самым сокровенным. Лили слезы на шелковые пояса кимоно, всхлипывали, а то и смеялись порой, и так душевно, так хорошо провели ночь, что все, как одна, недобро щурились на занимающийся из-за священной горы рассвет. Хотелось еще хоть часок, хоть минуточку побыть вот так, с открытым сердцем.

А умная кикимора на всякий случай убрала кувшин с «Зеленым драконом» подальше, потому что уж больно подозрительно оно раскрепощало сердца и языки. Такому народу откровенность уж совсем несвойственна, а раз так, то ну его, от греха. И так после того, как проспятся, будут страдать от мук совести.

Но наутро случилось нечто совершенно иное.

Великий бог Омононуси все никак не мог уснуть. Вертелся, крутился на прохладном футоне, но сон не шел. Волк-оками смотрел на господина с сочувствием.

Перед рассветом Омононуси наконец встал, накинул на плечи хаори, расшитое лотосами, и задумался. А потом приказал оками, который задремал у постели господина:

— Купи в городе моти из красной сливы в лавке старого Усуи.

Оками полыхнул синим и послушно растворился в воздухе. Моти из красной сливы — любимое лакомство прекрасной Ёрогумо. Утром старый Усуи как раз начинает готовить нежные круглые пирожные из рисовой муки.

А Омононуси тем временем привел себя в порядок. Надел на ноги гэта, традиционный синий праздничный наряд; заплел свои длинные волосы; его предплечья обвили две тонкие белые змейки. Дождался оками с пирожными и переместился туда, где в своем доме спала прекрасная Ёрогумо.

«Разбудить? Или не будить? — неожиданно в смущении и замешательстве остановился Омононуси. — А вдруг она только уснула? Может, прийти позже? Или лучше сейчас?»

Да, да, даже у великих богов порядка бывают моменты сомнений. Но эти сомнения разрешила сама Ёрогумо: она ощутила ауру своего любимого и встретила его на пороге с глубоким поклоном.

Черные блестящие волосы роскошным плащом лежали на ее спине. Бледно-лиловое кимоно подчеркивало белизну фарфоровой кожи. Она была прекрасна, как и всегда, только совсем немножечко покраснели глаза. «Плакала», — с нежностью подумал Омононуси и шагнул вперед, к ней.

Взял ее за холодные руки, и белые змейки скользнули на ее запястья, обвили их.

— Прости, Ёрогумо, — сказал великий бог Омононуси и коснулся ее белой нежной щеки, вытирая хрустальную слезинку. Он вполне осознанно решил, что теперь ему делать.

А потом, уже к обеду, гарем великого бога Омононуси перестал существовать. И по всей священной горе Камияма разнеслась весть о скорой свадьбе.

— Ну что, кики-мора Ма-ри-онна, — хмыкнул Омононуси днем позже, когда все более-менее утряслось, — перевернула ты все с ног на атаму. Надо тебя домой отправлять, да поскорее, вот только семь высших божеств, которые это могут сделать, собираются на ежегодную встречу. О-бон через неделю, скоро совсем, как-никак, праздник большой. А я тебе ничем помочь не смогу, я силен только тут, где мои владения. Смогу до своих границ тебя перенести, а дальше ты уж сама, как раз к концу о-бона дойдешь до Небесной горы.

Кикимора, одетая с зеленое с золотыми нитями кимоно, которое ей подарили сестрицы Чикако и Кукико, низко поклонилась.

— Вот тебе еще от меня подарок.

Быстрая белая змейка упала с кисти Омононуси и быстро подползла к кикиморе, доползла до руки и обвилась вокруг запястья.

— Если случится беда, Хэби тебе поможет.

Кикимора поднесла запястье к глазам. Змейка высунула розовенький раздвоенный язычок.

— Невероятная красота, — сказала кикимора, погладила змейку пальцем под шейкой и еще раз поклонилась. Профилактика остеохондроза, явно народ хорошей страны Япония меньше от таких болячек страдает.

— Есть еще для тебя, Ма-ри-онна, подарок. Увидели вот сегодня у границ моих владений, все тебя искал, скулил и выл, покоя никому не давал.

Секунду спустя в зале дворца великого бога Омононуси появился белоснежный оками, а рядом с ним стоял тот, о ком кикимора думала постоянно.

— Тузик! — закричала кикимора и кинулась обнимать каукегэна. Выглядел он неважно: весь был в репейнике, в свалявшейся грязище, с заплывшим глазом, видимо, ядовитая оса-онна цапнула. Разлука с хозяйкой далась Бобику нелегко. Потеряв постоянную подпитку темной аурой от своей кикиморы, каукегэн кое-как прожил на остатках день, а потом шел по ниточке клятвы на чистом упрямстве.

— Тотошенька вернулся, — утирала слезы кикимора и гладила лобастую бошку духа мора. От этих ласк он на глазах преображался: сама собой очистилась и залоснилась шерсть, пропала блямба на глазу. Даже откуда ни возьмись появился самый настоящий хвост, похожий на собачий, которым каукегэн радостно замолотил.

Оками ревниво посмотрел на хозяина: от него таких ласк точно никогда не дождешься. А Омононуси хмыкнул. Нечасто увидишь, как дух мора, несчастий и болезней, как довольная собачонка, виляет хвостом. Пережрал энергии, вот и радуется. Или по другой причине? Если уж духи себя клятвой связывают, то думают хорошенько перед этим. Клятвы в их мире очень сложно разорвать. Даже почти невозможно.

— На свадьбу останешься? Ты в списке приглашенных. Или поспешишь домой? — спросил Омононуси, когда радость от встречи каукегэна и кикиморы улеглась.

Кикимора задумалась. С одной стороны, домой хотелось очень. С другой, во-первых, все-таки когда еще удастся побывать на свадьбе японского бога? А во-вторых, какой русский откажется от халявы? Пусть это даже нечисть вроде кикиморы.

— Останусь, — кивнула она. — И подарок у меня для тебя, великий бог Омононуси, есть.

Мусиком она больше его не называла. Это теперь была обязанность прекрасной Ёрогумы.

Кикимора подошла к Омононуси, протянула бутыль с ядовито-зеленым содержимым и шепнула:

— С вашим чаем, который на болотные водоросли цветом похож, смешать один к одному.

Омононуси поспешил спрятать бутылочку в загашничек, подальше от любопытного носа оками. Да и вообще, такие вещи беречь надо.

— И пирожки с брусникой я вам завтра напеку, будет от меня вам на свадебку комплимент, — сказала кикимора и с поклоном удалилась. Омононуси грустно посмотрел ей вслед. Он все-таки был мужчина, а кикимора в зеленом с золотой искрой кимоно была чудо как хороша. «Но Ёрогумо все равно лучше», — подумал великий бог священной горы Камияма и отправился готовиться к собственной свадьбе.

Свадьбы — это всегда событие радостное. А свадьбы традиционные — еще и красивое.

Что в России с караваями и рушниками, сарафанами красными и поклонами родителям, что в Японии с особыми церемониями и благословениями от богов, пришедших на праздник.

Эта свадьба была радостной и яркой. Ошалевшая Ёрогумо, которая, кажется, до конца не верила в происходящее, была невероятно красивой в нарядном свадебном кимоно. Нежное белое личико, розовые губы, сложная прическа, украшенная традиционными заколками — чудо, а не невеста. Куколка.

Ее жених, впрочем, выглядел ей под стать. Белые волосы заплетены в особую косу, на красивом теле ладно сидит особый свадебный наряд. Запястья увивают белые змеи.

Гости тоже не подкачали — все-таки боги не каждый день женятся. Даже не каждый год. Особенно такие бабники, как Омононуси. Из-за этого сплетен и разговорчиков было больше обычного, и Ёрогумо доставалось повышенное внимание. Впрочем, она была все еще в таком положительном шоке, что вряд ли вообще хоть что-нибудь осознавала.

А свадьба тем временем шла своим чередом. Все вокруг нежно пестрело сдержанными цветами, шелками, сыпался с неба волшебный рис и заговоренные монетки.

Праздник был очень красивый и очень непонятный. Непривычная к такому, кикимора была смирна и тиха. Выделялась, правда, светлыми русыми волосами, которые шустрые девицы-тануки заплели ей в сложную прическу, да зелеными глазищами. Поэтому на нее посматривали с любопытством. Во второй части свадьбы (которая уже мало отличалась от классической русской с тостами и застольем), когда Омононуси уволок жену в свой дворец, народ расслабился, начал на кикимору коситься. Нечасто чужачку встретишь, да еще и такую красивую.

Сосед, которого посадили за стол рядом с кикиморой, был вообще странный. Он был весь какой-то угрюмый, нелюдимый, худой, с небрежно остриженными волосами чуть ли не до лопаток. Худые цепкие пальцы уже битый час ковыряли несчастный свадебный пирожок, по чистой случайности, брусничный, который кикимора и пекла.

— Ну что же вы мучаете хлебное изделие? — наконец не выдержала кикимора. — Ешьте, пожалуйста.

Нелюдимый мужик-ёкай посмотрел на нее исподлобья черными, как переспевшая бузина, глазами. Так же молча разжал пальцы. Пирожок шлепнулся на блюдо.

— Что, не понравился? — расстроенно спросила кикимора.

— Нет, — на удивление честно ответил мужик-ёкай.

«В рот бы ему болотной тины напихать», — мечтательно подумала кикимора, но внешне осталась сама любезность.

— Отведайте тогда вареного риса, чудный вкус, и я к его приготовлению никакого отношения не имею, — ласково проворковала кикимора, решив сделать противному ёкаю бяку и навязать свое общество. Если ей испортили настроение, почему бы не вернуть должок?

— Не хочу, — буркнул он. На бледных впавших щеках зарделся нежный румянец.

«Прелесть какая», — восхитилась кикимора, наблюдая, как мужчина стесняется, будто красна девица.

— Не хотите вареного риса? Тогда давайте я вам налью своей настоечки, — еще нежнее предложила кикимора, аккуратно беря противного ёкая за локоток. Локоток оказался неожиданно жутко твердым, как из цельного камня высеченным, и холодным. Ее руку кольнуло жесткой, острой, как перец, силой. И от прикосновения стало неловко и ей, и ему, но кикимора не сдавала позиций. Пусть ее кожу холодит его чужой странной силой — уступать нельзя.

— Женщина-ёкай из чужих земель, пожалуйста, отстань, — страдальчески сказал угрюмый невежливый мужик, ловко и быстро высвобождаясь из ее цепких пальчиков. Впавшие щеки покраснели еще сильнее.

«Шиш тебе с маслом», — мстительно подумала кикимора и пристала к ёкаю еще хлеще. «Как банный лист к заднице», — прокомментировала бы Ягуша.

— Меня зовут Ма-ри-онна, я кикимора, болотная ведьма. Тут проездом вот. А как ваше имя, прекрасный юноша со взором горящим? — томно спросила кикимора и без спроса щедро положила на его тарелку ложку вареного риса.

Раздался зубовный скрежет. Угрюмый ёкай стал еще угрюмее. Но кикимору это совсем не смущало. Она трогала его за руки и за плечи, превозмогая уколы его темной энергии, смеялась, рассказывала ему всяческие глупости, от которых вяли уши. Например, поведала о том, как правильно квасить капусту с клюквой, поделилась опасениями по поводу глобального потепления, показала фокус с исчезающим пальцем. В общем, развлекалась изо всех сил. Уж больно занятно бубнил угруюмый мужчина, не знающий, что делать с такой прилипчивой дамой. Убить? Праздник все-таки. Придушить чуток, чтобы отстала? Этот вариант уже лучше, но гости могут не понять. Подсыпать яда в бокал? Она вроде как ест натшиэ с рисом, а яд этих водорослей настолько токсичен, что убивает даже вода, в которой эти водоросли чуток полежали.

Мужик в черном кимоно терпел, но видно, что терпел из последних сил.

На другой стороне стола испуганно следила за этой сценой Чикако, одетая по случаю праздника в золотое кимоно, которое ей чрезвычайно шло. Подозвав девушку-тануки из прислуги, Чикако передала ей записочку для кикиморы, но увы — передана она не была, потому что начались танцы. А танцы знаменовали конец свадебных гуляний.

Чикако, Кукико и многие другие с изумлением и страхом наблюдали за кикиморой и угрюмым ёкаем в черном наряде.

— Сестрица Чикако, надо предупредить Ма-ри-онну, — сказала Кукико, оглядываясь на то, как кикимора тянет злющего ёкая танцевать.

— А может, и не стоит, — задумчиво протянула Кукико. Как раз в этот самый момент измученный ёкай в черном вставал со своего места, скривившись, но все же принимая руку кикиморы. — Может, и обойдется?

— Хотелось бы верить…

Тем временем кикимора, мстя за то, что гость назвал ее брусничные пирожки невкусными, специально наступала на его ноги. Мужик-ёкай в черном кимоно едва ли не рычал сквозь стиснутые зубы, но двигался в традиционном танце не без грации, хотя сама кикимора, не зная движений, пыталась вальсировать.

— А они даже и смотрятся ничего, — сказала Кукико, но на нее зашикали. Не приведи Идзанами, услышит тот, в черном кимоно.

А смотрелись и правда ничего. Если забыть о том, кем является мужчина в черном кимоно, можно было бы и сводничеством заняться. Кикимора вся была такая светлая, нежная, глаза зеленущие с огоньками, кимоно бледно-зеленое, золотыми птицами расшитое, ей идет, как настоящей японке. А он был строгий, собранный, весь в черном. «Как ворон и райская пташка», — подумала романтичная Кукико. Правда, сам ворон был бы этим определениям не рад. Он, казалось, вообще радоваться не умел, несмотря на все усилия кикиморы.

Как только смолкли звуки традиционной японской музыки, мужик в черном с трудом отлепился от цепкой кикиморы, быстро поклонился и собрался было исчезнуть, как вдруг пронеслось мимо него что-то быстрое, холодное.

Прямо в сердце кикиморы кто-то метнул острый заговоренный стилет — традиционное оружие танто.

Мужик в черном кимоно среагировал мгновенно. Откуда ни возьмись в его руках появилась сверкающая лента катаны, на лету отбила танто и так же мгновенно исчезла.

Все это было так быстро, что мало кто заметил, что только что случилось. Только каукегэн, наряженный по случаю в зеленую нарядную галстук-бабочку, среагировал: мотнул башкой, толкнув свою госпожу вбок, защищая от удара, и сунулся было к стилету, но мужик в черном кимоно скосил на него глаза. Дружок испуганно заскулил и отошел в сторонку.

Кикимора, закрыв ладошкой рот, в испуге смотрела на стилет, который обернулся вдруг рыжей толстой сороконожкой. Еще один быстрый удар катаной — и сороконожка, разрубленная надвое, растаяла прямо на земле.

Мужик в черном кимоно прищелкнул пальцами. Возле него возник черный волк, словно бы сплетенный из густого чадного дыма. Красный круг на его лбу фосфоресцирующе сиял. Волк смотрел мудрыми глазами на своего хозяина, застыв на месте, как выточенная из дымного камня скульптура. До такой вышколенности белому оками бога Омононуси было далеко.

— Покушение на гостя священного бога Омононуси, — буднично сказал он своему духу-оками, и тот исчез, только дымок черный после себя оставил.

Духи и боги Японии не были бы собой, если бы стали орать, наводить панику или как-то бурно проявлять эмоции. Народ сделал вид, что ничего такого не произошло, но как-то подозрительно часто закланялся и быстренько утек кто куда. Все чинно-мирно, тихо-спокойно, никаких пьяных ёкаев под кустом глицинии или громких разборок.

Чуть позже, когда основная часть гостей утекла по домам подобру-поздорову, кикимору утащили под белы рученьки сестрицы Чикако и Кукико — успокаивать и извиняться от имени Омононуси. А мужик в черном кимоно совершенно равнодушно отвернулся от кикиморы, что-то сказал своему снова появившемуся духу-оками и исчез.

— Вот зараза, — вздохнула кикимора. — Никакого сопереживания несчастной женщине, попавшей в беду. Даже поблагодарить не успела как следует.

Она уже было настроилась споить ему «Зеленого дракона» до того, как в нее полетело танто, чтобы эдакий кремень душу свою черную перед ней раскрыл. Но тот явно был не дурак и на брудершафт бы не повелся. «Тертый калач, не лыком шит», — подумала кикимора, вспомнив, как ловко он отбил летящий ей прямо в грудь стилет.

Это она и заявила подошедшим к ней сестрицам-лисицам Кукико и Чикако. Вопросительно посмотрела на девиц-лисиц.

— Ну, красавицы, что за добрый молодец меня от гибели спать? Кому благодарность выписывать и письма с дятлами слать?

«Ну что, скажем ей, с кем она тут плясала?» — мысленно спросила Кукико. «Может, не надо?», — так же мысленно ответила ей Чикако.

— Да ни с кем особенно, так, ничего такого, — забормотали лисы и быстренько утащили кикимору к великому Омононуси и его слугам, чтобы никто больше на ее жизнь не покусился. Потом сыр-бор начался, разборки, рыдания и проклятия, в общем, докапывались до правды-матушки, кто решил на кикимору покуситься.

И кикимора за суетой пока так и не узнала, что это был за невежливый мужик в черном кимоно с неровно остриженными черными волосами, который спас ее от смерти.

Кикимора и каукегэн снова уходили на рассвете. Самое то время для новых приключений: спать хочется, зевота раздирает рот, кусок в горло не лезет, ноги слабенькие хотят лежать, а не землю топтать. С другой стороны, темнеет в славной стране Япония рано, и это верно как для людского мира, так и для мира ёкаев. Великий бог, один верховных богов-создателей, делил день и ночь не на равные половины, чтобы богиня солнца Аматэрасу успела восставить свою красоту.

Идти до владений богини Бентэн было неблизко. А еще тут, в мире ёкаев и богов, время текло чуть иначе, и дорога растягивалась бесконечно, как жеваный мармелад. Топаешь-топаешь, а расстояния не проматываются толком.

Но кикимора была готова идти до конца. Не оставаться же тут на житье-бытье в славной стране Япония? Да и кем она тут будет? Приживалкой у Омононуси? После роспуска гарема он предоставил всем девушкам должности, и ей бы тоже что-нибудь нашлось, но кикимора давно была на пенсии и работать не хотела. Не в ее почтенные годы. Какие еще варианты? Потеснить сестру Ягуши? Да щас, так она и впустила к себе кого. Освоиться и поселиться в местных болотах? Там и так все друг у друга на головах сидят: места мало, ёкаев много. Нет, надо в путь отправляться, домой спешить.

Прекрасная Ёрогумо на прощание обняла кикимору и звонко поцеловала в щеку, нарушив все мыслимые и немыслимые правила традиционного этикета. Потом, правда, церемонно поклонилась, как полагается. А до этого шепнула на ушко: «Спасибо». А глаза, похожие на спелый боярышник, счастливые, аж искрятся.

— На здоровье, Ёрогумочка, — сказала кикимора и поклонилась в ответ. — Будь счастлива, милая моя.

Ее уже ждала половина бывшего гарема, чтобы попрощаться.

Другая половина бывшего гарема прощаться не пришла. Не потому, что не захотела, а потому что отбывала наказание в подземном жутком мире Йоми, где страдают клятвопреступники. Да-да, на кикимору покушалась одна из гаремных жен великого бога Омононуси, и теперь расплачивалась за свою несдержанность.

Омукаде-онна, ёкай женщина-сороконожка, была тут одной из новеньких, века три всего жила при гареме, зато интриговала будь здоров. Пользовалась своей властью и духовной силой Омононуси не на благо, а во вред.

А когда с роспуском гарема и со свадьбой Ёрогумо лавочка прикрылась, обозлилась на главную виновницу произошедшего. «Если бы не эта проклятая болотная ведьма, все было бы как раньше еще много веков», — шипела сороконожка, глядя гадючьими желтыми глазюками на позевывающую кикимору. Ну правильно, на Ёрогумо она бы ядовитую гавкалку не открыла — статус не тот. Мда, так себе великий бог Омононуси женщин выбирает. Ну ничего. Зато теперь у него Ёрогумо есть, с ней не пропадет из-за бабских интриг.

В общем, сороконожку отправили в Йоми, вместе с ней пошли сочувствующие и сопереживающие. И правильно. Нечего потому что заговоры устраивать.

И вот теперь, толком не выспавшись, придется топать с горы в гору, чтобы добраться до одной из семи великих богов и попроситься домой, в родные благовещенские болота.

— Кики-мора Ма-ри-онна, пусть будет благословлен твой путь, — сказал наконец Омононуси, и кикимора снова поклонилась. «Заманалась кланяться», — подумала она, чувствуя, как щелкает что-то в спине.

— Передавайте мою благодарность и привет тому жуткому ёкаю в черном халате, — напоследок сказала кикимора, шагая вместе в открывшийся для нее портал на границы владений Омононуси. Вместе с ней шли Тузик и оками, провожающий гостью бога священной горы Камияма.

Омононуси хмыкнул. Передавать приветы этому «жуткому ёкаю» — совсем надо с мозгами рассориться. Его на свадьбу-то пригласили только потому, что сосед, а с соседями, тем более, с такими, ссориться не с руки. А он возьми да приди. Удивил так удивил.

Когда за болотной ведьмой закрылся портал, а оками вернулся обратно, Омононуси наконец-то выдохнул. Чокнутая кикимора перевернула устоявшийся порядок вещей. И, раз так, то пусть себе идет подобру-поздорову, переворачивать порядки в других местах. А если с ней чего нехорошее по пути случится, Хэба поможет.

— В добрый путь, — сказал Омононуси вслед истаявшему порталу, еще разок на всякий случай благословил кикимору и поспешил вернуться к своей дорогой жене Ёрогумочке.

Не все, ох, не все боги славной страны Япония держали в порядке свои земли. Это кикимора поняла сразу, переступив границу, которая отделяла земли Омононуси от земель какого-то другого бога, судя по всему, не такого милого и обаятельного, как предыдущий.

Тут было страшно, влажно, душно и темно. В никогда не исчезающем тумане бродили неприкаянные серо-черные тени. Они ныли кикиморе на ухо, и у нее от этого портилось настроение и начали болеть зубы. Каукегэн помалкивал, только жался к ногам своей хозяйки, настороженно глядел по сторонам. Он собирался с силенками, чтобы, если что, дать врагу отпор, а отпор в таком мутном местечке обязательно потребовался бы.

— Фу, ну и жуть же тут, — пожаловалась кикимора, шлепая ладонью по нахальному огромному комару, который хотел укусить ее точно в нос. — А чьи это земли?

— О, Ма-ри-онна-сама, это страшные земли. Повезло нам, что мы их быстро пройдем. Господин Омононуси перенес нас так, чтобы мы как можно быстрее вышли туда, где начинаются владения дружественного бога, — пугливо ответил Бобик.

— Это я поняла. А так чьи земли-то?

— Бога войны и разрушения, одного из бывших двенадцати великих богов, грозного Дзашина, — прошептал дух мора и болезней и провалился от испуга под землю до лохматой макушки.

— Ясненько, — ответила кикимора, шлепая по очередному упорному комару.

Ей и правда было все ясненько. Бог войны и разрушения. Все понятно, чего тут дальше спрашивать-то?

Ей, как духу, созданному самой Мокошью на заре времен, бессмысленное разрушение не прям чтоб очень нравилось. Язычество — вера из первых, исконных, вера, для живых созданная, не для мертвых. Рождение, дети, возделанная земля, ее плоды, даже клюква на болотах, сила стихий и снова — рождение, дети, теплые зерна, перемолотые в хлеб — все это жизнь. Для кикиморы, которая эту суть пусть поздно, но познала, бессмысленная гибель живого казалась кощунством. Не для того мать кормит своим молоком дитя, чтобы его кровь ушла в землю из разрубленного врагом тела. Не для того наливаются колосья, чтобы их истоптали кони и сожгли небрежной рукой. Не для того зреют в лесах орехи и ягоды, набирает жирок съедобная дичь, чтобы сгинуть без толку, без смысла. Жизнь, конечно, возьмет свое, восстановится с каждым новым циклом, пробьется сквозь тлен и прах для нового земного оборота, но бессмысленность гибели живого все равно останется.

Поэтому кикимора вместе с Шариком быстренько-быстренько, чтобы не встречаться с богом войны, не прерываясь на пообедать, шла вперед по сверкающей ниточке-паутинке, которую свила для нее Ёрогумо. Паутинка серебрилась в темноте и духоте, прокладывая быстрый путь вперед.

До вечера все было хорошо. Шли себе и шли. Отмахивались от ноющих духов, кого и сглаживали недобрым словом, шлепали огромадных комаров, отгоняли зудящих надоедливых мух, коих тут в изобилии водилось. Без приключений шли. Тотошка даже осмелел и бодренько трюхал впереди, клацая акульими зубами на насекомых. И привал на ужин прошел без проблем, правда, кикимора чуток переела: начала привыкать к японской еде и даже получать от нее удовольствие. Рыбку-то в этой кухне очень уж уважали, и кикиморе это нравилось. И соевый соус как-то распробовала, и рис, а соленья так вообще почти как дома.

А вот потом, после ужина, началась какая-то чертовщина. «Старый лешак снял с ноги башмак, и все в лесу передохли», — как метко сказала бы Ягуша, если бы шла сейчас вместе с кикиморой сквозь прекрасную страну Япония. Она вообще на язык была не очень воздержанна.

Сначала небо окрасилось в кроваво-красный цвет. Потом все больше стало попадаться черных стонущих духов, которые были еще назойливее и ныли еще противнее. А потом кикимора и каукегэн, всю жизнь живший в городах, заблудились. Ниточка паутины Ёрогумо истончилась, оказавшись в красном мареве, и перестала быть видимой. Не исчезла, нет — кикимора ощущала ее натяжение совсем рядом, но где — было неясно.

Поднялся грязно-красный туман, и стало совсем неуютно. Еще и не видно ничего. И спустя час и кикимора, и Бобик признали, что пора бы остановиться и дождаться утра. За два шага не были видно ничего.

— Ага, угу, дойдем мы до Бентэн, как бы не так, — ворчала кикимора, щуря глаза на красное марево. Ее интуиция звонила тоненьким колокольчиком и предупреждала о западле.

Начало темнеть. К красноте добавилась чернота. Воздух стал душным и одновременно холодным — как так получилось, одной Идзанами ведомо. Голые черные ветки царапали лицо, жужжали, шлепались где-то совсем рядом в кривые стволы противные ночные насекомые. Комары стали совсем уж нахальными. Их кикимора не любила и покупала в деревне близ своих болот «Москитол» — она была продвинутая. Ну а кому понравится, когда тебя кусают за все места, стоит только выйти посидеть на крылечке? Вот и кикиморе не нравилось. Она даром что нечисть, а все равно неприятно.

Тут ни «Москитола», ни «Рефтамида», к сожалению, не было, поэтому приходилось махать руками и шлепать себя куда попало. Каукегэну на комаров было пофиг: иди, пробейся сквозь лохматую шкуру, сунься. Да и не замечали его комары: каукегэн — дух молодой, слабой плотью пока не оброс как полагается, духовной силой еще не напитался как следует.

— Пора поворачивать. Вернемся откуда пришли, — сказала наконец кикимора и обернулась. Только идти обратно было некуда. Вокруг висела непроглядная тьма с красноватым зловещим отливом. Из нее выступали тени черных голых деревьев. Даже болотные огоньки, которые выпустила кикимора, пугливо вернулись обратно и поселились, дрожащие, в зрачках. Им тут не нравилось.

Тьма давила на грудь, пыталась забиваться в уши, в нос. С другой стороны, собственная темная аура кикиморы — это тоже своего рода тьма, которая кого угодно задавит. Поэтому получалось эдакое противостояние двух примерно равных сил. Куакегэну, правда, было похуже, поэтому он жался к ногам кикиморы.

— И чего делать теперь? — спросила кикимора.

Оставаться тут надолго ей не улыбалось.

И в этот самый миг откуда ни возьмись появился огонек фонаря. Он мерцал белым светом и определенно двигался в сторону незваных гостей. Кикимора глазом моргнуть не успела, как фонарик уже оказался в паре шагов от нее.

Фонарик этот на вытянутой руке держал человек без лица. Ну, был-то он, понятное дело, ёкаем, но таким жутким, что у кикиморы мурашки по коже побежали, уж на что она была дамочкой не впечатлительной. Невысокий, плотненький, рубашка классического японского кроя, белые толстые пальцы, обхватывающие палку, на конце которой висел фонарь, всклоченные волосы — и желтоватый овал вместо лица, высвеченный фонарем.

— Тузик, это чего за такое? — шепотом спросила кикимора.

— Это ноппэра-бо, госпожа Мари-онна-сама, — ответил Шарик. — Он безобидный, не бойтесь. Уж от него-то я вас могу защитить.

Тем временем ноппэра-бо почтительно поклонился, и кикимора увидела между всклоченных волос проплешину. «Ну все как у людей», — мысленно вздохнула кикимора, отчего-то расслабляясь. Плешь на голове у ёкая сделала его каким-то даже родным, что ли, близким.

Дух без лица, поклонившись, отвернулся и пошел куда-то вбок, прямо в черно-красное марево. Теплым светом мелькнул огонек его фонаря.

— Приглашает следовать за собой, — шепнул Бобик.

— А мы приглашаемся? Или ну его? — так же шепотом спросила кикимора. Но у каукегэна ответа на этот вопрос не было. «Как госпожа Мари-онна-сама решит», — мудро слился он от ответственности.

— Ну, была не была, — решила тогда кикимора и зашагала вслед за безликим.

Шли они недолго.

Тьма потихоньку стала расступаться. Кроваво-красный туман трусливо начал жаться по бокам от узкой тропинки, которую высвечивал фонарь жутковатого ноппэра-бо. Наконец впереди замаячил низкий частокол, а за ним в туманной красноте смутно угадывались очертания какого-то жилища.

А когда они в сопровождении безликого подошли ближе, кикимора ахнула от восторга.

Потому что там, за этим низеньким частоком, была ее воплощенная мечта.

Все вокруг было в приятных осенних тонах. Красная листва ухоженных деревьев в свете уютных фонарей, низкая, выцветшая трава. Дом, стоящий чуть поодаль, был небольшой, построенный в традиционном японском стиле. Он был украшен резными деревянными балками. Темное, почти черное дерево, из которого был построен дом, притягивало взгляд. К дому было пристроено боковое крылечко, которое вело к тихому темному озерцу-онсэну, окруженному болотной травой. По обе стороны от дома располагались статуи пузатых демонов на львиных лапах, пугающие оскаленными мордами. Статуи были покрыты мхом, и серый камень едва просвечивал сквозь зелень. Их такого же зеленоватого камня была сделана дорожка, которая вела к дому.

Перед домом виднелась небольшая полоска земли с медвяными дикоросами, от которых ностальгически заныло в где-то в душе. Тут и зверобой, и пестрые лепестки космеи, и черная мята, и ярко-красные лилейники. Их было особенно много — красные, высокие, изящные. У кикиморы аж сердце сжалось — у ее дома на благовещенских болотах была очень похожая полоска цветов позади домика. Только лилейники были привычные — рыжие, тигровые, которые, как сорняки, вырастают где им вздумается.

Но это было не самое впечатляющее. Прямо у дома росло настоящее украшение усадьбы — огромное роскошное дерево. Черный, под немыслимыми углами извивающийся ствол. Алые, как кровь, листья с резкими острыми гранями. И аура, исходящая от дерева, настолько темная, что даже воздух близ него подрагивал, как будто оно было раскаленным.

— Какая красота! — восхищенно сказала кикимора, задрав голову вверх. В ее зеленой радужке отразились алые блики листьев. Отразились — и затерялись там навсегда.

Красный лист, спланировав с ветки, упал кикиморе прямо на открытую ладонь. Лист был тонкий, но плотный, теплый. По нему пробегали прожилки и венки. Если присмотреться, можно было увидеть, что они пульсируют живым красным соком. Об лист действительно несложно было порезаться — его грани и углы были очень острыми, будто заточенными.

— Спасибочки, деревце, — сказала кикимора, лаская пальцами теплый древесный лист, и на всякий случай поклонилась. Хотя это уже начало входить у нее в привычку. Дерево вежливо поклонилось ей в ответ.

«Ишь ты, даже деревья вежливые», — немножко с завистью подумала кикимора, вспомнив неотесанных лешаков и голосящих чуть что мавок и русалок. С такими пойди, вежливой побудь — сожрут и не подавятся. Красивые, конечно, веселые, но нахальные…

Безликий ноппэра-бо, пока кикимора восхищалась деревом, уже подошел к дому и приветственно распахнул раздвижные двери. На руке кикиморы с беспокойством завозилась змейка — дар Омононуси. Каукегэн тоже как-то весь неуютно съежился.

— И чего это вы испугались? — спросила кикимора и с удовольствием вдохнула местный воздух. Ей тут почему-то было очень даже неплохо. Почти как дома.

— Ма-ри-онна-сама, ради вас хоть к демону в логово, — смело сказал каукегэн, всячески демонстрируя готовность героически помереть ради хозяйки. Такая у него была японская прошивка — быть готовым умереть. Истинный самурайский дух.

— Ну, раз так, то пошли. Приглашают же, некрасиво отказываться, — сказала кикимора, и, не обращая внимания на мнительного, по ее мнению, Бобика, поднялась по ступеням и вошла в приветственно открытые двери.

Дзашин устал. Великого бога разрушения, войны и смерти до икоты доконали собственные последователи.

Организовали секту, потом культ, поклоняться начали, убивать всех налево и направо, дары приносить, записочки писать, чтобы, значит, получить чуток удачи для своего злодеяния. Дзашин на записочки не отвечал, отмалчивался. Дары не принимал. Вот только силы-то божественные все равно росли на слепой вере как на дрожжах, жаль только, что удовольствия все это давным-давно не приносило.

Дзашин воевал уже много-много веков. Вот как порожден был однажды на заре времен великой богиней Идзанами, умершей матерью всего сущего, так и воевал. А потом что-то так надоело, что сил никаких не было. И бросил великий Дзашин, наводящий ужас на ёкаев, богов и смертных, это неблагодарное дело. Полностью переосмыслил свою жизнь, так сказать.

Пару раз, конечно, с катушек слетал напрочь, было, было такое за долгие века его существования. И проклинали его, и забывали, и снова возрождали. Всякое случалось.

Но то, что сейчас творится — это уже вообще ни в какие рамки.

Ему покоя хочется, умиротворения, чтобы никто не лез, чтобы никто из богов-воителей на его место не целил, чтоб ну просто хоть один несчастный год пожить без интриг и разборок, без жуткой темной ауры, которая вместе с кровью струится по божественным венам. Репутацию хочется подмоченную восстановить, с соседями наконец подружиться. Поточить кухонные ножики, а не катаны, научиться готовить правильный рамен. Складывать философские прекрасные хайку и танка. Рисовать нежную японскую акварель на рисовой белой бумаге. Может, даже пасеку завести, благо, прям возле дома растет дерево-демон Дзюбокко, которое на свежей крови замечательно цветет. А уж свежей крови хватает, ее Дзашину литрами в жертву приносят. Чего делать-то с ней? Солить? Нет, можно, конечно, приготовить анадару, но это было не самое любимое блюдо Дзашина, хоть и деликатес.

Вообще репутация у Дзашина так себе. Оно и неудивительно: лет с тысячу с лишним назад, получив кучу неучтенной маны, Дзашин слетел с катушек и пошел рубить направо и налево. Досталось тогда всем: и людям, и ёкаям. А все потому, что в славной стране Япония, в людском мире, вдруг зародилось совершенно удивительное сословие воинов «сабурахи», что переводилось как «защищать хозяина». «Сабурахи», или самураи, так благозвучнее и понятнее нашему уху, были малые воинственные, и пошла бесконечная череда завоеваний. Во славу Дзашина и господина махали катанами направо и налево, головы с плеч рубали только в путь.

Потом как-то поутихло, и голова у Дзашина в порядок пришла. Надолго. Лет сто назад опять куча последователей появилась, бога войны снова с катушек сорвало, как раз во время печально известных битв это случилось. Меньше тогда стало и ёкаев, и людей. Тогда культ Дзашина расползся не только по Японии, а еще дальше ушел. Страшное дело, страшное… Семь великих богов счастья тогда худо-бедно справились, на Дзашина недоброе затаили, дали ему последний шанс, мол, если повторится такая заварушка, то по-другому придется разговаривать. Дзашин внял.

Вот после этого на много лет настали тишина и покой. Дзашин уже обрадовался, готовился было совсем на покой уйти, запечатать себя в мире ёкаев навсегда, а тут на тебе — культ во имя его создали. Да какой! Пожалуй, даже во время самураев такой воинственности в людях не было.

Росло с каждым днем количество последователей, росла кровавая слава, и аура бога войны становилась все сильнее, все темнее. В мире людей во всяких интернетах пестрело черным его лицо. В черных алтарях храмов не высыхала до конца кровь. Гнили все прибывающие дары.

И сила росла. И манила других сильных, но безмозглых ёкаев завладеть ею. Безуспешно, конечно. Он же все-таки не мальчишка сопливый, а лучший воин среди всех существующих. Впрочем, в бой вступать он в последнее время не хотел — боялся, что опять застит разум сила и воля бога-разрушителя, данная при рождении, поэтому руки не распускал и за оружие не хватался без нужды. Ну, только на свадьбе на этой разок пришлось, за то Дзашин сильно себя корил. Рука, ощутив привычную тяжесть катаны, неожиданно дрогнула, когда пришлось прятать оружие. На миг мелькнула в сознании бога-разрушителя картинка: все гости на свадьбе Омононуси разрублены пополам, невеста в белом окровавленном платье, у змея отрублена голова, и из зеленых глаз надоедливой девицы-чужачки медленно уходит жизнь. А сам он с катаной, которая, как жадный пес, пожирает кровь, очищается сама. Стоит над торжеством смерти и боли и удовлетворённо смотрит на закат. Впервые за много лет тяга крови его не мучает, ему хорошо, спокойно, а в руке дрожит нервная сталь…

Мысли были настолько яркими, что Дзашин постарался как можно скорее оказаться подальше от других. Отбив танто, он быстро, насколько этого позволяли приличия, учесал в дикую глушь медитировать, ругая себя за то, что вообще принял приглашение на свадьбу.

А на свадьбу Дзашин явился, чтобы, как уже говорилось ранее, наладить контакты, показать, что он, мол, сосед благонадежный, к добрым отношениям готовый, а кто старое помянет, тому атаму с плеч. Правда, пока плоховато получалось коммуницировать, но Омононуси был вроде как рад гостю. Хотя кто этих японских богов поймет, чего там у них на душе?

К середине празднества Дзашин уже пожалел, что пришел на вечеринку: с ним особо никто по душам беседовать не стремился. Поэтому он угрюмо ждал окончания праздника, так как невежливо было уходить раньше. Сидел себе спокойно за столом, никого не трогал, ковырял странный пирожок с кроваво-красной начинкой, которая пахла болотом. А потом к нему пристала чужачка.

Болотная ведьма была несносна, невоспитанна, экспрессивна. Ни один японский дух никогда не будет вести себя так с незнакомцами, а она несла глупости и всячески его позорила. Дзашин уже был готов развязаться и надавить на пару болевых точек, чтобы девица успокоилась и тихонько от него отстала, но не успел: прямо в сердце болотной ведьмы полетел танто. Ее хотели убить, что, впрочем, неудивительно. Тот, кто целил в болотную ведьму, можно сказать, прочитал его, Дзашиновы, мысли.

Дзашин сам не понял, почему отбил стилет. Может, потому что так отреагировало умное тренированное тело. Может, чтобы защитить гостя Омононуси. Кто ж его знает? Но девицу-ёкая он спас. А вдруг для добрососедских отношений зачтется? Хоть и путем долгих медитаций по восстановлению своего внутреннего порядка.

Медитировал Дзашин обстоятельно, едва ли не сутки, а потом отправился домой, отдыхать и дальше находить гармонию в простых вещах.

Дом свой он спрятал очень хорошо: уж больно надоедливы были ёкаи, которые к нему лезли. Во-первых, дом находился в другом слое мира, в пространственном кармашке между миром ёкаев и людей. Попасть туда могут только очень сильные духи и боги. Во-вторых, его дом невозможно было найти без проводника ноппэра-бо, который реагировал только на очень сильную темную ауру — такую же, как у него. В-третьих, если бы кто-то сильный, смелый, ловкий, умелый попал-таки к дому Дзашина, его бы с аппетитом сожрало заботливо выпестованное дерево-вампир Дзюбокко. А раз так, то хотя бы дома можно было бы расслабиться. Ну, так думал бог разрушений и смерти Дзашин. До того, как обнаружил в своем доме вчерашнюю болотную ведьму, которая сладко спала в обнимку с каукегэном прямо рядышком со входом, на полу.

Дзашин протер глаза. Потом еще раз. Проверил жилище на мороки, поплевал через кулак.

Ничего не изменилось. Вчерашняя девица наглейшим образом спала прямо в его защищенном от любого проникновения доме. Может, она подослана кем-то? Семь богов счастья постарались? Или она сама пришла его убить? Наемная богиня смерти из другой страны?

Тогда надо поскорее ее убить. Но была одна незадача: если убить, то его может и снова с катушек сорвать, а этого прям вот вообще не хочется. Но что-то с ней делать надо.

И Дзашин вынул из-за пояса сверкающую при свете кроваво-красной луны катану.

Неожиданно на спину в черном кимоно кто-то прыгнул. Ну, хотел прыгнуть, но не вышло — реакции у бога войны были что надо. Он сделал быстрый шаг в сторону, и каукегэн плюхнулся прямо на спящую болотную ведьму.

— Шарик, ну ты чего? — сонно спросила кикимора, открывая свои бесстыжие зеленые глаза и удивленно разглядывая своего вчерашнего спасителя.

Кикимора тут же села в кровати и попыталась поклониться, а потом заметила катану в опасной близости от своей головы и замерла.

— Кто тебя прислал? Отвечай!

— Э… Да никто, собственно, — скосила глаза кикимора на уже знакомого угрюмого мужика в черном кимоно. Хотя сейчас угрюмым бы его назвать было сложно, он был скорее злющим, как русалка с сушняком после попойки на Ивана Купала. Черные волосы мужчины разметались вокруг лица, на белых острых скулах нежно порозовела кожа, губы сжались в узкую линию. А в черных глазах так и полыхает, так и горит! Кикимора аж засмотрелась.

— Как тут оказалась? — быстро спросил он.

— Заблудились, потом нас встретил дядька без лица, — честно и искренне ответила кикимора. Она почему-то совсем не испытывала страха, только какое-то подозрительное стеснение, неловкость. «Дожила, мать», — подумала она, стараясь смотреть богу разрушения в глаза и не краснеть. — Дорогу осветил. До этого темнотища была, хоть глаз выколи.

— Ноппэро-бо проводил вас до дома?

— Ага, проводил до дома. Открыл двери, вел себя очень гостеприимно. Вы уж его простите, может, не признал, глаз-то у него нету.

Дзашин недоверчиво хмыкнул.

— И Дзюбокко не нападало?

— А? — переспросила кикимора. Она понятия не имела, что такое это Дзюбокко. Восточное единоборство? Способ размешивания чая маття во время чайной церемонии?

Мужчина в черном кимоно замолчал, катану убрал и прищурился недобро.

— Еще раз повтори — кто ты такая и откуда? Что тебе нужно?

Кикимора не любила представляться дважды и в других обстоятельствах показала бы этому злому ёкаю кузькину мать, но, во-первых, он ее спас тогда на свадьбе, а во-вторых, она, похоже, без приглашения забралась к нему в дом. Вот чуяла, что лучше на крылечке посидеть у озера, а не ломиться в открытые двери. Ох уж этот русский «авось». Почему только безликий слуга ее так привечал? Путь осветил? В дом пригласил? Загадка. Притом и для Дзашина, похоже, тоже, судя по тому, как недобро он посмотрел на безликого привратника с горящим еще фонарем.

Кикимора представилась еще раз, сказала о своих целях и планах, и каукегэн, трущийся у ее колен, подтвердил. Идем, мол, к богине Бентэн, чтобы отправиться подобру-поздорову домой, в славные водно-болотные Благовещенские угодья, потому что в гостях хорошо, а дома лучше.

— Ясно, — кивнул мужик в черном кимоно. — Я прощаю вам вторжение. Более того, я не стану требовать от вас возврата долга моего гостеприимства, но сейчас же прошу покинуть вас мой дом.

И очень вежливо поклонился, сволочь такая. Потом резко приказал что-то быстрое ноппэра-бо, который, скукожившись, стоял рядом.

Кикимора встала, поклонилась в ответ и вышла, поспешно прибирая под платок растрепанную косу. А чего тут скажешь? Сама виновата. Нечего было за нечистью всякой шляться.

— Ноппэра-бо вас проводит, — раздалось ей в спину, и с тихим стуком раздвижные двери захлопнулись.

Безликий был уже тут как тут: стоял, светил фонарем. Сгорбился, правда, чуток, видимо, до него только сейчас дошло, что он сделал что-то не то.

Зашумело роскошное дерево. Красные листья с тихим металлическим перезвоном коснулись друг друга, и кикиморе почудилось грустное «прощай».

— Прощай, деревце, — прошептала кикимора и погладила гладкий теплый ствол.

И, больше не оглядываясь, зашагала прочь от уютного домика. «Сделал себе красотищу и сидит один, — думала кикимора. — Хотя, может, у него жена есть, а я тут…».

Кикимора ощутила укол вины, и, чтобы отделаться от него, ускорила шаг.

..А Дзашин изумленно пучил глаза на Дзюбокко.

Он смотрел вслед нежеланной гостье и видел, как она погладила ствол. И ей за это ничего не было!

Дзюбокко — деревце непростое. Любого, кто проходит мимо, оно цепляет длинными, едва выступающими из земли корнями, и красные острые листья впиваются в тело, высасывая кровь и духовную силу жертвы. А болотную ведьму вот пропустило, даже позволило к себе прикоснуться!

Еще и ноппэра-бо ее проводил до дома и пригласил, словно она тут хозяйка. Совсем одурел на старости лет.

Ладно. Пусть идет себе чужачка подобру-поздорову. А он обновит защиту, чтобы больше не шлялись тут всякие болотные ведьмы с духами мора и несчастий. Ему и своих несчастий хватает.

Выкинув болотницу из головы, Дзашин первым делом помудрил с защитой, да увлекся с другими измерениями настолько, что и сам бы мог заплутать в багровом тумане и не найти дом родной. Потом, устав от трудов праведных, облачился в хаори для онсэна, положил на лоб белое полотенце и спустился по ступенькам в черную теплую воду своего персонального источника, от которого поднимался пар.

Теплая вода снимала усталость, очищала мысли, дарила покой.

Дзашин, погрузившись в воду по самый нос, расслаблялся. Тихонько шумело красными листьями Дзюбокко, нежно ласкала кожу вода. Воздух пах ночной свежестью и прохладой. По телу бежала духовная сила, которая непрерывным потоком поступала от верующих его культа (Изданами бы их побрала!). Эта сила распределялась Дзашном постоянно. Чуть забудешься, и опять с катушек сорвет. Поэтому сила текла послушно, расслаивалась на правильные потоки и…

— Аа-а-а-а-а! Отстань! Уйди! — послышался где-то в отдалении знакомый женский голос. Голос определенно был ее, той самой невоспитанной болотной ведьмы.

Дзашин страдальчески застонал и погрузился в воду озера с головой, чтобы ничего не слышать.

Не помогло. Болотная ведьма орала на редкость громко.

— Оками! Посмотри, что там! — приказал своему духу-хранителю Дзашин, и огромный угольно-черный волк со шлейфом сероватого дыма послушно растаял в темноте.

Появился от спустя полминуты. Посмотрел господину Дзашину в глаза и передал картинку.

Картинка была хороша.

Болотная ведьма отбивалась от целых трех они — ёкаев-людоедов низшего ранга, которым пофиг было, кого жрать. «Сильные», — с неудовольствием подумал Дзашин. Понял, что нахальные Они приходили по его душу. Даже подобрались к его жилищу.

С такими демонами было больше всего проблем. Духовная сила их не брала, то есть даже сильная темная аура не могла бы с ними справиться. Годилась для победы над Они только энергия светлая, но где ее тут найдешь? Это там, у семи великих богов да у Аматэрасу такого добра навалом, а тут, в мире ёкаев, такой силы каукегэн наплакал.

Оружие таких демонов тоже не очень-то брало. Они запросто плевать хотели на отрубленные конечности и даже отращивали новые, и раны затягивались на их телах за секунды. А еще чем больше людей и ёкаев они пожирали, тем сильнее становились. Эти вот, которые тут на болотную ведьму нападают, явно не по одному десятку народу сожрали.

От Они можно было либо убежать (что непросто, помним про дополнительные конечности), либо отсечь им голову. А болотная ведьма не убегала. Вокруг нее плавали сияющие огоньки, похожие на светлячков, и темнее было, чем обычно, но Они видят в темноте, да и на всякие фокусы плевать хотели. Их не проведешь ни силой ауры, ни силой стихий.

— Тузик, убегай, — кричала болотная ведьма каукегэну, который смело бросался демонам под ноги. Это он глупо, конечно, поступал, потому что один удар ногой от Они его бы размазал.

— Шарик, я приказываю! Убегай отсюда! — надрывалась кикимора, отбиваясь слабыми тонкими ручками от лезущего на нее демона. Отбивалась, впрочем, не без успеха. В ее руках вдруг появилась сама собой веревка из травы, крепкая и прочная. Веревка вела себя как живая, изворачивалась в руках болотной ведьмы, росла, даже цвела, кажется. Она сама ловко набросилась разъяренному Они на шею и затянулась почти до упора, одновременно с этим выпуская соцветия, которые забивались демону в клыкастый рот наподобие кляпа.

Другой демон был занят забавной белой змейкой, которая юрко жалила его парализующим ядом. Яд работал, правда, не очень хорошо, потому что демоны исцелялись быстро.

Третий Они подкрался к болотной ведьме сзади и уже открыл красную пасть с острыми треугольными зубами. Миг — и девица останется без плеча.

Но нет. Вторая веревка из переплетенных растений обвила его горло, и беленькие цветочки снова плотно набились в открытую пасть.

Можно было бы сказать, что кикимора победила, но Дзашин на это бы только хмыкнул.

Не победила. Только на время замедлила. Теперь Они от нее точно не отстанут.

— Тузик, бежим, — крикнула болотная ведьма, подхватила под мышку раненого каукегэна и метнулась прямо в черный бурелом.

— Правильно, — довольно сказал Дзашин, увлеченный действиями кикиморы, — только бессмысленно.

И действительно, Они довольно быстро расправились с травой и припустили следом.

Здоровенные босые ноги с гулом впечатывались в землю. Огромные руки с острыми когтями тянулись в пустоту. Круглые, налитые красным глаза вращались в орбитах, отыскивая след беглянки. Красные пасти с острыми зубами жадно чавкали, и по жирным подбородкам стекала слюна.

У болотной ведьмы нет ни единого шанса.

Дзашин прикрыл глаза и снова нырнул с головой в свой онсэн, готовясь расслабляться дальше. Милосердие было не самой сильной его стороной.

Сорвалась в темную воду капелька, за ней вторая. Дзашин поднял голову. С изумрудно-зеленого листа болотного дерева сорвалась еще одна уверенная капелька.

«Глаза у нее такие же зеленые… Я таких никогда не видел», — подумал вдруг Дзашин. Будто бы свежая трава в расплавленном золоте. Красивые глаза.

«Ну, больше и не увижу. Демоны болотную ведьму скоро сожрут вместе с глазами, ни одной косточки не оставят».

С этими мыслями Дзашин снова приготовился расслабляться.

Недовольно зашумело Дзюбокко. Повеяло ветром от кроваво-красных листьев. Завздыхал чаще обычного безликий ноппэро-бо, стоящий с вечным фонарем у онсэна.

— Не будет мне покоя в собственном доме, да? — страдальчески спросил у мироздания Дзашин и, ругаясь всякими нехорошими японскими словами, вылез из онсэна, жестко и быстро растирая худое подтянутое тело полотенцем.

Надевать мужской костюм ему было лень, да и времени не было. Домашние брюки под халат хаори, деревянные гэта на ноги, и вперед.

Кикимора знала, что ее сила далеко от родных угодий не меркнет и не теряется. Она все же создание Мокоши, и покуда есть на свете ее родное болото, ничего ей не грозит. А болот в России-матушке в тех краях довольно, и не трогает их никто, по счастью.

А силы за прошедшие века в кикиморе скопилось немеряно. Огоньков болотных и мороков могла до полусотни призвать, а они кого хочешь запутают. С травами болотными опять же совладала хорошо, с землями травяными тоже. Много что умела, знала и могла кикимора, привыкла, что все у нее складно да ладно получается.

А тут осечка вышла. Три японских демона были сильны. Они не обращали внимания на мороки, не шли за болотными огнями. Они растоптали одолень-траву, даже от болотного едкого газа ничего с ними не случилось.

Кикиморе так страшно было только в тот день, когда Золотой Полоз у ее любимого кровь водную забрал, человеком его сделал. И там, и тут чувство бессилия и слабости навалились на испуганное сердечко, заставили его захолонуть.

Убегая от демонов, держа под мышкой скулящего каукегэна, кикимора мчалась вперед, не разбирая дороги. По лицу и плечам хлестали злые черные ветки, острые и колючие. Влажная красная земля чавкала под ногами. Красно-черное небо, казалось, вот-вот опрокинется сверху на кикимору и придавит ее.

Топот, вой и щелканье челюстей за спиной становилось все отчетливее. Демоны, на которых не действовала сила кикиморы, приближались. Уже вот-вот, уже совсем рядом… И ноги никак не хотят бежать, и предательница-земля засасывает все сильнее.

Тихий звон вынимаемой из ножен катаны был совсем не слышен. А потом спустя какую-нибудь секунду вдруг стало совсем тихо.

— Госпожа Мара, — позвал уставший знакомый голос.

Кикимора обернулась. Увиденное навсегда отпечаталось в ее памяти.

Небольшая поляна, залитая красным светом от жуткой луны. Черные кривые ветки деревьев по краям. Три обезглавленных тела демонов медленно истаивают, рассеиваются в прах.

В центре поляны мужчина в распахнутом на груди хаори, черные волосы небрежно стянуты в хвост, в глазах полыхает красное пламя. Он держит в руке катану, с лезвия которой медленно капает густая кровь. Быстрое движение руки — и лезвие очищается от крови, исчезает в ножнах, которые растворяются в черной дымке.

«Мать моя Мокошь, какая же красота», — подумала кикимора, ощущая вдруг быстрое биение сердца, и попыталась броситься своему спасителю на грудь, но ноги никак не шли.

— Спасибо, спасибо, — только шептала она, беспрестанно кланялась и одновременно умудрялась все еще держать каукегэна в руках.

Но Дзашин почему-то не реагировал. Смотрел на истаивающие тела демонов, и рука его подрагивала. А потом Дзашин развернулся к кикиморе с жавшимся к ее ногам каукегэну, снова вынул из воплотившихся ножен катану. В его глазах заплясал безумный алый огонек. Прядь черных гладких волос скользнула на скулу и словно перечеркнула его лицо надвое.

— Госпожа Мари-онна, бежим!

Перепуганный каукегэн глядел на кикимору умоляющими глазами. Понимал, от взбесившегося бога не убежишь, но стоять на месте было невыносимо страшно.

Но кикимора как-то не особенно испугалась. Без опаски подошла к застывшему, как каменная статуя, Дзашину, мягко коснулась его плеча.

В пальцы словно молнией ударило — это темная аура Дзашина ерепенилась, не давала прикоснуться к божеству. Но потом боль вдруг пропала, ушла без следа. Теперь под пальцами кикиморы ощущалось только холодное, твердое, как камень, плечо.

В это же миг ушел из глаз Дзашина сумасшедший огонек, катана тоже исчезла, обиженно звякнув сталью. Ей все еще хотелось крови.

— Спасибо, говорю, — сказала кикимора, отдергивая от Дзашина руку и снова кланяясь. Правда, пока кланялась, чуть не упала — ноги чего-то держать перестали, стали мягкие, как топленое масло.

Пришедшему в себя Дзашину, богу войны и разрушения, было ясно как день, что болотная ведьма в шоке.

— Идти можете, госпожа Мара? — сухо спросил он. Потом тяжело вздохнул, подошел к ней и подхватил на руки. В этот раз не было ни тока, ни боли. Сила Дзашина приняла кикимору, допустила к себе.

Всем известный факт, что девушка обычно весит как мешок с капустой. Разница только в том, что девушку нести немного приятнее. Дзашин же нес кикимору так легко, будто она была сделана из бамбука. Каукегэна она, кстати, так и не отпустила, и он немного мешал романтичности момента. Впрочем, вел он себя тихо, псиной не пах. Так что можно было считать его чем-то вроде мягкой игрушки с темной аурой.

Кикимора тихонько тряслась в руках Дзашина и чуточку всхлипывала: отходила от пережитого кошмара. Дзашин же пытался не кривиться. Он был не из тех, кто вытаскивает девиц из горящих домов и помогает им в других жизненных неурядицах. Быть в таком амплуа ему сейчас не сильно нравилось.

— Спасибо, — поклонилась кикимора, когда Дзашин принес ее в свой дом и усадил крылечко прямо под густой листвой Дзюбокко.

Каукегэн тоже поклонился.

— Спасибо, что спасли.

Еще раз поклонилась. Каукегэн тоже.

— Я вас очень благодарю за спасение.

Каукегэн, как попугай попка, повторил поклон.

У Дзашина снова задергался глаз. Темная аура, текущая беспрестанным потоком от последователей его культа, полыхнула в крови жгучим раздражением.

Он хотел сказать что-то резкое, грубое, в своем духе бога войны и разрушения, но Дзюбокко вдруг развернулось всеми ветками к болотной ведьме и ласково погладило ее своими красными листьями по голове. Погладило нежно, убрав острые грани. Поиграло с русыми локонами, коснулось щеки, вытирая слезинки, положило красные листья на лоб.

Глаза у Дзашина на миг стали круглые, как старые черные монетки.

— И тебе спасибо, милое деревце, — сказала кикимора, погладила гладкие теплые листья в ответ и улыбнулась. Из зеленых глаз пропали искорки слез.

Кикимора начала приходить в себя.

— Я принесу саке, — проворчал Дзашин и отправился в дом. Ему помимо воли приходилось быть радушным хозяином. А еще он совершенно не понимал, что случилось с Дзюбокко. Может, кровью просроченной полил?

И кикимора, и каукегэн быстро пришли в себя. От саке не отказались, но от стресса едва стояли на ногах.

Дзашин скрипнул зубами и предложил гостям остаться. Деваться некуда. А наутро он сам, лично, проводит чужачку до ворот в другие владения, а там пусть кто-то другой с ней возится. Не его это дело.

Приняв такое решение, Дзашин наконец смог выдохнуть. До рассвета оставалось всего лишь три часа. За это время нужно успеть прийти в себя, потому что кровь после убийства трех демонов бурлила и требовала продолжать начатое. Медитация, покой, горячие источники, сон, сад камней, японская акварель — все это должно было помочь справиться с горячим, пульсирующим в венах желанием убивать.

Кикиморе не спалось. Раз за разом вспыхивала в голове та самая картинка: ночь, поляна под красной луной, мужчина в черном стряхивает кровь со своего оружия… Может, от стресса (стресс — дело такое, даже ёкаев пробирает), может, от того, что давно кикимора никого к себе не подпускала, но мужчина этот никак не выходил из ее головы.

«Да ну его», — думала кикимора. Но потом все-таки, устав ворочаться, встала с неудобного татами, на цыпочках вышла на улицу, чтобы посидеть чуток под краснолистным ласковым деревцем.

Шла она неслышно — все-таки, тихо-тихо: научилась за столетия жизни. Шла-шла, и вдруг замерла в восхищении. Тихонько прислонившись к стене, она наблюдала, как мужчина в черном рисовал. Тонкая кисточка нежно порхала по белой бумаге, подсвеченной лунным светом. Сильная рука, которая совсем недавно держала тяжелое оружие и уверенно рубила головы, теперь нежно вела тонкие линии по бумаге.

Дзашин был погружен в творчество, а кикимора тихонечко стояла, смотрела на чудесную картину, и теплело в ее, казалось, навсегда застывшем от горя сердце. Тронулся лед.

Неизвестно, сколько бы она простояла, завороженно любуясь Дзашином, если бы не Дзюбокко. Дереву-вампиру кикимора ну очень приглянулась, и оно потянуло к ней гибкие ветки за лаской.

Дзашин оторвался от рисунка, отошел от неожиданности на шаг. Кикимора увидела лист бумаги с недорисованными нежными нарциссами с деревянного подобия мольберта. Эти нарциссы ее поразили. Она думала, что там будут, ну, батальные сцены, черепушки, косточки, на худой конец, пейзаж с деревом-вампиром, но не нежная акварель с весенними цветами.

Дзашин досадливо поморщился, небрежно сорвал лист с подставки, смял его.

— Нет, не надо, — испугавшись, что он погубит такую красоту из-за нее, вскрикнула кикимора и попыталась удержать руку мужчины за рукав шелкового хаори.

Но случайно коснулась холодной, чрезмерно бледной кожи.

В этот раз темная энергия Дзашина не церемонилась с ней, не колола кожу. Она просто хлынула в ее тело, и была беспощадной, сметающей всё на своем пути. Всё, кроме такой же черной ауры самой кикиморы. Тьма Дзашина потекла сплошным потоком и вдруг уютно устроилась в ней, прокатилась по венам силой и затихла.

Черные с красным отблеском глаза столкнулись с зелеными глазами кикиморы, изумленно расширились зрачки вместе с быстрым стуком сердца.

— Очень красивый рисунок, — смущенно отступила кикимора, отпуская бога и быстро пряча руку за спину. — Если хотите выкинуть, подарите лучше мне. Только не рвите.

И поклонилась, ну так, на всякий случай.

Дзашин растерянно молчал, держал в руках смятый лист. Он не знал, как ему себя вести. Протянуть мятый лист болотной ведьме? Давать такое в качестве подарка стыдно. Не дать и смять? Будет выглядеть как будто он намеренно так… Да что же это такое!

Дзашин рассердился, но вежливо, двумя руками, как положено, сунул в руки кикиморе свое художество. Поклонился.

Она тоже поклонилась.

Где-то на заднем фоне придурочно хихикнул каукегэн.

Дзашин разозлился еще сильнее. Ну что это такое, на самом деле? Стоит тут перед болотницей у себя же дома не как бог войны и разрушения, а как подросток какой, с ноги на ногу переминается, краснеет. Полыхнуло в груди злость, и, цедя каждое слово сквозь зубы, Дзашин спросил:

— Не будет ли вам угодно, дорогая моя гостья, не пренебрегать законами гостеприимства, пройти в выделенную вам комнату для сна и более не беспокоить ни себя саму, ни иных жителей этого места?

Кикимора зарделась. Кивнула, отступила в темноту дома, крепко прижав к груди мятый листок с еще не просохшими красками.

Дзашин, оставшись, наконец, один, вдохнул свежий предутренний воздух. Посмотрел на мольберт, на разбросанные кисти, и понял вдруг, что в медитации больше не нуждается.

Эта сумасшедшая болотная ведьма без труда, одним только прикосновением забрала излишки энергии. И сама от этого не пострадала! Успокоился вдруг, утих пожар в груди, разбуженный убийством демонов. И задышалось сразу легче.

Вот это сила! Но ведь она совершенно точно ёкай, не богиня. Как она может вот так… Как у нее может быть такая сильная темная аура? Наверное, из-за нее Дзюбокко так нежничало с ней.

Нет, такие опасные девицы тут не нужны. С рассветом как можно раньше нужно лично проводить болотницу до ворот на чужие земли, и тогда она наконец перестанет быть его проблемой.

С этими мыслями Дзашин зашел в дом, чтобы наконец сладко выспаться.

Кикимора же с полыхающим от смущения лицом лежала под тонким одеялом. Рядом с ней, развалившись на татами, дурковато хихикал Шарик. У каукегэна было хорошее настроение: он видел всю сцену целиком.

— А ну, хватит ржать, — шепотом сказала кикимора и слегка пнула каукегэна ногой.

Дух мора и несчастий счастливо хрюкнул и затих: все же свою госпожу он уважал и почитал, пусть и не всегда в той мере, в которой следовало бы это делать японскому ёкаю, давшему клятву верности.

«Дожила, старая, — ругала она себя, — краснею как русалка в рыбном супе. И из-за кого? Из-за какого-то мужика непонятного. Домой пора возвращаться, да побыстрее… Как оно там, дома?»

И мысли как-то мягко, плавно перескочили туда, к закатам над родными болотами, к позеленевшему крылечку, к избушке Ягуши.

А без нее там, в доме родном, было вот что.

Первой пропажу заметила Ягуша — почтовый ворон вернулся к ней с ее же корреспонденцией. Яга тут же отправилась к подружке разобраться, что это за пассаж такой, но кикиморы нигде не нашла. Только на крылечке чашка перевёрнутая лежала, и все.

На второй день лешаки лес прочесывать начали, водницы по всем водоемам кикимору искать.

А потом приполз сам Золотой Полоз. Половина змеиного тела вместо ног — и золотыми кольцами извивается. Лицо красивое, словно Ладой поцелованное. Волосы на солнце золотом горят, глаза тоже золотые, змеиные, а по коже чешуйки пробегают.

— Чего надобно? — недобро спросила у него Ягуша, которая временно оставила свою избушку на курьих ножках и переселилась в дом подруги. Чтобы, если что, первой ей головомойку устроить, когда вернется.

— Значит, правда это, — прошипел Полоз, — пропала Марьяна.

— А тебе какое дело?

Полоз укоризненно посмотрел на нее золотыми глазами, но с Яги где сядешь, там и слезешь. Да и связываться с ней лишний раз — проблемы наживать.

— Сама знаешь, что дело мне до Марьяны всегда есть.

И встал, гад такой, в змеиную стойку, пустил по коже золотую чешую. На кудрявой голове вспыхнула холодным золотом корона.

«Хорош, сволочь», — подумала Ягуша и плюнула в болото.

Золотой Полоз и правда был хорош. Самолюбив, эгоистичен, ревнив, собственник к тому же. Сокровище. Хорошо, что кикиморе такая драгоценность не досталась.

— Полз бы ты, Полоз, до самого Урала, что-то загостился ты в наших угодьях, — с насмешкой сказала Яга. — Там тебя Медной горы Хозяюшка заждалась. Алименты-то платишь на своих змеенышей?

Полоз на это обратился золотой змеей, рывком бросился на Ягу и обвился вокруг ее тела. Прошуршал на ухо:

— Лучше молчи о том, что не знаешь.

Ничуть не впечатленная и ни капельки не испуганная, Яга ответила:

— Зато Марьянка знает, какой ты на самом деле, и никогда с тобой не будет.

— Пос-с-смотрим, — прошуршал полоз и снова обратился в юношу с золотыми волосами.

«Посмотришь, как же, — зловредно подумала Ягуша и отряхнула от проклятия ладошки, — на чешую свою посмотри. Заманаешься грибок моего собственного производства лечить».

— По всем лесам, по всем краям разошлю своих помощников, от них ни один клочок воды и суши не спрячется. Найду ее и к себе заберу, чтобы не пропадала больше, — сказал Полоз.

— Отравит она тебя, как пить дать, — хмыкнула Ягуша, — а я ей помогу от всей души.

— Не отравит. Стерпится-слюбится. А ты не лезь — пожалеешь. Я тут своих помощников оставлю, как Марочка появится, сразу узнаю, — сказал Полоз и исчез.

— Козлище, — резюмировала Ягуша. Но в словах златоголового гаденыша была доля истины. Полозовы змеи везде ползают, может, и найдут Марьяночку? А от Полоза потом убережем, главное, чтобы нашлась целая и невредимая.

«Мокошь-заступница, ты уж за Марьяночкой пригляди, помоги ей, спаси», — просила Ягуша, всхлипывая ночью в подушку кикиморы. Больно уж она за подругу любезную переживала.

А подруга любезная тем временем переминалась с ноги на ногу, розовела щечками и прощалась с мужчиной в черном хаори. Сейчас, при свете раннего утра, выглядел он вполне обычно, даже скучно. И не скажешь, что троих демюнюк вчера за одну секунду ухлопал. Худой весь, вытянутый, как спичка, волосы в хвосте дурацком, сандалии на ногах деревянные странные… Чудак. Дома, на болотах бы сказали, что его даже стрыга бы жевать не стала.

«И правда, не стала бы», — подумала кикимору, вспомнив красавицу-стрыгу. Та на такого худосочного и не взглянула бы. Может, только бы полюбопытничала, где сандалеты такие взял. Модница была потому что.

— Идите прямо, в этих землях спокойно, Они тут нет, — буркнул Дзашин. Он тоже выглядел смущенным, поэтому скомканно попрощался, поклонился, подозвал к себе жестом черного волка-оками и исчез.

Кикимора посмотрела вперед. Тонкая паутинка Ёрогумо снова заблестела при свете солнца.

— Ну что, Дружок, пойдем?

Она попыталась выкинуть этого самого Дзашина из головы, но как-то не очень выходило. И нарциссы еще эти нарисованные… Ну какой он бог войны и разрушения? Такие нежные цветы на бумаге изобразил, ну просто сил нет. С другой стороны, оружием он машет будь здоров. И глаза у него черные, а в них будто угли так и тлеют, так и переливаются скрытым багрянцем. Того и гляди, вспыхнут, сожгут.

«Ох, не увлечься бы да не обжечься», — озабоченно подумала кикимора. Курортные романы все-таки были не ее конек. Да и на курорты она как-то не выбиралась. Вот, болото есть, и хватит.

Но совсем скоро яркие впечатления, оставленные Дзашином, немного притухли. Потому что прямо на залитой солнечным светом горной тропке сидел и плакал ребенок лет двух.

Плакал безутешно, икал, сучил маленькими босыми ножками. У кикиморы сострадательно сжалось сердце.

— Не надо, госпожа Мари-онна-сама, не трогайте, — сказал Тузик, но предостережение запоздало. Кикимора уже подняла мальчугана на руки.

— Ну что ты, что ты, мой хороший, — ласково сказала она, погладив ребенка по голове. Тот поднял на нее лицо, испещренное морщинами и с редкой куцей бороденкой. Младенец с лицом старика ухмыльнулся и вцепился кикиморе в ворот дорожного кимоно.

— Госпожа Мари-онна-сама! — горестно воскликнул Шарик. — Вы поторопились и взяли на руки конаки-дидзи! С каждым вашим шагом он будет весить все больше и больше и в конце концов задавит вас! Он так людей убивает, а потом ест!

Кикимора с удивлением посмотрела в довольное морщинистое лицо.

— Правда, что ли?

Она попыталась поставить «ребеночка» на землю, но тот весьма проворно перелез повыше.

— Чего тут только не бывает… В наших краях такого многообразия нечисти нет, даже скучно и за родину обидно.

— Госпожа, давайте я помогу, — суетился не на шутку перепуганный каукегэн.

— Шаря, не переживай, — улыбнулась кикимора и удобнее перехватила ёкая под голый младенческий зад. Сделала шаг, другой и бодренько пошла вперед, совсем не ощущая тяжести.

— Не выйдет у нашего младенчика меня задавить, — сказала она, наблюдая, как с лица ёкая пропадает довольная улыбочка.

Тот дернулся было, чтобы его поставили на землю, но кикимора не позволила.

— Э, нет, дружочек, я тебя так просто не отпущу. Поедешь на ручках, как и хотел.

Мало кто знал, что та, кто донесет конаки-дидзи один ри (один ри — около 4 км) и не умрет раздавленной, получит благословение материнства. А сам конаки-дидзи исчезнет, чтобы переродиться и стать человеком. Кикимора этого не знала, но шла вперед с ёкаем на руках интуитивно: чувствовала, что нельзя отпускать с рук того, кто причиняет людям вред.

Конаки-дидзи перерождаться не планировал: ему вполне нравилось быть демоном и питаться незадачливыми сердобольными прохожими, хоть и редкими, но все еще ведущимися на его жалобный детский рев.

— Пусти, — выгибался младенец с лицом старика и принимал самые неудобные позы, чтобы его было невозможно нести. Кикимора, вырастившая троих детей, на это только хмыкала и пару раз шлепнула по голому заду.

— А ну, цыц! — грозно сказала она.

— Вот бы тебя раздавило побыстрее, противная тетка! Почему ты вообще можешь меня нести? — недовольно пыхтя и выгибаясь, спрашивал конаки-дидзи.

— По кочану, — ласково отвечала кикимора и снова перехватывала демона за пинающуюся пятку.

Шарик бежал рядышком и страховал на всякий случай, но уже не так нервно. Все-таки Мари-онна-сама была очень сильным ёкаем.

— Чтоб тебе провалиться в Йоми! Ама! Кусотарэ! — непереводимо ругался перепуганный конаки-дидзи, тщетно пытаясь вырваться.

— По жопе надаю, — предупредила кикимора, и ёкай примолк. Рука у нее была тяжелая.

— Тетенька, милая, отпусти на землю, я сам пойду, ножками, — неожиданно заканючил он.

«Тактику сменил», — хмыкнула про себя кикимора.

— Так я все-таки милая тетенька? Или противная тетка? Как ты там меня назвал? Кусотарэ? Шарик, переведи, а?

Но Тузик засмущался и переводить не стал.

— Ясно все с тобой, — вдохнула кикимора, сделала еще с десяток шагов вперед и ойкнула. Младенец с головой старика неожиданно исчез. Испарился прямо из рук, будто его и не было. В воздухе тихонько зазвенело, будто нежные снежинки разбились о стекло.

— Это как понимать? — озадаченно спросила кикимора.

— Вы пронесли его целый ри! — восхищенно сказал Шарик, кланяясь своей госпоже. — Теперь он переродится человеком!

Кикимора задумалась.

— Как все-таки у вас интересно, — наконец сказала она. — У нас нечисть людьми не становится, только притворяться может. Ну или выглядеть как человек. А переродиться — нет.

— Как у вас интересно, — сказал на это удивленный Бобик. — У нас после конца жизненного пути могут переродиться даже те, чьи души прокляты.

И кикимора с каукегэном полезли в глубокие дебри теологии.

— Хотел бы я побывать на вашей родине, госпожа Мари-онна, — сказал каукегэн, прикрывая глаза и представляя себе русалок, леших и домовых. Они представлялись почему-то в кимоно и в русской шапке-ушанке с красной звездой посередине. Откуда эта шапка-ушанка вылезла в сознании духа мора и неудач — бог весть. Может, живя в городе, цапнул краем глаза что-то в телевизоре.

Вот так, за увлекательными беседами, они шли вперед по тонкой паучьей ниточке Ёрогумо.

Все-таки путешествие по незнакомой стране — это очень увлекательно. Мир ёкаев чудной страны Япония был перенасыщен, переполнен духами, душами, предметами, которые обрели сущность. Духовная сила, темная и светлая ауры тут были яркими, концентрированными, умещались в и без того крошечную площадь страны. В России все не так, конечно. Там просторы, там тоже энергия течет в самой земле, в воде, в корнях деревьев, в воздухе, но течет скрытно, неявно, питает тех, кому нужна, и утекает оттуда, где надобности в ней нет.

Кикимора шла по серебряной ниточке-паутинке через горы и леса, прогулялась даже по морскому побережью, помочила ножки в теплой воде. Прошла рисовые поля, деревеньки и горные тропки. С кем-то знакомилась, с кем-то и по душам поговорила, а с кем и бутылочку своей настойки распила. И шла себе потихоньку к самой высокой горе — Небесной горе — на которой сейчас во время праздника о-бон находились все семь благословенных богов хорошей страны Япония.

И вот так вот, потихоньку, и пришла к месту своего назначения.

Тут, у подножия небесной горы, был целый ёкайский город. Он горел огнями, сиял, как иней на благовещенских соснах в морозный денек, шумел звонкими деревянными гэта, копытами, громкими голосами, смехом, рычанием и мычанием. Тут было весело, ярко, громко.

Только кикимора лишнего шума не любила. Ей бы в тишину, в покой.

Каукегэн Шарик за время путешествия подрос, оброс мышцой, шерсть у него стала гладкая, блестящая. Он все сильнее и сильнее становился похожим на собаку, только что кусты не метил. Еще аура у него стала темная, как ночь, и сильная.

Такая аура появлялась у существ только очень древних, сильных и силу свою попусту не растрачивающих. Или у тех, кто бок о бок с сильным ёкаем или богом живет. Вот как Тузик с кикиморой.

— Пойдем, что ли, — вздохнула кикимора и пошла прямо в город. Бобик послушно затрусил чуть впереди.

В городе на кикимору с каукегэном внимания особо не обращали. Тут своих чудиков хватало.

— Мари-Онна-сама! Мари-онна-сама! — прошептал вдруг каукегэн, зло ощериваясь чеширской пастью с акульими, росшими по кругу зубами. — Опасность чую.

Шумел город, толкался плечами веселый ёкайский народ, из открытых дверей ночных заведений раздавались смех и звон посуды, музыка, крики. Пьяно, громко, ярко, суетно. Улицы заливались ярким светом японских фонариков, аппетитно пахло готовящейся шкворчащей едой.

Все было вроде хорошо, но по спине пробежал холодок. Дурное предчувствие? Да будет.

И в этот самый миг кикимору кто-то схватил за плечи, дернул назад, и она провалилась куда-то в темноту — даже охнуть не успела. Туда же, в темноту, нырнул вслед за ней верный каукегэн. Но его вытолкнуло из черной дыры, и он оказался там же — на яркой шумной улице, полной веселящегося народу.

— Мари-онна-сама, — провыл каукегэн, принюхиваясь к воздуху черным собачьим носом. Не так давно они с кикиморой научились друг друга чувствовать даже на расстоянии, если оставался хотя бы след ее темной ауры.

Он и оставался. Куакегэн, как по ниточке, прошел немного вперед, потом свернул направо, налево, еще раз направо. И оказался в веселом квартале.

— Йошки-ма-трещ-ки, — по-русски выругался каукегэн, глядя на резные высокие ворота, за которыми терялся след темной ауры.

Самый роскошный дом утех для ёкаев был ему абсолютно не по зубам.

Ю-баба была уж лет так пятьсот смотрительницей Лунных Цветочных Купален в центральном районе города ёкаев. Заведение ее было известным, дорогим и неприступным для основных масс.

Когда ей донесли, что в городе появилась красавица-чужачка с волосами цвета несобранного с полей спелого риса и с глазами цвета травы со склонов священной горы Камияма, Ю-баба решила полюбопытствовать. А когда Ю-баба заприметила, что на девице талисмана защитного нет, как тут же гостью заморскую и утащила в свой лунный цветник. Нечего потому что по ёкайскому городу без талисманов шляться. Тут не Пикадилли и не Елисейские Поля, чтобы по сторонам зевать.

Девица с темной аурой, впрочем, сильно испуганной не выглядела. Стояла смирно, смотрела на Ю-бабу, улыбалась вежливо.

— Будешь теперь на меня работать, — проскрипела Ю-баба, оглядывая пришлую со всех сторон. — Хороша, хороша… найдется на тебя ценитель.

Чужачка вежливо улыбаться перестала. Глядит настороженно, а в глазах зеленущих огни так и мечутся.

— Сверкай — не сверкай, а ты теперь Лунным Цветочным Купальням принадлежишь, девочка, — сказала Ю-баба. — Сначала обучение пройдешь, потом прислуживать станешь, а там и гостей дорогих привечать начнешь.

Кикимора на эти слова огни болотные выпустила, ауру темную расплескала вокруг. Вот еще — ей, честной женщине, в публичном доме работать! Не бывать такому!

Ю-баба на болотные огни только хмыкнула. Раз — и открыла широкий рот и проглотила их все до единого. И ауру темную тоже проглотила. Облизнулась длинным красным языком и кривым пальцем пригрозила.

— Поучить придется, — недовольно сказала она и взмахнула рукой.

Бедную кикимору снова схватило за плечи и затянуло в темноту.

Ю-баба на заре своего существования была Ягами-Химэ — одной из богинь любви. Ее кожа была свежей и белой, как лепесток хризантемы в лунном свете, движения нежны и преисполнены изящества, и сама она благословляла влюбленные пары и дарила семейную гармонию. Но однажды Ягами-Химэ страстно полюбила мужчину-человека, который пришел к ней за благословением, чтобы счастливо жить со своей возлюбленной женой.

И Ягами-Химэ не справилась со своей страстью. Разлучила пару, которой на небесах суждено было быть вместе, познала сладость земной любви, которая для богов губительна. Похоть сделала ее прекрасные черты иными, не такими нежными и тонкими, сладострастие застило разум, и физическая сторона чувств поглотила ее целиком и осквернила сердце. Но Ягами-Химэ все еще оставалась богиней, и скверна, поразившая ее сердце, не была пока видна.

С каждым годом все жаднее до человеческих чувств становилась богиня любви, что больше похоти и разврата ей хотелось. Когда умер от старости ее возлюбленный, она уже не была собой. Ненасытным стало ее чрево, и тогда скверна поразила ее целиком, сделала прекрасное — уродливым. Раздулся живот, зарябела нежная кожа, поседели прекрасные волосы, огрубел голос. Уже никто не смотрел на бывшую богиню любви с вожделением, и она озлобилась, не в силах смириться с происходящим. Принялась творить беды. Насолила всем, даже уже нашим знакомым от нее досталось: Дайтенгу и Ямаубе.

Семь великих богов счастья покарали бывшую Ягами-Хирэ: заключили в темницу для оскверненных богов до скончания времен. Но бывшая богиня со своим ненасытным чревом сожрала всю темную энергию темницы и вышла всего спустя несколько лет.

Темница изменила ее окончательно, смирила с новым обликом, и Ямага-Хирэ, ставшая Ю-бабой, получила от семи великих богов второй шанс. Ее нарекли хранительницей темницы богов и дали немножечко власти в цепкие лапки.

Ю-баба поселилась под их приглядом в городе у подножия Небесной горы и устроила лучший публичный дом чуть ли не во всей Японии. Она многое понимала в любви, а еще больше — в пороке, оттого и заведение быстро стало пользоваться спросом. Семь великих богов отнеслись к этому спокойно.

Вообще, в Японии все, что касается прилюдного физического контакта — табутировано. Но только прилюдного. Дело в том, что старинные японские верования, как и славянское язычество, поощряли жизнь и ее создание во всех ее проявлениях. Разврат и похоть, как неотъемлемая часть существа человека, не считалась чем-то постыдным, а даже и наоборот. Так что Лунные Цветочные купальни Ю-бабы пользовались большой популярностью.

Ну а та со временем обнаглела. Поняла, что боги перестали пристально наблюдать за ее деятельностью и начала понемногу пользоваться темницей, похищая и отправляя туда непокорных.

И так бы тишком гадостничала под носом у семи богов, если бы не повстречалась на ее долгом жизненном пути одна зеленоглазая кикимора.

— Нет вам, змеям, никакого доверия, — вздохнула кикимора и посмотрела на свое запястье. Дар великого Омононуси выпустил раздвоенный язычок и нежно коснулся кожи: прости, мол, за то, что не спасла.

Спастись от демоницы, которая раньше была одной из богинь любви, а потом осквернила себя и превратилась в ёкая, было непросто. Ю-баба в целом была особой непростой, даже, можно сказать, совершенно уникальной.

«Ишь, старая карежина, чего удумала», — злилась кикимора и щурила зеленые глазищи в темноту. Тут, в темноте, в старых темницах, где раньше держали оскверненных богов, было скучно. Сиди себе днями и ночами, смотри вникуда, медленно сходи с ума. И Тузика рядом нет. Только змеючка белая по руке скользит, успокаивает. Ей самой тут, поди, невесело.

Потекли безрадостные, наполненные мраком и тоской часы. Пару раз раздавался в темноте голос Ю-бабы, которая спрашивала, не передумала ли пленница. Но пленница не передумывала — посылала Ю-бабу по матушке, а потом и по батюшке прошлась, от чего старая перечница гнусно хихикала и уползала к себе обратно в дом удовольствий. Она знала, что в столь концентрированной темной ауре, коей были наполнены темницы, мало кто выдерживал дольше трех дней. Правда, кикимора об этом не знала: ей в принципе было не то что б комфортно, но терпимо. Темная аура темниц ее мало трогала.

Только вот выбраться у бедной кикиморы никак не получалось. Против такой темницы ни одолень-трава не спасала, ни болотные огоньки.

— Да уж, гадючка, влипли мы с тобой, — сказала кикимора.

Уставшая змейка свилась в клубочек на коленках у кикиморы и задремала как котенок. Она исползала уже всю темницу вдоль и поперек, но не увидела ни одной норки, чтобы уползти и добраться до Омононуси, попросить о помощи.

Час шел за часом. Грустнее и грустнее становилось кикиморе на душе: высасывала темница все ж таки радость. А когда русскому человеку или, там, кикиморе грустно становится, песнь сама из души литься начинается.

Она и полилась: грустная, плавная, долгая, как зимняя ночь, тягучая, как черная еловая смола, как горький аконитовый мед.

Кикимора пела, изливая душу, горечь свою вымывала из сердца с слезами. И на эти слезы откликнулся вдруг другой женский голос. Он был почти такой же красивый, как у кикиморы, только повыше.

И зазвенела тоскливая песнь в два голоса, и закапали горькие слезы на пол темницы, и всколыхнулась неспокойная темная аура вверх. Всколыхнулась — и осела.

— Беда с тобой, подруга, — послышался голос из темноты, когда песня ненадолго прервалась.

— И с тобой беда, — ответила кикимора.

— Правда твоя. Неволит меня Ю-баба за красоту мою, думает, управы не будет на нее, — грустно донеслось из темноты.

— А что, есть она, управа-то? — осторожно спросила кикимора.

— Есть, как не быть. Тетушка моя как прознает, что меня неволят, спасет. И тебя спасет, чужая душа. Только ждать тут тяжко, канашими у меня на душе, тоска. Как бы не сдаться раньше срока, не согласиться в доме Ю-бабы веселить мужчин…

— Надо, подруга, канашими нашу наружу выплеснуть, чтобы тетушку твою дождаться и на поводу у этой вашей Ю-бабы не пойти.

— Надо, чужая душа, надо, только вот как?

Помолчали в темноте, погрустили и снова запели. Стройно запели, хорошо, про неволюшку женскую, про кровушку алую от плеточки шелковой, про слезы о любви несбывшейся и о сбывшейся горькой, которая счастья не приносит.

Я в хорошей стране Япония, что в хорошей стране Россия — везде беды похожи, боль душевная похожа. Беда — она беда и есть. Боль — она боль и есть, какая уж разница, от чего сжимается в груди и давит, мучает?

Вилась песня, крепли голоса. Девицы-невольницы замолкали порой надолго, печально смотрели в темноту, а потом снова, не сговариваясь, принимались петь.

— Есть у меня напиток специальный. Уж я его обещалась не пить с той поры, как овдовела, но не успокаивается чего-то душа. Просит, — сказала, грустно вздохнув во время очередного перерыва, кикимора. Ей и вправду было тошно.

И кикимора протянула руку в темноту, схватившись за что-то пальцами. Такая уж у нее была способность.

— Вот оно.

Особая настойка из красной рябины пахла деревом, горькими почками, чуть заметной пряностью зимней ягоды.

Несладкой была настоечка. Разлилась вкусом не схваченной морозом красной рябины во рту, в груди, обожгла. И новая песня полилась, горше прежних.

Долго ли, коротко ли, но в таком настроении соображать на двоих стало совсем уныло. И кикимора вытащила заветную веревку, которую ей демон-висельник подарил. Тот старой знакомой был рад, правда, радость эту тут же пожрала темница, но демону висельников было на это по барабану. Он сам у кого хочешь мог забрать радость, а вместе с ней и жизнь. Такая уж у него была натура.

Пел он так себе, скорее, не пел, а скрыпел, как потертое седло, но в зловещем скрыпе этом была та же тоска, которая кикимору и неизвестную пленницу травила. И не было этой тоске дна.

Темница, построенная однажды на заре времен для оскверненных богов, была, конечно, местечком безрадостным. Темная аура тут была такой концентрированной, что мгновенно отбирала любую радость или хотя бы проблеск света. Но вот к чему темница не была готова, так это к тому, что ее темную ауру начнут приумножать.

Стены темницы питались горем, несчастьем, болью и страданиями, но ни разу за всю историю своего существования не удавалось им получить столько темной энергии, чтобы насытиться. Но теперь темница просто-напросто пережрала едва ли не до икоты. Сколько в песнях этих троих ёкаев было выплеснуто — бог весть, но когда живешь на свете много веков, то в душе много чего копится. И хорошего, и плохого. Копится, забывается, а потом — раз! — как вынырнет на свет, как пойдет крутить сердце, лишать сна. И ворочаешься тогда, зубы сжимаешь, будь ты хоть кикиморой болотной, хоть висельником в диких лесах демонической Японии.

Кикимора, ее подруга по несчастью и демон висельников пели и пели, пили, снова пели, и за этими важными делами даже не заметили, как хлопнула, будто вздувшаяся банка, дверь в темницу.

Хлопнула — и понеслась наружу пережравшая темная аура, заполняя собой все, до чего могла дотянуться.

Каукегэн Бобик решил идти к Дзашину. У него вроде как к его госпоже интерес, к тому же, он очень сильный, ему даже Ю-баба будет на один зуб. Но идти было далеко. Хватит ли сил? Будет ли господин Дзашин дома? Успеют ли они спасти госпожу?

Каукегэн понуро плелся по дороге, которая вела из города, как вдруг услышал противный голос, который показался ему знакомым.

И правда!

В торговых рядах рядом с выходом из города ёкаев скандалила одновременно двумя ртами Ямауба. Она выглядела как бабка в драном красном кимоно с растрепанными патлами вокруг головы, то есть была в своем естественном виде, которого никогда не стеснялась. Она, впрочем, вообще мало чего стеснялась.

Видимо, выбралась она из своих лесов в большой город на праздник окончания о-бона. Вот сейчас она вынимала душу из торговца, который рис с жареным лососем продавал. То ли он ее обсчитал, то ли она ему товар сглазила — ничего было не разобрать.

— Госпожа Ямауба! — обрадованно заорал каукегэн и бросился со всех двух лап к ведьме.

Ямауба прервалась на полуслове, воззрилась на каукегэна с неудовольствием. Попробовала сглазить, но ничего у нее не вышло — с него, напитанного темной аурой кикиморы, злое слово слетело как с намасленного, не причинив никакого вреда.

— Тьфу! Чего надо? — неласково спросила она одним ртом. Вторым она в это время плевалась.

— Госпожу… Мари-онну-саму забрали в дом удовольствий! Похитили! — выпалил Тузик и вывалил наружу розовый язык.

— Фу, засунь обратно, не позорься, — скривилась Ямауба. — Это чего это? Омононуси ее из гарема выпустил? Али сбежали от него?

Каукегэн, перескакивая с пятое на десятое, пересказал последние события, от чего Ямауба разулыбалась сразу двумя ртами.

— Ий мэноко! Умница! — хмыкнула она. — Так кто, говоришь, красавицу нашу похитил?

— Ю-баба, — убито сказал Бобик.

Ямауба почесала лохматую макушку. В глазах блеснуло желтым огоньком, и ёкай-продавец с рисом и лососем примолк. Знал, когда стоит промолчать, сам все ж таки из демонического рода, понимание есть.

— Значит, Ю-баба, — прошипела Ямауба. Видимо, у нее с ней свои счеты были. — Эта старая селедка за темницей богов присматривает, кого хочешь туда переместить может. Я к ней не пойду, не хочу сто веков в темноте и тоске просидеть.

— Я к господину Дзашину спешил, помощи просить, — заикнулся Тузик.

Ямауба призадумалась. Накрутила на кривой палец прядь седых лохматых волос, прикусила один из языков острыми треугольными зубами.

— Идея хорошая, Дзашина в темницу не посадить — силен он для нее слишком, главное, чтобы этот бог войны с потекшей атамой нас не прикончил, — наконец сказала Ямауба, решительно отодрала с подола лоскут красного старого кимоно и нарисовала на куске грязной ткани угольком несколько иероглифов.

Ткань вдруг расправилась, ожила и вспорхнула с руки Ямаубы. Став ожившим талисманом, поднялась в небо и улетела.

— Ждем теперь. Дзашину я весточку послала. Ежели через два дня не явится, будем сами твою кики-мор-ру выручать, благо, у нее за время вашего путешествия друзей накопилось немало. Ю-бабе, кильке просроченной, уж во всяком случае не поздоровиться.

Каукегэн радостно завилял хвостом. Ему очень хотелось лизнуть Ямаубу в лицо, но он сдерживался. Откусит еще атаму своими двумя ртами, с нее станется. И так чудо, что Ямауба помочь решила, несмотря на всю вредность своего характера.

Дзашин, сцепив зубы, распределял ману. Еще семь десятков последователей — и это всего за день! Если так пойдет и дальше, то он сравнится по силе с Бишамон — с одним из семи богов удачи. А это уже серьезно.

Семь великих богов ревностно относятся к тем, кто выбивается из общей кучи-малы местечковых богов и ёкаев. И Дзашин это очень хорошо понимал. Но делать было нечего. Оставалось только терпеть, ждать и надеяться, что сила не полыхнет в крови, не расплескается из ауры бога войны и не разрушит все на своем пути. Так, увы, уже бывало. В этот раз ему поблажки не дадут.

Если Дзашин не сдержится, то ему настанет конец. Семь богов удачи просто запечатают его силу, лишат его памяти и развоплотят. Много веков пройдет, пока он снова не родится.

Поэтому-то он, сидя в позе лотоса рядом со своими купальнями, старательно контролировал потоки силы. С висков капал пот; вены на руках были вспухшими, надутыми от сильнейшего напряжения.

Едва последняя капля маны оказалась усвоена, недовольно зашумело Дзюбокко. Красные гибкие ветви противоестественно изогнулись в фигуру, похожую на ладонь, и сомкнулись на чем-то, прилетевшим с неба.

Птичек в поместье господина Дзашина не водилось (Дзюбокко, кстати, было отчасти тому виной), поэтому Дзашин прищурился на дерево и протянул руку. Ветки послушно выгнулись, и на протянутую ладонь упала красная тряпочка с парой иероглифов.

«В беде и тоске

Глаза цвета зелени.

Не дай погибнуть!»

Ямауба была все ж таки японским ёкаем до мозга костей, и ей не было чуждо чувство прекрасного. Она вообще была в глубине души романтик.

— Что, опять? — страдальчески спросил Дзашин куда-то в космос. Космос молчал, только алел зачарованный лоскут старой ткани, перепачканный углем. На другой его стороне мелькнул черным адрес. Ямауба была не только романтиком, прагматичности ей тоже хватало. Ну не женщина, а сборище всех совершенств.

Правда, тревожащего хайку от Ямаубы не хватило для того, чтобы Дзашин, как прыщавый влюбленный подросток, кинулся в город ёкаев. У него, во-первых, было самоуважение, во-вторых, много важных дел, в третьих, плевать он хотел на глаза цвета зелени в беде и тоске. Он не талисман счастья и не оберег на удачу. Он воин. Не пристало воину бегать и спасать какую-то там девчонку.

Дзашин, отшвырнув подальше кусок алой ткани, отправился делать много важных дел. Чай маття сам себя не заварит.

Проснулся господин Дзашин в прескверном настроении. Сделал утреннюю зарядку, распределил поступившую снова ману, подышал правильно в медитации, съел на завтрак мисо и полезные ферментированные бобы натто, напился гречишного чаю. Но на душе было как-то гаденько.

«Сидит там в беде, с глазищами своими перепуганными», — ныло где-то внутри, когда Дзашин делал зарядку.

«А если опять Они напали?», — думал Дзашин, когда медитировал. Почему-то представилось ему, как лежит она на поле боя, вокруг нее злобные Они зубы точат, а она к груди рисунок, им подаренный, прижимает, и имя его шепчет.

Медитацию пришлось прервать — никак не удавалось сконцентрироваться на полезном для ума и тела.

«Бедовая чужачка! Никакого от нее покоя!» — думал Дзашин, пытаясь насладиться вкусом традиционного японского ужина. Но насладиться не получалось. Запали в душу зеленые глаза чужеземки. Запали и мерцали там болотными светлячками, насмешливые и внимательные.

— Дзюбокко, присмотри за домом, — сказал Дзашин, облачаясь в праздничный наряд, соответствующий его статусу. Город ёкаев в период окончания о-бон — не то место, где можно пренебречь традициями и правилами. Лучше не привлекать к себе лишнего внимания.

И Дзашин, воплотив своего черного духа-оками, отправился в город ёкаев, спасать одну невозможную кикимору из беды.

Дзашин прибыл в город ёкаев с последней электричкой. Ну, то есть поздно.

Для богов перемещения в пространстве — дело обычное, особенно если перемещаешься в нейтральные территории, а для Дзашина, у которого последователей теперь было как шерстинок на лохматом каукегэне, так еще проще. Сил много, перемещайся сколько душе пожелается.

Уже на входе в город ёкаев было шумно и весело, несмотря на поздний час. Последний день праздника о-бон и для людей, и для ёкаев важен одинаково. В день поминовения усопших истончаются границы, и мертвые касаются живых, а живые открывают для них сердца. Это праздник силы, праздник души, время, когда можно получить сил и как следует прокутить их в самом большом городе близ Небесной горы, где сиживают во время о-бона семь великих богов счастья.

Шумели торговые ряды, набитые вкусностями прилавки изумительно пахли. Сияли оранжевые фонарики, заливали светом каменную брусчатку. Ёкаи, приехавшие со всех концов Японии на празднование, веселились от души. То тут, то там кричали, смеялись, ругались и торговались.

— Мама, мама, хочу жареные уши домарару!

— Купи мне мороженое из осьминога!

— Посторонись!

— Обсчитали! Бей гада!

Над головами носились бесплотные духи, мели дорожки длинными лисьими хвостами милые кицуне, белозубо улыбались девицы-тануки, охочие до развлечений. Таскались за ними ёкаи с рогами, клыками и клешнями, угощали лимонадом с юдзу и пенным пивом.

Праздно, вольготно тут, на улицах города ёкаев. Главное — в переулки не заглядывать. Ёкаи — демоны да сильные духи. У них своих слабостей хватает.

Дзашин шел по нарядным улицам города в черном кимоно и чужеродно выделялся силой. Его дух-оками жался к ногам, щерил клыки и испускал от шерсти черный дым.

Поначалу бога войны не замечали. Но потом толпа ёкаев как-то разом подобралась, притихла, отодвинулась вбок. Образовался ровный коридор, по которому Дзашин шел прямо. Народ на улицах понять можно: ну его на фиг, стоять на пути у чеканутого бога войны. Ёкай знает, что там ему опять в атаму стукнет. Репутация у Дзашина была неважная.

— О, господин бог Дзашин, великий покровитель войны и разрушения! Вас-то мне и надо!

Откуда-то из-за угла вынырнула Ямауба. Она теперь выглядела очень даже приятно: милая японская бабулька с гладко убранными черными волосами и улыбочкой на красных, традиционно выкрашенных губах. Она быстро-быстро шла в своих деревянных сандаликах, и из-под подола красного кимоно выглядывали ноги в белых носочках. Рядом с ней бодро трюхал каукегэн.

Ямауба поклонилась, каукегэн тоже.

— Что с Мари-онной? — спросил Дзашин, едва ответив на поклон и не размениваясь на разговоры о погоде.

— Идемте, господин, — сказала Ямауба и повела за собой, — я вам покажу.

Они нырнули в один из переулком, где какой-то вампирский ёкай бесстыдно сосал кровушку из шейки милой тануки. Уволок в уголок, как паук из сказки про Цокотуху.

— Э… — начал он было высказывать недовольство за прерванное пищеварение, но увидел отблескивающие алым глаза Дзашина и примолк.

Они вышли из переулка, прошли еще немного и оказались в квартале удовольствий.

Дзашин бесстрастно смотрел по сторонам на красивых девиц-ёкаев, но сердце его разок пропустило удар чуть менее ровно, чем обычно. «Неужели…».

— Вот тут она. Похитила нашу красавицу Ю-баба для лунного дома удовольствий, — сказала Ямауба. Она косила глазом на Дзашина и, что-то прочитав в его бесстрастном лице, продолжила:

— Мари-онна собой больно хороша, до нее Рюборо будет охоч, хозяин Рек, опять же…

Дзашин дрогнул.

— Если из темницы богов ее не спасти, то скоро тоска отравит ее, и она согласится на все, что предложит Ю-баба, — лила она отраву в сердце Дзашина.

Дзашин, сверкнув алыми глазами, направился прямо к парадному входу Лунного дома. Красивый он был, этот парадный вход. Широкая дорожка вела прямо к деревянному рёкану, украшенному с особым изыском. По двум сторонам текли свежие горные ручьи, прирученные умелой рукой. Ярко пахло ночной фиалкой, иными тонкими ароматами цветов и чуть — табаком из раскрытых, с приглушенным теплым светом, окон.

Красиво было на территории дома удовольствий. Не роскошно, а как-то изящно, и вместе с тем у случайного или (что чаще бывало) у неслучайного путника возникало чувство сладкого предвкушения. Ю-баба свое дело знала — не зря она все-таки много лет была богиней любви, потому по ее приказу высаживали растения-афродизиаки, самые яркие и привлекательные цветы. Такие же редкие «цветы» она собирала и в своем Лунном доме. Потому и тут же кикимору сграбастала: хороший цветок, заграничный, под ее крепкой рукой принесет немало золотишка. Ну, так она наивно считала.

Вообще, Ю-баба редко когда ошибалась. Чутье у нее было что надо. Только вот в этот раз оно подвело.

Чуть шумел от шагов Дзашина серый камень, в отдалении вспыхивал смех, едва доносились крики с главной улицы города. Тут же была сонная, разбавленная криками цикад тишина. Сияла ночь, луной был полон сад, все такое.

А потом тишина прервалась.

«Ба-бах!»

«Ба-бах!!»

За Лунным домом что-то с оглушительным треском ломалось и рушилось. А потом густая, с алыми прожилками, темнотища рванула в разные стороны. Крики, вопли, суета, полураздетые ёкаи, перепуганные девушки в нежных хаори, выбегающие из рушащегося дома удовольствий, клубы пыли… Ю-баба в юкате на голое толстенькое тело с гулькой на голове смешно размахивала руками и открывала в ругательствах рот.

По красиво накрашенным губам Ямаубы скользнула довольная улыбочка. Со «старой селедкой» Ю-бабой у нее были свои давние счеты.

— Темница! Темница открыта! — испуганно крикнул кто-то из слуг Ю-бабы, и Дзашин в одно мгновение оказался там, где кричали. За ним, продираясь сквозь жуткую черную ауру, поспешили Ямауба и Бобик.

В жуткой черной туче стояли, прикрывая от пыли глаза, трое: красавица Киёхимэ, обращающаяся в водного дракона, демон висельников и кикимора из города Благовещенска.

Дзашин нечитаемым взглядом смотрел на кикимору, отмечая про себя опухшие заплаканные глаза и покрасневший нос. Впрочем, красавица Каёхимэ тоже была зареванной. Дзашин недоверчиво пригляделся к демону повешенных. Да, так и есть: ёкай-висельник тоже всхлипывал сопливым носом.

— Госпожа Мари-онна сама себя спасла! — гордо заявил Тузик и потрусил к своей госпоже.

— И правда, — кивнула Ямауба, тонко улыбаясь накрашенным ртом.

— Вы! Вы мне теперь должны свои жизни! Вы разрушили все! Вовек вам не расплатиться! — разорялась Ю-баба, нависнув над зареванной троицей.

Демон висельников осклабился жуткой улыбкой, вывалил синий язык.

— Как прикажешь, хозяйка, — покорно сказал он, забрался на чудесную сливу, которая цвела круглый год, и повесился на крепкой ветке. Мерный скрип оповестил всех о том, что демон висельников вернулся из отпуска и готов к новым свершениям.

Растрепанная, краснощекая Ю-баба подавилась собственным возмущением, злобно глядя на кикимору и красавицу-дочь водяного дракона, замахала руками, творя какую-то гадкую магию. Но ничего сделать толком не успела. Ей на плечо легла холодная полоска катаны, отблескивающая красным светом.

— Господин Дзашин, — узнала гостя Ю-баба, кося испуганным глазом на сталь, и тут же стала ласковой и обходительной.

— Девушка с зелеными глазами. Не тронь ее, — тихо сказал Дзашин и убрал катану в ножны.

— Да, да, господин, — залепетала она. А потом приметила ухмыляющуюся Ямаубу.

— Это все ты, гадина, твоих рук дело! — прошипела она, разворачиваясь к ней.

— Нет, тухлая ты селедка, только твоих. По сторонам посмотри, раз на твоей атаме есть глаза.

Ю-баба недоверчиво огляделась и завопила, схватившись за голову.

Темная энергия, насыщенная самой отменной, самой отборной русско-японской тоской, расползлась по всей территории Лунного дома, как ядовитая черная плесень. Скисли ручьи, завонялись илом и тиной; набрались влагой, затрухлявили деревянные стены, скукожились и потемнели дивные цветы, запах фрезий и ночных фиалок исчез, уступив запаху влажного тлена, от которого хотелось расчихаться.

Демон-висельник, скрипящий на почерневшей сливовой ветке, был в этом пейзаже как нельзя кстати. Прям вот как будто специально наняли для антуража.

Ямауба улыбнулась сразу двумя ртами, помахала кикиморе, которая, увидев их с Тузиком и Дзашином, поспешила к ним.

Дзашин поклонился. На матовых белых скулах едва заметно проступили нежно-розовые пятна румянца, когда кикимора счастливо улыбнулась ему, плеснула своей радостью прямо в сердце.

— Я так рада, что… — начала она было говорить.

Договорить не успела.

Небо прошибла молния. Зашумели деревья. Схлопнулась, исчезая в воздухе, темная энергия, вырвавшаяся из темницы.

На землю спустились семь великих богов.

— Тетушка Бентэн! Наконец-то! — с облегчением сказала дочь водяного дракона, протянув руки к прекрасным величественным богам.

«Тетушка Бентэн», — медленно сообразила кикимора и перевела взгляд своих зеленых, как склоны горы Камияма, глаз на семерых богов счастья, которые спустились с небесной горы.

Священный трехдневный праздник о-бон праздновали все. Традиционно тихо праздновали люди, зажигая благовония и молясь богам. Загорались красочные фонарики — спутники душ усопших, помогающие осветить путь в загробный мир. Наполнялись алтари сладким рисом, фруктами, цветами белых хризантем, сакэ, монетами — подношениями для умерших родных. Читались в храмах священные книги, а по вечерам, когда зажигались фонари, на улицах танцевали особый танец — бон одори, призванный успокоить души предков.

Громко праздновали ёкаи, традиционно считая, что это и их праздник тоже. Только семь великих богов не праздновали.

На священной Небесной горе они собирались несколько раз за год, но перед праздником о-бон, который идет три дня в мире людей, они начинали работу на семь дней раньше и заканчивали на семь дней позже. Такая уж у них была работа.

Во время священного праздника каждый уважающий себя, свою культуру и свою веру японец отправлялся к своим богам-покровителям, чтобы попросить о том, чем его сердце успокоиться. И как-то так повелось, что семь богов счастья были самыми популярными. Оттого и приходилось им сверхурочно вмахивать, чтобы исполнить многие тысячи желаний или хотя бы дать отмашки, что, мол, принято, рассмотрим в установленный божественным законом срок.

Игнорировать о-бон нельзя. Люди, желания которых исполнялись в первую неделю после о-бон, выделяли энергию, ауру, ману, дарующую богам очень много силы. Как пчелки, за которыми ухаживает нежный и аккуратный пасечник.

Семь богов счастья в последний день празднования о-бон прямо-таки зашивались. Особенно сильно доставалось Дайкоку, богу процветания и богатства. Его обычно благодушное и радостное лицо было покрыто испариной. Он рисовал тонкой кисточкой на все прибывающих и прибывающих записках из мира людей. Штук сорок секретарш из ответственных девиц-тануки занимались от его имени тем же, но этого все равно не хватало. Порой Дайкоку хлопал счастливым молотком по своему столу, и тогда одна из девиц-тануки приносила ему тонизирующий хризантемовый чай в золотой чашечке. Из других бог богатства не пил — не по статусу. Дайкоку дул хризантемовый чай, закусывал его моти со сладкими бобами адзуки, потом протирал пухлые белые руки влажным полотенцем и снова принимался писать, чуток поругиваясь сквозь зубы. Тут, на вершине Небесной горы, в божественной резиденции, можно было позволить себе всяческие вольности и вести себя неформально.

Его старший сын Эбису — один из семи великих богов — делал то же самое: быстро-быстро выводил кисточкой нужные иероглифы на записках. Среди японского люда он, как и Дайкоку, был весьма популярен. Их многочисленные священные духи-оками то появлялись, то исчезали, исполняя волю своих хозяев, и оттого выглядели весьма утомившимися. Последний день о-бон доконал даже духов-хранителей.

Чуть легче приходилось богине Бишамон, которая тоже отвечала за процветание, богатство и счастье. Но, в отличие от заманавшихся вусмерть Дайкоку и Эбису, отвечала она на человеческие прошения спокойно, без спешки, с достоинством и величием, как и положено воину-хранителю. Ее длинные черные волосы были собраны в сложную традиционную прическу, кимоно было безупречно отглажено, каждое движение рук выверенно и отточено. Истинное воплощение порядка, а не богиня.

В углу хихикал довольный Хотэй. Покровитель радости, счастья и детей был в своем репертуаре. Этот пузатый весельчак с оттянутыми мочками ушей, что являлось признаком великой мудрости, исполнял людские желания со всем своим удовольствием и страстью. Более того, хитрая богиня любви и искусств Бентэн, текучая и ускользающая, как вода, спихнула на Хотэя часть своих обязанностей и теперь задумчиво возлегала на бархатной, упаднически роскошной кушетке и бренчала на биве, успокаивая нервы. Она, будучи покровительницей всегда неспокойной воды, а также всех, кто владеет любым музыкальным или театральным искусством, имела сложные взаимоотношения с однообразным трудом.

Два дедочка, Фукурокудзю и Дзюродзин, наматывая на пальцы седые бороды и хмуря высокие лбы, тихо о чем-то шуршали в другом углу. У них было много общего: оба они были богами долголетия и семейной гармонии, чуток только различались зоны ответственности. Их духи-помощники делали за них всю работу, потому что дедкам давно было не до того. У них были свои дела-делишки.

— Биша, а, Биша, — коварно протянула Бентэн, утомившись наигрывать на биве. — Ну что ты такая вся правильная, а? Иди ко мне, Биша. Я тебе поиграю на биве твою любимую песню, ту, помнишь, о самурае, который срубил катаной молодую сакуру. Выпьем сакэ, повеселимся, м?

Бентэн растянулась на кушетке. Ее распущенные волосы упали черным водопадом на пол.

— Бентэн, пожалуйста, оставь меня в покое, — ровно отвечала Бишамон, размеренно рисуя тонкие иероглифы.

Но Бентэн никого в покое оставлять не хотела. Ей было скучно. К тому же, она уже последние лет четыреста имела идею-фикс — вывести Бишамон из себя, но у нее ничего не выходило. Один раз только почти получилось, но почти — не считается.

— Ну Биша, — капризничала Бентэн, — давай же повеселимся!

— Ты лучше Хотэю помоги. Он за тебя делает всю работу. А у нас еще после праздника о-бон много дел. Не забыла, моя дорогая Бэндзайтэн?

Бишамон кинула на Бентэн косой взгляд, и богиня воды и искусств примолкла. После праздника о-бон намечалась очень серьезная заварушка, о которой лишний раз думать не хотелось. Поэтому богиня воды быстренько перетекла из состояния стоячего пруда в состояние бурной горной реки. Хотя это, пожалуй, было даже хуже.

Поэтому время обеда боги встретили с энтузиазмом.

Десятки лучших блюд были подобраны и приготовлены с учетом пожеланий каждого бога. Дайкоку, Эбису и Бентэн ели помимо традиционных закусок золотой рис с жирной морской рыбой. Бишамон вкушала (другого слова и подобрать было нельзя) сашими из свежайших морепродуктов. Хотэй уплетал детский бенто из коричневого риса и жареной курочки карагэ, а дедулечки Фукурокудзю и Дзюродзин хлебали супчик из перетертых акульих плавников.

Бэнтен, отобедав, с тоской посмотрела на комокабури — жертвенные бочки сакэ, перетянутые тростниковыми циновками и украшенные нарядными рисунками. Их можно будет вскрыть и славно отметить окончание о-бона только через неделю. А пока — сухой закон. Можно было, конечно, под благовидным предлогом улизнуть в город, там затеряться на полчасика в многочисленных изякая, выпить ледяного умэсю — сливового сладкого вина…

«Ба-бах!»

«Ба-бах!!»

В резиденции семи богов счастья задрожали окна. Потянуло в открытые по случаю хорошей погоды двери темной аурой.

«О, вот и благовидный предлог», — обрадовалась Бентэн, намыливаясь идти разбираться, что случилось в городе и откуда взялась темная аура.

Впрочем, остальным богам счастья тоже надоело корпеть с кисточками и выписывать иероглифы, да и прогуляться после обеда — дело очень уж приятное. Даже ответственная Бишамон отложила в сторону свои хаси.

Темная аура, расползшаяся от Лунного Цветочного Дома госпожи Ю-бабы, пачкала все вокруг своими эманациями. Она была как споры из старого гриба-дождевика и оседала гадостью на всем, до чего могла дотянуться.

Но светлая сила семи богов счастья в один миг развеяла темную ауру, не оставив и следа. Семь великих богов стояли грозно перед разрушенным зданием Лунного дома. Теперь они мало напоминали тех богов, которых мы увидели в резиденции на Небесной горе.

Подавляющие светлой энергией, высокие, стоящие плечом к плечу, они были реальной силой, выше которой только сила первых богов, хотя даже великая Аматерасу, богиня солнца, едва могла превзойти их всех по силе.

Дакоку держал в одной руке божественный молоток, исполняющий желания. У его ноги стоял пухлый мешок с золотым рисом, и сам Дайкоку тоже немного на набитый мешок походил: круглый живот, круглое лицо с неизменной улыбкой. Его старший сын Эбису стоял к нему, соприкоснувшись плечом. В его синих, как море, глазах, плескалась мудрость.

Богиня Бентэн в лазоревых сверкающих одеяниях поражала красотой, но красота эта была неприступна, совершенна. Одна ее рука уверенно лежала на биве, струны которой слегка вибрировали от энергии, струящейся здесь.

Хохотун и весельчак Хотэй в своем монашеском одеянии прятал в руках персики бессмертия, утащенные с обеда, чтобы тихонько подложить тем, кто в них больше всего нуждается. От его мудрых глаз в разные стороны расходились морщинки-лучики, которые бывают только у того, кто много смеется.

Бишамон в одеянии воина держала в руке катану, гибкую, как хлыст. Она предстала в своем истинном облике, к которому прибегала в любой формальной обстановке.

Дедульки больше не выглядели немощными старцами, которыми хотели казаться. Их седые белые бороды воздушно приподнимались от движений воздуха, потому что дедулькам лень было стоять на земле, и они левитировали.

«И правда, чего ноги топтать, чай, не казенные», — подумала кикимора, рассматривая во все глаза японских богов. Ее сознание было напрочь отравлено Ягушиным ехидством.

— Тетушка Бентэн! Наконец-то! — воскликнула одна из толпы бегущих из Лунного дома.

Бентэн улыбнулась. Дочь водяного дракона Каёхимэ, которая неслась к тетушке с распростёртыми объятиями, была ее любимицей. Но чем ближе подходила Каёхимэ, тем сильнее блекла улыбка на прекрасных устах Бентэн. Она приметила и заплаканные покрасневшие глаза, и чрезмерную бледность кожи.

— От тебя пахнет тоской, — сказала Бентэн, заключая Каёхимэ в объятия, — и алкоголем. Объясни, дорогая племянница, что случилось.

И племянница объяснила.

К счастью, гнев богов Японии на гнев богов, например, греческого пантеона, был не похож. Ну, что сказать, сдержанный народ живет в славной стране Япония. Так, погрохотало чуток в небе, затопило Лунный дом нахрен вместе с цветочками, да и все на этом.

По итогу объяснений Ямаубе выписали благодарность и подарили маленького кигимути — духа-охранника (такого же вредного, как Ямауба, как раз не знали, как от него отделаться и куда сплавить, а тут удача подвернулась). Ю-бабе запечатали силу и потом не без труда развоплотили (и правильно, а то совсем обнаглела — под носом у влиятельных родственников девушек похищать). Кикимору же и Каёхиме забрали с собой на Небесную гору. Дочь дракона просто так, погостить, а кикимору — чтобы разобраться, что с чужачкой делать. Каукегэна тоже взяли с собой. Хоть от яркой светлой ауры его и начинало тошнить, он не мог оставить свою хозяйку одну и последовал за ней.

А Дзашин…

Дзашин исчез, будто его и не было. Убедился, что кикиморе ничего не угрожает, и тихонько ушел в тень. Нечего душу травить. К тому же, с семью богами счастья общаться не очень хочется — у Дзашина с ними своя история была, не самая приятная. Да и ману, поступившую от новых последователей, пришлось срочно принимать и распределять излишки. А кикимора… Ну, в добрый путь. Ей давно пора уже отправляться домой.

— Ты — гость священной Небесной горы, — нежным ручейком лился хрустальный голосок богини Бентэн, которая вела кикимору по территории резиденции богов, — и просьбу твою я уважу по окончании праздника о-бон. Отправишься домой, Мари-онна.

Бентэн ласково улыбнулась, взмахнула рукавом кимоно, призывая своего водного духа-оками.

— Моя Юки сопроводит вас в ваши комнаты, а служанки-тануки помогут с омовением. Отдохните, моя милая, ваш путь ко мне не был легок.

Кикимора благодарно поклонилась. Она и правда жутко устала. Темницы богов выпила из нее немало сил, прежде чем ее разнесло на части.

— Моя милая племянница Каёхимэ будет в соседних покоях. Она о тебе очень тепло отзывалась.

Одарив еще одной ласковой улыбкой кикимору, Бентэн легким кивком попрощалась и отправилась по своим делам: последний день праздника о-бон для нее еще не кончился.

А кикимора, чуток позавидовав божественной стати и биве, на которой беспрестанно наигрывала легкие мелодии Бентэн, отправилась отдыхать.

Девочки-тануки — слуги семи богов счастья — приняли гостью как положено. Застелили белой, как чистый рис, простынью постель, взбили пуховый футон, накормили жирной жареной рыбой и ароматной гречневой лапшой, напоили чаем, в восемь рук переодели и сопроводили в онсэн.

Каукегэну тоже досталось заботы и ласки. Его намыли, расчесали, постригли когти и почистили зубы. Все это он перенес стоически, может, только чуток сглазил девушек-тануки своими негативными эманациями.

Осознала себя кикимора уже в горячем источнике, в котором сидела голенькая и довольная. Рядом с источником дремал каукегэн, пережравший духовной божественной пищи. Ему было лихо, но он, по славной японской традиции, не показывал своих истинных чувств. Во-первых, потому, что имел истинно самурайский дух, во-вторых, чтобы от хозяйки на орехи не досталась.

«Хорошо, — думала кикимора, положив голову на край онсэна, — к этому и привыкнуть можно».

Она окинула взглядом непривычно яркие листья тропических деревьев. От горячей воды поднимался пар. Пахло нагретым камнем, паром, влажностью.

Было так спокойно, так расслабляюще-приятно, что кикимора сама не заметила, как задремала.

…Разбудили ее приглушенные, отдаленно звучащие женские голоса. Онсэны при выглядевшей с первого взгляда приватности располагались на небольшом удалении друг от друга. Видимо, притомившиеся богини пришли в источники, чтобы сбросить накопившуюся за праздник о-бон усталость.

Кикимора, лениво разлегшись в воде, прислушалась.

— Нужно как можно быстрее отправить гостью домой. Оками-дезу говорил мне, что из-за нее в последние дни случилось много разрывов.

— Биша, давай завтра вечерком, а? Я тебя умоляю, — раздался знакомый голос богини Бентэн. — Она все равно в нашей резиденции, спит крепким сном, никуда до утра не денется. В ее чай я распорядилась добавить немного особой сон-травы.

Кикимора прищурила зеленые глаза, искривила в усмешке уголок губ. Сон-трава… Смешно. Кто блинчики с беладонной уважает и ягоды с куста вороньего глаза собирает на варенье, тому сон-трава, пусть даже и особая, как мертвому припарка.

Голоса примолкли. Раздался тихий плеск воды. Богини молчали.

Кикимора снова было задремала, согревшись в горячей воде, но Бентэн опять заговорила.

— Дзашину нельзя тут быть. Когда случится то, что мы задумали, он должен быть у себя, в преддверье подземного мира. И зачем он вообще пришел?

Хрустальный голосок заставил кикимору резко открыть глаза. Сонливости как не бывало.

— Бедзайтэн! Нельзя говорить об этом здесь! Даже на Небесной горе достаточно ушей, — возмущенно заговорила Бишамон.

Тут же стихли все звуки. Боги могут позволить себе полную приватность, если захотят.

«Так-так», — думала кикимора, быстро соображая, что делать. От имени Дзашина у нее быстрее забилось сердечко, а от слов богини потянуло, как холодком, дурным предчувствием.

«Нужно узнать больше. А как? Думай, Марьяночка, думай, старая голова», — подначивала она себя. И придумала. План был слабенький, но других как-то не находилось.

— А-а-а-о-о-у! — демонстративно громко протянула она, потягиваясь в купальнях. — Тузик! Доброе утречко! Выспался, а? И я вот отменно. Дружочек, а не налить ли тебе моей особой настоечки? Выпьем с тобой, мой хороший, за новый день.

Каукегэн, который никогда не пил и не ел, питаясь только духовной энергией, ошалело посмотрел на хозяйку.

— Настоечка особая, Дружок. Капля на язык попадет, и будто на небе очутился — до того хорошо. Я ее из особой полыни делаю, которая только раз в пятьдесят лет цветет. Настаиваю с травами особыми, и с горькими, и со сладкими, — изо всех сил рекламировала она товар, надеясь, что японские боги из пьющих.

Тишина.

— А ежели смешать с вашим традиционным чаем маття, то вкус такой становится, будто лежишь в прохладной реке, а она тебя ласкает. И все беды будто рукой снимает, и усталости как не бывало. Хороший напиток, духовный. Давай, мой хороший, по чарочке.

— Я не… — начал было каукегэн отказываться, но кикимора ему руками замахала, глазами замигала, и дух сообразил, что подыграть надо.

— Давай, хозяйка, — кивнул он.

Снова тишина. Ни звука.

— Ну что ж, мой хороший, выпьем поскорее, — сказала кикимора и вынула из небытия еще одну бутылку. «Последняя», — с грустью подумала она.

Хлопнула крышка. Кикимора едва слышно прищелкнула пальцами, творя магию и подчиняя себе эфир ингредиентов, чтобы травяной нежный аромат наполнил купальни.

— Жалко, на троих не сообразить, как по традиции положено, — со вздохом сказала кикимора. — Может, Каёхимэ позвать, чтобы компанию составила?

Это она очень правильно сказала.

Тетушка Бентэн очень любила сакэ и очень не любила, чтобы ее юная племянница употребляла алкоголь. Да еще и такой удивительный. Напиток чужачки ее заинтриговал. Как богиня воды, она почуяла дивный аромат напитка, послала по матушке Бишамон, которая была резко против такого досуга, и отправилась к гостье, чтобы спасать русские традиции.

«Мать моя Мокошь, спасибо», — подумала про себя кикимора, с облегчением глядя, как рядышком с ней воплотилась богиня Бентэн.

— О, госпожа богиня Бентэн! — удивленно воскликнула она. — Как хорошо, что вы почтили нас своим присутствием! Не сочтите за грубость, примите угощение.

Бентэн ускользающе улыбнулась, воплотила божественно вкусный чай маття, и началась коктейльная вечеринка.

«Разговорить, мне надо ее разговорить», — все думала кикимора, подливая и подливая из бутыли и поддерживая милую беседу.

«Разговоришь, — думала Бентэн, читая мысли Мари-онны, — только лей да не жалей».

Она была все-таки богиней воды, и создания ее стихии были для нее понятны. Пусть и с трудом, но она могла проникнуть в разум чужаки.

К тому же, сухой закон во время о-бона ее иссушил. А кикимора была столь любезна, что не жалела драгоценного дьявольски зеленого напитка.

Первую четверть пили с церемониями, как полагается. А потом каукегэн, поддерживая легенду своей госпожи, лакнул чуток из чайной чашечки, и началось веселье.

Пьяный дух мора и неудач был, оказывается, весельчаком и задирой. А еще очень любил человеческое телевидение. Из его круглой пасти с акульими зубами издавались удивительные звуки. В завершении своего выступления дух мора и неудач исполнил ламбаду и завалился спать.

— Ну, теперь-то нам никто не помешает, госпожа Мари-онна, — сказала Бентэн и улыбнулась мимолетно и ускользающе, как умела только она. Джоконда против нее была детсадовкой.

— Да, Бентэн-сама, — уважительно сказала кикимора и подлила в ей чашечку еще абсента.

— О боге войны узнать хочешь? — огорошила вдруг Бентэн кикимору, разглядывая свою чашечку, увитую искусной росписью.

— Хочу, — сказала кикимора, уверенно поднимая на нее глаза.

— Забудь о нем.

— Но я не хочу забывать.

— Тогда будешь страдать. Потому что судьба бога войны Дзашина уже определена, и ему рядом с тобой не место. Уходи на рассвете, дитя другой страны, и вычеркни его из сердца. Не губи себя.

Бентэн допила свой напиток, легко встала, едва наклонила голову в знак уважения. Держалась она очень даже хорошо, несмотря на то, что вылакала почти всю бутылку.

Чудь дрогнули огоньки фонариков. Зашуршала рисовая бумага, из которой были сделаны традиционные двери-перегородки.

Богиня покинула кикимору, ничего толком ей не сказав.

— Дзашин в беде, — одними губами сказала кикимора очухавшемуся каукегэну. — Нужно узнать, что ему грозит, и помочь.

— Вам нужна моя помощь, госпожа Мари-онна-сама? — с готовностью спросил Тузик.

— А ты можешь?

Каукегэн замялся, заюлил, что-то начал невнятное бормотать, снова отрастил хвост и нервно им задергал.

— Ну?

Кикимора прищурила зеленые глаза, в которых опасно замерцали болотные огоньки, и каукегэн, стесняясь и смущаясь, заговорил понятнее.

— Ну… если моя госпожа Мари-онна-сама так решит, то я могу подсказать… Ну, в общем, э-э-э… Если госпожа не сочтет за наглость…

— Тотоша, ближе к делу, — строго сказала кикимора, и Тузик сдался.

— Если вы поделитесь со мной своей духовной силой, то я могу попробовать… ну, спрятаться.

— И подслушать?

— И подслушать.

— А если поймают? Они великие боги, вообще-то.

— Тогда развоплотят. Но я готов, Мари-онна-сама. Моя клятва верности подразумевает не жалеть свою жизнь, если так будет угодно моей госпоже.

— Тьфу, — сплюнула в сердцах кикимора. — Ну у вас и понятия… Нет, мой хороший, тобой рисковать мы не будем.

Она погладила Тотошку по лобастой башке, и круглые выпуклые глаза каукегэна наполнились благоговением, но кикимора этого уже не замечала. Она готовилась сделать кое-что для себя весьма неполезное.

— Отойди в сторонку, Дружок, и не мешай, — сказала она.

А потом встала, отправилась куда-то к онсэнам. Нашла бьющий из земли горячий ключ, набрала в ладони воды. Наклонила над водой лицо, едва касаясь его губами, зашептала.

— Мать моя Мокошь, заступница, отдаю тебе часть сердца, часть духа, часть дара. Прими, мать Мокошь, не откажи.

А потом погрузила лицо в воду. Закапала с ладоней вода, и вместе с водой замерцали мятежные болотные огоньки. Это были другие огоньки: не те круглые, быстрые, золотые с зеленью, которые заманивают путников туда, где черти не водятся. Эти огоньки были маленькие, не больше спичечной головки, мерцали едва заметно,

— Летите туда, где великие боги говорят. Летите и слушайте, а уж потом к матери Мокоши возвращайтесь, — приказала она, а сама без сил опустилась на пол.

— Прости, Дружок, я пока побуду без сил, с тобой темной аурой не поделюсь. Ты мне помоги в воду залезть, а дальше я сама. Не переживай, Тотоша, живая я, оклемаюсь скоро.

И каукегэн, послушно подставив под руку кикиморы свою круглую голову, помог опуститься ей в воду.

Выглядела кикимора так себе. Кожа белая, морщины вокруг глаз вдруг резко появились, тело стало легким, как пушинка. Духовная сила ее, в болотных огоньках запрятанная, на благое дело пойдет. Жалко только, что не вернется. Хотя нет, не жалко. Пусть ее.

Если она хоть чуточку помочь может, что же шанс упускать.

К тому же, долг платежом красен. Дзашин ее от жутких Они спас, и он же выручать ее от Ю-бабы пришел. Это она точно знала: видела его глаза, когда она из темницы выбралась. Ищущие глаза, тревожные, черные с алым отблеском. Хорошие глаза.

Огоньки метнулись вверх, чтобы выполнить последнее желание того, кому служили раньше, и подслушать великих богов.

Великие боги тем временем после краткого отдыха собрались в большом зале для переговоров. Чайная церемония, сопутствующая этому, была долгой и занудной, и часть болотных огоньков безвозвратно истаяла. Кикимора из-за этого была недовольной, морщила нос, раздраженно щелкала пальцами по поверхности воды. Она боялась, что погубила огоньки зря и что и сама ничего не узнает, и Дзашину не поможет.

Но, к счастью, ожидание оказалось ненапрасным: вскоре после чайной церемонии начались разговоры весьма интересные. Огоньки, повисшие над потолком и теряющиеся в отблеске фонариков, замерцали чуть ярче, так же, как и глаза кикиморы в этот миг.

— Мой дух-оками узнал, что делал Дзашин в городе сегодня ночью. Это связано с твоей гостьей, Бензайтэн, — сказала Бишамон. — Прознав про то, что водяную ведьму похитили, он поспешил на помощь.

— Он — что? — изумленно переспросил Дайкоку, перестав пересчитывать жертвенные монеты. Он любил учет и знал денежкам счет.

— Поспешил на помощь, — послушно повторила Бишамон.

— Биша, может, это любовь? — спросила Бентэн, романтично заложив за ушко цветок белой горной лилии.

— Как бы там ни было, нужно отправить болотную ведьму домой сегодня же. Или избавиться от нее, если не выйдет.

— Убить?

— Да. Запечатать силу не получится, она дух чужой земли. Так что да, лучше убить.

Погас еще один светлячок-огонек, и кикимора вздрогнула. Хоть бы хватило оставшихся!

— А может, мы сможем использовать ее? Нам же нужно, чтобы Дзашин сошел с ума, а тут уничтожение той, кто ему дорог… Это поможет.

— Нет, слишком рискованно, — возразила Бишамон. — Гнев Дзашина должен быть контролируемым. Мы должны направить его на жителей горы Камияма.

— Двести пятьдесят тысяч новых последователей из сопредельных стран, — похвастался Эбису. — У Дзашина и так не будет шансов. Он не выдержит такой силы. Ни к чему прибегать к иным… средствам.

— Мне тоже не нравятся перемены, — сказала Бентэн, наигрывая на биве печальную мелодию. — И болотную ведьму жалко. Она хорошая.

Еще один огонек, едва незаметно мерцавший на потолке, погас.

— Ну, тебе с ней нянчиться, — сказал один и богов-старичков. Правда, сейчас он не выглядел как развалина. В нем ощущалась сила куда большая, чем даже в Бишамон. Говорил он жестко, громко, даже громогласно. И откуда что взялось?

— Главное, чтобы Дзашин был у себя дома, когда все начнется, — продолжал бог. — Первыми его жертвами должны стать его соседи. Омононуси и его жена, Ерумо, Кинтаку. Мне по нраву священная гора Камияма, ведь там чудные источники, как раз для моего старого ду…

Дослушать кикимора не успела — погас последний огонек.

«Вот как», — думала она, откинув русоволосую голову на край ванной.

Нужно было срочно вставать, но сил не было: кикимора выпустила большую часть своих болотных огоньков навсегда и ослабела.

— Шарик, мой хороший, — жалобно позвала она каукегэна, — скажи, можно ли отсюда исчезнуть тихонько, чтобы никто ничего не понял? Боги меня домой отправить хотят, а Дзашина убить, и Мусика, и Ёрогумочку. Предупредить надо.

Каукегэн послушно наклонил голову и исчез: проверять, можно ли незамеченными выбраться из резиденции богов Небесной горы.

Вернулся быстро, едва минута прошла.

— Нет, госпожа Мари-онна-сама, никак нельзя, но я могу вас провести за собой. Только вам не понравится.

— Почему? — удивленно спросила кикимора.

— Потому что нужно будет погружаться в землю целиком, а потом проходить сквозь горную породу. Я не дух плоти, а вам сложнее будет, госпожа. Моя аура поможет, скроет вас ненадолго.

— Я готова, Тотошенька, веди, — вздохнула кикимора, выбираясь из онсэна и облачаясь в неприметную синюю юкату. Вода совсем ненамного восстановила ее потерянные силы, и ее коленки дрожали, кожа была такой же белой, и морщинки от глаз разбежались еще дальше.

— Госпожа, — с жалостью начал было говорить каукегэн, но кикимора погладила его по лобастой башке слабой рукой.

— Хорошо, госпожа Мари-онна-сама, — с тяжким вдохом согласился он. — Наберите побольше воздуха в грудь. И глаза закройте.

Кикимора послушалась, и в следующую секунду ощутила, как ее, такую большую, протискивает сквозь колючее игольное ушло.

Каукегэны — мелкие духи болезней, мора и неудач. Живут они в городах покрупнее, селятся в многоквартирниках, питаются негативными эманациями и, если повезет, темной аурой. Кушать каукегэны хотят постоянно, потому шастают по домам, прячут ключи, лопают лампочки, точат до остроты деревянные ножки стульев и комодов, чтобы больнее было стукаться мизинцами, чихают на маленьких детей, заражая их всякими соплями, кашлями и ветрянками. А потом весь негатив, которые выделяется людьми, тщательно и с аппетитом поедают. И все равно всегда ходят голодные — не хватает. Есть приходится на бегу.

Каукегэны трусливые, пугливые. Яркие радостные эманации людей вытягивают из них силы, поэтому им постоянно приходится от них прятаться. Сделал каукегэнчик какую-нибудь гадость, ну, там, ругается человек, негодует, а в соседней комнате ребенок вдруг радостно засмеется или жена смешную шутку расскажет, и все. Вместо пищи для каукегэна отрава, приходится выплевывать испорченную ауру и прятаться.

Прятаться каукегэны выучились отлично. Научились проходить сквозь стены любой толщины, чтобы убежать от радостных эманаций, научились проваливаться сквозь землю. Те, кто посильнее, могли просочиться сквозь стены огромной многоэтажки или средних размеров скалы. Это был навык, необходимый для выживания.

Каукегэн Шарик был не прям чтобы сильным, но осторожным: на рожон не лез, берегся, из-за чего часто недоедал. Кикимора, являющаяся постоянным источником питания, стала для него спасением.

Сейчас Тотошка подкачался, стал мощным, крепким каукегэном с хорошей сильной аурой. Он, можно сказать, был уже даже не Тотошкой или каким-нибудь банальным Дружком, а Рексом или, там, Гераклом.

Не сказать, чтоб ему было легко протащить кикимору сквозь толщу Небесной горы, но ему повезло. Небесная резиденция богов находилась не небольшом уступе, через который несложно было просочиться. Каукегэн сам испробовал путь, по которому собрался провести хозяйку, был уверен в хорошем исходе дела, но, по японскому обыкновению, сомневался, немного трусил, опасался неудачи и переживал. А вдруг он угробит свою хозяйку? В таком случае он подведет ее, и тогда останется надеяться, что харакири или там сэппука какая-нибудь помогут ему искупить страшный позор.

Но он решился. И теперь нужно было делать то, что должно — помогать своей госпоже.

…Кикимора всерьез подумала, что вот тут ей и конец. Останется в толще Небесной горы под резиденцией богов, застынет в породе, и спустя многие века люди-археологи, которые доберутся однажды и сюда, будут цокать языками, складировать ее тело во музей и давать ей разные странные имена. Типа, «женщина-демон с чокнутой собакой», «горная королева с ручным фамильяром», «загадочная незнакомка, которую прокляли боги». Это было так, навскидку. Перепуганное сердечко трепыхалось как безумное, в голову из-за паники лезли разные дурные мысли. Впрочем, было от чего. Во-первых, гора прямо таки давила на нее со всех сторон. Во-вторых, дышать было нельзя и нечем, а кикимора, хоть и могла несколько минут обходиться без воздуха, все же была живая. В третьих, было просто страшно, хоть тоненькая полоска ауры каукегэна опутывала ее и давала ей некое подобие надежды.

Проход сквозь толщу горы был небыстрым — было ощущение, что тело передвигается на миллиметр в минуту. Очень хотелось сделать усилие и рвануться вперед, к воздуху, к свету, к солнцу. Но было нельзя.

Но все кончается, кончилось и это.

Тяжело дышащая кикимора, оплевывая песок и камушки, держалась за грудь. Туда, казалось, напихали земли и глины. Каукегэн виновато мел хвостом землю.

— Ничего, Шарик, ничего. Ты умница у меня, хороший каукегэн. Пойдем, мой молодец, поскорее, нам надо как можно быстрее найти Дзашина. Нужно предупредить.

И она, спускаясь вниз, в город ёкаев, почуяв, что священная Небесная гора с ее богами осталась позади, рассказала Шарику в подробностях все, что услышала от них. Каукегэн тоже был шокирован вероломностью семи великих богов счастья. Это ж надо — взять и развязать войну, уничтожить руками сведенного с ума бога тех, кто неугоден. И ради чего? Ради власти? Силы? Как будто у семи великих богов ее и так недостает.

— Надо найти Ямаубу. Она уже однажды отправляла господину Дзашину весточку, когда просила вас, моя госпожа, спасти.

— А что он? Сразу пришел? — с внезапным интересом спросила кикимора. У нее даже лицо разгладилось и посвежело.

— Ну, как весточку отправили, считай, часов через восемь…

«Ну, и на том спасибо», — подумала кикимора. Сам-то перемещаться может за какие-то восемь часов, а ей пришлось столько дней топать на своих двоих не казенных. С другой стороны, она и страну повидала, и знакомства завела, так что не в обиде.

— Ладно, поищем Ягу… Ямаубу. Где ты ее видел в последний раз? Только нам поторопиться надо. Чую, времени у нас немного, а нам надо успеть хоть весточку передать.

Ямаубу каукегэн нашел близ города на том же самом месте: в торговых рядах. Похоже, у нее был интерес к торговцу рисом и лососем, потому что терлась как раз возле него в своем третьем облике. Облик этот был для особых случаев, для свиданий, например, или когда требовалось заманить какого-нибудь красавчика в свою избу. Сейчас Ямауба была очень даже ничего: миленькая такая, молоденькая, рот всего один и очень даже очаровательный. Только рот этот она кокетливо прикрывала ладошкой, чтобы не было видно острых треугольных зубов.

В руке она держала леденец. Судя по всему, зардевшийся продавец расщедрился на гостинец.

— Опять вы на мою голову, — сказала Ямауба, недобро глядя на каукегэна и кикимору. — Нечего ко мне как в изякая шастать, у меня тут личная жизнь.

— Ямаубочка, ты уж прости, помощь твоя нужна, — сказала кикимора, глядя серьезными, поблекшими без болотных огоньков глазами. — Беда будет большая.

— Одну минуточку, — мило улыбнулась Ямауба торговцу и развернулась к возмутителям ее личной жизни. На ее лице пробежала сетка морщин, прорезался под носом второй рот. Но на кикимору это не произвело большого впечатления. Она с Ягушей не первый год была знакома, знала, как с такой публикой разговаривать.

— Ямаубочка, дело серьезное, вот, Шарик подтвердит. А я за помощь тебя награжу как следует. И когда ты ко мне на помощь пришла, ну, помнишь, когда Ю-баба меня забрала, я тоже не забыла. Отплачу честь по чести. Только послушай, дело уж больно серьезное, тайное, кроме меня, Шарика и семи богов, никто не знает. Поможешь, родная?

«Родная» Ямауба заинтригованно кивнула, пряча любопытные искорки в глазах.

И кикимора, отведя Ямаубу в сторонку и поставив Шарика сторожить, рассказала, что знала. Ничего не утаила. Ямауба сама у подножия горы Камияма живет, с Омононуси по соседству, она под ударом Дзашина может оказаться. Если, конечно, кикимора все правильно поняла. Это она и спросила у Ямаубы. Та, чай, лучше понимает, чего тут происходит.

На Ямаубе лица не было. Бледная — ни кровинки. Только зубы острые скрипнули.

Посмотрела Ямауба по сторонам, прищурила желтые, круглые, как у совы, глаза. Схватила вдруг кикимору крепко за руку, каукегэна за шкирку, подняла подол красного своего кимоно. Крутанулась на месте — и раз! — оказалась вместе с гостями рядом со своей избушкой (ну или как они там в Японии называются) у подножия горы Камияма.

— В дом иди, бедовая, на полчаса тебя скрою, потом уж не обессудь. Водница ты, болотница, Бензайтэн тебя найдет, только время дай.

— А как… — спросила было кикимора, удивляясь тому, как легко и быстро переместилась Ямауба. Но осеклась, присмотревшись к горной ведьме.

Она выглядела прямо-таки удивительно плохо. Обычно в Ямаубе кипела колючая злая энергия, но теперь от этой энергии ничегошечки не осталось: перед кикиморой стояла скрюченная, больная, страшная, как атомная война, старуха. Ее красное кимоно разваливалось от тлена, лохматилось нитками.

— Иди, иди в дом, — сказала она, с трудом открывая дверь в свою развалинку-избу.

И кикимора повиновалась, проглотив все вопросы. Поняла, что Ямауба за перемещение дорого заплатила. Теперь восстанавливаться будет долго, очень долго, если вообще восстановится когда-нибудь до прежних сил. Но, с другой стороны, кикимора в ней не ошиблась. Если бы Ямауба переместилась сама, одна, то была бы куда бодрее, а она даже каукегэна с собой перенесла, позаботилась о бедном духе мора и неудач. Кикимора расчувствовалась, шмыгнула носом.

Ямауба тем временем зажгла соевую свечку. «А ничего тут у нее, атмосферно даже», — подумала кикимора, бегло оглядывая жилище японской горной ведьмой. В ее доме было аскетично, чисто до скрипа, уютно, но как-то иначе, не как кикимора привыкла. Что у нее, что у Ягуши дома пучки трав сушеных по стенам висят, печь стоит большая, пузатая, с полатями, с ухватами по бокам, с чугунками да сковородками, половички плетеные всюду, кружевные салфеточки — зимой, когда делать нечего, вяжется хорошо. А у Ямаубы было по-другому. Соломенные циновки, большой очаг посередине одной-единственной комнаты, по стенам не травы развешаны, а амулеты какие-то да рисунки на гравюрах. Рисунки, правда, сплошь занятные: не кривые японские деревья, а японские мужчины, женщины и ёкаи, тоже, на взгляд кикиморы, кривоватые. Но это она к японской гравюре непривычная. Так-то ничего было, красиво.

Ямауба разожгла очаг, дрожащими от слабости руками поставила на огонь ковш, куда предварительно налила воды и набросала всяких трав. Потянуло от дымка знакомым запахом водяного подорожника, шиповником, сафлорой, еще чем-то горьким, незнакомым. Кикимора кивнула: хороший отвар, она бы для восстановления сил сама бы лучше не сделала.

Ямауба уставилась желтыми глазами на огонь.

— Море потому велико, что и мелкими речками не брезгует и пожирает их, — неожиданно загадочно сказала горная ведьма, устраиваясь на своем татами и привычно подворачивая ноги. Кикимора мысленно позавидовала хитренькому каукегэну, который мог просто сидеть на попе без всяческих суставных вывихов.

— Вот что я тебе скажу, Мари-онна, — продолжила она. — Я на свете живу немало уж веков, атама у меня хоть и старая, но есть в ней еще кой-чего. Соображаю. Давно знаю, что семь великих богов счастья любят чужими руками жар загрести, потому что своими-то им нельзя. Есть и над семью богами начальство, но до них достучаться непросто. Вот и творят раз в несколько сотен лет великие боги Небесной горы беззаконие, когда им чего-то надо очень, а просто так не получить.

Кикимора вся обратилась в слух. Каукегэн тоже замер, вылупив на старуху любопытные глазенки.

— Не в первый раз такое, только раньше не понимала я всего, что боги делают, а теперь все по местам, по полочкам расставлено. Вот в чем, Мари-онна, дело. Семь великих богов себе еще поклонников-прихожан захотели и землицы чужой. План у них такой: доведут Дзашина до сумасшествия, сами его культ по всей Азии распространят, чтобы последователей у него было столько, что не сладить, и начнется резня. Дзашин — бог войны и разрушения, таким уж рожден — с катаной в руках сущая смерть, никто его не остановит. Он, если сорвется, всех поблизости убьет.

Ямауба прервалась на секундочку, чтобы выпить готового укрепляющего отвара, а кикимора хмыкнула и вместо нее продолжила.

— А потом придут семь великих богов, скажут «ай-ай, как же так случилось-то», головой чуток покачают и Дзашина уничтожат. Так?

Ямауба накапала отвара своего и кикиморе тоже, так как та сама едва на ногах держалась, и кивнула.

— Так. Развоплотят, силу отберут, хорошо, если переродиться позволят. Гору Камияму от ёкаев с темной аурой освободят. Кого развоплотят, кого уничтожат, у кого силы отнимут или на службу себе поставят. И десяточка годков не пройдет, как будет на Камияму толстый Дайкоку захаживать, и алтарь, и храм его тут будут стоять, а не старого бога Омононуси. Когда боги умирают, о них люди забывают быстро. Вот так у нас тут, Мари-онна.

Старуха Ямауба скривилась, случайно прикусила один из языков, охнула, вздохнула. Ей было тяжко без энергии и силы.

— А теперь делать чего? — спросила кикимора.

Ямауба высунула кончик укушенного языка, посмотрела на него и сварливо ответила вторым, незанятым ртом:

— А что тут сделаешь? Семь великих богов — это тебе не пиявки в болотах. С ними не сладить, не договориться. Дзашину уже давно нехорошо, знаю, захаживает ко мне за лекарством одним на травах особых, чтоб силу сдержать. Так-то он сам своей силе не рад, понимает, к чему идет. Жалко, что богов не раскусил, а если бы и раскусил — что толку? Дзашину конец. Тебе, девка, тоже. За то, что сбежала с Небесной горы от божественного милосердия, накажут тебя.

Кикимора участи своей не испугалась. Только глаза зеленые хитро прищурила, в которых золотой отблеск вдруг на секундочку появился.

— Ямаубочка, ты говорила, что над семью богами начальство есть? Ну-ка, расскажи поподробнее. Что за начальство, как к нему подобраться? А то помирать больно неохота. И Дзашин… Нравится он мне. Помочь хочу.

«Ямаубочка» хмыкнула.

— Женщина захочет — сквозь скалу пройдет, — сказала она классическую японскую мудрость. «Да, есть такое», — подумала кикимора, вспоминая, как она совсем недавно в буквальном смысле протискивалась сквозь горную породу. Даже в горле запершило.

— Только вот не такого способа. Аматэрасу — богиня солнца, до нее, как и до солнца, не дозовешься. До ее братьев и сестер тоже не докричаться. Хотя… Один есть, да тебе не понравится.

— Почему это?

— Потому что ради него, может быть, умереть придется. И шансов никто не дает

У кикиморы заблестели глазки.

— Научи, Ямаубочка, научи. Уж я в долгу не останусь.

«Ямаубочка» любила помогать не за дарма, как и ее русская сестрица Ягушенька. А еще она была такая же мстительная, зловредная и с черным языком. Сделать подлянку семи великим богам, которые собираются уничтожить всех на ее родной горе Камияма, да и ее поди не пожалеют, было идеей очень соблазнительной. И Ямауба принялась «учить».

Спустя десяток минут из окошка дома Ямаубы вылетел красный лоскут и вопреки всем законам физики взмыл в небо. Умница Дзюбокко поймает очередной кусок кимоно с предупреждением для Дзашина.

Спустя еще десять минут дом-развалюшку на склоне Камиямы покинула горная ведьма. Она кряхтела, сопела, проклинала кого-то сразу двумя ртами, но шла потихоньку, опираясь на палку. На спиной у нее был маленький узелок.

— Лишняя вещь — лишняя забота, — сказала она, прощаясь с кикиморой, которая удивлялась, что Ямауба почти ничего не забирает с собой в путь. — К тому же, не было случая, чтобы голый что-нибудь потерял.

Кикимора не могла не согласиться с этой очередной народной мудростью. И правда, по своим вещам она хоть и скучала, но не сказать, чтобы испытывала по этому поводу сильную печаль.

Потекли последние минуты. С каждой минуткой становилось все нервительнее и нервительнее. Кикимора гладила трясущегося каукегэна, который напрочь отказывался покидать свою хозяйку и старалась не бояться. Поучалось у него прям плохо. А вдруг все пойдет не так, как говорила Ямауба?

— Не бойся, Шаричек, — говорила кикимора, едва ли не выдирая от нервов на каукегэне шерсть. — Если помрем, то вместе.

Шаричек посмотрел на свою госпожу восхищенным взглядом. Идея умереть за своего сюзерена была привлекательной, но мысль умереть вместе с ним была еще приятнее. Потом вместе путешествовать по загробным мирам, вместе воплотиться…

— Эй, Шаря, ты о чем тут думаешь? — подозрительно присмотрелась к нему кикимора. — Отставить помирать, мы еще побо…

Ее слова прервал раскат грома. Мелькнула сквозь незанавешенное узенькое окошко быстрая молния.

— Началось, — прошептала кикимора и, понимая, что тянуть дальше некуда, сделала глубокий вдох и выпила особое, специально для нее приготовленное зелье, от которого шел синеватый зловонный дымок.

Богиня Бентэн, два ее волка-оками и весельчак Хотэй прибыли на гору Камияма вдвоем. У остальных богов находились дела поважнее иноземной беглянки. Бишамон осталась в Небесной резиденции — она была божеством ответственным и не собиралась пренебрегать своими обязанностями. Старики тоже не пошли: умотались. В стране с самым старым населением в мире покровители пожилых пользовались сумасшедшей популярностью. Дайкоку и Эбису пересчитывали монеты и сводили дебет с кредитом.

Духи-оками великой богини Бентэн вели к старой развалюшке на склоне горы Камияма. А потом вдруг почти у самых дверей — раз! — и замерли. Перевели недоуменные взгляды фосфоресцирующе сияющих фиалковых глаз на свою хозяйку.

Бентэн нахмурилась, толкнула дверь, зашла в жилище болотной ведьмы.

Кикиморы и ее верного каукегэна не было. Только грязно-фиолетовая дыра на полу затягивалась прямо на глазах.

— Она отправилась с Йоми, — ошеломленно сказала Бентэн, ощутив характерный для подземного мира сладковатый запах гниения и влажной земли. Покосилась на стекляшку с дымящимся еще зельем, прикрыла глаза. — Сама отправилась, по доброй воле.

Хотэй вздохнул. Ему, богу веселья и смеха, подземный мир был совсем не по нраву.

— И зачем? — спросил он, отойдя подальше от растягивающегося фиолетового пятна. Его обычно радостное лицо погрустнело, под глазами набрякли мешки, и морщины-лучики возле глаз опустились вниз.

Оба бога знали, что возврата из мира мертвых нет. Мало кто, кроме богов, в силах покинуть вечную обитель печали богини-матери Идзанами.

Хотэй озабоченно потер отвисшую мочку уха.

— Надо разузнать, как чужачка сбежала с Небесной горы. Потом найти горную ведьму — никто, кроме нее, не приготовит черное зелье для открытых врат в мир Йоми. Надо еще понять, кто будет спускаться за иноземкой в подземный мир…

— Нет, — перебила его вдруг Бентэн. — Никто не должен спускаться за Мари-онной. Она должна остаться в подземных владениях Идзанами.

Хотэй удивленно посмотрел на Бентэн. Он не ожидал от нее такой жестокости, поэтому осторожно спросил:

— Сообразно ли такое наказание самому преступлению? Ведь чужачка только сбежала, не причинила никому вреда…

Хотэй сострадал маленькой болотнице из далекой страны. Мир Йоми — место вечной тоски и печали, место вечного умирания и бесконечного страдания грусти.

Но Бентэн на это только упрямо качнула головой.

— Нет, Хотэй, пусть все идет как идет.

— Но…

— Поверь, Хотэй, бог счастья и смеха, поверь и не спорь. Мари-онна должна справиться сама.

Она вдруг улыбнулась ускользающе и мимолетно. Ее глаза засияли, как горный хрусталь, и Хотэй понял, что богине течений времени, которой доступно порой одним глазком заглянуть в будущее, стало известно чуть больше, чем ему.

— Что ты видела? — не утерпев, спросил он. Бог счастья и веселья всегда был любопытнее прочих богов.

Бентэн помолчала. Потом уселась у еще теплого очага, откинула длинные гладкие волосы на спину, положила тонкие белые пальчики на биву, наиграла грустную мелодию. Хотэй застыл, прислушался к нежным переливам духовной музыки.

— Согласен ли ты с Дюродзином? С Бишамон? С Дайкоку? Согласен ли ты, бог смеха и радости, с тем, что богами должны быть только мы — семь богов счастья? Согласен ли с тем, что никто не должен отнимать у нас власть и силу? Согласен ли ты с тем, что под небом Страны, В Которой Восходит Солнце, нет места иным божествам? — тихо спросила она.

Хотэй не ответил. Только посмотрел на нее смеющимися глазами, а потом низко поклонился богине, оглушительно хлопнул в ладоши и исчез.

Бентэн же окинула взглядом избушку Ямаубы, наиграла что-то задумчиво на биве и тоже с тихим хрустальным звоном растворилась.

Небо разорвал оглушительный удар грома, а потом все стихло.

Когда Кикимора, вцепившись каукегэну в холку что есть сил, нырнула в фиолетовую муть, Ямауба, проклиная все на свете, топала вверх по крутому склону в гости к тенгу. За поясом у нее лежал сложенный веер — тот самый, который подарил старый Дайтенгу кикиморе.

Пусть помогает. Тенгу — сила грозная, они не позволят так просто забрать у них священную гору, они могут дать отпор семи великим богам, пусть хоть и на время.

Сразу после тенгу Ямауба собиралась к Омононуси и его прекрасной жене Ёрогумо. После — ко всем остальным богам близ горы Камияма, чтобы предупредить их о непотребстве, задуманном семью богами счастья.

Но все это было не так важно, как миссия кикиморы Мари-онны, которая должна была сделать невозможное: найти богиню-мать Идзанами, повелительницу подземного мира. Да еще не только найти, но и договориться с ней. И самой вернуться обратно. А это могут делать только боги, да и то, если Идзнами будет в расположении.

«Две дуры старые, чего удумали! До Идзанами добраться! Самой матери богов настучать на богов счастья! Поймают нас семь великих богов, горы наши с землей Дзашиновыми руками сравняют. Будет нам и онигири с повидлой, и бамбуковой каши ведро!» — мрачно думала Ямауба, злясь на себя за то, что ввязалась в авантюру. Но — все равно топала вверх. Надежда, как известно, умирает последней.

«В Йоми тебя ждет неизбывная тоска, которая отравит тебя и сделает тебя безвольной и слабой».

Это первое, что вспомнила кикимора, когда оказалась на твердой земле, спустившись в подземный мир Йоми, царство мёртвой богини.

«Ну, не прям чтоб, — подумала кикимора, оглядываясь по сторонам. — У нас на болотах в ноябре потоскливее бывает».

Вообще атмосфера тут была похожей на ту, в темнице богов, которую кикимора и ее подружка по несчастью расфигачили темной аурой по самое небалуй. Ничего незнакомого. К тому же, с той тоской кикимора уже научилась справляться.

Правда, и отличия тоже были, и немалые.

Во-первых, тут не было всепоглощающей темноты. Свет, какой-то весь гаденький и кислый, распространялся от гнилушек, натыканных где попало.

Во-вторых, тут были пейзажи, и кикиморе они даже понравились. Впрочем, вкусы у нее были специфические, оттого и всякие выгнутые мертвые деревья и ядовитые испарения от болот были почти родными.

Человека, оказавшегося в преддверии Йоми, ждали бы разложение и неминуемая смерть. Боги бы, может, только почихали от темной ауры, которая свисала с веток деревьев пышными лохмотьями. Кикимора, будучи сильным духом, тоже, как и боги, могла бы тут путешествовать без особого вреда для здоровья, каукегэну, питавшемуся ее силой, вообще было по барабану.

Но все это было хорошо и замечательно только в преддверии Йоми, в самом начале страны Желтых Вод. А нужно было пробраться туда, в самое сердце подземного мира, где печальная мертвая богиня Идзанами влачила свое вечное существование. И не только пробраться, но еще и договориться с богиней, которую много веков сжирала тоска и обида.

На заре существования мира бог Идзанаги и богиня Идзанами были счастливы, прекрасны и творили чудесную страну Япония вместе. Создали сушу в океане, нарожали великих богов стихий. Солнышко Аматэрасу (в прямом смысле солнышко, не в переносном) своей красотой и веселым нравом радовала родительское сердце. Вставала каждое утро из-за гор, сияла своим прекрасным ликом на землю. Сынок Цукиёми был полной противоположностью своей солнцеликой сестрице. Бог-луна был меланхоличен, задумчив, но так же, как Аматэрасу, прекрасен: весь в маму и папу. Сынок Сусаноо был парень ветреный, необузданный — ну а чего можно от бога ветра ожидать? В целом, жить бы и радоваться.

Только четвертый сын дался богине Идзанами очень тяжело. Кагуцути, родившись, отобрал у матери все силы, и Идзанами начала умирать. Очень неприятно рожать бога огня. Обычного-то младенчика пока родишь, всех мужчин мира помянешь злым завистливым словом, а тут еще и огонь.

Идзанами долго болела, но в конце концов отправилась в мир Йоми — загробный мир, где царил вечный мрак.

Бог Идзанаги был безутешен. Настолько, что, хорошенько подумав несколько дней(!) и опечалившись совершенно, спустился за ней в Йоми. Нашел он Идзанами за одной из дверей подземного мира, где она пряталась в испуге и отчаянии. Она не хотела пускать супруга. Через дверь Идзанаги сообщил Идзанами, что их дело по созданию прекрасной страны Япония ещё не закончено и должно бы ей вернуться. Но пришел он слишком поздно: Идзанами уже отведала пищи с очага Страны Жёлтых Вод, отчего внешне сильно изменилась. Она попросила мужа не смотреть на неё и сказала, что спросит совета по поводу своего возвращения у местных богов. Но Идзанаги не смог долго ждать и зажёг огонь. Тогда он увидел свою жену и был поражён: в теле её копошились черви, а в голове, груди, животе, конечностях сидел гром. Он испуганно отпрянул от своей жены, на его лице появилось отвращение, и Идзанами, увидев это, разъярилась.

«Ты мне стыд причинил!» — зарыдав, крикнула Идзанами, закрывая свое мертвое тело тканью, и в злобе и отчаянии натравила на Идзанаги фурий подземного мира. Убегая, он одолел их, и тогда жена сама кинулась за ним в погоню. Тогда Идзанаги придвинул к выходу огромную скалу и загородил проход. Стоя по разные стороны скалы, боги расторгли свой брак, и Идзанами в горечи и боли сказала Идзанаги: «Я поросль людскую в твоей стране по тысяче в день душить стану». На что он ответил: «Если ты так поступишь, я по тысяче пятьсот домиков для рожениц в день возводить стану».

Поэтому когда в день тысяча человек непременно умирает, тысяча пятьсот человек непременно рождается.

Так все и закончилось. Идзанаги завершил все свои дела по созданию богов и ушел на остров, который он вместе с Идзанами создал первым. Там он построил себе жилище и живет один в вечной тоске и муке о несбывшихся мечтах.

Идзанами же повелевает подземным миром, забирая себе мертвых и никогда не выпуская за границы страны Желтых Вод. Тоже одна, в вечной тоске и муке о несбывшихся мечтах.

Очень грустная история.

Правда, раз в год, в самом конце лета, супруги встречаются на том самом острове. Идзанами возрождается ровно на день, и Идзанаги ждет ее, но ничего у них не ладится.

Идзанами не в силах простить мужа. Многовековая тоска травит ее и с каждым годом точит сердце все больше и больше, и никак эту тоску не унять. Видит его Идзанами, видит тот мир, частью которого она по праву была, помнит отвращение на лице мужа и не может открыть для него свое кровоточащее сердце. Как только раз в год становится ее плоть живой, губы ее кривятся в горькой усмешке, и она отворачивается от Идзанаги. А тот смотрит тоскливыми глазами на ее маленькие плечи и в молитвенном жесте протягивает к ней руку. Но она не видит этой руки…

Кикимора эту историю услышала еще в купальнях Омононуси и была впечатлена. Бедные, бедные боги славной страны Япония… Нелегко им. Уж лучше, как языческие боги славян, кануть в темные воды безвременья и раствориться в нем до поры до времени, изредка выныривая, когда тревожат капища, чем вот так. Хотя не ей судить.

Идзанами на весь белый свет обижена, на судьбу свою, и кикимора ее по-женски понимала. А еще понимала, как нужно разговаривать с раненной в самое сердце богиней. Может, и удастся пробиться сквозь пелену тоски, окутавшую богиню много веков? И попросить о помощи.

А если уж не выйдет… Тогда Ямаубочка с остальными обителями Камиямы хоть немного расстроят планы семи богов счастья. И Дзашин найдет способ справиться со своей силой. Предупрежден — значит вооружен.

В покоях госпожи Мертвого мира царил вечный полумрак.

Богиня Идзанами в это время прихорашивалась. Расчесывала длинные черные волосы, белила лицо, облачалась в праздничное кимоно. Нечасто в ее владения забредали живые, с которыми можно поговорить о том о сем, посплетничать, узнать последние новости.

О присутствии чужеземки и каукегэна Идзанами узнала мгновенно: волшебное зеркало страны Желтых Вод показало. Оно было из черного гладкого стекла с особым серебряным напылением: подарок мира мертвых, один из великих даров, который Идзанами приняла в первые дни своего обитания тут.

— Изума, Кагура! — позвала Идзанами, и духи-покровители оказались рядом с ней, ожидая ее команды. У красавицы Изума были светящиеся красным глаза, и от нее шел фиолетовый потусторонний дымок: она давно служила своей госпоже и насквозь пропиталась миазмами подземелья. Кагура была поживее, пободрее, но красный отблеск в глазах уже начал проявляться. А в остальном они были почти одинаковыми в своих синих скромных кимоно и с традиционными прическами прислужниц мико.

— Проводите дорогих гостей, — томно сказала Идзанами, — да притушите свет.

Изума и Кагура поклонились и исчезли.

А Идзанами, закончив прихорашиваться, самолично подготовила угощения. Отведать изысканных яств из страны Желтых Вод — это ли не награда? Тогда милая чужестранка и ее очаровательный каукегэн останутся тут навечно. И с ними можно будет разговаривать столько, сколько захочется. Хоть всю их долгую вечную жизнь.

Идзанами довольно оглядела ароматные и аппетитные угощения и принялась с нетерпением ожидать дорогих своих гостей.

Каждый раз, когда человек возносит молитву, сила его желания примыкает к силе того, кому молитва вознесена. Чем сильнее бог, тем яростнее, исступленнее, фанатичнее молитвы. И наоборот.

Чем мольба наполнена, тем она наполнит и своего бога. Мольба о хорошем урожае и молитва с кровавым обрядом на удачу в темном деле — разная энергия. Первая созидательна, вторая — губительна. Первый бог разойдется в боках, на губах появится улыбка, а на щеках — здоровый румянец. Второй бог высушится, вытянется, в глазах его появится масляный блеск убийцы. Первому богу на алтарь поднесут золотого риса, благовоний, положат звонкие монетки. Второго одарят жертвенной ритуальной кровью, оскверненным смертью оружием.

Семь богов счастья славной страны Японии всегда хотели только блага. Они хотели, чтобы на людей, которые являются источниками их силы, всегда снисходила благодать. И не хотели, чтобы благодать шла мимо них. Ну, в этом они бы никогда не признались даже сами себе. Но когда божество живет слишком долго на свете, многие границы исчезают.

Что такое благо? Оправдывает ли благо насилие? А наоборот?

— Только мы должны быть богами, — сказал однажды много лет назад после праздника окончания Нового года старик Дюродзин. Сказал вслух, при всех остальных богах счастья, и, кажется, сам этому удивился.

Во время нового года все боги собираются вместе в городе ёкаев, где традиционно выполняют положенные обряды. Множество мелких богов из самых отдаленных мест страны приезжают сюда, в место силы. Тогда-то, с несколько сотен лет назад, Дюродзин впервые подумал о том, о чем думать было бы не надо.

Это случилось, когда Дюродзин с жалостью смотрел за молодым богом нового устья реки Фуроку. Тот, сгорбившись, перебирал свои маленькие записочки и пытался заговорить амулеты на удачу для своих прихожан. Его слабенькая энергия никак не могла перетечь на свернутый рулончик бумаги с молитвой. Он пытался раз за разом, пыжился, весь покраснел. И Дюродзин, снисходительно кивнув, одним только малейшим усилием зарядил амулеты яркой энергией удачи.

Фуроку засуетился, принялся благодарить, рассыпал свои амулеты и совсем растерялся. А Дюродзин покровительственно смотрел на него, и в его большой божественной душе зрело и наливалось гнилостным соком что-то нехорошее.

Зрело-зрело, да и созрело наконец. Зачем этому перенасыщенному ёкаями миру так много богов? Для новой речки, или леса, или сада сгодятся и старые боги, нужно только забрать территории себе сразу.

Дайкоку и Эбису тоже, как оказалось, подумывали о том, как много проходит мимо их рук. Бишамон, поразмыслив над словами Дюродзина, кивнула: она любила порядок и контроль. Хотэй и Бентэн, впрочем, особого энтузиазма не выказали, но и против остальных не пошли. Взяли паузу. Теперь, правда, об этом жалели, но что уж спустя столько веков сделаешь?

План с Дзашином казался простым. Новые последователи культа смерти прибывали и прибывали, даря энергию Дзашину. Эбису довольно потирал ручонки: он отвечал за рекламные компании. Именно благодаря ему рос культ поклонения. Рос правильно, постепенно, и остался теперь уже последний шаг, которого Дзашин не вынесет.

Двести пятьдесят тысяч последователей из иных стран. Их энергия хлынет потоком в бога Дзашина едва ли не одномоментно, и тот сойдет с ума. Утроит резню, как бывало раньше, а потом отправится на новый виток перерождения. Семь богов счастья не будут уничтожать Дзашина. Ни к чему. Переродившись, он послужит еще, а культ тем временем распадется. Человеческие сердца редко верны одной идее.

Очень хороший план, срабатывающий раньше и прославивший семерых богов счастья. Укрепивший их положение так, что даже богиня солнечного света Аматэрасу, дочь богов Идзанами и Идзанаги, была едва ли не равна им по силе.

В этот раз старые боги — боги-покровители пожилых — решили, что им для счастья совершенно не хватает горы Камияма. Гора Камияма — священная гора богов и ёкаев на отдаленном полуострове, где люди редко молятся семерым богам счастья. А это непорядок. Так быть не должно. Молиться должно богам счастья в первую очередь. А потом уже, по остаточному принципу, всем остальным.

Бентэн попробовала как-то поговорить с Бишамон, да и с Фукурокудзю пыталась наладить контакт на тему того, что пора бы и притормозить, но услышана не была, потому примолкла до поры до времени, даже кивала и со всем соглашалась. Порой только, совсем редко, вспыхивали тайным знанием ее глаза, и тогда она становилась печальной и проводила время в своих источниках близ Небесной горы.

Хотэю, богу смеха и веселья, грядущая резня тоже не была по нраву, но он молчал, как и Бентэн. По его всегда улыбающемуся лицу всегда трудно было понять хоть что-то. Смеется себе и смеется, что с него взять?

А тем временем условленный час близился. Новые последователи культа Дзашина в иных странах появлялись все чаще и чаще, и не было никакой возможности богу войны справиться с теми силами, которые ему даруют. У него и так котелок течет, куда уж еще-то двести пятьдесят тысяч?

Распетушившийся, красный, как вареный рак, Дайтенгу стоял у ворот в священное обиталище тэнгу и ругался с Ямаубой.

— Я тебе говорю! Ты, пень пернатый, меня не слушаешь совсем! На-ка вот этого, отведай! — показала Ямауба острый маленький кулачок. С нахальными тэнгу вежливо поговорить не удалось. Старая вражда между тэнгу и горными ведьмами, чтоб ее!

— Нокахарэ! Пошла прочь, ведьма, что оскверняет одним своим присутствием наши земли…

— Как вас всех Дзашин перебьет, хоть перьями вашими подушки набью! — от души сказала Ямауба. — Все будет компенсация, что я сюда к вам в гору плелась!

Дайтэнгу прищурился.

— Это коварный план твой, чтобы выманить нас со священной горы Ками…

— Да послушай ты, петушиная твоя башка! Некого скоро будет выманивать! Всю гору Камияма от местных зачистят, и сядут сюда дедуля Фукуро и дедуля Дюро! Ни тебе, ни мне, ни Омононуси пощады не будет!

— Ты богохульница и клеветница…

Ямауба плюнула сразу двумя ртами. В травке пыхнуло огнем.

— А ты — набэ из утки, которая сама себя готовит.

Только спустя полчаса криков, обзывательств и разборок Дайтэнгу наконец нормально начал воспринимать информацию. И пришел к итогам, но чуток не к тем.

— Атака на Дзашина должна быть быстрой, и не на его территории. Надо выманить бога войны, — задумчиво сказал Дайтэнгу, и Ямауба поперхнулась. Хорошо, что у нее было два рта, потому что пока она откашливалась первым, второй принялся говорить.

— Дзашин — средство, смертоносная катана в руках могущественных врагов. Сломаешь катану — только отсрочишь свой конец. Я понимаю, что у птиц мозг размером с маринованную сливу, но ты хоть подумать попробуй.

Но воинственный Дайтэнгу только качнул головой.

— Опасность прямо сейчас представляет Дзашин. Он уже имеет определенную репутацию, и если поступают такие предупреждения, то прислушаться нужно. А для того, чтобы обвинить богов, нужны свидетели. Чужачка свидетельствовать не может, каукегэн ее тоже, поскольку клятву ей дал. Верить слову малахольной горной ведьмы, которая в свой сакэ добавляет веселящие травы, никто в здравом уме не будет. И что остается?

Ямауба уперла руки в боки, голову вверх подняла гордо, плечи расправила. «Ну чисто Ягуша!» — умилилась бы кикимора, если бы увидела эту сцену.

— Да Мари-онна ради того, чтобы вас, чаек крикливых, спасти, в Йоми отправилась, к Идзанами в гости, а ты, бульонный набор, все никак в разумение не впадешь!

Дайтэнгу выпучил глаза.

— Как — в Йоми?

— А вот так. И половину своего дара отдала, чтобы о планах богов узнать. И Дзашин дорог ей, любит она его. И она его спасти хочет.

— Так она же не вернется…

— А это мы еще посмотрим. Кикимора-сама — женщина сильная. Если договорится с Идзанами, то боги предстанут перед судом, и Камияма будет в безопасности.

Дайтэнгу прикрыл глаза, осознавая сказанное. Ему очень хотелось в интернациональном жесте покрутить пальцем у виска, и сдерживаться он не стал.

— Веселого сакэ обе обпились, да? — спросил он у Ямаубы.

Та дернула плечиком в красном кимоно.

— После выпьем, как Мари-онна вернется. А сейчас выдай-ка мне хлопчика повыносливее, чтобы отнес меня на вторую вершину, к Омононуси. Силы-то уже не те, по горам карабкаться, на крыльях всяко сподручнее. Да и к остальным заглянуть надо — предупредить.

Дайтэнгу на это только рукой махнул.

Дал Ямаубе и хлопчика, и сам пару записок написал, с предупреждениями.

Но от своего изначального плана не отступил. Что там кикимора с Идзанами нарешают — это никому неизвестно, да и что чужачка вообще из страны Желтых Вод вернется — вопрос большой. А вот Дзашина надо обязательно сдержать, и это дело первостепенной важности. Только как это сделать? Он бог войны все-таки, а не хвост каукегэна. Тут думать надо.

И Дайтэнгу принялся думать, и придумал-таки! Все-таки у него мозг был не размером с маринованную сливу, как горная ведьма говорила.

Ямауба сидела в глиняном чайном домике с богом Омононуси и его женой. Она сейчас была в парадно-выходном обличье степенной японской старушки.

Она рассказывала о злодействе семи великих богов, и все чаще покрывались чешуйками скулы великого Омононуси. Ёрогумо испуганно прикрыла губы рукавом нежного кимоно. Она была мудрой женщиной и мгновенно ухватила суть, а вот Омононуси все никак не мог поверить в то, что скоро его свергнут руками Дзашина. Потому он ничтоже сумняшеся подлил милейшей старушке Ямаубе «Зеленого дракона» вместо обычного чая маття. Но та только щечками зарозовела, но на своем стоять продолжала. Значит, правду говорит.

— А где же Мари-онна? — спросила Ёрогумо.

— Мари-онна в Йоми пошла, чтобы божественного суда просить у Идзанами, — спокойно сказала Ямауба, выдув уже целый чайник.

Кто-то из слуг охнул и разбил глиняную чашечку.

— Как в Йоми?! — вскрикнула прекрасная Ёрогумо. Побледнела, бедная, вперед вся подалась.

— А вот так вот. Мы должны ждать ее на исходе завтрашнего дня у Южных Ворот из Царства Желтых Вод. Если все получится, то Идзанами на правах великой матери-родительницы наведет порядок. Если нет… То вы будете хотя бы готовы, когда Дзашин возьмет в руки свою катану.

— Но из страны Желтых Вод так трудно вернуться! — вскрикнула прекрасная Ёрогумо.

— Ну, выбора негусто было, — пожала плечами Ямауба. — За то время, что у нас есть, больше никого, кроме Идзанами, и не дозваться. Мари-онна сильная, дух у нее стойкий. А нам пока надо собраться и дать отпор семи богам счастья, помешать им Дзашина мучить и с ума его сводить. И родную Камияму отстоять надо, если уж придется, — твердо сказала Ямауба, отпивая из фарфоровой чашечки.

Омононуси тоже отпил чаёк, не теряя лица, кивнул, отошел в сторонку и тут же призвал своего оками, строго наказав ему собрать всех жителей горы Камияма. Оками растворился в воздухе: когда было нужно срочно, духи-хранители появлялись и исчезали без спецэффектов.

— Если все так, как ты говоришь, высокоуважаемая Ямауба, то все мы в большой беде. Семь великих богов счастья сильны. И катана Дзашина остра. Мари-онна не вернется из страны Желтых Вод, и нам нужно искать поддержки у других богов, но нужны доказательства…

— Мари-онна вернется, — уверенно сказала Ямауба. И Ёрогумо тоже кивнула, поуверенней стала.

— Мари-онна-сама знает, что нельзя есть пищу Страны Желтых Вод?

— Фирма бамбука не вяжет, — цыкнула зубом Ямауба, выходя из образа милой старушки. — Все Мари-онна знает, чай, не на курорт отправилась. А на исходе дня Дзашин будет у границ своих земель — поговорить нам всем надо, чтобы планы семи великих богов расстроить. Может, чего и надумаем все вместе.

Омононуси задумчиво кивнул. Поговорить и правда надо.

Только вот на исходе дня Дзашина у границ своих земель не было.

Дайтэнгу глядел, как плацу тренируется молодняк. Сильные воины, смелые. Размах крыльев ого-го, стройные все, красивые. И что, позволить их загубить? Да не бывать тому!

И на Дзашина управа найдется. Вынудить его отправиться в Йоми, да побыстрее. И пусть он там напрямую с Идзанами разговаривает. Ха. Всем известно, как богиня-мать относится к мужчинам. Она его быстро не выпустит. А если и выпустит, то Дзашин в царстве мертвых потеряет немало сил: у него там миллионы душ, которые к нему претензии имеют.

По крайней мере, время выгадать можно. А там, может, и получится дозваться до великой Аматэрасу? Если бы на рассвете, да на вершине горы, да всеми тэнгу взяться, может, и обратит к ним богиня-солнце свой лик? Хоть бы и на секундочку.

Мари-онне, говорят, Дзашин нравится? И ради него она в Йоми спустилась? Что ж. Он даже не соврет.

И Дайтэнгу принялся выписывать письмо тоненькой каллиграфической кисточкой. Со словами он обращался так себе, но суть пересказал. Мол, ради тебя одна чужестранка в ад по доброй воле отправилась, а ты сидишь тут и ни гу-гу. Иди, спасай, самурай ты или так, стойка для катаны?

Это попытка была слабенькой, и тэнгу на нее не особенно рассчитывал. Но сработала она на все сто.

Дзашин едва мог соображать. Все вокруг него окрашивалось я красный цвет, плыло и двоилось. Сила, которая начала вливаться в него с каждой минутой все больше и больше, кружила голову. Семь богов счастья начали реализовывать свой план чуточку раньше: пронюхали, что против них на горе Камияма что-то затевается.

Дзашин снес плечом мольберт с дорисованными нарциссами, сел на траву, держась за голову руками. Тревожно зашумело красной листвой Дзюбокко.

Неизвестно, сколько времени провел Дзашин вот так, стараясь справиться с силами, которые разрывали его и причиняли боль, но он смог прийти в себя.

Перед ним, пришпиленное красным острым листом с ветки Дзюбокко, лежали два письма. Одно от Ямаубы, второе — от Дайтэнгу, написанное на бумаге из листьев дерева гинкго.

Дзашин взял первым письмо от тэнгу. И какие к нему вопросы от крылатого горного народа?

Прочитав, что понаписал старый пернатый тэнгу, Дзашин вскочил на ноги. Ярость запульсировала в крови, и дышать стало трудно, и катана налилась алым светом.

Дзашин снова впал в безвременье, беря свою силу под контроль. Отошел чуток.

А потом прочитал второе письмо, от Ямаубы. Та, не особо стесняясь в выражениях, описала весь расклад по семи богам и по завоеванию Камиямы его руками.

И вот это уже было читать прямо сейчас ну совсем лишним.

Очередная порция маны от поклонников кровавого культа, организованная ручками хитреньких стареньких богов Фуку и Дюро, была как мощный удар, лишающий рассудка.

Затрепетало алое дерево, обиженно застонало, когда рука Дзашина отсекла одну из его ветвей. Кроваво-красный зрачок занял радужку. Дзашин зашатался, как пьяный. Страшно зазвенела катана. «Убей, убей!» — визжала она, прыгая в руку бога войны.

Краешком сознания, в которое еще пробивался свет, Дзашин помнил только одно слово. Йоми. Ему зачем-то надо было в Йоми.

Зачем? Зачем же?

Держась за эту мысль, как за ниточку, Дзашин растворился в черной вспышке портала, который вел напрямую к Южным воротам в царство Желтых Вод.

Дайтенгу вовсе не был глуп. Он был коварен, хитер, он никогда не упустил бы своей выгоды. Поэтому помимо письма Дзашину он написал еще несколько. А именно семь.

Каждое с особой печатью — такие ставили только для богов. Да-да. Все всё правильно поняли. Дайтенгу писал семи богам счастья, мягко намекая, что он знает про их коварный план. И про роль Дзашина, и про зачистку Камиямы, и про кикимору Мари-онну, которая отправилась в Йоми просить у Идзанами защиты. В общем, носатый всех сдал. С одной стороны, его можно было понять.

Тенгу — великие, священные звери, в мире Японии ну примерно как коровы в Индии. Трогать нельзя — мало потом от населения не покажется. И старый тенгу сильно подозревал, что семь богов счастья не тронут его народ.

Во-первых, это хлопотливо. Во-вторых, тенгу численностью не обиженные, их много, и не только на священной горе Камияма. Так просто не избавишься, даже Дзашину с его яростью придется попыхтеть. В своих письмах тенгу уповал на милость богов и мягенько, нежненько намекал, что тенгу в славной стране Япония немало, всех не перебьешь, а если и перебьешь, то потом проблем не оберешься.

А что до других — они и сами с усами, пусть решают свои проблемы самостоятельно. Ему главное — молодняк спасти.

И, уверенный в своей правоте, Дайтенгу отправил семь писем, которые взметнулись в небо, превратившись в птиц оригами.

Дядюшка Фуко тем временем дул священное сакэ из опечатанной золотой бочки — такие бочки только для богов предназначены. О-бон закончился, так что можно чуток попраздновать и расслабиться.

Расслабляться дядюшка Фуко любил с размахом. Позади него стояли прекрасные девушки-тануки из квартала удовольствий и услаждали слух божества звоном монет, которые пересыпали из одного подноса на другой.

Кто-то из тануки в аккомпанемент звону монет наигрывал на биве. Пахло, как и положено в этом сезоне, желтой хризантемой, лотосом и свежесобранным рисом. Прохладный воздух гор трепал нежную занавесь. Хорошо-то как…

Через три дня после О-бона планировалась заварушка на горе Камияма, там уже не до сакэ будет, дел навалится невпроворот. Так что дедушка Фуко, один из семи богов счастья, который эту заварушку и начал, отдыхал впрок.

В открытое окно влетела бумажная птичка. Заметалась по комнате, не далась в руки девушкам и сама легла на ладонь дедули Фукурокудзю. Вспыхнула божественная печать, и птичка оригами расправила крылышки, превращаясь в лист бумаги.

— Чикусё, — ругнулся дедуля Фуко, прочитав послание.

Вскочил и с несвойственной для его степенного облика резвостью помчался в покои к своему верному товарищу Дзюродзину, который в это время умасливал свою длинную белую бороду драгоценными ароматными составами.

Небесная гора пришла в движение. Спустя четверть часа пятеро богов стояли в главном зале принятия решений. Бишамон, Эбису и Дайкоку, дедули Дзюро и Фуко. А вот богини Бэнтен и бога Хотэя не было.

Их не было в покоях, не было в божественных купальнях. Их духов-оками тоже нигде не было. И посланники духа тоже не могли отыскать их.

— Мы будем принимать решения без Бэндзайтэн и Хотэя? — нахмурилась Бишамон. Она больше всего на свете ценила порядок, и отсутствие богов ее нервировало.

— Придется, — развел руками дедуля Дзюро, — ситуация требует.

Он не сильно верил в то, что Идзанами вступится за Камияму и станет судить семерых богов счастья. Ей, откровенно говоря, все мирские дела давным-давно были побоку, и какой-то там заграничный ёкай ничего не изменит. А вот тот факт, что все тайное стало явным, был тревожным. Одно дело, когда все шито-крыто. Другое — когда из-под праздничного кимоно торчит край старой юкаты. Это нехорошо.

Надо снова спрятать дырявую юкату под нарядное платье, а тех, кто видел позор, предать смерти и забвению. И тенгу… Нет, рисковать нельзя.

— Даю свое дозволение, — поспешно сказал Дзюродзин. Ему кивнул Фукурокудзю, и Дайкоку тоже. Он весь был в ожидании прибыли. Гора Камияма — недооцененная жемчужина. Она может дать очень многое, если он, Дайкоку, бог благополучия и сытости, станет там божеством.

Бишамон тоже кивнула. Пусть на горе Камияма будет порядок.

А вот Эбису соглашаться не торопился. Молодой бог, самый молодой из семи богов счастья, отказал.

Бэнтен и Хотэй явно повлияли на его мировоззрение.

— Четыре против трех, — поспешно сказал дедуля Фуко и взмахнул рукой, отпуская сдерживаемую до поры до времени накопившуюся силу, предназначенную для бога войны. Дзашин не выдержит столько — просто не сможет. И к закату все будет кончено. Камияма будет пуста.

А тэнгу… А что тэнгу? Если умные, то уберутся на время бойни. Если нет, то и беспокоиться о них не стоит.

Кикимора Мари-онна тем временем уютненько спала прямо под корягой, распухшей от ядовитой влаги. Она хоть и ёкай, а спать когда-то все ж таки нужно. Волнения последних дней срубили ее прямо на дороге. Каукегэн Шарик, который жался к ней все время в царстве Желтых Вод, благородно подставил лохматый бок. Мокрой псиной от него не пахло, и кикимора удовлетворилась такой импровизированной подушкой.

Откровенно говоря, кикиморе не хватало болотных огоньков, отданных за возможность подслушать богов на Небесной горе. Сила ослабла, и теперь сна и пищи требовалось больше. И в животе голодно урчало. Но да это ничего. Она все же не человек, не такая хрупкая и нежная. Сдюжит.

Мелькнули в воздухе фиолетовые силуэты. Два чудовища, от которых исходил фиолетовый дым миазмов, встали перед спящей кикиморой, оскалили клыки.

Кикимора сонно забормотала, уютно, как в подушку, ткнула кулачком в спящего каукегэна и перевернулась на другой бок. Под ней недовольно чавкнула болотная кочка.

Два черных чудовища недоуменно переглянулись. Зарычали громче. Одно из них, покрупнее, подошло к кикиморе вплотную, дохнуло смрадом. Потом тронуло кикимору за плечо огромной когтистой лапой.

— Еще пять минуточек, — пробормотала кикимора, сбрасывая лапу с плеча, и снова вырубилась.

Два чудовища подернулись дымкой и обратились в Изуму и Кагуру, прислужниц великой богини Идзанами. Недоуменно переглянулись. Много веков они служат в царстве мертвых, но в первый раз увидели, как кто-то сладко спит прямо на ядовитой кочке в жутких испарениях, которые превращают все живое в тлен. А этой все нипочем. И даже щеки подрумянились от сна.

— Госпожа, — сказал Изума, с опаской трогая гостью за плечо, — госпожа, мы явились, чтобы сопроводить вас к великой богине-матери.

— А? Что? К Мокоши? Чего? Пора? — всполошилась кикимора, спросонья ничего не соображая. Она оторвала взлохмаченную голову от Шарика и уставилась на девиц в одинаковых темных кимоно.

— К великой богине госпоже Идзанами, — поклонились прислужницы.

— А-а-а. Ну пошли тогда, — сказала кикимора, с тяжким вздохом поднимаясь с такой мягкой болотной кочки, и тоже поклонилась в ответ.

Даже каукегэн поклонился и не стал из уважения к великой богине Идзанами задирать лапу на давно сгнившую елку. Он был воспитанный каукегэн, а не всякое там ёкайское беспородье. Изума и Кагура вежливость оценили, как-то даже расслабились.

Едва кикимора переплела косу и поправила кимоно, как девицы превратились в черно-фиолетовый дымок, который — раз! — и поднял кикимору кверху. А потом — два! — и высадил уже перед входом в огромный дворец.

Красивый. Сад. Фонарики. Речушка, даже озерцо с лотосами. Затейливые украшения из дерева, все такое нарядное, традиционное. Только кикимора видела, что большая часть постройки — иллюзия. Ядовитый воздух чуть дрожал, расплывался в тех местах, где были заплаты.

А тут ничего так и без иллюзий. Симпатичное местечко. Мрачное, темное, стены ядом сочатся, там разрушено, тут какая-то слизь шевелится, и тоска над этим всем такая, что повеситься хочется. Не так уютно, как дом Дзашина, но тоже не без прелести. Вспомнив о Дзашине, кикимора нахмурилась и уверенно шагнула в приветливо распахнутые ворота.

Бамбуковые циновки скрадывали шаги. Темный туман, висевший в коридорах дворца, заменял тут воздух. Вдохнешь полной грудью — и свалишься замертво. А кикимора ничего. Идет себе, дышит потихоньку. Изума и Кагура спохватились, замахали рукавами кимоно, развеивая туман, покосились на гостью. Ишь, какая. Все ей нипочем.

Ну да это ничего. Отведает кушаний страны Желтых Вод и все. Не будет ей хода обратно. Останется навечно тут, в царстве неизбывной тоски, которая уже много веков все сильнее впаивается в это место. Да и места уже самого не осталось — одна жуткая тоска, от которой хочется перестать быть на этом свете.

Так они и дошли до гостиных покоев. Кикимора сразу посмотрела выше: на постаменте была маленькая комнатка — святилище японских богов. Комнатка была мягко подсвечена, а за полупрозрачными занавесями угадывался женский силуэт. Тень замысловатой прически качнулась, и до кикиморы донесся нежный и мягкий женский голос:

— Здравствуй, дорогая гостья моего царства.

— Здравствуй, великая богиня-мать, — поклонилась кикимора занавесям.

Она вспомнила, как к своей матери, великой Мокоши, так же обращалась в минуты печали или нужды. Чего бы и к Идзанами так не обратиться? Богиня? Да. Великая? Само собой. Мать? Так всю страну Япония она и породила.

Из-за прозрачных занавесей раздался тихий смех. Идзанами такое простое обращение пришлось по душе.

— Что привело тебя ко мне, дитя другой матери?

— Огромная нужда и просьба, — не стала растекаться мыслию по древу кикимора.

— Нужда и просьба? Ну что ж, говори.

Идзанами редко становилось интересно жить. И еще реже случалось, чтобы к ней приходили с прошениями. Мана, которая так необходима была богам, живущим там, в мире света, тут была ни к чему: сила Идзанами не требовала подпитки. Она сама себе была маной, сама себе была и силой, и проклятием, и своей собственной тюрьмой. Она травила тоской и себя, и все вокруг, потому по доброй воле мало кто спускался сюда, в царство вечной печали. Кому понравится добровольно травится ядовитыми миазмами и испытывать тоску такую сильную, что хотелось исчезнуть прямо на месте и никогда больше не существовать?

Тем удивительнее было то, что заморская гостья вроде как травиться не собиралась. И тоска, казалось, была ей до одного места. Занятная гостья. Идзанами хотела ее выслушать.

И кикимора, ощущая это, ничуть не смущаясь и не теряясь в словах, начала говорить.

Говорила она искренно, а как Дзашина начала говорить, прям разгорячилась вся, аж кулаки сжала. Изума и Кагура даже поближе подошли, с жадными лицами за кикиморой смотрели: отвыкли уже от живых чувств. Даже пол чуток под ногами шатнулся. Это место тоже отвыкло. Не по нраву ему пришлась живая горячность чувств.

Кикимора даже не сразу заметила, как разошлись в разные стороны прозрачные занавеси, являя ей саму богиню Идзанами. А как заметила, примолкла, разглядывая мать всех богов.

Она была прекрасна. Как песня, как горный поток, как морской ветер, как первый цветок. Глаза сияли ярче звезд. Шелковые волосы обвивались вокруг головы сложной высокой прической, темное, расшитое белыми цветами кимоно обтекало маленькую фигурку богини.

— О, любовь… — сказала своим шелковым голосом Идзанами. — Однажды и я знала, что это такое. Скажи мне, гостья из другого края, стоит ли любовь этого?

Она провела пальцами по вороту кимоно, распуская нежную ткань, и кикимора увидела между ключицами на молочной прекрасной коже пятно. Хотя нет. Не просто пятно. Тоска выжгла дыру в груди богини-матери и доставляла страшные муки.

— Вот что делает с нами любовь. Женская судьба у всех одинакова, будь ты хоть обычная человеческая девчонка, будь ты хоть мать всех богов, — сказала Идзанами, снова укутывая свою дыру тканью, пряча ее ото всех.

Кикимора смахнула с уголка глаза слезинку, а потом дернула край своего кимоно.

Изума и Кагура подались еще ближе, чтобы ничего не упустить.

— Смотри, великая богиня-мать. Ты не одинока в своей тоске, — сказала кикимора, поднимая голову и убирая с плеч светлые косы, чтобы было лучше видно.

Пятно на ее груди было меньше. Оно затягивалось по краям, но все равно чернело так же ярко, как у богини.

— Только вот моя зарастает, — тихо сказала кикимора, — а твоя становится больше и однажды проглотит тебя. И не останется от богини-матери ничего. Только тоска.

Идзанами порывисто встала, в один миг оказалась перед кикиморой, тонкими пальцами коснулась черного пятна. Брови богини взметнулись вверх, красивое лицо исказилось, и перед кикиморой вдруг оказалось страшное чудовище, которого коснулся тлен. Шелковые волосы в сложной прическе? Нет, шипящие змеи. Глаза-звезды? Нет, глаза — раскаленные алые угли. Нежная молочная кожа? Нет, тлен и смерть.

Но миг — и все исчезло. Перед кикиморой, касаясь ее черной дыры в груди, снова стояла прекрасная богиня.

— Я помогу тебе, — сказала Идзанами, отступая и в одно мгновение оказываясь в своем святилище. Задернулись занавески, пряча от кикиморы выражение божественного лица. — Я не хотела помогать тебе, желая обманом оставить тебя тут навсегда. Но я отниму у Дзашина чужую силу и низвергну богов счастья. Я сделаю, как ты попросишь, сделаю все, что скажешь. Но и цена за мою помощь будет высока.

Кикимора вскинула голову.

— Ты отведаешь пищу из очага царства Желтых Вод вместе со мной и навсегда останешься тут. По своей воле. И никогда не вернешься в мир живых. Если же не решишься, то уйдешь прямо сейчас в мир живых, и я тебя не трону.

Изума и Кагура растворились в тени, и спустя мгновение перед кикиморой оказался стол, уставленный самыми изысканными яствами. Еда пахла изумительно, выглядела прекрасно, и кикимора, которой давно уже требовалась пища, вдохнула аппетитный аромат и прикрыла глаза. Остаться здесь? Доживать свой долгий век в тоске, рядом с богиней чужой страны, которая убивает сама себя своей печалью? Стоит ли?

У ног заскулил каукегэн. Кикимора заглянула в глаза духу мора.

— Уйдешь? — шепнула она ему.

Каукегэн мотнул лохматой головой. Дал клятву — значит, вместе до конца, куда бы не отправилась хозяйка. Верность своему сюзерену — не пустой звук даже для маленького и слабенького духа мора и неудач.

— Остаешься? — обрадовалась кикимора и почесала Тотошку за ухом. — Спасибо.

А потом, не давая себе больше ни одной секундочки, подхватила с блюда рисовый колобок с рыбной начинкой и отправила его себе в рот.

Японское кушанье растеклось во рту клейким рисом, свежим рыбным ароматом и едкой горечью под конец. И это блюдо, и все прочие — все было приправлено отменной, самой ядовитой тоской из всех существующих.

Колени ослабели, в голове зашумело. Стало холодно и как-то… пусто. Сердце полоснуло тоской, на миг стало так больно, что зеленые глаза наполнились слезами. Тихонько заскулил каукегэн, отзываясь на страдание своей госпожи.

— Добро пожаловать, — прошелестела за занавесями богиня Идзанами, и две ее прислужницы низко поклонились кикиморе, приветствуя новую жительницу страны Желтых Вод.

Склонились по углам жирные черные тени, даже неровные всполохи свечей изогнулись. И кикимора поняла, что это были не просто тени свечей, а множество мертвых душ, которые не смогли раствориться в небытии из-за жуткой тоски. И агония превратила их в слепки, жалкие остатки себя прежних, и кикимора вдруг отчетливо поняла, что это ждет и ее. Рано или поздно. Через век или пятьдесят: тут время не имеет значения. Она станет частью черных теней, она останется тут, и таков будет исход ее судьбы.

Кикимора широко распахнула глаза, прислушиваясь к тому, как неровно начало биться ее сердце. Черная дыра в груди потянула сладкой болью.

Момент был до невозможности трагический и торжественный, и закончился бы он так же торжественно и трагически, если бы не шум откуда-то сверху.

— Кто-то открыл Южные Врата, — сказала Кагура, прислужница богини.

Богиня Идзанами опустила голову. По маленькому плечу скользнула выбившаяся из красивой прически прядь. Воспоминание сжало сердце, кольнуло остро и так привычно… Давным-давно, еще до существования времен, любимый мужчина богини так же отпер врата в царство мертвых, чтобы забрать ее с собой, к свету и миру. Но не смог сдержать отвращения при виде ее изменившегося тела. Идзанами положила ладонь на грудь, где зияла выжженная тоской дыра. Уже сколько веков прошло! А болит все так же…

Хорошо, что не у нее одной. В чужой боли богиня подземного царства находила успокоение. Боль чужеземного ёкая была сладкой, так похожей на ее собственную. Смаковать чужие страдания было приятно — так на время забывалось о своих собственных. Вот и сейчас богиня приготовилась наблюдать, как разобьется еще одно сердце. Дзашин не заберет свою кикимору к свету, не вернет ее, не будет с ней рядом, когда той будет страшно и плохо. Он поступит с ней так же, как всегда поступают с женщинами мужчины. Предаст ее. Оставит одну. Отвернется, скривившись от отвращения.

Спустя мгновение распахнулись ворота подземного дворца, впуская нового гостя — бога войны Дзашина, который, спустившись в мир мертвых, наконец смог вспомнить, почему его сюда так сильно тянуло. Глаза, зеленые, как склоны горы Камияма, с золотыми искрами в них держали его в одном крошечном шажке от безумия. Невозможные, чуточку удивленные, сияющие глаза одной необыкновенной кикиморы.

С катаны бога войны капала на пол черная жижа — мертвая кровь обитателей царства Желтых Вод. Многих он некогда отправил сюда сам, и теперь жители страны мертвых желали отплатить Дзашину за смерть, наваливаясь на него толпой. Но что они могли против его сверкающей катаны?

Черные глаза Дзашина остановились на фигурке в светлом кимоно, на ее тонкой руке, замершей над столом с угощениями мертвого мира.

— Не ешь! — выдохнул бог войны, в один миг оказываясь рядом и перехватывая руку своей кикиморы. И по ее виноватому взгляду понял, что опоздал.

Тьма застила глаза. Катана блеснула острым.

— Опусти оружие, Дзашин, — насмешливо сказала Идзанами. — От него тут не будет никакого толка. Нельзя убить мертвое.

Густые тени, которые до этого спали по углам, заскользили по полу, взметнулись вверх. Упала с громким звоном катана. Покачнулся Дзашин, опустился на колени, не в силах выдерживать мощь страшной тоски.

Богиня Идзанами оказалась перед богом войны, провела пальцами по худому лицу, по острым скулам. Повинуясь ее воле, вслед за ее руками потянулась из Дзашина лишняя сила. Богиня-мать исполняла свое обещание.

— Вот так… Вот и все, — сказала она, отступая на шаг, взмахнула ладонями, стряхнула с них излишки маны. Ей, богине-матери, это было несложно, все же она была богиней, а не хвостом каукегэна.

— Все получилось, — сказала кикимора, подходя к Дзашину. — Госпожа Идзанами вмешается и наведет порядок. Все с Камиямой хорошо будет. И с тобой.

Она попыталась улыбнуться, но не смогла. Все сильнее дергала ее боль в груди. Говорить не хотелось. Ничего не хотелось. Забыться бы и сгинуть, чтобы не разрывало так больно душу.

Дзашин всмотрелся в ее зеленые с искорками глаза. Искорок этих, золотых, таких необычных, стало меньше, и сами они будто бы притухали, выцветали. Почему-то это испугало Дзашина даже больше, чем факт того, что Мари-онна отведала пищи с Очага Желтых Вод.

У ног заскулил каукегэн.

— Зачем? — тихо спросил он, почему-то робея и даже не смея касаться ее руки, хотя очень хотелось.

Благодаря вмешательству Идзанами разум вернулся к нему, и, хоть сила и продолжила поступать, спущенная на него богами счастья, он игнорировал ее. Он был потрясен.

Дзашин — бог войны. Он был рожден из смерти, из страдания. У него были последователи, фанаты и фанатки, были обожатели, как правило, напрочь свихнувшиеся. Но никто, ни один из них, будучи в своем уме, не согласился бы ради него на вечные муки и забвение в подземном мире мертвой богини.

— За все надо платить, — просто ответила она. — Цена меня устроила. В прошлый раз я не смогла отдать все ради любви. А в этот решила, что оно того стоит.

И она сама ласково коснулась его лица. Провела ладонью по худой щеке, скользнула пальцами по прямой черной пряди, которая выбилась из хвоста на затылке. Искорки в ее глазах на миг стали ярче.

Кто кого поцеловал? Кто кого первый так жадно обнял?

Пальчики кикиморы растрепали волосы бога войны, его руки — сильные, привыкшие к оружию, бережно сжимали ее маленькие плечи. Сила бога войны, продолжающая к нему поступать от семи богов счастья, вспыхнула вокруг них ярким пламенем, а потом опала. Дзашину не пришлось медитировать и рисовать нарциссы, чтобы справиться с потоком силы. Поцелуй любимой женщины был лучше любых медитаций.

— Кхе-кхе.

Изума и Кагура смотрели на творящееся непотребство с осуждением. Тут, в мире, где вечно оплакивается умершая любовь, целоваться было моветоном.

Кикимора спрятала пылающий лоб у Дзашина на плече, и он обнял ее крепко-крепко, пряча от взглядов. Закрыл глаза, втянул в себя травяной запах ее светлых волос. Непривычный запах, но такой желанный, такой уже… родной.

— Прощайся с моей вечной гостьей, бог войны. Вы никогда не встретитесь снова, — глухим голосом сказала Идзанами, снова прячась за занавеской.

Дзашин ощутил, как его начинает тянуть в верхний мир: Идзанами мягко намекала, что прощание долгим не будет. Тут все было покорно ее воле, и только богиня подземного мира выбирала, кого она будет впускать в свое царство.

И впервые за многовековую жизнь у бога войны защипало в глазах.

Ну как? Вот как с ней, с этой невозможной кикиморой, прощаться?

Дзашин заглянул в ее глаза. В его черных, как самая темная ночь, глазах, отражались золото и зелень ее радужек. Где-то там возмущались прислужницы Идзанами, где-то там злилась богиня, ожидая чужой боли и не получая ее. Там пучились от натуги боги счастья, накачивая Дзашина силой, которая стала для него и окружающих неопасной. Там шумело Дзюбокко, роняя на землю кроваво-красные листья… Да, Дзюбокко будет не хватать. Но и тут, в большом Царстве Желтых Вод, найдется другое дерево, которое будет радовать взор.

И с этой мыслью Дзашин, протянув руку, стащил со стола с закусками рисовый колобок с водорослями и быстро-быстро, пока Идзанами не прочухала, сунул его себе в рот.

Повисла невообразимая тишина.

У Кагуры медленно открывался рот. Изума истаяла фиолетовым дымком.

За занавеской царило молчание. Богиня Идзанами пыталась прийти в себя, но не могла. Шок был слишком силен.

Кикимора ткнула Дзашина кулачком в плечо. Ее перепуганные зеленые глаза наполнились слезами.

Но никто из них не успел ничего сказать. Их прервало наглое чавканье и хруст.

Все обернулись на стол с праздничным угощением. Каукегэн, ничтоже сумняшеся, сметал угощения длинными розовым языком. От пищи Страны Желтых Вод его шерсть заблестела, залоснилась, сам он стал как-то крупнее и здоровее. Видимо, энергия местной еды пришлась ему по душе.

— Шаричек, ты чего это? — шепотом спросила кикимора.

Каукегэн поднял на нее сытые глазки.

— Очень вкусно, госпожа Мари-онна-сама, — спешно дожевав угря в соусе унаги, ответил Шаричек и облизнулся по кругу. В смысле, всю свою каукегэнью морду целиком языком облизал.

Дзашин перевел взгляд на Мари-онну. Его губы дернулись от едва сдерживаемой улыбки.

— Кормят тут вкусно, собачке нашей понравилось, может, и с остальным тоже повезет? — так же шепотом спросил Дзашин.

Кикимора вытерла слезы.

В ее глазах снова сияла зелень и яркое, будто расплавленное, золото. Прикосновение губ в этот раз было без привкуса горечи от потери. И от этого сладко-сладко кружилась голова.

Но Дзашин не был бы собой, если бы не понял, что что-то начало меняться.

Сгустились на полу черные тени, поднялись туда, где в своем святилище сидела богиня Идзанами. Жуткая чернота расползлась по всему залу. Она коснулась стола с угощениями, и блюда, к великому огорчению каукегэна, обратились в комки ядовитой слизи. Раздались вскрики, потом вой и плач, от которого заныли разом все зубы.

Темные тени опустились на пол, разъедая его, и перед Дзашином и кикиморой оказалась бездна, наполненная мольбами о помощи и криками отчаяния.

А из-за опадающих занавесок божественного святилища показались черные змеи. Кикимора, присмотревшись, поняла, что змеи взялись прямо из головы богини Идзанами. Да и сама она выглядела… Удивительно.

Огромная, с шипящими волосами, в глазах полыхает мертвых свет, в груди, которую открыло разошедшееся в разные стороны кимоно, прямо в огромной черной дыре сидел гром. Плоть богини распадалась, и сквозь нее видны были кости.

Дзашин одним молниеносным движением спрятал кикимору за свою спину, поднял с пола катану, но тут же брезгливо ее отбросил. Священное оружие после нашествия черных теней было насквозь проржавевшим. Толку от него не было никакого.

— Прочь! — прошипела Идзанами. — Вы отправитесь вниз! Туда, где вечно страдают души!

И, подчиняясь ее приказу, черные тени зашумели вокруг них, толкая вниз, подняли ветер.

Кикимора покосилась на бездну, из которой доносились вопли. Туда ей вообще не хотелось.

Дзашин приготовился защищать ее, и кикимора ласково оглядела его с ног до головы. Стройный, почти худой, но плечи сильные, расправленные, голова высоко поднята, длинные черные волосы, выпавшие из хвоста, с размаху бьют его по острой скуле, по щеке, и черные пряди будто перерезают его красивое лицо надвое.

Стоит он. Уверенный такой, сильный, собранный. Готовый защищать ее и разделивший с ней ее судьбу.

От нежного чувства защемило в груди. И кикимора сделала шаг вперед, взяла его за руку.

— Идзанами никогда не простит тебе того, что ты сделал, — шепнула она.

Он кивнул, внимательно глядя на разъярившуюся богиню.

— Она хотела бы, чтобы бог Идзанаги пошел за ней, но он ее бросил. Она не простит нам, — еще раз повторила кикимора.

— Тогда ничего другого больше не остается, — виновато сказал он. Обнял свою невозможную кикимору, снова прикоснулся губами к ее губам и шагнул вместе с ней в разверзшуюся бездну.

Каукегэн, помешкав с полсекунды, нырнул за ними следом. Тут хоть и кормят вкусно, а Мари-онна все ж таки хозяйка. А с ней не пропадешь, это Тотошка уже давно усвоил.

На закате дня у Южный ворот в Царство Желтых вод собралась вся честная компания. Омононуси с прекрасной Ёерогумо, их свита, штук пятьдесят прочих высокопоставленных ёкаев — жителей Камиямы, Ямауба, безликий Нопперо-Бо, с десятков семь оками, демон-висельник Кубирэ-они, которого Марионна встретила в самом начале своего пути, и бог весть еще знает кто. Не было только тэнгу: они готовились к обороне в своей крепости, напрочь пропахшей носками и тестостероном.

Все в ожидании заката занимались чем попало. Кто медитировал, кто на хризантемах гадал, дергая нежные лепесточки, кто просто так по кустам ошивался. С кустами тут было тяжко: в преддверии врат в царство мертвых было пусто и уныло. Одна деревянная красная арка на сухой безжизненной глине, и ничего вокруг, только с десяток колючек да трухлявые пеньки. Оно и неудивительно, все же тут проход в царство мертвых, а не в Диснейлэнд.

Ямауба нервничала больше прочих. Она сидела на трухлявом пенечке и щелкала соленые семечки сразу двумя ртами. Марионна угостила, и Ямауба пристрастилась. Она вообще по-своему привязалась к чужеземке. Вечно одинокая, как и сам японский народ, она вдруг поняла, что нашла верную подругу. Такую, с которой ничего страшно. И как же ее не хотелось теперь терять!

Время тянулось еле-еле. Стихийный походный лагерь разбился близ Южных ворот как-то сам по себе. Откуда-то потянуло костерком, потом — такояки из рыбы и жареной на железных листах гречневой собой. Боги высунулись из переносных святилищ и принялись тереться у костерка. Чпокнула первая банка с сакэ — так, чтобы снять напряжение.

Когда лучи заходящего солнца позолотили верхушку Камиямы, вдруг откуда ни возьмись раздалась нежная мелодия. Потом прямо из воздуха появилась бива. А за ней явила свой переменчивый лик прекрасная богиня воды, времени и всего, что течет.

По лагерю разлилось напряжение. Все жители Камиямы синхронно сделали полшажка назад.

— Враги заявились, — прошипела Ямауба, оглядывая прекрасную Бентэн, которая задумчиво бренчала на биве.

— Я не враг, — сказала Бентэн, услышав голос горной ведьмы. — А вовсе даже наоборот.

— Ага, как же, — недоверчиво сказала Ямауба и такую противную физиономию скривила, что Бентэн прикрыла глаза. И даже там, за прикрытыми веками, все равно видела неподражаемый лик горной ведьмы с двумя высунутыми языками и с выпученными глазами.

— Юбикури герман юсоцуитара хари сенбон номимасу, — сказала Бентэн. Слова древней клятвы верности были произнесены, и народ как-то сразу расслабился.

— Я буду ожидать суда богини-матери с вами, если он произойдет, — сказала Бентэн и как-то так просто, мимоходом уселась на пенек. Кивнула Омононуси, почесала за ушком чьего-то волка оками.

— Песенку споем? — спросила она, наигрывая знакомую каждому японскому богу мелодию. Это была мелодия песни о божестве, которое полюбило человеческую девушку. Божество было бессмертным и было вынуждено наблюдать, как стареет и умирает его возлюбленная. После ее смерти бог и сам умер от тоски.

— Давай повеселее что-то, а? — мрачно попросила Ямауба, отплевываясь от кожуры.

Бентэн ласково улыбнулась горной ведьме и заиграла что-то быстрое, плясовое, похожее на звонкий стук капель по весенним ярким листьям.

Хотэй, появившийся вслед за богиней Бентэн, радостно хлопнул в пухлые ладоши. За ним, держась чуть поодаль, явился Эбису, который в последний миг отрекся от семерых богов счастья. Эти ребята тоже проговорили слова древней клятвы и были приняты как свои. И пяти минут не прошло, как ему в одну руку вручили жареную на палочке рыбу, а в другую — стаканчик с сакэ. И несмотря на нервное ожидание, как-то душевно тут стало, легко.

Но солнце наконец закатилось. Пришло время событий.

Как только пропал алый диск за горизонтом, деревянная арка полыхнула глубоким черным цветом. Повеяло сладким запахом гнили и смерти, сухой холодный воздух коснулся лиц жителей Камиямы и богов счастья.

— У нее получилось! — радостно шепнула Ёрогумо, сжав ладонь своего супруга.

Омононуси кивнул, не веря своим глазам. Да и мало кто верил в то, что богиню подземного мира можно дозваться.

Из арки, высоко подняв головы и ни на кого не глядя, вышли Изума и Кагура. Они были в парадных алых кимоно, которые, впрочем, не скрывали некоторой степени разложения их тел. Аура смерти и тьмы расстелилась вслед за ними тяжелым удушающим одеялом.

Склонившись, помощницы богини устлали черным шелком мертвую глину, чтобы нога их госпожи не ступала по земле живых.

А потом явила лик она. Сама богиня Идзанами, которая не выносила всей своей душой верхний мир, явилась сюда, чтобы сдержать обещание, данное ей одной чужеземке, которая оказалась счастливее в любви, чем она сама.

«Ненавижу», — подумала Идзанами и сжала пальчики в кулачки.

Сейчас, при отсутствии солнечного света, она была прекрасна. Идеальная богиня. Великая, создавшая мир и заплатившая за это непомерную цену. Мертвая. Несчастная. Вечно страдающая.

Темно-сиреневое кимоно, искусно расшитое черными лотосами, разошлось на груди, являя всем огромную дыру, в которой таился гром. Такой же гром прятался в ее черных глазах.

И боги, и ёкаи склонились перед той, что была их создательницей, и почтительно замолчали.

— Тут, я вижу, не все, — тихо сказала Идзанами, оглядывая склоненных перед нею богов счастья. Потом прищелкнула пальцами. Всего лишь один щелчок — и самые могущественные боги славной страны Япония возникли перед ней кто в чем был.

Старичок Дзюродзин перенесся к Идзанами в ночной одежде и с маленькой расчёской для своей длинной бороды. Дедуля Фукурокудзю ел финики, да так с косточкой во рту тут и оказался. Дайкоку был в очочках, с карандашом и листами, где мелькали какие-то таблицы с огромными суммами и расчеты. Только Бишамон была, как всегда, идеальной.

Она же быстрее всех и сообразила, что произошло. Тут же склонилась перед мертвой богиней-матерью, едва оглядев жителей Камиямы. Остальные последовали ее примеру.

Идзанами оглядела склонившихся богов.

Ни одна тень эмоций не отобразилась на ее лице. И в словах ее не было ни сожалений, ни чувства.

— Семерых богов счастья отныне не существует, — тихо сказала она, и сила от семи богов счастья рванула к ней, впитываясь под кожу ее ладоней.

Больше она не сделала ничего, только боги-старички, Бишамон, Дайкоку, Эбису, Хотэй и Бентэн вдруг утратили сияние, которое всегда было вокруг богов счастья.

Бишамон покачнулась, но устояла на ногах, а вот Бентэн выронила свою волшебную биву и распласталась по земле.

— Биша, помоги, — простонала лишенная силы богиня воды.

Но Бишамон не протянула руки. Отвернулась. Она не могла простить Бентэн ее уход.

Хотэй, теперь такой же серый и обессиленный, поспешил на помощь Бентэн.

— За свои преступления вы все понесете наказание. Прежней силы вы лишены. Я запрещаю вам покидать владенья горы Камияма. Пусть жители горы, которых вы хотели отравить в мое царство, решают вашу судьбу.

И она отвернулась. Она сказала все, и больше ни секунды не хотела оставаться в тепле этого мира, который причинял ей страшные страдания.

— Но как же Марионна? И Дзашин? — спросила Ямауба, вдруг осознав, что кикимора так и не появилась, да и бог войны куда-то слинял. И испуганно прикусила сразу два языка, когда богиня обернулась к ней. Она была в ярости. Гром в ее груди отравил все ее тело, пустил по венам черноту, которая добралась до глаз и затемнила их целиком. Взметнулись черными шипящими змеями волосы. Богиня Идзанами, ступая по черному шелку, оказалась прямо перед Ямаубой и ласково коснулась ее лица.

— Они будут страдать вечно. И ты тоже будешь страдать вечно, если не прикусишь свои длинные языки, — нежно шепнула Идзанами, и Ямауба опустила взгляд, не в силах выдерживать давление мертвой силы. Она поняла, что еще секунда — и яростные глаза богини убьют ее, высосут ее душу, и она сама отправится в царство мертвых.

Черный шелк зашуршал под ногами божества, а потом — раз! — и все исчезло. Давящая мертвая аура зависла на миг в воздухе, но ее быстро унесло потоком воздуха. Только арка скрипнула от ветра, и все снова стало пустым и скучным.

А на обессиленных богов счастья совсем без восторга смотрели жители горы Камияма — те самые жители, которые могли бы погибнуть от руки Дзашина, сведенного с ума усилиями Фукурокудзю, Дзюродзином, Бишамон и Дайкоку.

— Вы не смеете! — высокомерно сказал Дайкоку, поспешно запихивая листочки с расчетами в карман юкаты.

— Еще как посмеем, — мрачно сказал Омононуси, и рядом с бывшими богами счастья появились оками-стражи. Правда, возле Бентэн, Хотэя и Эбису оками не возникли — все же клятва верности предполагала, что от этих бывших богов можно было не ожидать подлянки.

— Проводите нежеланных гостей в небесную темницу, — приказал Омононуси, и гордую голову вскинула Бишамон. Она даже не посмотрела на ощерившего в оскале оками.

— Я — богиня порядка, как и ты, Омононуси. И я знаю, что воцарение нас на Камияме стало бы поистине благом и обернулось бы процветанием, какого не видали эти края никогда. Ты это знаешь, бог змей. Ты мудр.

— Лучшее — враг хорошего, — сказал Омононуси, вспомнив, что эти слова принадлежали одной невозможной кикиморе. Кикиморе, которая ради их спасения вынуждена вечно теперь страдать в подземном мире.

По его лицу пробежала змеиная чешуя, и зрачок в изумрудных глазах вытянулся в струнку.

— Биша, ты неправа, — слабым голосом сказала Бентэн, бережно отряхивая свою биву от мусора.

Но Бишамон снова не взглянула на нее, только еще выше задрала голову.

За всей это драмой как-то не обращалось особого внимания на богов-дедков.

А Фукурокудзю и Дзюродзин, трясясь от слабости и гнева, что-то мутили. Воздух вокруг них зазвенел от напряжения, завибрировал. Они, эти чокнутые старые боги, спешно поглощали силу, которая была припасена для Дзашина. Силу, предназначавшуюся для того, чтобы свести бога войны с ума. Да, ее немного осталось — но все же осталось. И два бога снова напитались мощью маны, засверкали светом. Оками-стражи пугливо отступили, когда разряд золотой молнии пронесся над их головами.

И тогда все обитатели горы Камияма, как один, приготовились к бою.

Обернулась ядовитой паучихой Ёрогумо. Показал ядовитые клыки Омононуси, превращаясь в огромного белого змея. Сестрицы-кицунэ обернулись лисами, и засверкали перед ними горячие лисьи огни. Прочие боги и ёкаи горы Камияма тоже приготовились сражаться.

— Вы все равно не сможете уйти с Камиямы, — крикнул Омононуси. — Запрет Идзанами обойти нельзя!

Но старички не стали размениваться на бой, который отнял бы у них ману и просто-напросто исчезли, потратив значительную часть силы на перемещение. Они знали, куда нужно отправиться, чтобы не оказаться в темнице и не предстать перед судом жителей Камиямы. Дайтэнгу будет очень польщен тем, что у него немного погостят двое из семи великих богов счастья. Пусть даже и бывших.

На ночном небе высыпали белые звезды. Где-то вдалеке заорали цикады. В отдаленных кустах прошуршала крыльями птица.

Народ начал потихоньку расходиться. В темницу отправились Бишамон и Дайкоку. В купальни — сбрасывать напряжение — Омононуси со свитой. Остальные божества и ёкаи рассосались по своим делам.

Одна Ямауба сидела на пенечке и зло шмыгала ногом. По ее морщинистым щекам текли слезы. Ух, как же она злилась! И на себя, и на Дзашина, и на мертвую богиню. Но больше всего — на кикимору. Вот дура старая! И зачем она только ей помогла!

Сидели бы сейчас с ней, сакэ попивали, сушеной рыбкой закусывали бы…

И вдруг на плечо Ямаубе опустилась нежная рука.

— Не плачь, горная ведьма, — тихо сказала Бентэн.

— Отвяжись, подруга, — ответила Ямауба, скидывая руку бывшей богини со своего плеча. — Если бы не ты и твои приятели, была бы Мари-онна тут. А не вон там.

Она ткнула кривым пальцем в мертвую землю.

— А я говорю — не плачь, — повторила Бентэн.

Ямауба с подозрением посмотрела на бывшую богиню.

— С чего бы?

— С того, что это еще не конец.

Ямауба смотрела на богиню-покровительницу всего, что течет и меняется и видела, как наполняются ее глаза голубым светом предвидения.

Ямауба всхлипнула в последний раз, оглушительно высморкалась в мятый платок и успокоилась.

— Значит, не конец?

— Нет, — улыбнулась Бентэн, и улыбке этой невозможно было поверить.

— Ну что? Споем? — спросила Бентэн. Бива никак не хотела настраиваться, звучала слишком высоко и фальшиво, но Бентэн на такие мелочи внимания не обращала.

— А споем, — гнусаво ответила Ямауба.

И бод белыми молочными звездами в два голоса запели бывшая богиня и горная ведьма. Богиня пела высоко и почему-то фальшиво, так же высоко и фальшиво звучала бива. Ямауба пела, ну… как могла бы петь старая горная ведьма. Не Монсеррат Кабалье и не Анна Нетребко, очевидно.

Страж с другой стороны арки, стерегущий подземный мир, закрыл уши. Потому что слушать это было решительно невозможно.

КОНЕЦ

В общем, мне грустно расставаться с кикиморой и Дзашином, да и с другими товарищами тоже, так что второй книге — быть. Конечно, планировался однотомник, но у меня много чего планируется и мало что делается, оттого-то все и беды. Через недельку встречайте новиночку. На литресе есть платная версия, хотите — купите, не хотите — не купите, все равно тут будет целиком бесплатно. Писать буду как бог на душу положит. Удачи мне!

Спасибо, что остаетесь со мной, и до новых встреч!