Хельги сын Авальда был из рода ярлов. Ярлами были его отец, его дед, его прадед и прапрадед. Сами они утверждали, что до них было еще десять ярлов и прапрадед был одиннадцатым по счету, прадед – двенадцатым, а дед тринадцатым. Но знающие люди возражали, что эти десять предшествующих предков жили в век сожжений, а потому о них трудно утверждать что-либо достоверное.

Доподлинно известно, что конунгами Авальды никогда не были, что их родовое гнездо было в Авальдснесе в северо-западной части Рогаланда и что старший сын в семье всегда получал имя Авальд – так у них повелось. Они, чтобы не путаться, себя обычно по номерам называли: Авальд Одиннадцатый, Авальд Двенадцатый и так далее, а прозвища им присваивал народ. Другие же их родственники носили другие имена.

Все Авальды-ярлы были людьми красивыми, возвышались над войском и хорошо одевались.

Все были людьми богатыми, постоянно увеличивали свои богатства и расширяли свои владения. Про них говорили, что Авальды, дескать, богаче тех, кому они служат, то есть конунгов Рогаланда.

Все – и прапрадед, и прадед и дед, – были влиятельными правителями в своей области. У них был многочисленный двор, и своих дружинников они щедро одаривали, а те почитали за честь и за счастье служить Авальдам.

Авальды-ярлы и их люди были успешными воинами. При Авальде Одиннадцатом, Авальде Могучем, как раз начались походы северных людей в заморские страны. Его внук, Авальд Тринадцатый, или Справедливый, участвовал в нападении на Линдисфарн у берегов богатой Нортумбрии. У них были красивые боевые корабли, носы которых украшали головы различных птиц и животных. Всем троим выпала удача и досталась победа.

Воинами Авальды были искусными. Авальд Могучий, например, ставил своего сына – не другого Авальда, а третьего по счету, Эгвальда, – он ставил его, как рассказывают, под дерево с маленькой дощечкой на голове и сбивал эту дощечку стрелой, не причиняя ни малейшего вреда своему сыну.

В стрельбе, как известно, важна не только меткость, но и сила удара. Так вот, как рассказывают, Авальд Справедливый, внук Авальда Могучего и сын Авальда Богатого, мог пробить тупой стрелой слабо натянутую воловью шкуру – так туго он умел натягивать свой лук.

Часто бывает, что, когда ярлы добиваются влияния и богатства, они не довольствуются уже своим положением и начинают соперничать с конунгом, пытаясь отобрать у него власть. Ничего похожего, судя по всему, не было в помыслах Авальдов-ярлов. С давних времен они верой и правдой служили конунгам Рогаланда.

Когда конунг Рагвальд, не доверявший своим сыновьям, предложил Авальду Могучему жениться на его, конунга, дочери и стать после смерти Рагвальда его преемником, Авальд, как рассказывают, так отвечал:

– Предки мои были ярлами. И я не желаю носить более высокого звания, чем они. Я прошу у вас, конунг, чтобы вы позволили мне быть самым большим мужем с этим званием в вашей стране.

Все три Авальда, о которых идет речь, строго следовали клятве, данной своему правителю.

Все трое брали на свое содержание, как принято, лишь треть налогов и сборов, а остальное честно отсылали конунгу.

Все трое поставляли конунгу в его войско положенные шестьдесят воинов, и это были самые храбрые и опытные из их людей.

Конунги Рогаланда не любили плавать в дальние походы. Вместо них со своими людьми плавали Авальды, добывая богатство не только для себя, но и для своих правителей.

Самые щедрые и богатые пиры Авальды устраивали для конунгов, когда те их посещали.

Чем дальше, тем больше рогаландские конунги доверяли Авальдам. Об этом можно судить хотя бы по тому, что если раньше, в век сожжений, двор конунга находился поблизости от Авальдснеса, на острове Кармэй, то уже, как рассказывают знающие люди, при Авальде Могучем конунг подарил этот остров Авальдам, а сам перебрался дальше на юг, в Санднес, доверив добрую четверть своей страны заботам Авальдов. Конунг же Эйрик Тетерев еще дальше на юг перенес свою резиденцию – в Нэрбу, поближе к Агдиру.

Мало того, Эйрик Тетерев доверил Авальду Справедливому воспитание своего старшего сына, Эйвинда по прозвищу Кривой Рот. И дед Хельги его заботливо воспитывал вместе со своим сыном Авальдом, чужому ребенку уделяя больше времени, чем своему родному и, к слову сказать, единственному отпрыску.

Доверительно относились конунги Рогаланда к ярлам из рода Авальдов. И это при том, что, в отличие от других ярлов, Авальды пользовались большим уважением у народа. Когда Авальд Одиннадцатый вставал, чтобы произнести речь перед народом, все бонды тут же поднимались на ноги. Еще большим уважением пользовался у людей Авальд Тринадцатый, который был искусным судьей и всегда заступался за несправедливо обиженных, даже если их противниками были люди конунга Рогаланда. За это его и прозвали Авальдом Справедливым.

Авальд-прапрадед и Авальд-прадед женились по выбору их отцов – так было принято у них в роде. Авальд-дед тоже женился на женщине, которую подыскал ему его родитель, Авальд Богатый. Женщина эта, дочь соседнего улладаленского ярла, одну за другой родила четырех дочерей, а сына не родила ни одного. Как раз после рождения четвертой дочери с Авальдом Тринадцатым случилась история, о которой часто вспоминают.

Дело было так. Во время охоты на Бокнафьорде, заночевав в лесной сторожке, Авальд приметил под потолком ласточкино гнездо; сверху оно было выстлано как будто золотыми нитями. Авальд велел достать ему это гнездо и обнаружил: то, что он принял за золотые нити, на самом деле были женскими волосами, золотистыми, длиной в рост человека. В восхищении Авальд поклялся, что разыщет ту, которой принадлежат эти чудесные волосы. Он прервал охоту, принялся ездить по соседним хуторам и скоро отыскал девушку, у которой золотистые волосы, когда она их распускала, покрывали до пят все ее тело. Звали ее Астрид.

Авальд-дед развелся со своей прежней женой и женился на Астрид. Ярл Авальд Богатый сильно прогневался на сына за его поступок, потому что Астрид эта была дочерью даже не бонда, а наемного работника. Но именно она, Астрид с Бокнафьорда, родила Авальду Тринадцатому долгожданного сына, который со временем стал Авальдом Четырнадцатым, отцом Хельги Авальдссона.

Еще больше ходило рассказов о том, как исполнили свою судьбу эти Авальды. Уж больно неожиданными были их кончины.

Авальд Одиннадцатый, по прозвищу Могучий, погиб от удара молнии. Случилось это в ясный солнечный день, когда на небе не было ни единого облачка. К тому же молнию эту никто не видел, слышали только шипение вокруг ярла, после чего одежда на нем вспыхнула, и сам он сначала посинел, а потом почернел.

Похоронили его в том месте, где это произошло. И с той поры над этим мысом часто возникало яркое свечение, которое будто сходило с небес.

Спустя множество зим конунг Харальд Прекрасноволосый, объединивший страну и назвавший ее Норвегией, однажды увидел это загадочное свечение и велел одному из своих сыновей, который был при нем: «Вот тут меня похороните, когда я умру». Так и было сделано.

А вот что случилось с Авальдом Богатым, прадедом Хельги. Из одного из своих походов он привез пару ретивых белых лошадей: жеребца и кобылу. Диковинные для ругов кони дали потомство. И Авальд стал им поклоняться. Он утверждал, что это кони валькирий, которые приносят победу во время войны, а в мирное время, как благодатные облака, дарят свежесть долинам и плодородие почвам.

Когда Авальд шел в поход на соседних мёрков, впереди его войска всегда выступал один из белых коней. Рассказывают, что конь так грозно и яростно ржал, что врага охватывал ужас, а некоторые сходили с ума и начинали биться сами с собой.

Авальдовых коней почитали, как почитают священных животных. Их не седлали и берегли, а на йоль одного из коней приносили в жертву Фрейру. Череп коня сажали на жердь и выставляли на восточной границе, чтобы мёрки страшились подвергнуться проклятию и не нападали. Вёльси – так назывался детородный член жеребца – на праздничном пире выносился к столу с луком и другими священными травами. Вёльси клался Авальду на колени, а все присутствующие творили молитвы и заклинания.

Уже было сказано, что годы при Авальде-прадеде были в большинстве своем урожайными, и люди прозвали своего ярла Авальдом Богатым.

Как-то раз во время жертвоприношения коня откуда ни возьмись сзади на ярла налетела серая кобылица и толкнула его в огонь. Пока людям удалось вытащить ярла из ярко горящего костра, Авальд успел сильно обгореть и через несколько дней умер от ожогов.

Сын Авальда Богатого, Авальд Справедливый, умер на охоте от укуса змеи; она ужалила его прямо под сердце.

Рассказывают, что это произошло ранним утром, когда ярл встал с постели и дунул на рукоять меча. Дело в том, что в рукояти жила малая змея, которая делала раны от меча смертельными. Змею надо было время от времени выпускать на волю и давать ей пищу. Для этого надо было дунуть на рукоять. Но ни при каких обстоятельствах нельзя было оставлять рукоять меча долгое время на солнце. А Авальд, дескать, запамятовал, и меч накануне долго купался в солнечном свете.

Все соохотники ярла свидетельствовали, что это произошло в той самой хижине, в которой Авальд-ярл когда-то обнаружил ласточкино гнездо с золотистыми волосами своей будущей жены.

Авальда Справедливого похоронили в кургане на острове Кармэй, в том самом корабле с головой дракона, в котором он совершал свои дальние походы. Находятся, правда, люди, которые утверждают, что, страдая от змеиного яда, Авальд Тринадцатый сам лег в лодку на Бокнафьорде, поджег ее и, охваченный пламенем, поплыл по фьорду в сторону моря. Но это уже сущие небылицы, которым верят только наивные люди.

И еще больше толковали в народе о том, почему этих достойных людей постигли такие странные смерти.

………………………… /Текст местами испорчен – Прим. переводчика/…………………………………………………………………………………….

Одни говорили: он как-то велел побить камнями злобную колдунью, которая часто портила пастбища и выпасы. Как водится, на голову ей надели мешок. Но в мешке была дырка….

…………………….. Меч с малой змеей в рукояти он привез с Линдисфарна, где ограбил из сжег монастырь. Чудесный меч ему якобы подарил какой-то пиктский колду………………………..……………………………………………………………….

………………………. никто не сомневался в том, что у всех Авальдов были сильные фюльгья, духи-спутники, если не из рода асов, то уж наверняка из светлых альвов. А смерть им принесли, похоже, огненный воробей Локи, серый конь Фуллы и одна из нидхёгговых змеек.

Отец Хельги тоже носил имя Авальд. Он, Авальд Четырнадцатый, как уже сказано, был единственным сыном у своего отца и после его смерти заступил на его место, тоже став ярлом на северо-западе Рогаланда. Это произошло еще при Эйрике Тетереве. Но через две зимы Эйрик Тетерев умер, и конунгом Рогаланда стал его старший сын Эйвинд, тот самый, которого воспитывал ярл Авальд Тринадцатый, Авальд Справедливый.

В дальние походы Авальд Четырнадцатый не ходил, а с юных лет по поручению отца защищал берега Рогаланда от морских разбойников; они стали называть себя викингами, и их уже много развелось к тому времени. Авальд Младший и его люди не только наказывали грабителей, но отбирали у них награбленное. Добычу справедливо делили между собой. Так что многие почитали за удачу плавать с Авальдом Четырнадцатым, и к нему в дружину стремились попасть со всех концов Рогаланда, а также из соседних Хёрдаланда и даже из Агдира. Авальд Четырнадцатый был искусным воином, лучше других в зимнее время бегал на коньках, а летом постоянно упражнялся в метании копья, стрельбе из лука и владении мечом.

Хозяином он был тоже успешным. На острове Кармэй он первым обнаружил запасы меди и стал добывать этот нужный металл.

Он хорошо знал законы, был красноречивым и помогал бедным людям отстаивать свои права на тингах, за что его ценило даже больше людей, чем его отца, – ведь бедных людей намного больше, чем богатых. Еще до того, как он стал ярлом, его стали называть Авальдом Добрым.

Роста он был невысокого и, в отличие от прежних Авальдов-ярлов, над войском не выделялся. Красотой также не блистал. Но, когда кто-то из других рогаландских ярлов насмешливо указал ему на это, Авальд Добрый сказал: «На полях у моих бондов ячмень и выше, и красивее, чем у твоих».

Конунгом в Стране Ругов в то время был Эйвинд Кривой Рот. Его так прозвали за то, что, когда он улыбался, рот у него как бы сползал на сторону. Его также называли Асаярлом. А в соседнем Агдире уже давно власть прибрала к рукам Аса, дочь Харальда Рыжебородого и вдова Гудрёда Охотника. Эйвинд Кривой Рот, как шутили, ей чаще других улыбался, и рот у него якобы окривел потому, что он слишком заискивал перед своей могущественной южной соседкой.

Авальд Добрый конунгу Эйвинду был верен, как все ярлы Авальды.

Когда Авальду минуло двадцать три зимы, его отец, Авальд Тринадцатый, приискал ему знатную невесту, дочь ярла Торгнюра, который управлял Улладаленом. Вместе с отцом надели лучшие одежды и поехали на восток свататься.

По дороге проезжали мимо одного двора и услышали голос девушки, которая молола зерно на мельнице и пела. Младший Авальд был так очарован ее голосом, что упросил отца остановиться и вошел на мельницу взглянуть на певицу. На ней была голубая накидка, под накидкой – ярко-красное платье. Волосы падали ей на грудь с обеих сторон и были перехвачены поясом. На вопрос, кто она такая, девушка учтиво ответила, что зовут ее Хельгой и она дочь Вигфуса. Она была высокого роста.

Ярл собирался ехать дальше, но Вигфус упросил проезжих остаться.

Вечером Авальд-ярл и Вигфус-хозяин пировали, а их дети играли в шашки.

Утром сын объявил отцу:

– Надо было вчера ехать в Улладален. Сегодня уже не получится.

– Как это? – удивился ярл.

– Вчера вечером я не удержался и сначала взял Хельгу за руку, потом дотронулся до ее плеча, а затем несколько раз поцеловал ее. Тебя все называют Справедливым. Не мне тебе объяснять, что по закону я должен на ней женится.

– По закону, за твое легкомыслие я заплачу виру, – возразил старший Авальд.

– А какую виру ты мне заплатишь за то, что лишишь меня женщины, которую я полюбил? – спросил младший.

– Не слишком ли скоро эта крестьянка стала твоей любимой?

– Не скорее, чем ты полюбил мою мать, дочь поденщика.

Ярл долго молчал, кусая ус и теребя бороду. А потом говорит:

– Твоя мать красавица. А эта… Она тебя выше на полголовы.

– Когда она пела, у меня будто выросли крылья и я мог взлететь к верхушкам сосен, – ответил сынок.

– Смотри, как бы тебе не разбиться о землю, – сказал ярл и вышел, хлопнув дверью.

Не попрощавшись с хозяином, отец поехал дальше на восток, а сын, сообщив Вигфусу, что пришлет сватов, вернулся на запад.

К чести Авальда Справедливого надо отметить, что он выделил сыну достаточно средств, чтобы тот мог заплатить женский дар невесте и дружеский дар тестю.

Свадьбу сыграли в начале осени, за два дня до ястребиной ночи.

На свадьбу пришли три ворожеи. Наибольший почет оказали старшей, ей поставили высокое кресло с пуховой подушкой. Младшую же обделили вниманием. Она, ко всему прочему, была страшненькая.

Старшая вёльва объявила жениху и невесте, что они будут счастливы до конца своих дней, что у них родится сын, который прославится больше своих предков.

Средняя ворожея ее слова повторила и добавила, что невеста будет образцовой хозяйкой и умрет в один день с мужем.

Им обеим вручили богатые подарки, а младшую не только не выслушали, но двое подвыпивших гостей случайно толкнули ее и уронили на пол. Она разозлилась и крикнула, обращаясь к невесте: «Они ради подарков тебе главного не сказали. А я тебе говорю: беги от него побыстрее, пока он тебя не угробил!»

Ее тут же вывели из застолья ее же напарницы. Ее объявили пьяной. А в таком виде никто не предсказывает!

Ярл Авальд Справедливый на свадебном пире не произнес не единого слова и скоро ушел; еще до того, как прибыли ворожеи.

Хельга Длинноногая – такое у нее было прозвище – хозяйкой и вправду была замечательной. Она была полновластной правительницей в усадьбе, отдавала приказы работникам, служанкам и рабам и часто вместе с ними доила коров, сбивала масло, делала сыр, молола зерно, сучила нитки и пряла. Когда она пела, работа у всех спорилась. Она была такой искусницей в рукоделии, что мало кто из женщин мог сравниться с ней в этом. Ее вышивки были лучшими в Рогаланде.

И вправду Авальд и Хельга были счастливы друг с другом. Когда взгляды их встречались, всем было видно, что, как говорится в пословице, глаза не могут скрыть любви. Когда Авальду случалось бывать в отъезде, самой большой радостью для Хельги было разостлать плащ, который она получила в подарок от мужа, и подолгу им любоваться.

Их счастью многие завидовали; в округе не было пары, равной им по счастью.

Через две зимы в месяц ягнят у них родился сын.

Люди говорили, что не видели более красивого младенца. Глаза у него были большие и голубые, кожа белая, волосы светлые и как шелк. Он редко плакал и часто улыбался.

Едва он появился на свет, отец вбежал в комнату, вопреки обычаю не дал положить новорожденного на пол, а схватил его на руки и, казалось, обо всем на свете забыл. И лишь когда ему несколько раз напомнили, что надобно дать ребенку имя, Авальд надел на него амулет Тора, облил ему головку водой и нарек сына Хельги.

Люди удивились и напомнили, что в их роду первенца всегда называли Авальдом и, похоже, счастливый отец оговорился.

Авальд никого не удостоил ответом. И лишь жене своей, матери младенца, когда уже накрывали пиршественные столы, объяснил, зайдя к ней, чтобы в очередной раз посмотреть на ребенка:

– Довольно с нас Авальдов с их странной судьбой. Этот будет Хельги. Хочу, чтобы у меня отныне было двое святых.

Пир Авальд устроил на славу. Поданы были лучшие кушанья. Пиво было медовое и крепкое. Всё было выметено, убрано, и зал празднично убран.

Ярл Авальд Справедливый, дед новорожденного, в это время был на охоте и на пире отсутствовал.

Но, когда вернулся и узнал, какое имя дали его внуку, несколько дней не желал видеть сына. А затем вызвал его к себе и сказал:

– Ты сам решил судьбу своего первенца. Не быть ему ярлом.

– Не люди решают судьбу, дорогой отец, – учтиво напомнил Авальд Младший.

Авальд Справедливый умер, когда Хельги миновала вторая зима, и ярлом вместо деда стал отец, Авальд Добрый, Авальд Последний, как мы это теперь знаем.

Хельги рос на острове Кармэй и был очень хорош собой. Светлые, как шелк, волосы лежали у него по плечам. В росте Хельги уступал многим своим сверстникам, был тонок в поясе и не был широкоплеч. Но грудь у него была крепкая, а руки и ноги стройные и очень сильные.

Он бегал и плавал быстрее других детей, мог перепрыгнуть через ручей, через который никто из детей перескочить не мог. Зимой на лыжах он не отставал от отца, который известным был лыжником.

Вдобавок, он был удивительно стремителен в движениях. Он всегда ловил брошенный в него мяч или камень. А однажды, задумавшись, поймал в кулак пролетавшую мимо птицу.

К тому же он был не по годам храбр. Ему было три года, когда в гости к Авальду-ярлу пожаловал Торгильс, сын Готреда Молчаливого, конунга Хордаланда. Торгильсу в ту пору было лет двадцать, но он уже успел заявить о себе в боях с морскими разбойниками. Выйдя во двор, он сел на ступени крыльца и принялся пугать игравших детей грозным рычанием и страшными гримасами. Дети задрожали от страха и разбежались. А Хельги, самый из них маленький, засмеялся, подошел к Торгильсу и, улыбаясь, стал гладить его по голове, а потом по усам.

– В один прекрасный день ты тоже станешь викингом, мальчик! – воскликнул герой.

Когда Хельги исполнилось семь лет, к нему стали тянуться многие дети, в том числе те, которые были старше его. Не потому только, что он был сыном ярла, но потому также, что был он со всеми дружелюбен, приветлив, говорил мало, но красиво и рассудительно, умел справедливо разрешить любой спор, как его дед, и сделать это ласково и с улыбкой, как его отец.

Еще больше нравилось его товарищам, что в играх и упражнениях Хельги никогда не стремился быть первым, как это обычно бывает среди детей. Способности свои он обнаруживал лишь тогда, когда этого требовали обстоятельства, и своего превосходства никогда не выставлял напоказ, давал проявить себя другим, а сам держался как бы в тени.

С детства у Хельги было столько друзей, что ему можно было бы позавидовать. Но он был из тех, кто вызывает зависть лишь у очень плохих людей.

Хельги еще не минуло девяти зим, когда произошло вот что:

Конунг Эйвинд пригласил ярла Авальда на пир, на который должны были приехать другие рогаландские ярлы. Дело было в месяце гои. Погода стояла солнечная и морозная, и Хельга, жена Авальда, упросила мужа взять ее с собой.

Выехали на двух санях с двумя воинами; ярл редко брал с собой многочисленную охрану.

До Нэрбу, где ждал их конунг, никто из них не добрался.

Дней через десять в Кармэй пришла весть, что в Аскье были обнаружены две пустые подводы с лошадьми, а в пяти милях от этого селения, в лесу, в сгоревшей дотла сторожке для путников – четыре обгоревших тела. Ярла опознали по золотому обручью, загнутому по краям и называвшемуся «змея Одина», а жену его – по серебряному ожерелью с тремя золотыми подвесками. Как возник пожар и почему путникам не удалось выбраться из горящей хижины, никто не мог объяснить.

Но скоро поползли слухи. Сначала кто-то припомнил, что на свадьбе Авальда и Хельги предрекали им ворожеи, особенно – младшая. Следом за этим стали припоминать, что все Авальды-ярлы погибали неожиданной смертью, а прадед нынешнего Авальда, Авальд Могучий, сгорел от удара молнии, и это произошло в ясную погоду, когда, казалось бы, ничто не предвещало несчастья. А тут еще кто-то стал утверждать, что перед самым отъездом умер бык, предназначенный для жертвоприношения; это считалось очень нехорошей приметой.

На похороны Авальда Доброго и его жены приехал сам конунг Эйвинд Кривой Рот, хотя, как известно, путь от Нэрбу до Кармэя совсем не близкий. По всему было видно, что конунг горюет о смерти своего верного ярла. Рот его ни разу не искривился в улыбке, и слезы стояли в глазах.

Осиротевшего Хельги он усадил к себе на колени и объявил, что берет ребенка на воспитание.

Тогда еще здравствовала Астрид, мать погибшего Авальда и бабушка Хельги. А также были у юного Авальдссона двоюродные дядья. Все они со своими людьми были готовы воспитывать сироту и прямо заявили об этом конунгу Эйвинду. Но тот возразил:

– Дед Хельги, Авальд Справедливый, когда-то меня воспитывал. Теперь настал мой черед воспитать его внука.

К этому Эйвинд прибавил, что помимо королевского воспитания он, конунг, когда мальчик повзрослеет, сделает его своим ярлом и даст ему большие земли в другой части Страны Ругов, а Северо-Западным Рогаландом пусть управляет Хрейдар, один из его дядей. Против этого предложения никто не стал возражать, особенно Хрейдар, которого сделали ярлом.

Авальда и Хельгу похоронили в кургане из камня и глины и укрепленного бревнами.

Перед тем как уехать вместе с конунгом, Хельги попросил, чтобы ему дали с собой плащ, меч и копье его отца.

– Знай, что, беря с собой эти вещи, ты возьмешь и родовую судьбу Авальдов. Тебя это не пугает? – заметила ему Астрид, его бабка.

– В моем роду не произносят такое слово, – возразил восьмилетний внук.

Некоторые из Авальдовых дружинников хотели последовать за Хельги. Но Эйвинд им запретил, сказав, что сидящий на конунговых коленях не будет испытывать недостатка в воинах.

Конунг Рогаланда Эйвинд по прозвищу Кривой Рот, как уже говорилось, особым расположением у народа не пользовался. И прежде всего потому, что во многом зависел от Асы, дочери Харальда Рыжебородого, которая правила в соседнем Агдире после того, как ее слуга убил ее мужа Гудреда Охотника. В тот год, когда Эйвинд взял на воспитание Хельги, сын Асы, Хальвдан Черный, уже начал подчинять своей власти вестфольдские земли; на следующий год стал правителем всего Вестфольда и половины Вингульмёрка, а еще через год завоевал Раумарики. Он был удачливым воином, властным и жестоким правителем и с детства привык следовать советам матери.

Оценив свои силы, конунг Эйвинд благоразумно решил, что лучше ему подчиниться агдирским хозяевам и выполнять их желания, чем независимым поведением вызвать их недовольство и рано или поздно лишиться власти над своими землями, как это случилось с конунгами Вингульмёрка и Раумарики, не говоря уже об Олаве, единокровном брате Хальвдана, которого, как поговаривали, тайно умертвили в Гейрстадире, а потом объявили, что он сам по себе умер от болезни.

По приказу Асы Эйвинд поставлял ей и Хальвдану лучших своих воинов, снаряжал боевые корабли в дальние морские набеги. В Эйрикстадире возле своего дома конунг выстроил просторные гостевые палаты, стены которых завешивались дорогими фризскими гобеленами, убирались цветными щитами, шлемами и кольчугами, а лавки покрывались блестящими полавочниками и расшитыми подушками. В них принимали гостей из Агдира и Вестфольда. По сравнению с домом, в котором жил конунг Рогаланда, эти палаты выглядели настоящим дворцом.

Взятого на воспитание Хельги конунг Эйвинд окружил вниманием и заботой. Он поручил его опытным воспитателям и любил повторять, что у него, Эйвинда, отныне три сына и Хельги среди них старший.

Родных сыновей конунга звали Сульки и Соти. Сульки был на год моложе Хельги, а Соти – на три года. Они также приняли Хельги как родного и скоро так к нему привязались, что старались не разлучаться.

Уже говорилось, что Хельги от рождения был очень хорош собой, к тому же приветлив и обходителен. Он прямо-таки притягивал к себе самых различных людей, в особенности детей, которые будто грелись в его присутствии, как зимой греются у очага, а весной – на ласковом солнце.

Без малого десять зим Хельги Авальдссон провел у конунга Эйвинда Кривой Рот, и с годами их дружба с Сульки и Соти только усиливалась: ничто их не разделяло – ни слово, ни дело.

Как известно, сыновья богатых бондов стремятся быть поближе к сыновьям конунгов и ярлов и вместе с ними обучаться военным искусствам, составляя то, что в те времена, о которых идет речь, называлось малым конунговым хирдом, или отрядом детей мужей. На пирах они сидели за отдельной скамьей, воины брали их с собой сначала на охоту, затем – в несложные походы, и, взрослея, они пополняли собой дружину ярла или конунга, добывая себе славу и богатство.

Такого рода малая дружина постепенно образовалась в Эйрикстадире, и Хельги мог бы в ней верховодить. Но он всячески подчеркивал, что главный в их компании Сульки, старший сын конунга. И тот за это еще сильнее привязался к своему побратиму.

Хельги всех одаривал своей дружбой. Но помимо сыновей конунга ближе всего к нему были, пожалуй, Вестейн, Кари и Флоки.

Под руководством опытных наставников отроки конунгового хирда упражнялись в том, что необходимо каждому мужчине и воину: фехтовали на мечах, стреляли из лука, метали копья и камни, бегали и плавали, обучались прыжкам в высоту и в длину, без оружия и с оружием, с тяжестями в руках и с грузами на теле. Хельги в этих упражнениях неизменно участвовал, но никогда не стремился быть первым.

В тренировочных схватках он больше любил уклоняться, чем наносить удары. При этом чем напряженнее было состязание – фехтование или борьба, – тем ярче на его лице светилась улыбка. За это он получил прозвище – Хельги Улыбка. Ведь обычно, когда люди состязаются и напрягаются, лица у них становятся напряженными, или хмурыми, или яростными. Но не у Хельги!

Так вел он себя на глазах у товарищей. Но часто улучал момент и с одним из воспитателей, человеком по имени Эндот, удалялся в какое-нибудь безлюдное место, на берег фьорда или на лесную поляну, и там учился рубить мечом с обеих рук; он так быстро взмахивал мечом, что, казалось, будто в воздухе не один меч, а целых три летают. В полном вооружении он подпрыгивал больше чем на высоту своего роста. Плавал он как тюлень: быстро, далеко и, если надо, лишь изредка выныривая на поверхность.

Особо любил Хельги взбираться на скалы, которые со стороны выглядят отвесными. На таких скалах обычно гнездятся тупики. Хельги подбирался к их гнездам и добывал птичьи яйца, которые дарил конунгу Эйвинду и его жене – они ими лакомились и благодарили приемыша.

Обычно Хельги карабкался на неприступные скалы в одиночестве, чтобы не подавать товарищам опасный пример. Но Сульки и Соти однажды тайно подглядели, как он это делает, и Соти – ему тогда было лет семь – полез на гору, крутую и опасную даже для взрослого человека. Кое-как преодолев несколько уступов, Соти оказался на вершине утеса. Но спуститься уже не мог и стал звать на помощь. Сульки не решился ему помочь, и правильно сделал, потому что с такой крутизны они бы оба сорвались. Люди, которых Сульки призвал, отроки и взрослые, тоже в нерешительности стояли внизу. По счастью, мимо проходил Хельги. Он тут же сбросил с себя плащ, легко влез на гору, посадил Сульки к себе на спину и спустился вниз безо всякого вреда.

Когда об этом происшествии доложили конунгу, Эйвинд объявил:

– С этого дня я считаю Хельги не только моим воспитанником, но и моим приемным сыном.

При этом конунг так широко улыбнулся, что рот его сильнее обычного сполз набок.

В другой раз Хельги с Эндотом отправились на приморские скалы собирать анжелику – растение, которое употребляют при лечении увечий. Камни внезапно покатились из-под ног Хельги, и он повис над пропастью, уцепившись за стебель растения. Он молча висел, не окликая своего наставника. А когда спустя некоторое время Эндот спросил подопечного, собрал ли тот достаточно анжелики, Хельги, улыбаясь, спокойно ответил:

– Думаю, мне ее хватит, когда та, за которую я держусь, выскользнет.

Только тогда Эндот понял, что Хельги находится в смертельной опасности, и вовремя помог ему выбраться.

В искусстве скалолазания Эндот превосходил Хельги, но спокойное мужество отрока его удивило.

Среди дружинников конунга Эйвинда был человек по имени Рафн. Он подвизался среди наставников и часто оказывался рядом с Хельги, ничему его не обучая, но иногда с ним заговаривая.

После того случая с анжеликой Рафн похвалил Хельги за проявленное мужество.

– Не меня надо хвалить, а моих родичей, – возразил Хельги. – От них мне достались две ценные для мужчины вещи. Одна из них – то, что я, похоже, не испытываю страха.

– А что за вторая вещь? – поинтересовался Рафн.

– Я с детства двигаюсь быстрее, чем другие люди.

В другой раз Рафн спросил Хельги, что он думает о смерти своих родителей.

– У каждого своя судьба. Их судьбой было вместе радоваться жизни и вместе умереть. Мне думается, это удача, – так ответил юноша.

– А вот тебя удача покинула, – грустно заметил Рафн.

– Быть воспитанником самого конунга – это непохоже на неудачу, – сказал Хельги.

Он часто уходил на морской берег, садился на камень и подолгу смотрел вдаль.

Однажды сзади к нему подошел Рафн и спросил:

– Что ты тут делаешь?

– Я нахожу лучшее удовольствие в том, чтобы любоваться красивыми кораблями, проходящими мимо.

– Но я не вижу ни одного корабля, – удивился Рафн.

– Корабля надо уметь дожидаться. Красивого – особенно, – откликнулся Хельги и улыбнулся.

Хельги минуло пятнадцать зим, когда ему пришлось участвовать в первом поединке.

Какой-то человек толкнул на дороге женщину, сшиб ее с ног и не подумал остановиться. Хельги сделал ему замечание, а тот стал браниться, угрожать, и дело кончилось тем, что он вызвал Хельги на поединок. Он был высокого роста, широк в плечах и, судя по всему, к тому же еще и берсерк.

Друзья уговаривали Хельги не связываться. Но тот улыбнулся и вызов принял.

Верзила явился на место поединка на коне и заявил, что с коня не сойдет. С ним были два секунданта, а с Хельги один только Вестейн.

– Ну, если ему удобнее на лошади, мне тоже будет удобно, – сказал Хельги, хотя Вестейн предлагал ему отказаться от поединка из-за явного нарушения правил.

И вот берсерк завыл и, поднеся щит ко рту, стал кусать его край и свирепо скалиться. А Хельги метнулся вперед и, поравнявшись с конем обидчика, мгновенно ударил ногой по низу щита. Щит так и влетел берсерку в рот и выломал челюсть, и она свалилась ему на грудь. От боли верзила потерял сознание и упал с коня. Поединок на этом закончился.

А дальше, как по пословице: стоит одному камню сорваться – за ним другие посыплются.

Один за другим люди буйного поведения стали как будто специально приходить в Эйрикстадир и задираться не к Хельги, а к его друзьям; сам он, не отличаясь честолюбием, мог бы пропустить оскорбления мимо ушей, но этого не снесли бы его товарищи по отряду, а Хельги не желал подвергать их опасности.

Поединки состоялись в разных местах, на разных условиях и с разным оружием.

Противники, как это принято перед началом сражения, раззадоривали себя обидными речами и яростными выкриками. Но Хельги никогда им не отвечал.

Лица буянов искажались зверскими гримасами. Хельги же, по своему обыкновению, улыбался; разве что перед самым нападением улыбка его становилась печальной.

Все поединки Хельги выиграл и никого не убил, а только слегка ранил до крови, чтобы его победа была признана и можно было потребовать виру.

Лишь один раз он изувечил своего противника.

Дело было так:

Однажды навстречу Хельги попался человек высокого роста. Он назвал себя Сорле Сильным. И действительно, видно было, что справиться с ним трудно.

– Слушай, малец, дай-ка мне денег! – велел он.

Хельги ему вежливо ответил:

– Неразумно давать взаймы незнакомому человеку.

– Боишься, что я не верну тебе долг? А мне какой-то болтун говорил, что ты ничего не боишься! – удивился Сорле.

– Будь по-твоему, – сказал Хельги и дал денег.

Вскоре после того Хельги увиделся с конунгом и рассказал ему об этом случае. Конунг сказал:

– Не повезло тебе. Это очень плохой человек – известный разбойник. Не связывайся с ним. Лучше я подарю тебе столько, сколько ты дал ему.

– Плохи же тогда мы, ваши дружинники, если позволяем отнимать у себя свое добро, – ответил юноша.

Вскоре после этого он встретил Сорле и потребовал уплаты долга. Но тот сказал, что еще никому не возвращал взятые деньги.

Хельги грустно вздохнул и сказал:

– Либо ты вернешь мне долг, либо через три ночи мне придется биться с тобой на поединке. Ты сам меня к этому вынуждаешь.

Сорле рассмеялся и сказал:

– Никто еще не решался вызывать меня на поединок. Слишком многие поплатились своей шкурой!

На этом они расстались.

Когда Хельги рассказал Эндоту о том, что произошло между ним и Сорле Сильным, наставник сказал:

– Плохо дело. Тебя угораздило связаться с колдуном, который может сделать тупым любое оружие… Мы вот как поступим. Я дам тебе меч. Сражайся им, а этому человеку покажи тот меч, с которым ты явишься на поединок.

Когда соперники встретились и встали друг против друга на подножники, Сорле спросил, что у Хельги за меч. Хельги показал ему свой меч и взмахнул им, а меч, который ему дал Эндот, спрятал у себя в рукаве, обвязав его рукоятку ремнем.

– Не спасет тебя твой меч, – сказал Сорле, посмотрев на меч Хельги.

И он свирепо рубанул своим мечом. Хельги едва успел от него уклониться и тотчас нанес ответный удар мечом Эндота. Но берсерк стоял, не защищаясь. Он ведь думал, что у Хельги тот самый меч, который тот ему показал раньше. И Хельги отсек у Сорле правую руку.

Рука упала на подножник и вместе с ней меч, который она держала. Сорле с удивлением их разглядывал. А Хельги сказал:

– Смотри или не смотри – руки у тебя больше нет. Колдовство и обман нынче дорого стоят.

От виры Хельги отказался и долг берсерку простил, объявив, что тот с ним вполне рассчитался.

Тут нужно заметить, что о похожем происшествии рассказывается в саге о Гуннлауге Змеином Языке. Но, правду сказать, Гуннлауг был исландцем, а в во времена юности Хельги этот остров еще не открыли, и никто из северных людей не знал о его существовании.

Хельги перестали вызывать на поединки после того, как он встретился…

………………………………………………………………………………………..

/Далее текст обрывается – Прим. переводчика/

Когда Хельги исполнилось шестнадцать зим, конунг Эйвинд сказал ему:

– Хватит тебе биться на поединках и без толку рисковать своей жизнью. Я дам тебе корабль. Плавай на нем вдоль наших берегов и защищай их от разбойников. Так ты сможешь показать себя с пользой для дела.

Сульки и Соти, сыновья конунга, хотели отправиться вместе с Хельги. Но конунг им отказал, сказав, что для них он найдет другое занятие.

Хельги хотел, чтобы с ним плавал его наставник Эндот. Но Эйвинд с каким-то поручением отправил Эндота в Агдир, откуда тот был родом, а в наставники Хельги определил Рафна.

Все люди, которых конунг дал Хельги вместе с кораблем, были из взрослой дружины. И только Вестейну и Кари удалось уговорить конунга отпустить их вместе с их другом. Рассказывают, что они дождались момента, когда Эйвинд был в хорошем настроении, и Вестейн воскликнул:

– Пожалей нас, конунг! Мы умрем от голода, если ты не позволишь нам плавать с Хельги!

– Почему от голода умрете? – удивился Эйвинд.

– Потому что мы нигде не найдем лучшего сотрапезника, – тихо и жалостливо ответил ему Кари.

Судя по всему, конунгу острота понравилась. Рот его сильно скривился в улыбке, а просителям было даровано разрешение.

Отправляя Хельги в первое плавание, Эйвинд конунг сказал ему:

– Пусть с тобой будет твоя удача.

– Только в том случае, – ответил Хельги, – если со мной будет и ваша удача, конунг.

Большинство воинов сразу полюбили Хельги и признали в нем предводителя. А те немногие, которые случаются в командах и слишком себе на уме, также прониклись уважением к Хельги после того, как он у них на глазах пробежался по веслам за бортом корабля в то время, как люди гребли. Никому из дружинников такое было не под силу – не удержали бы равновесия.

Всю весну и всю осень Хельги защищал от разбойников берега Страны Ругов, плавая на корабле, который дал ему конунг. А Сульки и Соти Эйвинд сделал главными над стражей на мысах и косах; они зажигали костры для предупреждения жителей о нападении неприятеля. Хельги и его людям удалось отогнать три и потопить два разбойничьих корабля, а один корабль очистить от викингов и со всем награбленным добром пригнать в подарок конунгу Эйвинду.

Побежденных врагов Хельги не придавал казни, а безоружными высаживал на берег и брал с них клятвы никогда больше не нападать на ругов. Но некоторые вспоминали потом, что Рафн через посыльных сообщал о высаженных местным бондам, и те их вскорости отлавливали и умерщвляли.

Вспоминали также, что однажды в тихую погоду с мачты сорвался огромный брус, а Хельги как раз стоял внизу, и если бы не его поразительная изворотливость, брус наверняка проломил бы ему голову.

На следующий год конунг Эйвинд несколько раз отправлял Хельги собирать подати с дальних островов; те давно задолжали конунгу, но никто из людей Эйвинда не хотел туда ехать. Хельги же ни в чем не отказывал своему приемному отцу, как конунг велел ему себя называть.

Ничего не рассказывают о том, как он эти долги собирал.

Зато известно, что во время одной из поездок корабль Хельги попал в бурю. Лето уже кончалось, и часто свирепствовала непогода, потому как дело шло к зиме. Но конунг велел Хельги напоследок сплавать на Утсиру и взыскать там просроченную дань. Рафн в этот раз не поехал, так как у него разболелось бедро.

Вышли в море при ясной погоде. Но к середине дня небо нахмурилось. А к вечеру с северо-запада налетел сильный ветер. Море бурлило, огромные валы обрушивались на корабль. А тут еще сверху посыпался такой крупный град, что одна градина весила целый эрир.

Люди приготовились к худшему. Молились: кто – Тору, кто – Одину, кто – Ньёрду. Несколько человек бранили конунга Эйвинда за то, что отправил в плавание в заведомо опасное время. Все жалко выглядели. А Хельги облачился в красивую одежду. Золотистые волосы, которые обычно падали ему на плечи, он зачесал за уши и повязал шелковой лентой, украшенной золотом. На шею надел серебреную гривну с молоточками Тора. На запястье правой руки надел большой позолоченный браслет, который назывался Мольди, а на правую руку – золотое обручье, загнутое по краям и называвшееся Змеи Одина – то самое, которое когда-то принадлежало его отцу, Авальду Доброму. Лицо Хельги улыбалось, губы двигались. Он что-то радостно говорил, глядя на нос корабля, но слов его из-за громкого ветра никто не слышал.

Буря окончилась так же внезапно, как и началась. Море утихло и вместе с ним успокоились корабельщики. И тут Вестейн поинтересовался у Хельги, с какой стати он так разоделся и прихорошился.

– Знающие люди говорят, что чем наряднее ты выглядишь, тем лучше тебя примет морская богиня, – отвечал Хельги. – Я бы ее попросил, чтоб она проводила меня в Вальгаллу. Мой отец, Авальд, славным был человеком, и моя мать, Хельга, славной была женой. Она встретила ту же участь, что и ее муж. Фрея, я уверен, приняла ее в Фолькванг, свой чертог. Они бы меня сразу узнали по отцовскому обручью.

– А кому ты молился? – спросил Кари.

– Молись, не молись – от своей судьбы не уйдешь, – сказал Хельги и объяснил: – Я с кораблем разговаривал. Я ему говорил: «Счастливый путь, Верный. Мчись по волнам, бей в чело и в зубы, в щеки и в подбородок злую женщину, ломай ноги у чародейки!»

– А кто эта чародейка? – спросил Флоки.

– Буря. Кто же еще! – отвечал Хельги.

Тут надо сказать, что с той поры корабль, на котором плавал Хельги, стали называть Верный. И постепенно с корабля прозвище перекочевало на его командира – Верный, Надежный; Трувард на языке ругов.

Трудно далось это плавание Хельги и его спутникам.

А когда вернулись в Эйрикстадир, Нефьольф, конунгов казначей, взял у Хельги кошель с собранными деньгами, высыпал их на щит перед конунгом, некоторое время рассматривал, а потом говорит.

– Я думаю, что здесь собраны все самые никудышные денежки, которые нашлись на острове. Я, конунг, для тебя таких денег не взял бы.

Эйвинд кривил рот и молчал.

– Позови сюда кого-нибудь, чтобы их взвесили, – предложил Хельги.

Эйвинд безмолвствовал.

– Что ты тут раскомандовался? Надо будет – взвесим, – сказал Нефьольф.

И снова конунг промолчал.

– Мы так рисковали во время плавания. А он даже не поблагодарил тебя. Ясное дело, тебя оговорили, – объясняли потом Вестейн и Кари.

– Оговорить можно того, кому нет доверия, – сказал наставник Эндот.

Всю зиму, однако, конунг Эйвинд был с Хельги приветлив, на пирах сажал его рядом с собой и улыбался ему своим кривым ртом.

А когда наступила весна и открылась навигация, велел приемному сыну взять корабль и отправиться в дальнее плавание к Северным островам, сообщив, что казна его оскудела и ее надо пополнить.

По дороге Хельги было велено заехать в Фарсунд и там получить дополнительные указания от Кьётви Богатого, ярла Западного Агдира.

У Сульки и Соти теперь было по боевому кораблю, и они долго упрашивали отца, чтобы тот отпустил их вместе с Хельги. Но Эйвинд им снова наотрез отказал. Вместе с Хельги отправились Вестейн, Кари и Флоки, а также Рафн, у которого еще в начале зимы зажило бедро.

В Фарсунде ярл Кьётви Богатый не сразу принял Хельги. Так случилось, что как раз в это время в Фарсунде гостила Аса, правительница обоих Агдиров, и Кьётви, ясное дело, ни на шаг не отходил от хозяйки. Лишь на третий день Кьётви выкроил время, чтобы призвать к себе Хельги и дать ему деньги для Кетиля Плосконосого, который командовал на Гебридах.

На следующее утро Хельги уже собирался отплыть, когда вдруг прибежал человек и сообщил, что Хельги желают видеть.

– Кто?

В ответ на вопрос слуга лишь запрокинул голову и воздел руки к небу.

Хельги привели в длинный дом и усадили за стол, за которым сидели человек десять нарядно одетых людей. Во главе стола восседала Аса, причем сидела она на мужском высоком кресле хозяина, а Кьётви ярл сидел на противоположном месте для почетных гостей. Хельги усадили в конце стола и дали ему пить и есть. Аса даже не смотрела в его сторону, беседуя по очереди то с одним, то с другим из сидевших. Когда беседа заканчивалась, сидевший вставал и уходил. Так продолжалось до тех пор, пока за столом не остался один Хельги. Только тогда Аса на него посмотрела, но ничего не сказала, встала и вышла из застолья. А Хельги вернулся на корабль, потому что никто его не задерживал.

И снова ему не дали отплыть. Едва он поднялся на борт, снова прибежал какой-то слуга и сообщил, что Аса приглашает Хельги на вечернюю трапезу. Пришлось во второй раз отложить отъезд.

Вечером за столом было в три раза больше людей, еще более нарядных. Хельги, хотя и приоделся в самое дорогое свое платье, выглядел среди них, как бонд среди ярлов. Но мало кто обращал на него внимание. И всех менее – Аса.

Пир шел к концу, когда к Хельги подошла пожилая служанка и велела встать из-за стола и следовать за ней.

– Куда? Зачем?

На эти вопросы служанка не ответила.

Привели его в горницу и тут же заперли дверь снаружи.

Через некоторое время дверь отворилась и вошла Аса.

– Мне о тебе рассказывали, – сказала она. – Говорят, ты осиротел и у тебя нет отца.

– Меня воспитал конунг Эйвинд. Он называет меня своим сыном, – ответил Хельги.

– Не смеши меня. Какой он тебе отец! – сказала Аса.

Хельги не знал, что на это ответить. Аса же заперла дверь изнутри и сказала:

– Этой ночью будешь спать со мной. Нам надо с тобой познакомиться.

– Как вам будет угодно, – ответил Хельги.

Хельги в ту пору едва исполнилось восемнадцать. Асе было сорок семь, но выглядела она моложе. На ней было красное платье, а на платье богатые украшения. Сверху на ней была пурпурная накидка, донизу отороченная кружевом. Волосы у нее были не длинные, но густые и красивые.

Постель, на которую они легли, была с пологом из драгоценной ткани и с роскошными покрывалами. Когда Хельги разделся и лег, Аса наполнила его кубок заморским вином, которое редко подавали за столом у Эйвинда конунга.

Наутро Аса сказала:

– Ну вот, познакомились. Попробуем теперь подружиться.

– Как вам будет угодно, – снова сказал Хельги.

– Завтра утром я возвращаюсь в Харальдстадир. Мне угодно, чтобы ты поехал со мной, – сказала Аса.

Хельги возразил, что конунг Эйвинд послал его к Северным островам.

– Это он для тебя конунг. А для меня – послушный слуга, – сказала Аса.

– Но он дал мне людей и корабль, – продолжал возражать Хельги.

– Я дам тебе столько кораблей, сколько тебе понадобится, – говорит Аса.

– Но на причале меня ждут друзья.

– Возьми с собой тех, без кого не можешь обойтись, а остальные пусть выполняют приказ этого Эйвинда.

– Как вам будет угодно, – еще раз повторил Хельги.

– Матери у тебя тоже нет, – сказала Аса, разглядывая Хельги. – Люблю сирот. С юных лет сама сирота.

Она отперла дверь и велела служанке, той самой, которая привела Хельги в горницу:

– Скажи тем, кто нас видел, что им не поздоровится, если они не будут держать язык за зубами.

Тут они расстались. И Хельги пошел к кораблю.

У Рафна от удивления, что называется, глаза на лоб полезли, когда он узнал, что Хельги приказано остаться в Агдире и главным вместо себя назначить его, Рафна.

С Хельги не захотели расстаться Вестейн и Кари, а Флоки выразил желание продолжить плавание к Северным островам.

На следующий день Аса и Хельги отправились в Харальдстадир. Корабль у Асы был роскошный. Вытесанный из высокого, стройного дуба киль имел такую форму, что основной вес приходился на середину корабля, а заостренные концы киля облегчали скольжение по волнам. Шпангоут был сделан из твердого дуба и состоял из деревянных планок природной кривизны. Поверх шла обшивка из дубовых планок, оплетенных для пущей прочности веревками из еловых корней. Хельги уже научился разбираться в боевых кораблях и по достоинству оценил работу корабельных мастеров.

Теперь надо рассказать о Хальвдане Черном.

Годовалым младенцем лишившись отца, Хальвдан воспитывался у своей матери, Асы, в Агдире.

Ему едва исполнилось семнадцать лет, когда Аса женила его на Рагнхильд, дочери Харальда Золотая Борода, конунга Согна. Рагнхильд была на семь лет старше своего юного мужа, и тот ее никогда не любил.

Хальвдану было восемнадцать лет, когда он отправился в Вестфольд и поделил владения со своим единокровным братом Олавом. На следующий год Олав умер или погиб, и Хальвдан завладел всем Вестфольдом и половиной Вингульмёрка. В девятнадцать лет, как уже сообщалось, он завоевал Раумарики. В двадцать два года – окончательно подчинил себе Хейдмёрк. В двадцать три – Тотн и Хадаланд.

От Рагнхильд у Хальвдана родился сын Харальд. Его дед по матери, Харальд Золотая Борода, у которого не было сына, когда одряхлел, уступил Согн своему внуку. Но через год после того, как Хельги был принят Асой, один за другим умерли Харальд конунг, Рагнхильд и маленький Харальд – тесть, жена и десятилетний сын Хальвдана Черного. Тот сразу же заявил, что притязает на наследство своего сына и, не встретив сопротивления, завладел Согном.

Как видно, многое, очень многое уже было сделано, и Харальду Прекрасноволосому, другому сыну Хальвдана Черного, лишь оставалось продолжить завоевания и подчинить себе всю Норвегию.

О Хальвдане Черном есть несколько саг. И ни одной – о его матери, Асе. А ведь она была выдающейся женщиной.

Отца ее звали Харальд Рыжебородый. Он был конунгом в Агдире. Когда к Асе посватался Гудрёд Охотник, Харальд ему отказал. Тогда Гудрёд спустил на воду свои корабли и поплыл с большим войском в Агдир. Высадившись там неожиданно, он в ночной битве убил конунга Харальда и его сына Гюрда, а Асу насильно увез с собой и сделал своей женой.

Аса родила ему Хальвдана. Но, когда тому был год от роду, слуга Асы бросился на Гудрёда и пронзил его копьем. Хотя никто не тянул Асу за язык, она тут же призналась, что это она подослала слугу, чтобы тот отомстил Охотнику.

Она сразу уехала с сыном на запад в Агдир и стала править во владениях, которые раньше принадлежали ее отцу.

О завоеваниях Хальвдана саги подробно рассказывают. Но не говорят, что не Хальвдан завоевывает земли, а его мать, Аса, из своей усадьбы в Харальдстадире руководит походами, посылая сыну воинов и предводителей, с которыми и совсем не смыслящий в военном искусстве конунг может стать победителем.

Утверждали также, что единокровный брат Хальвдана, сын Гудрёда Охотника от его первой жены Альвхильд, Олав по прозвищу Альв Гейрстадира, он, дескать, был тайно убит каким-то нанятым Асой даном, а вовсе не умер от болезни суставов. Где это видано, чтобы люди в самом расцвете лет умирали от подобных болезней?

Судачили и о том, что, подчинив себе Эйвинда рогаландского, а с хордаландским Эйриком заключив договор, черноволосого сынка своего она женила на согнской Рагнхильд, чтобы через земли, принадлежавшие ее отцу, подобраться затем к Мёру и Раумсдалю и оттуда – к Земле Трёндов. Но тут у нее дело не заладилось. Хальвдан свою великовозрастную женушку, как уже упоминалось, не жаловал; Рагнхильд женщиной оказалась своенравной и свекрови не желала подчиняться; по ее наущению престарелый Харальд Золотая Борода владения свои передал не зятю Хальвдану, а малолетнему внуку своему Харальду. И вскорости один за другим отправились в Хель оба Харальда и строптивая Рагнхильд. Где ж это видано, чтобы люди, столь неугодные, сами собой умирали по неизвестно какой причине?

Некоторые болтали, что дочь конунга Хрингарики Сигурда Оленя, Рагнхильд, вторую жену Хальвдана, эту другую Рагнхильд, когда она после убийства отца томилась у берсерка Хаки, тоже Аса велела доставить сыну, объясняя ему, что от этого брака он породнится с тогда уже прославленным викингом Рагнаром Кожаные Штаны – тот приходился двоюродным братом Сигурду.

Ни в первом, ни во втором, ни в третьем Аса не признавалась, как когда-то бесстрашно призналась в убийстве мужа по ее наущению. А как было на самом деле – одни норны ведают. Асу, однако, все люди боялись, ее родной сын в том числе.

Доподлинно известно, что Аса, дочь Харальда Рыжебородого, замуж больше не выходила, но к мужчинам имела тягу и их к себе властно притягивала. Это были люди молодые, сильные, храбрые, которые, как правило, затем становились известными викингами. Сомнительно, чтобы у Асы в постели когда-нибудь побывал Рагнар Лодброк – хотя чем Локи не шутит! Но Торгильс, до того как отправился воевать в Шотландии и в Ирландии, долго гостил у Асы. Когда он отплыл, с Асой был замечен его брат Фроди. Сын Рагнара, юный Бьёрн, уже тогда прозванный Железным Боком, когда случалось ему бывать в Харальдстадире, всегда пировал за столом у Асы и ближе к ночи первым исчезал из-за стола.

Возле своего длинного дома Аса построила с южной стороны дом для дружинников, а с северной – еще один дом для гостей. В длинном доме находилась горница Асы, так называемая закрытая кровать, потому что располагалась в алькове и закрывалась. Там Аса спала, когда ночевала в одиночестве. Но оттуда через подземный ход можно было попасть в еще один дом, фрюстюгу, женский дом.

Никто не знал в точности, кого и когда водили по подземному коридору в эту фрюстюгу, потому как при свете дня Аса ни взглядом, ни чем иным не выделяла своего ночного избранника из дружинников и гостей, которые ее окружали. Догадывались, конечно, но в Харальдстадире не судачили даже за глаза. После того как однажды кто-то из дружинников позволил себе именно за глаза пошутить по поводу Асиного обычая. И тут же случилось, как в поговорке, которая гласит, что у конунга много ушей. Встретив шутника, Аса ему объявила:

– Когда-то меня имел один мужчина. Теперь я имею мужчин. Ну как, успокоился?

С тех пор этого человека больше не видели в окружении Асы.

– Говорят, ты только молоденьких любишь! – однажды пошутил гостивший у Асы Рагнар Лодброк; он-то никого никогда не боялся и мог высказать все, что пришло ему в голову.

Аса ничуть не смутилась и ответила:

– Они меня сильнее любят. Потому что я делаю из них настоящих мужчин.

Своих избранников Аса щедро одаривала кораблями и людьми, а те из походов привозили ей сокровища, которыми она пополняла казну.

Хельги прожил при дворе Асы Правительницы два лета и две зимы.

Аса сделала Хельги своим ближним дружинником, щедро одаривала золотом и серебром, велела красиво одеваться, но никакого дела не поручала, держала всегда при себе – ночью в постели, а днем в хирде телохранителей.

Хельги это наскучило. И он обратился к своей благодетельнице с просьбой:

– Как говорится, на стоялого коня плохая надежда. Отпусти меня служить твоему сыну, конунгу Хальвдану. В его дружине – выдающиеся мужи. Они все время заняты делом и добывают себе славу.

– Ты – мой конь, – строго ответила Аса и добродушно прибавила: – И у меня к тебе пока нет замечаний.

Через какое-то время Хельги снова решил попытать счастья и попросил дать ему корабль и отпустить в плавание, хотя бы недалекое. И снова получил отказ. А его друзей Вестейна и Кари отправила в весенний поход на Оркнейские острова.

Больше Хельги не предпринимал попыток.

Он, как мы видим, маялся, а многие завидовали, как им казалось, его удаче. Эйвинд Кривой Рот послал к Хельги нарочного с просьбой пристроить ко двору Асы Сульки и Соти. Хельги, разумеется, тут же замолвил о них словечко. Но Аса, когда он к ней обратился с ходатайством, ничего по поводу Сульки и Соти ему не ответила, а лишь спросила:

– Эйвинд, кажется, обещал тебя сделать ярлом? Сделал?

Однажды в Харальдстадире Хельги встретил Эндота, своего бывшего наставника, и очень обрадовался встрече.

Они долго беседовали, рассказывая каждый о своей жизни. А в конце беседы Эндот вдруг говорит:

– Очень хорошо, что ты теперь служишь у Асы. Я, правду сказать, чем дальше, тем больше за тебя опасался, когда ты жил у конунга Эйвинда.

– Чего же ты опасался? – поинтересовался Хельги.

– Мне стало казаться, что конунг лишь притворяется, что ты ему как сын. Он к тебе берсерков если не подсылал, то разрешал, чтобы они с тобой бились на поединках… Меня от тебя отстранил, а к тебе приставил Рафна, велев ему следить за тобой… Потом у тебя начались поездки, одна другой опаснее. Мне твои друзья кое-что рассказали… Сдается мне теперь, что он хотел от тебя избавиться.

Хельги ему учтиво ответил:

– Если бы я не уважал тебя как своего старшего друга и наставника, я бы тут же предложил закончить разговор. Однако прошу тебя: никогда при мне не клевещи на моего благодетеля, конунга Эйвинда. Он воспитал меня так, как родных сыновей не воспитывают.

– То-то и оно, что так не воспитывают. Родных-то, – сказал Эндот, и разговор на этом так или иначе закончился.

Отец Хельги, Авальд Добрый, когда-то сказал сыну, что в Хель отправляются не только трусы и предатели, но также неблагодарные, которые сродни предателям и трусам. Хельги эти отцовские слова на всю жизнь запомнил.

Хельги уже год жил у Асы, когда однажды, в то время когда он упражнялся в метании копья, к нему стали задираться трое разряженных молодцов, только что приехавших в Харальдстадир и Хельги незнакомых. Среди них выделялся и ростом, и шириной плеч молодой человек в красном суконном платье; на правой руке у него было тяжелое золотое обручье, на голове – шелковая шапка, вытканная золотом и обитая золотой цепочкой.

– Что за девица тут за копья хватается! – воскликнул он, глядя на Хельги, и спутники его захохотали.

Хельги не стал отвечать.

– Я с тобой говорю, длинноволосая! – не унимался задира. – Какого рожна ты вырядилась в мужчину?!

Тут Хельги огладил свои золотистые волосы и говорит:

– Не нравятся мне твои злые речи, незнакомец!

– А мне твои руки не нравятся. Сроду не видывал таких тощих рук. И женщина, думаю, будет тебя сильнее. Как ты этими тощими руками смеешь обнимать Асу?

Хельги отложил в сторону копье, осмотрел свои руки и, к ним обращаясь, сказал:

– Придется вам, тощие руки, призвать к порядку невежу и отомстить за мать конунга.

– Это еще не известно, кто за нее будет мстить, – возразил незнакомец.

Тут же договорились, что три дня ждать не будут, отойдут в сторону и будут биться на мечах до первой раны. Было условлено, что тремя марками серебра должен откупиться тот, кто будет ранен.

Сражались не по правилам и даже имен своих не назвали перед началом поединка.

Противник Хельги достался настолько умелый, что Хельги никак не удавалось его ранить. Множество ударов было нанесено с обеих сторон, ловкие, стремительные выпады были сделаны, по два щита изрубили и хотя бы царапину кто-то из них заработал! Когда последний, третий щит пошел в дело, задира в шелковой шапке вдруг отпрянул назад и в ярости воскликнул:

– Не хочу дальше тупить свой меч! Мне его Аса подарила! Считай, что три марки твои.

– Они будут моими, когда я тебя раню, – отвечал Хельги.

– Это мало кому удавалось. Не хочешь три марки – возьми золотое обручье! – еще яростнее воскликнул молодой человек, снимая с руки браслет и протягивая его Хельги.

А тот отвечает:

– Меня зовут Хельги. А тебя как?

– Бьёрн. И прозвище у меня Железный Бок, потому что меня не берет никакое оружие.

– Ну, это я понял, – сказал Хельги.

– А я понял, что ты не только красавчик, но и настоящий воин.

Тут Хельги тоже снял с запястья браслет, и они обменялись обручьями. Однако бьёрново широкое обручье тут же скатилось с руки Хельги, а хельгов браслет не желал налезать на медвежью лапу Бьёрна. Но оба решили оставить у себя украшения в память о знакомстве.

Бьёрн пригласил Хельги выпить примирение. На что Хельги ответил, что прежде ему нужно испросить разрешение у своей повелительницы.

– Конечно, спроси, – сказал Бьёрн и ухмыльнулся.

Едва Хельги добрался до длинного дома, его тут же позвали к Асе. И Аса сурово спросила:

– Ты без моего разрешения дрался на поединке?

Хельги ей рассказал, как было дело, попросил прощения и сообщил о приглашении.

Аса тогда перестала хмуриться и милостиво разрешила принять приглашение, добавив:

– Такому человеку, как Бьёрн, не стоит отказывать. Но учти: с этим семейством надо держать ухо востро. Они из тех викингов, от которых всякое можно ожидать.

По лицу Асы всегда было трудно понять, о чем она думает. Но было похоже, что она знала о поединке еще до того, как Бьёрн стал задираться к Хельги. И что все произошло так, как ей, Асе, хотелось.

Надо ли говорить, что это был тот самый Бьёрн, который несколько раз гостил у Асы и отцом которого был знаменитый Рагнар Лодброк. Весну и осень он проводил в походах, а летом и зимой жил то в Скани, во владениях своего отца, то в Дании у конунга Хорика, сына Годефрида.

Своего дома в Харальдстадире у Бьёрна не было, так что в тот раз пировали они у его агдирского гостеприимца.

Пир был обильным едой и пивом. Хельги, по обыкновению, пил немного. Бьёрн же в выпивке себя не ограничивал и чем дальше, тем веселее рассказывал о том походе, который он совершил пять зим тому назад.

Дело было во Фраккланде. На шестидесяти кораблях они вошли в реку Лигер. Считалось, что в разгар лета ни один чужестранец не сумеет пройти по этой реке. Но они искусно миновали многочисленные песчаные мели и незаметно подобрались к большому и богатому городу Намнету. Его жители в это время отмечали большой праздник. Боевые корабли викингов они поначалу приняли за купеческие суда и не взяли никаких мер к защите, не ожидая такой дерзости от чужеземцев и чувствуя себе в безопасности за высокими и крепкими стенами. Они едва успели закрыть ворота, когда поняли, какая опасность им угрожает. Но Бьёрн и его люди по лестницам взобрались на стены, выбили ворота тараном, ворвались в город и захватили богатую добычу. Сокровища и множество пленных они погрузили на корабли, спустились к устью реки. Там они выгрузились на острове, который франки называют Нуармутье, Черный Монастырь. Монахи, ясное дело разбежались, а Бьёрн и его люди стащили на берег добычу и пленных, выстроили себе хижины и остались зимовать на этом красивом и удобном острове, будто стеной окружив весь рейд кораблями.

Описывая свои подвиги, Бьёрн три раза сообщил, что было ему в ту пору всего семнадцать лет, а люди его слушались так, как слушаются его отца, знаменитого Рагнара Лодброка. И два раза напомнил, что его прозвали Железнобоким, так как мать его, Крака, в раннем детстве заворожила сына от всякого оружия, и люди не раз видели, как от него, юного викинга, стрелы и копья отскакивали, не причиняя ему ни малейшего вреда.

При этом он ни разу не упомянул о том, что походом командовал не он, Бьёрн Йернсида, а Хэстен, которого разные народы по-разному называли: Астингусом, Гастингом, Остеном или Эйнстейном. Хэстен родился в Стране Франков, хотя родом был даном и уже тогда прославился среди викингов. Не сказал Бьёрн о том, что коварные мели и водовороты им помог миновать франкский граф Ламберт. Тот питал непримиримую вражду к королю франков Карлу Лысому за то, что тот отказал ему в Нантском графстве, и с помощью викингов, с которыми договорился, жаждал заполучить Нант себе. Он-то и нанял проводников, которые помогли викингам подняться вверх по Луаре, и на некоторое время завладел-таки городом, хотя и жестоко разграбленным.

Бьёрн также не стал рассказывать о том, как они убивали на улицах и в домах тех, кого в плен не брали: воинов, монахов, стариков и старух.

Бьёрн об этом не говорил, и Хельги глаз не сводил со своего нового знакомца, восхищаясь его подвигами и его славой.

Но слава Бьёрна и в сравнение не идет с той славой, которую снискал его отец, Рагнар Лодброк, Кожаные Штаны.

О Рагнаре следует рассказать. О нем много саг написано и во всех сагах о знаменитых викингах его поминают. Но, правду сказать, в них много разного рода небылиц можно услышать, с которыми трудно согласиться тем, кто трех великих норн почитают и среди них среднюю норну, Верданди.

Начать с того, что датчане считают Рагнара чистокровным датчанином, а норвежцы – норвежцем. На самом же деле он был даном по отцу и норвегом по матери.

………………………………………………………………………………….…….

/Отсюда и далее текст неразборчив и не поддается переводу – Прим. переводчика/

Права была Крака, когда назвала своего мужа морским конунгом. Говорят, именно ему, Рагнару, принадлежат слова о том, что только тот может с полным правом называть себя викингом, кто никогда не спал под закопченной крышей и никогда не пировал у очага. Говорят также, что, когда изредка все же случалось Лодброку ночевать у себя в Рагнарстадире, спал он в своем походном шатре, а не в доме.

Плавал он чаще всего в Страну Вендов, в Самбию и в Страну Эстов. Наведывался также в Нортумбрию, Шотландию и Ирландию. А в год, когда в Ирландии погиб Торгильс, по Секване дошел до Паризия, захватил город и первым заставил франкского короля Лысого Карла уплатить ему первый данагельд, многие тысячи мер серебра. Некоторые, правда, приписывают это деяние Хэстену. Но ведь они могли и вместе грабить Лютецию.

Морских королей наподобие Рагнара или Хэстена было, однако, немного. Большинство северных людей лишь на время становились викингами. Как правило, в морские походы уходили с начала весны до летнего солнцестояния и второй раз – после уборки хлеба до наступления зимы. Эти походы так и назывались: весенними и осенними набегами. Летом занимались хозяйством. А зиму проводили на своих или отцовских дворах, упражняясь в воинском искусстве. Многие искали себе жилище у конунгов и славных ярлов, которые с радушием давали приют и с уважением приближали к себе умелых воинов, за что получали от тех дружбу и богатые подарки. Некоторые называют это данью. Но Аса, мать Хальвдана Черного, любила уточнять:

– Это дань преданности мне и благодарности за то, что я им дала и для них сделала.

Теперь самое время вернуться к Хельги.

В праздности он прожил у Асы два лета и одну зиму. А со второй зимы стал замечать, что Аса все реже приглашала его в свою женскую комнату. Это стало происходить с того момента, когда при дворе Асы появился молодой Олав, сын Эйрика, конунга Хордаланда. Через некоторое время этот Олав стал первым исчезать с пира, а Хельги после того, как тот исчезал, никогда не водили по подземному коридору в фрюстюгу агдирской правительницы.

Хельги решил воспользоваться случаем. Выбрав благоприятный момент, он обратился к своей покровительнице и сказал ей:

– Скоро мне минет двадцать лет. И думается, самое время попробовать, не пошлют ли мне боги удачу и счастье, которыми пользуются сыновья Рагнара.

Аса ему ничего не ответила. Но вечером призвала к себе в женскую комнату.

А утром, перед тем как расстаться, говорит:

– Сходи к причалам и выбери себе корабль.

Хельги выбрал себе боевой корабль средней величины, однако с высоким бортом, из крупного леса и с драконьей головой на носу.

Аса его выбор одобрила и пообещала подобрать надежных людей.

Когда же Хельги вновь провели по подземному коридору, он на следующее утро попросил Асу:

– Разреши, чтобы со мной на своих кораблях ходили Сульки и Соти, мои названные братья.

Аса опять промолчала. Но скоро из Рогаланда прибыли с кораблями конунговы сыновья Сульки и Соти.

Как говорится, краток час у молвы. Еще не растаял снег, когда к Хельги пришел дружинник его отца Атли Толстый, и он вместе с другими семью молодцами попросился к Хельги в команду.

Хельги и тут обратился за разрешением к своей благодетельнице.

– А мои люди, которых я тебе дала, тебя не устраивают? – нахмурилась Аса.

– Когда я лишился отца и матери, эти люди хотели остаться при мне. А Эйвинд Кривой Рот нам отказал. Вот что меня и тогда не устраивало, и теперь не устраивает, – улыбнулся ей Хельги.

– Сказано и разумно, и благородно, – ответила Аса и дала разрешение.

Таким образом, помимо людей Асы в команду Хельги вошли два его друга, Кари и Вестейн, а также Атли Толстый и семь человек, которых он привел с собой.

Когда наступила весна, прошел лед на водах, зацвели деревья, поднялась трава на полях, Хельги, Сульки и Соти на трех кораблях снарядились в поход.

Аса пришла провожать их к причалам.

Прощаясь с ней, Хельги сказал:

– Прими от меня благодарность, мудрая и справедливая женщина. Молю тебя, пошли с нами свою удачу!

– Моя удача всегда с теми, кого я воспитала, – ответила Аса.

Удача и вправду не оставляла Хельги и его спутников. Целый год они плавали по Восточному морю, вдоль северного его побережья, промышляя в шведских шхерах от Скани до озера Лёг, которое ныне зовется Меларен. Со шведами в ту пору у Асы и ее сына Хальвдана отношения были недружественными.

Сражаясь, Хельги обычно держал в правой руке меч и в левой руке копье, а сзади со щитом стоял кто-то из дружинников его отца, иногда – два дружинника со щитами.

Ни посреди волн и утесов, ни в трудных положениях на суше Хельги было незнакомо уныние или растерянность.

Готовясь к опасному предприятию, Хельги обычно призывал к себе счастье и остерегался говорить о бедах.

Подплывая к берегу, он всегда снимал драконью голову, чтобы не обидеть духов земли. И на его корабле гибло и бывало ранено меньше людей, чем на корабле Соти, который часто забывал снять звериную морду.

Побежденных и безоружных врагов Хельги никогда не казнил и своим побратимам советовал этого не делать.

Больше всего Хельги любил меряться силами с другими викингами, победу над ними считая самой почетной.

Как-то раз в проливе между островом Эйланд и материком им навстречу устремились три корабля. Когда они сблизились на расстояние голоса, на среднем корабле поднялся рослый человек и крикнул:

– Очень вы неосмотрительны. Разве вы не видели, что в проливе стоят боевые корабли?

Ему никто не ответил. И тогда человек сказал:

– Меня зовут Ульриф из Седерманланда. А вашего предводителя как зовут?

Тут Хельги назвал себя.

– Чей ты человек? – спрашивает Ульриф.

– Дружинник Асы Великой и Хальвдана Черного.

– Давно уже северные конунги недолюбливают нас с отцом, – сказал Ульриф.

– Тем хуже для тебя, – говорит Хельги.

– Встреча наша кончится тем, – говорит Ульриф, – что тебе и рассказать о ней не придется.

И, схватив копье, он метнул его в корабль Хельги, и оно сразило одного воина.

А дальше началась жестокая сеча, причем с обеих сторон были равные потери ранеными и убитыми. И ближе к вечеру Хельги сказал Ульрифу:

– Похоже, швед, у нас с тобой равная удача и ни одна из них не пересилит другую. Стоит ли терять людей понапрасну?

Ульриф с ним согласился. Они заключили мир и до середины лета плавали вместе, добывая себе имя и богатство, а перед тем, как расстаться, условились встретиться осенью, чтобы вместе совершать набеги.

Добычу Хельги, Сульки и Соти делили поровну между собой. Но Сульки и Соти из своей доли треть оставляли себе, треть раздавали воинам, и треть привозили Асе. Хельги же Асе посвящал две трети добытого, а оставшуюся треть делил между собой и своими людьми, беря себе равное число серебра. За это его еще больше уважали, и многие рвались стать людьми Хельги. Но он брал к себе лишь самых искусных.

Скоро викинги на Восточном пути стали говорить: «Не хотелось бы задевать Хельги Авальдссона, потому что трудно нам будет идти против его счастливой судьбы».

Рассказывают также, что, возвращаясь в Агдир из осеннего похода и проплывая мимо Борре в Вестфольде, Хельги, глядя на тамошние курганы, сказал:

– С моря они выглядят намного выше, чем с суши.

Не все поняли эти слова. И Вестейн пояснил тем, кто не понял:

– Будь викингом и будешь в три раза выше тех, кто живет на суше.

А Кари прибавил:

– Лишь в смерти воин обретает величие.

Так случилось, что во время осеннего похода дружинники отца Хельги во время ожидания попутного ветра стали вспоминать о своей службе при ярле Авальде Добром. И Атли Толстый сказал Хельги:

– Никогда не говорил тебе об этом. Но сейчас говорю: Эйвинд Кривой Рот всегда был плохим правителем. И не только бонды, но и некоторые ярлы были им недовольны. Однажды один из них, Сокке-ярл, предложил твоему отцу стать конунгом Рогаланда вместо Эйвинда, заверив, что его поддержит народ. А отец твой ответил: «Предки мои были ярлами. И я не хочу носить более высокого звания, чем они».

– Ну и к чему ты об этом сейчас вспомнил? – улыбаясь, спросил Хельги.

– К тому, что через год после этого разговора твой отец погиб, – сказал Атли.

– Мой прапрадед тоже погиб от молнии, – сказал Хельги.

Тогда Гринар Косолапый, другой дружинник отца, сказал:

– Авальд Могучий погиб летом. Отец твой – зимой. Ни разу не слышал, чтобы зимой были молнии.

– Не только от молний загораются дома, – возразил Хельги.

И тут заговорил третий отцовский дружинник, Старкад Шерстяная Рубашка, который сказал:

– При том разговоре, когда Авальду предлагали отложиться от Эйвинда, присутствовал также Торгнюр, ярл Улладалена. Не сомневаюсь, что он донес конунгу Эйвинду.

– Откуда такая уверенность? – спросил Хельги.

– Твой отец был сосватан за дочь ярла Торгнюра, но в последний момент изменил данному слову и женился на Хельге, твоей матери, – сказал Старкад и прибавил: – Такую обиду не каждый может забыть.

Хельги ему не ответил и ни разу не улыбнулся до следующего утра.

Между походами лето и зиму Хельги провел при дворе Асы. Летом его несколько раз провели по подземному коридору, зимой же – ни разу, а постоянным ночным гостем дочери Харальда стал Олав, сын конунга Эйрика.

В ту зиму Хельги впервые увидел Рагнара Лодброка, который заехал погостить к агдирской правительнице. Хельги ожидал встретить человека, про которого говорят велик, как тролль. Но Рагнар не выделялся высотой и шириной плеч. Он был среднего роста и коренаст. Волосы у него были русые, лицо широкое и румяное, кожа белая, глаза очень красивые, взгляд острый и властный, с которым не всякий дерзнет встретиться глазами.

Рагнар пробыл у Асы несколько дней и уехал. А его сын Хвитсерк остался гостить до весны. Он скоро проникся к Хельги, к которому многих людей тянуло. Хвитсерк был человек жизнерадостный, красноречивый и простой в обращении. Видно было, что он умен и отважен. Он был на два года старше Хельги.

Они договорились следующей весной вместе отправиться в поход по Восточному пути.

Но этого не случилось.

В самом начале весны Хельги три вечера кряду провели по подземному коридору к Асе, а после она велела с началом восточных ветров плыть к Северным островам, а именно к тем, которые тогда называли Оркадскими, а теперь называют Оркнейскими.

Поплыли на трех кораблях: Хельги, Сульки и Соти.

Оркнейские острова лежат в двух морских милях к северу от северной оконечности Британии, называемой Шотландией. Островов этих много, но не все из них обитаемы. Самый большой из островов называется Керк. На востоке большинство островов равнинные, на западе – холмистые. Леса на островах не растут. Погода стоит прохладная, но мягкая, так как рядом проходит большое теплое течение.

С давних времен на Оркнеях жили люди, называвшие себя пиктами. А во времена, о которых идет речь, на некоторых островах обосновались северные люди: из Агдира, из Рогаланда, Хордаланда, Согна, Мёра и других земель Северного пути. Большинство норманнов использовало Оркнеи как базы для походов на север к Шетландским и Фарерским островам или на юг – к Фортрие, Альбе, Нортумбрии и даже к Мерсии. Но некоторые выстроили здесь дома, обзавелись хозяйством и стали зимовать. Случалось, что некоторые из них брали в жены местных жительниц, имели от них детей, которых объявляли законными, и даже, бывало, разрешали приносить жертвы их, пиктским, богам и Белому Христу, которому уже давно поклонялись и на Оркнеях, и на Гебридах, и дальше на юг, от Альбы до Страны Западных Саксов.

На одной из таких женщин был женат ТорБьёрн из Фьордана, к которому Аса отправила Хельги с товарищами. У Торбьерна было большое стадо коров, овец и свиней. Он сеял много зерна и собирал неплохие урожаи, а в промежутках между работами ходил в походы, которые называл путешествиями.

Торбьерн давно служил Асе и называл себя ярлом Аркадских островов, хотя на других островах жили люди, которые тоже считали себя ярлами. На Оркнеях Хельги встретил своего давнего друга Флоки, сына Вильгердара, с которым расстался несколько лет назад, когда остался у Асы, а Флоки поплыл к Северным островам. Флоки теперь тоже стал викингом и промышлял вместе с Торбьерном.

Вместе с ними на своем корабле плавал Наддод, наживший у себя в Хордаланде много влиятельных врагов и живший теперь на острове Хой.

Ближе к осени Хельги познакомился со шведом Гардаром, сыном Свафара. Тот был женат на дочери Орма с Гебридских островов.

Об этих трех людях надо упомянуть, потому что они, как говорят, потом открыли Исландию, причем Гардар и Наддод оспаривали свое первенство, а Флоки, хотя и были третьим по счету, однако именно он дал острову название, под которым его теперь знают люди – Ледяная земля.

Пикты жили не только на Оркнейских островах, но также на севере и на северо-востоке Британии, в королевстве, которое они называли Фортриу. На западе Шотландии жили скотты. На юго-западе в королевстве Стратклайд жили бритты.

Говорят, пиктов так прозвали из-за их разрисованных тел. И действительно, они любили татуировки и знали в них толк.

Многие пикты поклонялись Белому Христу и по его имени называли себя христианами. Но многие среди них, особенно в глубине страны, сохраняли верность старым богам, за что христиане называли их язычниками.

К тому времени, когда Хельги прибыл на Северные острова, королевство Фортриу соединилось с северо-западным королевством скоттов Дал Риада, и это единое государство стало называться Альбой.

К югу и к западу от пиктов жили скотты. Они очень давно переселились на территорию Шотландии, создав на северо-востоке Ирландии и на северо-западе Британии королевство Дал Риаду. После смерти пиктского короля Бриде Шестого далриадский король Кеннет Мак Алпин, у которого отец был скоттом, а одна из бабок пиктской принцессой, решил объединить два государства и стал величать себя королем Альбы.

Кеннет короновал себя в Скоуне, древней столице пиктов. Он привез в Скоун камень, который, если верить легенде, когда-то служил изголовьем одному из героев христиан, Иаку или Якобу, и тот во сне видел, как к нему с неба спускались духи. На этом камне Кеннет восседал во время коронации. Столицей своей он сделал Фортевиот.

Еще дальше на юг лежали земли англов: сначала Нортумбрия, а за ней – Мерсия.

Нортумбрией тогда стал управлять король Осберт, севший на трон после убийства короля Этельреда, сына Энреда.

Мерсией же уже девять лет правил король Беортвульф.

Обо всем об этом Хельги узнал в первый месяц своей жизни на Оркнейских островах. Ведь Аса велела ему добывать себе не только богатства и славу, но также знания о том, какие и где народы живут, каких богов почитают, какие у них правители, какие обычаи. «Чтобы получить славу, надо побывать у многих народов, изведать всякие нравы людей, узнать обычаи иноземных вождей. Без этого нельзя знать, куда повернет твое счастье» – так наставляла Аса Мудрая своего воспитанника.

Обычно отправлялись в поход на девяти кораблях. Пять боевых кораблей вел Торбьерн Оркнейский. На трех кораблях шли Хельги, Сульки и Соти. Один корабль был у Флоки. Когда к ним на двух драккарах присоединялся Наддод, кораблей становилось одиннадцать.

Чаще всего промышляли на севере Шотландии, где жили одни пикты. Два раза напали на Мори, и один раз, к своей флотилии из одиннадцати кораблей присоединив еще дюжину других судов, атаковали и разграбили окрестности Данкелда, который Кеннет Первый сделал своим главным святилищем.

Они не терпели поражений и несли небольшие потери. Тому было несколько причин. Торбьерн Оркнейский хорошо знал время их праздников и нападал тогда, когда люди меньше всего склонны соблюдать осторожность и готовиться к обороне. Он, Торбьерн, также был хорошо знаком как с морем, так и с сушей. Их боевые корабли были одинаково приспособлены как к весельному, так и к парусному ходу. Их искусство управлять кораблями не знало себе равных. Они умели пользоваться приливом и отливом для входа в реки. К этому надо прибавить дерзость, отвагу, стремительность и внезапность нападения. Когда пикты или скотты выставляли против них свое войско, они делились на несколько отрядов и грабили там, где их никто не ожидал, а один отряд отвлекал на себя внимание противника. Бывало, Кеннет спешил на восток, но там ему говорили: «теперь норманны на севере», а когда туда добирался, с юга прискакивали вестники и требовали защиты.

Немалую помощь норманнам оказывал и хаар – холодный, густой туман, который часто окутывает восточное побережье Шотландии.

Их боевым кораблям пикты часто противопоставляли сплетенные из ивняка и обтянутые кожей рыбацкие лодки. Об их широкие, прочные мечи разбивались в щепы пиктские дубины и топоры, и никакое оружие не могло противостоять северным боевым секирам.

Их святилища, которые они называли монастырями, – вот к чему в первую очередь стремились викинги. В этих монастырях находились главные богатства страны: золото и серебро, драгоценные камни и другие сокровища; они владели тучными стадами и полными зерна амбарами. К тому же на севере Шотландии их жрецы, именуемые аббатами и монахами, управляли народом, собирали войска и оказывали сопротивление викингам. Они отличались удивительным упрямством и возмутительным упорствам. Им предлагали откупиться. А они, отказавшись от выкупа, запирали ворота и предпочитали обороняться.

Свои сокровища они прятали либо за пределами монастыря, в лесах и болотах, либо где-нибудь внутри святилища и упорно не соглашались указать свои тайники, хотя их сурово допрашивали, огнем и железом. Приходилось переворачивать их алтари, взламывать их гробницы, в которых они хранили останки своих жрецов, не сжигая их и не предавая земле. В упрямстве своем они не жалели ни себя, ни детей, ни женщин. Детьми они прикрывались, надеясь вызвать жалость у воинов.

Как рассказывали, в одном из монастырей, в котором жили одни женщины, их предводительница сначала взяла клятву с монахинь, что они во всем будут следовать ее примеру. А затем бритвой отрезала себе нос и верхнюю губу до самой челюсти. Когда воины увидели этих обезображенных, окровавленных женщин, они испытали такое к ним отвращение, что тотчас сожгли этот монастырь с его обитательницами.

Хельги в этом набеге не участвовал. Но он, как и его товарищи, верил в Тора, Одина и Фрейра, и Белый Христос, ради камней и металла обрекавший своих поклонников на страдания и муки, был ему странен и чужд. От Торбьерна и его людей он не раз слышал о том, что эти христиане способны наслать на людей другой веры ужасные бедствия. От их проклятий не спасают никакие амулеты и самые сильные руны. Они взывают к своему Белому Богу, и тот посылает бури и ураганный ветер. У них в святилищах хранится множество таинственных письмён и страшных рисунков, с помощью которых они вызывают злых духов и насылают различные порчи. В гробницах у них лежат иссохшие мертвецы, которым они поклоняются, которых они целуют и которыми дорожат больше, чем своими жизнями.

Добавить к этому, что, когда изредка случалось и викинги попадали в руки вооруженных защитников, пикты подвергали их страшным казням. Они сажали пленника на острый кол, и тот иногда целый день мучился, истекая кровью, пока не умирал. Они вырезали у человека пупок, прикрепляли его к дереву, а затем тащили несчастного вокруг ствола, наматывая на дерево его внутренности. Как-то раз пикты из Гариоха напали на один из южных Оркнейских островов, где жили норманны. Те не ожидали нападения и не успели оказать сопротивления. Целый день налетчики издевались над безоружными. Мужчин рубили на мелкие кусочки, начиная с ног, или сжигали на медленном огне. Женщин зарывали до половины в землю и груди их отдавали на растерзание собакам или отрезали ножами. Младенцев с размаху убивали о косяки и камни. Среди этих извергов немало было вооруженных монахов. Лишь нескольким молодым людям удалось бежать на лодке. Они добрались до Торбьерна и поведали о случившемся.

Неудивительно, что викинги не оставались в долгу. Взяв монастырь, они рубили всех, носивших монашеское платье; никому не было пощады – ни главному, ни самому последнему среди них. Тех, кого пикты называли аббатами, они часто убивали у их алтарей, словно принося в жертву их Белому Богу, как пикты убивали норманнов посредством деревьев, которым они поклонялись. Монахинь, похожих на ведьм, они, следуя северному обычаю, сжигали или побивали камнями.

Надо, однако, сказать, что не все их монастыри норманны разрушали и сжигали, а лишь те из них, которые оказывали сопротивление и не желали расстаться с богатством. Монахи же в своих рассказах сильно преувеличивали те ужасы, которым их подвергали.

Надо также отметить, что особой свирепостью отличались Торбьерн и его люди; они давно жили в этих краях и знали цену местным народам. Хельги же убивал и калечил лишь тех, кто шел на него с оружием в руках. С помощью переводчика он старался договориться с упрямцами. Хельги скоро сообразил, что у этих дикарей есть особенно ценные для них вещи, с которыми они никак не могут расстаться, и за эти вещи можно брать выкуп в два, в три, а то и в десять раз больше того, что они сами по себе стоят. Так, за одну книгу, которая называлась, как ему сказали, Евангелия, Хельги получил в три раза больше драгоценных камней, чем этих камней было на ее окладе. А за то, что он не тронул гробницу, в которой лежал труп какой-то женщины, которую монахи называли святой и перед которой молились, стоя на коленях, Хельги получил целых три фунта золота и серебра.

Когда все же приходилось пытать или казнить пленных, Хельги никогда в этом не участвовал и обычно отходил в сторону.

В целом добычи у Хельги было несколько меньше, чем у воинов Торбьерна, которые брали всё, что попадалось им под руку. Зато меньше было потерь в людях. Потому что воинов Торбьерна пытаемые и сжигаемые проклинали, и они гибли при штурмах, от ран и от разных болезней намного чаще, чем в дружине у Хельги или у Сульки и Соти.

Богатую добычу добыл Хельги в весенних и осенних походах: украшенные драгоценными камнями золотые и серебряные сосуды, золотые и серебряные браслеты, роскошные броши и пряжки, дорогие фигурки из позолоченной бронзы, богатые оправы с обложек их книг. Брали пленных, которых либо отпускали за выкуп, либо превращали в рабов, продавая купцам, часто навещавшим Оркнеи. Брали зерно и гнали скот, чтобы кормить воинов.

Браслеты и гривны разрезали на части сообразно весу монет, и сами монеты рубили на половинки и четвертушки, чтобы этим рубленным серебром вести между собой расчеты.

Четвертую часть добычи и Торбьерн, и Сульки, и Соти отсылали Асе Агдирской. Хельги же дважды привез ей треть из всего добытого его кораблем и всю свою личную долю. Асе нужно было много денег. Большую часть их она отдавала своему сыну Хальвдану Черному на завоевание Северных Стран.

В конце лета, вернувшись из Агдира на Оркнеи, Хельги уговорил Флоки и двух его друзей, Ферьольва и Торольва, отправиться на север и постараться добыть белого медведя. Флоки не понял, зачем Хельги понадобился этот зверь, но он был страстным путешественником.

Удача и тут выпала на долю Хельги. На Фарерских островах у одного из ирландских монахов-отшельников они обнаружили белого медвежонка. Хельги предложил за него очень хорошую плату, но монах наотрез отказался, сказав что медведь – большое сокровище и он с ним ни за что не расстанется.

– Как говорится, утро удачливее вечера, – сказал Флоки и увел Хельги на корабль.

А утром Хельги выходит из шатра и видит, что рядом на палубе в деревянной клетке сидит и скулит белый медведь.

Флоки же улыбнулся и объясняет:

– Ночью отправился наш упрямец ловить рыбу для своего большого сокровища и по неосторожности утонул. Не пропадать же бедному животному от голода по вине своего невезучего хозяина.

– Похоже, его Белый Бог ему не помог, – ответил Хельги и не улыбнулся в ответ.

Медведя же все на корабле прозвали Большим Сокровищем.

Когда вернулись на Оркнейские острова, Гринар Косолапый и Атли Толстый, улучив момент, когда они с Хельги остались наедине, сообщили, что видели на Керке человека по имени Асмунд Перхоть. При этом вид у обоих был прямо-таки заговорщический.

– Кто это? – спросил Хельги.

– Асмунд был одним из дружинников твоего отца. Он с ним поехал к конунгу Эйвинду, – сказал Гринар.

– Не понимаю, о чем ты, – сказал Хельги.

– С ярлом тогда два человека поехали, – продолжал Гринар, – Берси Рыжий и он, Асмунд Перхоть. И этого-то Асмунда мы видели, когда ты плавал с Флоки. Я глазам своим не поверил. И Атли не поверил своим глазам. Но, когда два человека не верят своим глазам, значит, они что-то действительно видят.

– Ничего не понимаю, – повторил Хельги. И тогда Атли Толстый сказал:

– Асмунд и Берси, как нам сообщили, сгорели вместе с твоими родителями. Но, если мы видели живого Асмунда, значит, он не сгорел.

– И тут нам разные мысли стали приходить в голову, – подхватил Гринар. – Мы уже говорили тебе о наших подозрениях. А теперь, когда увидели Асмунда живым и невредимым…

– Погоди, – прервал его Хельги. – Вы с этим Асмундом поговорили?

– Не удалось. Мы видели его на корабле, который уже отчалил и направлялся на Гебриды, – сказал Гринар.

– И Асмунд, когда нас заметил и увидел, что мы на него смотрим, перешел на другой борт, прямо-таки перебежал, – сказал Атли.

– А на каком корабле уплыл Асмунд? – спросил Хельги.

– На торговом, – ответил Атли.

– Готландском, – уточнил Гринар.

– И кто знает об этом? – спросил Хельги.

Тут Гринар и Атли переглянулись, и Атли тихо сказал:

– Мы решили, пока тебе не расскажем, никому больше не говорить. Дело-то темное.

– Правильно решили, – одобрил Хельги.

– А что ты нам теперь скажешь? – спросил Гринар.

– Скажу, что, как я в этом не раз убеждался, вы люди мудрые, верные и умеете хранить тайну.

Все это Хельги произносил с грустной улыбкой. Такая улыбка у него часто появлялась на лице, когда он сражался, и ему приходилось убивать людей.

Медведя Большое Сокровище Хельги привез в Харальдстадир и подарил Асе.

Аса на людях скупо поблагодарила дарителя. Но следующую за этим ночь Хельги провел в Асиной фрюстюге. А на утро в порту его ожидал новый корабль, большой, на тридцать гребцов, и не лангскип, а кнарр, широкий, с высоким надводным бортом.

– Этот корабль я тебе отдам в благодарность за белого медведя, – сказала Аса и прибавила: – Мне такого еще никто не дарил.

Асе тогда было пятьдесят лет, Хельги – двадцать один.

Больше они ни разу не спали в одной постели.

Следующей весной Аса вызвала к себе Хельги, Сульки, Соти, Олава Эйрикссона по прозвищу Белый и еще нескольких хёвдингов и послала их на Гебридские острова.

– С тех пор как убили Торгильса, наши дела в Ирландии с каждым годом идут все хуже и хуже. Нас хотят вообще вытеснить с острова. Этого нельзя допустить, – так говорила им Аса, дочь Харальда Рыжебородого.

И они на двенадцати кораблях отплыли на запад.

Главным среди них был Олав Белый. Он был всего на год старше Хельги и намного моложе некоторых из корабельных предводителей. Это был тот самый Олав, который сменил Хельги на Асином ложе. Он был сыном Эйрика, конунга Хордаланда, и племянником Торгильса Ирландца.

Тут нам придется сказать о Торгильсе. В северных сагах много рассказывается о Рагнаре Лодброке и его сыновьях, но о Торгильсе, сыне хордаландского конунга Готреда Молчаливого, мало услышишь. А ведь он был не менее велик и многое делал первым, до того, как другие морские короли на это отважились.

Это он, Торгильс Готредссон, предрек нашему Хельги судьбу викинга, когда тому было три года. Через год после этого он стал воспитанником Асы Агдирской. А три года спустя был ею отправлен на Гебридские острова, откуда стал завоевывать и подчинять своей власти большую страну, которую местные жители называют Эрин, а мы называем Ирландией.

В год, когда конунг Хальвдан Черный женился на Рагнхильд, дочери согнского конунга Харальда Золотая Борода, Торгильс ограбил Ольстер, северно-восточную часть ирландского острова.

На следующий год на тридцати кораблях – а Торгильс умел привлекать к себе людей и собирать войска – он, Торгильс, двинулся дальше на юг по Ирландскому морю, вошел в реки Бойн и Лиффи, нанес поражение тогдашнему верховному королю Маэлу Руанайду, опустошил королевство Мид, а на обратном пути разбил лагерь и остался зимовать у озера Лох-Ней, в селении под названием Черная Заводь. Надо сказать, что он первым из норманнов остался зимовать в чужой стране, а викинги с Фраккского пути поселились на острове Нуармутье лишь через пять лет после этого.

В следующем году Торгильс, умело используя многочисленные реки и озера, захватил Лейнстер, юго-восточную часть Ирландии.

На следующий год Торгильс подчинил себе весь север Эрина, провинции Ольстер и Коннахт.

На следующий год по рекам Бойн и Лиффи к центру острова поднялось уже шестьдесят боевых кораблей. На юго-востоке викингам подчинилось королевство Осрайге, на западе – Лимерик. А в селении Черная Заводь на побережье Ирландского моря Торгильс стал возводить укрепленный город; на гойдельском языке Черная Заводь зовется Дубблинн. Никто из норманнов тогда еще не основал крепости на Западном пути.

В следующем году, когда Дублин был отстроен, Торгильс объявил себя королем всех чужеземцев Эрина и, подчинив себе многих местных мелких корольков, принялся управлять половиной Ирландии, успешно соперничая с Уи Нейлами, родом верховных королей. Это он тоже сделал впервые.

В следующем году, воспользовавшись междоусобицей, Торгильс отнял у северных Уи Нейлов их святилище Армаг, изгнал его аббата Форанна и объявил себя верховным жрецом Северной Ирландии.

На следующий год Торгильс дошел до монастыря Клонмакнойс и, захватив это второе святилище ирландцев, здесь также объявил себя главным жрецом, а свою жену Оту – главной жрицей. Ирландцы рассказывают, что он, чужеземный самозваный король, хотел обратить весь остров под власть Тора, а его жена произносила языческие заклинания с высокого алтаря Клонмакнойса.

В следующем году Торгильс подчинил себе Глендалох, Килдэр, Лисмор, Корк, Клонтарф, Дандлок, Бангор и стал строить крепости и города по всему острову. Он разорил Мунстер и разбил раку с останками Патрика, которому гойделы, коренные жители острова, поклонялись не менее, чем Белому Христу. Во всех завоеванных областях он поставил королями своих норманнских собратьев, в каждом округе – херсира, в каждой деревне – смотрителя, поселил по одному норманну на каждом дворе, поручив своим людям надзор над церковными и монастырскими имениями, и всех обложил носовой податью – по полмарки золота с каждого носа. Этот налог, как утверждали гойделы, потому так был назван, что если кто не мог или не желал его платить, тому отрезали нос. Едва ли этому можно верить. Но новшества Торгильса возмутили не только гойделов, но также фингаллов, белых чужеземцев – полунорманнов – полугойделлов, которые успели народиться на севере острова от смешанных браков.

Как говорится, краток век у гордыни. В год, который христиане считают восемьсот сорок пятым от рождения их Белого Бога, Торгильс, имея жену Оту, потребовал себе в наложницы дочь Маэл Сехнайла, сына верховного короля. Тот ответил согласием. Встречу назначили на озере, которое по-разному называют: Лох Оуэл, или Лох Уарь, или Лох Иренус. Торгильс прибыл туда с немногими молодцами. Их встретила дочь Маэл Сехнайла и с нею, как рассказывают, пятнадцать красивых служанок. Девушка сразу прошла в спальню, приготовленную для Торгильса, а его спутники стали заигрывать со служанками. Но те скинули с себя женские одежды и оказались юношами с кинжалами под плащами. Они закололи охранников, а потом вошли в спальню, бросились на Торгильса, повалили его на пол и связали. Маэл Сехнайл, его дочь и их люди долго издевались над связанным, а затем умертвили. Тело его было сброшено в озеро, а остров, на котором все это произошло, с тех пор носит название Остров Тургейса – так гойделы прозвали короля чужеземцев.

Когда Торгильс погиб, викинги в Ирландии собрали тинг и на нем из трех херсиров, Хакона, Торира и Торгейра, выбрали Торира, который и стал новым королем чужеземцев в Ирландии. Торир был осторожным человеком, но сильно уступал как правитель и полководец Торгильсу.

На следующий год верховным королем стал Маэл Сехнайл, год назад утопивший Торгильса. Он на удивление быстро прекратил распри между малыми королями и стал готовиться к наступлению на лохланнов – так гойделы и фингаллы называли людей, прибывших с Торгильсом. И уже в следующем году для них наступили тяжелые времена.

На следующий год от Торира отпали сначала Хакон, а затем – Торгейр. И тут сразу две силы ополчились против лохланнов – гойделы и фингаллы. На Торира одновременно напали с юга и с севера и в битве при Скиат Нехтан он погиб, а вместе с ним одиннадцать сотен его бойцов. Норманны-лохланны владели теперь только Лейнстером и Ольстером, югом и севером острова.

А в следующем году – в восемьсот сорок девятом по гойдельскому подсчету – в ирландские воды вошел большой флот. Люди Торгейра, решив, что к ним пришла долгожданная помощь, отправили легкий корабль, чтобы приветствовать земляков и сородичей. Но то были даны, или датчане, как их теперь называют, пришедшие из Южной Англии якобы по приглашению Маэл Сехнайла. Град стрел встретил тех, кого теперь называют норвежцами. Началась битва при Карлингфорде, в которой, как рассказывают, победили датчане и погибло пять тысяч норвежцев, в том числе более двух сотен воинов из знатных семей.

На юге острова теперь обосновались датчане. В центре острова, подчинив себе окружающих корольков, правил Маэл Сехнайл. И лишь на северо-востоке закрепились люди Хакона.

Но, едва начался следующий год, северные Уи Нейлы, а также фингаллы нанесли им несколько поражений и к началу лета вытеснили на Гебридские острова, в Дал Риаду, принадлежавшую скоттам, и на западное побережье Шотландии, где им приходилось вести беспрерывные бои с бриттами и пиктами Стратклайда.

Именно в этом году Аса Агдирская направила небольшую флотилию на Гебридские острова. Возглавил ее, как было сказано, Олав Белый.

Олав происходил из хордаландских конунгов, был сыном конунга Эйрика и племянником убитого Торгильса. Поставив его во главе войска, Аса, похоже, рассчитывала, что он отвоюет Ирландию и вернет королевство и своему роду, и ей, Асе Великой.

Прибыв на Гебридские острова, Олав Эйрикссон, которому тогда исполнилось двадцать три года, первым делом женился на Ауд, дочери Кетиля Плосконосого, правителя Внешних и Внутренних Гебридов, и тем самым заручился поддержкой этого влиятельного человека. Королю Бреги, правившему к северу от Дублина и враждовавшему с Маэл Сехнайлом, Олав предложил выдать его дочь за своего брата Ивара, который еще находился в Хордаланде, но должен был прибыть в Ирландию. И в скором времени Кинаэд напал на земли короля Тигернаха из Южных Уи Нейлов. С сыном короля Коннахта и с Аэдом Финдлиатом, королем Айлеха, Олав заключил военный союз. Хакона, бежавшего в Страклайд, Олав объявил вне закона за то, что он предал короля Торира, людей его стал переманивать на свою сторону, а херсирами над ними поставил предводителей местных фингаллов, обещав им разные блага после того, как он, Олав, возвратит себе королевство. Он был человеком решительным, отважным, красноречивым и хитрым. Он собрал значительное войско, но в том году оставался на Внутренних Гебридах и не предпринимал походов в Ирландию.

Он высадился там, когда с новым флотом на Гебриды прибыл его младший брат Ивар. Некоторые путают этого Ивара с Иваром Бескостным, сыном Рагнара Лодброка. Но то был другой Ивар. Олав овладел Ольстером и Коннахтом и, подчинив себе Северных Уи Нейлов, стал воевать с Южными и с теми королями и корольками, которые выступали на их стороне.

А в следующем году, когда на подмогу Олаву Белому из Хордаланда, Рогаланда и Агдира прибыл флот под предводительством Сигвальда, сына Фроди и двоюродного брата Олава, произошло большое морское сражение между датчанами и норвежцами. Маэл Сехнайл через своих посланцев пообещал данам помощь святого Патрика. Но в этот раз датчане потерпели поражение и, как утверждают гойдельские саги, в отместку зарезали, изжарили и съели королевских посланников. Но это уже совсем небывальщина.

Некоторое время даны еще держались в Лейнстере, но потом удалились туда, откуда приплыли: кто – в Уэльс, кто – в Уэссекс, кто – в Корнуолл.

Тогда Олав Эйрикссон провозгласил себя королем Дублина, подчинил себе тех гойдельских королей, которых мог подчинить, и от всех ирландцев потребовал, чтобы они заплатили виру за убийство его дяди и впредь платили ежегодную дань ему и его братьям, Ивару и Сигвальду. Ивара Олав поставил королем в Лимерике, а Сигвальда – в Лейнстере, а сам правил страной из Дублина.

Теперь надо вернуться к Хельги и сказать, что все эти четыре года он был верным соратником Олава и одним из его доблестных и удачливых херсиров. В больших морских и сухопутных сражениях Олав, как правило, ставил его на острие атаки.

У Олава, который несколько лет служил у Хальвдана Черного, Хельги многому научился. Он, например, стал перед боем занимать высокие места; тогда нападающим было трудно пускать вверх свои стрелы или дротики, а его люди могли с большим успехом метать в неприятеля камни и копья; и атаковать, не расстраивая боевой линии, всегда легче сверху, чем снизу. Для флангов Хельги выбирал ручьи, болота и реки. Особенно он следил за тем, чтобы солнце и ветер были с тыла у его отряда. В зависимости от местности и от других обстоятельств он строил свое войско либо свиной головой, то есть в форме пирамиды или конуса, либо орлом – с центром и крыльями. Олав научил его и других предводителей один или два отряда или несколько боевых кораблей не сразу ставить на битву, а сохранять в качестве резерва для смены сражающихся или для обхода неприятеля для удара ему в тыл. Даны этого не делали, и несколько важных сражений норвеги выиграли благодаря этой новой тактике.

Когда датчане пускали вперед конницу – даны уже тогда научились сражаться верхом, а лошадей им давали ирландцы, – Хельги собирал свое войско в круг, со всех сторон прикрытый щитами; передний ряд упирал копья тупыми концами в землю, а острия направлял в грудь всадников; следующий за ним ряд устремлял копья в грудь неприятельских лошадей, и весь отряд становился неуязвимым.

Эти и многие другие приемы Хельги быстро освоил и умело применял против опытного и грозного противника, каким, без сомнения, были датчане.

Иное дело ирландцы. Они не умели сражаться сомкнутым строем. Они то подбегали, то отбегали и рассыпались по полю, если на них наступали. Хельги и к этим назойливым мухам подобрал ключ. Выставив против них небольшой отряд, Хельги давал себя окружить, а тем временем основная часть его войска, в свою очередь, незаметно окружала предвкушающих легкую победу и потерявших осторожность гойделов.

Как и раньше, Хельги старался по возможности не убивать, а ранить противника. Он даже тех гойделов, которые сражались отравленными мечами, не придавал казни, а приказывал отрубить им обе руки, чтобы они уже никогда не могли совершить этой подлости.

Следуя наставлениям своей воспитательницы, Асы Агдирской, Хельги и здесь, в Ирландии, не только сражался и добывал славу, но также изучал правила и обычаи народов, к которым его направила судьба.

Считалось у них, что всем Эрином с древнейших времен управляет ри руирех, король верховных королей. На холме Тара в графстве Мид, их древнем святилище, на пиру Тары, в Медовом покое, на камне Фаль этот король королей венчается с самой Ирландией, и ему подчиняются другие верховные короли, а тем, в свою очередь, – третьестепенные короли отдельных областей, которых насчитывалось несколько десятков, а некогда не менее сотни. На деле же на титул короля королей претендовали многие верховные короли, и никому из них не удавалось объединить весь остров под своей властью. Между королями первого, второго и третьего разряда непрестанно велись войны. Знающие люди подсчитали, что ирландские короли нападали друг на друга в три раза чаще, чем норманны нападали на них. Многие ирландские короли принимали сторону чужеземцев и таким образом пытались свести счеты со своими врагами или отнять земли у тех, кого совсем недавно называли друзьями.

Хотя все их короли считали себя христианами, некоторые из них не церемонились с храмами и монастырями. Про одного из них в их же книгах говорилось, что он сжег монастырей и церквей больше, чем все викинги вместе взятые.

Народ их и в хорошие годы жил бедно, и многие нищенствовали. Пряжки и кольца они носили железные. К золоту и серебру относились без уважения, предпочитая им корову или овцу. Монет они вовсе не знали.

Много лучше их жили фингаллы, поселившиеся в северной части острова. У ольстерского фингалла, с которым Хельги довелось познакомиться, в хозяйстве имелось шесть строений: жилой дом, амбар, зерносушилка, свинарник, коровник и овчарня. У него было двенадцать коров, два быка, шесть буйволов, двадцать свиней и двадцать овец.

Хотя фингаллы и отличали себя от лохланнов, но граница между ними быстро стиралась. Виной тому были женщины. Они, особенно молодые, приставали к лохланнским воинам, различными уловками пытаясь обратить на себя их внимание и стать их возлюбленными и женами. Норманны обычно следили за своей внешностью, красиво одевались, расчесывали волосы, выгодно отличаясь от местных мужчин. И те завидовали им и говорили, что лохланны нарочно моются в бане, часто меняют белье и даже используют краску для лица и для глаз, чтобы разрушить целомудрие ирландских женщин.

Чаще всего в этом обвиняли викингов монахи.

С ними Хельги имел возможность познакомиться, побывав и в Армаге, и в Клонмакнойсе, и на острове Айона. Эти главные ирландские святилища Олав запретил трогать и несколько раз посылал Хельги защищать их от разграбления.

Хельги узнал об их давно умерших жрецах, которых почитали и в трудную минуту призывали не только по всей Ирландии, но также среди бриттов, скоттов и англов. Одного из них звали Патриком, и его считали покровителем Эрина. Другого звали Колумбой. Именно он вместе с двенадцатью учениками основал монастырь на Айоне и оттуда обращал в свою веру дикарей-пиктов.

Хельги также узнал, что с давних времен большие монастыри наравне с королями управляли народом. У крупного монастыря были свои угодья с изрядными богатствами, многие церкви и туата – как бы свои королевства. У каждого туата был верховный жрец, или главный епископ, который назначал других жрецов, а иногда и королей свергал и возводил на престол.

Хельги теперь убедился в том, что тех, кого он когда-то считал колдунами, на самом деле были учеными людьми. С помощью письмен, совсем не похожих на руны, они записали множество саг, украсив их цветистыми рисунками. Они давно записали свои законы, а также законы других народов.

Когда Хельги охранял их монастырь, один из монахов, который знал разные языки и хорошо говорил на языке северных народов, читал Хельги те саги, которые они называли историей, а также их саги о Белом Христе, о его чудесах, учении и мучительной смерти. Жрец этот и Хельги пытался обратить в свою веру. Но Хельги запретил ему вести с ним подобные разговоры. Он остался верен своим богам. Он не желал приносить себя в жертву, как их Белый Бог. Умерев в бою, он мечтал попасть в Вальгаллу и там встретить своих погибших родителей и других своих доблестных предков. К тому же, разговорившись с монахом, Хельги обнаружил, что при всей своей учености тот не отличал удачу от счастья и долю от участи и мало что мог поведать о том, из чего складывается и состоит судьба человека, какую роль в этой судьбе играют его предки, их и его духи-спутники, можно ли их укрепить своими собственными поступками, и если можно, то как это сделать, чтобы взрастить удачу и умножить славу. На все эти расспросы монах отвечал рассуждениями о промысле бога, о его трехликом величии и о ничтожном бессилии человека. Короче, попусту болтал языком, хотя и красноречиво.

Тем не менее Хельги сделал для себя несколько выводов, казавшихся ему важными:

У каждого народа своя вера, и с этим надо считаться, если не хочешь, чтобы с тобой случилось то, что когда-то произошло с Торгильсом, сыном Готреда.

Не следует считать христиан темными колдунами, и забирать у них сокровища и скот можно лишь для того, чтобы кормить воинов и с ними расплачиваться.

С особой осторожностью надо относиться к женщинам и их хитрым проискам.

Тут надо сказать, что местные женщины прямо-таки охотились на Хельги. Нарядившись настолько, насколько это позволяло их состояние, распустив волосы, они шли Хельги навстречу, без всякого стеснения обращались к нему и просили рассказать о его странствиях и о битвах, в которых ему доводилось участвовать.

Или, разузнав, по какой дороге он обычно проходит, они садились на его пути, играли на бодране, древнем своем инструменте, и пели песни, больше похожие на заклинания. При этом их взгляды, направленные на Хельги, как говорится в пословице, не могли скрыть любви.

Или, когда Хельги гостил у их отцов или мужей, они стелили для него постель, провожали в спальное место, помогали раздеться, склонялись к нему, протягивали рог со своим сильно хмельным вересковым медом и требовали, чтобы он выпил до дна, а затем норовили улечься с ним рядом. При этом они утверждали, что гойделы достаточно мудрый народ, чтобы не давать волю ревности, и любая ирландская женщина может уйти от мужа, как только того пожелает.

Одна из преследовательниц дошла до того, что выхватила из-за пояса нож и объявила, что тут же убьет себя, если Хельги ее не приласкает. И как тут откажет изголодавшийся, когда речь идет о жизни и смерти несчастной?!

Однако, если Хельги уступал женщине, он уступал только ей и надолго, пока жил в этом месте, и расставался с сожительницей, когда войско перемещалось на другую стоянку.

Первую его подругу звали Гобинет. Она была гойделкой из очень бедной семьи. Тогда шел первый год войны с данами, и Хельги со своим отрядом квартировал на Внутренних Гебридах. Он выбрал остров, на котором гнездилось множество птиц, и можно было взбираться по скалам к их гнездам. Девушки и женщины восхищались сноровке и отваге Хельги и, ясное дело, докучали ему, но лишь Гобинет угрожала зарезать себя. Хельги брал ее к себе на ложе, когда возвращался из походов, и прожил с гойделкой почти полный год. Когда же пришло время расставаться, Гобинет сказала:

– У тебя будет много женщин, и некоторые из них родят тебе детей. Но у тебя никогда не будет сына, и всех женщин ты вынужден будешь оставить. Как ты оставляешь меня.

И она протянула ему железное обручье. Отец ее был кузнецом, и имя ее, Гобинет, переводится как маленький кузнец.

Это обручье Хельги выбросил, как только сел на корабль.

Во второй год войны Хельги квартировал на севере Коннахта и жил с женщиной по имени Бэйбин. Имя ее означает иностранная, и она была фингаллкой. Она была из знатного рода, и у нее был муж, но всякий раз, когда Хельги возвращался на базу, она делила с ним ложе. Так длилось с весны до осени. А осенью Хельги собрался уезжать, и Бэйбин стала проситься плыть вместе с ним. Хельги ей отказал, сказав, что не может пойти на увоз замужней женщины.

– Тогда я объявляю тебе, – сказала Бэйбин, – что я беременна от тебя и, когда придет время, рожу тебе сына.

– От меня только девочки могут родиться, – улыбнулся Хельги и подарил Бэйбин дорогой перстень.

Третья сожительница подстерегла и захватила Хельги в Лейнстере, уже после ухода датчан. Она была королевских кровей. Когда Хельги с ней расставался, она протянула ему белый головной платок, вышитый золотом, и сказала:

– Когда ты встретишь достойную тебя женщину, пусть это будет твой свадебный подарок ей. Я хочу, чтобы северные женщины видели, что та женщина, с которой ты коротал ночи в Ирландии, не низкого происхождения и умеет быть благодарной.

Эту ирландку звали Агна, что можно перевести как целомудренная или святая.

Этот подарок Хельги сохранил.

Когда Кари, друг Хельги, однажды спросил у него, почему он своих подруг называет сожительницами, а не возлюбленными, Хельги ответил:

– Я смогу полюбить только такую женщину, которая передаст моим детям мое бесстрашие. Но я пока не встретил такой.

В третий год войны и в четвертый после того, как Хельги прибыл в Ирландию, Олав Белый поставил его командовать пятью боевыми кораблями. Хельги плавал на кнарре, который подарила ему Аса, а другими кораблями командовали Кари из Санднеса, Вестейн из Эгерсунда, Атли Толстый и Старкад Шерстяная Рубашка. Гринар Косолапый год назад погиб к морском бою против данов, и Старкад занял его место ближайшего соратника Хельги.

Хельги, Кари и Вестейн воевали на суше против одного из упрямившихся корольков Манстера, а Старкад и Атли прикрывали его с севера, плавая в Кенмарском заливе. И вот однажды, когда они сошлись в Дромкинне, Атли отзывает Хельги в сторону и рассказывает, что на шведском торговом корабле он снова увидел Асмунда Перхоть. Но он, Атли Толстый, на этот раз сумел остаться незамеченным, поплыл за свейским коггом, дождался, пока торговцы сойдут на берег, и ночью вместе с Лысым Гримом похитил Асмунда у торговцев.

Сначала тот не желал ни в чем признаваться и утверждал, что его похитители обознались. Но когда его стали допрашивать с пристрастием, он сообщил, что убийство ярла Авальда заказал Эйвинд Кривой Рот, что совершить подлое дело он поручил Хейдреку Кошельку. Хейдрек когда-то служил у Авальда казначеем, но был изгнан за воровство, и его взял к себе в слуги конунг Эйвинд. Хейдреку хорошо заплатили, и он, чтобы упростить дело, подговорил Асмунда Перхоть; ведь тот сопровождал ярла, знал о пути, который тот выберет, мог подсыпать сонного зелья в пиво ему, его жене и другому охраннику.

Так злодеи и сделали. Хейдрек убил своего раба, переодел его в одежду Асмунда, и труп его положил в хижину перед тем, как запереть ее снаружи и поджечь с четырех сторон. Все ведь знали о том, что прадед Хельги умер от молнии. А конунг Эйвинд припомнил, что на свадьбе отца и матери Хельги две ворожеи предрекли, что жених и невеста вместе погибнут. Он-то, Эйвинд Кривой Рот, и велел распустить слух, что стюга от молнии загорелась.

Обоим убийцам, Хейдреку и предателю Асмунду, было приказано бежать к свеям и больше в Рогаланде не объявляться. Но в первом же большом лесу, в котором они оказались по пути на восток, на них напали люди Эйвинда. Хейдрека убили. Но Асмунд был умелым воином. Зарубив двоих нападавших и одного из них ранив, он вырвался из засады. Сначала он поселился среди йотов. Затем перебрался на Готланд. Когда на Оркнейских островах он понял, что его приметили и признали его бывшие товарищи, Асмунд отправился к шведам в Упсалу и стал плавать по Восточному морю. Но, как говорится, никто не избегнет участи, назначенной роком. Выпало им плыть с товаром в Уэссекс, а оттуда, как решила команда, – в ирландский Кенмар.

– Почему вы не привезли его? – спросил Хельги.

– Он взял с нас слово, что мы его быстро умертвим, если он нам все расскажет, – ответил Атли и прибавил: – Мы бы не довезли его. Мы немного перестарались, когда его допрашивали.

– Как вы его убили? – спросил Хельги.

– Мы вонзили ему в сердце осиновый кол. Чтобы он не попал в Вальгаллу.

– Надеюсь, что валькирии с вами согласятся, – сказал Хельги и попросил Атли и Старкада, чтобы они никому не рассказывали о том, что им стало известно, и невозмутимо вели себя с Сульки и Соти, сыновьями конунга Эйвинда. Сам Хельги при встрече с ними улыбался им так же солнечно, как и прежде.

В начале осени Атли Толстый не удержался и спрашивает у Хельги:

– Не пора ли нам вернуться домой и вынуть клинок из раны?

А Хельги ему в ответ:

– Как говорит пословица: еще вечер не наступил.

В конце осени Атли однажды подходит к Хельги и говорит:

– В другой пословице говорится, что только боязливый ожидает вечера.

– Не говори того, что тебе потом покажется лишним, – отвечает ему Хельги.

– Я и не скажу здесь всего того, что у меня на душе, – говорит Атли Толстый.

Зимой ни слова не было сказано между ними об этом деле, и все трое, Атли, Старкад и Хельги строго хранили тайну.

Следующей весной Атли и Старкад просят у Хельги, чтобы он отпустил их домой в Рогаланд.

– У меня копье звенит каждую ночь и не дает мне уснуть, – жалуется Атли.

– А у меня – меч, – говорит Старкад.

– Только раб мстит сразу, – ответил им Хельги.

– А трус никогда, – напомнил Атли.

Грустная улыбка появилась на лице Хельги.

– Трус никогда, – повторил он и больше ни слова не произнес.

На следующий день Хельги объявил своим людям, что через несколько дней отплывает в Агдир и, судя по всему, в Ирландию больше не вернется.

Желающих плыть вместе с Хельги набралось на несколько кораблей. Но он взял с собой лишь тех, кого больше других ценил, а остальных одарил золотом и серебром, взвешивая дары на своих весах, чтобы всем поровну досталось. У Хельги были превосходные бронзовые весы со стрелкой и свинцовыми гирьками разного размера, которыми он всегда пользовался, рассчитываясь с воинами.

Из близких друзей с Хельги не поехал лишь Флоки. С Сульки и Соти Хельги не попрощался, потому что они в это время были на другой стороне острова.

Когда миновали Оркнейские острова и вышли в открытое море, Хельги сказал Атли Толстому:

– Не знаю, наверное, я не так храбр, как другие, потому что мне труднее решиться убить моего воспитателя и отца моих названых братьев.

В саге не говорится, как ответил ему Атли. Сказано лишь, что говорили они с глазу на глаз.

Аса выразила явное недовольство, когда Хельги предстал перед ней.

– Я не вызывала тебя, – сказала она. – Тебе следует быть в Ирландии.

– Мне надо переговорить с тобой наедине, – сказал Хельги.

– Стара я стала, чтобы наедине говорить с молодыми мужчинами, – ответила Аса и перестала обращать на Хельги внимание.

Три дня она не принимала Хельги, и слуги преграждали ему путь в ее дом. На четвертый день наконец разрешила войти.

На коленях у Асы сидел ее внук, Харальд, сын Хальвдана Черного; ему в ту весну было три года. В зале помимо них были лишь две служанки.

Глядя только на внука, Аса сказала:

– Задуманное тобой никуда не годится.

Хельги растерялся, но ненадолго и говорит:

– Я буду никудышным человеком, если от этого откажусь.

– Придется отказаться, – ласково сказала Аса, гладя по головке маленького Харальда.

– Ты хочешь, чтобы меня считали трусом? – спросил Хельги.

– На труса ты не похож, и все это знают, – не глядя на Хельги, произнесла Аса и вдруг ущипнула внука за щеку, так что у того скривилось лицо.

– Бурей и ветром, громом и молнией, как известно, Тор правит. Люди не виноваты, когда Рыжебородый трясет своей бородой, – сказала Хельги. Улыбка у него стала грустной.

– Ишь как сыплет словами! – воскликнула Аса и пересадила внука с левого колена на правое.

– Ты меня, госпожа, научила, – сказал Хельги.

Тут Аса ссадила внука с колена и, впервые глянув на Хельги, сердито ему говорит:

– Я запрещаю тебе трогать Эйвинда. Он мой верный слуга в Рогаланде. В мои планы не входило менять его на другого человека.

Хельги молчал.

А маленький Харальд погрозил Хельги пальцем и сказал:

– Слушайся бабушку. А не то она тебя больно накажет.

– Мне будет намного больнее, если про твою великую бабушку скажут, что она растоптала свою гордость и когда-то благоволила бесчестному трусу, – тихо ответил Хельги, глядя на мальчика, и вышел из залы. Никто его не удерживал.

Вернувшись на корабль, он тут же отплыл из Харальдстадира. Когда город исчез из виду, Хельги собрал на корме Кари, Вестейна, отцовских дружинников и всем рассказал о том, как на самом деле погибли его родители, а также о том, что Асе известны его, Хельги, намерения.

– Откуда она могла узнать?! – несколько раз удивленно воскликнули Атли и Старкад.

Хельги ответил:

– Думается, что она это услышала под густым дубом, у ключа, в священной роще.

Не все поняли эти его слова.

Не доезжая до Нэрбу, Хельги бросил якорь в укромной бухте и отправил двух человек, Хаки Стрелу и Кале Лиса, одного – в порт, другого – в Эйрикстадир. Они у Хельги всегда проводили разведку. Они скоро вернулись и доложили: порт с моря охраняется боевыми кораблями, а в усадьбе готовятся к отъезду, и конунг пока там пребывает.

– Сколько человек его охраняют? – спросил Хельги.

– Двенадцать, – сказал Кале.

Хельги тогда берет с собой одиннадцать воинов, сходит с корабля и перелесками пробирается к Эйрикстадиру. По дороге он велит своим людям, чтобы они делали то же, что он будет делать.

Выйдя к усадьбе, Хельги говорит первому охраннику, преградившему ему путь:

– Ты мне не нужен. Я пришел к конунгу.

Охранник взмахивает секирой и хочет нанести Хельги удар. Но Хельги увернулся, выхватил у противника секиру, повалил на землю и крепко связал. И то же самое произошло с другими охранниками: товарищи Хельги их обезоружили и связали. Все было сделано споро и слаженно, и только двое охранников пострадали: одному пришлось отрубить кисть, а другой, размахавшись секирой, сам поранил себе ногу.

Хельги, оставив своих молодцов на крыльце, входит в дом. А там раб помогает Эйвинду переодеться. Увидев вошедшего, раб кидает на пол одежды и убегает в женские двери, конунг же, голый до пояса, в ужасе смотрит на Хельги и держится руками за штаны, потому что ремень он не успел надеть.

Тогда Хельги говорит:

– Я, Хельги, сын Авальда Доброго из рода Авальдов-ярлов, не могу тебе отомстить за подлое убийство моих родителей. Потому что ты был моим воспитателем. Твои сыновья стали мне побратимами, за которых я жизнь отдам, не задумываясь.

Руки у конунга задрожали, штаны сползли и упали к ступням, а губы задвигались, но слов не было слышно.

– Я не осмелюсь убить отца моих побратимов, – продолжал Хельги. – Но пусть тебе отомстит Молния. Ты, не боясь прогневить Тора, свалил на нее вину за гибель моего отца и моей матери. И я, их единственный сын, призываю ее в отместку. Пусть она оборвет твою подлую жизнь.

Конунг упал на колени вслед за своими штанами. Голос у него наконец прорезался, и Эйвинд стал упрашивать Хельги не совершать безрассудных поступков, обещая все объяснить, во всем оправдаться, призывая в свидетелей богов и говоря, что мудрая Аса Агдирская их рассудит и примирит.

Недолго Хельги слушал его лепетания. Он вынул меч и сказал:

– Этот меч мне достался от моего отца, Авальда-ярла, которого ты обманул и убил. Меч этот в нашем роду прозвали Молния. Не я, а Молния, меч моих предков, пусть восстановит справедливость и убьет тебя, Эйвинд Кривой Рот. И Кривая Душа.

Тут конунг вдруг закатил глаза, стал обеими руками царапать себе горло и грудь, захрипел и упал сначала ничком, а затем перевернулся и лег навзничь.

Хельги подошел к нему и увидел, что конунг не дышит. Хельги взял его за запястье и понял, что Эйвинд мертв.

Хельги вышел из дома и рассказал своим людям, что конунг умер своей смертью: от испуга, или от какой-то болезни, или от старости – кто теперь разберет.

– Как бы то ни было, ты совершил дело и отомстил, – сказал Атли Толстый.

– Это нельзя назвать местью, – возразил Хельги.

– Ты исполнил долг, но не обагрил руки кровью. Тебе и здесь повезло, Хельги Счастливый! – сказал Кари.

– Это нельзя назвать счастьем, – сказала Хельги и бросил на крыльцо свой меч.

– Что ты делаешь? – удивился Старкад Шерстяная Рубашка.

– Выбрасываю никчемное оружие, – ответил Хельги.

Они вернулись на корабль и поплыли на север.

Сошли с корабля в Авальдснесе, и Хельги с Вестейном и Кари отправился к ярлу. Правил округой Хрейдар Сигурдарсон, двоюродный дядя Хельги, которого конунг Эйвинд когда-то поставил на место Авальда Доброго. Хрейдар теперь был уже стар.

На нем лица не было, когда ему сообщили о приезде Хельги, и он вышел к нему на крыльцо. Он отпрянул, когда Хельги протянул ему руку.

– Разве ты не погиб?! – воскликнул ярл.

– Как будто бы нет пока, – ответил Хельги.

– Но нам сказали, что ты погиб где-то далеко на западе, – сказал Хрейдар. – С тех пор мы на наших пирах пьем за тебя поминальную чашу.

– Больше не надо пить, – сказал Хельги и вновь протянул руку. На этот раз Хрейдар ее пожал.

Ярл предложил Хельги войти и отпраздновать возвращение. Хельги его поблагодарил, но ответил, что сперва хочет обустроиться в родном доме, в котором он не был без малого двадцать лет.

– Астрид, бабка твоя, давно умерла. А когда и тебя объявили погибшим, дом твой продали, – сообщил Хрейдар.

– Вы явно поторопились, – сказал Хельги.

– Там теперь живут другие люди, – сказал Хрейдар и снова заволновался.

– Они больше не будут там жить. А те, кто продал им мой дом, пусть вернут им плату.

Он распрощался с растерянным ярлом, вернулся на корабль и поплыл на остров Кармэй, где прошло его детство.

С новыми обитателями его родовой усадьбы разговаривали Атли Толстый и Старкад Шерстяная Рубашка. Усадьбу освободили через несколько дней, и в ней зажил Хельги со своими людьми. Дело было в середине лета.

А в начале осени на Кармэй приезжает ярл Хрейдар. С собой он привел большой отряд вооруженных людей, но спрятал их в стороне от усадьбы, а к Хельги пожаловал в сопровождении трех своих сыновей.

Вид у ярла был испуганный, сыновья же его недобро смотрели на Хельги.

Хрейдар сообщил: до Авальдснеса дошел слух о том, что конунг Эйвинд убит и убил его Хельги.

– Правда ли это? – спросил ярл.

– Правда, что Скульд обрезала нить Криворотого и разбросала остатки по ветру. Но кто убил его и убили ли, трудно сказать. – Так ответил Хельги и впервые с тех пор, как он побывал в Нэрбу, улыбнулся, солнечно и не грустно.

– И что ты… как нам?.. – бормотал Хрейдар, не находя слов.

Хельги ему говорит:

– Какие бы ты, дядя, ни получил приказы, думается мне, нам в любом случае не стоит проливать кровь Авальдов. Что ж до меня лично, то я через несколько дней уеду отсюда и больше никогда не появлюсь в Стране Ругов. Как тебе мое предложение?

Хрейдар ответил, что иного он и не ожидал от своего доблестного племянника, и, радостно вздыхая, покинул остров. При этом с ним отправилась лишь половина его отряда. Другая же половина пришла в усадьбу и стала упрашивать Хельги, чтобы тот взял их к себе на службу. Слава Хельги к тому времени была велика.

К этому надо добавить, что, едва Хельги обосновался в Кармэе, он стал набирать к себе дружинников, устраивая между желающими соревнования в стрельбе из лука, в метании копья, в бросании камней, в прыжках, в борьбе, в других воинских искусствах. Из каждого состязания он брал к себе победителя. Было набрано восемь новых людей. Но несколько мест еще оставалось. И Хельги предложил людям Хрейдара попробовать свои силы. В итоге к его дружине прибавилась дюжина ругов. Среди них будет не лишним упомянуть Болли Малыша, Тормода Копье, Мёрда Длинного, Буи Тетерева, Орвара Вилобородого, Торарина Меч и Торгаута Высоконогого.

Стать людьми Хельги в разное время просились берсерки. Но Хельги никогда не брал к себе таких воинов. Хельги считал берсерков больными людьми и не желал иметь с ними дело.

Отправившись от Кармэя и выйдя из фьорда, Хельги велел рулевому держать курс строго на юг, постепенно отдаляясь от берега. Плавать в открытом море они давно научились, а у берегов их могли караулить засады не только разгневанной Асы, но также Сульки и Соти, которые, узнав о гибели отца, могли вознамериться отомстить своему побратиму. Ни с теми, ни с другими Хельги не желал встречаться и проливать ненужную кровь.

На большом удалении миновали они Скагеррак и, повернув на восток, взяли курс на селение, которое тогда называлось Клит, а теперь – Клитмеллер. Войти в Скагеррак и перебраться в Каттегат они собирались вдоль датского побережья. Данов они не опасались. И когда их кнарру в Яммер-бухте путь преградили два боевых корабля, они приготовились дать достойный отпор.

С одного корабля им прокричали:

– Или вы сами сойдете на берег, или мы вас сбросим за борт, так как мы не хотим, чтобы нам мешали, когда мы будем разгружать ваш корабль.

А с другого раздался зычный голос:

– У этих торгашей на удивление хороший парус. Руки пообрываю тому, кто его испортит во время зачистки.

Хельги этот голос показался знакомым. Он пригляделся к тому, кто кричал. Это был богато одетый, высокий и широкоплечий человек. Хельги признал в нем Бьёрна Железнобокого, с которым они когда-то в Агдире бились на поединке, а затем подружились.

– Я с радостью подарю тебе мой парус, если он пришелся тебе по душе, доблестный Бьёрн Рагнарссон, – крикнул ему Хельги и назвал себя.

Битвы, ясное дело, не произошло. Три корабля причалили к берегу, за радостную встречу принесли жертву Тору и Ньёрду и сели пировать, Хельги, Бьёрн и их люди.

Во время пира Бьёрн говорит:

– Давай плавать вместе. Мне нужен такой человек, как ты, Хельги Улыбка.

– Я с радостью принял бы твое предложение, – отвечает Хельги. – Но боюсь тебя подвести. Меня в Рогаланде объявили убийцей конунга Эйвинда, хотя я не убивал его, мне не удалось это сделать.

– У меня тут почти все вне закона и все всамделишные убийцы, – сказал Бьёрн и указал на своих людей.

– Я теперь в немилости у Асы, нашей общей знакомой, – продолжал Хельги.

– Давно ты стал опасаться женщин? – спросил Бьёрн.

– Я за тебя беспокоюсь. Аса женщина мстительная. Она и на тебя может прогневаться.

– Она и так на меня дуется. Я ведь когда-то служил ей. Но мне надоело быть у нее под пятой и добывать сокровища для ее черноволосого сынка. Я решил сойтись с данами. Хэстен Грозный теперь мне покровительствует и вместе со мной ходит в походы. Из морских королей могущественнее его разве только Рагнар Лодброк, мой отец.

Так Хельги присоединился к Бьёрну Железнобокому.

Летний лагерь Бьёрна находился в Бохусленских шхерах. А зимнюю базу они устроили в устье Эйдера. По этой реке, как известно, можно подняться от Северного моря до реки Трене, а с нее – рукой подать до Хедебю, крупнейшего рынка норманнов. От Хедебю по другой реке легко выйти в Восточное море. Место со всех сторон удобное и выгодное для торговцев и, значит, для викингов; ведь они не только грабят купцов, но и сбывают им свою добычу.

С обоими датскими Хориками, отцом-королем и сыном, на тот год лишь принцем, у Бьёрна были дружеские отношения, со стороны аскеманнов подкрепляемые регулярными и щедрыми дарами.

Аскеманны – их так называли в Швеции, в Дании и во Фризии якобы потому, что их корабли, аски, были сделаны из ясеня. На самом же деле на больших асках, способных вместить до ста человек, плавали лишь немногие из них. Другие отправлялись в походы на боевых кораблях, которые мало отличались от обычных лангскипов. Корпус, киль, руль, старуха, или керлинг, в который вставлялась мачта, изготовлялись из дуба; палуба, мачта и весла делались из сосны; из ивовой лозы – крепеж.

Знающие люди рассказывают, что аскеманном первым себя назвал Хэстен Грозный. Он приказал вырезать из ясеня два изображения воронов и установить одно на носу своего корабля, другое – на корме, чтобы вороны смотрели в разные стороны. Когда люди стали интересоваться, почему вороны и почему сделаны из ясеня, Хэстен, если ему хотелось покороче ответить, говорил, что из ясеня боги создали первого мужчину, Аска, и он, Хэстен, еще в детстве сказал себе, что станет первым среди морских королей. Про воронов он в этом объяснении не упоминал, но заканчивал ими, когда был расположен говорить долго. Он красноречиво и подробно описывал своему собеседнику ясень Иггдрасиль, Мировое дерево, Древо жизни, корнями уходящее в глубины Нифльхейма, к бурлящему потоку Хвергельмир. Под сенью его располагаются чертоги Одина, в которых три вещие норны, Урд, Верданди и Скульд, прядут нити судьбы и назначают богам и людям сроки их жизни. Когда же под ясенем, у святого источника Урд на совет собираются боги, на ветви садятся два ворона, Хугин и Мунин, и первому имя – Мысль, а второму – Память. Свои описания он заканчивал утверждением, что он, Хэстен, человек мира и с помощью воронов Одина может покорить любую местность на Круге Земном, которая ему приглянется.

Он и вправду был человеком мира: отца своего не знал, где родился не ведал, с одинаковой легкостью и одинаковым числом ошибок изъяснялся на датском, на фризском, на языках франков и островных саксов. Зимовал где придется. Имел несколько прозвищ, из которых самые известные Ясень, Грозный, Неустрашимый. Имен также имел несколько, потому как северные люди называли его Хэстеном, франки – Астингом, фризы – Гвастеном, британцы – Остеном. Когда же его спрашивали о том, какое из имен ему по душе, Хэстен обычно отвечал, что у Одина, как известно, двенадцать имен, а ему, Ясеневому, пожалуй, и шести имен будет достаточно.

В походы с собой Хэстен брал и данов, и норвегов, и свеев, и фризов, а также разных из вендов и даже некоторых франков. Их-то всех и называли аскеманнами, ясеневыми людьми, чтобы отличать от других викингов.

Предводительствовал в таких походах, ясное дело, Хэстен Грозный. Но Бьёрн Железный Бок был его правой рукой.

Одеты были очень богато, оружие имели наилучшее и роскошно украшенное; гривны и обручья носили золотые или, на худой конец, позолоченные.

На следующий год Хельги вместе с Бьёрном и Хэстеном воевал в Стране Франков. Они осадили Паризий, но король франков Карл по прозвищу Лысый не стал оборонять этот город, откупившись большой грудой золота и целой горой серебра.

Затем они устроили хорошо укрепленный лагерь на острове Оссель и промышляли с него в соседних местах, дойдя до Партийского леса.

Об этом походе, который был совершен в год, который франки называют восемьсот пятьдесят пятым, много рассказано в сагах, у франков – с большими подробностями. Сообщается, например, что на берегу Секваны норманны высекли на скале изображение боевого корабля. Однако не говорится, что это сделал Вестейн из Эгерсунда, научившийся такому искусству у ирландских монахов. И ни слова о Хельги, который своим воинским мастерством, своей лучезарной улыбкой и радостным видом во время сражений заслужил уважение войска и его предводителей: Хэстена, Бьёрна и Сидрока. Хэстен тогда подарил Хельги меч по имени Костер Одина.

В конце лета, покинув Секвану и миновав большую реку Лигер, они поплыли на юг, в Аквитанию. Их туда позвали люди, которых по-разному называли. Они не были ни франками, ни аквитанцами, и родина их была далеко на Востоке. Но они давно поселились среди аквитанцев, преуспели в торговле, обзавелись обширными угодьями, на которых рабы выращивали для них то, что в южных странах называют виноградом и из которого делают вино – хмельное и дорогое виноградное пиво.

Люди эти были жадными и хитрыми. Как только во Фраккрике стали промышлять северные люди, эти друзья-наводчики, как их называл Хэстен, наладили с ними связь и договорились, что они будут сообщать норманнам, когда и куда тем удобнее напасть, чтобы с наименьшими потерями захватить как можно больше добычи. За эти услуги норманны не трогали их хозяйств и сбывали им львиную долю своей добычи, в первую очередь рабов, которых эти наводчики на своих больших торговых кораблях доставляли в Испанию к маврам.

Прибыв в Аквитанию ранней осенью, Ясеневые вошли в устье Гаронны и, поднимаясь вверх по реке, успешно грабили оба берега, почти не встречая сопротивления, потому что аквитанцы, как и обещали предатели, были заняты уборкой урожая. Помимо сокровищ и рабов они брали себе роскошные материи, которыми славится Аквитания, а также вино; к нему уже успели пристраститься многие северные люди, промышлявшие на Западном пути.

Тут надо сказать вот о чем: чем дальше, тем меньше нравилось Хельги плавать и воевать вместе с Бьёрном и Хэстеном. На то у него было несколько причин.

В Ирландии он помогал Олаву Белому отвоевывать отнятое у них ирландское королевство. А здесь, в Аквитании, аскеманны лишь грабили и убивали, не имея никакой доблестной цели.

В Ирландии Хельги противостоял достойный противник – храбрые и умелые датские викинги. Аквитанцы же заметно уступали норманнам в военном искусстве и предпочитали спасать свои жизни, откупаясь от нападающих или прячась от них. Какую тут славу добудешь?

В Шотландии Хельги имел дело с невежественными и жестокими дикарями. А тут жили совершенно иные люди, по виду и по манерам своим благородные и похожие на ярлов или конунгов, мудрые и знающие оттого, что прочли много своих записанных саг. Грабить их было Хельги неловко.

Еще неудобнее стало теперь разорять их святилища не только для Хельги, но и для его людей. Однажды, когда Ясеневые ворвались в монастырь, в котором в тот день был большой праздник, и принялись его зачищать, Кари из Санднеса, при этом присутствовавший, сказал:

– Как на это посмотрит их бог? Не думаю, что нас похвалит.

В другой раз, когда молодцы Бьёрна стали убивать монахов, чтобы их собратья напугались и выдали спрятанные сокровища, наблюдавший за этим Вестейн сказал:

– У нас, на Севере, за подобные дела объявляют вне закона, и каждый может убить святотатца.

Самому Хельги несколько раз подумалось о том, что боги, как и люди, иногда заключают союз с чужеземцами. И если кто-то из северных Асов вступил в договор с Белым Христом, а они, норманны, разоряют его служителей, то этот Ас может воспротивиться их приходу в Вальгаллу, когда это великое время для них наступит.

Когда ему в очередной раз так подумалось, Хельги поделился своими опасениями с Атли Толстым, своим старшим товарищем.

– Я что-то не слышал о том, чтобы наши Асы встречались с их Белым Богом, – ответил Атли.

Но Хельги этот ответ не успокоил.

Добравшись до самой Тулузы, аскеманны ее осадили. Но этот сильно укрепленный город упорно оборонялся, и викинги сняли осаду.

Они спустились вниз по Гаронне. Их корабли до самых бортов были наполнены добычей, которую они не сбыли знакомым торговцам и хотели оставить себе.

Они стали на якорь в устье реки. И Бьёрн с Хельги изъявили желание вернуться на датскую базу. Но Хэстен собрал войско и сказал:

– Если мы здесь устроим лагерь и в нем перезимуем, то раньше других сможем добраться до Испании. Кто хочет вместе со мной пощекотать мавров и показать им нашу славу?

Бьёрн и Хельги отказались от своего первоначального намерения и приняли предложение Хэстена, а Сидрок и почти половина их войска отправились зимовать в Данию. Похоже, многие из них это сделали потому, что либо сами когда-то бывали в Испании, либо слышали от других, как лет десять назад мавры расправились с их соотечественниками. Эмир мавров обстрелял их флот горящими сосудами, которые франки называют греческим огнем, а норманны прозвали огненным змеем. Мавр потопил тридцать кораблей, захваченных в плен воинов повесил на финиковых пальмах, а их предводителям отрезал головы и послал их своему союзнику в Африку.

В следующем году, когда еще не кончилась зима, но в тех местах уже открылась навигация, Хэстен Грозный и Бьёрн Железный Бок на своих боевых кораблях отправились на юг.

Это было знаменитое плавание, о котором многие франкские книги наперебой рассказывают. Но ни в одной из них не говорится о том, что среди кораблей был и корабль Хельги, сына Авальда.

Франки утверждают, что плавание длилось четыре года. На самом деле – всего два. Франки пишут, что у них было сто боевых кораблей. Нет – только пятьдесят девять. К тому же несколько кораблей из-за свирепой бури они потеряли уже на выходе из Бискайского залива.

Правду говорят, что одно дело – доблесть, и другое – удача. Потому как, достигнув Галисии, они доблестно напали на Корунаборг. Но тамошний ярл короля Ордония выступил против них с большим войском, обстрелял из камнеметов и принудил вернуться на суда. Кровопролитная война с маврами приучила этих южных христиан к битвам и укрепила их удачу, которой не могли похвастаться их северные соседи, франки.

Двигаясь дальше на юг, они без особых помех зачистили Лисборг и Кадису. Но, когда вошли в Гвадал-Эльв и по этой реке двинулись к Севилаборгу, уже не они щекотали мавров, а те лишили их двух лангскипов, и если бы на своих судах они могли угнаться за драккарами, то и многих других кораблей не досчитались бы Хэстен и Бьёрн.

Пошли разговоры о том, что, пожалуй, не стоит и дальше испытывать судьбу и лучше повернуть на север и промышлять среди аквитанов, бретонов и франков. И тут Хэстен произнес свои знаменитые слова, которые теперь все вспоминают, хотя и не точно.

Хэстен сказал:

– Те, о которых вы говорите, уже видели нашу славу. Тьмы их уже пали от северного меча. Но всякий воин, достигнув одной цели, стремится к другой, наивысшей. И если мы подарим Медведю римскую корону, то наша слава разнесется по всему Кругу Земному, и никто не скажет, что удача нам изменила.

Люди уважали Бьёрна Железнобокого, и еще больше – Хэстена Неустрашимого. И все согласились плыть за своим предводителем в Румаборг, хотя многие не знали, где находится этот прославленный город и как до него добираться.

Они направились на юг, затем повернули на восток, через Ньорва-сунд, Узкий пролив, проникли в Южное море и высадились на африканском берегу – в том королевстве, в которое десять лет назад эмир мавров отправил головы убитых норманнов. Они без заметных потерь взяли приступом город Накхор, опустошили округу и захватили множество пленных. Дней десять они там отдыхали. А затем вдоль восточного берега Испании поплыли на север.

Огнем и мечом прошли они Мурсаланд. Затем нагрянули на Сторхольм и Литехольм на Островах Балеаров, на которых никогда до этого не видели северных людей. Но мало там было ценного, и люди там были мало пригодные для продажи.

А потому, достигнув южного побережья Большого Фраккланда, они стали наверстывать упущенное, промышляя по берегу от Нарбонна до устья Родана. Так их флот уменьшился еще на шесть кораблей: один был потоплен еще у Нарбонна, а пять других остались на острове Камарг в устье Родана – их командиры отказались плыть дальше. Они сказали, что сначала хотят прогуляться вверх по Родану, а затем, дескать, нагонят Хэстена и помогут Бьёрну стать римским королем. Ни Хэстен, ни Бьёрн не стали их переубеждать и поплыли дальше.

В начале осени они достигли великого города. С моря его ограждали высокие белые стены с могучими башнями.

Бьёрн, сгорая от нетерпения, велел своим людям готовиться к приступу. Но Хэстен на сей раз проявил благоразумие и сказал:

– Румаборг слишком огромный и неприступный город, чтобы брать его штурмом. Они нас заметили, заперли городские ворота и встали на стенах.

– Похоже на это, – согласился Бьёрн.

– Осадой его также не возьмешь, – продолжал Хэстен. – У нас не наберется сорока кораблей, и я бы не стал рассчитывать на подкрепление.

– Так что же нам делать? – спросил Бьёрн. Видно было, что он огорчен и растерян, что с ним редко случалось.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещал Хэстен.

Придумалось ему в тот же день, ближе к вечеру.

Утром в город были отправлены два посланца, и среди них Герлон, который был одним из ближайших соратников Хэстена. Посланцы сказали:

– Мы – люди с Севера, по воле богов покинувшие родину. Мы воевали землю франков и покорили ее. А к вашему великому городу мы пришли не с враждебными намерениями, но были занесены бурей в залив. На ваш рейд мы зашли, чтобы исправить повреждения, причиненные нашим судам, и закупить в городе необходимое. Мы голодны и измучены. Наш предводитель тяжело болен. Беспокойная морская жизнь ему надоела. Много наслышавшись о вашем милостивом боге, он желает, чтобы и вы оказали ему милость – позволили принять вашу веру, креститься, как у вас это, помнится, называется.

Начальник города, граф, и епископ, их главный жрец, с радостью приняли это известие. Договорились о мирных условиях. Хэстена принесли в город на носилках Бьёрн, Хельги и еще два человека, а другим норманнам власти не разрешили войти в ворота. Хэстена помазали священным маслом, и граф и епископ были у него восприемниками при крещении, как они объяснили. Потом Хэстена отнесли назад на корабль.

А ночью на кораблях и в шатрах раздались крики, плач и стенания. Утром в город снова явились посланцы, на этот раз с сообщением, что их предводитель умер. Но перед тем, как отдать душу новому богу, умерший просил, чтобы его погребли в городском монастыре. И этому монастырю северянин завещает в дар свой победоносный меч, а также все свои перстни и прочие сокровища.

Графу это новое известие не пришлось по душе. Но на него с упреками обрушились епископ и многие монахи, заявляя, что надо непременно выполнить последнее желание умершего, благодарного христианина и их нового брата, завещавшего им такое богатство. Согласились на том, что только корабельные командиры примут участие в похоронах и что они придут без оружия.

На следующий день – белобожники на третий день хоронят своих покойников – одетого в броню Хэстена положили в гроб. Двенадцать корабельных хёвдингов шли рядом с гробом, по шесть человек с каждой стороны. А впереди восемь командиров несли предназначенные епископу дары: перстни и оправленный в золото пояс, дорогие мечи, роскошные секиры и прочие сокровища. Все северяне были празднично вооружены, но, дойдя до ворот, сложили оружие на землю и поручили привратникам его охранять.

Когда они это сделали, городские ворота отворились. Навстречу похоронному шествию в пышных своих одеяниях вышел епископ с другими жрецами. Встав во главе процессии, в торжественном молчании, с горящими свечами, с большим изображением их распятого бога они проследовали к главному святилищу. Там монахи долго пели, молились и совершали то, что у них положено совершать.

Затем гроб понесли на монастырское кладбище, и его сопровождала длинная и большая толпа горожан, пожелавших, по их словам, отдать последний долг знатному чужеземцу, прибывшему в их город, чтобы принять истинную веру.

Хельги к этой процессии не примкнул – по опустевшей улице он направился к городской стене.

Хельги как раз успел добраться до тех ворот, которые вели в поля, а не к морю, когда гроб с Хэстеном монахи собирались опустить в яму – они так хоронят своих мертвецов. Но тут крышка с гроба слетела, из него выскочил Хэстен, со дна гроба выхватил меч и, ударив им стоявшего рядом епископа, разрубил пополам и его самого, и ту книгу, которую он держал в руках.

– Вот еще один дар тебе, богохульник! – крикнул Хэстен. – Бога своего растянули на перекладине и меня хотели живым закопать в землю!

Хэстен и графа намеревался убить, но не успел, так как, пока он выкрикивал свои гневные слова, корабельные хёвдинги тоже обнажили мечи, спрятанные у них под плащами, и стали ими разить так согласно и споро, что монахи и знатные горожане были умерщвлены прежде, чем успели оправиться от удивления. А граф, похоже, и удивиться не успел, когда Бьёрн снес ему голову.

В то же самое время у городских ворот Хельги достал из-под плаща боевой топор и только пригрозил им двум стражникам. Те поспешили открыть ворота, через которые в город устремились поджидавшие у ворот аскеманны. Стража на стенах и те, кто пытался с оружием в руках оказать сопротивление, были убиты. Страх и смятение охватили город. Жители видели бесполезность любых попыток к защите. Викинги скоро заняли все ключевые места и стали повелителями города. И Хэстен велел вложить мечи в ножны, говоря, что Бьёрну понадобятся подданные.

Хэстен приказал жителям собраться на площади и объявил:

– Король ваш убит… Вместо него римским королем будет мой воспитанник, прославленный воин Бьёрн Рагнарссон по прозвищу Йернсида, Железный Бок. Клянитесь, что будете ему верными слугами.

Горожане молчали. И тут вперед выступил молодой человек; он был сыном убитого градоначальника. Юноша вскричал:

– Одно дело подлым обманом, убивая безоружных людей, захватить небольшой городок, и совсем другое – завоевать Вечный Город, которому господин наш Христос покровительствует, и весь христианский мир на вас за него ополчится! Вы и до Пизы не дойдете, если сунетесь дальше. Не видать вам Рима, как своих ушей!

Хэстен расхохотался, схватил юношу за ухо, притянул к себе и сказал:

– Зачем мне на свои уши смотреть, когда я твое ухо в руке держу?

А молодой человек продолжал кричать, что Рим они никогда держать в руке не будут.

И тут постепенно стало выясняться, что захватили они вовсе не прославленный Румаборг, а небольшой город под названием Луна, и до настоящего Рима им еще плыть да плыть вдоль побережья.

Впервые Хэстен выглядел растерянным. А Бьёрн так рассвирепел, что велел своим людям сжечь город, а графского сынка приказал принести в жертву Одину. Его отвели в храм и на алтаре сделали красного орла: раскроили ему спину мечом, перерубили ребра и вытащили наружу легкие, разложив их в виде крыльев.

Другие викинги тоже кинулись грабить и убивать. Но больше других лютовали люди с кораблей Бьёрна. Они убивали всех без разбора мужчин и, прежде чем взять женщин, насиловали их в домах и на улице.

Среди бьёрновых молодцов особой свирепостью отличался Кари из Бердлы. Он командовал кораблем и был берсерком. Обезумев от ярости, он сжигал людей в их домах, не предлагая женщинам выйти, что, как известно, – позор для норманна. Он малых детей подбрасывал в воздух и ловил на свое копье. Друг Хельги, Кари из Санднеса, это увидел и кинулся отнимать ребенка, которого в этот момент схватил злодей. Оба не помнили себя: один от охватившей его воинской ярости, другой – от гнева и возмущения. И если бы рядом не оказались Хельги с Гейром и Сёмундом, один из двух Кари мог бы отправиться к праотцам. Но этого не случилось. Кари из Санднеса отделался легкой раной в бедро, а Кари из Бердлы получил на лицо шрам. Ребенка Хельги отобрал, у Кари из Бердлы отнял копье, своего друга Кари оттащил в сторону и через Старкада всем своим воинам велел передать, чтобы они шли на корабль. Хэстену и Бьёрну Хельги потом объяснил, что слишком много Ясеневых кинулись грабить город, и надо было кому-то встать на охрану их кораблей. Хэстен и Бьёрн поблагодарили Хельги за проявленное благоразумие и даже поделились с ним своей долей добычи.

Кари из Санднеса с тех пор прозвали Детолюбом.

О дальнейшем их плавании франкские книги по-разному сообщают. Одни рассказывают небылицы и утверждают, что они добрались сначала до Греции, а затем до Египта. Более благоразумные говорят, что, продолжив путь на юг, они разорили Пизу. Никто, однако, не упоминает Румаборга, ради которого они отважились на свое плавание.

А вот о чем вспоминают знающие люди:

Перезимовав на юге Страны Франков, в следующем году на обратном пути они продолжали грабить восточный берег Испании. Они еще не оставили Южное море, когда их подстерегла жестокая буря. Многие их корабли потеряли мачты, рули, паруса, и для облегчения судов и спасения жизни пришлось им выбросить за борт и пленников, и товары.

При выходе из моря, в Узком проливе, дорогу им преградил сарацинский флот, и они потеряли еще дюжину кораблей, пока с боем преодолевали препятствие.

По сравнению с другими, дружина Хельги понесла небольшие потери.

В Бискайском заливе они опасались бури и к ней приготовились. Но боги наконец им послали удачу. Буря так и не собралась. А они, восполняя утраченное и наверстывая упущенное, счастливо обогатились в Стране Басков и даже захватили их короля, за которого получили огромный выкуп.

На шестидесяти двух кораблях отплыли – на двадцати вернулись. Но богатство и славу добыли и очень этим гордились.

Прибыли они на Черный Монастырь, Нуармутье. На этом большом острове в устье Луары был теперь главный сборный пункт различных отрядов. Разные викинги несколько лет назад договорились, что остров никому из них не принадлежит, все к нему могут причаливать и никто ни с кем не смеет затевать ссоры. Некоторые здесь только отдыхали и чинили корабли, другие, случалось, тут зимовали, и со всех путей сюда стекались новости и слухи.

Было самое начало осени. И Бьёрн объявил, что, по полученным сведениям, в недалекой Англии сложилась благоприятная обстановка. Король западных саксов Этельвульф, подчинивший себе весь юг Англии, поссорился со своими сыновьями. Старший из них, Этельбальд, при поддержке знатных людей восстал против отца. А тот, будучи человеком уже пожилым и озабоченным только тем, как ему лучше угодить своему Белому Богу, не призвал сына к порядку, а поделил с ним свое государство. Этельбальд получил лучшую западную часть королевства, а худшая, восточная, досталась ему, Этельвульфу. Там он живет со своей юной новой женой, дочерью франкского короля, и маленьким сыном Альфредом. Самое время воткнуть копье Одина, блеснуть мечом Фрейра и сверкнуть молотом Тора. Едва ли его сыновья захотят прийти на помощь потерявшему благоразумие старику.

Так рассуждал Бьёрн Йернсида и звал с собой всех желающих.

Но тут слово взял Хэстен и сообщил:

Ему доложили, что новый сват этого Этельвульфа, франкский король Карл Лысый, узнав, что Хэстен возвращается в Страну Франков, так перепугался, что собрал со своего народа великое множество золота и серебра и все это богатство вручил викингу Веланду, взяв с него клятву, что тот защитит его от Хэстена Неустрашимого и его грозных воинов. Веланд, который недавно служил Хэстену и ходил с ним в походы, теперь стал служить Карлу и даже крестился со всей семьей.

– Чего будет стоить моя слава?! О какой моей удаче будут говорить люди, если я, как овечку, не остригу этого подлого перевертыша и, как мальчишку, больно не отстегаю лысого труса?!

Так восклицал Хэстен и всех звал с собой в поход на Секвану.

Но Бьёрн стоял на своем и говорил, что обещал братьям, старшему Ивару и младшему Хвитсерку, совершить набег на Британские острова, как только он, Бьёрн, вернется во Фраккланд.

И вот в их до этого общем войске возникло теперь как бы два отряда. Одни выразили желание плыть с Бьёрном в Англию, другие – на Сену с Хэстеном.

И то же случилось на корабле Хельги. Кари, прозванный Детолюбом, заявил:

– Я с этими выродками Хродвитнира больше не желаю иметь дела.

Он так сказал, потому что детьми Хродвитнира называют двух свирепых волков, которые гонятся за солнцем и луной и пытаются их проглотить, чтобы мир снова погрузился в первозданную тьму. Одного из чудовищ зовут Скель (обман), другого – Хати (ненавистник). О них говорится в Видении Гюльви.

Кари поддержали Вестейн и половина дружинников. Другая же их половина, во главе которых встали Атли Толстый и Старкад Рубашка, ратовали за то, чтобы плыть в Англию.

Это происходило на собрании, на котором Хельги дал высказаться каждому из своих людей, а сам молчал и не улыбался. Когда же все выступили, Хельги взял слово и сказал:

– Что бы вы ни думали о нашем прошлом походе, очевидно одно: мы вместе добыли и нам удалось сохранить большое богатство. На эти средства можно купить два прекрасных корабля, и еще много останется. Пусть каждый следует своей судьбе и плывет туда, куда ему подсказывают его фюльгьи, духи-спутники.

– А ты куда поплывешь? – наперебой стали спрашивать люди.

Хельги так им сказал:

– В Британии будет Бьёрн. Во Франции – Хэстен. В Норвегии мне заказано объявляться. Невелик у меня выбор. Похоже, мне один Восточный путь остается.

Все молчали. Первым решился спросить Атли Толстый:

– А нас ты берешь с собой?

Хельги им не ответил, но в первые за многие дни улыбнулся, как прежде – как весеннее солнце.

Тогда один за другим они принялись говорить, что останутся людьми Хельги и за своим хёвдингом поплывут хоть на край Круга Земного.

И Хэстен, и Бьёрн весьма огорчились, когда Хельги сообщил им, что не отправится ни с одним из них.

Хэстен на прощание подарил Хельги гривну с молотом Тора из чистого золота.

Бьёрн, который не отличался щедростью, ничего не подарил Хельги. Но попросил его, если тот встретит на Восточном пути Рагнара Лобдрока, передать прославленному морскому конунгу, что его доблестные сыновья отправились воевать Англию и будут несказанно рады, если к ним присоединится их великий отец.

Хельги в тот год исполнилось двадцать девять лет.

При входе в Квенов залив расположены Острова Квенов. Ныне северные люди называют их Аландскими островами, а финны – Ахвенскими.

Этих островов бесчисленно, многие из них маленькие, но есть и большие. Самый большой из них Аланд, по которому названы все острова. К западу от островов расположена Свеаланд, и ближе всего к Аландам – владения упсальского конунга. В востоку лежит Страна Финнов.

На островах нет ни высоких гор, ни больших рек. Солнце там светит чаще, чем в других северных странах, и потому зима наступает и вода замерзает позднее Йоля, а сходит лед в самом начале лета или ко времени сбора яиц. Высоких деревьев там нет, но есть хорошие пастбища. Рыбы – в изобилии, особенно много окуня, ахвен на языке финнов.

На этих островах со своими людьми обосновался Хельги Авальдссон. Для поселения он выбрал Вордё, потому что, как он объяснил, этот остров лежал дальше других от Свеаланда. В середине месяца убоя скота прибыл и тут же стал отстраиваться. Квены его не беспокоили – со своими старейшинами они жили главным образом на Аланд-острове. А те, которые обитали на Тофтё и на иных близлежащих островах, стали приплывать на Вордё и проситься к Хельги в работники. Хельги им не отказывал, так как своих слуг у него тогда не было.

Когда наступила весна и открылась навигация, Хельги сказал своим людям:

– Викингами мы были и на этом пути снискали славу. Но, чтобы еще больше прославиться и оставить по себе долгую память, как говорят мудрые люди, надо испытать свою удачу и показать свое искусство в схватках с теми, кем мы были когда-то – с морскими разбойниками. Они – ужас мира. А мы станем грозой для этого ужаса. На их стороне – разбой и насилие. На нашей – возмездие и справедливость.

Так говорил Хельги, а люди поддерживали его одобрительными выкриками и звоном оружия.

С той поры Хельги стал охотиться на тех, кто разбойничал на берегах Восточного моря, кто жег и разорял страны, грабил бондов, угоняя у них скот, отбирая всякое добро и орудия.

Больше всего викингов скапливалось летом вокруг Готланда, но у Эйра, в шхерах Бохусланда, у Бреннэйяра и Эльфваскера возле реки Готы весной и осенью их также много гнездилось.

Были среди этих разбойников не только даны, свеи, норвеги, но также гауты и йоты, венды и прусы, куры и ливы, финны и эсты.

Хельги обычно так поступал:

В тех местах, где любят промышлять разбойники, он велел до самой воды покрыть весь корабль серыми коврами, убрать мачту и парус, спереди и сзади снять штевни с драконьими головой и хвостом. Только нескольким людям он приказывал грести на носу и на корме, а большинство воинов, по его команде, сидели, низко согнувшись. Тем самым его боевой кнарр выглядел как хорошо нагруженное торговое судно. Таким кораблям разбойники едва ли позволят пройти мимо.

Когда приближались грабители и, как у них водится, предлагали спасти жизнь и за это отдать добро и корабль, Хельги ничего не говорил им в ответ, но всегда объявлял свое имя. Он это делал для того, чтобы по незнанию с ним не вступили в битву его прежние соратники, те, с кем когда-то вместе ходили в походы.

Обычно Хельги имел дело с двумя, с тремя кораблями, так как хорошо знал места обычных засад и умел избегать те районы, где разбойники собираются в большие отряды. Если драккаров было три, Хельги один из них быстро топил. Для этого у него было несколько способов. Но чаще всего с его кнарра на ближайший корабль бросался тяжелый якорь; зубец этого якоря, специально остро заточенный, пробивал борт; вода устремлялась в пробоину, и разбойники начинали перепрыгивать с этого корабля на другие.

С двумя кораблями, а тем более с одним нападающим судном, дело делалось проще. При этом разбойники сами готовили себе поражение. Они набрасывали крюки и подтягивали к себе хельгов корабль, тратя на это силы, в то время как люди Хельги их экономили. Видя их бездействие, грабители думали, что противник напуган и особого сопротивления им не окажет, и от этого теряли боевой задор и вместе с ним осторожность.

Борта у кнарра, как уже говорилось, высокие, вскочить на них намного труднее, чем с них спрыгнуть вниз на лангскип. Поэтому не разбойники первыми оказывались на корабле Хельги, а доблестные и опытные воины Авальдссона, будто вороны Одина или валькирии, сверху свергались на палубу неприятеля и начинали, как говорится, зачистку. Излюбленным их приемом было, ворвавшись на корабль, подрубить мачту и сбросить на грабителей парус, а потом, будто крупных рыб из сети, вытаскивать их по одному и связывать. Иногда для острастки приходилось нескольких убивать или ранить. Но резни Хельги не разрешал, и зачистка, как правило, быстро заканчивалась.

Затем убирали сходни, отвязывали канаты, захваченные корабли выводили в море и вели к ближайшим пустынным островам. Там разбойников высаживали, оставив им только то, что на них было надето, и отобрав у них пояса, чтобы они в них ничего не могли спрятать.

Захваченные корабли Хельги потом продавал тем гаутам, с которыми договорился еще в начале весны… Сокровищами пополнял казну и одаривал воинов. Зерно и мясо служило им пропитанием. Когда же им попадались корабли с пленниками, они этих людей, предназначенных в рабство, везли к себе на Аланды и там предлагали им отработать свое освобождение. Квены были плохими работниками, и Хельги от них постепенно избавлялся. Этим, спасенным, он назначал поденную работу, а через год или через два года, если не очень-то старались, отпускал восвояси. Их он заменял новыми отнятыми у викингов пленными. Однако число слуг у Хельги постепенно росло, потому как многие отблагодарившие не желали его покидать. Одни ловили для него рыбу, другие охотились, некоторые перебрались на соседние острова, вырубили леса, обработали землю и поставили там себе дворы.

Двое из этих людей так привязались к Хельги и так ему пришлись по душе, что он сделал их своими дружинниками.

Первый во время одного из воинских состязаний всех, даже старших дружинников, превзошел в умении владеть боевым топором. Звали его Свипдагр. Ему дали прозвище Секира. Родом он был из Вестфольда.

Второй новичок всех победил в лыжном беге. Даже Хаки Стрела, самый быстрый среди них бегун, на лыжах не смог его обогнать. Новобранца звали Гримкель. Он был родом из норвежского Оппланда и шутил, что был зачат во время лыжной прогулки своих родителей. Кто-то предложил дать ему связанное с этим событием неприличное прозвище, но Хельги устыдил шутника, а Гримкель сказал, что прозвище у него уже есть – Колпак. Он и ходил всегда в колпаке, потому что у него плохо росли волосы.

Теперь надо вернуться к осени того года, когда Хельги начал охотиться на разбойников.

Однажды, плывя вдоль Курской косы, Хельги увидел, что возле берега три боевых корабля окружают торговый кнарр. Подплыв к одному из драккаров, Хельги назвал себя и громко спросил:

– Кто это здесь затеял неравную игру?

В ответ в Хельги полетели стрелы. Судя по тому, что ни одна из них не достигла цели, стрелки были плохими. Ловко закрючив и притянув к себе корабль разбойников, воины Хельги приступили к его зачистке и быстро ее завершили. Когда же они собрались атаковать другие драккары, то увидели, что один из них тоже уже полностью зачищен, и теперь зачистка идет на последнем разбойничьем корабле. Всё это проделали те, кто плыл на торговом судне. Воины там, на беду викингов, оказались весьма умелыми и успешными.

Ими предводительствовал невысокий старик – Хельги в ту пору все люди старше его казались стариками, и сам он себя считал уже пожилым человеком. Старик этот был в гуще сражения, но ни одного удара не наносил и не был вооружен ни мечом, ни копьем, ни секирой. А врагов, на которых он наступал, рубили, кромсали, крошили четыре поистине великана, старика окружавшие; двое из них были вооружены исполинскими дубинами, один – гигантской секирой и один – громадным мечом, который обычный человек двумя руками с трудом поднимет. Щиты их были, как тележные колеса, и ими они прикрывали своего предводителя.

Когда битва закончилась и с добычей распорядились, хёвдинги с обоих кнарров познакомились. Звали старика Ингвар сын Ингмара, и, по его словам, у него было два прозвища – Сокол и Знающий Наперед.

– Ведь у тебя, Хельги, тоже два прозвища: Улыбка и Верный Защитник, – сказал Ингвар.

– Откуда ты знаешь? – удивился Хельги; Хельги Улыбка его давно уже не называли.

Ингвар ему не ответил, поблагодарил за содействие и пригласил погостить у себя в усадьбе. Она находилась в двух северных милях от того места, где они повстречались.

Обычно Хельги не принимал подобные приглашения. Но этому человеку почему-то не смог отказать.

Когда Хельги уже гостил у него в усадьбе, Ингвар ему сообщил:

– До того как мы встретились, я видел тебя во сне. И ты мне кое-что про себя рассказал.

Он будто теперь отвечал на вопрос, который несколько дней оставался без ответа.

А еще через несколько дней заявил:

– Тебе всегда не хватало отца. Ты не будешь возражать, если я стану тебе старшим другом?

Хельги поблагодарил Ингвара и спросил:

– Тебе это тоже приснилось?

– Нет, это я сам узнал, – на этот раз сразу ответил Ингвар.

Чем дольше Хельги гостил у Ингвара, тем меньше ему хотелось от него уезжать. Но люди его скучали без дела.

Когда Хельги и Ингвар прощались, Ингвар сказал:

– Поменяй свой кнарр на драккар. На нем удобнее охотиться на разбойников.

– А кто тогда будет приманкой? – спросил Хельги.

Ингвар ему не ответил.

Когда поднялись на корабль и вышли в море, Гейр Красноносый сказал:

– Он, точно, колдун или ясновидящий. Когда он на меня смотрит, кажется, что он видит меня насквозь.

– Он тролль. Видели, как он расправился с двумя кораблями? – сказал Торд Из Скалы.

– Нет, он йотун. Из тех, что показывают дорогу и предупреждают об опасностях, – сказал Скафти Воробей.

А Хельги все это выслушал и говорит:

– Мне ясно одно: теперь будем вместе плавать.

На йотуна Ингвар был и вправду похож. У него была большая и круглая голова. Он был коротко стрижен, что делало почти незаметной его лысину. Бороды у него не было, а усы были седыми и топорщились в разные стороны. Глаза были непривычно светлыми, умными и грустными, даже когда он улыбался. И трудно было ему отказать, когда он о чем-нибудь просил человека.

Так они стали плавать вместе, Хельги и Ингвар.

По слухам, отцом Ингвара был шведских конунг или брат конунга, а мать – вендской княжной. Ингвар Сокол имел большое хозяйство по соседству со Страной Прусов и вел обширную торговлю по всему южному берегу, от Страны Эстов до тех мест, где Страна Вендов граничит с Королевствами Франков. Торговал он обычно с гаутами, прусами и лишь изредка с росами.

На южном побережье хорошо знали Ингвара и его кнарр; нос его украшала голова сокола, а надстройка на корме была такой высокой, что ничем, кроме стрел и копий, нельзя было достать того, кто на ней находился. У Ингвара была большая и воинственная команда. В ней были люди из разных земель: гауты, йоты, свеи, остфольдцы и вестфольдцы, а также венды, даны, франки и даже фризы. Нападать на Ингвара и его Большой Сокол решались лишь недоумки, за что бывали наказаны.

Иное дело, когда торговые дела увлекали Ингвара на Готланд, или на Эйланд, или в шведские шхеры. Тут многие и разные люди плавают, и далеко не все из них знали Ингвара; некоторые и слыхом о нем не слыхивали. Тут что угодно могло произойти. И Хельги стал сопровождать своего нового знакомого, когда он там плавал.

По предложению Ингвара перейдя на драккар, Хельги убрал с носа драконью голову.

В открытом море корабль Хельги обычно следовал за кораблем Ингвара, однако на некотором расстоянии. Когда же он бывали в шхерах, Хельги нередко отделялся от Ингвара и затаивал свой лангскип. Он, например, приставал так близко к крутому берегу, что листва и ветки деревьев закрывали корабль. Или, тоже у берега, срубал большие деревья и ставил их на борт так, чтобы корабля не было видно сквозь листву.

Как правило, Ингвар заранее угадывал, когда на него нападут разбойники. Он, правда, никогда не говорил, что он угадал, а говорил: узнал, почувствовал, увидел. И нападавшие были дальше всего от них, когда он говорил понял, и ближе всего, когда говорил увидел, хотя никто, даже Хаскульд Высокий, не мог их тогда видеть, и они могли быть вообще по другую сторону острова. Как ему это удавалось, Ингвар никогда не объяснял. Но ведь ни один ясновидящий не объяснит, как он совершает свои предсказания. И уж тем более не станет об этом рассказывать тролль или йотун.

При этом Ингвар не только не ошибался в своих предчувствиях, но даже число нападающих мог предсказать, и когда их ожидала большая засада, предупреждал и советовал укрыться или свернуть в сторону.

Лишь однажды Ингвар не угадал, и им преградила дорогу почти дюжина боевых кораблей. Но ими командовал Торгнюр Конопатый, дан из отряда Сидрока. И когда Торгнюр и Хельги, два бывших соратника, признали друг друга, вместо крючьев и стрел на борта посыпались сначала приветствия, а затем приглашения на пир.

А Ингвар потом так объяснил:

– Я ничего не узнал, потому что узнавать было нечего. Ни успеха, ни опасности не было.

Когда же на них нападали два или три корабля, несладко приходилось разбойникам. От двух драккаров люди Ингвара и сами могли успешно отбиться. Когда же им на помощь неожиданно приходили воины Хельги, вместе они и пять ландскипов могли одолеть и зачистить.

Хельги хотел, чтобы они поровну делили отнятое у грабителей. Но Ингвар попросил, чтобы все завоеванное оставалось у Хельги, а ему, Ингвару, довольно того, что ему приносит торговля.

С Эйнаром Эйнарссоном из Балагардссиды Хельги Авальдссон встретился в следующем году на Эйсюсле, которую эсты называют Сааремаа. Об этой встрече рассказывается в Саге об Эйнаре. Но здесь надо добавить:

Хельги об Эйнаре был наслышан. Балагардссида, как известно, недалеко отстоит от Аландов. К тому же квены рассказывали Хельги, что Эйнар их не притесняет, но финнов и карелов обложил данью и каждый год грабит и превращает в рабов тех, кто ему дань не платит. В его дружине особым свирепством отличаются берсерки, которых Хельги никогда не жаловал.

Когда Хельги впервые увидел Эйнара по прозвищу Себезакон, тот ему с самого начала, как говорится, не глянулся. Уж слишком был разнаряжен – золотые и полновесные гривны, обручья, кольца, фибулы и даже пуговицы. Его рост, стать, ширину и мощь его плеч Хельги не мог не отметить. Но волосы и борода у него были серыми, как у волка, усы же – иссиня-черные, как перья у ворона. Лицо бледное. Глаза желтоватые. Голос зычный, но с хрипотцой. Хельги подумалось, что человек с такой внешностью и сам вполне может быть берсерком.

И вовсе не по душе пришелся Хельги тот разговор, который у них состоялся. Эйнар предлагал Хельги отправиться на Ладогаватн – тогда он называл его Йеттеватн – и добывать там меха, отнимая у местных жителей. А потом стал расписывать красоты славских женщин и их высокую стоимость на рынке в Эйсюсле.

Чем дальше и настойчивее предлагал Эйнар, тем вежливее отказывался Хельги от его предложений и видел, что лицо его собеседника все сильнее бледнеет, а глаза желтеют.

Когда Эйнар ушел, Хельги сказал своим друзьям, которые при разговоре присутствовали:

– Какой волчара к нам забрел!

– Гери, – сказал Кари.

– Скорее, Фреки, – возразил Вестейн.

Они назвали имена волков Одина, Жадного и Прожорливого, которым, по рассказам, поклоняются некоторые берсерки.

– Я вижу, хёвдинг, он тебе не приглянулся, – сказал Атли Толстый. – Но он человек уважаемый. И о тебе говорил с большим уважением. И предложение у него с разных сторон дельное.

– Прими я это дельное его предложение, я бы скоро сам себя перестал уважать. – Так ответил Хельги и широко улыбнулся.

Но через несколько дней Ингвар пригласил Хельги в свою землянку. Там этот Эйнар сидит. А Ингвар не только предлагает принять его предложение, но говорит, что всем им надо стать побратимами.

Хельги пробовал отказаться. Но Ингвар заглянул ему в душу своим взглядом йотуна и попросил, как только он, Знающий Наперед, умеет.

Пришлось согласиться с тем, кто все наперед знает.

Уже на следующий день они совершили обряд побратимства. О нем в Саге об Эйнаре тоже рассказывается.

Но надо добавить, что они не только прошли под дерном и, встав на чурбан, призывали богов. По настоянию Ингвара, они договорились, что будут отныне соблюдать шесть общих для всех законов. Вот они:

Ни один человек не может стать их побратимом, если он старше пятидесяти и моложе восемнадцати лет. Правило это, однако, не касалось тех, кто уже вступил в их братство, так как некоторые из них уже были старше пятидесяти, и самому Ингвару в том году минуло пятьдесят пять зим.

Когда кто-то захочет к ним присоединиться, кровное родство не может приниматься в расчет.

Ни один из них не может убежать от какого бы то ни было противника, даже если тот столь же доблестно и хорошо вооружен, как и он.

Каждый из них должен мстить за другого, как за своего брата.

Любую ценность, без различия – маленькую или большую, которую они добудут в походе, они обязаны отнести к корабельному знамени.

Тот, кто затеет вооруженную ссору, будет немедленно изгнан.

Некоторые умники утверждают, что Ингвар, предложивший эти законы, якобы взял их от йомсвикингов. Они и вправду очень похожи. Но йомсвикинги жили через сто лет после верингов, о которых идет речь. Надо ли объяснять, кто у кого перенял?

О том, что они будут соблюдать эти законы, они принесли Клятву Двенадцати, которая среди северян считается самой нерушимой. Клятву совершили: Ингвар сын Ингмара и его люди Арни, Ингемунд Звездочет и Адульф; Хельги сын Авальда Справедливого и друзья его Кари Детолюб, Вестейн из Эгерсунда и Атли Толстый; Эйнар сын Эйнара и его воины Логи Финн, Берси Сильный и Отар Служанка.

Став побратимами и верингами, они в тот же год отправились на восток, в ту страну, которая тогда не имела определенного названия, а теперь называется Гардарики.

О том, как они без малого четыре года промышляли на тамошних озерах и реках, рассказывается в Саге об Эйнаре. Но здесь надо сказать:

Чаще всего Хельги подвизался на севере Великого Озера, среди карелов, и брал у них меха, а рабов не брал. Когда на третий год он стал охотиться на словен, то искал в первую очередь красивых молодых девушек и, завладев ими, можно сказать, даровал им лучшую судьбу, чем та, которая ожидала их у людей Эйнара: те были грубыми и бесцеремонными.

Следует также добавить, что Хельги и все его люди никогда и никого зря не насиловали. Со всеми, с кем ему приходилось иметь дело, Хельги сначала пытался миролюбиво договориться. И лишь когда ему в обмен за свою безопасность предлагали негодный товар или отвечали грубым отказом, а то и угрозами, только тогда Хельги применял силу. Но не калечил и не убивал, как это делали Эйнаровы воины, а брал заложников, таких находил, которых славы и карелы не выкупить не могли.

Непременно надо сказать, что в его дружине, за исключением его самого, хёвдинга Хельги Верного, все были равны между собой: пили из одной чаши, ели одну и ту же еду; все брались за весла, когда надо было грести, а не так, как у Эйнара, у которого гребли только финны; а ведь они также считались верингами и побратимами. Хельги часто тоже садился за весла. И тем, у кого по какой-либо причине на праздничном пире не было хорошей одежды, Хельги ее всегда одалживал.

Нельзя не упомянуть и о том, что, когда Хельги впервые прибыл на Ладогаватн, его бывший побратим Сульки сын Эйвинда уже несколько лет был конунгом Рогаланда, а брат его Соти – первым из ярлов.

Во втором году их совместного промысла на словенских озерах на Севере в заливе Рюкинг погиб сын Асы Великой Хальвдан Черный, и править вместо него стал его десятилетний сын Харальд, внук Асы.

А на следующий год умерла и сама Аса. Ей тогда было шестьдесят два года. Власть в Агдире тут же захватил Кьётви Богатый, который у Асы был казначеем.

Хельги узнал об этом, когда в конце осени вернулся к себе на Аланды. Он сразу отправил Олава Собаку в свейский Уппланд с поручением купить там коня, потому что на Аландских островах коней не было. Когда коня доставили на Вордё, его оседлали, взнуздали, и Хельги собственноручно зарезал животное, совершив молитву. Коня поместили на нос того кнарра, который Аса некогда подарила Хельги. Вместе с конем поставили колесную повозку и сани. За ними поместили котел с головой и ногами барана. Дальше установили три глиняные урны и в каждую положили по зарезанной утке. Возле мачты расположили большой раскрашенный ящик, похожий на гроб, и в него опустили топор, ледоходные шипы, весы с гирьками, несколько бус, нагрудную цепь, овальную фибулу, пряслице, гребень и серьги. Все предметы были отличной работы. На корме разбили полосатый шатер. После чего, велев закрепить кормило и развернуть парус, Хельги на носу кнарра развел костер и сам обрубил канаты. Пылающий корабль поплыл в море, так как ветер дул с берега.

Хельги и все его люди хранили молчание. Но кто-то спросил:

– Кого так богато хороним?

Хельги солнечно улыбнулся, как только он умел, и ответил:

– Великой женщине посылаем подарки, которые могут ей пригодиться. А вместе с ней хороним мою молодость.

Хельги было тогда тридцать три года.

Здесь кончается сага о Хельги Верном Защитнике, сыне ярла Авальда Доброго из Рогаланда.

Побратимы Эйнар, Ингвар и Хельги были хёвдингами на своих кораблях и равны между собой. Но роль предводителя среди них играл Эйнар, Ингвар был их жрецом и годи, а Хельги во всем слушался Ингвара и с неизменным почтением относился к Эйнару. Хельги был самым младшим из них по возрасту, но доблестью и воинским искусством не уступал никому.

Об этом уже рассказано в Саге об Хельги и в Саге об Эйнаре.

Ранним летом того года, в котором Харальд конунг и Гутхорм герцог воевали северный Оппланд и погубили Хёгни и Фроди, двух сыновей конунга Эйстейна, к Эйнару, Ингвару и Хельги в Тролльнес, где они тогда находились, на девяти кораблях приехали посланцы от разных народов. Ишоры и луги, которых словене называют чудью, прибыли на двух судах. Каждый на своей лодке приплыли ловачи, шелонцы, ильмени, ильмери и ладоги. Волхи пришли на двух лодиях: на одной – Угоняй и на другой – Ждан.

Ловачи и шелонцы, проплыв по Ильменьватну, встретились с лодкой ильменей, и дальше стали вместе спускаться по Волховсау. Возле Алдеи за ними последовала та лодия, на которой находился Ждан, человек из рода Остромира, прежнего старейшины волхов. А у устья реки им повстречались лодки ладогов и ильмерей; последние туда прибыли раньше и встретились с ладогами, своими дальними родичами. Каждый из них делал вид, что самостоятельно отправился в путь, ни с кем не сговариваясь, а то, что в волховском устье шесть судов сошлось – это, дескать, случайность. Друг за другом они направились к Ореховому острову. А там – еще два судна стоят: ишоры и луги. Они через Протоку пришли и несколько ночей, дескать, отдыхали на острове. Однако не объяснили, от чего отдыхали. И теперь уже восемь судов вдоль западного берега Великого озера отправились на север.

Девятая ладья, на которой плыл Угоняй, настигла их уже возле самого Тролльнеса. Тут, похоже, никто из восьми с ним заранее не сговаривался.

Одного словенского племени среди них не было – мстян. А невов забрали с собой ишоры; своей лодки у невов не было.

Один за другим они причаливали к пристани, сходили на берег и шли к длинному дому. Шли они так, как за несколько дней до этого видел во сне и рассказал другим верингам Ингвар Знающий Наперед. Первыми шли волхи, и впереди почти бежал Угоняй, их новый старейшина, в синем плаще с позолоченной фибулой на правом плече и полосатых синих штанах. Луги, ишоры и невы оказались в самом конце.

С обеих сторон их движение огораживали вооруженные веринги: справа – Хельговы люди, слева – воины Эйнара. Разведчики Эйнара еще накануне предупредили, что к Тролльнесу движется лодочный флот, и было решено проявить осторожность. Однако, если у прибывших и было с собой оружие, они его оставили в лодках, и на берег сходили совсем безоружные.

У ворот их остановили, и Берси Сильный, который командовал людьми Эйнара, велел:

– От каждой лодки пусть один человек войдет! Остальным тут оставаться и тихо себя вести!

Во двор, стало быть, вошли девять человек. И первым было рванулся Угоняй. Но другой волх и ильмень схватили его за руки и удержали. И сначала в ворота вошли ловач с шелонцем, а за ними – луг и ишор.

Возле длинного дома, у западного входа, стояли три хёвдинга и их ближайшие люди. Посланцы им поклонились, как это видел Ингвар в своем вещем сне. И тут же все разом заговорили, так что переводчики не могли разобрать ни единого слова, ни Пелга, ни Вышан. Ишор Пелга знал все языки. Но, когда он уставал, словен ему помогал переводить Вышан; он был из Страны Вендов и плавал на корабле Ингвара.

Эйнар, возвысив голос, велел всем замолчать. И они все умолкли еще до того, как Пелга им перевел Эйнарово повеление.

– Пусть кто-то один говорит, – сказал Эйнар. – А иначе всех выгоню к троллевой матери!

Первым заговорил луг по имени Мийкуллан. У него было эстское имя, потому что чудь народ перемешанный, и луги, которые живут ближе к Нарва-Эльв, эстам близкие родичи. Ишоры от эстов дальше, и у них собственное наречие. А невы – почти карелы и хорошо тех понимают.

Мийкуллан был одним из предводителей лугов. Немного коверкая слова, он заговорил на языке данов, и его не надо было переводить.

Он не сказал: земля наша велика, как это приснилось Ингвару. Глядя на Ингвара, он сказал:

– Я и мой друг, ишорский старейшина Парман, покинули наше море и приплыли на ваше море, чтобы сообщить вам о нашей общей беде. Нас уже третий год подряд притесняют те, которых вы называете росами, а мы зовем разбойниками и грабителями. Они нападают на наши селения, угоняют скот, забирают зерно, убивают мужчин и похищают детей и женщин.

Тут расправил широкие плечи и выдвинулся вперед волх Угоняй и воскликнул:

– Сами виноваты! Не надо было их прогонять! Надо было им служить, как мы служим нашим гостям.

То ли Угоняй уже научился понимать язык северян, то ли догадался, с чего луг начнет свою речь. На Эйнара волх смотрел радостно. Но тот сурово поднял бровь, и Угоняй сразу сгорбился и сделал несколько шагов назад. А Мийкуллан продолжал:

– Да, мы прогнали их, потому что с каждым годом они требовали от нас все больше дани. И несколько лет они не появлялись. А теперь снова стали на нас наезжать. Они говорят, что теперь они сами все у нас отберут. Раньше они не трогали наши дома – теперь они их сжигают. Раньше они появлялись только на побережье – теперь пробираются в глубь нашей земли.

Никто ему не ответил. И тогда решил подать голос ильменский жрец, который сказал:

– Я готов подтвердить. Этой весной они поднялись по Луга-реке и напали на тех ильменей, которые живут у ее истоков.

– Я вам об этом рассказывал, – напомнил другим хевдингам Хельги.

Эйнар кивнул. А луг сказал:

– Нам с ними не справиться. У них каждый стоит двоих или троих из наших. А вы, как мы знаем, с ними не раз встречались. Люди говорят, они вас побаиваются.

Эти слова луг произнес, глядя на Хельги. А после глянул на длинный дом и закончил:

– Вон какая у вас крепкая крыша! Сделайте нам такую же. Луги, ишоры и невы будут за это вам благодарны.

– Ишь чего захотели! – сердито крикнул Угоняй.

Никто из хевдингов не ответили Мийкуллану. А Эйнар поморщился.

После этого попеременно заговорили ловач Шумил и шелонец Солян. Они смотрели только на Эйнара. Они говорили на своем языке, и Пелга переводил их.

– На нас они тоже теперь нападают, – сказал Шумил. – С юга, от Оковского леса, по Ловати-реке. Не только росы, но вместе с ними и кривичи. Кривы давно нас не трогали. А росы – вообще никогда.

– И на нас – по Шелони, от Изборской Земли, с запада – сказал Солян.

– А с севера вы на нас наезжаете, – сказал ловач. – И волхи на нас охотятся. Эти трусливые псы выбирают осеннее время, когда все наши мужчины уходят ловить рыбу.

– За трусливых псов ты мне ответишь! – крикнул Угоняй и сделал несколько шагов вперед, но, глянув на Эйнара, снова попятился.

– Земля наша обширна, – сказал шелонец Солян. – Рабов можно брать и у кривов. У них много племен. И мы туда знаем дороги.

– Мы за две большие воды к вам приехали, – сказал Шумил. – И мы тебя просим: вели ильменям, нашим соседям, выпустить из узилища наших детей. Уйми Угоняевых навий. Выгони этого подлого и лживого волдолака, а нас призови. Мы тебе верно будем служить.

Когда он это сказал, Угоняй покраснел, сжал кулаки и шагнул к Шумилу.

Но Эйнар рассмеялся и крикнул:

– Еще один шаг сделаешь – на цепь посажу!

Угоняй обмер.

– Если вы нас не услышите… – начал Солян, но не договорил.

Одну бровь Эйнар поднял, другую опустил и строго спросил:

– Ты нам угрожаешь, шелонец?

– Не для того мы приехали, чтобы тебе угрожать, – сказал Шумил.

– А что ильмени скажут? – спросил Эйнар.

Ильменей, как уже говорилось, предводил их жрец. Звали его Сотко; так у них всегда зовут главного жреца.

– Я вам всю правду скажу, – начал он. – Правда, что масло – всегда наверху. Да мне и бояться нечего. Меня Морской Царь охраняет. Прежде скажу, что те, кого вы росами называете, если их не пугнуть, сами не остановятся. Они уже до лужских истоков дошли. И кто им мешает выбрать урочное время, когда вы в отъезде, а в вашей людской овчарне богатая добыча собрана. Тут и охоты не нужно – бери готовое!

– Скажу также о ловачах с шелонцами, – продолжал старый ильмень. – Мы издревле с ними одним богам поклонялись. А теперь их дети, братья и сестры томятся у нас в загонах, и ильменей вы поставили их охранять. Ловачи и шелонцы люди воинственные. Они тоже могут на нас напасть, и большая распря возникнет. Кому это надо?

– Теперь о волхах и Угоняе, – говорил Сотко. – Волхи наши соседи и славный народ. А про Угоняя что вам сказать? Скажу, как у нас в народе говорят. У нас говорят: разбери всю деревню, только старосту не тронь! А он, Угоняй, своего племенного старейшину выжил и сел на его место. Брови-то собольи, а глаза воровьи. Это тоже про него сказано. Стоит вам отвернуться, как он тайно от вас начинает охотиться за рабами, вам о том не докладывает и всю добычу забирает себе. Не только среди ловачей и шелонцев гуляет, но и нас, ильменей, треплет, хотя вы ему заповедали. Он и своих соплеменников не прочь пощипать, особенно бедных – голодному волку и жук мясо. А от жадности всегда голодный.

– Язык свищет, на себя ищет! Вы тоже на нас лезете! – не удержался и вскричал Угоняй, но шага вперед не сделал.

– Тут он правду сказал, – согласился с ним ильменский жрец. – Те наши люди, у которых детей и жен похватали, тоже волхов лохматят, чтобы затем на своих обменять. И потом: он у себя сеет, а мы тоже жнем. И у нас развелись свои угоняи. На владык и на старцев брешут и скалятся: мы бо гостомыслы, у гостей наших в услужении, а вы чье, старичье? Некоторые из них с Угоняевой стаей свылись и теперь заодно. Большое нестроение вижу. И Угоняй твой – первый тому виновник!

Так говорил Сотко, и его переводили не только Пелга, но и Вышан, потому что непросто переводить поговорки.

Тут Угоняй сделал три шага вперед и поднял руку, прося у Эйнара, чтобы тот дал ему слово. Но Эйнар покачал головой, подозвал к себе Грима Копченого и что-то шепнул тому на ухо. Грим ушел в дом. А Эйнар спрашивает у посланцев:

– Из волхов помимо моего Угоняя кто-то хочет сказать? – Слово «моего» Эйнар будто сквозь зубы процедил.

От волхов заговорил Ждан, из Остромирова рода. Он долго говорил. Сначала он стал рассказывать о том, как ладно жили волхи во времена предков и как славно ими управляли старейшины. Когда Эйнар прервал его и велел говорить о нынешних временах, Ждан принялся расхваливать старейшину Остромира и обличать захватчика Угоняя, обзывая его теми нехорошими словами, которые северянин себе не позволит, а словене кидают друг другу, будто играют в мяч. Пелга такие слова не переводил, а Вышан пытался перевести, но у него получалось неточно.

Несколько раз Угоняй, видя, как Эйнар хмурится, вскидывал руку, прося слова. Но Эйнар не обращал на него внимания. И тогда Угоняй воскликнул:

– Я, может быть, и говнюк. Но этот старый пердун Остромир совсем из ума выжил! Он еле волочит ноги. Куда ему править народом? Вместо себя он прислал этого жопосвиста.

Выкрикивая это, Угоняй сделал еще два шага вперед.

Как раз в это время из дома вышел Грим Копченый. В руках он нес цепь. Эйнар ему молча кивнул. Тогда Грим и его брат Свейн Рыло подходят к Угоняю. Свейн заходит сзади, Грим протягивает ему один конец цепи, и они обматывают цепь вокруг Угоняевой шеи. А потом тянут волхского гостомысла к Эйнару и вручают тому оба конца цепи. Эйнар складывает их и говорит:

– Разве тебе не известно, что я слов на ветер никогда не бросаю? Я ведь сказал: сделаешь шаг – на цепь посажу. А ты сколько шагов сделал?

Угоняй попытался ему ответить. Но Эйнар, потянув за концы, так затянул цепь, что у волха перехватило дыхание.

Эйнар же говорит:

– Я тут вижу нашего верного слугу ладогу. А рядом с ним ильмерь. Вы, вису-народ, на кого жалуетесь?

Ладога и ильмерь молчали, опустив глаза.

– Не бойтесь. Мой пес теперь на цепи, – сказал Эйнар и несколько раз потряс цепью, от чего Угоняева голова несколько раз мотнулась из стороны в сторону. – Ничего не хотите добавить?

– Тут всё… Они уже… – заговорил ладога. Его звали Иро, и он у ладоги был старостой. Он уже четвертый год вместе с людьми Эйнара плавал по Итиль-Эльву и научился северному языку, но говорил кое-как. – Добавить?.. Можно… Раньше словене и вису-народ дружно жили… Теперь – плохо…

Так запинался Иро. А стоявший рядом с ним ильмерь на каждое его слово кивал.

Наступило молчание.

Первым заговорил Хельги, который спросил:

– Ты его не придушишь? – И покосился на Угоняя.

– Тебе его жалко? – строго спросил Эйнар.

– Это твой пес, – ответил Хельги и весело улыбнулся.

Эйнар тогда подозвал Грима и приказал ему отвести Угоняя в овчарню. Потом обратился к посланцам и всем велел ждать во дворе, пока он со своими друзьями будет совещаться.

В доме веринги собрались за главным столом: три предводителя и те, кто на пирах с ними вместе сидели.

Первым делом Эйнар обратился к Ингвару и так сказал:

– Сон твой, Ингвар, как всегда в руку. Только в нем, как мне помнится, они не только просили у нас защиты, но предлагали ими владеть и обещали быть нам верными слугами.

Ингвар молчал, разглядывая свои руки, которые положил на стол.

– Ты, Знающий Наперед, что нам всем посоветуешь? – спросил Эйнар.

Сказано – сделано. Посланцам велели возвращаться домой и ожидать решения верингов. Когда решение будет принято, их вызовут, прислав им ратную стрелу, – так это принято у норманнов.

Восемь судов тут же отчалили от Тролльнеса, а девятое, на котором со своими людьми приплыл Угоняй, окружили Эйнаровы берсерки: Торлак Ревун, Глам Серый, Кетиль Немытый и Рэв Косой. С оружием в руках они их стерегли.

Эйнар с Берси Сильным и Бьёрном Краснощеким отправились в овчарню, куда был отведен Угоняй. Что они там делали, в саге не говорится. Но к вечеру лодья с гостомыслами исчезла с причала. Угоняя на Тролльнесе больше никто не видел.

Ближе к вечеру над озером появился туман: будто несколько белых столбов поставили в глубине и сверху плиту на них положили, как крышу.

Когда же стало смеркаться, эта крыша исчезла, столбы истончились и стали похожи на нити.

Через несколько дней тремя боевыми кораблями, Волком, Соколом и Змеем, веринги отправились в Алдею.

Прибыв туда, они первым делом снарядили разведку. На судне, на котором приплыли луги, через Протоку в Залив Финнов отправили прибывших в Тролльнес ишоров и невов. С ними послали Хаки Стрелу и Кале Лиса, которые у Хельги были разведчиками. Лугам велели по Волхову добраться до Ильмень-озера и оттуда пешком идти на северо-запад, вдоль Луги-реки, когда они на нее выйдут. С ними отослали Храфна Злой Глаз и Сольвара Гирьки. Первый был из команды Эйнара, второй плавал вместе с Ингваром и родом был из Восточного Йотталанда. Мийкуллана и Пармана, лугского и ишорского предводителей, веринги пока оставили у себя в Алдее.

Отправив разведчиков, веринги, как было решено, разделились по племенам. Эйнар остался в Алдее и быстро навел порядок у волхов. Собрав самых влиятельных, Эйнар им объявил, что отныне он, Эйнар Себезакон, будет управлять племенем и станет карать смертью всех, кто дерзнет и дальше сеять раздоры. Своими помощниками среди волхов он назначил Ждана, родича Остромира, а из так называемых гостомыслов – Тараха, который до этого был правой рукой Угоняя. Самого же Угоняя, как уже говорилось, и след простыл.

Ингвар отправился на Ильменватн и устроил свой лагерь в том месте, где из озера вытекает Волхов-река и где у них главное святилище – возле холма с дубовой рощей, на берегу Черной Реки, которую они называют Чернавой. Оттуда он, Ингвар Сокол, стал образумливать ильменей. В помощь себе из них он избрал старейшину племени Дудика, предводителя ильменских гостомыслов Вышату, но чаще других приглашал к себе Сотко, жреца их, и с ним советовался.

Хельги же свой лагерь разбил на южном берегу Треллеватна, в Устреке, где проходила граница между шелонцами и ловачами. Созвав их предводителей, он им объявил, что он, Хельги Верный, прибыл сюда не для того, чтобы на них охотиться, а чтобы их защищать от всех, кто дерзнет на них напасть с юга или с запада. Среди шелонцев и ловачей не было гостомыслов и некого было укрощать. Но оба племени нужно было удерживать от нападения на ильменей и ильменский треллегард.

Наведя порядок, Хельги и Ингвар вернулись в Алдею. Вместо себя Хельги оставил Атли Толстого, а Ингвар – Сасмунта, сакса.

К их возвращению как раз вернулись разведчики. Первыми на шютте приплыли Хаки Стрела и Кале Лис. Они сообщили, что пять росских кораблей этой весной и вправду грабили лугов с ишорами, бесчинствуя на побережье и проникая в глубь их территорий. А ныне, сбыв добычу на рынках, они пируют и отдыхают в устье Наровы-реки. Когда же Эйнар поинтересовался у разведчиков, насколько достоверны их сведения, Хаки и Кали ответили, что, плавая вдоль южного берега Залива Финнов, они расспрашивали встречных рыбаков, а это, как известно, самый надежный источник.

Через несколько дней прибыли другие разведчики: Храфн Злой Глаз и Сольвар Гирьки. Они подтвердили рассказ Хаки и Кале, но к нему добавили следующее: кораблей не пять, а шесть, и шестой корабль принадлежит гауту. Боевые отряды на росских судах в основном состоят из шведов, но есть среди них норвеги и даже даны. Сейчас, в середине лета, грабители отдыхают, но в начале осени, когда ишоры и луги соберут урожай, росы собираются вернуться на чудские земли и учинить там широкий разбой. Эйнар и Храфна спросил: откуда эти известия. Храфн тогда указал на Сольвара и напомнил, что гауты повсюду имеют своих людей, а Сольвар кивнул; он был неразговорчивым гаутом и каждое свое слово будто взвешивал на весах.

Собрали совет, и Эйнар, который его вел, первым спросил Ингвара:

– Что теперь скажешь, Фрамвитанд?

Знающий Наперед молчал. И тут же встрял Логи Финн:

– Ясное дело, что речь идет о разборке росов и чуди. Зачем нам туда лезть? Не наше это дело.

Но тут слово взял Арни Гаут, который сказал:

– Как я вам объяснял, росов гауты подговаривают. И не надо смотреть на звезды или ждать подсказки богов, чтобы увидеть и услышать: разгромив лугов с ишорами, росы обоснуются на их землях и с этих земель двинутся на нас, с двух сторон: вверх по Луге-реке и через Протоку.

– Росы кривов используют. А мы можем создать ополчение из наших словен, – сказал Хельги.

– Ты предлагаешь выставить словен против росов?! – возмутился Логи. – Да они разбегутся, как стадо овец. И нас перетопчут.

– Их можно так поставить, чтобы они не смогли разбежаться, – возразил Адульф.

– И не такие они трусы, как ты их обзываешь, – сказал Вестейн.

– Помимо словен нам служат виссары, – добавил Кари. – Ты видел, как они стреляют из луков? Конечно, не так хорошо, как твои, Логи, лучники-финны. Но если их подучить… Если дать им хорошие луки…

– Дать наше оружие тем, кто спит и видит, как нас подстеречь и подстрелить из укрытия?! – вскричал Логи.

– Недаром говорится: от голодного волка всегда надо ждать нападения, – напомнил Берси Сильный.

Логи Финн на него с благодарностью глянул и заключил:

– Не о том говорим и попусту тратим время.

В ответ на эти слова Эйнар расхохотался. А потом, смеясь, объявил:

– И вправду ясное дело. Раз самый доблестный среди нас, Логи Финн, советует нам не связываться с росами, думается, нам, людям робким и неумелым, нужно набраться храбрости и хорошо подготовиться к битве. Чтобы Логи за нас не стыдился.

Тут все рассмеялись следом за Эйнаром. Не смеялись только Логи и Ингвар. Логи надулся и больше на этом совете ни слова не произнес. А Ингвар впервые открыл рот и сказал:

– Надо продолжить разведку.

Эйнар с ним согласился, и было решено, что разведкой и дальше будут руководить Хаки Стрела и Кале Лис.

Было также решено, что ополченцев среди волхов и ладогов будут набирать и готовить Эйнар и его люди. Ингвар и его воины займутся ильменями. А Хельги взял на себя шелонцев и ловачей.

Затем пригласили луга Мийкуллана и ишора Пармана, которых держали в Алдее. Им объявили, что берут чудь под свою защиту, но те должны оказывать необходимую помощь верингам: разведкой, провиантом и лодками с воинами, когда дело дойдет до битвы.

– Вы просили, чтобы мы сделали вам крепкую крышу. Мы ее сделаем. Но строить ее надо сообща, – сказал Эйнар предводителям чуди.

И те стали клясться своими богами, что все сделают для своих благодетелей.

Уже собрались расходиться с совета, когда голос подал Сёмунд Красивый; Хельги взял его с собой вместо Атли Толстого, который остался на Треллегарде. Сёмунд, который до этого ни разу не участвовал в советах Главного стола, предложил отправить к росам послов и уговорить их оставить чудь в покое, коль скоро их теперь берут под защиту веринги.

Хельги его поддержал, сообщив, что он и его соратники всегда так поступали и в Ирландии, и в Стране Франков перед тем, как начать сражение.

Эйнар сначала покачал головой, затем усмехнулся и спросил:

– И кто будет этим послом?

– У Ингвара есть люди, которые лучше других умеют договариваться, – предложил Хельги.

– У меня все люди заняты, – строго сказал Ингвар.

Наступило молчание.

И тогда Сёмунд Красивый сказал:

– Я предложил – я и отправлюсь. В Ирландии и на Западном пути я у Хельги чаще других был посланцем.

Хельги его слова подтвердил.

– Не дорого же ты ценишь свою жизнь, Сёмунд, – сказал Ингвар, на этот раз грустно.

Когда выходили из-за стола, Эйнар сказал Ингвару:

– Похоже, твой бог уже начал с тобой говорить.

– Мы еще не принесли положенной жертвы, – ответил Ингвар и отошел от Эйнара.

Приняв решение, хевдинги снова разъехались. Эйнар остался в Алдее, Ингвар вернулся в свой лагерь на Черной Реке, Хельги – в Устреку.

А Хаки Стрела и Кале Лис вместе с лугами стали и дальше налаживать разведку. Они по-прежнему опирались на рыбаков, не только на лугов, но и на эстов; некоторые из тех снабжали рыбой росов, которые, как было сказано, разбили лагерь в устье Нарова-Эльва.

Как они раньше делали в Ирландии, Хаки и Кале, получив сведения, которые казались им важными, передавали их Эйнару и Ингвару. К Эйнару с новостями водным путем отправлялись ишоры и невы, а к Ингвару вдоль Луги-реки сновали гонцы, друг другу по цепи передавая сообщения, чтобы не изнурять себя долгим путешествием. И так же одни ишорские лодочники несли известия другим ишорам, а те – невам в Протоке, а те – ладогам в устье Волхова.

В середине лета, в тот месяц, который у словен называется страдник, Эйнар и Ингвар почти одновременно получили известие о том, что гаутским кораблем владеет гаут по имени Гунлейф Золотая Пуговица. Раньше он командовал всей меховой торговлей в Алаборге. Но, когда в Алдею пришли веринги, он не пожелал им подчиниться. Со своими людьми он перебрался в Страну Эстов и там стал подговаривать росов, подчинив себе лугов с ишорами, промышлять затем среди словенских племен, перебив их малочисленных покровителей из норманнов. Уговорить росов Гунлейфу было несложно, так как сватом его был один из росских предводителей.

Когда эта новость дошла до верингов, они с новым усердием продолжили готовиться к войне.

В Алдее чинили и снаряжали два драккара. Над Большим Волком трудились Сигват Обидчивый и Отар Служанка; по Треллеватну Эйнар плавал на шнеке Волчонке, и эллиди Малый Волк стоял у него в верховьях Итиль-Эльва, Волга-реки. Хельгова Большого Змея готовили Хледвир Бородач и Бьёрн Белый; этот драккар тоже стоял в Алдее, а по Рабьему Озеру Хельги, как и Эйнар, плавал на шнеке. Ингвар, когда случалось ему плавать по Ильмень-озеру, пользовался шютом по имени Соколик, а его кнарр Большой Сокол стоял в устье Волхова, и там его теперь чинили и снаряжали два фриза: Дурк и Тимо. За всеми этими работами надзирал Эйнар, так как его побратимы были в других местах.

Эйнар также следил за подготовкой весских и волхских ополченцев. Призвав ладогов и ближайших к Алдее других вессар, Эйнар велел им состязаться в стрельбе из лука и отобрал лучших стрелков. Самых метких из этих лучших он вооружил норманнскими луками и сам стал их наставлять, а прочих велел тренировать Логи, и пусть те стреляют из тех луков, которые у них имеются. Своих подопечных Эйнар готовил для Ингварова Большого Сокола, других же решил использовать в сухопутном ополчении.

Для этого же ополчения Эйнар велел Тараху и Ждану подыскать несколько сотен волхов. Из них Эйнар выбрал шесть дюжин самых рослых и на вид воинственных, две дюжины гостомыслов отдал под начало Тараху, а остальные четыре дюжины – Ждану. Гостомысловых ополченцев стал обучать Берси Сильный, а Ждановых – Грим Копченый и Свейн Рыло. Их вооружили дубинами, небольшими копьями, тяжелыми, но прочными щитами и стали тренировать. А длинными веревками они сами умели пользоваться: они ловко закидывали их издали на человека и тут же затягивали петлю.

Ингвар тем временем начальствовал среди ильменей. Помогал ему в этом деле Адульф; он когда-то служил у франков и был у них военачальником.

Адульф уже отобрал несколько дюжин рослых и широкоплечих молодцов и уже начал их готовить, как вдруг Ингвар ему говорит:

– Сегодня у ильменей праздник. О дожде будут просить. Сходи, посмотри.

Адульф, хотя и не понял, зачем ему, человеку другой веры, присутствовать на языческом обряде каких-то диких словен, но Ингвара он всегда слушался и отправился в рощу на Черной Реке. Там ильмени сначала пели заклинания своим дождевым духам. Затем вышли из рощи и принялись пить ржаную брагу, мужчины и женщины. Потом они стали плясать, соревнуясь друг с другом и друг друга дразня и задирая. А после начали драться. И дрались стойко и зло, руками, ногами, кольями и тем, что они называют кистени – сначала совсем юные, затем постарше и, наконец, матерые, ловкие, лютые. Девицы и женщины ими любовались со стороны и радостно их подначивали. Два человека было убито, пятерых унесли на руках.

Когда драка закончилась, Адульф попросил жреца Сотко, чтобы тот привел к нему самых отъявленных драчунов, вокруг которых, как шершни вокруг матки, кружатся и кусаются другие бойцы. Ильмени называют таких главарей резаками. Сотко просьбу исполнил, и этих резаков с их ватагами Адульф взял в свой отряд, а прежних широкоплечих, но неповоротливых, распустил, оставив из них лишь дюжину – тех, которых резакам не удавалось сбить с ног.

В это время у Ингвара гостил Хельги. И Ингвар ему сказал:

– Присмотрись к рыбакам среди ловачей.

Хельги, как и Адульф, сначала не понял и говорит:

– Обязательно присмотрюсь. Ты мне только скажи, зачем они нам? Лучников для своего корабля я набираю среди ильмерей. Болли Малыш их тренирует, хотя они и без того метко стреляют. Он им дал тугие луки и учит не только попадать в цель, но также пробивать щиты и доспехи.

– Во Взваде возьми у ловачей полдюжины лодок, – говорит Ингвар.

– Мы договорились, что луги с ишорами поставят нам лодки с воинами, напомнил Хельги, но прямиком поплыл на южный берег Треллеватна, в селение Взвад, возле которого в Ильмень-озеро впадает Ловать-река.

Собрав рыбаков, угостил их северным пивом и, как он умел, с помощью переводчика расспросил их об их жизни. Он выяснил, что ловачи ловят рыбу двойной сетью и, чтобы с такой сетью управиться, собираются в отряды по двадцать человек. У каждого ловца в этом отряде есть свои точно обозначенные обязанности. Во главе же отряда стоит самый опытный, самый сноровистый рыбак, которого они называют большак. Большак этот пользуется всеобщим уважением, потому как владеет всеми тонкостями лова, обладает рыбацким чутьем, не теряется в сложной, иногда смертельно опасной обстановке. Про него, большака, говорят, что только с ним общается Морской Царь, который иногда ездит по озеру на громадном соме, и только ему, большаку, может подсказать, где и как лучше ловить рыбу.

Через день Хельги собрал большаков и сообщил им о том, что их будут готовить к битве с грабителями-росами.

– Где и когда будет битва?

– Похоже, что осенью. На Заливе Финнов, – сообщил Хельги.

И тут все большаки отказались, сославшись на то, что осенью у них самый лов.

Хельги не стал с ними спорить. Он вызвал Шумила, старейшину племени и сказал ему:

– Объясни большакам, что, если они нам не помогут, еще не известно, кто кого будет ловить этой осенью.

– Сколько тебе нужно сойм? – спросил Шумил; так они называли свои лодки.

– Шесть, – отвечал Хельги.

– Завтра будет девять, – пообещал Шумил.

Лодки с рыбаками прибыли к Хельги только через неделю и всего пять, а не девять обещанных. Но Атли Толстый и Старкад Шерстяная рубашка, которым Хельги поручил их тренировать, скоро доложили своему хевдингу, что ловачи-рыбаки весьма способны к военному искусству, а их большаки – прирожденные командиры.

В начале двойного месяца, или в середине того месяца, который в здешних местах именуется знивен – словене называют его жнивень, но северным людям это трудно произнести, – разведка доложила о том, что нарвские росы стали готовиться к походу и уже договорились между собой, кто из них какое словенское племя получит во владение. Те же гонцы принесли весть, что посланный к росам Семунд Красивый назад не вернется, так как росы его сначала долго мучили, а потом отрубили ему голову.

В начале месяца хмурень, который у словен начинается со второй половины двойного месяца, разведчики сообщили, что росские корабли покинули устье Наровы и двинулись на север, к вершине Лугского Мыса. Хаки Стрела и Кале Лис расставили по берегу дозоры и сторожевые посты, а с моря за росами следят малозаметные и быстрые на ходу рыбацкие шюты.

Тогда же были вырезаны ратные стрелки – они небольшие и деревянные. Стрелки эти были разосланы ильменям, ловачам и ильмерям. Волхи и ладоги и так уже находились возле Алдеи, а шелонцев и мстян решили не призывать в ополчение. Эйнар велел выпустить из ильменского треллегарда нескольких предназначенных для продажи шелонцев и ловачей, а других обещал отпустить, когда войско вернется обратно.

Когда Ингвар и Хельги вернулись в Алдею, на Главном столе было решено: три боевых корабля, Большой Волк, Большой Змей и Большой Сокол, через Ладогаватн и Протоку выйдут в Залив Финнов и вдоль его южного берега двинутся навстречу росам. По расчетам разведчиков, встреча эта могла произойти где-то возле устья Луга-реки, потому как росы, часто причаливая и грабя береговые окрестности, двигались на восток очень медленно. За боевыми кораблями поплывут пять ловачских сойм и две волхские лойвы, на которых были посажены лучники из ладогов. Ополченцы, набранные из волхов и ильменей, а также ильмерские лучники пойдут пешим порядком от Ильмень-озера до истоков Луга-реки, а далее вдоль нее до того места, куда укажет разведка.

Так предложил Эйнар, и все его поддержали, Ингвар и Хельги в первую очередь.

Перед отплытием из Алдеи были принесены жертвы, произнесены молитвы и клятвы. В жертву Одину принесли быка, в жертву Тору – козла, Фрейру – коня. В бычью кровь Ингвар опустил тяжелое золотое кольцо, а кровью козла окропил головы всем воинам.

Не забыли также Ньерда, Улля и Тюра.

Когда жертвовали Тюру, воины просили этого бога, чтобы он послал им удачу или выбрал их для путешествия в Вальгаллу. Дружинники Хельги обнажили мечи и сначала исполнили с ними Танец Победы. Потом встали в две шеренги, скрестили мечи остриями вверх, и Буи Тетерев, лучший из них прыгун, через эти мечи прыгал. Затем встали в круг, соединили мечи остриями вниз и в центр сверкающих лезвий попросила встать Хельги. А после подхватили своего предводителя и с криками понесли на корабль.

Эйнар и его люди уже успели взойти на Большого Волка.

Ингвар смотрел на небо и чего-то ожидал. Когда в небе появились два ворона и принялись громко каркать, кружа над жертвенником, Ингвар объявил:

– Всемогущий Ас принял нашу жертву и будет помогать нам в походе. Теперь мы все это видим.

С такими словами Ингвар поднялся на борт своего Сокола.

Каким богам жертвовали весские лучники и взвадские рыбаки, в саге не говорится.

Выступивших от Ильмень-озера волхов и ильменей предводил Адульф Франк.

Ополченцам было велено передвигаться скрытно и по возможности лесом.

Оружие, походную одежду и другое добро они погрузили на лошадей, которых взяли у ильменей. Но ближе к концу пути от лошадей пришлось отказаться, потому что они громко ржали.

Оба отряда двигались, часто получая новые сведения от разведчиков и с этими сведениями сообразуя свое движение.

Лугский отряд, предводимый франком Адульфом, примерно на середине пути отошел от Луги-реки и направился на северо-восток к Копанскому озеру. Так они сделали, потому что разведка им донесла, что росы уже продвинулись к устью Лугасау. Когда же Адульф и словенские ополченцы добрались до Копанватна, им сообщили, что росы успели обогнуть Логский мыс и, по расчетам разведчиков, скоро могут оказаться в устье реки Пейпия. Тогда Адульф принял решение еще дальше отклониться на восток и следовать вдоль Систа-реки. Они дошли до ее устья и, перейдя через реку, расположились лагерем на правом ее берегу, в сосновом лесу на некотором удалении от берега.

Через три дня по Заливу Финнов с востока туда приплыли Волк, Змей, Сокол, пять ловачских сойм и две волхские лойвы с лучниками-ладогами. До этого веринги стояли в местечке под названием Лахта и дожидались выхода волхов и ильменей на берег залива. Прибыв же в устье Систасау, они разместили свои боевые корабли и лодки в устье реки так, чтобы с залива они были незаметны.

Тут им сообщили, что росы находятся от них на расстоянии морской полумили и что у них девять кораблей.

Одна бровь у Эйнара чуть поднялась вверх, другая слегка опустилась вниз, и хёвдинг строго сказал:

– До это было шесть кораблей. Теперь стало девять?

– К ним присоединились еще три корабля. Это случилось недавно. Мы не успели вам доложить, – сказал Хаки Стрела, один из главных разведчиков.

– Верное ли это известие? – спросил Хельги.

– Так говорит вот он, Парман, – ответил ему Кале Лис и указал на стоявшего рядом ишора.

А тот поднял вверх руку, на которой была отрублена кисть, и что-то сказал на своем языке. И Пелга перевел:

– Он спрашивает: тебе этого доказательства недостаточно?

Хельги нахмурился. Ингвар улыбнулся. А Эйнар спросил у Мийкуллана:

– Где лодки с бойцами, которые ты нам обещал?

Лугский старшина на своем птичьем языке сначала долго описывал, как лугами и ишорами велась разведка. Затем принялся перечислять различные местности и расстояния между ними. Потом стал рассказывать о том, что у росов тоже имеется разведка и, с ней столкнувшись, его друг, Парман, потерял руку, а мог потерять и голову, как многие его спутники. Похоже, Пелге наскучило его переводить и он сказал от себя:

– Нет лодок и не будет. Прикажешь дальше переводить?

Брови у Эйнара совсем разлетелись: одна – почти ко лбу, другая – чуть ли не к подбородку. И он сказал:

– Дерьмо хорошо плавает. Но корабля из него даже тролль не построит… Вот это переведи своему собрату.

– Я ишор, а не луг. У ишоров тоже многие погибли, – сказал Пелга.

Но Эйнар уже повернулся к нему спиной.

Эйнар отозвал в сторону Ингвара и Хельги и предложил в создавшемся положении не созывать Главный стол и не разводить долгих разговоров, а принять боевое решение втроем и затем объявить его остальным верингам. Ни Хельги, ни Ингвар ему не возразили.

Они пошли в сторону залива, Эйнар – в центре. Шли медленно, потому что Ингвар быстро не ходил.

– Что предложишь, годи? – спросил у него Эйнар.

Ингвар молчал, оглаживая свою коротко стриженную голову.

– Тогда я предложу, как мне видится, – сказал Эйнар. – Мы первыми нападем на них: тремя боевыми кораблями и семью лодками, на которые посадим наиболее воинственных из местных ополченцев. Каждый из нас возьмет на себя по два росских корабля, а трех оставшихся пусть, как мухи, облепят лодочники. Пусть они их отвлекают обстрелами, пока мы разберемся с шестеркой. Когда силы неравны, надо как можно решительнее наступать. Другого решения я не вижу. А ты видишь, Ингвар?

Ингвар молчал. Он перестал гладить голову и теперь разглаживал седые усы, которые у него топорщились в разные стороны.

Вместо него ответил Хельги:

– Я вижу. При всей нашей отваге и нашей решимости мы их едва ли одолеем на море. Я предлагаю дать им бой на суше. Я успел осмотреть местность. Она для нас выгодная. По бокам широкой площадки – два холмика с перелесками, в которых можно спрятать лучников.

– Отступить мы всегда успеем, чтобы воспользоваться твоими холмиками, – сказал Эйнар и ухмыльнулся.

– Можем не успеть отступить, если морское сражение затянется и наши воины так устанут, что не смогут сражаться, – улыбаясь, возразил Хельги.

– Залог нашей победы в быстром натиске, – сказал Эйнар. – Если он будет так силен, что первые из них дрогнут, тогда они посеют смятение среди остальных и их численное превосходство только усилит сутолоку. Ты на моей стороне, Ингвар?

Ингвар не отвечал и теперь оглаживал у себя на груди золотую подвеску, на которой был изображен сокол.

– Молчание – знак согласия. Значит: двое против одного, и мое решение принято, – объявил Эйнар.

Хельги не возразил. А Эйнар похлопал его по плечу и сказал:

– Мне не приходилось видеть, как ты и твои молодцы сражаются на море с настоящим противником. Доставь мне такое удовольствие.

– Ты и на суше нас не видел в настоящем бою, – сказал Хельги.

Не отвечая на это, Эйнар продолжал:

– И еще предлагаю: устроим шумный пир. Пусть наши люди шумят на всю округу. Росы недалеко. Пусть слышат и знают, что мы верим в наши силы и уверены в нашей победе.

– Скорее, они решат, что мы беспечны и неосторожны, – возразил Хельги.

– И это нам тоже будет на руку, – сказал Эйнар.

Тут Ингвар наконец заговорил и сказал:

– Главное, чтобы больше ели и мало пили.

– Ну, это само собой. Обещаю, что прослежу за своими молодчиками, – ответил ему Эйнар.

На том порешили и объявили соратникам и ополченцам.

Пировать сели, когда стало темнеть. До этого Вислав и Торкель Кот жарили мясо. Вырыли яму, выложили ее стены досками, уложили туда мясо, затем раскалили на огне большие камни и бросили их сверху на мясо, а яму сверху накрыли другими досками и присыпали землей.

Пиво Гейр Брюхотряс сварил такое, чтобы его можно было много выпить и не утратить рассудка.

Ближе к заливу рассадили людей Эйнара и им приказали как можно сильнее шуметь. Чуть дальше расселись люди Хельги. За ними – Ингварова команда. И возле прибрежных кустов – люди Главного стола во главе с Эйнаром, Ингваром и Хельги.

Ополченцы – словене и весь – сидели в лесу, и с моря их не было видно.

Возле каждой команды горел костер. В его огне освящали рога. У людей с Волка – Сигват Обидчивый; у тех, кто с Дракона – Старкад Шерстяная Рубашка; в команде с Сокола – Дурк Фриз.

Перед началом трапезы воздали почести, как водится, Одину, Тору и Фрейру, и к ним прибавили морского Ньёрда и Тюра Удачи.

В команде Ингвара пили из трех костяных рогов. Воины Хельги – из одного. Люди Эйнара – из двух; берсерки всегда пили отдельно, и рог для них освящал не Сигват, а Бьёрн Краснощекий.

Мясо ели с шомполов, некоторые – с кинжалов.

О том, что ели в лесу словенские и весские ополченцы, в саге не говорится. Но пили они только воду, потому что пить пиво они не умеют, и Адульф им строго-настрого запретил.

Сначала сидевшие с края тихо себя вели. Отар Служанка сердито заметил, что так не годится, потому что велено сильно шуметь. Тогда Бьёрн Краснощекий, который среди берсерков был старшим после Берси Сильного, взял рог и посвятил его богу Браги. По обычаю северных людей, это означало, что следует начать мужскую перебранку.

Бьёрн Краснощекий ее и начал, громкоголосо объявив, что на всем Севере нет лука, который он, Бьёрн, не смог бы натянуть.

Почин его тут же подхватил Кетиль Немытый. Он еще громче заявил, что ежели ему дать напиться бычьей крови, он, Кетиль, не только любой лук натянет, но и самого Ауктая, сильнейшего среди Ингваровых великанов, одолеет в борьбе. Сказав это, Кетиль принялся рассказывать о том, как когда-то он голыми руками на части разорвал годовалого бычка, напился его крови…

Скальд Торир Длинный Кеннинг не дал ему договорить, воскликнув, что главное в мужчине не сила, а сноровка и меткость, и он Торир, не будучи особенно сильным, метко стреляет из лука, быстро плавает и бегает на лыжах.

– Настоящая сила в уме. Я, например, хорошо умею разгадывать сны, не хуже Логи Финна, – похвастался Торгрим Умник и продолжал: – Если сны вещие, это умение может быть даже важнее, чем умение метко стрелять и быстро бегать.

– А я лучше всех вижу вдаль, – объявил Рэв Косой.

Халльдор Павлин и Храфн Злой Глаз заспорили друг с другом о том, кто из них лучше может отыскать среди словен товарных мальчиков, за которых хазары дают высокую цену.

В их шумный спор вмешался Бадвар Зашитый Рот, который ни с того ни с сего вдруг сообщил, что его, Бадвара, гнев никогда не иссякнет, сколько бы ни откладывалось мщение.

– Ну, я-то, пожалуй, попамятливее тебя буду, – возразил Сигват Обидчивый. – Вспомни, какое у меня прозвище и какое – у тебя.

– При чем здесь прозвище?! – вскричал Бадвар.

– Потому что ты, брат, болтун, а болтуны не могут долго хранить в себе гнев, – пояснил Сигват.

Бадвар обиделся. А сидевший с ним рядом Эрлинг Добрый объявил, что, всего лишь раз увидев человека и вглядевшись в него, он, Эрлинг, сможет узнать его после какого угодно времени.

Тут что-то неразборчивое стал рычать Грим Копченый, а потом его брат Свейн Рыло как бы перевел и подытожил:

– Верно говорит. Мы Братья-Кабаны никогда и ни в какой опасности не покидали нашего хёвдинга Эйнара и ни за что его не покинем!

Все стали кивать, и наступило молчание.

Его прервал Гейр Брюхотряс, который сказал:

– Кто сильнее, метче, сноровистей – это мы завтра увидим. А сегодня уже ясно одно: среди поваров нет никого лучше меня!

Радостный хохот ответил ему.

Так хвастались и шумели люди Эйнара. В тишине вечера их голоса, казалось, на многие мили разлетались по заливу: вдаль по воде на север и вдоль берегов, на восток и на запад, за мыс – туда, где, как сказали разведчики, стояли у берега девять боевых кораблей росов.

Сидевшие дальше от воды воины Хельги тоже шумели, вспоминая свои походы по Западному пути, но их голоса были не такими громкими, как у людей Эйнара.

Солнце тем временем больше чем на половину погрузилось в залив, сплющилось, растеклось и стало похоже на красную шляпу с широкими полями. Глядя на закат, Старкад Шерстяная Рубашка сказал:

– У нас в Рогаланде говорят, что это бог Локи пьет воду. А шляпой накрылся, чтобы Один, Тор и Квасир его не заметили.

Помолчали. Потом Скафти Воробей принялся вспоминать и рассказывать, как однажды в Шотландии один старый пикт пытался присоседиться к трапезе викингов, а Скафти его за стол не пустил, пива не налил, но дал кусок мяса. Старик спрятал подачку себе за пазуху и попросил разрешения прочесть благодарственные стихи. Ему разрешили, и он стал читать какую-то вису на своем языке. Едва он заговорил, в глазах у Скафти помутилось, а скоро он и вовсе потерял сознание. Когда же он вновь пришел в себя, то обнаружил, что у него отгнили борода и волосы по одну сторону пробора. Скафти после этого долго пролежал больной.

– Ты это сейчас придумал? – спросил Болли Малыш.

Но Хаскульд Высокий, который был со Скафти в Шотландии, подтвердил, что Скафти однажды действительно запаршивел, хотя он, Хаскульд, никакого старого пикта не может припомнить.

– А у меня в Ирландии поинтереснее было, – сказал Асмунд Тюлень.

И он рассказал о том, как однажды во сне ему явилась страшного вида женщина. Рот у нее был огромный, до самых ушей, нижняя челюсть тряслась, и в открытый рот через верхнюю челюсть заглядывал острый нос. Глаз у нее не было видно. В одной руке она держала большой нож, а в другой – корыто. Она приставила нож к животу Асмунда, вспорола его, вынула внутренности и вместо них сунула туда хворост. На следующий день было сражение, и Асмунда в нем ранили в живот. Рана была широкой, и в ней виднелись кишки. Рану зашили, чтобы остановить кровотечение, но, прежде чем Асмунд потерял сознание, некоторые из его друзей с ним попрощались, потому что такие ранения считают смертельными. И вот, в обмороке или в новом сне, к Асмунду снова является та самая старуха, что и прежде, и будто бы вынимает у него из живота хворост и вкладывает туда внутренности. Асмунд приходит в себя, просит получше перевязать рану, и дней через десять – он уже на ногах, а через месяц вместе с Хельги, как ни в чем не бывало, воюет с датчанами.

Тут вспомнили, как в начале года во время охоты его же, Асмунда, сглазила старуха-карелка, и он подхватил сильную горячку. И Болли заметил:

– Невезучий ты человек, Асмунд.

Тогда Хаки Стрела заговорил и сказал:

– Не всегда поймешь, где везение и где невезение. Помню, в той же Ирландии я встретил местную женщину, которая очень хотела со мной переспать. Дождавшись, когда ее муж ушел на ночную рыбалку, мы улеглись на постель. Но как ни старались я и она, не было мне везения. Ну, даже самого маленького. Женщине это надоело и она оделась. А на прощание она мне дала кожаную бутыль с кислой сывороткой и велела почаще к ней прикладываться, чтобы в следующий раз меня в нужный момент не покинули силы. Обиженный ею и злой на себя выхожу я из ее дома, и возле сарая кто-то бьет меня сзади мечом или секирой; не разберешь в темноте, чем ударили. Удар пришелся между лопаток, а туда я повесил бутыль с сывороткой. Бутыль трещит и хлюпает – очень похоже на то, как хлюпает спина и трещат позвонки, – а у меня на спине лишь небольшая царапина. Вот я и спрашиваю вас: в ту ночь мне повезло или не повезло?

Хаки Стреле принялся отвечать Буи Тетерев. Но его слова заглушили: от залива – перебранка Кетиля Немытого с Торлаком Ревуном, а со стороны кустов – громкий выкрик йота Асура:

– Так кто же все-таки?! Кто-нибудь может мне объяснить?!

Дело в том, что они, люди Ингвара, до этого говорили о валькириях. Дан Хальфред, когда солнце утонуло в заливе, заметил чуть в стороне облако, похожее, как ему показалось, на всадника на коне, и спросил у своих товарищей: как они думают, откуда валькирии знают, кого похитить из битвы и унести в Вальгаллу, а кого оставить в живых и дать им дальше сражаться.

Мнения разделились. Ватарф из Упсалы был того мнения, что еще до начала сражения Один сообщает девам битвы, кого из воинов им следует умертвить и доставить.

Шведу стал возражать Гисли из Вестфольда, который утверждал, что, конечно же, валькирий направляет на поле битвы Один, но он им поручает самим выбрать достойных Вальгаллы героев.

Прекрасных белоруких Один отправляет вместе со Скульд, и не валькирии, а эта норна решает, кто уже заслужил славную смерть, а кому еще предстоит ее себе заработать. Так уверенно объявил датчанин Биргир.

Нет, воинов превращает в бессмертных эйнхериев бог Тюр, который, как известно, руководит женами сражений, возразил всеми уважаемый гаут Коль. И только йот Сольвар Гирьки осмелился ему противоречить, сказав, что буйноволосых отправляет и ими управляет Фрейя, которую он назвал Ванадис и женой Ода.

Тут-то Асур и потребовал от своих товарищей, чтобы ему однозначно ответили на вопрос: кто завтра будет решать судьбу сражающихся.

Как раз в это время сидевшие дальше других от воды хёвдинги и другие, принесшие Клятву Двенадцати, решили присоединиться к своим дружинам.

К тем, кто на Соколе, подошли Ингвар, Арни Гаут, Адульф Франк и Ингемунд Звездочет. И Дурк, который в отсутствие главностольных был первым среди людей Ингвара, предложил Асуру:

– У Фрамвитанда спроси. Он знает наверняка.

Асур так и сделал. И Ингвар ему ответил:

– Всё и всегда Бог решает. Я называю его Всеотцом.

О чем стали говорить со своими товарищами вернувшиеся к ним Хельги, Кари, Вестейн и Атли, в саге не сообщается.

А когда Эйнар, Логи Финн, Берси Сильный и Отар Служанка уселись рядом со своими молодцами, Бадвар Зашитый Рот поинтересовался у Эйнара, почему он, всегда богато одетый, на левой руке носит давно позеленевшее медное запястье, которое и раб бы снял с руки и выбросил – настолько оно нищенское.

Эйнар нахмурился, но вопреки своему обыкновению не обозвал Бадвара болтуном, а спокойно ответил:

– Оно мне приносит удачу.

Тут Торир Кеннинг заговорил:

– Раз уж зашла речь про это обручье, может быть, ты, хёвдинг, расскажешь нам наконец, что произошло тогда, в Бьярмии, когда вы вместе с колдуном Фрости отправились в курган мертвеца Соти, и Фрости пропал, а Кальв потом будто сошел с ума и скоро погиб. Тогда-то на твоей руке и появилась эта медяшка вместо дорогого золотого запястья.

Эйнар сурово глянул на Торира, но ответил насмешливо:

– Ты ведь не Логи. Зачем задаешь глупые вопросы?

– Почему глупые? – спросил Торир.

– Потому что они похожи на те вопросы, которые задает Логи, – сказал Эйнар.

– Ну вот! Когда надо кого-нибудь выбранить, всегда обо мне вспоминают! – обиделся и воскликнул Логи Финн.

– Обычно бранят самых близких, – усмехнувшись, сказал Эйнар и прибавил: – Вам ведь велено было шуметь. Вот и ты, финн, шуми и бранись.

И Логи тут же накинулся на Торира, ругая его за глупые вопросы и неуклюжие стихи, а Торир Длинный Кеннинг стал ему отвечать. Товарищи их поддержали и тоже стали перебраниваться и шуметь.

Финские лучники с Волка, всегда перед боем сидевшие рядом с норманнами, тоже пытались шуметь. Но у них плохо получалось, потому что им пива не наливали.

Спали под открытым небом, укрывшись щитами; росы были близко и могли напасть в любой момент.

В середине ночи на берег надвинулся туман, такой густой, что ночь побелела и стала мокрой.

С рассветом туман стал медленно сползать в сторону залива. И в тех местах, откуда он уходил, будто в ознобе, на некоторых деревьях дрожали листья, а на других – оставались неподвижными. При этом не было не только что ветра, но и малейшего дуновения.

Какая-то птица, сидя на дереве, у которого листья не дрожали, беспрестанно махала крыльями. Глядя на нее, Старкад Шерстяная Рубашка сказал:

– Должно быть, это птица Хель.

– Нет, не она. Та, которая сидит в Нифльхейме, темно-красная. А эта какая-то серая, – возразил ему Атли Толстый.

– По мне-то она как раз темно-красная, – сказал Старкад.

Оба они, Атли и Старкад, проснувшись, не обнаружили рядом с собой Хельги. И стали его разыскивать.

А дело было так:

Раньше всех, едва стал зеленеть от рассвета ночной туман, проснулся Ингвар. Он тут же велел одному из своих охранников, прусу Тирско, разбудить Эйнара и Хельги и привести их в то место, которое он указал.

Когда Эйнар и Хельги явились, Ингвар сообщил им, что ночью он видел сон. Сон этот он им не станет пересказывать, чтобы не терять время. А разбудил он их и пригласил для того, чтобы объявить о том, что накануне ему, Ингвару, не понравился ни план Эйнара, ни план Хельги. Но он не стал им об этом говорить, потому что своего плана у него не было. А ведь известно, что хорошо критиковать чужие предложения, когда у тебя самого есть лучшее. Теперь у него этот лучший план есть.

Ингвар стал его излагать. Эйнар и Хельги внимательно слушали и не перебивали. При этом у Эйнара по лицу вразнобой блуждали брови, опускаясь и поднимаясь. Хельги сначала солнечно улыбался, а затем улыбка его стала грустнеть.

Когда Ингвар кончил говорить, Эйнар сказал:

– Уважаю твою мудрость и твои предчувствия. Но план твой мне явно не по душе. Скажу больше: он мне кажется безумным.

– Мне этот план нравится, – грустно улыбаясь, объявил Хельги. – Истинная мудрость иногда бывает похожа на безумие. Так мне однажды сказал один ирландский монах.

Но Эйнар продолжал возражать, приводя различные доводы. И тогда Хельги сказал:

– Мы зря тратим время. Два человека за план Ингвара. Твой, Эйнар, план отклонен.

Глаза у Эйнара стали желтеть. Но Эйнар сдержался и говорит:

– Насколько я понял, ты, Ингвар, встанешь за островом.

– Нет, ты, Эйнар, – отвечает Ингвар.

– Ну, это уже полная глупость! – вскричал Эйнар.

А Ингвар ему в ответ:

– Нам нужен быстрый и сокрушительный. Сокол для этого не годится.

– Боюсь, что многие могут не согласиться с твоим планом, – продолжал возражать Эйнар.

– Согласятся, если ты им объявишь о нашем общем решении. С тобой, Эйнар, никто спорить не решится, – сказал Хельги.

– План не мой – и мне объявлять? Я не согласен.

– Ты опять один против двоих. Придется тебе согласиться, – сказал Хельги. Улыбка у него вновь стала солнечной.

Эйнар свирепо на него глянул. Но тут Ингвар сказал:

– Хорошо. Пусть каждый объявит своим людям. Но тебе выступать надо как можно скорее. Пока туман на рассеялся.

И к сказанному прибавил:

– Я очень на тебя надеюсь, Эйнар. Конец – делу венец, как говорят франки. А ты среди нас – главный военачальник.

Взгляд у Эйнара перестал быть волчьим. И Эйнар отправился к своим воинам, бормоча под нос:

– Франки говорят… Монахи какие-то умничают…

Собрав своих людей, Эйнар велел им не мешкая готовиться к бою. Лучники-финны снесли груз на берег и стали нагружать корабль камнями. Берси Сильный, Бьёрн Краснощекий и Торлак Ревун надели на себя медвежьи шкуры, Грим Копченый и Свейн Рыло – свиные; Гламу Серому и Рэву Косому Эйнар велел надеть волчьи шкуры; а Кетиль Немытый надел войлочную куртку, обшитую металлическими кольцами. Лицо у него отекло и покраснело, он ежился, зубы постукивали.

– Не рано ли расхрабрился? – спросил его Эйнар и усмехнулся.

Бьёрн покачал головой, Глам рассмеялся.

На Эйнаре была одна из тех оленьих рубашек, которые сшила для него зеленоглазая Гунн.

Халльдор Павлин, перед тем как взойти на корабль, расчесал волосы, обрезал и вычистил ногти, нарумянил щеки и подкрасил глаза.

Поднимаясь на борт, Эйнар сказал:

– Сегодня утром на моем копье выступила кровь.

– А я думал, мы на прогулку отправились, – пошутил Логи. Но никто из воинов даже не улыбнулся.

Торир Кеннинг начал читать вису:

Эйнар его прервал и велел замолчать.

– Тут нет ни одного длинного кеннинга, – возразил Торир.

А Эйнар в ответ:

– Нечего читать чужие висы. Молчи. Так ты лучше собственными глазами увидишь, что происходит, и воспоешь наши подвиги.

Отчалив, Большой Волк вышел из Систа-реки и сразу исчез в тумане.

Следом за ним в нем будто растворились пять сойм с ловачами и две лойвы с волхами.

С берега туман уже сполз, и было хорошо видно, как готовятся к бою дружинники Ингвара и люди Хельги.

Наскоро подкрепившись, воины с Большого Змея стали осматривать и приводить в порядок оружие. Свипдагр точил секиру по имени Ведьма Брани. Тормод делал новое древко к копью Жало Фафнира. Торир-руг – в команде Хельги тоже был один Торир – прилаживал рукоять к мечу Жернорез, а Харальд Бычий Шип точил своего Змея Раны. Торгаут Высоконогий приделывал ручку к одному из своих щитов по имени Черепица Вальгаллы. Это был белый щит с железным ободом, и на нем красной краской был нарисован дракон.

Торгаут вдруг говорит Горму:

– Смотри! По реке быстро плывет какая-то коряга. Против течения! И ветра вроде бы нет.

Горм и не посмотрел в ту сторону, куда указывал Торгаут. Горм калил на огне дубину по прозвищу Безобразница. У него было с дюжину дубин, но больше других Горм любил вот эту и две другие: Болтушку и Хохотушку.

Мёрд Длинный следил за тем, какими камнями загружают Змея, и отбрасывал те, которые ему не нравились.

Болли Малыш разглядывал свои луки. К нему подошел Ингемунд Звездочет и протянул еще один лук, сказав, что этот лук посылает в подарок Ингвар Сокол. Лук был великолепной работы и очень дорогой. На нем были начертаны руны.

– А что тут написано? – поинтересовался Болли.

– Тебе я прочту. Но больше никому не рассказывай, потому что лук может утратить свою чудесную меткость, – сказал Ингемунд и прочел:

Болли Малыш благодарит за подарок Ингвара и Ингемунда.

– А какое имя у этого чудесного лука? – спрашивает Болли.

– У него много имен. Но ты должен дать ему новое, – говорит Ингемунд.

– Ну это легко сделать, – отвечает Болли. – Раз Ингвар мне его подарил, пусть он отныне зовется Знающий Наперед.

– Не годится называть лук именем хёвдинга, – говорит Ингемунд.

– Ну тогда пусть будет Всевидящий, – говорит Болли Малыш.

– Это имя, пожалуй, подходит, – говорит Ингемунд Звездочет.

На этом их беседа закончилась.

Ингемунд вернулся к тому месту, где стоял Большой Сокол. В это время на берегу сакс Хадугато из людей Ингвара и Вестейн со Змея отбирали для своих кораблей лучников из ополченцев. Хадугато взял пятерых из ильмерей, а Вестейн – четверых из ладогов.

Тут прибегает с залива Кале Лис и сообщает, что у западного мыса появились корабли росов.

Ингвар посылает Вестейна за Хельги, людям велит садиться на корабль, а сам идет к заливу; с ним – Арни Гаут и два охранника: Ауктай и Годук.

Хельги и Кари Детолюб их догоняют на полдороге. И вместе они выходят на берег и видят: туман уже отступил от берегового мыса слева и скалистого острова справа. Но в центре залива он еще клубится и там сверкает множеством ярких огней. Это сверкали щиты по бортам и обитые металлом форштевни. Трудно было в точности определить, что за судна выстроились с запада на восток параллельно берегу. Но видно было, что корабли разные и что их девять числом.

Стоявшие на берегу не сводили с них глаз. А Ингвар задрал голову и смотрел в небо. Там, меняя свои очертания, клубилось белое облако.

– Как странно дрожит воздух, – заметил Хельги. – Такое бывает только в сильную жару.

– У нас на Готланде говорят, что это Локи резвится, – сказал Арни Гаут.

– Да. Но сейчас середина осени и, вроде бы, не жарко, – сказал Хельги.

Ингвар же продолжал разглядывать небо.

Перед отплытием Ингвар Знающий Наперед обратился к своим людям и сказал:

– Этой ночью мне приснился очень высокий человек. Он был еще выше, чем наш Ауктай. Он мне сказал: «Пусть тебя и твоих людей не смущает, что разбойники идут против вас с большим войском. Их не надо бояться. Я буду с тобой в этой битве. Как только увидишь мой знак, смело вступай в бой». Так он говорил. Я проснулся и ждал этого знака. И вот сейчас я его наконец увидел. Это облако, похожее на Слейпнира, коня Одина. Всеотец посылает нам знак. Один с нами!

Кое-кто с любопытством стал разглядывать небо, пытаясь разыскать облако, о котором говорил Ингвар. Но большинство верили Ингвару на слово. Они ответили на его речь ударами в щиты и стуком оружия.

Хельги на Змее так напутствовал своих воинов:

– Все вы достойные воины и каждый из вас герой. И потому, как бы туго вам ни пришлось, помните и говорите себе, что на вас смотрят боги. Они, великие боги, решают, кого из вас наградить победой, а кому присудить славу и вечную жизнь эйнхериев. Всю свою отвагу и все свое умение вложите в сражение. И бейтесь так, чтобы, если суждено нам погибнуть, мы снова встретились в чертогах у Одина, под крышей из золотых щитов, у стен из блестящих копий, на скамьях, украшенных чудными тканями. Прекрасные белорукие девы будут подавать нам мясо божественного вепря Сэхримнира и медовое молоко священной козы Хейдрун. Рано или поздно все мы там будем сидеть за одним столом, потому что мы друзья и братья и норны судили нам не расставаться ни в этой жизни, ни в грядущей.

Когда Хельги Верный кончил говорить, люди его ударили оружием по щитам еще громче, чем это делали воины Ингвара, и каждый стал призывать того бога, на которого больше надеялся.

Большой Сокол, корабль Ингвара, первым вышел из устья Систа-реки. Но хельгов Большой Змей его скоро обогнал и первым двинулся навстречу врагу.

Это был длинный корабль, похожий на шнеку, узкий, быстрый на ходу, но борта у него были не низкие и не высокие, а по высоте средние. Нос и корма у него были обиты железными листами, доходящими до воды. Впереди у него была драконья голова, и за ней изгиб, который кончался как хвост, а обе стороны драконьей шеи и весь штевень были позолочены. Когда на Змее поднимали парус, корабль походил на крылатого дракона. Но сейчас паруса на лангскиппе не было, и корабль шел на веслах. Они были средней длины, легкие, с узкими лопастями, и взмах ими был коротким и быстрым. Киль был сделан из дуба и в середине корабля был глубже, чем на концах. Это был очень красивый и очень быстрый боевой корабль.

Хельги стоял на носу Змея. На нем был золоченый шлем и короткая кольчуга, поверх которой был красный плащ, тоже короткий. И шлем, и кольчуга были вальской работы. В левой руке Хельги держал копье, на наконечнике которого было начертано рунами Раунияр, Разящее. В правой руке у него был спат – длинный, прямой, плоский обоюдоострый меч с рукоятью из витого золота и золоченым навершием, а в узком рукаве рубахи – гибкий короткий меч или длинный нож, сакс, привязанный за рукоятку к запястью. Оба меча тоже были франкской работы. Длинный носил имя Молния Тора, короткий – Ехидна. На шее поверх кольчуги висело золотое изображение валькирии в ниспадающих одеждах. Два золотых браслета украшали запястье левой руки и предплечье правой; оба загибались по краям и назывались в народе Змеями Одина. Щита у Хельги не было.

Щиты были у стоявших слева и справа Атли Толстого и Старкада Шерстяная Рубашка. У Атли был большой и продолговатый щит, у Старкада – круглый и небольшой. За ними в носовой части расположились Олав Собака, Рагнар Рыжий, Горм Дубина, Харальд Бычий Шип, Торд из Скалы и Хлёдвир Бородач.

В центре корабля, спереди и сзади мачты, поместились Кари Детолюб, Гейр Красноносый, Торир Меч, Свипдагр Секира, Буи Тетерев, Орвар Вилобородый, Хаскульд Высокий, Скафти Воробей, Асмунд Тюлень и Хаки Стрела. Ими командовал Кари. На нем была кольчуга, похожая на ту, что была на Хельги, но длиннее, а плащ был синим. Меч его назывался Ногорез, на нем не было серебряных украшений, однако клинок был острый и не ржавел; рукоять была из моржового клыка. Меч этот был гаутской работы. Копье, которое выбрал для боя Кари, на наконечнике имело богатое украшение и к тому же имело крючок, которым можно было рубить. Копье это звалось Задира. Щит был круглым и небольшим и звался Крепость Стрел. На шее у Кари висел и сверкал на солнце золотой молоточек Тора.

На корме предводил Вестейн из Эгерсунда, и с ним были Бодвард Отрог Леса, Тормод Копье, Болли Малыш, Мёрд Длинный, Бьёрн Белый, Торгаут Высоконогий, Торкель Кот, Гринкель Колпак и Кале Лис. Вестейн был в шлеме и панцире гаутской работы, но меч имел каролингский. Лезвие у меча было длинное и широкое, с продольной ложбиной и закругленным концом. У массивной, украшенной серебром рукояти – широкое перекрестие, а навершие образовано из двух частей: нижняя – прямая, а верхняя разделена на три доли. Копье у Вестейна было тяжелое, с широким наконечником. Щит тоже круглый, но шире, чем у Кари, и белый, а не красный. Меч его назывался Страх Кольчуги, щит – Земля Лезвий, а на копье было начертано Ранья, Нападающее. На шее – амулет с надписью: Да не лишат тебя боги силы!

Были и другие доблестные люди на Змее, хотя мы не можем их перечислить. По четыре человека было на каждой полускамье, и всё это были отборные мужи.

Стоявший на самом носу Хельги радостно улыбался, глядя на вражеские корабли, к которым они приближались. Атли Толстый сказал:

– Я одно время боялся, что из-за долгого мира я, пожалуй, умру от старости на соломенной постели.

Старкад Рубашка разглядывал остров, который был у них по правому борту; остров был скалистым, но на его плоской вершине росли кусты и невысокие сосны. И Старкад вдруг говорит:

– Если суждено мне погибнуть, похороните меня на этом островке.

Атли поморщился, будто от кислого или горького. А Хельги, продолжая солнечно улыбаться, отвечает:

– Жаль, что с нами нет Эйнара.

– Почему жаль? – спрашивает Старкад.

– Потому что он бы велел зашить тебе рот, чтобы ты не болтал глупостей, – говорит Хельги.

– Если сегодня мне Один зашьет рот, не забудьте о том, о чем вас этот рот попросил, – с грустью говорит Старкад.

Хельги ему не ответил.

Одинокое белое облако, которое перед выступлением разглядывал Ингвар, теперь от берега передвинулось на середину залива и вправду стало похоже на коня, большого и лохматого.

Следом за хельговым Змеем шел ингваров Большой Сокол. Это, как уже говорилось, был кнарр. С виду он был похож на торговое судно, но был средних размеров, уже, чем обычные кнарры, и с небольшой осадкой. Руль судна легко поднимался, что позволяло уменьшить осадку, когда корабль причаливал. Борта у Сокола были высокими. Еще выше был нос, и совсем высокой и неприступной была корма. На Соколе были две мачты. Но ныне он шел на веслах, все более отставая от хельгова Змея и смещаясь к западу. Знающие люди сразу бы догадались, что кораблю тяжело, потому что он сильно нагружен камнями.

В саге не говорится, как на Соколе стояли люди Ингвара. Сказано лишь, что, хотя родом они были из разных мест, стояли, как говорится, не по крови, а по умению, то есть на широкой кормовой площадке – метальщики, с двух сторон вдоль бортов – меченосцы, копейщики и секирщики, и фриз мог прикрывать щитом дана, а венд изготовился к сражению бок о бок с франком.

Вместе держались лишь прусы, великаны Ауктай, Годук, Кудар и Тирско. Они стояли вокруг своего предводителя с исполинскими щитами; двое из них были вооружены громадными дубинами, один – большущей секирой, а другой – длиннющим мечом.

Ингвар Знающий Наперед был одет в простую дорожную одежду. На нем не было ни кольчуги, ни панциря, ни даже войлочной куртки. Шлема на нем также не было. Не было и никаких украшений, если не считать массивной подвески из чистого золота, на которой изображен был сокол. Единственным его оружием было копье, на которое он опирался. Древко было толщиной в кулак и такое длинное, что Ингвар едва ли мог дотянуться до наконечника копья. Отделанный золотом наконечник был длиной в два локтя, и сверху у него было четырехгранное острие. Верхняя часть наконечника была широкой, а втулка – длинная и толстая. Железный шип скреплял втулку с древком, которое в верхней части было обшито железом, а древко входило во втулку на целую пядь. На наконечнике, на втулке, забегая на железную обшивку, были начертаны руны. И тот, кто знал древние руны, мог прочесть:

Копье называлось Серый Клинок, потому что, как ходили слухи, его наконечник был некогда изготовлен из древнего меча, принадлежавшего чуть ли не Сигурду Убийце Фафнира. Но сам Ингвар о своем копье никогда не рассказывал.

Надо сказать, что этим копьем Ингвар никогда не сражался, а в бою лишь опирался на него, как жрец опирается на посох во время богослужения.

Стоя на корме Сокола, в самом центре боевой площадки, Ингвар Знающий Наперед смотрел на облако, которое все больше становилось похожим на коня. И ног у коня теперь виднелось целых восемь.

Наглядевшись на облако, Ингвар обернулся и заметил, что за кораблем летят два больших ворона.

– Я же знал, что Всеотец будет с нами, – тихо сказал Ингвар, так тихо, что едва ли его кто-нибудь слышал.

Но только он произнес эти слова, как изображенный на его знамени сокол встрепенулся и взмахнул крыльями. И лишь затем с берега подул ветер, и все знамя стало развеваться.

Росы выстроились с запада на восток так: две малые и узкие эйхи, легкая и быстрая шюта, тяжелый кнарр, два обитых железом эллиди, две с низкими бортами и длинным носом шнеки и еще одна легкая шюта – общим числом девять.

Когда же росы увидели, что приближающиеся к ним Сокол и Змей расходятся, отклоняясь один – к западу, другой – к востоку, то их стоявшие в центре эллиди вышли из строя и, также расходясь, двинулись навстречу Змею и Соколу, а за ними стали перестраиваться другие корабли, таким образом, что против Сокола оказались две эйхи, шюта, кнарр и первый эллиди, а против Змея – второй эллиди, две шнеки и самая восточная шюта.

Сблизившись с верингами, росы стали медленно окружать их: пять кораблей – Сокола и четыре судна – Змея.

На том эллиди, который встал напротив хельгового Змея, на воинах поверх кольчуг были надеты полотняные кафтаны блестящей белизны с красной оторочкой, в руках у них были короткие острые мечи такой формы, что могли больше колоть, чем рубить, и были способны пронзить любые латы. Среди росов одеждой и статью выделялся человек, который стоял на самом носу. Звали его Кари из Бердлы. В том ни малейших сомнений быть не могло. Его тут же узнали и Хельги, и многие бывшие рядом с ним на Змее.

Обычно перед боем противники дразнят друг друга, но тут все угрюмо молчали. Наконец Кари из Бердлы крикнул:

– Вот и снова встретились! Недаром говорится: как не дергай за нитку, не ты ее выпрядаешь!

– Можно обрубить, если не нравится! – улыбаясь, крикнул в ответ Хельги.

– Ну нет! – закричал Кари из Бердлы. – Ты, Хельги, для меня слишком вертлявый. Твоего дружка, Детолюба, надеюсь, тролли еще не забрали?

– Он возле мачты. Позвать его?

– Я сам к нему подберусь. У нас с ним спор не окончен.

– На сей раз не стану вас разнимать, – пообещал Хельги.

Пока они так перекрикивались, к правому борту Змея приблизилась одна из росских шнек. Ее предводили Хринг Косоглазый и Раудур Красноносый, а остальные люди были верингам незнакомы. И Хринг Косоглазый крикнул Кари Детолюбу, который на Змее стоял возле мачты:

– Тебе, Кари, я меньше всего хотел бы причинить зло! Столько пива с тобой выпили и не раз защищали друг друга.

– Не хочешь – не причиняй! – предложил Кари Детолюб.

– Не могу! Ты ведь будешь убивать моих новых товарищей, и стыдно было бы мне сидеть сложа руки! – крикнул Хринг.

– Не мы пришли в ваши земли – вы явились в наши владения! – крикнул Кари.

– С каких таких пор эти лягушатники стали у вас в подчинении?! – удивился Хринг.

– С той поры, как мы их себе подчинили, – ответил Кари Детолюб.

В это время с кормы к Змею стала заходить другая шнека, судя по флагу, шведская. На ней все воины были верингам незнакомы. И один из них, самый высокий, приметил на краю кормовой надстройки Болли Малыша и крикнул ему:

– Как зовут тебя, карлик? Я обещал одной из моих телок, что принесу ей в подарок головку. Пусть с ней забавляется.

– Едва ли мое имя важно для твоей подружки. Ты сначала доберись до меня, – ответил Болли.

А Мёрд Длинный схватил камень, бросил его в сторону острова, так далеко и так высоко, что камень скоро скрылся из виду, и прокричал:

– Пусть кто-нибудь из вас попробует так сделать! Может, узнаете тогда, на кого вы подняли руку!

О том, что кричали с кораблей, окружавших Сокола, и как отвечали им люди Ингвара, в этой саге не говорится.

Когда Кари из Бердлы стал сдвигать свой эллиди, чтобы подойти к Змею сбоку, перед носом у Хельги никого не оказалось. Тут же прозвучала команда, с перекладины опустился парус, Змей устремился по ветру вперед и вырвался из окружения. Все произошло так быстро, что никто не успел ему помешать. Совсем немного проплыв на север, Змей, однако, быстро развернулся и стал возвращаться, не так стремительно, но непривычно быстро для корабля, который под парусом идет против ветра. К тому же он часто менял галсы. У руля был Бьёрн Белый, а парусом управляли, его укорачивая и закрепляя, Гейр Красноносый и Свипдагр Секира. Это были большие мастера своего дела.

Росы сначала растерялись, но затем изготовились и принялись обстреливать хельгов драккар, который кружил вокруг них, как способны носиться лишь верткие пихтовые эйхи.

Стрелы, дротики и другое метательное оружие летели так густо, как снежные комья в метель. А Хельги велел своим людям:

– Укроемся щитами и побережем наше оружие, чтобы ни один снаряд не был потрачен впустую.

Так и сделали, и никто на Змее не был ранен.

Когда же град стрел, копий, гарпунов и острог поутих, Хельги разрешил ответить противнику. При этом стали обстреливать росов лишь немногие и самые умелые из верингов, в то время как другие с разных сторон прикрывали их щитами. Росы же, продолжая обстрел, все норовили выстрелить или метнуть, не заботясь о том, что в них теперь тоже стреляют и мечут, и многие гибли и получали ранения.

На Змее из лука стреляли:

На носу – Хельги и Атли Толстый. Хельги прикрывали щитами Старкад Рубашка и Рагнар Рыжий. Атли – Харальд Бычий Шип и Торд из Скалы. Оба стреляли метко и экономно. Хельги двух росов ранил и одного убил, с грустью заметив, что тот сам виноват, отложив щит и слишком увлекшись стрельбой.

От мачты, метко разя, стрелял Кари Детолюб.

Но всех превзошел в этом искусстве Болли Малыш, которому Ингвар, как уже было сказано, перед боем послал лук с рунами. Болли прозвал его Всевидящим, и лук этот и взаправду как будто сам видел цель; во всяком случае, ни одна пущенная из него стрела не пропала даром. Сначала Болли стрелял в знаменосцев, по одному убив на шведской и хринговой шнеке. На эллиди знаменосец успел укрыться щитом, но выпущенная Болли стрела, пробив щит, так глубоко вонзилась росу в руку и в грудь, что щит и знамя оказались приколоты к нему, как заколкой; их так и унесли вместе – человека, знамя и щит. Болли засмеялся и, наложив новую стрелу, стал выжидать. Торгаут Высоконогий, который прикрывал Болли своим Черепицей Вальгаллы, говорит Малышу:

– Чего медлишь? Пусти-ка стрелу в того ражего детину на шюте. Он отлично стреляет и уже три стрелы всадил мне в щит.

– Сначала я умечу того хвастуна, который обещал мою голову своей подружке.

Так говорит Болли и пускает стрелу в великана со шведской шнеки. Стрела пробивает ему панцирь, вонзается в горло, выходит с другой стороны и впивается в мачту.

– Ну, теперь, похоже, ему до меня не добраться, – говорит Болли. – Теперь и твоим финном можно заняться.

– Думаю, нет лучше тебя стрелка! – говорит Торгаут.

– Конечно, нет, пока у меня в руках Всевидящий. Он сам стреляет, а я его лишь натягиваю, – отвечал Болли. Он шутил, веселился и вел себя, как ребенок.

Чуть в стороне от него метко стреляли из луков лучники-ладоги. Но их никто щитами не прикрывал, и из четырех один был убит, а другой ранен.

А вот как со Змея бросали копья:

С носа бросал Олав Собака. На хринговой шнеке он двух ранил и на шведской шнеке одного убил; удар пришелся тому между лопаток и был такой силы, что рос упал ничком, смертельно раненный.

Буи Тетерев, метавший дротики от мачты, одного ранил на эллиди и двух убил: одного – на хринговой шнеке и одного – на шнеке свеев. Первому копье попало под мышку и пронзило его насквозь, второму воткнулось в бедро ниже паха, и это была смертельная рана.

С кормы копья метали Вестейн и Тормод. Вестейна щитом прикрывал Бодвард Отрог Леса, Тормода – Торкель Кот. Вестейн из Эгерсунда на каждом из четырех кораблей уметил по росу, всех тяжело ранив. А Тормод Копье на хринговой шнеке пригвоздил воина к мачте. Когда же они проносились мимо шведской шнеки, Тормод спросил Торкеля, который его прикрывал щитом:

– Видишь, вон там у кормила сидит человек в синем плаще?

– Вижу, – говорит Торкель.

– Сейчас он у него будет красный, – говорит Тормод.

Тут Тормод метнул копье. Оно попало росу прямо в грудь, пронзило его насквозь и застряло в спинке скамьи.

Всё это были смертельные ранения.

Вестейн, который, хотя сам метал копья, все же находил время, чтобы полюбоваться искусством Тормода, воскликнул:

– Спасибо тебе за твои удары!

А Тормод ответил:

– Не стоит благодарить. Меня ведь еще в Рогаланде прозвали Копьем. Разве у меня есть выход?

И беспрерывно со Змея метали камни. С носа – Горм Дубина. От мачты – Орвар Вилобородый и Хаскульд Высокий. На корме Мёрд Длинный, лучший среди них метальщик камней, сначала долго выбирал камень, потом разглядывал его, держа в ладони. Пока он так медлил, Змей прошел мимо шведской шнеки.

– Что с тобой? – спросил его Гринкель Колпак, который справа прикрывал Мёрда щитом.

Мёрд ему не ответил.

Когда они миновали хрингову шнеку, а Мёрд и не подумал бросить в ее сторону камень, Кале Лис, слева прикрывавший своего товарища, спросил:

– Ты не карликов в камне высматриваешь?

И снова Мёрд промолчал. Но вдруг раздвигает щиты и бросает камень в сторону приближающего к ним эллиди. Человек, который стоял на его носу, хотя и успел подставить щит, но бросок был такой силы, что щит ударил воина по лицу, и рос рухнул навзничь.

– Не думаю, что снова встанет, – пробурчал Мёрд.

И точно: упавшего подхватили его товарищи и потащили к мачте. Лицо у него было разбито.

А Мёрд сказал:

– Высмотрел наконец. У нас есть свой Кари и чужой нам не нужен.

Это был тот самый Кари из Бердлы, который собирался померяться силами с Кари Детолюбом.

– А теперь можно бросать камушки, – сказал Мёрд Длинный и стал метать камни, пробивая щиты и раня врагов.

У Мёрда всё было длинным: голова, тело, ноги и особенно длинными были руки.

Обстреливая друг друга, корабли все больше сближались. Первым на Змея бросили абордажный крюк со шведской шнеки. Шведы быстро подтянули шнеку к кораблю Хельги и, призывая Одина, с воплем и гиканьем ринулись штурмовать. Скоро к правому и левому бортам прицепились еще два корабля: справа – эллиди и слева – шнека Хринга Косоглазого.

На носу в центре сражения был Хельги. В правой руке он держал меч Молния Тора, в левой – копье Разящее. Щита у него не было, и его с двух сторон прикрывали Атли Толстый и Старкад Шерстяная Рубашка. Хельги так быстро взмахивал мечом, что казалось, будто в воздухе три меча. Следуя привычке, он старался не убивать своих противников. Первому росу он отрубил наконечник копья, которым тот собирался его ударить, а своим копьем так толкнул роса в щит, что швед упал за борт. Когда следующий за ним разбойник пытался уметить Хельги копьем, Авальдссон высоко подпрыгнул и, еще не успев приземлиться, ударом ноги сломал древко копья, а затем мечом отрубил кисть противника, на которой было дорогое кольцо. На лице Хельги была грустная улыбка. Атли и Старкаду он велел не добивать раненых, а тому, у кого он отсек кисть, Хельги сказал:

– Наклонись и сними кольцо с кисти. Жаль терять такую драгоценность.

Тот так и сделал.

– Полезное ты совершил дело, – сказал он, – потому что многим людям эта рука принесла вред и смерть.

– Ну теперь больше не будет приносить, – ответил Хельги и присел, уклоняясь от секиры, которой его пытался ударить еще один рос. Секира упала на палубу и рядом с ней – рука роса.

Атли и Старкад, как было сказано, сбоку, справа и слева, прикрывали щитами своего предводителя и рубили и кололи лишь тех, кого не успевал ранить Хельги. Так Атли надвое разрубил по поясу одного рыжего, который вознамерился со стороны напасть на Хельги, а Старкад поймал летевшее в Хельги копье и метнул его в того, кто это копье бросил; удар пришелся между лопаток и был такой силы, что человек упал, смертельно раненный.

Как Атли Толстый и Старкад Шерстяная Рубашка, сражаясь бок о бок с Хельги, прикрывали своего предводителя, так Олав Собака и Рагнар Рыжий защищали Атли и Старкада. Они доблестно бились.

Но надо сказать, что в искусстве владения мечом всех превзошел Харальд по прозвищу Бычий Шип. Он взмахивал мечом еще быстрее, чем Хельги, и меч его вообще не был виден, а у росов, которые дерзали нападать на него, словно сами собой раскалывались головы, отлетали в сторону руки и подрубались ноги. И всех, кто к нему приближался, Харальд предупреждал:

– Боюсь, что тебе не удастся одержать надо мной верх.

Но росы на свою беду не прислушивались к его словам.

Чуть поодаль бился Горм Дубина. Одного викинга он с такой силой огрел своей Безобразницей, что у того посыпались на палубу зубы. А другому так глубоко насадил шлем на голову, что не стало видно шеи, и в разные стороны разлетелись обломки шейной гривны. Всё это были смертельные ранения.

У правого борта против росов с эллиди бились Кари Детолюб и его люди. Раненный Мёрдом Кари из Бердлы не объявился, а на Змея запрыгнули с дюжину человек, которых предводили Аке Борода по Пояс и Эгвальд Заячья Губа. Кари рубил врагов мечом Ногорезом. Копьем своим он ударил викинга Хьёрта в грудь, и копье вышло у того между лопаток. Хьёрт тотчас упал мертвый. Мечом Кари ударил в поясницу разбойника Ламби и разрубил его до самого хребта. А потом повернулся на пятке к Эгилю Синебокому, и тот не нашел другого выхода, как попытаться улизнуть на свой корабль.

– Сбегай за моим тезкой! Я по нему соскучился! – крикнул его вдогонку Кари Детолюб. Но Эгиль не успел ему ответить, так как сражавшийся рядом Гейр Красноносый поймал бегуна на копье, поднял над бортом и сбросил в воду.

На Орвара Вилобородого в это время вышел Эгвальд Заячья Губа. Эгвальд рубил обоюдоострым мечом. Орвар щитом не заслонился, а отскочил назад через перекладину мачты, и меч так ударился о перекладину, что оба лезвия у него обломились. Завидев, что Эгвальд после удара согнулся, Орвар быстро и сильно рубит его поперек лопаток и перерубает мечом Эгвальда до самой грудной клетки. И Эгвальд Заячья Губа расстался с жизнью.

Хаскульд Высокий и Скафти Воробей убили каждый про росу.

Торир Меч двух росов убил, но не смог совладать с Аке Борода по Пояс.

– Не узнаю тебя, Торир! – крикнул ему Кари. – До сих пор твой меч не заставлял себя ждать!

– Он у меня сильно затупился и очень зазубрился, – проворчал Торир.

– Ну, этому делу можно помочь, – сказал Кари. Он пробил себе дорогу к рундуку под почетным сиденьем, вынул оттуда несколько мечей и стал раздавать людям. Первым он вручил меч Свипдагру Секира, у которого его любимая Ведьма Брани так прочно застряла в черепе убитого им роса, что он не мог ее вытащить, и от другого роса ему пришлось отбиваться обломком весла. Приняв меч от Кари, Свипдагр и противника своего уложил, и секиру свою этим мечом расклинил. А Торир с новым оружием бросился на Аке Бородача. Но тот ловко увернулся от удара.

Буи Тетерев в этом время бегал по борту Змея и колол наконечником и бил древком копья тех викингов, которые пытались перебраться на Змея. От мечей и копий противника он уклонялся прыжками и кувырками, вперед и назад. Он никого не убил, но многих отметил неглубокими ранами, царапинами и ушибами.

И тут Буи вдруг видит, что со Змея на эллиди перепрыгнул Рагнар Рыжий и пробивается через толпу врагов, чтобы добраться до мачты и подрубить ее. Поступок, надо сказать, безрассудный. Но Рагнар всегда отличался своей безрассудной храбростью. Буи совершает громадный прыжок и приходит на помощь товарищу, а следом за Буи со Змея на эллиди перепрыгивают Свипдагр Секира и Хаки Стрела.

– Назад, дети Локи! – гневно кричит им Кари, их предводитель. И те почти тут же возвращаются на Змея. Но Рагнара Рыжего кто-то сзади пронзает копьем, и Буи и Хаки втаскивают его на Змея уже мертвым.

Левый борт корабля Хельги, как говорилось, атаковали разбойники со второй шнеки, которыми командовал Хринг Косоглазый. Штурм их отбивали Вестейн и те люди, которых Хельги отдал под его команду. Доблестно и очень искусно бился Вестейн своим копьем Ранья и своим мечом Страх Кольчуги. Не меньшее искусство воина выказывали сражавшиеся бок о бок с ним Тормод Копье и Торгаут Высоконогий. Торгаут своими двумя щитами прямо-таки творил чудеса. Щитом он не только защищал: он так выставлял щит, что копье скользило по нему и отлетало в сторону или застревало в щите и ломалось, когда Торгаут с силой рвал щит на себя. Так же застревали в его щите мечи, и Торгаут выдергивал их из рук разбойников. Когда же на него или на его друзей замахивались секирой, он, зная превосходство хорошей секиры над самым хорошим щитом, ударом щита сшибал врага с ног, и упавшего добивали Вестейн или Тормод.

Вестейн убил Хринга Косоглазого. Тормод ранил в бедро Раудура Красноносого.

Болли Малыш и прочие лучники, среди которых были и вессы, с кормовой площадки продолжали успешно обстреливать шнеку слева и эллиди справа, а также росскую шюту, которая крутилась возле кормы и не участвовала в штурме, потому что негде ей было прицепиться к Змею, со всех сторон облепленному вражескими кораблями. И Мёрд Длинный беспрерывно метал камни, которые ему подавали Торкель Кот, Гринкель Колпак и Кале Лис.

Так было дело на Змее.

В отличие от Большого Змея, Большой Сокол не кружил и не лавировал. Но пять росских кораблей долго не могли к нему приблизиться, потому что оттуда беспрерывно летели стрелы, дротики и камни. Казалось, снаряды на корабле Ингвара неистощимы. У росов они уже закончились, а с Сокола летели и летели, раня и убивая.

Лучников и метальщиков Ингвар разместил на носу и на корме своего кнарра. С носа росов обстреливали саксы Сасмунт и Хадугато, фризы Дурк и Тимо, йоты Асур и Тьяльфер. Руководил ими Хугон Франк, а самым метким из них был Хадугато. С кормы стреляли из луков и метали камни Вышан, Биллунг, Дартислав, Драйко и Вислав. Ими командовала Ариберт. Все были венды. Старуха Свана тоже стреляла из лука и на гаутском кнарре ранила двух человек. Несколько весских лучников также стреляли с кормы.

Когда одна из легких и юрких шведских эйх беспрепятственно подобралась сзади к Соколу – в нее ни одной стрелы и ни одного камня не было пущено, и росы на ней, похоже, сочли себя незамеченными, – Сокол с удивительным для тяжелого кнарра проворством вдруг рванул назад, всей своей тяжестью врезался в эйху; та сильно накренилась и, черпая воду, стала быстро тонуть. Люди посыпались в воду; некоторые под тяжестью доспехов и оружия шли ко дну, другие пытались добраться до второй эйхи, которая устремилась их спасать.

Против Сокола, таким образом, остались теперь только три росских корабля: эллиди, кнарр и шюта. Эллиди командовал Эйрик Бьёрнсон, сын упсальского конунга Бьёрна Прихолмного, а кнарром – Гунлейф Золотая Пуговица – тот самый гаут, который когда-то служил Эйнару, а затем переметнулся к росам и натравил их на верингов.

Тут росы наконец решились атаковать. Сделать это было непросто по нескольким причинам. Прежде всего потому, что стрелы и особенно камни продолжали густо лететь с носа и с кормы ингварова кнарра. Далее, нос и корма Сокола были слишком высоки; лишь с бортов было сподручно приступом брать этот корабль. Наконец, из трех боевых судов, которые теперь противостояли Соколу, только воины на эллиди Эйрика Бьёрнсона были достаточно отважными и умелыми. Этого нельзя было сказать про тех молодцов, которых удалось набрать предателю Гунлейфу. Что же до гаутской шюты, то с нее даже крюк не могли толком забросить на Сокола, и только мешали эллиди и кнарру Гунлейфа.

Тех же росов, которым удалось начать штурм Сокола, доблестно встретили люди Ингвара, среди которых следует назвать данов Биргира и Халльфреда, шведов Ингемунда Звездочета, Хольме, Сверкера, Видбьёрна, Ватарфа, Рауда, вестфольдцев Гисли и Брюнульва и эстфольдцев Бёрка, Арне и Кьяртана. Из них особенно отличился Рауд. Это был силач каких мало.

Ингвар стоял на корме, опираясь на свое копье по имени Серый Клинок. Его окружали великаны-прусы: Ауктай, Годук, Кудар и Тирско. Щитами, похожими на тележные колеса, они прикрывали своего предводителя. Однако они его прикрывали лишь наполовину, больше с боков, чем спереди и со спины, и вражеские стрелы, дротики и камни бились и вонзались в эти щиты, а в промежутки между щитами, через которые Ингвар следил за сражением, не пролетел ни один снаряд. Казалось, боги или валькирии защищают Ингвара, и он долго стоял недвижимо.

Когда же схватка у мачты стала слишком жестокой и опасной для воинов Сокола, Ингвар потряс Серым Клинком и, спустившись с кормового настила, двинулся к центру корабля. И сразу в то место, где он до этого находился, вонзились копье и три стрелы, пущенные с вражеского эллиди. А Ингвар приблизился к мачте, но копьем своим никого не уметил – росов крошили, рубили, кромсали четыре его пруса. Гигантской секирой рубил Кудар. Одного викинга он так ею ударил по шлему, что секира до топорища вошла в голову. Тогда Кудар с силой рванул секиру на себя, взметнул несчастного в воздух и швырнул за борт.

Среди разбойников с эллиди был один человек, одетый в медвежью шкуру. Судя по всему, он был берсерком. Он рубил на обе стороны, и его не брало никакое оружие. Двоих верингов он убил, троих ранил. Когда Ингвар это заметил, он что-то шепнул на ухо силачу Рауду. Тот взял наковальню, метнул ее двумя руками и попал в голову берсерку, так что острый конец наковальни вонзился в мозги. Викинг тут же упал мертвым на палубу.

Так шла рукопашная схватка на Соколе.

Росов погибло вдвое больше, чем верингов. Но и у тех были раненые и убитые. На Змее на носу погибло два человека, и среди них Рагнар Рыжий. Двое расстались с жизнью возле мачты, а когда Кари Детолюб опускал в рундук правую руку, чтобы достать оттуда новые мечи, люди видели, что кровь текла у него из рукава кольчуги. На корме камнем пробило голову Кале Лису, и он погиб.

И тут на носу Хельги Верный громко воскликнул:

– Рябина – спасение Тора!.

И тотчас три веринга, Олав Собака, Буи Тетерев и Торкель Кот, обрубили канаты, которые притягивали их к кораблям росов. Похоже, с некоторой поры они нарочно сражались поблизости от абордажных крюков, чтобы по первому знаку освободиться от них.

Змей устремился к берегу, не теряя время на разворот; он был так устроен, что мог двигаться одинаково свободно носом или кормой вперед. Росская шюта пыталась преградить ему путь. Но Бодвард Нос метнул в нее тяжелый якорь; зубец этого якоря был остро заточен, он легко пробил борт; вода устремилась в пробоину, и разбойники стали перепрыгивать с шюты на эллиди, который пытался преследовать Змея с восточной стороны. Тут еще по одному человеку с носа и с кормы, и два воина от мачты – Асмунд Тюлень и Хаки Стрела, – крича от ужаса, сорвали с себя одежды, прыгнули в воду и что есть мочи поплыли в сторону скалистого острова. Росы сначала растерялись, а затем послали за ними в погоню ту эйху, которая еще находилась на плаву.

За хельговым драккаром бросился отступать и ингваров кнарр.

За бегущими верингами с победными криками погнались эллиди Кари из Бердлы, шнека Хринга Косоглазого, шведская шнека, эллиди Эйрика Бьёрнсона, кнарр Гунлейфа и гаутская шюта – шесть боевых кораблей.

Змей и Сокол вошли в Систа-реку. Высадившись на берег, веринги скрывались среди валунов и в прибрежном кустарнике.

Росы не стали заходить в реку и покидали свои корабли, добравшись до мелководья. Они позже оказались на берегу не только потому, что хуже умели высаживаться, но также потому, что, посадив корабли на мель, они затем вытаскивали их на берег, чтобы враги не смогли стащить их обратно.

К тому же из прибрежных кустов в росов полетел град стрел. Их дружно обстреливали ладоги и ильмери, набранные Эйнаром и Адульфом.

– С этим сбродом мы легко сладим! – воскликнул Аке Борода по Пояс; в отсутствие Кари из Бердлы он командовал в корабельном отряде.

Но как говорится: знаешь, пока не получишь ответа. Так и тут вышло. Сладить с лучниками было нелегко, так как они прятались среди кустов и за валунами. И, прежде чем росы, прикрывшись щитами, миновали это препятствие, они потеряли немало людей, и многие были ранены, а вессы рассеялись по сторонам, ни одного стрелка не лишившись.

За кустами открывалось широкое песчаное поле. Дальним концом оно упиралось в скалу, а по бокам от него были невысокие поросшие лесом холмы. На этом поле стояли словене, вооруженные дубинами, небольшими копьями и тяжелыми прочными щитами. То были ополченцы: волхи, обученные Берси Сильным и Братьями Кабанами, и ильмени, отобранные Адульфом. Волхов было около шести дюжин, ильменей – чуть больше четырех. Волхи стояли на правом крыле, ильмени – на левом.

С дикими криками и яростными лицами словене ринулись навстречу росам. Но ярость волхов быстро угасла, когда они наткнулись на молчаливые ряды росов. Из первого ряда их рубили мечами, из второго кололи копьями, а шедшие сзади стреляли из лука и метали дротики. Когда дюжина волхов пала на землю, дюжины две из них развернулись и, вопя от страха, побежали на холм. Однако, не добежав до леса, они повернули обратно и с новой яростью ринулись на викингов. Похоже, что-то в лесу показалось им страшнее, чем смерть от руки росов.

На левом краю ильмени никуда не бежали и, как умели, дрались с разбойниками, мужественно принимая от них раны и смерть. В воинском умении словене заметно уступали росам, и на каждого раненого или убитого викинга приходилось не менее трех ильменей и четырех волхов. Они именно дрались с росами, пользуясь оружием как палками или кольями и, падая, продолжали борьбу на земле, хватая противника за ноги, валя на землю и там пытаясь удушить руками, сокрушить кулаками, зубами перекусить горло. Среди волхов бесстрашием выделялись их старшины Ждан и Тарах. И еще яростнее их бился Угоняй. Но скоро все трое уже лежали на песке.

Спотыкаясь об убитых и раненых, с трудом сохраняя боевые порядки, росы оттеснили словен к скалистой стене и собирались окончательно с ними разделаться.

Но тут с обоих холмов на них сначала посыпались стрелы; бежавшие весские лучники вернулись и продолжили обстрел. А затем на разбойников сверху и с двух сторон ринулись веринги; иногда воину бывает достаточно совсем немного передохнуть, чтобы восстановить утраченные силы.

С восточного холма две колонны, предводимые Адульфом Франком и Ингемундом Звездочетом, врубились в росские боевые порядки, и натиск был так силен, что викинги попятились и нарушили строй.

Еще свирепее была атака с западного холма. Построившись в кабанью голову, люди Хельги врезались с разбега в дружинников Кари из Бердлы, которыми теперь командовал Аке Борода по Пояс. На острие клина был Хельги, который разил копьем и мечом. Рядом с ним теперь сражались Кари Детолюб и Вестейн из Эгерсунда. Атли Толстый, Старкад Рубашка, Олав Собака и Гейр Красноносый представляли собой как бы острые края этого наконечника. Как нож в масло, этот людской наконечник вошел в ближайшие к ним ряды росов. И так случилось, что, разя направо и налево, люди Хельги скоро столкнулись со своими бывшими соратниками по походам.

Среди тех были Эйвульф Толстобрюхий, Бьяльви Зверь, Грим Лысый, Гудмунд Высокий, Стейн Белый и Амунди Шар. Амунди так прозвали за то, что он был очень проворным, но ноги у него были короткими. И Амунди предложил:

– Ты, Грим, и ты, Гудмунд, нападайте на Вестейна и отвлекайте его в сторону от Хельги. Ты, Стейн, займись Кари. Вы же, Эйвульф и Бьяльви, вызывайте на себя самого Хельги, а я закачусь ему сзади и рубану его по ногам. Только так мы сможем одолеть этого ловкача.

Следуя его совету, Грим и Гудмунд оттеснили от Хельги Вестейна, Стейн отвлек на себя Кари. В это время на Хельги ринулись с двух сторон Эйвульф и Бьяльви, а Амунди зашел сзади и, присев, собирался с размаху ударить мечом Хельги по ногам. Но еще до того, как он попытался это сделать, Хельги, взмахнув копьем, выбил меч из рук Эйвульфа; ударом встретил удар Бьяльви, так что его меч пришелся в рукоять, отскочил от нее и отсек Бьяльви руку в запястье. Когда же Амунди взмахнул мечом, целясь Хельги в ногу, тот подпрыгнул, так что Амунди промахнулся и отрубил ногу не Хельги, а своему напарнику Эйвульфу Толстобрюхому.

Вестейн тем временем нанес смертельный удар Гриму Лысому, копьем пробил щит и пронзил тело Гудмунда Высокого. Кари разрубил Стейну Белому плечевую кость, и ключицу, и всю грудь, а затем пришел на помощь Хельги и отсек голову Амунди Шару.

Из шестерых в живых пока оставался один Эйвульф Толстобрюхий. Он стоял некоторое время на одной ноге и смотрел на обрубок другой ноги.

– Все-таки зря я послушался Амунди, – сказал Эйвульф.

– И на ногу зря смотришь. Ноги нет, это точно, – грустно улыбаясь, ответил ему Хельги.

А Аке Борода по Пояс, когда увидел, как погибли лучшие из его воинов, крикнул:

– Нет, это не люди! Назад к кораблю!

И они первыми пустились бежать.

За ними последовали викинги с хринговой шнеки и со шнеки шведов. Слева от них первыми обратились в бегство гауты с шюты; они это сделали, как только заметили, что к заливу бегут люди Кари из Бердлы. За гаутами с шюты, оборачиваясь и отбиваясь от копий и стрел, последовали дружинники Эйрика Бьёрнсона. Позже других спохватились гауты Гунлейфа Золотая Пуговица, и их много погибло во время отступления от руки ингваровых молодцов. А тут еще за ними и их соратниками погнались уцелевшие в битве волхи, которые, как это делают лопари со своими оленями, ловко и точно бросали на них веревки, валили на землю и, подтянув к себе, либо тут же приканчивали их ударами копий и палок, либо связывали им руки и ноги.

Среди людей Кари из Бердлы был человек по имени Одди Нос. Его так прозвали, потому что нос у него был непомерно большим и длинным. Одди был метким стрелком из лука, и когда-то ходил в походы с Хельги; их корабли обычно шли рядом.

Одди Нос, когда его товарищи столкнули эллиди с берега, взбежал на корму и подошел к Кари из Бердлы. У того голова была забинтована, и только глаза виднелись из-под повязок.

– Можно мне взять твой лук? Привык отдавать долги.

Кари из Бердлы ему разрешил.

Лук у Кари был финской работы, тугой и бил дальше других луков.

Одди его натянул и выстрелил.

– Попал? – спросил Кари из Бердлы. Он с трудом говорил.

– Я не привык промахиваться, – отвечал Одди.

– В кого попал? – спросил Кари.

– В того, кто сегодня опять смеялся над моим носом, – сказал Одди.

– Как его имя? – спрашивал Кари.

– Теперь оно ему больше не понадобится, – отвечал Одди.

А попал Одди в Старкада Шерстяная Рубашка. Тот в этот время как раз вышел на берег и сразил копьем одного из шведов со шнеки. Тут-то в него и вонзилась под левую руку стрела, пущенная Одди Носом.

Опустившись на одно колено, Старкад сказал Олаву Собаке:

– Я поплатился за то, что не прикрылся щитом.

Сказав это, он опустился на другое колено и сказал Атли Толстому:

– Не забудьте про остров…

Больше он ничего не сказал и упал ничком, а стрела вышла у него между лопаток.

Первым от берега отошел эллиди Кари из Бердлы. За ним – шнека Хринга Косоглазого, за ней – шведская шнека. Хринг, как говорилось, погиб, и его шнекой теперь командовал Раудур Красноносый. Кто командовал шведской шнекой, в саге не говорится. За ними пустился в погоню Большой Змей, боевой корабль Хельги Верного.

Слева от них первым отплыл эллиди Эйрика Бьёрнсона, вторым – кнарр Гунлейфа Золотая Пуговица. А шюта застряла на отмели, и пока гауты ее сталкивали, на них набежали словене и принялись бить их дубинами и вязать веревками. Так что вышедший из реки корабль Ингвара Сокола преследовал лишь два росских корабля – гаутский кнарр и шведский эллиди.

И вот, когда только что начались отступление и погоня, из-за скалистого острова стремительно выплыл драккар Эйнара Эйнарссона. Это был очень красивый корабль. Нос и корма у него были обиты толстыми железными листами, доходящими до воды. Борта были выкрашены в яркие краски и украшены изображениями из золота и серебра. На верхушке мачты сидели позолоченные вороны, которые, поворачиваясь, указывали направление ветра. Доски настила – добротные. Все канаты – из моржовой кожи. Носовой штевень украшала золоченая волчья голова, и потому корабль назывался Большим Волком.

За Волком следовали пять ловачских сойм и две волхские лойвы. На них сидели вооруженные словенские ополченцы и лучники из народа весь. И Волк, и лодки плыли наперерез эллиди Кари из Бердлы и двум шнекам.

Одди Нос, который убил Старкада, первым заметил драккар Эйнара и сообщил об этом Кари из Бердлы. Тот, который из-за ранения почти ничего не видел, попросил, чтобы Одди описал ему положение кораблей. Одди выполнил его просьбу.

Рулевым на эллиди был человек по имени Грани. Он сказал:

– Теперь нам приходит конец.

– Не придет, если будешь делать, как я тебе скажу, – из-под кровавых повязок ответил ему Кари из Бердлы.

И он велел править прямо на Волка, а не влево и в сторону от него, как старалась плыть следовавшая за эллиди хрингова шнека. Когда же расстояние между эллиди и Волком совсем уменьшилось, Кари приказал табанить и выбрасывать за борт доски, а на них – одежды и ценные вещи. На Волке решили, что Кари сдается на милость победителей, и Волк кинулся догонять хрингову шнеку. К эллиди же устремились три соймы. Как только Кари из Бердлы это сообщили, он велел всем взяться за весла, по двое за каждое, сам сполз с кормы, сел на скамью и стал грести. Людей у него было достаточно, доблести и упорства им было не занимать – корабль рванулся вперед, и соймам не удалось помешать его бегству. Никто не ожидал от вражеского эллиди такой прыти и такого неожиданного маневра.

В этой саге не говорится о дальнейшей судьбе Кари из Бердлы. Но в других сагах рассказывается, что несколько лет спустя он присоединился к Харальду Прекрасноволосому и вместе с ним громил северных конунгов, завоевывая их владения и объединяя их в то, что позже назовут королевством Норвегия. До конца своих дней Кари из Бердлы слыл могущественным берсерком и гордился шрамами, которые покрывали его лицо.

Кари из Бердлы и его людям, стало быть, удалось улизнуть. Но росы с хринговой шнеки были обречены – эйнаров Волк их быстро настиг и закрючил. Оказать достойный отпор молодцам Эйнара Себезакона они и со свежими силами едва ли смогли бы; теперь же утомленным битвой на море и на суше им не оставалось иного, как только с доблестью умереть.

– Вперед, люди Волка! Один сделает так, что наши недруги ослепнут и оглохнут от ужаса, а их оружие ранит нас не больше, чем хворостинки! – с такими словами Эйнар перепрыгнул на росскую шнеку. Следом за ним с воем и криками ринулись сначала в медвежьих шкурах берсерки Берси Сильный, Бьёрн Краснощекий и Торлак Ревун, затем – в волчьих шкурах ульфхеттары Глам Серый и Рэв Косой, потом – в кабаньей поддевке свинфилкинги Грим Копченый и Свейн Рыло, а за ними – Кетиль Немытый и другие воины Эйнара.

В правой руке Эйнар держал секиру, в левой – меч. Щита при нем не было, а вместо панциря – оленья рубашка, которую сшила ему колдунья Гунн. Лицо у Эйнара было белым, как подснежник, глаза – желтые, как сурепка. Смотреть на него было страшно.

Первым Эйнара встретил Раудур Красноносый, который командовал шнекой, хотя был ранен в бедро. Никто не успел и глазом моргнуть, как Эйнар рубанул Раудура секирой. У Раудура оказались отрублены губы и подбородок, так что во все стороны полетели зубы.

– Боюсь, моя подружка на Борнхольме теперь не захочет меня целовать, – успел сказать Раудур и упал на носовой настил.

А Эйнар шагнул к человеку по имени Сигвид Вилобородый. Секирой отбив копье, Эйнар ударил его мечом и разрубил ему челюсть и подбородок. Сигвид засунул бороду в рот, прикусил ее зубами и так держал подбородок до тех пор, пока Эйнар ударом секиры не отсек ему голову, так что она улетела за борт.

Лицо у Эйнара еще сильнее побелело, глаза стали как угли, когда на них дуешь.

Эйнаровы берсерки также не имели щитов и многие рубились секирами. В руке у Берси Сильного была Злая Великанша. Ее с трудом можно было поднять, а Берси, отражая и нанося удары, перебрасывал ее из руки в руку, как женский топорик.

После того как Бьёрн Краснощекий убил трех росов, лицо его стало краснеть; так с ним часто случалось, когда ему приходилось убивать несколько врагов.

Торлак так страшно ревел, что один викинг тут же прыгнул за борт, а другой словно окаменел от его крика. И этому окаменевшему Торлак Ревун сначала секирой разрубил щит до середины, а затем зашел сбоку и разрубил хребет.

Глам Серый так ловко вращал мечами, что к нему нельзя было подступиться, а сам он наносил смертельные раны своим противникам.

Рэв Косой, убив одного роса, вдруг сорвал с себя волчью шкуру и, крича, что он не волк, а собака, кинулся на рыжего викинга. Тот выставил щит, но Рэв разрубил щит донизу, передним концом секиры глубоко рассек рыжему грудь. Тот рухнул мертвым на палубу. А Рэв подхватил обломок щита и, взвыв, стал кусать его край и свирепо скалиться.

Грим Копченый и Свейн Рыло, два брата-Кабана, бились, как всегда, бок о бок, отбиваясь и разя секирами, по две в каждой руке. Они и были похожи на свирепых кабанов. Грим даже хрюкал после каждого удара. Его брат Свейн, как и другие берсерки, был без шлема и два раза пропустил удар сверху. Оружие, однако, отскакивало от его головы, как будто то был кусок китового уса. Когда это произошло во второй раз, рос, который пытался его убить – а это был очень сильный и высокий человек, – замер от удивления. И Свейн ему говорит:

– Ты, похоже, не слышал, что сказал наш хёвдинг: ваше оружие для нас – хворостинки.

Тут Грим переворачивает секиру и бьет роса обухом в плечо. Удар был очень силен, и рос пошатнулся. А Свейн прибавляет:

– Уж больно ты крепкий. Не хочется тупить о тебя секиру.

С этими словами Свейн снова обухом ударяет роса по голове с такой силой, что его череп разлетается на несколько кусков.

Так рубили врагов Эйнар и его берсерки. Лишь один Кетиль Немытый никого не убил. Он прикрывался щитом и с трудом отбивал удары своей палицей. Лицо у него отекло, зубы стучали, как при ознобе. И он первым в изнеможении упал на скамью, когда, очищая шнеку, берсерки от носа добрались до мачты. Тут и другие уселись передохнуть. Потому как от мачты к корме трудились другие воины Эйнара. Все они были в доспехах и в шлемах.

Торир Длинный Кеннинг ловким ударом меча рассек росу щит и, прежде чем вторым ударом прикончить врага, сказал вису:

А когда, изловчившись, он разрубил шлем и голову другому противнику, Торир изрек:

Эйнара поблизости не было, и Торир не боялся использовать длинные кеннинги.

Коткель Одним Ударом своим мечом перерубил надвое по поясу долговязого роса, и обе части упали за борт. Соседнего с ним толстяка он тоже хотел обезглавить, но голова у того повисла на мышце, и Коткелю пришлось нанести еще один удар.

Халльдор Павлин первым делом убил росского щеголя, а потом, искусно фехтуя, принялся за других разбойников.

Ульв Однорукий, прикрываясь щитом на правой изуродованной руке, левой рукой ударил рыжего роса в поясницу и разрубил его до самого хребта; тот упал ничком и тут же умер. А Ульв рубанул викинга в сером плаще и разрубил ему плечевую кость, ключицу и всю грудь. Оба удара слева были так неожиданны, что разбойники не успели защититься.

Так они очистили шнеку от мачты до кормы.

Многие из защищавших корабль прыгали в море. Но по другую сторону от шнеки рыскали соймы, и сидевшие в них ополченцы убивали тех, кто держался на воде.

Шведскую шнеку быстро догнал Большой Змей. Но, едва первый крюк вонзился в борт вражеской шнеки, шведы сбились у мачты и подняли вверх щиты. Это был знак мира. А их предводитель выступил вперед и сказал:

– Меня зовут Вагн Белый. И я не буду просить о пощаде, потому что счастье было против меня. Однако людей моих я прошу пощадить.

– Попробуем выполнить твою просьбу, – ответил ему Хельги и велел своим воинам отобрать у свеев оружие и связать их веревками. С полдюжины человек он оставил сторожить пленных, а сам с дружинниками вернулся на Змей и велел быстро грести к эллиди Эйрика Бьёрнсона.

Тому тоже не удалось уйти от погони. Сначала две быстрые соймы зацепились за его корму, затем к правому борту будто прилепились и никак не хотели отклеиваться две лойвы. У франков во время охоты так собаки виснут на медведе и не дают убежать от охотников.

Прежде чем забросить крючья, Хельги назвал свое имя и предложил Эйрику сыну Бьёрна Прихолмного сложить оружие и сдаться. Эйрик отказался. Тогда Хельги указал на приближавшийся драккар Эйнара и сказал:

– Эти волки Одина порвут вас на мелкие кусочки. И нечего будет хоронить.

– Будь что будет, если так суждено, – ответили с эллиди.

Тогда со Змея бросили крючья и стали перепрыгивать. Вестейн и его команда пробивались к знаменосцу, в то время как Хельги и его дружинники расчищали дорогу к Эйрику Бьёрнсону. Ни те, ни другие веринги не свирепствовали, стараясь обезоружить или ранить противника. Это было нелегко сделать, так как викинги на эллиди были отважными и умелыми, хотя и уступали воинам Хельги в доблести и сноровке.

Буйство и смертоубийство началось на носу эллиди, когда туда с Волка поднялись эйнаровы головорезы. Шведы не выдержали натиска и стали прыгать за борт. Некоторые, прыгая, поднимали над собой щит и тонули. Другие прыгали на щит и давали себя схватить тем, кто кружил вокруг на соймах и лойвах.

В это время Вестейну удалось убить знаменосца, а Хельги велел Атли и Олаву с двух сторон зажать щитами Эйрика Бьёрнсона; он не мог больше отбиваться, и его схватили. Как только его люди увидели, что знаменосец убит, а их предводитель захвачен, они побросали оружие и подняли вверх щиты. И Хельги велел своим воинам выстроиться поперек корабля возле мачты, чтобы эйнаровы берсерки не кинулись убивать пленных. Среди них особо неистовствовали и никак не могли уняться Бьёрн Краснощекий, Торлак Ревун, Грим Копченый и Рэв Косой. У Эйнара же лицо стало теперь красным, как кровь, а глаза иссиня-черными под цвет усов. Кетиля Немытого вообще не было видно среди нападающих.

Когда это произошло, с Сокола подали знак, что воины Ингвара завершили зачистку кнарра Гунлейфа Золотая Пуговица. Им это было несложно сделать: как уже говорилось, собранные Гунлейфом воины ни храбростью, ни умением не отличались.

На этом сражение окончилось.

На Змее и Соколе многие были ранены, на Змее – почти все. Им оказывали помощь те, кто лучше других умел обрабатывать и лечить раны. Это были венды Свана и Вышан, Свейн Рыло с Лофотен и дан Торкель Кот. Всеми ими руководил Ингвар Сокол, из них самый знающий и умелый.

На Змее тяжелее других были ранены Буи Тетерев, Скафти Воробей, Асмунд Тюлень и Хлёдвир Бородач.

У Хлёдвира был распорот живот, и внутренности чудом держались у него внутри. Когда к нему подошел Ингвар, Хлёдвир сказал:

– Не трать на меня время. С такой раной долго не живут.

Ингвар ему не ответил. Он обмыл рану Хлёдвиру, взял иголку с ниткой и сшил ее, потом приложил к ране пластырь и перевязал рану.

– Все равно жить мне осталось недолго. Рана должна загноиться, – сказал Хлёдвир.

Ингвар посмотрел на Хельги, который поддерживал Хлёдвиру голову и сказал:

– Странно. Кузнец, а такой болтливый.

Затем обернулся к Хлёдвиру и сказал:

– Не загноится, если принесешь жертву альвам.

Они потом так и сделали. Хлёдвир долго болел, но в конце концов выздоровел.

Буи Тетереву во время боя в левый бок попала стрела. Но он отломал комель стрелы и продолжал сражаться. Теперь же он подошел в то место, где старуха Свана перевязывала раны. Свана развела огонь и грела на нем воду для промывки. Буи подошел к огню и постоял там некоторое время. Свана сказала ему:

– Что так стоять? Пойди-ка принеси дров.

Буи принес охапку дров и бросил в костер. Тут Свана посмотрела ему в лицо и сказала:

– Какой-то ты бледный. Что с тобой?

– Да вот укусила гадюка, – ответил ей Буи и показал на левый бок.

Свана ощупала его рану и почувствовала, что там застряло железо, но она не могла определить, как глубоко оно вошло. В небольшом котелке у нее варилась смесь лука с другими травами. Она дала ее выпить Буи, а затем обнюхала рану и сказала:

– Слава Радегасту! Рана не глубокая. Запаха лука не слышно.

Она взяла клещи и быстро вытащила наконечник из раны.

А Ингвар отправился к ополченцам, словенам и веси. Тем из них, кто не был ранен, он стал ощупывать руки. Он брал их ладони и гладил их. Так он выбрал двенадцать человек с самыми мягкими руками и велел им перевязывать раны своим товарищам. И они стали хорошо это делать, хотя многие из них прежде не делали перевязок.

Затем Ингвар пошел к пленным. Их перевязывали другие пленные. Среди них был один человек с эллиди Кари из Бердлы. Рана его был неглубокой. Когда Ингвар проходил мимо него, раненый сказал:

– Эту рану нанес мне Старкад Шерстяная Рубашка.

Ингвар сказал:

– Нет, не Старкад. Раны, которые он наносил, бесполезно было перевязывать. Тяжелая потеря – смерть такого человека.

Перевязав раненых, приступили к похоронам убитых.

Старкада решили похоронить на острове. Он сам об этом просил, и просьбу его слышал не только Атли Толстый, но и Хельги, их предводитель. Тут не было сомнений, как поступить.

Споры возникли о том, как хоронить героя – сожжением или погребением. Вестейн и с ним Олав Собака и Бодвард Отрог Леса высказались за костер: так Один заповедовал поступать. На что Атли Толстый и Гейр Красноносый возразили, что из богов Старкад Рубашка чаще других почитал Фрейра, а тот велит в целости и сохранности предавать тело земле.

Попросили разрешить спор Хельги. И тот сказал:

– Из нас ближе других к Старкаду был Атли. Пусть будет по его слову.

После этого снова заспорили о том, как хоронить Старкада: лежа или сидя. На том, чтобы сидя, особенно Атли настаивал: дескать, раз ему так приглянулся этот островок, пусть и в будущей жизни любуется; сидя-то удобнее это делать. Вновь обратились за помощью к Хельги. И вновь тот поддержал Атли Толстого.

Первым делом Старкаду подстригли ногти. Ведь даже детям известно, что из ногтей мертвецов будет сделан страшный корабль Нагльфар, на котором в Сумерки Богов выплывет из Хель армия великанов для последней битвы против асов.

После этого Старкада одели в лучшие одежды, украсили гривнами, обручьями и кольцами, уложили на щит и отнесли в лодку, на которой отвезли на остров. Там его уложили в гроб, который из досок корабельного настила сколотил для него Атли Толстый. В башмаки Хель его обул Хельги Верный. Меч рядом с умершим положил Кари Детолюб, который, несмотря на ранение, приплыл хоронить друга. А Вестейн, Олав, Гейр, Бодвард обложили деревянный гроб камнями, так что получился второй – каменный.

Засыпав могилу, покрыли ее дерном, навалили камней и воткнули боевое копье Старкада.

Иначе похоронил Рагнара Рыжего и Кале Лиса.

Рагнара уложили в эйху – ту самую, которую послали преследовать верингов, прыгнувших со Змея и поплывших к острову, но там шведы угодили в засаду, устроенную лучниками Эйнара и ополченцами; несчастных всех перебили, а лодку взяли себе. Теперь в нее уложили Рагнара Рыжего, на носу развели костер, освятили его священным молотом Тора, закрепили кормило, подняли парус. Эйха запылала и поплыла на север.

Для Кале Лиса, который по отцу был норманном, а по матери – ирландцем, его ближайший друг, Хаки Стрела, предложил сколотить ящик. Ящик раскрасили, просверлили в нем дыры, уложили в него умершего, отвезли на сойме подальше от берега и опустили в воду.

Так хоронили героев с Большого Змея.

О том, как хоронили других, в саге не говорится. Но сказано, что павших в сражении врагов не хоронили, оставляя их на поле боя для священных животных – воронов и волков.

Пленные росы со связанными руками и ногами сидели на поле перед скалистой стеной.

Когда стали решать их участь, Эйнар первым взял слово и велел всех предводителей принести в жертву Одину, сделав из них красного орла.

Но тут Хельги спросил:

– А ты, Эйнар, кого из этих людей взял в плен?

– Я и мои люди не берем пленных, – гордо ответил Эйнар.

– Тогда ты не имеешь права решать их судьбу, – сказал Хельги и приветливо улыбнулся.

– А кто будет решать? – сурово спросил Эйнар.

– У нас есть годи, жрец и судья. Он и должен судить, по нашим законам, – сказал Хельги.

Эйнар не нашелся с ответом. А Ингвар на этот раз не заставил себя долго упрашивать.

Он велел отрубить головы Гунлейфу Золотая Пуговица и еще двум гаутам, которые недавно служили верингам, а потом стали главными зачинщиками росского похода. Те упали на колени и стали молить о снисхождении. Но Ингвар смотрел куда-то вдаль, и было похоже, что он их не видит и не слышит. Их тут же увели в лес. Казнить их поручили Эрлингу Доброму из эйнаровой дружины.

Других гаутов и йотов, а также прочих росов Ингвар приказал продать в рабство.

Вагн Белый, который был главным на шведской шнеке, попросил, чтобы его бросили на копья.

– Так умирают герои. А ты злой бродяга, – сказал Ингвар.

– Дорого ты заплатишь за свои слова, – пригрозил Вагн.

Ингвар ему не ответил. Он повернулся и стал смотреть на Эйрика и его молодцов.

– Я сын могучего конунга. Хотя бы мне дай умереть с честью, – сказал Эйрик.

– Не дам, – сказал Ингвар. – Отправляйся к своему отцу, Бьёрну Прихолмному, и расскажи ему обо всем случившемся.

Эйрик с негодованием воскликнул:

– Такого еще не было в нашем прославленном роду, чтобы покупать жизнь ценою позора!

– Ты уже покрыл себя позором, когда связался с плохими людьми и предался насилию и грабежу. Я даю тебе возможность встать на правильный путь, – ответил ему Ингвар.

– Предлагаешь мне бросить в беде моих товарищей? Плохо же ты обо мне думаешь! – упорствовал Эйрик.

– Если они поклянутся впредь не поднимать против нас оружия – бери их с собой, – решил Ингвар.

– Не хватало, чтобы ты им еще и корабль отдал! – в гневе воскликнул Эйнар.

Ингвар грустно вздохнул, развел руками и ответил:

– Ничего не поделаешь. Сейчас осень. Вплавь они не доберутся. Замерзнут.

Хельги рассмеялся. Следом за ним засмеялись многие из тех, кто присутствовал при решении. Из эйнаровых людей никто не смеялся.

Брови у Эйнара ходили ходуном. Эйнар пожал плечами, повернулся и ушел, кивком велев Берси Сильному следовать за ним. Не только Логи Финн, но и Отар Служанка, Сигват Обидчивый и Торир Длинный Кеннинг не решились идти следом.

Лугам и ишорам было поручено продать в рабство остальных пленных. Но деньги от этой продажи было велено вернуть верингам. Надзирать за лугами и ишорами Ингвар поручил Сольвару Гирьки.

Вечером пили победу и память о погибших. Сидели, что называется, кораблями. Но поначалу Хельги сидел рядом с Ингваром.

Ближе к реке и к западу расположились воины с Сокола.

Когда совершены были победные и поминальные возлияния, Хельги провозгласил тост за Ингвара Сокола.

– Если бы не его план сражения, не знаю, что бы сейчас с нами было.

Хельги тут же поддержали Арни Гаут, Ингемунд Звездочет и фриз Дурк, главные дружинники. Адульфа с ними не было, так как Эйнар Себезакон вызвал его распоряжаться ополчением, и франк не успел вернуться.

– Это не мой план, – сказал Ингвар.

– Как это не твой?! – удивился Арни.

– Я ведь рассказывал, – тихо и неторопливо стал объяснять Ингвар. – Ночью мне приснился сон. Вернее, два сна. О первом я вам рассказал. О втором – нет. В первом мне явился Один и сказал, что будет с нами в этой битве. Он велел начать битву, как только пошлет мне свой знак. Я проснулся, а потом снова заснул. И теперь мне приснились две птицы. Они были похожи на буревестников, но больше их размерами. Над ними кружила стая других птиц. Там были чайки, бакланы и два альбатроса. Они с яростью накинулись на буревестников. И те некоторое время мужественно отбивались. А потом полетели в сторону берега, и птичья свора – за ними. Буревестники скрылись за кустами, но, когда чайки и бакланы перелетели через эти кусты, на них с двух сторон напали те птицы, которые живут на болотах. Я не знаю их названий. Они летают хуже чаек и альбатросов. Но их было множество. И эти болотные с такой яростью накинулись на морских налетчиц, что те испугались и полетели обратно. Тут два буревестника вылетели из укрытия и кинулись их преследовать. А наперерез разбойникам из-за острова вылетел третий буревестник, стремительный, полный ярости и свежих сил… Чем завершилось дело, я не усел увидеть, потому что снова проснулся.

– Сны меня редко обманывают, – подытожил Ингвар. – И тут никаких толкований не нужно – все напрямую сказано. Я попросил разбудить Эйнара и Хельги и предложил им тот план, который послал мне Всеотец. Хельги меня поддержал. Хотя я сон не рассказывал. Он, Хельги Верный, всегда на моей стороне.

Ингвар умолк. А потом говорит:

– Знаки потом тоже явились. Сначала над берегом родилось и поплыло в глубь залива облако, похожее на восьминогого Слейпнира. Затем, когда мы двинулись навстречу противнику, за нами полетели два ворона. Вы это сами могли видеть. Я указывал тем, кто стоял рядом.

С десяток людей согласно закивали.

– И может быть, – продолжал Ингвар, – когда началась битва, кто-то из вас видел копье Гунгнир, которое Всеотец велит Хермоду бросать над головами сражающихся, чтобы усилить их рвение. Кто-нибудь видел?

Тут никто не кивнул.

– Священного копья я, к сожалению, не видел, – сказал швед Ватарф. – Но, когда на берегу мы врезали росам и они от нас побежали к своим кораблям, я видел, как неподалеку от берега, прямо на воде, стояли пять или шесть валькирий, которые манили к себе бегущих. И прямо на них поплыла шюта гаутов. И тут же застряла, потому что села на мель. А словене на них набросились и стали добивать.

– Не верится мне, что ты и вправду видел валькирий, – сказал Гисли из Вестфольда, который имел обыкновение возражать Ватарфу из Упсалы, что бы тот ни говорил.

Но шведу пришел на помощь датчанин Биргир.

– Мне тоже почудились какие-то белые фигуры. И точно в том месте, где потом села на мель шюта гаутов.

Тут Хельги напомнил, что они так и не выпили за того, кому Один посылает мудрые сны и кто единственный из верингов удостоился видеть на головой священное копье Гунгнир.

– Сначала восславим Всеотца нашего. А потом пейте хоть за каждого из нас, – сказал Ингвар и поднял кубок.

Все еще раз отдали должное прародителю богов и людей, мудрейшему из асов, провидцу, законодателю, радетелю плодородия и богатства, повелителю ветров, предводителю жрецов, покровителю воинов, спасителю в беде.

Потом выпили за Ингвара Сокола.

Хельги собрался уйти к своим людям. Но Ингвар указал ему на другой берег реки и говорит:

– Смотри, какие-то два человека развели костер и сидят возле него. Они так странно одеты.

– Они, должно быть, луги или ишоры, – ответил Хельги и, присмотревшись, прибавил: – Но я, честно говоря, никого не вижу на том берегу.

Люди Хельги расположились дальше к востоку. Они дождались своего предводителя, а затем наскоро отпраздновали победу и дольше других пили любовь, почтение и преданность погибшим товарищам, которых у них погибло больше, чем на других кораблях. Рог, как положено, осушали до дна, но пили по шесть человек из одного рога. Выпив, вставали, передавали рог товарищу и стояли до тех пор, пока поминальный сосуд Браги снова не был наполнен. Рог наполняли и освящали над огнем по очереди Хельги Верный, Кари Детолюб и Вестейн из Эгерсунда. Лишних слов не произносили – только те слова, которые были положены при поминовении.

Когда рог трижды обошел столовую команду, заговорили о Старкаде Шерстяная Рубашка. Атли Толстый припомнил, как на рассвете этого дня они со Старкадом увидели птицу, которая сидела на дереве и часто взмахивали крыльями. Птица была серой, но Старкаду она показалась темно-красной, и он назвал ее птицей Хель.

– Он предчувствовал свою смерть, – заключил Атли.

– Если так было, как ты говоришь, то вы, похоже, видели фюльгью Старкада, а не птицу Хель, – сказал Асмунд Тюлень.

– Фюльгью человека только он сам может увидеть. А я ее тоже видел, – возразил Атли.

– Не каждому человеку перед смертью является его дух-провожатый, чтобы возвестить будущее, – сказал Олав Собака.

– Воистину великим воином был наш старший товарищ Старкад Шерстяная Рубашка, – сказал Бодвард Отрог Леса, и все сидевшие вокруг костра согласно закивали.

А Кари Детолюб прибавил:

– Дважды велик тот, кто не только предчувствовал свою смерть, но и избрал место для своей могилы! Такое только в сагах о героях можно услышать.

– Верно сказано, – произнес Атли Толстый, и у него по щеке поползла слеза.

Хельги тогда наполнил рог, протянул его Атли и говорит:

– Этот рог с наскоро сваренным пивом тебе подаю я, Хельги Авальдссон, бездомный сын убитого ярла. А Старкад сейчас пьет священное медовое молоко. Его наливают и подают прекрасные белорукие девы валькирии. Рядом сидят великие воины и среди них его, Старкада, и твой, Атли, отцы, и мой отец, и ваш ярл и хозяин, Авальд Добрый. Мы плачем, а он, Старкад радуется и смеется.

Сказав это, Хельги, однако, не заплакал, а улыбнулся лучистой улыбкой. И те, кто рядом сидел, улыбнулись в ответ; будто улыбка их предводителя отразилась на их грустных лицах, как солнечный луч – на темной воде.

Не улыбнулся только Гейр Красноносый. Он мало пил и ничего не ел.

Хельги это заметил и спросил:

– Неужто не проголодался за время боя?

– Даже голодные ягнята, – отвечал Гейр, – лениво принимаются за еду, если ее приострить, как меня приострили.

Ни Хельги, ни Кари, ни Вестейн не поняли его слов. Понял лишь Торкель Кот, повар на Змее. Он подошел к Гейру, велел тому открыть рот и увидел, что у него поперек горла торчит осколок стрелы, крепко засев в корне языка. Торкель взял клещи и мигом вытащил осколок. И Гейр тут же набросился на еду.

Люди с Волка сидели еще дальше к востоку. Эйнара среди них не было. Он еще не вернулся от ополченцев, которым раздавал наставления и приказы, но пир велел начинать без него.

Наскоро совершив поминовения, эйнаровы люди радостно принялись пить победу. На их корабле лишь несколько человек были легко ранены и никто не погиб, если не считать двух финнов. Но об их гибели скорбели лишь их соотечественники. Как было заведено Эйнаром, финны на пиру прислуживали норманнам, а сами ели по окончании пира.

Бадвар Зашитый Рот стал расхваливал Торира Длинный Кеннинг за то, что во время битвы он не только крушил врага, но умудрялся каждый удар сопровождать висой. Видно было, что Ториру похвала нравилась.

Отхвалив Торира, Бадвар Зашитый Рот принялся восхищаться Халльдором Павлином: дескать, не было в битве воина ясноглазее, прекрасноволосее его. Ну, прямо Бальдр.

– И вы заметили, среди росов он будто нарочно отыскивал таких же щеголей, как он, и им рубил головы, – сказал Торгрим Умник.

– Я только одному отрубил голову, – поправил Халльдор и прибавил: – Но это был очень красивый удар.

– А мне больше понравился удар, который нанес Ульв Однорукий. Не только красивый, но и неожиданный, – сказал Храфн Злой Глаз.

– Тут нечего удивляться, – сказал Халльдор Павлин и как будто обиделся. – Ульв бьет левой рукой, и каждый его удар неожиданный. Но что в них красивого? Вот Коткель, тот – мастер.

– Какой уж там мастер?! – сердито воскликнул Коткель Одним Ударом. Он ел и пил меньше других говоривших.

Халльдор Павлин с удивлением на него посмотрел. А Бадвар Зашитый Рот стал объяснять:

– Он никак не может простить себе, что одного роса ему пришлось убить с двух ударов.

Среди берсерков один Берси Сильный ел и пил, как положено пить и есть на победном пире, и выглядел, как всегда, могучим и спокойным.

Рыжебородый Бьёрн Краснощекий был бледен лицом, мало пил, мало ел и молчал, хотя обычно на пире бывал разговорчив.

Оба Кабана выглядели усталыми, и казалось, Грим Копченый с трудом брал куски мяса, которые ему подавал его брат, Свейн Рыло, а у того как будто дрожали пальцы и уродливые зубы, торчавшие у него изо рта, то и дело постукивали друг о дружку.

Но хуже всех из берсерков выглядел Кетиль Немытый. С первого же рога ему пришлось выползти из застолья, и его вырвало неподалеку. Он вернулся к костру и больше не ел и не пил. Берси Сильный предложил ему пойти отлежаться. Но было похоже, что Кетиль не расслышал его слов. На него не обращали внимания до тех пор, пока он не начал икать. И тогда сидевший напротив Халльдор Павлин посоветовал:

– Шел бы ты икать подальше от нас.

Кетиль Немытый, который обычно тут же вспыхивал, как сухая берестяная стружка, тут лишь прошипел, как сырое полено.

А Халльдору ответил Торлак Ревун:

– Я-то знаю меру. А он – нет. Он явно перестарался со своими флугсвампами. И слишком рано выпил настой.

– Кто ж знал, что мы полдня простоим у треклятого острова! – прошипел Кетиль и перестал икать.

– У настоящего берсерка ярость должна быть в крови. Ему не нужны никакие грибки, – заявил Рэв Косой.

– Кто это у нас настоящий берсерк? Ты, что ли?! – обиделся и спросил у него Торлак.

Рэв уже приготовился возразить своему побратиму, но тут к застолью присоединился Эйнар, а за ним – Логи Финн; тот всегда ходил за хёвдингом, приглашали его или не приглашали.

Эйнар Себезакон одет был в одно из лучших своих одеяний. На нем был красный шелковый плащ, доходивший ему до пят, весь вышитый золотом и сверху донизу усаженный золотыми пуговицами. Рубаха была из тонкой восточной парчи, штаны – из мягкой кожи и очень дорогие, пояс – серебряный, украшенный пряжками, драгоценными каменьями и зубами животных. На ногах – высокие сапоги из акульей кожи, завязанные ниже колена. Обручья, гривны и фибулы – все золотые.

Берси поднялся и протянул хёвдингу два небольших кубка; Эйнар не любил пить помногу. Освятив кубки над огнем, первый из них, кубок Одина, Эйнар посвятил победе, второй, кубок Браги – поминовению погибших.

Затем Логи Финн, торопясь, чтобы его не опередили, вскочил и предложил следующий кубок посвятить Эйнару. И прибавил:

– Сражение на суше было выиграно потому, что ополчение, в котором увязли наши враги, готовил наш верховный предводитель Эйнар Эйнарссон. Именно он велел людям Ингвара и Хельги встать с двух сторон на пригорках, чтобы словенам было невозможно бежать.

Эйнар осклабился и говорит:

– Это ты правильно сказал: увязли. Словене – не воины и воевать не умеют. Но если из этого сброда сделать своего рода болото, в нем кто угодно увязнет… Да, я предложил. Меня послушались. Мы победили.

Все встали и осушили кубки во славу Эйнара.

А Логи, как только сели:

– Увязли, однако, не все. Многие стали отступать, чтобы собраться с силами. И если бы не наш неустрашимый Эйнар и мы, его верные воины, еще не известно, чем бы закончилась битва. На Соколе и на Змее люди были потрепаны и измотаны. Мы принесли победу, ударив наперерез! Лишь одному кораблю удалось уйти. И Хельги его проворонил.

Эйнар усмехнулся, покачал головой и сказал:

– Ну, тут не совсем так, как ты говоришь…

Эйнару не дали докончить три человека: Бадвар Зашитый Рот, Торир Длинный Кеннинг и Эрлинг Добрый. Все разом вскричали. Бадвар крикнул:

– Слава нашему Эйнару!

Торир крикнул:

– За счастье и удачу Эйнара!

Эрлинг крикнул:

– Да хранит Эйнара Один!

Снова встали и снова выпили.

– Почему ты вместо копья взял секиру? – спросил Торир Кеннинг.

– Хвалю, что стал наблюдательным, – закусывая, ответил Эйнар. – Перед самым боем я взял в левую руку меч, в правую – копье и вдруг услышал, как зазвенела моя секира. А копье не звенело, и меч не звенел. Тогда я отложил копье и взял секиру.

Тут Торир вскочил и стал декламировать:

Виса была длинная. После подвигов Эйнара в ней описывались деяния Берси Сильного и Бьёрна Краснощекого, страшный рев Торлака Ревуна и фехтовальное искусство Глама Серого, ярость Рэва Косого и звериное неистовство братьев Кабанов. Помянул Торир и других воинов. Себя он тоже не забыл, хотя имени своего не назвал, но описал, как некий скальд, рассекая щиты и разрубая шлемы, декламировал победные стихи.

Свою вису Торир закончил так:

Судя по лицам сидевших в застолье, Торирова виса им пришлась по душе, особенно тем, кто был в ней упомянут. И все в ожидании смотрели на Эйнара.

А тот, сурово глядя на скальда, сказал:

– Неплохие стихи. И на языке понятном народу. За это придется тебя похвалить. Но под конец ты снова принялся за старое и вставил два кеннинга, не длинных, но к делу не подходящих. И если первый, рьяный друг дружины, еще, худо-бедно, можно истолковать, как «предводитель», то Фрейр державы у поэтов означает только одно – «конунг». Тут ты соврал – я не конунг.

– Ты, как всегда, прав Эйнар, – поспешил согласиться с ним Торир. – Но разве не говорят знающие люди, что скальдам иногда боги внушают пророческие слова?

Судя по лицу Эйнара, он постарался нахмуриться. Но у него не получилось, и брови остались на прежнем месте.

Видно было, что он, Эйнар Эйнарссон по прозвищу Себезакон, доволен и благодушествует.

На следующее утро после битвы пришли старейшины лугов и ишор. Лугов было шестеро, и среди них Мийкуллан. Ишор – двое. Они пришли со стороны залива. Первым от устья стоял Волк Эйнара, вторым – Сокол Ингвара; последним – Змей Хельги. Луги и ишоры прошли мимо Волка и Сокола и остановились перед Большим Змеем. Мийккулан попросил Хельги сойти на берег. Тот сошел и встал перед пришедшими.

Тут, по знаку Мийкуллана, все пришедшие опустились на колени, и старейшина лугов сказал на северном языке, лишь немного коверкая слова:

– Мы просим тебя, Хельги Верный, стать нашим конунгом, а мы будем тебе верными слугами. Так говорю я от имени лугов, ишор и наших дальних соседей невов.

Хельги улыбнулся своей светлой улыбкой и сказал:

– Сейчас же встаньте с колен. Так не ведут себя свободные люди.

Они неохотно подчинились его приказу. И тогда Хельги сказал:

– Такие дела я не решаю. То, о чем вы просите, требует обсуждения. Этим у нас заведует Эйнар сын Эйнара. Идите к нему.

Видно было, что к Эйнару луги и ишоры не хотели идти. Но делать нечего.

Эйнар к ним даже не вышел. Вместо него по сходням спустился Логи Финн и велел ждать.

Они прождали до полудня. После чего снова вышел Логи и велел прийти на следующий день.

На следующий день лужских и ишорских старейшин пригласили в шатер, в котором их встретили Эйнар, Ингвар и Хельги. Хевдинги сидели на скамье, а чуди пришлось стоять, так как сесть им было некуда.

Мийкуллан повторил просьбу. Эйнар сказал:

– Люди вы ненадежные. Обещали прислать лодки с воинами и не прислали.

Мийкуллан сначала принялся оправдываться, ссылаясь на большие потери в ходе разведывательных операций, попросил ишора Парвана показать отрубленную кисть, а потом, глядя на Хельги и словно ища у него помощи, стал обещать, что такого больше не повторится и верой и правдой, не жалея живота своего, они будут служить своим новым правителям, если те согласятся владеть ими.

– С вами лучше не иметь дела. В трудную минуту подведете, – строго объявил Эйнар, как будто не слышал слов Мийкуллана.

И тогда хором заговорили на своем наречии лужские и ишорские старейшины. А Мийкуллан переводил:

– Нам без вас теперь здесь не жить… Росы не простят нам своего поражения… Вернутся и всех перережут… Зачем вы тогда воевали? Только зря проливали свою кровь… Лучше бы не приходили, не заступались за нас…

Хельги улыбался. Ингвар разглядывал браслет на левой руке.

Эйнар усмехнулся и говорит:

– Ясное дело. Это мы во всем виноваты.

А потом встал и сурово сказал:

– Когда мы примем решение, вам сообщат. А сейчас ступайте с глаз наших долой.

Через два дня Волк, Сокол, Змей, соймы и лойвы отправились в обратный путь.

Днем раньше ушло словенское ополчение.

В устье Систа-реки веринги построили небольшое святилище Ньёрду и идол Одину с воронами на плече.

Обсуждать дело начали на Заячьем острове в начале Протоки, где остановились на ночлег. Собрались, как у них называлось, Главным столом, хотя стола не было и сидели на щитах, покрытых плащами. Там были хевдинги – Эйнар, Ингвар, Хельги, другие первоклятвенники – Логи Финн, Берси Сильный, Отар Служанка, Арни Гаут, Адульф Франк, Ингемунд Звездочет, Кари Детолюб, Вестейн из Эгерсунда, Атли Толстый и состольники – Сигват Обидчивый, Торир Длинный Кеннинг, Дурк, Ауктай и Олав Собака; на место погибшего Старкада Шерстяная Рубашка Хельги никого не посадил, чтобы сохранить память о великом воине.

Эйнар, как всегда, задавал тон беседе. Он сказал:

– Думаю, мы, конечно, откажем лугам и прочим чуддар. Пусть сами о себе позаботятся.

– Я так не считаю, – сказал Хельги и улыбнулся.

Но Эйнар даже не посмотрел в его сторону. Он будто размышлял вслух и говорил сам с собой;

– Разбойников мы укоротили. Вернемся и будем промышлять в наших угодьях. Не надо ничего менять в нашем укладе.

– Как грабили так и будем грабить? – спросил Хельги.

Эйнар строго на него глянул и ответил:

– Мы это дело называем охотой. И ты это так же называл.

Ингвар молчал, глядя на тех, кто говорил: то на Эйнара, то на Хельги. И тоже улыбался, что с ним редко случалось.

Арни Гаут тогда сказал:

– Ни луги, ни ишоры не смогут о себе позаботиться. Если не росы, так гауты их не оставят в покое. Они им никогда не простят своего позора.

– Если эти береговые овцы кого-то заботят, пусть к ним поселится и пасет, – сказал Эйнар и усмехнулся. Было непонятно, он пошутил или серьезно сказал.

На Ореховом острове, который в конце Протоки, первым речь завел Хельги. Он сказал:

– Думается мне, что ты, Эйнар, как всегда, прав и нам придется кого-то направить к чуди. Пусть он научит их воевать и противостоять таким врагам, как росы и гауты.

– И ты готов стать таким человеком? – усмехнулся Эйнар.

– Готов, если так будет решено, – ответил Хельги.

Похоже, Эйнар не ожидал такого ответа и не нашел, что сказать.

– Сам вызвался! Никто его за язык не тянул! – вскричал Логи Финн.

Эйнар вопросительно покосился на Ингвара. Но тот молчал и ни на кого не смотрел.

Вместо него заговорил Адульф Франк; он возвращался в Алдею водным путем, передав ополчение другому франку, Хугону. Адульф так сказал:

– Чудская земля – удобный плацдарм для наших противников, росов. По Луге-реке можно быстро добраться до ильменей. Через Протоку, Ладогаватн и Волховсау – до волхов. Если среди чуди мы не поставим заслон, мы постоянно будем под ударом.

– Не только росы нам могут угрожать, – подал голос Ингемунд Звездочет. – Мы ведь и шведов сильно потрепали. И хотя Ингвар отпустил Эйрика Бьёрнсона и его людей, насколько я знаю конунга Бьёрна Прихолмного, он человек мстительный и неблагодарный. Боюсь, он не оценит Ингварова великодушия.

Тут разом заговорили Атли Толстый и Олав Собака, а из Эйнаровых – Берси Сильный; все они так или иначе поддерживали предложение Хельги заняться Чудской землей.

Эйнар велел им всем замолчать и объявил:

– Мы это всё сначала хорошенько обдумаем, взвесим. А потом снова вернемся к разговору.

Кто эти мы, Эйнар не уточнил.

Когда они приплыли в Алдею, Вадим – так звали главного жреца волхов – сообщил Эйнару, что среди волхов начались военные столкновения. Их старейшина Остромир, собрав вокруг себя родичей и сторонников, ополчил их на волховских гостомыслов. У них стали отбирать имущество, якобы награбленное во времена господства Угоняя и его приспешников. С обеих сторон пролилась кровь.

На берегах Ильмень-озера тоже возникли беспорядки. Шелонцы потребовали выпустить из ильменского треллегарда своих соплеменников, которые там дожидались продажи. А когда ильменские охранники отказались выполнить их требование, попытались силой захватить лагерь, и им на помощь неожиданно явились мстяне. У них в рабьем лагере тоже были дочери и сыновья. И хотя ильменям удалось отбить приступ и отстоять треллегард, крови и тут пролилось изрядно.

У Эйнара, когда он слушал эти известия, брови блуждали по лицу, как тени от быстро бегущих грозовых облаков, а взгляд сверкал, как от частых молний.

Эйнар собрал главный стол и, кратко рассказав о том, что творится, напустился на Хельги:

– Ты хочешь покинуть нас и стать ярлом в Чудской земле… или кем ты там хочешь стать! А мне с моими людьми предлагаешь расхлебывать ту похлебку, которую я не хотел варить, но ты первый настоял!

Голос у Эйнара был гневный, но глаза сияли, будто от удовольствия.

Обычно скорый на ответ, Хельги не нашелся с ответом.

– Что мне делать? Может, посоветуешь?! – спрашивал Эйнар.

– Им надо дать то, что они просят. – Голос прозвучал тихо и так неожиданно, что Эйнар не сразу понял, кто говорит. Но огляделся и понял, что это сказал Ингвар.

– Слава богам, наш годи наконец снизошел к нам и заговорил! – радостно воскликнул Эйнар, а потом развел руками и сказал:

– Они просили крышу. Я им дал. А они под этой крышей дерутся друг с другом.

– Надо построить им дом. Они перестанут драться, – сказал Ингвар.

– Как можно построить дом на болоте? – возразил Эйнар. – Среди дикарей, у которых нет законов? Которые даже не знают нашего языка? Дом этот рухнет при первой же буре и нас погребет под обломками.

Ингвар не ответил. Он посмотрел на Адульфа. И мудрый Адульф Франк повел речь. Он сказал:

– Помимо надежной крыши дом состоит также из прочных стен. У них таких стен никогда не было, потому что каждое бревно, род их, считало себя главным в стене, и от этого между бревнами часто образовывались зазоры, или раздоры. А тут еще четыре стены, волхская, ильменская, ловачская и шелонская, каждая из них пыталась возвыситься над другими, отчего крыша над их домом ходила ходуном и часто рушилась. Им надо объяснить, что стены тогда будут прочными, когда умелый плотник пригонит бревна друг к дружке, а сверху скрепит и сведет под единый купол. Купол мы называем законом. Плотника называем властью, которой все подчиняются. И власть эта – мы, веринги, которые знаем законы и, главное, ни одной из стен, ни одному из племен не отдадим предпочтения. Ведь если поставить правителем кого-то из словен, он рано или поздно начнет своих сородичей возвышать на другими родами и племенами, и тех притеснять, как это делал всем нам известный Угоняй.

Адульф замолчал.

– Ты забыл про очаг, – напомнил Арни Гаут.

– Что ты называешь очагом? – спросил Адульф.

– Мы им должны объяснить, – отвечал Арни, – что за наши старания они будут платить нам дань, как это в любом государстве водится.

– Рабами тоже? – спросил Эйнар.

Арни ненадолго задумался. Потом сказал:

– Размеры и состав дани мы потом обсудим и установим.

– И кто у нас будет плотником? Кто будет властью? – спросил Эйнар.

Наступило молчание. Первым ответил Арни Гаут, который сказал:

– До этого нами управляли наши мудрые и справедливые хевдинги. И думается, я выскажу общее мнение, если скажу, что никто из нас не может пожаловаться на их управление.

Многие согласно закивали. Не кивнули лишь сами хевдинги, Дурк Фриз и Адульф Франк.

И Адульф сказал:

– Пока франками правил Карл Великий, королевство его процветало и расширялось. Теперь же, когда франками правят сразу несколько королей… – Адульф грустно вздохнул и не договорил.

– И в Дании, по рассказам знающих людей, когда правил Годефрид сын Сигфреда, во всем был порядок, – сказал Дурк. – А теперь непонятно, сколько там королей и кто из них главный. И воюют не только на четыре стороны света, но и между собой.

Тут и Хельги кивнул два раза: после слов Адульфа и после слов Дурка.

– Чтобы дом крепко стоял, один нужен правитель, – сказала Хельги. – Это особенно важно, когда управляешь чужими народами. Я это понял и видел в Ирландии.

Эйнар нахмурился, сдвинув черные брови к переносице, но глаза его из-под бровей еще ярче сияли. Он сказал:

– До этого всё вместе решали, как верные и дружные братья, и не было среди нас, хевдингов, главного.

– Кто нам помешает и дальше все вместе решать? – спросил Ингвар.

Эйнар огладил свои иссиня-черные усы и ответил:

– Закон помешает. Конунга надо слушаться, даже если ярлы с ним не согласны.

– Все будут слушаться, когда ты… Если ты будешь у нас конунгом! – воскликнул Логи.

Эйнар прищурился и посмотрел на Логи, как смотрят на муху или на комара, которых не видно, но гудят или жужжат.

– Помолчи лучше, финн. А то тебя выберем конунгом, – сказал Эйнар, вышел из-за стола и из зала.

Совет происходил в Эйнаровом доме. В нем они обычно устраивали совещания Главного стола.

Некоторое время люди молча ожидали, что Эйнар вернется. Но он не возвращался. И они стали один за другим расходиться.

Вечером того же дня Эйнар известил Ингвара и Хельги, что ждет их у себя.

Когда хевдинги собрались, Эйнар сказал:

– Сдается мне, вы решили, что среди этих болотных людей надо создать государство и что им нужен конунг.

– А ты, видать, не решил? – спросил Хельги, как всегда улыбаясь.

Эйнар улыбнулся в ответ суровой своей улыбкой и так сказал:

– Как вы слышали, я был против и первого, и второго. Но я в меньшинстве. И нам придется решить, кто будет конунгом.

– По нашим законам, конунга выбирают, – сказал Хельги.

Эйнар усмехнулся и, покачав головой:

– Ты как ребенок, Хельги. Какие могут быть законы и выборы там, где их отродясь не бывало?

– А наши люди. Разве они… – начал Хельги, но Эйнар его перебил:

– Я для того и пригласил вас двоих, чтобы сначала мы решили вопрос. Мы так всегда поступали в важных делах.

Ни Хельги, ни Ингвар ему не возразили.

– Тем более что тут и решать-то нечего. Кто из нас старший? Кто из нас самый мудрый? Из нас только один может быть конунгом – Ингвар Ингмарссон Фрамвитанд.

– Я согласен с тобой, – тут же откликнулся Хельги.

– И все со мной согласятся, – сказал Эйнар.

– Только я не соглашусь, – сказал Ингвар. – Я слишком стар, чтобы быть конунгом.

Эйнар попытался нахмуриться, но у него не получилось, потому что улыбка не захотела уйти с его лица.

– Двое против одного. Тебе придется нам подчиниться, – сказал Эйнар.

– Не придется. Если Ингвар не хочет быть конунгом, я его поддерживаю, – сказал Хельги.

Эйнар вновь попытался нахмуриться, и снова неудачно.

– Нечестно! – воскликнул Эйнар. – Эту тяжесть на меня хотите взвалить!

Хельги ничего не сказал. Возразил Ингвар:

– Почему на тебя? Пусть конунгом станет один из вас. А кто это будет, решит Главный стол.

Похоже, Эйнар растерялся. Такое с ним редко случалось. Лицо его было обычно либо суровым и гордым, либо гневным, либо насмешливым. Теперь оно было у него никаким.

– Но наши люди сами ничего не решают, – удивленно проговорил Эйнар.

– Настало время, чтобы стали решать, – ответил Ингвар Сокол.

– Я согласен с Ингваром, – сказал Хельги.

– Единогласно, – сказал Эйнар.

Лицо у него стало суровым и гордым.

На следующий день в полдень собрались опять в доме у Эйнара. Но тот предложил, чтобы Главный стол в этот раз вел Ингвар-годи. С ним согласились и Хельги, и Ингвар.

Приглашены были не только первоклятвенники, но и состольники. Секретарием, по заведенному обычаю, предложили быть Отару Служанке. Но тот отказался, сказав, что он секретарий у Эйнара, а у Ингвара им должен быть другой человек. Тогда секретарием Ингвар предложил Ингемунда Звездочета, и никто не стал возражать.

Ингвар открыл Главный стол и кратко объявил своим младшим товарищам, что накануне, на встрече трех хевдингов, было решено избрать конунга Земли Ванов – так он впервые назвал те земли, в которых они промышляли. К этому Ингвар прибавил, что он, Ингвар, отказался быть конунгом по причине своего почтенного возраста и предлагает выбрать правителем либо Эйнара, либо Хельги.

Первым слово взял Логи Финн, который заявил, что он, Логи, не понимает, о чем тут может быть речь.

– Если Ингвар отказался, конунгом должен быть только Эйнар Эйнарссон, – заявил Логи Финн.

– Согласен, – поддержал его берсерк Берси Сильный и рявкнул: – Хельги?! Какой Хельги?! У него еще нос не дорос!

Берси так неожиданно и свирепо это выкрикнул, что, похоже, ему самому стало неудобно. Он покраснел и добавил, словно оправдываясь:

– Ну, молод он еще нами, берсерками, управлять. – И еще больше смутился.

На помощь Берси пришел Отар Служанка:

– Хельги Авальдссон – человек безусловно достойный. И возраст тут, ясное дело, ни при чем. В тридцать четыре года можно быть конунгом. И раньше намного можно им быть, если мудр и смел. Но… – Тут Отар замолчал и посмотрел на Ингвара. – Я тебя внимательно слушал, Ингвар Сокол, и обратил внимание, что ты, называя претендентов, дважды первым назвал Эйнара и вторым Хельги. Думается мне, не случайно. Потому что Эйнар первым прибыл в эту страну, которую ты назвал Страной Ванов. Он, Эйнар, до сей поры всегда вел Главный стол и первым говорил и предлагал. – Тут Отар Служанка снова ненадолго замолчал, а потом закончил: – Из нас ты, Ингвар Знающий Наперед, и по возрасту, и по мудрости, и по влиянию своему, конечно же, первый. Но после тебя первым, без всякого сомнения, будет Эйнар Эйнарссон. А Хельги – только вторым. Не сердись на меня, юный мой брат, – сказал Отар, оборачиваясь к Хельги.

Хельги ему приветливо улыбнулся.

Но на Отара гневно уставился Атли Толстый, который воскликнул:

– Наш хевдинг Хельги Верный – храбрейший и лучший из воинов и первейший герой! Он это доказал в последней битве. Я за то, чтобы он был нашим конунгом!

– Я соглашусь с Атли, – сказал Вестейн из Эгерсунда. – И хочу всем напомнить, что он, Хельги сын Авальда-ярла, не только сдержал основной натиск врага. Он и в преследовании превзошел Эйнара. Благодаря ему нам удалось взять в плен Эйрика Бьёрнсона, сына конунга Бьёрна Прихолмного.

– Хельги Авальдссон будет хорошим конунгом, – сказал Кари Детолюб. – Ингвар Фрамвитанд будет давать ему мудрые советы, которые он, Хельги Верный, умеет слушать из нас лучше всех.

Таким образом, три Эйнаровых человека высказались за своего хевдинга, а три Хельговых – за своего.

Тут Эйнар наклонился к Ингвару и тихо спросил:

– Стоит ли продолжать?

Лицо у Эйнара было насмешливым.

Вместо ответа Ингвар посмотрел на Адульфа Франка.

Тот сказал:

– Согласен с Отаром, что дело не в том, кто старше или моложе. И не в том дело, что Хельги – прекрасный воин. В воинском искусстве Эйнар ему ничуть не уступает. Реши наши хевдинги Хельги направить в засаду, а Эйнара выставить на острие атаки, уверен, что Эйнар и его люди проявили бы не меньшее мужество и боевую смекалку.

– Это точно! – не удержался и снова рявкнул Берси Сильный.

Адульф же продолжал:

– Дело в том, собратья, что Хельги собственными глазами видел, как создается и управляется большое государство: сначала при Хальвдане Черном и Асе Могучей, затем – в Ирландии при Олаве Белом. Он видел достоинства и недостатки правителей, удачи и ошибки управления. Ничего этого Эйнар не видел и не знает. Поэтому я отдаю свой голос за Хельги, а не за Эйнара.

Тут Эйнар во второй раз наклонился к Ингвару и тихо сказал:

– К чему попусту тратить время. Назови того, кого выбрал.

– Еще не все высказались, – сказал Ингвар и посмотрел на Арни Гаута.

Арни так начал:

– Я бы отдал свой голос за Ингвара Сокола, который в Земле Франков увидел и узнал намного больше, чем Хельги. Но… – Арни горестно вздохнул и решительно заявил: – Но воля моего хевдинга, Ингвара сына Ингмара, для меня закон!

Наступило молчание. Молчал и Ингвар, который вел Главный стол. Пришлось спросить Эйнару:

– Так ты за кого, гаут?

Арни ответил:

– Я как человек, у которого и отец, и дед, и прадед были торговыми людьми, я люблю знакомые, полноводные и спокойные реки, без порогов и водоворотов… Мне кажется, до сего дня мы плавали удачливо. Ты, Эйнар, стоял у руля. Ингвар был нашим жрецом, и, когда боги подавали ему советы, мы все, и ты в первую очередь, к этим советам прислушивались. Хельги был у нас тем, кого франки называют герцогом, то есть военачальником. Так стоит ли менять то, что давно сложилось и приносит удачу?

И, снова помолчав, Арни Гаут сказал:

– Выходит, я за тебя, Эйнар, за то, чтобы теперь мы называли тебя конунгом.

Ничто не изменилось в насмешливом лице Эйнара. Лишь чуть больше прищурились глаза, когда он посмотрел на Ингемунда Звездочета. И все теперь смотрел на шведа, ведь тот был последним из клятвенников, который еще не высказался.

Некоторое время Ингемунд делал вид, что не замечает этих взглядов. А потом сердито воскликнул:

– Хотите, чтобы я один за всех вас решил?! Не будет того! Мой хевдинг не выбрал – и я воздержусь.

Стало быть, снова поровну: четыре – за Эйнара и четыре – за Хельги.

– Давайте, у стольников спросим, – предложил Кари Детолюб.

– Они ничего не решают! – сердито воскликнул Логи Финн. Но Эйнар его поправил:

– Да, не решают. Но до сих пор мы никогда не лишали их слова.

Один за другим те стали высказываться. И та же картина: Эйнаровы Сигват Обидчивый и Торир Длинный Кеннинг – за Эйнара, Хельговы Олав Собака и Гейр Красноносый, который теперь занял место Старкада Шерстяная Рубашка, – за своего хевдинга. А Ингваровы фриз Дурк и прус Ауктай разделились: Ауктай – за Хельги, а Дурк – за Эйнара.

Тут Эйнар расхохотался и, продолжая смеяться, говорит Ингвару:

– Хватит отмалчиваться. Тебе ведь, нашему прорицателю, наверняка что-то боги шепнули. Так выбери из нас одного, и дело с концом.

Ингвар молчал, разглядывая свои руки, которые лежали у него на столе. А потом отвечает:

– У словен спросим. Кого они видят своим конунгом?

– У этого… сброда?! – Эйнар так удивился, что обе брови взлетели у него к волосам.

– У словен, и у веси, и у лугов с ишорой – у тех, кто участвовал в битве, – говорил Ингвар, как будто не слышал слов Эйнара.

Ропот пробежал по Главному столу – не только среди людей Эйнара.

А Ингвар перестал рассматривать руки, поднял взгляд и обвел им лица своих товарищей. Те сразу притихли, потому что взгляд этот был таким тяжелым, что хотелось побыстрее опустить глаза.

– Я не сказал, что они будут выбирать, – тихо сказал Знающий Наперед. – Я сказал, что надо спросить у народа, которым мы собираемся управлять. Тогда наконец я смогу объявить, за кого я: за тебя, Эйнар, или за Хельги.

Все молчали. Лишь Логи Финн возмущался и обзывал дурными именами сначала волхов, потом ильменей. До ловачей с шелонцами он не успел добраться, так как Эйнар на него свирепо глянул и сказал:

– Раз Логи наше решение не нравится, значит, оно действительно верное. Пусть он, Логи, и займется сбором старейшин.

Сказав это, Эйнар объявил, что совещание окончено. Хотя не он вел Главный стол, но он это сделал, потому что Ингвар уставился в пустоту и, казалось, никого не видел.

Собрались возле Большой сопки на берегу Волхов-реки. Говорили на своих языках, а Вышан и Пелга переводили. Адульф Франк, главный на этой встрече, объявил прибывшим, что, уступая их просьбам, веринги берут их под защиту, и защищать их будет единый правитель. Правителя этого северные люди называют конунгом, а словене, весь и чудь пусть называют его так, как им привычно.

– Нам никак не привычно. У нас такого правителя никогда не было, – сказал ильменский жрец Сотко.

– Ну так привыкайте, – ответил Адульф. – Зовите его кнезь, как его именуют ваши дальние родичи венды. Или краль – как зовут ляхи. Или исо, Большой, как называют такого правителя квены. Этому конунгу вы и ваши люди должны будете подчиняться. Ему и нам, его верной дружине, будете платить дань. Под его руководством будет создано ополчение, в которое каждое из племен направит столько людей, сколько им будет предписано. Таковы наши требования и условия.

Из сказанного Адульфом жрецов и старейшин больше остального заинтересовала дань: сколько придется выплачивать, в каком виде, как часто. Тогда слово взял Ингемунд Звездочет, который сказал, что этот вопрос будет решен позже, после тщательного и справедливого расчета.

– Сначала надо такие вещи решить. А потом уже о других делах договариваться, – заявил шелонец Солян. И видно было, что другие не прочь с ним согласиться.

– Хорошо, – сказал Адульф Франк. – По имеющимся у нас сведениям, росы, шведы и гауты, объединившись с кривами, готовят совершить большой поход в ваши земли и отомстить за свое поражение на Заливе Финнов. Не хотите принимать наши условия – придется вам с ними самим разбираться.

Тут прибывшие стали качать головами. Первым на Соляна стал ругаться ловач Шумил: дескать, язык свищет, на себя ищет. А общее мнение, похоже, высказал ильменский жрец Сотко, который сказал:

– Мы согласны. А если шелонцам что-то не нравится, пусть потом на себя пеняют.

– Я разве сказал, что я не согласен?! – сердито воскликнул Солян.

Прекращая их спор, Адульф велел всем замолчать. И спрашивает:

– Кого из наших хевдингов вы хотели бы видеть вашим конунгом, или кнезем: Эйнара Справедливого (так назвал его Адульф) или Хельги Верного?

Они стали переглядываться между собой. И ильменский жрец ответил:

– Мы хотим Ингвара Сокола.

Адульф ему возразил:

– Мы сами его просили стать нашим конунгом. Но он отказался, сославшись на преклонные годы.

– Жаль. Он нам люб, – сказал жрец и добавил: – Он из трех ваших старейшин не притеснял нас и на нас не охотился.

– Мы передадим Ингвару ваши слова. А вам придется выбрать из двух других: Эйнара или Хельги. – Так сказал Адульф.

Тут среди пришедших возникло замешательство, и было похоже, что никто из них не хочет первым взять слово. Наконец, решился жрец Вадим, который сказал:

– Мы, волхи, хотели бы Эйнара Справедливого. Мы его лучше других ваших знаем. Привыкли уже.

Сотко-жрец промолчал. Вместо него от ильменей высказался Дудик, их старейшина:

– Мы его тоже знаем. Но не хотим больше привыкать ни к нему, ни к его справедливости. Если нельзя Ингвара, пусть будет Хельги.

– Мы тоже за Хельги, – сказал ловач Шумил.

– Хельги шелонцы готовы подчиниться. А если вы над нами поставите Эйнара, боюсь… – Солян сказал и не договорил.

– Мы, луги, ишора и невы, еще когда были в нашей земле, просили Верного быть нашим конунгом. Он в том бою был нашим главным защитником, – сказал луг Мийкуллан. И Парман-ишора и Густу-нев согласно кивнули.

Ильмерь Пеша, ладога Иро хранили молчание и смотрели на Сотко-жреца. Было легко догадаться, что они боятся высказываться.

Тогда Сотко сказал:

– Оба ваших старейшины люди достойные. Но ильмени, я думаю, первым назовут Ольги-воина. Потому что он люб почти всем из нас.

– Он и нам, волхам, люб, – всполошился жрец Вадим. – Потому что на его лодье изображение змея. А мы нашего предка-бога считаем ящером.

На этом разговор у Большой сопки на берегу Волховсау закончился.

Вернувшись в Алдею, Адульф доложил, что местные старейшины и жрецы своим конунгом видят Ингвара Ингмарссона и просят, чтобы он их возглавил.

Ингвар в ответ лишь покачал головой.

Адульф тогда сообщил, что из других хевдингов большинство назвали имя Хельги, отметив при этом достоинство обоих властителей.

Тут Ингвар, которого Эйнар и в этот раз попросил вести Главный стол, объявил:

– Теперь, когда я знаю, кого из двух моих братьев хотят видеть своим конунгом наши новые подданные, я наконец могу выбрать из них одного и сказать: свой голос я отдаю Хельги Верному. А вы, если хотите, можете заново обсудить кандидатуры.

Так сказал Ингвар и, глядя куда-то вдаль, стал оглаживать у себя на груди золотую подвеску, на которой был изображен сокол.

Лицо у Эйнара было гордое и суровое. И он сказал:

– Теперь, когда решение принято, я наконец скажу то, что давно хотел вам сказать. Я с радостью поддерживаю своего старшего брата и отдают свой голос за моего брата младшего, Хельги Верного сына Авальда.

– А я по-прежнему за тебя голосую, Эйнар Эйнарссон! – выкрикнул Логи. Но никто на него не обратил внимания.

Тогда заговорил Хельги, который сказал:

– Я не согласен с вашим решением, потому как самым достойным из нас считаю Ингвара. А сразу после него – Эйнара. Но вынужден подчиниться большинству своих товарищей и побратимов.

Улыбки не было на лице у Хельги, ни солнечной, ни грустной.

Когда Главный стол закончился и люди из других корабельных команд ушли, Эйнар велел собраться своим дружинникам и объявил им о принятом решении. Поднялся шум и начались споры. Сильнее других возмущались берсерки и среди них больше других Берси Сильный.

– Мы всегда только тебе подчинялись и никому другому подчиняться не станем, – несколько раз объявил он Эйнару.

На что Эйнар ему так ответил:

– Подчиняйтесь и дальше и, по моему приказу, подчиняйтесь теперь Хельги-конунгу.

Тут Эйнар своим грозным взглядом оглядел других берсерков и других недовольных и сказал:

– А если кто не желает меня слушаться, я никого у себя не держу на службе.

Один за другим люди Эйнара угомонились и разошлись. А Логи Финн остался и стал убеждать хевдинга в том, что решение никудышное, потому что Хельги будет плохим конунгом.

Эйнар, до этого суровый и гордый, вдруг ласково глянул на своего советника и сказал:

– А тебе, сыну ветра и лягушки, хотелось бы, чтобы над нами встал хороший и сильный конунг?.. Угомонись. И благодари своих финских духов за то, что Ингвар отказался стать нашим правителем.

На закате на берегу Волховсау возле трех боевых кораблей собрался херад. Сошлись все воины верингов, три корабельные дружины, и расселись по крутому склону.

Ингвар-годи им сообщил, что на Главном столе конунгом был назван Хельги Верный.

– Не объявлен, а избран, – уточнил Эйнар.

– Объявлен. Избрать его нам сейчас предстоит, – возразил Ингвар и предложил вставать в знак поддержки решения.

Первыми с радостными криками встали люди Хельги. За ними, без криков, встали люди Ингвара. Эйнаровы воины сначала остались сидеть. Но Эйнар на них строго глянул, и они один за другим стали медленно подниматься со щитов и плащей, на которых сидели.

Никто не остался сидеть – встали все.

На следующий день не Эйнар, а Ингвар велел собраться Главному столу. На этот раз – в доме у Хельги.

Ингвар сказал, что теперь им предстоит избрать Хельги на тинге и надо решить, где этот тинг провести.

Логи Финн по своему обыкновению пытался противоречить. Но Эйнар лишь повернулся в его сторону, и тот замолчал.

Ингемунд Звездочет разъяснил, что по шведским законам недостаточно, чтобы конунга объявила дружина, его должны поддержать на общем тинге старейшины и старшины разных племен и принести ему клятву на верность.

Атли Толстый напомнил, что и на Северном пути, в соседнем для ругов Хордаланде, Бьёрн Синий Бок без всякого тинга объявил себя конунгом и правил хёрдами очень недолго, а Гейрмунд сын Торлака конунгом стал с согласия бондов, и он-то и сбросил Бьёрна.

– И где ты на нашем болоте бондов увидел? – снова встрял Логи, но никто даже не глянул в его сторону.

Было решено в начале месяца случки скота, как его называют норманны, или стужайло, как его прозвали словене, собрать общий тинг возле Большой сопки у волхов.

Но когда призвали старейшину Остромира и жреца Вадима, сообщили им о своем решении и стали давать указания, оба волха, узнав, что конунг во время церемонии будет сидеть на самом верху сопки, ужаснулись и заявили, что такое недопустимо, так как никто из людей не может сидеть на вершине святилища их Первопредка; там только Волх Древний восседает.

Вадим принялся объяснять, когда и как это происходит. Но Ингвар-годи его прервал и велел пригласить жреца ильменей Сотко.

Когда тот предстал перед Главным столом, Ингвар ему сообщил, что они ищут подходящее место для общего тинга, на котором будущий конунг должен сидеть на вершине кургана или сопки.

– Так это принято у нас, северных людей. Курган мы считаем подобным престолу нашего бога Одина, с которого открывается путь в мир мудрости и справедливости, – пояснил Ингвар.

Быстро глянув на волха Вадима, ильмень Сотко сразу ответил:

– Лучшего места, чем у нас на Чернаве-реке, вы не найдете. Там испокон веков собираются все словенские племена. Престол мы установим на сопке Морского Царя. Наш конунг, сидя в священном центре земли ильменей, сможет смотреть и на другие свои земли: налево – в сторону ладогов, волхов и мстян, направо – шелонцев и ловачей, прямо – ильмерей и прочей веси, а если обернется – за ним будут ишора и луги.

Вадим, когда услыхал то, что сказал Сотко, всполошился и стал говорить, что, дескать, все же намного удобнее для верингов собраться у волхов, где у них дома и угодья, и ежели непременно конунг должен сидеть на сопке, то вдоль Волхов-реки у них множество разных сопок, и любую, помимо Большой, он, Вадим, предлагает…

Ингвар снова его перебил.

– Предлагаю созвать тинг в земле ильменей, – улыбаясь одними губами, сказал Ингвар Сокол и посмотрел на Хельги.

– Согласен, – сказал Хельги Верный.

– Принято, – сказал Эйнар Справедливый; его теперь так называли.

Готовить тинг поручили Ингемунду Звездочету, Кари Детолюбу и Торгриму Умнику, который из Эйнаровых людей лучше других знал законы. Те сразу отправились в путь, надо было разослать гонцов ко всем племенам и приготовить временные зимние жилища для верингов, старшин и старейшин.

Волхским гаутам было велено раздобыть престол для конунга и две скамьи для ярлов. О престоле распорядился Ингвар Сокол, а о скамьях – Хельги Верный.

Хевдинги и три корабельные команды тронулись в путь, когда встала Волховсау. Ехали на санях.

Когда выехали из Земли волхов и въехали в Землю ильменей, прилетели два ворона и весь оставшийся путь летели за санями, на которых ехали хевдинги со своими состольниками.

Хельги, когда прибыли на место и разместились, пригласил к себе сначала Ингемунда Звездочета, потом Торгрима Умника, а затем Кари Детолюба. С каждым из них он подолгу разговаривал с глазу на глаз. О чем они совещались, в саге не говорится.

Провозглашение и избрание происходили так:

В святилище всех словен, на Чернаве-реке, на сопке Морского царя был установлен престол для конунга и рядом две скамьи, слева и справа.

Ингвар-годи произнес короткую речь и предложил тингу провозгласить Хельги сына Авальда конунгом верингов, словен, чуди и веси. Собравшиеся на тинге ответили согласием. Их было несколько сотен, и от каждого племени было не менее двенадцати человек.

Ингвар Сокол осенил Хельги Верного священным Молотом Тора, и Хельги взошел на престол.

Оглядевшись на четыре стороны света, поклонившись небу, земле и воде и произнеся молитву Одину, Тору и Фрейру, Хельги сел на престол и первым делом сказал, обращаясь к дружине и к народу:

– Вы избрали меня конунгом. Означает ли это, что вы обязуетесь исполнять мои повеления?

В ответ со всех сторон раздались крики согласия.

Хельги тогда велел положить подушку на одну из скамей и сказал:

– Слушайте же мое первое и главное распоряжение. Я, Хельги Авальдссон по прозвищу Верный, избранный вами конунгом, перед лицом наших и местных богов отдаю свой престол Ингвару сыну Ингмара по прозвищу Сокол и, как у нас говорится, скатываюсь на сиденье ярла.

С этими словами Хельги покинул престол и пересел на скамью, на которую положили подушку.

Наступила такая тишина, что слышно было, как от мороза потрескивают ветки священных деревьев.

А Хельги продолжал:

– Я делаю это, посовещавшись с мудрыми людьми, которые знают законы. Эти законы гласят, что конунгом должен быть человек из древнего рода, в котором были конунги. Такой человек среди нас лишь один – Ингвар сын конунга Ингмара.

– Законы также нам объясняют, – продолжал Хельги, – что само слово конунг означает человек из рода богов. А наш Ингвар, да будет вам всем известно, из рода Инглингов. Прародителем этого рода был сам Фрейр, бог-ван, и стало быть, некогда властитель всей этой земли. Его, Ингвара, фюльгьи сильнее родовых духов любого из нас. Отсюда – его мудрая удача, которую он, если захочет, может передать своим воинам и своему народу.

– Мой отец был ярлом и в моем роду были одни ярлы, – завершил свою речь Хельги. – Род мой не от богов происходит. Счастья, удачи, а тем паче мудрости у меня намного меньше, чем у Ингвара.

Объявив это, Хельги встал со скамьи, спустился с сопки, подошел к Ингвару и сказал:

– Во всем тебе уступая, я и престол тебе уступаю перед лицом богов, твоих собратьев и твоего народа Земли Ванов.

Тут Хельги взял Ингвара за руку, возвел на сопку и усадил на престол.

Теперь раздались уже не крики, а рев одобрения.

Пока люди шумели, Ингемунд Звездочет, Кари Детолюб и Торгрим Умник взбежали на вершину сопки Морского Царя, и Ингемунд совершил положенный ритуал, а Кари и Торгрим ему в этом помогали.

Когда же радостный шум утих, Ингвар встал с престола и попросил Хельги и Эйнара подняться к нему. Он взял меч и повесил его Хельги на пояс. Потом он взял щит и повесил его Хельги на плечо. Затем он надел ему на голову шлем. Он собирался поступить так же с Эйнаром, но тому меч и щит поспешил привесить Торгрим Умник, так что Ингвару осталось лишь надеть шлем на голову Эйнара.

Ингвар объявил:

– Хельги сын Авальда! Веринги и народ избрали тебя конунгом. Ты им и останешься. Но будешь, как у нас говорится в законе, малым конунгом. Это звание я тебе сейчас присваиваю перед лицом богов, воинов и народа. Такое же звание я присваивают моему побратиму Эйнару сыну Эйнара. Тебя, Хельги, я делаю малым конунгом и ярлом над шелонцами, ловачами и чудью. Тебя, Эйнар – ярлом и малым конунгом над мстянами и всей весью. Я же, по вашему решению и вопреки своей воле, буду большим конунгом над всеми племенами Земли Ванов и конунгом над ильменями и волхами.

Сказав это, Ингвар усадил Хельги и Эйнара на скамьи для ярлов. А затем обратился к воинам и народу, которым пообещал править ими справедливо, взамен попросив у них помощь и поддержку во всех своих начинаниях.

Тут еще шумнее и радостнее стало на тинге. Многие обнимались и поздравляли друг друга с избранием конунга-кнезя.

А Ингвар сидел на престоле и молчал. Рот его улыбался, но глаза были грустными.

Затем все веринги присягнули конунгу Ингвару, причем было заметно, что Эйнаровы люди Ингвару присягают радостнее, чем они когда-то клялись Хельги.

Старейшины и старшины местных племен также присягали и клялись своими богами так, как у них было принято это делать. Волхи клялись у жерла печи, ильмени – у печного столба, шелонцы и ловачи – возле сложенного на земле оружия, другие – иначе.

Вечером в специально для этого построенной риге для верингов был учрежден пир.

Пили медовое пиво. Первый кубок был посвящен Всеотцу Одину, дабы послал он удачу конунгу Ингвару и благополучие его правлению.

Фрейру посвятили коня. Мясо его ели все веринги, а Вёльси его с луком и другими священными травами вынесли и положили Ингвару на колени, дабы плодородными были скот и поля и род людской умножался.

По предложению Сотко-жреца приглашены были ильменские музыканты, прозванные у них гуслар. Они щипали многие струны, натянутые на ярко раскрашенные доски. Доски гудели, как гудит ветер в тростнике. И те воины, которым доводилось бывать в Земле Франков и слышать там искусных арфистов, первое время не могли сдержать смеха.

За главным столом, когда почтили кубками главных богов, Эйнар предложил выпить за главного конунга Ингвара Сокола. Когда за него выпили, Ингвар громко поблагодарил всех пирующих за оказанную ему честь, а состольникам своим тихо напомнил, что он будет большим кнезем лишь для словен, веси и чуди, для верингов же остается тем старшим собратом, каким был для них со времен Клятвы Двенадцати.

О чем говорили в хельговой и ингваровой столовых командах, в саге не сообщается. Но Эйнаровы воины скоро затеяли спор о том, сам ли Хельги Верный решил скатиться на скамью ярла или он об этом заранее договорился с Ингваром. Последнее утверждал Кетиль Немытый, который и начал этот разговор. Кетиля поддержал Бадвар Зашитый Рот. А возражать обоим принялся Торгрим Умник: дескать, зачем тогда было Ингвару дважды отказываться; зачем Хельги накануне тинга, советуясь с ним, Торгримом, просил, чтобы тот никому не говорил о его замыслах и особенно – Ингвару.

Эйнарова столовая команда в этот раз сидела дальше остальных от главного стола, и при общем шуме, стоявшем в риге, едва ли на главном столе можно было расслышать то, что говорилось среди людей Эйнара.

Однако примерно в это время Эйнар насмешливо глянул на Ингвара и не спросил, а сказал:

– Ты ведь заранее знал, что станешь конунгом.

Все сидевшие рядом растерялись от неожиданности. Только Ингвар не растерялся и быстро ответил:

– Да, знал.

Теперь и Эйнар не то чтобы растерялся, но будто не знал, что ему сказать дальше.

А Ингвар грустно ему улыбнулся и объяснил:

– Мне сон приснился. Моя мать мне сообщила, что я буду конунгом в этой земле.

– Зачем тогда дважды отказывался? – через некоторое время спросил Эйнар.

– Во сне я сказал матери, что не хочу быть конунгом. А она говорит: не хочешь – отказывайся. Но конунгом все равно станешь.

Ночью случилось затмение луны. Поднялся страшный вой то ли собак, то ли волков, пришедших на озеро.

Шум разбудил верингов, и многие, схватив оружие, выбежали на улицу. Но следом за ними вышел Ингвар и велел людям кричать, что есть мочи. Они последовали его совету. И скоро луна снова появилась на небе, а вой прекратился.

Больше в тот год ничего не случилось.

Старейшины и старшины возвратились в свои племена и рассказали им о том, что произошло на тинге у Чернавы-реки, в том святом месте, где из Ильмень-озера вытекает Волхов-река.

Новых своих правителей, большого и малого конунгов, они по-разному назвали, так как правильно произнести их имена – Ингвар Сокол, Эйнар Справедливый и Хельги Верный – им было затруднительно. Ингвара они звали кто Игар, кто Игор, но чаще всего называли его Рёриком, потому что так на вендском языке звучит его прозвище Сокол. Еще сложнее им было выговорить имя Хельги. Им было легче называть его по прозвищу Верный, Trorvard, они его упростили до Трувар. И уж совсем не по силам им было произнести Эйнар, да еще Справедливый. И они стали звать его Синий Ус, потому как усы у него были иссиня-черные.

Веринги же лишь недолго величали Ингвара большим конунгом, а Эйнара и Хельги – малыми конунгами. Хельги велел своим людям звать его ярлом. Его примеру скоро последовал Эйнар. Так что конунгом у них стал один человек – Ингвар Рёрик Фрамвитанд.

Здесь заканчивается эта сага.