Гарри Кемельман родился и прожил почти всю жизнь в Массачусетсе. Его родители – евреи, эмигрировавшие из России, – дали сыну еврейское образование, и еще в детстве он сам заинтересовался Талмудом. Получив в Бостонском и Гарвардском университетах образование в области английской литературы и филологии, он мечтал преподавать, но не смог сразу устроиться на работу в колледж и стал работать учителем английского языка в бостонских школах. В 1936 году он женился на эмигрантке из Дании Анне Кессин, с которой прожил до самой смерти; у них было трое детей. Во Второй мировой войне он не участвовал, но служил портовым чиновником в военном ведомстве.

После войны Кемельман попробовал себя в частном предпринимательстве: открыл агентство по трудоустройству людей, ушедших с работы, которой они занимались во время войны, но успеха не добился и занялся торговлей недвижимостью. Наконец, он нашел место в институте и, погрузившись в преподавание, начал писательскую карьеру, о которой давно мечтал.

Главным героем его первых рассказов был Ники Вельт, пожилой холостой профессор английской литературы из безымянного колледжа в Новой Англии. Но подлинный успех пришел к нему после выхода в 1964 году первого из романов о раввине Дэвиде Смолле. Сочиняя этот роман, раввин Кемельман надеялся собрать деньги для постройки синагоги в городке Марблхэд в двадцати милях от Бостона, где он жил с 1940-х годов, наблюдая за формированием общины из молодых еврейских семей, принадлежавших к среднему классу. Первый вариант, повествовавший о строительстве храма, редактор отклонил, но, поскольку знал и любил рассказы о Ники Вельте, полусерьезно посоветовал добавить туда детективную интригу. И через год роман «В пятницу рабби проспал» получил премию Эдгара По за лучший дебют, а затем был переведён на многие языки и неоднократно переиздавался. После 1970 года Кемельман ушёл из преподавания и стал подолгу бывать в Израиле.

Серия о приключениях рабби Смолла включает семь романов (в названии каждого упоминается один из дней недели) и ещё пять книг, последняя из которых вышла незадолго до смерти автора. Особняком в ней стоят «Разговоры с рабби Смоллом» (1981), где детективная интрига отсутствует, а раввин занят разъяснением истин иудейской веры молодой паре. Дэвид Смолл – молодой семейный раввин из общины консервативных иудеев в маленьком городке на побережье Массачусетса, напоминающем Марблхэд. Расследуя преступления, он опирается на здравый смысл, понимание человеческой психологии и слово Талмуда, много рассуждает об этических проблемах и межэтнических противоречиях, в том числе со своим другом – ирландцем католиком из местной полиции. Конечно, честертоновский отец Браун оказал большое влияние на Кемельмана, однако уподоблять Смолла Брауну следует осторожно: раввин играет в общине верующих иную роль, это правовед, судья и учитель, а не духовный авторитет. Много места в романах уделено любовному разъяснению истории, культуры, быта и традиций иудеев, хотя члены общины выписаны с ноткой мягкой сатиры, а раввин постоянно ведет с ними борьбу, оберегая их как от ассимиляции, так и от чрезмерной ортодоксии и отстаивая свой годовой контракт. В 2000-х годах «неделя» из семи романов публиковалась на русском языке, но перевод был неудачен и полон фактических неточностей. Новый перевод первого романа серии («В пятницу рабби проспал», перевод М. Переясловой) появился в 2015 году на страницах антологии «Сыщики от Бога».

Ранняя серия рассказов Кемельмана (1947 – 1967) практически потерялась в тени романов о рабби Смолле, хотя в свое время издатели ценили её достаточно высоко и даже предлагали написать целый роман о Ники Вельте, а позднее Кемельман называл рабби Смолла сыном Ники Вельта. Тем не менее профессор Вельт был неоригинален. Одинокий, надменный интеллектуал, который живет в башне из слоновой кости (где готовит и убирает преданная ему хозяйка), но если уж выходит из нее, то непременно посрамляет несообразительную полицию, решая очередную детективную головоломку, а ход своих умозаключений разъясняет другу рассказчику (безымянному прокурору округа Фэрфилд), кого-то явно напоминал. На русском языке публиковался только первый из рассказов о Ники Вельте – «Девятимильная прогулка» (1947 год, перевод В. Бабкова), замысел которого, по словам Кемельмана, возник на уроке, когда он пытался объяснить ученикам, что слова не существуют в пустоте, и был окончательно реализован лишь через четырнадцать лет, когда Кемельман написал этот рассказ за один день.

Ники Вельт родился в аудитории. Я вёл занятия по композиции и пытался показать студентам, что слова не существуют сами по себе, а имеют значения, которые могут выходить за рамки их привычных коннотаций, что даже короткие сочетания могут допускать самые разные толкования. Заголовок статьи в газете, лежащей на моём столе, привлёк моё внимание - что-то о походе, запланированном местным отрядом бойскаутов, - и я написал на доске: «Прогулка на девять миль - это не шутка, особенно в дождь». Я предложил классу сделать выводы, которые они могут составить из этого предложения. Как это часто бывает с педагогическими мозговыми штурмами, эксперимент оказался не слишком удачным. Боюсь, мой класс расценил его как изощрённую ловушку, и самым безопасным вариантом было промолчать. Но пока я уговаривал, предлагал подсказки и предложения, то сам втянулся в игру. Я делал умозаключения за умозаключениями, проекции за проекциями, и меня заводило всё дальше и дальше...

Мне пришло в голову, что у меня есть материал для рассказа, и, вернувшись домой, я попытался написать его, но ничего не вышло. Я отложил идею в сторону, а через пару лет, когда что-то напомнило о ней, попробовал снова. Получилось не лучше, чем в первый раз. Я попробовал ещё раз через несколько лет, и ещё через несколько лет после этого.

Затем, через четырнадцать лет после первой попытки, я попробовал ещё раз. На этот раз всё получилось. История текла своим чередом, и я знал, что, когда закончил её в конце дня, она практически не потребует доработки. Писателей часто спрашивают, сколько времени требуется, чтобы написать рассказ. Ответ один: один день или четырнадцать лет, в зависимости от того, как на это посмотреть.

Я отправил рассказ в журнал «Тайны Эллери Квина»,¹ где его приняли почти сразу, вместе с письмом от редактора, обещавшего купить столько однотипных рассказов, основанных на одном и том же персонаже, сколько я смогу написать. Но прошло больше года, прежде чем я смог придумать ещё один.

Рассказы о Ники Вельте привлекли внимание, думаю, потому, что они были воплощением детективной истории типа «кресло». Задачи решались с помощью чистой логики, а читателю давались те же подсказки, что и герою детективного рассказа. Более того, Ники Вельт не имел никаких преимуществ, ни особых способностей к интуиции, ни глубоких познаний в криминологии. По правде говоря, это было не столько выбором, сколько необходимостью, поскольку я сам не обладал такими знаниями.

Вскоре после публикации «Девятимильной прогулки» ко мне обратились несколько издателей, которые хотели увидеть книжную рукопись о Ники Вельте. Естественно, я был польщён, но в то же время чувствовал, что должен отказаться. Я чувствовал, что классический рассказ о сыщике - это, по сути, короткая история, в которой основной интерес представляет проблема, а характер и обстановка появляются как дополнение. Следовательно, если растянуть такую историю до размеров романа, то придётся либо погрузить читателя в утомительное перечисление каждого шага, который привёл героя к разгадке, причём многие из них обязательно будут шагами в неверном направлении, либо поставить перед ним настолько сложную проблему, что в конце читатель будет озадачен не меньше, чем в начале. И всё же меня заинтриговала идея написать целую книгу.

Решение оказалось сколь неожиданным и столь же логичным, как и всё, что продумывал Ники Вельт.

Несколько лет спустя, когда я переехал в пригород, меня заинтересовало социологическое положение еврея в пригороде. Мне показалось, что лучше всего это может быть описано в художественной форме, и я написал роман под названием «Строительство храма». Я разослал рукопись по разным редакциям, все они написали мне приятные заметки, но с сожалением вынуждены были отклонить её.

Я уже почти потерял надежду на её публикацию, когда, к счастью, она попала к редактору, который, согласившись с тем, что рукопись в её нынешнем виде непригодна для продажи, счёл саму тему достаточно интересной, чтобы предложить направления, по которым её можно было бы переработать и сделать более подходящей для широкой публики. Кроме того, он знал и восхищался рассказами о Ники Вельте, которые к этому времени превратились в достойное произведение...

По мере обсуждения книги смыслы снова выходили за рамки привычных коннотаций, умозаключения нагромождались на умозаключения, сюжеты, персонажи, события смешивались, и в итоге получалась, как в «Девятимильной прогулке», совершенно новая концепция, но при этом прочная проекция на исходный материал.

Почему бы не объединить мои детективные истории с романом о еврейской пригородной общине? Традиционная функция раввина, в отличие от священника или священнослужителя, - судья, толкователь Закона, а не религиозный лидер. Как лучше показать это, чем вовлечь его в загадку убийства и заставить его же выпутаться из оной?

Это решение также позволило решить проблему полнометражного детективного романа. Убийство - лишь одна, пусть и важная, нить большого повествования. Это будет история всего сообщества, в котором происходит убийство и которое затрагивает всех, кто в оное вовлечён. В результате, конечно, появились «неортодоксальные» романы с участием раввина Дэвида Смолла – «В пятницу раввин спал допоздна» и «В субботу раввин остался голоден».

В каком-то смысле можно сказать, что раввин Дэвид Смолл - сын профессора Николаса Вельта.

И вот теперь Ники тоже выходит в виде книги. Я рад, потому что он всегда занимал особое место в моей любви. Мне нравится читать и писать классические детективные истории. Собственно, последний рассказ в этой книге, «Человек на лестнице», - моё последнее художественное произведение. Более того, я считаю сам жанр важным, потому что это единственная современная форма, которая в первую очередь призвана доставлять удовольствие читателю. В наши дни мы склонны забывать, что именно это является главной целью литературы.

Я выставил себя на посмешище в речи, которую произнёс на ужине Ассоциации добросовестного управления, и Ники Вельт загнал меня в угол за завтраком в «Синей луне», где мы оба время от времени обедали, ради удовольствия покритиковать случившееся. Я совершил ошибку, отойдя от своей подготовленной речи, чтобы раскритиковать заявление, которое мой предшественник в офисе окружного прокурора сделал для прессы. Я сделал ряд выводов из его заявления и, таким образом, открылся для опровержения, которое он немедленно сделал, и которое имело эффект, выставив меня интеллектуально нечестным. Я был новичком в этой политической игре, всего несколько месяцев назад покинув кафедру юридического факультета, чтобы стать кандидатом от Партии реформ на пост окружного прокурора. Я сказал это в оправдание, но Николас Вельт, который никогда не мог отказаться от своей педагогической манеры (он был профессором английского языка и литературы Сноудона), ответил примерно тем же тоном, каким отклонял просьбу второкурсника о продлении срока сдачи курсовой работы: «Это не оправдание».

Хотя он всего на два-три года старше меня, ему уже за сорок, он всегда обращается со мной, как школьный учитель с глупым учеником. И я, возможно потому, что он выглядит намного старше со своими седыми волосами и впалым, похожим на гномье, лицом, терплю это.

«Это были совершенно логичные умозаключения», - умолял я.

«Мой дорогой мальчик», - промурлыкал он, - «хотя человеческое общение практически невозможно без умозаключений, большинство умозаключений обычно ошибочны. Процент ошибок особенно высок в юридической профессии, где целью является не то, что хотел передать говорящий, а скорее то, что он хотел скрыть.»

Я забрал свой чек и вышел из-за стола.

«Полагаю, вы имеете в виду перекрёстный допрос свидетелей в суде. Ну, всегда найдётся адвокат противника, который возразит, если умозаключение будет нелогичным.»

«Кто говорил о логике?» - возразил он. «Умозаключение может быть логичным и при этом не быть истинным.»

Он последовал за мной по проходу к кассе. Я оплатил чек и нетерпеливо ждал, пока он рылся в старомодном кошельке для мелочи, выуживая одну за другой монеты и кладя их на прилавок рядом с чеком, но обнаружил, что их не хватает. Он засунул их обратно в кошелёк, с тихим вздохом достал из другого отделения кошелька купюру и протянул её кассиру.

«Дайте мне любое предложение из десяти или двенадцати слов», - говорил он, - «и я выстрою логическую цепочку умозаключений, о которых вы и не мечтали, когда составляли это предложение.»

Приходили другие покупатели, и, поскольку место перед кассой было небольшим, я решил подождать снаружи, пока Ники завершит свою сделку с кассиром. Помню, меня слегка забавляла мысль о том, что он, вероятно, думал, что я всё ещё нахожусь у его локтя и продолжаю внимать рассуждениям.

Когда он присоединился ко мне на тротуаре, я сказал: «Прогулка в девять миль - это ведь не шутка, особенно под дождём.»

«Нет, я не думаю, что это так», - рассеянно согласился он. Затем он остановился и резко посмотрел на меня. «О чём, вообще, вы толкуете?»

«Это предложение, и в нём одиннадцать слов», - настаивал я. И я повторил предложение, отмечая слова на пальцах.

«А что с этим предложением?»

«Вы сказали, что если предложение состоит из десяти или двенадцати слов...»

«О, да.» Он посмотрел на меня с подозрением. «Где вы его взяли?»

«Это просто пришло мне в голову. Давайте, стройте свои умозаключения.»

«Вы серьёзно?» - спросил он, его маленькие голубые глаза блестели от удовольствия. «Вы действительно хотите, чтобы я это сделал?»

Это было в его духе - бросить вызов, а потом забавляться, когда я его принимаю. И это меня разозлило.

«Либо делайте, либо замолкните», - сказал я.

«Хорошо», - мягко сказал он. «Не стоит обижаться. Я буду играть. Хм-м-м, дайте-ка подумать, как звучит предложение? «Прогулка в девять миль - это ведь не шутка, особенно под дождём.» Не так уж и много всего.»

«Это больше, чем десять слов», - ответил я.

«Очень хорошо». Его голос стал чётким, пока он мысленно подходил к проблеме. «Первый вывод: говорящий обижен.»

«Согласен», - сказал я, - «хотя вряд ли это можно назвать умозаключением. Это явно подразумевается в заявлении.»

Он нетерпеливо кивнул. «Следующий вывод: дождь был непредвиденным, иначе он бы сказал: «Девятимильная прогулка под дождём - это не шутка», а не использовал слово «особенно» в качестве послесловия.»

«Я допускаю это», - сказал я, - «хотя это довольно очевидно.»

«Первые выводы должны быть очевидны», - язвительно заметил Ники.

Я не стал комментировать. Казалось, он пытается выпутаться, и я не хотел его отчитывать.

«Следующий вывод: говорящий не спортсмен и не любитель активного отдыха.»

«Вам придётся это объяснить», - сказал я.

«Это опять слово «особенно», - сказал он. «Говорящий не утверждает, что девятимильная прогулка под дождём - это не шутка, но просто сама прогулка - только расстояние, заметьте, - это не шутка. Девять миль - не такое уж большое расстояние. За восемнадцать лунок для гольфа вы пройдёте больше половины этого расстояния, а гольф - игра для стариков», - лукаво добавил он. «Я играю в гольф.»

«Ну, при обычных обстоятельствах это было бы нормально», - сказал я, - «но есть и другие варианты. Говорящий может быть солдатом в джунглях, и в этом случае девять миль будут нелёгким походом, в дождь или без оного.»

«Да», - с сарказмом произнёс Ники, - «а ещё говорящий может быть одноногим. Если уж на то пошло, говорящий может быть аспирантом, пишущим докторскую диссертацию о юморе и начинающим с перечисления всех вещей, которые не являются смешными. Видите ли, мне придётся сделать пару предположений, прежде чем я продолжу.»

«Что вы имеете в виду?» - подозрительно спросил я.

«Поймите, что я воспринимаю эту фразу как бы in vacuo.² Я не знаю, кто её произнес и по какому поводу. Как правило, предложение должно находиться в рамках ситуации.»

«Понятно. Какие предположения вы хотите сделать?»

«Во-первых, я хочу предположить, что намерение не было легкомысленным, что говорящий имеет в виду прогулку, которая действительно была совершена, и что целью прогулки не был выигрыш пари или что-то в этом роде.»

«Это кажется достаточно разумным», - сказал я.

«И я также хочу предположить, что место прогулки находится здесь.»

«Вы имеете в виду здесь, в Фэрфилде?»

«Не обязательно. Я имею в виду в этом районе страны.»

«Справедливо.»

«Тогда, если вы согласитесь с этими предположениями, вам придётся принять мой последний вывод о том, что говорящий - не спортсмен и не любитель прогулок на открытом воздухе.»

«Ну, хорошо, продолжайте.»

«Тогда я делаю следующий вывод: прогулка была совершена очень поздно ночью или очень рано утром - скажем, между полуночью и пятью или шестью часами утра.»

«Как вы это понимаете?» - спросил я.

«Учитывайте расстояние - девять миль. Мы находимся в довольно густонаселённом районе. Сверните на любую дорогу, и менее чем через девять миль вы найдёте какой-нибудь населённый пункт. Хэдли находится в пяти милях, Хэдли-Фоллс - в семи с половиной, Горетон - в одиннадцати, а Восточный Горетон - всего в восьми, и вы доберётесь до Восточного Горетона раньше, чем до Горетона. По дороге в Горетон ходят местные поезда, а по остальным - автобусы. Все шоссе с довольно плотным движением. Разве кому-то придётся идти девять миль под дождём, если только не поздно ночью, когда не ходят автобусы и поезда, а немногочисленные автомобили не решатся подбирать незнакомца на шоссе?»

«Возможно, он не хотел, чтобы его видели», - предположил я.

Ники жалостливо улыбнулся. «Думаете, он будет менее заметен, бредущий по шоссе, чем едущий в общественном транспорте, где все обычно поглощены своими газетами?»

«Ну, я не буду настаивать на этом», - грубо сказал я.

«Тогда попробуйте следующее: он шёл к городу, а не от него.»

Я кивнул. «Это более вероятно, я полагаю. Если бы он находился в городе, то, вероятно, смог бы найти какой-нибудь транспорт. На этом основано ваше предположение?»

«Отчасти так», - сказал Ники, - «но из расстояния тоже можно сделать вывод. Помните, это девять миль ходьбы, а девять – это точное число.»

«Боюсь, я не понимаю.»

На лице Ники снова появилось раздражённое выражение школьного учителя. Предположим, вы скажете: «я прошёл десять миль» или «проехал сто миль»; я предположу, что на самом деле вы прошли от восьми до дюжины миль или проехали от девяноста до ста десяти миль. Другими словами, десять и сто - это круглые числа. Возможно, вы прошли ровно десять миль или, что более вероятно, примерно десять миль. Но когда вы говорите о том, что прошли девять миль, я вправе предположить, что вы назвали точную цифру. Теперь мы с гораздо большей вероятностью узнаем расстояние города от данной точки, чем расстояние данной точки от города. То есть спросите любого жителя города, как далеко от него живет фермер Браун, и если он его знает, то скажет: «Три или четыре мили». Но спросите фермера Брауна, как далеко он живёт от города, и он скажет вам. «Три и шесть десятых мили - я много раз измерял это на своём спидометре.»»

«Звучит слабо, Ники», - сказал я.

«Но в сочетании с вашим предположением, что он мог бы организовать транспорт, если бы находился в городе...»

«Да, так будет лучше», - сказал я. «Я принимаю это. Ещё что-нибудь?»

«Я только начал входить в курс дела», - похвастался он. «Следующее, что я могу предположить, - это то, что он направлялся в определённый пункт назначения и должен был быть там в определённое время. Это не тот случай, когда он отправился за помощью, потому что у него сломалась машина, или его жена собиралась рожать, или кто-то пытался проникнуть в его дом.»

«Да ладно», - сказал я, - «поломка машины - это действительно наиболее вероятная ситуация. Он мог знать точное расстояние, проверив пробег, когда выезжал из города.»

Ники покачал головой. «Вместо того чтобы идти девять миль под дождём, он бы свернулся калачиком на заднем сиденье и уснул, или хотя бы остался у машины и попытался бы посигналить другому автомобилисту. Помните, это девять миль. Сколько бы ему понадобилось, чтобы пройти их пешком?»

«Четыре часа», - предложил я.

Он кивнул. «Конечно, не меньше, учитывая дождь. Мы сошлись на том, что это произошло очень поздно ночью или очень рано утром. Предположим, у него случился сбой в час ночи. До его прихода было бы пять часов. Это рассвет. На дорогах появляется много машин. Автобусы начинают ходить чуть позже. На самом деле первые автобусы прибывают в Фэрфилд около пяти тридцати. Кроме того, если бы он ехал за помощью, ему не пришлось бы ехать через весь город - только до ближайшего телефона. Нет, у него была определённая встреча, и именно в городе, и именно на время до пяти тридцати.»

«Тогда почему он не мог приехать раньше и подождать?» - спросил я. «Он мог сесть на последний автобус, приехать около часа ночи и дождаться назначенной встречи. Вместо этого он прошёл девять миль под дождём, а вы говорили, что он не спортсмен.»

Мы подъехали к зданию муниципалитета, где находится мой офис. Обычно все споры, начатые в «Синей луне», заканчивались у входа в муниципальное здание. Но меня заинтересовала демонстрация Ники, и я предложил ему подняться на несколько минут.

Когда мы уселись, я сказал: «А что, Ники, почему он не мог приехать раньше и подождать?»

«Мог бы», - ответил Ники. «Но раз он этого не сделал, то мы должны предположить, что его либо задержали до отъезда последнего автобуса, либо он должен был ждать на месте какого-то сигнала, возможно, телефонного звонка.»

«Тогда, по вашим словам, у него была назначена встреча между полуночью и пятью тридцатью...»

«Мы можем обрисовать его гораздо точнее. Помните, что ему потребуется четыре часа, чтобы пройти это расстояние пешком. Последний автобус останавливается в двенадцать тридцать ночи. Если он не сядет на него, а отправится в то же время, прибудет в пункт назначения только в четыре тридцать. С другой стороны, если он сядет на первый утренний автобус, то приедет около пяти тридцати. Это означает, что его встреча была назначена на время между четырьмя тридцатью и пятью тридцатью.»

«Вы имеете в виду, что если бы его встреча была раньше четырёх тридцати, он бы сел на последний ночной автобус, а если позже пяти тридцати, то на первый утренний?»

«Именно. И ещё: если он ждал сигнала или телефонного звонка, то он должен был поступить не позже часа.»

«Да, я вижу», - сказал я. «Если встреча назначена на пять часов, а ему нужно четыре часа, чтобы пройти это расстояние, то ему придётся выйти около часа.»

Он кивнул, молчаливый и задумчивый. По какой-то странной причине, которую я не мог объяснить, мне не хотелось прерывать его мысли. На стене висела большая карта округа, я подошёл к ней и стал изучать.

«Вы правы, Ники», - заметил я через плечо, - «нет такого места в девяти милях от Фэрфилда, где бы не было другого города. Фэрфилд находится прямо посреди кучи маленьких городков.»

Он присоединился ко мне у карты. «Это не обязательно должен быть Фэрфилд», - тихо сказал он. «Возможно, это один из отдалённых городков, до которых ему нужно было добраться. Попробуйте Хэдли.»

«Почему Хэдли? Что кому-то может понадобиться в Хэдли в пять часов утра?»

««Вашингтон Флайер» останавливается там, чтобы набрать воды, примерно в это время», - тихо сказал он.

«Тоже верно», - сказал я. «Я слышал этот поезд много раз, когда не мог уснуть. Я слышал, как он подъезжает, а через минуту или две слышал, как часы на методистской церкви отбивают пять.» Я вернулся к своему столу за расписанием. «Флаер» отправляется из Вашингтона в сорок семь минут первого ночи и прибывает в Бостон в восемь утра.»

Ники всё ещё находился у карты, измеряя расстояния карандашом.

«Ровно в девяти милях от Хэдли находится гостиница «Олд Самтер»», - объявил он.

«Гостиница «Олд Самтер»», - повторил я. «Но это нарушает всю теорию. Там можно организовать транспорт так же легко, как и в городе.»

Он покачал головой. «Машины находятся на стоянке, и вы должны позвать сопровождающего, чтобы он пропустил вас через ворота. Служащий запомнит любого, кто выйдет из машины в неурочный час. Это довольно консервативное место. Он мог бы подождать в номере, пока ему не позвонят из Вашингтона и не сообщат о ком-то на «Флайере» - возможно, номер машины и место стоянки. Тогда он мог просто выскользнуть из отеля и пешком отправиться в Хэдли.»

Я смотрел на него, как загипнотизированный.

«Проскользнуть в тамбур, пока поезд набирает воду, не составит труда, а потом, если он узнает номер вагона и место стоянки...»

«Ники», - сказал я вкрадчиво, - «как окружной прокурор и реформатор, который вёл кампанию по программе экономии, я собираюсь потратить деньги налогоплательщиков и позвонить в Бостон по межгороду. Это нелепо, это безумие - но я это сделаю!»

Его маленькие голубые глазки заблестели, и он увлажнил губы кончиком языка.

«Продолжайте», - хрипло сказал он.

Я положил телефонную трубку на место.

«Ники», - сказал я, - «это, пожалуй, самое удивительное совпадение в истории криминальных расследований: вчера вечером в поезде, отходящем в ноль сорок семь из Вашингтона, в своей койке был найден убитый человек! Он был мёртв около трёх часов, что точно соответствует Хэдли.»

«Я так и думал, что это что-то вроде того», - сказал Ники. «Но вы ошибаетесь, если считаете это совпадением. Этого не может быть. Откуда вы взяли это предложение?»

«Это было просто предложение. Оно просто пришло мне в голову.»

«Не могло так быть! Это не то предложение, которое приходит в голову. Если бы вы преподавали композицию так долго, как я, вы бы знали, что, когда вы просите кого-то составить предложение из десяти слов или около того, вы получаете обычное утверждение, например «я люблю молоко», а остальные слова дополняются модифицирующей оговоркой, например «потому что оно полезно для моего здоровья?» Озвученное вами предложение относится к конкретной ситуации.»

«Но я же говорю, что сегодня утром ни с кем не разговаривал. И в «Синей луне» я с вами наедине.»

«Вас не было со мной всё то время, пока я оплачивал чек», - резко сказал он. «Вы с кем-нибудь познакомились, когда ждали на тротуаре, пока я выйду из «Синей луны»?

Я покачал головой. «Я пробыл на улице меньше минуты, прежде чем вы присоединились ко мне. Видите ли, пока вы выгребали мелочь, зашла пара мужчин, и один из них задел меня, так что я решил подождать...»

«Вы когда-нибудь видели их раньше?»

«Кого?»

«Двоих мужчин, которые пришли», - сказал он, и в его голосе снова зазвучали нотки отчаяния.

«Нет, они не были мне знакомы.»

«Они разговаривали?»

«Думаю, да. Да, они говорили. Вполне поглощены своим разговором, если честно, иначе они бы меня заметили и мы не столкнулись.»

«В «Синюю луну» заходит не так много незнакомцев», - заметил он.

«Думаете, это были они?» - спросил я с нетерпением. «Думаю, я бы узнал их снова, если бы увидел.»

Глаза Ники сузились. «Возможно. Их должно быть двое: один выслеживал жертву в Вашингтоне и выяснял номер его койки, другой ждал здесь и исполнял работу. Тот, что из Вашингтона, скорее всего, приехал сюда после этого. Если это была также кража, а не только убийство, то для дележа добычи. Если бы это было просто убийство, ему, вероятно, пришлось бы приехать, чтобы заплатить своему сообщнику.»

Я потянулся к телефону.

«Нас не было меньше получаса», - продолжил Ники. Они как раз заходили, а в «Синей луне» обслуживание медленное. Тот, кто шёл пешком до Хэдли, наверняка проголодался, а другой, наверное, ехал всю ночь из Вашингтона.»

«Позвоните мне немедленно, если произведёте арест», - сказал я в телефон и повесил трубку.

Никто из нас не произнёс ни слова, пока мы ждали. Мы ходили по полу, избегая друг друга, как будто совершили что-то, за что нам было стыдно.

Наконец-то зазвонил телефон. Я поднял трубку и прислушался. Затем я сказал: «хорошо» и повернулся к Ники.

«Один из них попытался сбежать через кухню, но Винн поставил кого-то у чёрного хода, и они его схватили.»

«Это, похоже, доказывает», - сказал Ники с ледяной улыбкой.

Я кивнул в знак согласия.

Он взглянул на часы. «Боже», - воскликнул он, - «я хотел пораньше приступить к работе сегодня утром, а тут уже потратил столько времени на разговоры с вами.»

Я позволил ему дойти до двери. «Да, Ники», - позвал я, - «что вы собирались доказать?»

«Цепочка умозаключений может быть логичной и при этом не соответствовать действительности», - сказал он.

«Ах.»

«Над чем вы смеётесь?» - ехидно спросил он. А потом тоже рассмеялся.

Настала моя очередь принимать гостей в клубе окружных прокуроров. Это чисто общественная организация, которая предполагает не более чем хороший ужин и вечерние разговоры за столом, в основном приятные хвастовства о том, какие интересные дела мы вели с момента последней встречи.

Округ Фэрфилд – тихая, спокойная община, где мало что становится сенсацией. Поэтому, когда наступала моя очередь рассказать о ловком приёме или о заумных юридических тонкостях, которые позволили мне разрушить порочный рэкет, у меня не было ничего, что могло бы заинтересовать эту компанию, и я вынужден был вернуться к рассказу о логической реконструкции преступления Ники Вельта и моей собственной скудной деятельности в деле «Девятимильной прогулки».

Они вежливо выслушали меня, хотя по их взглядам было видно, что я несколько драматизирую факты, чтобы улучшить свой рассказ. Когда я закончил, Эллис Джонстон, который, будучи прокурором Саффолка, самого густонаселённого округа в содружестве, был деканом нашей маленькой компании, беспечно кивнул и сказал: «Всё это очень хорошо. Иногда такое предчувствие срабатывает. Но когда у вас сотни дел в год, вы не можете полагаться на интуицию, чтобы решить большинство из них. Приходится использовать простую, приземлённую рутину, докапываясь до каждого факта, пока не выудишь правду. Уголовные дела раскрываются не по вдохновению, а тяжким трудом.»

Остальные подхалимски кивнули.

«Вот кое–что, что покажет вам, что я имею в виду», – продолжил он. Из внутреннего нагрудного кармана он достал большой бумажник, из которого извлёк квадратный листок глянцевой бумаги. Он бросил его на стол, и мы все поднялись со своих мест, чтобы взглянуть на него. Это был отпечатанная на фотостате копия записки с требованием выкупа, ставшей в наши дни слишком привычной: маленькие блоки газетной бумаги, наклеенные на чистый лист бумаги для написания сообщения:

«Пятьдесят тысяч долларов в мелких использованных купюрах или Глорию больше никогда не увидят. То же самое, если вы будете общаться с полицией. Дальнейшие инструкции будут даны по телефону. »

Это была самая обычная записка, за исключением одного: на каждом блоке газетной бумаги, выделенном чёрным порошком, который использовал полицейский фотограф, был чёткий, незапятнанный отпечаток пальца.

Джонстон сидел, откинувшись на спинку кресла, и наблюдал за тем, как мы склонились над бумагой. Это был квадратный, плотного телосложения мужчина с мясистыми губами и решительной челюстью. И хотя своим положением он был обязан скорее политике, чем юридическим способностям, его считали первоклассным специалистом в своём деле.

«Обычно мы проверяем отпечатки пальцев», – заметил он, – «но эти мы увидели даже без пыли. Эти квадраты бумаги – не обычная древесно‑целлюлозная газетная бумага. Они были вырезаны из глянцевой бумаги таких журналов, как «Лайф» и «Сатердей ивнинг пост», на которой хорошо видны отпечатки пальцев. Вот к чему я клоню. Мы не сидим и не ломаем голову над тем, почему человек, который пошёл на такие тщательные меры предосторожности, чтобы скрыть свою личность, должен все испортить, оставив отпечатки пальцев. В сотнях дел, которые попадают к нам в руки, мы видим, что преступники постоянно делают подобные «косяки».

В данном случае это может быть недосмотром, а может быть, это просто куражом. Мы тоже часто видим подобное. Это почти характерно для преступного ума. Но что бы это ни было, мы не позволяем этому сбивать нас с толку. У нас есть рутина, понимаете? И именно рутина – когда весь отдел работает вместе – раскрывает дела, а не вдохновение, догадки или какие‑то внезапные выводы, которые использует ваш друг профессор», – добавил он в мою сторону.

«Мы получаем много подобных случаев», – продолжил он, – «гораздо больше, чем думает общественность. Общественность считает, что похищения – это редкость и что они происходят только тогда, когда попадают в заголовки газет. Но на самом деле это совсем не редкое преступление. Как и в случае с шантажом, преступник имеет все преимущества, и это делает таковое довольно распространённым преступлением. В большинстве случаев жертва расплачивается в течение одного‑двух дней, и на этом всё заканчивается. Чаще всего они даже не сообщают об этом в полицию – боятся мести.

Именно это и произошло. Доктор Джон Риган получил это сообщение, через два дня расплатился и вернул свою дочь Глорию. Похитители держали её под наркотиками, поэтому она ничего не могла рассказать. Они с отцом отправились в «Серебряную туфельку», ночной клуб и игорное заведение. Её отца отозвали, чтобы ответить на телефонный звонок. Когда он вернулся, официант сказал ему, что его дочь встретила друзей и пошла с ними в другой клуб. В этом не было ничего необычного. Он остался, провёл пару часов в игорных залах наверху, а затем отправился домой один. Письмо пришло по почте на следующее утро. Позже по телефону ему сообщили, где оставить деньги и где забрать дочь. Похитители оказались верны своему слову, и на следующий день он получил свою дочь обратно.»

«А потом, я полагаю, он позвонил в ваш офис», – сказал я.

Джонстон покачал головой. «На самом деле, нет. Это один из тех случаев, о которых мы обычно не слышим. Даже когда мы занялись этим, доктор Риган был не слишком сговорчив. Он говорил, что заключил сделку и должен оную выполнить. Это, конечно, чушь, но, полагаю, ему не нравилось говорить, что он боится. А мы не могли на него давить. Он важный человек в нашем городе – попечитель нескольких благотворительных организаций, входит в общественные комитеты и всё такое. И он богат. Я не имею в виду богатство модного доктора. Собственно говоря, он уже много лет не практикует, за исключением, может быть, своего старшего брата Филипа, у которого было больное сердце и который жил с ним. Его деньги приносит недвижимость. У него много собственности в городе. С таким человеком не потягаться.

Частный детектив по фамилии Саймс, который руководит местным отделением «Национальных расследований», дал нам наводку и принёс записку.» Он жестом указал на фотостат на столе. «Его вызвал Филипп Риган, старший брат. Предполагалось, что он не будет заниматься расследованием, а просто выступит в роли посредника и займётся передачей денег. Полагаю, идея заключалась в том, что если доктор сам попытается заняться этим делом, то его могут обмануть – забрать деньги и не предоставить ничего взамен, кроме, возможно, требования ещё денег. Оказалось, что в этом нет необходимости. Похититель позвонил врачу, тот выполнил его указания и вернул дочь. Когда я спросил его, почему он не поручил это Саймсу, он ответил, что никогда не собирался этого делать и привлёк его только потому, что его брат был обеспокоен.

Дочь вернулась, и доктор Джон Риган хотел прекратить это дело. Но на следующий день у его брата Филипа случился очередной сердечный приступ, и он умер. Саймс был обескуражен всем этим. В смерти не было ничего предосудительного. Филипу Ригану было около шестидесяти, и он уже много лет страдал коронарной болезнью. Он мог умереть в любой момент. Полагаю, причиной могло стать волнение, вызванное похищением и возвращением девушки в состоянии наркотического опьянения. Но Саймс беспокоился о сокрытии похищения, а смерть его клиента вдобавок ко всему беспокоила его ещё больше. Вероятно, это было просто совпадение, подумал он, но, с другой стороны, могла быть какая‑то связь. Он связался со своим нью‑йоркским офисом, и они велели ему сообщить об этом нам. Тот факт, что он имел дело с Филиппом, а не с доктором, немного облегчил ему задачу. Он не был обязан следовать желаниям доктора в этом вопросе, поскольку, строго говоря, тот не был тем, кто нанял его.

Конечно, мы проверили смерть Филипа, но там не было ничего, что могло бы нас обеспокоить. Он уже давно страдал от больного сердца. Он ничего не делал – просто слонялся по дому, копошился в саду в старой одежде, сплетничал с прохожими через забор. Летом он иногда брал нескольких соседских детей и отправлялся на рыбалку. Он был безобидным старым котиком.» Он отмахнулся от этой мысли нетерпеливым жестом руки. Затем он улыбнулся проницательной, довольной собой улыбкой. «Но, естественно, мы должны расследовать все похищения.»

Он откинулся в кресле и развёл руками. «Вот вам и вся картина. И что мы теперь будем делать? Ну, одну вещь мы не делаем – не пытаемся понять, почему похититель поставил свои отпечатки на послании. Как я уже сказал, преступники всегда совершают подобные ошибки. Если они не совершали подобных ошибок, мы бы не надеялись их поймать. Мы просто продолжали заниматься своими обычными делами. Мы отправили копии этих отпечатков в Вашингтон – на тот случай, если у них они есть в архиве. Конечно же, они не нашли их – слишком много надежд было на это. Но мы не были разочарованы. Понимаете, когда работаешь по рутине, знаешь, что большинство твоих зацепок ни к чему не приведут. Да это и не важно. Рано или поздно одна из таковых действительно куда‑то приведёт, и тогда это дело будет разгадано. Мы пригласили эксперта по бумаге, который изучил послания и определил, из каких журналов они были вырезаны. По фотостату этого не скажешь, но при осмотре оригинала выяснилось, что хотя все они были глянцевыми, но из разных журналов. Тогда мы попросили кого‑нибудь выяснить, какой номер каждого журнала был использован. Это было несложно, потому что все эти слова были вырезаны из заголовков статей – просто утомительная рутина, а печать на обороте каждого образца шрифта помогала определить, откуда такая взята. Когда мы выяснили, что использовались четыре разных журнала, причем всё это были текущие номера, и мы послали людей опросить все книжные магазины и журнальные киоски в почтовом округе, откуда было отправлено письмо. Предполагалось, что кто‑то из продавцов может вспомнить, что некто приходил и покупал много журналов одновременно.

Потом мы вызвали Блэки Венути, управляющего «Серебряной туфелькой», и допросили его. Мы не удивились бы, если бы он был к этому причастен. Он занимается довольно туманной деятельностью, и мы давно за ним наблюдали. Мы ничего от него не добились, потому что у нас не было клина, чтобы его раскрыть. Но он дал нам свой список заказов, который, в свою очередь, дал нам имена людей, которые были в его клубе в тот вечер.

Конечно, эта история о том, что Глория встретила каких‑то других людей и ушла с ними, – фальшивка. Мы полагаем, что её могли вызвать так же, как и её отца, под предлогом телефонного сообщения. Официант сказал, что она сообщила ему о своём уходе, и это всё, что он сказал её отцу. Я полагаю, что её отец решил, что она встретила каких‑то людей и пошла с ними в другой клуб. Когда мы расспрашивали его во второй раз, оказалось, что он не совсем понял, что именно сказал ему официант. Мы планируем допросить того ещё раз. И мы собираемся опросить всех, кто был в клубе в ту ночь. Есть вероятность, что она ускользнула во время шоу, когда в зале было довольно темно, но всё же кто‑то мог её заметить. Но», – он поднял вверх указательный палец и внушительно оглядел нас, – «мы знаем одно: если судить по прошлому опыту, то обязательно появится кто–то, кто что‑то видел или может дать нам какую‑то зацепку, и мы будем следовать этой зацепке, пока не раскроем дело.»

Он сидел с самодовольным видом, и я почувствовал, будто меня как следует отдубасили. Я уже собирался объяснить, что не предлагал свою историю в качестве действенного метода, как в дверь позвонили, и я вспомнил, что сегодня вечер пятницы, мой обычный вечер для игры в шахматы с Ники, и что я забыл отменить нашу встречу.

Я поспешил открыть дверь. Это был Ники, конечно же. Он не мог забыть. Заметив компанию, он резко посмотрел на меня своими морозными голубыми глазами. Я заикаясь извинился, а потом быстро добавил, чтобы успокоить его: «Мы как раз говорили о вас, Ники. Не хочешь ли ты присоединиться к нам?»

Ники, профессор Николас Вельт, профессор английского языка и литературы в университете Сноудона, всегда относился ко мне как к незрелому школьнику, и, чёрт возьми, я всегда чувствовал себя таковым, когда находился рядом с ним.

Он вежливо выслушал меня, его маленькие голубые глазки подозрительно блестели, глядя на мою компанию. Но он был сдержан, когда пожимал руку каждому из моих гостей в знак знакомства. Когда он обошёл всех, Джонстон сказал, лукаво взглянув на остальных: «Ваш друг рассказывал нам о вашей умной догадке, профессор, которая позволила раскрыть одно дело. Возможно, вы поможете нам решить другую проблему. Что вы скажете об этой записке на столе?»

Я ожидал, что Ники обидится на предположение, что он действует по наитию, и, возможно, так оно и было, потому что его тонкие губы были плотно сжаты, как будто он только что надкусил особенно кислый лимон. Но он ничего не сказал и пересел за стол.

«Это фотостат», – пояснил Джонстон. «Оригинал попал к нам пару дней назад. Это не розыгрыш. Это действительно было похищение.»

«Он попал к вам с этими отпечатками пальцев?»

«Да. Мы очистили их от пыли, чтобы они отобразились на фотостате. Это было несложно, потому что квадратики бумаги оказались не из газетной, а плотной, глянцево‑журнальной.»

«Правда? Тогда это означает, что эти отпечатки там не случайно», – сказал Ники.

Джонстон подмигнул компании, и мне стало жаль Ники.

«Знаете, Ники, преступники склонны...» – начал я, но Джонстон остановил меня жестом руки.

«А почему это не могла быть небрежность, профессор?» – вкрадчиво сказал Джонстон.

Ники бросил на него раздражённый взгляд, который он обычно приберегал для меня.

«В средней газете», – начал он своим мученическим голосом, – «гораздо больше заголовков, из которых можно составить сообщение, чем в журнале, посему кажется, что журнальный материал был выбран специально – очевидно, потому что на нём чётче видны отпечатки пальцев. Все эти слова взяты из заголовков рассказов, потому что пишущий хотел крупный шрифт, но в некоторых из них видны кусочки обычного шрифта. Поскольку шрифты разные, это, конечно, означает, что использовалось несколько разных журналов. Полагаю, это было необходимо для того, чтобы получить все слова, необходимые для послания. Вряд ли преступник стал бы проверять несколько журналов там, где с таким же успехом справилась бы одна газета, если бы ему не был нужен именно этот тип бумаги. Но есть и дополнительные доказательства того, что это было сделано не по ошибке или недосмотру. Я не эксперт, но очевидно, что здесь пять разных отпечатков пальцев, и они идут в определённой последовательности. Вот это, – он ткнул в записку тощим указательным пальцем, – отпечатки больших пальцев, а за каждым следуют четыре отпечатка, которые представляют остальные пальцы руки. Даже моему нетренированному глазу ясно, что эти отпечатки принадлежат одной руке и что последовательность от большого пальца к мизинцу использовалась снова и снова, пока не были израсходованы все квадраты бумаги.» Он оглядел каждого из нас с тем забавным выражением лица, которое мне всегда было так трудно вынести, а затем сказал: «Нет, нет никакой вероятности того, что эти отпечатки являются результатом небрежности. Они там не просто так.»

«И какая причина заставляет человека принимать все меры, чтобы скрыть свою личность, используя печатные слова, а затем подписывать её единственной подписью, которую он никогда не сможет опровергнуть?» – спросил Джонстон.

Ники поднял на него кустистую белую бровь. «Конечно, вы можете придумать причину», – сказал он.

«Ну, это может быть слепком, чтобы сбить нас со следа. Это могут быть чьи‑то отпечатки», – предположил Джонстон. А потом, чтобы подкрепить свой ответ, добавил: «Снять отпечатки несложно, знаете ли.»

«И это может сбить вас с толку?» – спросил Ники. «Все пять отпечатков в обычной последовательности, повторяющиеся снова и снова? Если бы вам удалось идентифицировать отпечатки, и если бы вы поймали этого человека, разве присяжные усомнились бы в его заявлении, что его подставили? И как автор записки мог быть уверен, что у человека, чьи отпечатки он украл, не было железного алиби? И даже если бы это было не так, разве вы не были бы склонны поверить его заявлениям о невиновности, хотя бы для того, чтобы поинтересоваться, кто его враги, и таким образом, возможно, выйти на настоящего преступника?»

Паркер из округа Барнстейбл, что на мысе, возбуждённо замахал рукой, и Ники кивнул ему.

«Почему похититель не мог сделать это именно по той причине, о которой вы сказали? Ведь когда его поймают, он скажет: «Я этого не делал. Думаете, я был бы настолько безумен, чтобы поставить свои отпечатки на записке о выкупе? И тогда он выходит на свободу, если вы понимаете, о чём я...» Голос Паркера неуверенно прервался.

Но Ники ободряюще кивнул ему. «Вы же понимаете, что так не пойдёт, – мягко сказал он, – ведь хотя вы можете подозревать, что этот человек невиновен, вы обязаны провести расследование и попытаться завести на него дело. И как он мог быть уверен, что вы больше ничего не найдёте, если внимание будет приковано к нему?»

Я попробовал. «Предположим, у похитителя было что‑то на кого‑то, и он смог заставить его оставить свои отпечатки на записке.»

Я ожидал именно этого, когда он покачал головой. «Это похищение. Наряду с убийством это самое страшное преступление. Если бы этого человека опознала и задержала полиция, вряд ли можно было бы ожидать, что он возьмёт на себя вину за столь тяжкое преступление. Но даже если бы он это сделал, на этом бы дело не закончилось. Ему пришлось бы показать, как он совершил преступление, где держал девушку, что делал с деньгами. И, конечно, он не смог бы этого сделать. Кроме того, если он был вынужден поставить свои отпечатки на записке из‑за того, что настоящий преступник имел на него какой‑то компромат, то не могло ли это, в свою очередь, дать ему возможность одержать верх над своим мучителем?»

«Если только он не умер», – вмешался Джонстон.

«Очень хорошо», – сказал Ники. «Заставить человека поставить свои отпечатки пальцев на записке о выкупе, а затем прострелить ему голову и сбросить отяжелевшее тело в реку. Отличная идея, если не считать того, что первоначальное возражение остаётся в силе. Полиция в это не поверит. Если бы преступник планировал что‑то подобное, он бы оставил на записке только один отпечаток, или, что ещё лучше, только частичный отпечаток – так что в возможность несчастного случая можно было бы поверить с большей готовностью. Нет, вы совершенно правы, предполагая, что в деле участвовали два человека, но это партнёрство, добровольное партнёрство, в котором один из партнёров ставит свои отпечатки сознательно и добровольно. Это было бы логично, если бы у одного из партнёров были основания опасаться добросовестности другого. Например, если бы он боялся, что, как только предприятие будет завершено, его партнёр может сообщить в полицию, он мог бы таким образом обеспечить себе молчание.»

Боюсь, мы все были немного разочарованы. Ники так высоко поднял планку, что мы поверили, будто у него действительно есть ответ. Это было полным разочарованием. Против этой теории было множество возражений. Джонстон высказал одно из них.

«Почему партнёр должен быть настолько безумен, чтобы сделать это?»

«Потому что он в безопасности», – огрызнулся Ники. «Он не профессиональный преступник. Его отпечатки пальцев не найдут ни в одном бюро идентификации.»

«Этого недостаточно», – сказал Джонстон. «Мы начинаем охотиться и находим что‑то. Только тень зацепки. С этими отпечатками всё будет кончено. Это было бы слишком опасно.»

«Если, конечно, у него не было причин полагать, что записка никогда не попадёт в полицию», – мягко предположил Ники.

«Как он мог быть в этом уверен?» – требовательно спросил Джонстон.

«Письмо было отправлено ему домой», – сказал Ники.

Не думаю, что кто‑то из нас понял весь подтекст предложения Ники.

«Предположим», – продолжал Ники, – «человек с богатым отцом, братом или любящей тётушкой очень нуждается в деньгах. Он проиграл в азартные игры больше, чем мог бы позволить себе потерять, или слишком роскошно живёт. Или, скажем, ему просто нужна крупная сумма денег без всяких обязательств. Если он попытается занять её у своего обеспеченного родственника, ему откажут или потребуют вернуть деньги в определённый срок. Но предположим, что он может пойти к той же родственнице и сказать: Дорогая тётя Агата, Глорию похитили, и похитители требуют пятьдесят тысяч долларов? Или предположим, что записка попадёт прямо к тёте Агате, которая живёт с ним? Естественно, она покажет ему записку и, скорее всего, договорится с ним о том, что он будет действовать от её имени. И как же он это устроит? Возможно, он разыщет какого‑нибудь преступника, изложит ему план и предложит солидную часть выручки за участие в предприятии вместе с ним. А может быть, преступник сам предложит ему эту идею. Преступник – я имею в виду не мелкого воришку в свитере и кепке, а организатора – как звучит это сленговое выражение? Вот, крупная шишка – захочет убедиться, что после того, как всё закончится, респектабельный партнёр не сдаст его полиции. Он будет настаивать на том, чтобы респектабельный партнёр безошибочно признал себя виновным. Метод отпечатков пальцев сразу же напрашивается сам собой.»

«Почему он не мог просто попросить уважаемого человека написать и подписать заявление о своём участии в преступлении?»

«Это было бы безумием», – ответил Ники. «Ведь он будет подвергаться шантажу до конца своих дней.»

«А разве его не шантажируют таким образом, с его отпечатками на записке о выкупе?» – спросил я.

Ники посмотрел на меня в отчаянии. «Вы забываете, что он получил записку. Скорее всего, он запечатал конверт и сам опустил его в почтовый ящик. Она адресована ему самому, его отцу или богатой тётушке. Она приходит в его дом, как и любая другая почта. Как только деньги будут выплачены, он уничтожит её.»

«А не может ли он тогда пойти в полицию и настучать на своего единомышленника?»

«А как он докажет, что было предъявлено требование о деньгах?» – едко ответил Ники.

Мы все уселись поудобнее, каждый мысленно прокручивая в голове общую картину, которую теперь можно было составить из первоначального рассказа Джонстона и дедуктивного анализа записки с требованием выкупа, проведённого Ники.

Чем больше я думал об этом, тем больше убеждался, что Ники прав. Два брата живут вместе в большом доме. Филипп – старший, бедный и больной, обязанный своему богатому преуспевающему брату за крышу над головой. Его странные друзья – неужели кто‑то из них первым предложил этот план? Возможно, он не считал себя настолько больным, как утверждал его брат – врач. С большой суммой денег Филипп мог стать свободным и независимым. Но подозревал ли доктор Джон, что его брат замешан в заговоре против него? Может быть, именно поэтому доктор Джон был так несговорчив? Но почему Филипп вызвал частного детектива? Этот нюанс беспокоил меня. Затем я увидел всю картину. Доктор, добропорядочный гражданин, работавший в общественных комитетах, настаивал на обращении в полицию, несмотря на угрозу, содержавшуюся в записке. Филипп немного поволновался, но в конце концов уговорил Джона вызвать частного детектива. Позже у доктора возникли подозрения. Возможно, Филип даже признался в этом перед самой смертью. И теперь доктор боялся поручить расследование полиции, опасаясь, что она раскроет причастность его брата к этому делу.

«Есть только один маленький момент», – сказал Ники, казалось, повторяя мои мысли вслух. «Партнёр, получивший записку, вряд ли передал бы её в полицию. Мне интересно узнать, как она попала в ваши руки.»

«То, что у нас есть записка, ничуть не вредит вашей теории», – сказал Джонстон и продолжил пересказывать историю в том виде, в каком он изложил её нам. «Я предполагаю, что преступный партнёр – это Блэки Венути», – закончил он.

Ники кивнул. «Да, я бы сказал, что на это кое‑что указывает. Последний раз Глорию видели в его клубе. Венути мог не опасаться, что след приведёт к нему, ведь всё дело, в некотором смысле, было подстроено. Возможно, её даже держали всё время прямо в клубе.»

«Мы выжмем пот из Венути», – мрачно сказал Джонстон. «Жаль, что мы не можем сделать то же самое с уважаемым партнёром.»

«А почему бы и нет?» – спросил Ники.

«Потому что, как я уже говорил, Филипп Риган вчера умер.»

«Или был убит», – сказал Ники. «Это было бы довольно просто. У человека было больное сердце. Резкий удар в область живота, вероятно, сделал бы это. Если бы там был след, его можно было бы легко объяснить тем, что он упал на что‑то во время сердечного приступа.»

«Что вы имеете в виду, профессор?»

Ники пожал плечами. «Вы видите двух братьев. Доктор Джон хорошо одевается, ходит в ночные клубы, работает в гражданских комитетах, и всё такое прочее. А Филипп болен и слоняется в халате и тапочках, небритый, копошась в саду. Вы сразу предполагаете, что доктор Джон – богач, а Филипп – бедняк.» Он оглядел нашу маленькую компанию, и его взгляд остановился на Экклзе из графства Норфолк, высоком, стройном, худощавом мужчине лет шестидесяти пяти. Обращаясь к нему, он сказал: «Если бы у вас был миллион долларов, что бы вы сделали?»

Экклз улыбнулся. «Я бы ходил на рыбалку почти каждый день.»

Ники одобрительно кивнул. «Именно так. Представляю, как чувствовал себя Филип Риган. У него было много денег, и он мог делать всё, что хотел. Поэтому он баловал себя. Он одевался, как ему хотелось, и не брился, когда не хотел. И он мог позволить себе, чтобы его младший брат бросил медицинскую практику и занимался его здоровьем. А Джон настолько пристрастился к плотским утехам, что ради прекрасной одежды, машин, кучи денег на расходы и светской известности был готов служить старшему брату мужской сиделкой. Не думаю, что Филиппу было бы легко справиться с этой задачей. Во‑первых, он был больным человеком. Полагаю, он иногда своевольничал, угрожая оставить младшего брата без гроша. Так что доктор Джон Риган сыграл в азартную игру – в надежде добиться определённой независимости – и проиграл.»

«Но мы знаем, что деньги у Джона», – настаивал Джонстон. «Он владеет огромным количеством недвижимости в Бостоне. И это всё его. Мы проверили его. Он числится в реестре как владелец недвижимости стоимостью более двух миллионов долларов.»

«Несомненно», – согласился Ники. «Но я готов поспорить, что где‑то в самом доме, возможно, в хорошем надёжном сейфе, у Филипа хранится документ на каждый участок, на который доктор Джон Риган имеет право собственности. Наше законодательство о недвижимости безнадёжно устарело, и по целому ряду веских причин стоит держать свои владения на чужое имя. Доктор Джон был соломенным человеком в сделках Филипа с недвижимостью. И, как вы знаете, мистер Джонстон, главное требование к соломенному человеку – отсутствие у него собственных активов. Если вам не удастся заставить доктора Джона признаться, вы, возможно, никогда не узнаете, что именно произошло, но вы можете сделать довольно хорошее предположение. Джон крупно проигрался за игорными столами Венути и влез в долги. Давил ли на него Венути, требуя оплаты? Венути ли предложил эту схему?» Он пожал плечами. «Это не имеет большого значения. Вексель был подготовлен, и Филипп получил его на следующий день. Поскольку Глория – дочь Джона, а для Филипа всего лишь племянница, Филип не мог обратиться в полицию из‑за возражений брата, но он мог настоять на привлечении частного детектива. Возможно, Филип начал что‑то подозревать. Может быть, он заметил отпечатки пальцев и по собственной инициативе сравнил их с отпечатками брата Джона – их легко можно было найти на мебели в доме. Полагаю, он совершил ошибку, сказав Джону, что знает правду и намерен сообщить в полицию.»

«Но почему не может быть наоборот, Ники?» – требовательно спросил я. «Почему Филипп не мог быть бедняком, виновником? Почему не может быть так, как кажется – что Джон богатый, а Филипп бедный? Почему Джон не мог захотеть пойти в полицию, а Филипп его отговорил? Почему нынешний отказ Джона от сотрудничества с полицией не был результатом того, что он узнал о причастности брата к похищению?»

Забавная улыбка Ники заставила меня остановиться.

«Потому что», – сказал он, – «именно Филипп имел дело с детективом и передал ему записку. Если бы он был преступником, то никогда бы не выпустил записку из рук – по крайней мере, без предварительного стирания отпечатков.»

На мгновение воцарилась тишина. Затем Джонстон озвучил наше общее мнение. «Это звучит правильно и убедительно, профессор, но как мы можем это доказать?»

«С убийством у вас могут возникнуть некоторые трудности», – сказал Ники. «А вот с похищением всё будет просто. Адвокаты Филипа будут знать настоящего владельца недвижимости. В банке найдётся запись о счёте, с которого были сняты пятьдесят тысяч долларов. Доктору Джону придётся объяснить, откуда на записке были отпечатки его пальцев. Венути заговорит, когда поймёт, что вы знаете всю историю и что он может быть замешан в убийстве. С этого момента обычная полицейская рутина должна дать необходимые юридические доказательства.»

Он вопросительно оглянулся, когда мы все засмеялись – даже Джонстон.

Я не думаю, что именно сильное чувство справедливости побуждало Ники Вельта иногда приходить ко мне на помощь после того, как я оставил юридический факультет и стал окружным прокурором. Скорее, я думаю, это было определённое нетерпение ума, как у опытного механика, который мучается, наблюдая за неуклюжим дилетантом, и наконец берёт у него из рук гаечный ключ со словами: «Вот, дай‑ка я сделаю.»

Тем не менее, я чувствовал, что ему нравятся эти короткие отлучки от скучной рутины лекций и оценки работ, и когда он пригласил меня присутствовать на докторском экзамене, я почувствовал, что это был его способ поблагодарить меня и ответить взаимностью.

В то время я был занят и не хотел соглашаться, но мне трудно отказать Ники. Трёхчасовой экзамен кандидата в доктора может быть очень скучным, если вы сами не являетесь кандидатом или хотя бы членом экзаменационной комиссии. Так что я решил повременить.

«Кто кандидат, Ники?» ‑ спросил я. «Один из ваших молодых людей? Кто‑нибудь из моих знакомых?»

«Мистер Беннетт ‑ Клод Беннетт», ‑ ответил он. «Он прошёл со мной несколько курсов, но не работает в моей области.»

«Что‑нибудь интересное о его диссертации?» ‑ продолжил я.

Ники пожал плечами. «Поскольку это предварительный экзамен по новому плану, мы не знаем, какова тема диссертации. В последние полчаса экзамена кандидат объявит её и изложит, что он надеется доказать. Однако, как я понял из слов других членов комиссии, мистера Беннетта интересует прежде всего восемнадцатый век, и он планирует проделать определенную работу в «Бумагах Байингтона».»

А теперь мне показалось, что я увидел свет. Полагаю, ни один университет не обходится без факультетской вражды. Наша вражда была локализована на кафедре английского языка, а её главными действующими лицами были два наших специалиста по восемнадцатому веку ‑ профессор Джордж Корнгольд, биограф Поупа, и профессор Эммет Хоторн, первооткрыватель и редактор «Бумаг Байингтона». И настолько ожесточённым был конфликт между этими двумя людьми, что профессор Хоторн, как известно, уходил с заседаний научных обществ, когда Корнгольд вставал, чтобы выступить, а Корнгольд однажды заявил на заседании секции Ассоциации современного языка, что «Бумаги Байингтона» ‑ это подделка девятнадцатого века.

Я понимающе улыбнулся. «А Корнгольд входит в комитет?» Профессор Хоторн, как я знал, был в Техасском университете в течение семестра в качестве профессора по обмену.

Губы Ники искривились в самой ненаучной ухмылке. «Они оба в комитете, Корнгольд и Хоторн.»

Я выглядел озадаченным. «Хоторн вернулся?»

«Мы получили от него телеграмму о том, что он договорился вернуться на север пораньше, якобы для того, чтобы проверить гранки нового издания своей книги. Но я считаю очень важным то, что мы получили телеграмму вскоре после того, как в газете была опубликована дата экзамена Беннетта, и не менее важным то, что он должен прибыть в ночь перед экзаменом. Разумеется, мы пригласили его участвовать, и он сообщил о своем согласии.» Ники с удовольствием потёр руки.

И хотя по природе вещей я не ожидал, что получу от процесса такое же удовольствие, как Ники, я подумал, что это может быть интересно.

Однако, как и многие ожидаемые удовольствия, реальность оказалась разочаровывающей. Кандидат, Клод Беннетт, не явился.

Экзамен был назначен на десять часов утра в субботу, и я прибыл вовремя ‑ примерно за четверть часа, чтобы не пропустить ни одной части веселья. Однако комиссия уже собралась, и по общей атмосфере, а особенно по тому, как сгруппировались её члены, стоявшие вокруг и сплетничавшие, я понял, что Корнгольд и Хоторн уже успели обменяться парой слов.

Профессор Корнгольд был крупным, крепким мужчиной с копной рыжеватых волос. Его от природы румяный цвет лица усугублялся кожным заболеванием, формой экземы, от которой он периодически страдал. Он курил большую трубку с изогнутым стволом, которую редко вынимал изо рта, и когда он говорил, бульканье трубки постоянно дополняло глубокий гул его голоса.

Он подошел ко мне, когда я вошёл в комнату, и, протягивая руку, прокричал: «Ники сказал, что вы придёте. Рад, что вы смогли прийти.»

Я взял его протянутую руку с некоторой неохотой, поскольку на другой была надета испачканная хлопчатобумажная перчатка, защищавшая, а может быть, и скрывавшая повреждённую кожу, куда проникла экзема. Я быстро убрал руку и, чтобы скрыть возможную неловкость, спросил: «Кандидат уже прибыл?»

Корнгольд покачал головой. Он потянул за цепочку часов и извлёк на свет луковицу. Он прищурился на циферблат и, захлопнув футляр, нахмурился. «Уже десять часов», ‑ пробормотал он. «Беннетту лучше не заводить их снова.»

«О, он уже экзаменовался, не так ли?»

«Он должен был приехать в начале семестра, а за день или два до этого попросил отложить встречу.»

«Это засчитывается против него?»

«Так не должно быть», ‑ сказал он, а потом рассмеялся.

Я перешёл на другую сторону комнаты, где стоял профессор Хоторн. Хоторн был невысоким, опрятным мужчиной, в котором было многое от денди. У него были остроконечные усы, и он был одним из немногих мужчин в университете, кто носил бороду, хорошо подстриженную. Он также носил пенсне на широкой чёрной ленте и даже трость ‑ тонкую палочку из чёрного дерева с золотым наконечником. И всё это после того, как несколько лет назад, во время летней стажировки в Англии, он обнаружил дневник Байингтона. До этого он был достаточно заурядной личностью, но открытие «Бумаг Байингтона» было воспринято энтузиастами как событие не меньшей важности, чем расшифровка «Дневника Пеписа», и к нему пришли почести: полная профессура, редакторская синекура в известном издании и даже почётная степень в одном из не слишком престижных западных колледжей. А вместе с ними пришли стиль денди, трость и пенсне на ленточке.

«Джордж Корнгольд шутит на мой счёт?» ‑ спросил он с кажущейся небрежностью.

«О, нет», ‑ быстро сказала я. «Мы говорили о кандидате. Джордж сказал что‑то о том, что он уже однажды не явился на экзамен.»

«Да, полагаю, профессор Корнгольд расценил бы просьбу Беннетта об отсрочке как насмешку», ‑ с иронией сказал Хоторн, повысив голос настолько, что его было слышно через всю комнату. «Я, оказывается, кое‑что знаю об этом. И профессор Корнгольд тоже, если уж на то пошло. Так получилось, что Беннетт работал над «Бумагами Байингтона». Наша библиотека приобрела рукопись всего за несколько дней до того, как Беннетт должен был предстать перед экзаменующими. Как настоящий учёный, он, естественно, хотел получить возможность изучить оригинальную рукопись. Поэтому он попросил отсрочку. Это то, что Корнгольд называет «неявкой на экзамен».»

Из другого конца комнаты донесся голос Джорджа Корнгольда: «Уже десять часов, Ники.»

Хоторн взглянул на часы и пискнул: «Ещё пять минут».

Корнгольд разразился бурным смехом, и я понял, что он просто подтрунивал над Хоторном.

Когда через пять минут пробили часы в часовне, Корнгольд сказал: «Ну вот, уже десять часов, Ники. Подождём ли мы до полудня?»

Хоторн возбуждённо размахивал своей палкой. «Я протестую, Ники», ‑ кричал он. «Судя по общей позиции одного из членов этого комитета, кандидатура уже предрешена. Я считаю, что, по справедливости, этот член комитета должен дисквалифицировать себя. Что касается кандидата, то я уверен, что он скоро появится. Я заехал в его отель по пути вниз и обнаружил, что он уже уехал. Полагаю, он заглянул в библиотеку, чтобы в последнюю минуту проверить какие‑то детали. Я настаиваю на том, что в рамках приличия мы должны подождать.»

«Думаю, мы можем немного подождать, Эммет», ‑ успокаивающе сказал Ники.

Однако и к четверти одиннадцатого кандидат всё ещё не прибыл, и Хоторна охватило паническое беспокойство. Он бродил от одного окна к другому, оглядывая кампус в сторону библиотеки. Корнгольд, напротив, вёл себя подчёркнуто непринужденно.

Думаю, нам всем было немного жаль Хоторна, и в то же время мы почувствовали облегчение, когда Ники наконец объявил: «Уже половина одиннадцатого. Думаю, мы достаточно долго ждали. Предлагаю заканчивать.»

Хоторн начал было протестовать, но потом одумался и замолчал, с досадой пожевав усы. Когда мы все двинулись к двери, Корнгольд прошептал достаточно громко, чтобы все услышали: «Этому молодому человеку лучше не планировать снова предстать на экзамене в этом университете.»

«У него может быть подходящее оправдание», ‑ рискнул предположить Ники.

«По моим ощущениям», ‑ сказал Корнгольд, ‑ «это должно быть нечто большее, чем просто адекватное оправдание. Только вопрос жизни и смерти мог бы оправдать такое бесцеремонное отношение к экзаменационной комиссии.»

У Ники были дела в библиотеке, поэтому я вернулся в свой кабинет. Я пробыл там меньше часа, когда мне сообщили о причине кажущейся безалаберности Беннетта. Он был найден мёртвым в своей комнате, при этом убитым!

Первой моей реакцией, помнится, была идиотская мысль о том, что теперь у Беннетта есть оправдание, которое удовлетворило бы даже профессора Корнгольда.

Я посчитал, что Ники должен быть поставлен в известность, и моя секретарша несколько раз в течение дня пыталась дозвониться до него, но безуспешно. Когда в четыре часа лейтенант Делхэнти, начальник отдела убийств, в сопровождении сержанта Картера, который также занимался этим делом, пришли доложить о достигнутых результатах, она всё ещё не добилась успеха.

Картер остался в прихожей на случай, если он понадобится, а я провёл Делхэнти в свой кабинет. Делханти ‑ человек систематичный. Он принёс свой блокнот и аккуратно положил его на мой стол, чтобы в случае необходимости можно было к оному обратиться. Затем он осторожно устроился в кресле и, прищурившись сквозь очки, начал читать.

«В десять сорок пять Джеймс Хьюстон, управляющий отелем «Авалон», сообщил нам, что один из его постояльцев, Клод Беннетт, двадцати семи лет, неженатый, аспирант университета, был найден мёртвым горничной, миссис Агнес Андервуд. Очевидно, он был убит. Звонок принял сержант Ломасни, который приказал Хьюстону закрыть и запереть дверь в номер и ждать прибытия полиции.

«Медицинский эксперт был уведомлён и выехал с нами. Мы прибыли в десять пятьдесят.» Он поднял глаза от своих записей, чтобы объяснить. «Авалон» ‑ это небольшое заведение на Хай‑стрит, напротив университетской гимназии. Это скорее пансион, чем гостиница, и практически все постояльцы ‑ постоянные, хотя иногда они принимают и приезжих. Перед входом стояла машина – «Форд‑купе» 1957 года выпуска, регистрационный номер 769214. Ключ был в замке зажигания.» Он снова поднял глаза. «Это оказалось важным», ‑ сказал он. Он сделал неодобрительный жест рукой. «На такую вещь обратил бы внимание полицейский ‑ припаркованная машина с ключом в замке зажигания. Это практически приглашение кому‑то украсть её. Я навёл справки у управляющего, Хьюстона, и оказалось, что это машина Беннетта.

Комната Беннетта находилась на один пролёт выше, справа от лестницы. Когда мы вошли, шторы были задёрнуты, и Хьюстон объяснил, что при обнаружении были в таком виде. Беннетт лежал на полу, его голова была разбита полудюжиной ударов каким‑то тупым предметом. Судмедэксперт решил, что первый удар, возможно, и сделал своё дело, а остальные были нанесены либо для того, чтобы убедиться в этом, либо из вредности. Рядом с телом лежал длинный кинжал, рукоять которого была залита кровью. Несколько прядей волос прилипли к липкой рукояти и были легко опознаны как принадлежащие жертве.»

Он потянулся вниз и достал из портфеля, который взял с собой, длинный тонкий свёрток. Осторожно развернув обёртку из вощёной бумаги, он показал кинжал в металлических ножнах. Длина его составляла около полутора футов. Рукоять, испачканная засохшей кровью, составляла примерно треть общей длины, шириной около дюйма и толщиной в полдюйма, а все края были хорошо закруглены. Похоже, он был сделан из кости или слоновой кости, и на нём были выгравированы свастики.

«Полагаю, это было оружие», ‑ сказал я с улыбкой.

Он усмехнулся в ответ. «В этом нет особых сомнений», ‑ сказал он. «Рукоятка как нельзя лучше подходит к ранам.»

«Отпечатки пальцев есть?» ‑ спросил я.

Делханти покачал головой. «Ни одного на оружии, и только те, которые можно было бы ожидать в комнате.»

Я осторожно взял кинжал за ножны.

«Видимо, он утяжелён в рукояти», ‑ сказал я.

Делханти мрачно кивнул. «Так и должно быть», ‑ ответил он, ‑ «чтобы сделать ту работу, которая проделана с Беннеттом.»

Я снова положил кинжал. «Ну, такой кинжал несложно отследить», ‑ с надеждой сказал я.

Делханти улыбнулся. «У нас не было проблем с этим. Кинжал принадлежал Беннетту.»

«Горничная опознала его?»

«Лучше, чем так. Партнёр этого кинжала висел прямо здесь, на стене. Вот, давайте я вам покажу.» Он снова полез в портфель и достал большую фотографию, на которой была изображена одна сторона комнаты. У стены стоял письменный стол, а рядом с ним на маленьком столике стояла пишущая машинка. Но моё внимание привлекла стена над столом, где на крючках был симметрично расположен настоящий арсенал оружия, к каждому из которых была прикреплена маленькая карточка, предположительно с пояснениями. По подсчётам, здесь были две немецкие сабли, три пистолета, два оружия, похожие на полицейские дубинки (на мой недоумённый взгляд Делханти пробормотал: «Взяты у охранников концлагеря ‑ отвратительное оружие ‑ почти такой же толщины, как моё запястье»), и один кинжал, близнец оружия, лежавшего на моём столе. Но там, где должен был находиться второй кинжал, находилась ещё одна карточка и пустой крючок, а на выцветших обоях можно было различить очертания оного в виде более тёмного участка.

Делханти хихикнул. «Солдатские трофеи. Этот парень принёс домой столько, что хватило бы оснастить целый немецкий полк.»

Он достал из нагрудного кармана карандаш и указал им на стол, изображённый на фотографии.

«Теперь я обращаю ваше внимание на то, что лежит на столе справа от этой стопки книг. На фотографии это трудно разобрать, но я сделал детализацию.»

Он снова обратился к своим записям. «Разменная монета на сумму двадцать восемь центов, ключ от комнаты, набор из ручки и карандаша, складной нож, чистый носовой платок и бумажник. Это обычные вещи, которые мужчина держит в карманах и перекладывает каждый раз, когда меняет костюм. Одна вещь показалась мне занятной: бумажник был пуст. Там были его права и регистрация, а также квитанция об оплате аренды комнаты и небольшая книжечка с марками, но я имею в виду, что в отделении для денег не было ни доллара.»

«В этом нет ничего странного», ‑ заметил я. «Студенты не отличаются богатством.»

Делханти упрямо покачал головой. «Обычно с собой носят хоть немного денег. Мелочь на столе не тянет даже на оплату обеда. Мы тщательно обыскали всё вокруг и не нашли ни денег, ни банковской книжки. Но в корзине для мусора мы нашли вот это.»

Он снова порылся в портфеле. На этот раз он извлёк длинный конверт с правительственной печатью.

«Именно в таких отправляют чеки», ‑ заметил он. «А вы обратили внимание на почтовый штемпель? Должно быть, он получил его вчера. Мы навели справки в местных банках, и в первом же из них нам признались, что обналичили правительственный чек для Беннетта на сто долларов. Конечно, кассир не мог быть уверен, но если Беннетт не попросил купюры определённого номинала, то, скорее всего, тот выдал ему деньги тремя двадцатками, двумя десятками, тремя пятёрками и пятью единицами.

«Ну», ‑ продолжил Делханти, ‑ «молодой человек в обстоятельствах Беннетта вряд ли потратил бы всё это за день. Это навело меня на мысль, что мотивом может быть ограбление. А потом я вспомнил о машине, припаркованной на улице, ключ зажигания которой всё ещё находился в замке. Её не оставили на ночь, потому что тогда на ней была бы квитанция за парковку. Это означало, что её доставили туда сегодня утром либо друг, который одалживал её, либо, что более вероятно, кто‑то из гаража. В этом нам тоже повезло. Мы выяснили, что машину оставляли в гараже на Хиух‑стрит для смазки и доставили около девяти тридцати утра. Когда я спросил про ключ в зажигании, управляющий гаражом был озадачен не меньше меня. По его словам, они всегда отдают ключи владельцу или договариваются с ним, чтобы их где‑нибудь для него оставить.

Я попросил посмотреть в их записях, чтобы узнать, кто доставил машину. Ну, это небольшое заведение, и они не вели таких записей, но менеджер знал, что это был молодой механик‑ученик по фамилии Стерлинг. Джеймс Стерлинг. Он выполняет большую часть смазочных работ и при необходимости доставляет машины. Управляющий не мог быть уверен, но ему показалось, что Стерлинг уже несколько раз доставлял ему машину Беннетта. Я счёл это важным, поскольку это свидетельствовало о том, что Стерлинг знал номер комнаты Беннетта и мог сразу подняться к нему, не наводя справок.»

«Я так понимаю», ‑ сказал я, ‑ «попасть в отель незамеченным не составит труда.»

«О, что касается этого, то здесь всё открыто. Это не совсем отель, видите ли. Здесь нет портье. Внешняя дверь открыта в течение дня, и любой может войти и выйти дюжину раз, не будучи замеченным.»

«Я попросил поговорить со Стерлингом», ‑ продолжал Делханти, ‑ «и узнал, что он ушёл домой по болезни. Я узнал его адрес и уже собирался уходить, когда заметил ряд стальных шкафчиков, которые, как я понял, использовались механиками для хранения рабочей одежды. Я попросил менеджера открыть шкафчик Стерлинга, и после небольшой суеты он это сделал. И как вы думаете, что я там нашёл, спрятанное за козырьком его засаленной рабочей кепки? Три двадцатки, две десятки и три пятёрки. Ни одной единицы ‑ полагаю, он решил, что может иметь их при себе, не вызывая подозрений.»

«Вы были у него дома?»

«Верно, сэр. Может, он и раньше был болен, но, когда увидел меня, ему стало гораздо хуже. Сначала он сказал, что ничего не знает о деньгах. Потом сказал, что выиграл их, играя в кости. А потом сказал, что нашёл их в машине Беннетта, засунутыми между сиденьем и задней подушкой. Тогда я сказал ему, что мы нашли отпечатки его пальцев на кошельке. Конечно, это не так, но иногда такой маленькой лжи достаточно, чтобы сломать их. На это он ответил, что ему нужен адвокат. Поэтому мы посадили его под замок. Я решил поговорить с вами, прежде чем мы начнём его допрашивать.»

«Вы проделали отличную работу, Делханти», ‑ сказал я. «Быстрая работа и хорошее, прямолинейное мышление. Полагаю, Стерлинг решил, что если оставить ключ в зажигании, то это будет означать, что он не видел Беннетта, чтобы передать ключ ему лично. А вы пошли ему навстречу и решили, что то, что он оставил ключ в зажигании, само по себе свидетельствует о том, что что‑то не так. Находка денег, конечно, всё решает. Но было бы неплохо, если бы мы нашли кого‑нибудь, кто его видел. Вы, конечно, расспрашивали жителей?»

«Естественно, мы опросили всех в отеле», ‑ сказал Делханти. Он усмехнулся. «И это просто показывает, как иногда слишком активное расследование может помешать, заведя в тупик. Я допросил их, прежде чем вышел на Стерлинга, и какое‑то время думал, что у меня есть логичный подозреваемый ‑ один из постояльцев отеля. Мы обошли всех постояльцев вместе с Хьюстоном, управляющим, но ничего не смогли выяснить: никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Тогда мы вызвали горничную. Мы оставили её напоследок, потому что она была расстроена и впала в истерику из‑за того, что нашли тело и всё такое. Так вот, она кое‑что видела.

Она начала работать на этом этаже в половине восьмого. Она уверена в этом времени, потому что часы в часовне как раз пробили. Она как раз заходила в комнату в другом конце коридора от комнаты Беннетта, когда увидела, как Альфред Старр, занимающий комнату рядом с Беннеттом, вышел из своей комнаты и постучал в дверь Беннетта. Она наблюдала за ним и увидела, как он вошёл. Она подождала минуту или две, а затем продолжила свою работу.»

«Почему она наблюдала?» ‑ спросил я.

«Я задал тот же вопрос», ‑ сказал Дкханти, ‑ «и она сказала, что это потому, что Старр и Беннетт страшно поссорились пару дней назад, и она сомневалась, что он туда сейчас пойдёт. Когда я допрашивал Старра раньше, он ничего не сказал о том, что заходил в комнату Беннетта. Поэтому я снова вызвал его и спросил об этом. Сначала он всё отрицал. Это нормально. Потом, когда он понял, что его кто‑то видел, он признался, что заходил к Беннетту тем утром, но настаивал, что это было только для того, чтобы пожелать ему удачи на экзамене. Затем я упомянул о ссоре, которая произошла с ним за пару дней до этого. Он не пытался уклониться от ответа. Он признал, что поссорился с Беннеттом, но утверждал, что в тот момент был немного раздражён. Оказывается, пару недель назад он привёз свою девушку из Бостона на танцы в Медицинскую школу. Утром он был занят и попросил Беннетта развлечь её. Потом он узнал, что после того, как она вернулась в Бостон, Беннетт несколько раз писал ей. Из‑за этого и произошла ссора, но позже он понял, что поступил глупо. Уход Беннетта на экзамен дал ему возможность извиниться и пожелать удачи. Он ничего не сказал об этом, потому что не хотел ни во что ввязываться, особенно сейчас, когда идут выпускные экзамены.»

Делханти пожал плечами. «Какое‑то время я думал, что у меня есть всё дело: ревность к девушке как мотив, оружие и возможность под рукой, и даже некоторые признаки вины в том, что он не рассказал всё начистоту с самого начала. А потом всё дело рухнуло. Временная составляющая была нарушена. Судмедэксперт решил, что убийство произошло около девяти часов. Меня это не слишком беспокоило, поскольку максимум, что они могут дать, ‑ это приблизительное время. Но Старр собрался поиграть в сквош в спортзале, а у них там есть часы, потому что за пользование сквош‑кортами взимается плата. Согласно этим часам, Старр был готов начать игру в восемь тридцать три. Таким образом, с момента, когда он вошёл в комнату Беннетта, до начала игры оставалось всего три минуты, а этого просто недостаточно. Так что вот так. Если бы время на обоих концах не было таким точным, мы бы решили, что Старр ‑ главный подозреваемый.»

Он рассмеялся над своим каламбуром, а я улыбнулся. Затем мне пришла в голову мысль.

«Послушайте», ‑ сказал я, ‑ «даже в нынешнем положении дел со временем что‑то не так. Я знаю, как устроены корты для сквоша; я играл там достаточно часто. Раздевалки находятся в другом конце здания от кортов. Сначала вы переодеваетесь в спортивную одежду, а потом спускаетесь на сквош‑корт и получаете штамп. У Старра не было бы шанса переодеться, если время указано верно.»

Делханти извинился. «Он не переодевался в зале. Я должен был упомянуть об этом. Отель находится через дорогу, видите ли. На нём были шорты и толстовка, а ракетка была с собой, когда он зашёл в номер Беннетта. Это нам сказала горничная.»

Я кивнул, немного разочарованный. Строго говоря, уголовный розыск ‑ не моя работа. Полиция докладывает мне, потому что в мои обязанности как прокурора округа входит предъявление обвинений, а если будет найден подлинный виновный, то и рассмотрение дела в суде. Но вполне естественно воспользоваться возможностью показать профессионалу, где он мог оступиться.

Раздался осторожный стук, и моя секретарша открыла дверь достаточно широко, чтобы просунуть голову и сказать: «Профессор Вельт за дверью.»

«Пусть войдёт», ‑ сказал я.

Вошел Ники, и я представил его Делханти.

«Печальное дело, лейтенант», ‑ сказал Ники, покачав головой. Затем он заметил кинжал на столе. «Это оружие?» ‑ спросил он.

Я кивнул.

«У Беннетта, я полагаю.»

«Верно», ‑ сказал Делханти, его тон выражал удивление. «Как вы узнали?»

«Конечно, я только догадывался», ‑ ответил Ники, забавно пожав плечами. «Но это довольно очевидно. Такой кинжал ‑ не то, что обычно носит с собой мужчина. И если вы пришли к кому‑то с намерением забить его до смерти, вряд ли вы решите взять с собой такую вещь. Есть тысяча вещей, которые легко доступны и гораздо лучше подходят для этой цели ‑ гаечный ключ, молоток, кусок трубы. Но, конечно, если у вас не было намерения убивать, когда вы отправлялись в путь, а потом возникла необходимость или целесообразность, и это было единственным доступным предметом...»

«Но это не так», ‑ сказал я. «Покажите ему фотографию, лейтенант.»

Делханти передал фотографию с некоторой неохотой, как мне показалось. У меня сложилось впечатление, что ему не слишком понравилась характерная для Ники атмосфера весёлой снисходительности.

Ники внимательно изучал фотографию. «Вот эти книги на столе», ‑ сказал он, указывая на них тощим указательным пальцем, ‑ «это, вероятно, тексты, которые он собирался взять с собой на экзамен. Обратите внимание, что все они помечены заметками, написанными маркерами. Я не вижу никаких записей. Лейтенант, вы не находили нигде в комнате стопки с записками?»

«Записки?» ‑ покачал головой Делханти. «Никаких записок.»

«Заметки и тексты на экзамене, Ники?» ‑ спросил я.

«О, да, в соответствии с Новым планом, как вы помните, кандидат излагает свою диссертацию в последние полчаса, указывая, что он надеется доказать, приводя частичную библиографию и так далее. Ему разрешается пользоваться любыми текстами и заметками, которые он хочет принести с собой для этой части экзамена.»

«Неужели?» ‑ вежливо спросил Делханти. «Он учился на историческом факультете? Я заметил, что верхняя книга была «История Калгари», или что‑то в этом роде.»

«Нет, он был студентом факультета английской литературы, лейтенант», ‑ сказал я. «Но это подразумевает изучение большого количества истории. Эти две области взаимосвязаны.» Я вспомнил, что среди писателей восемнадцатого века была кратковременная мода на мусульманское влияние. «Это была «История халифата»?» ‑ предположил я.

Он вспоминал название, а затем с сомнением покачал головой.

Я пожал плечами и снова повернулся к Ники. «Почему нападавший на Беннетта не выбрал одну из дубинок вместо кинжала?» ‑ спросил я. «Отличное оружие для этой цели, по словам лейтенанта, ‑ каждая толщиной с его запястье.»

«Но он не использовал кинжал ‑ по крайней мере, не для убийства», ‑ ответил Ники.

Мы оба уставились на него.

«Но на рукояти есть кровь и несколько волос Беннетта. И судмедэксперт установил, что они точно соответствуют ранам.»

Ники улыбнулся, странной понимающей и раздражающей улыбкой. «Да, он бы подошёл, но это не то оружие.» Он развёл руками. «Подумайте, вот большой выбор оружия, готового к использованию. Выберет ли человек кинжал, чтобы воспользоваться оным как дубинкой, когда на самом деле есть две дубинки? Кроме того, висящий там на стене, ‑ как он узнает, что рукоять кинжала утяжелена и может быть использована как дубинка?»

«Предположим, он планировал зарезать его, но Беннетт повернулся раньше, чем он успел вытащить клинок из ножен, или тот вообще застрял», ‑ предположил Делханти.

«Тогда на нём остались бы отпечатки пальцев», ‑ возразил Ники.

«Возможно, на нём были перчатки», ‑ предложил я.

«В такую погоду?» ‑ насмешливо хмыкнул Ники. «И никто не заметил? Или вы хотите сказать, что Беннетт услужливо ждал, пока убийца их наденет?»

«Он мог стереть отпечатки», ‑ холодно сказал Делханти.

«С ножен ‑ да, но не с рукояти. Когда вы достаёте кинжал, вы держите его за рукоять в одной руке, а ножны ‑ в другой. Если ваша жертва повернётся в этот момент и вам придётся ударить её увесистой рукоятью, останутся кровавые отпечатки пальцев. И вы не сможете их стереть, если только не сотрёте кровь или не размажете её. Это означает, что убийца должен был надеть как минимум одну перчатку, а это было бы ещё заметнее, чем пара.»

В голове мелькнула слабая, неуловимая мысль, каким‑то образом связанная с человеком в одной перчатке, но Делханти заговорил, и она ускользнула от меня.

«Признаю, профессор», ‑ говорил он, ‑ «что я бы ожидал, что он возьмёт одну из дубинок, но дело в том, что он этого не сделал. Мы знаем, что он использовал кинжал, потому что он лежал прямо здесь. На нём была кровь, совпадающая с кровью Беннетта, волосы, совпадающие с его волосами, и, что самое главное, он соответствует ранам.»

«Конечно», ‑ презрительно ответил Ники. «Вот почему его использовали. Для соответствия ранам, чтобы скрыть настоящее оружие. Дубинки не годились, потому что были слишком толстыми. Предположим, вы только что размозжили кому‑то череп оружием, которое, по вашему мнению, оставило след, по которому вас можно было бы вычислить. Что бы вы сделали? Вы могли бы продолжать бить свою жертву до тех пор, пока не превратите её голову в мякоть, надеясь стереть следы; но это было бы очень кровавым делом и заняло бы некоторое время. Однако если где‑то поблизости валялась вещь, хорошо подходящая к ране, вы могли бы воспользоваться ею один или два раза, чтобы на ней остались кровь и волосы, а затем оставить её на растерзание полиции. Имея под рукой подходящее оружие, они и не подумают искать другое.»

«Но в следах от оружия не было ничего характерного», ‑ возразил Делханти.

«Если вы имеете в виду что‑то вроде клейма, то, конечно, нет. Но если мы предположим, что рукоять кинжала была выбрана потому, что она подходила к первоначальной ране, это автоматически даст нам форму настоящего оружия. Поскольку использовался именно край рукояти, можно предположить, что настоящее оружие было гладким и округлым, или круглым, диаметром около половины дюйма. Это должно быть что‑то такое, что нападавший мог бы иметь при себе, не вызывая встревоженных комментариев.»

«Ракетка для сквоша!» ‑ воскликнул я.

Ники резко обернулся. «О чем вы говорите?» ‑ спросил он.

Я рассказал ему о Старре. «Он был одет в спортивную одежду, и с ним была его ракетка для сквоша. Рама ракетки для сквоша как раз подходит под эти размеры. И это не вызвало бы никаких комментариев со стороны Беннетта, поскольку Старр был в шортах и толстовке.»

Ники поджал губы и задумался. «Есть ли основания полагать, что след от ракетки для сквоша может его уличить?» ‑ спросил он.

«Горничная видела, как он заходил в комнату.»

«Это верно», ‑ согласился Ники, ‑ «хотя из вашего рассказа я понял, что он не знал, что его видели.»

Прежде чем я успел ответить, заговорил Делханти. «Конечно», ‑ сказал он с сарказмом, ‑ «я всего лишь полицейский, и все эти теории мне не по зубам. Но я произвёл арест, и это было сделано в рамках обычной полицейской работы на основе улик. Может быть, мне не стоило тратить своё время и время моих людей на работу с доказательствами, а просто сидеть и мечтать об ответе. Но есть веские доказательства того, что Беннетт был ограблен сегодня утром на сто долларов, и сейчас в камере сидит человек, у которого эти сто долларов были при себе и который не смог дать ни одного объяснения, которое удовлетворило бы даже ребёнка, как они там оказались.» Он откинулся на спинку кресла с таким видом, будто поставил Ники, да и меня, подозреваю, тоже, на свои места.

«Конечно! И как вам удалось найти этого индивидуума?»

Делханти пожал плечами с видом превосходства и не ответил. Поэтому я рассказал о подсказках в конверте и бумажнике и о том, как их удалось отследить.

Ники внимательно выслушал его, а затем тихо сказал: ‑ «Механик прибыл около девяти тридцати. Вы не рассматривали возможность, лейтенант, что Беннетт в это время был уже мёртв и что преступление Стерлинга заключалось не в убийстве, а только в ограблении? Это гораздо более вероятно, уверяю вас. Этот человек был бы идиотом, если бы убил, особенно за такую небольшую сумму, зная, что его заподозрят почти сразу ‑ ведь его наниматель знал, куда он направляется и в какое примерно время прибудет. Но если он найдёт человека уже мёртвым и увидит в бумажнике деньги, взять их будет вполне безопасно. Даже если полиция обнаружит, что пропала сумма денег, что маловероятно, в первую очередь, она, как правило, предположит, что эту сумму похитил убийца. Поэтому он, вероятно, взял деньги, а затем вернулся в магазин, готовый сказать, если его спросят, что он постучал в дверь Беннетта, чтобы отдать ключи, а Беннетт не ответил.»

«Звучит разумно, Ники», ‑ сказал я. Затем, заметив выражение лица Делханти, я быстро добавил: «Но это всего лишь теория. А мы знаем, что преступники совершают как идиотские, так и преступные поступки. Если бы мы точно знали, когда был убит Беннетт, мы бы знали, можно ли полностью исключить Стерлинга или он всё ещё остаётся под подозрением.»

«Вы всегда можете заставить судмедэксперта поклясться, что это не могло произойти после девяти», ‑ язвительно пробормотал Делханти.

Я проигнорировал это замечание. Кроме того, мне пришло в голову, что мы упустили из виду возможную улику.

«Послушайте, Ники», ‑ сказал я, ‑ «помните, как Эмметт Хоторн говорил, что зашёл к Беннетту по дороге на экзамен? Беннетт, должно быть, уже был мёртв, поэтому он не ответил, и Эмметт решил, что он уже ушёл. Может быть, Эмметт помнит, который был час. Если это было до половины десятого, то, по крайней мере, Стерлинга это не касается.»

Ники одобрительно кивнул мне, и я почувствовала себя необычайно довольным собой. Это так редко случалось.

Я потянулся к телефону. «Вы не знаете, где он остановился, Ники? Я позвоню ему.»

«Он остановился в «Амбассадоре»», ‑ ответил Ники, ‑ «но я сомневаюсь, что он там сейчас. Когда я уходил, он был в своей кабинке в библиотеке, а телефонной связи нет, разве что на центральном столе в читальном зале. Если бы у вас был посыльный, вы могли бы послать его и попросить прийти сюда. Не думаю, что он будет возражать. Уверен, ему будет интересна наша беседа.»

«Сержант Картер за дверью общается с вашей секретаршей», ‑ нехотя ответил Делханти. «Я могу попросить его сходить. Где он?»

«Это место ‑ настоящий лабиринт», ‑ сказал я. Я посмотрел на Ники. «Может, вы выйдете и дадите ему указания…»

«Наверное, так будет лучше», ‑ сказал Ники и пересёк комнату, направляясь к двери.

Я внутренне улыбался, пока мы ждали его возвращения. Я не понимал, как можно нарушить алиби Старра, но был уверен, что Ники это сделал. Однако, когда он вернулся через минуту или две, его первые слова были обескураживающими.

«Ваша идея о Старре и ракетке для сквоша», ‑ сказал он, ‑ «не лишена изобретательности, но она не подходит. Подумайте: первоначальная ссора произошла из‑за девушки и случилась пару дней назад. Если два молодых человека живут в одном доме, на одном этаже, и Беннетт, вероятно, почти всё время был рядом, поскольку готовился к экзамену, почему Старр не разыскал его раньше? Маловероятно, чтобы он размышлял над этим целых два дня, а потом рано утром третьего дня, по дороге на игру в сквош, остановился и убил его. Абсурд! Не исключено, что Старр заглянул к нему, чтобы его толкнуть или пригрозить ему, а затем в ходе ссоры, которая могла бы последовать, убить. Но в этом случае раздались бы возмущённые голоса, и шум услышала бы горничная, которая прислушивалась к происходящему. Были бы какие‑то признаки борьбы, а их не было.»

Он покачал головой. «Нет, нет, боюсь, вы не понимаете всей значимости кинжала и необходимости его использования.»

«Посмотрите на это с другой стороны», ‑ продолжил он. «Предположим, что нападавший не использовал кинжал в качестве отвлекающего манёвра. Предположим, что, избив Беннетта оружием, которое он принёс с собой, он ушёл. Какую линию расследования продолжила бы тогда полиция? Судя по ране, судмедэксперт описал бы оружие как тупой предмет, круглый или округлый, диаметром около половины дюйма. Подойдёт узкая труба или тяжёлый стальной прут, но нападавший не мог ходить или заходить в комнату Беннетта с чем‑то подобным, не вызывая замечаний и подозрений. Конечно, он мог бы носить такое скрытно, возможно, в рукаве пальто. Это было бы неудобно, но можно было бы справиться. И ещё более неудобно было бы вытащить это так, чтобы Беннетт не увидел и не поднял крик. Но, опять же, если повезёт, с этим можно справиться. И всё это в том случае, если нападавший отправился в путь с сознательной целью убийства. Но рано или поздно полиция рассмотрела бы возможность того, что преступление было совершено на скорую руку. И тогда им придёт в голову, что оружие должно быть таким, чтобы у нападавшего было с собой, чтобы он мог носить такое открыто, не вызывая ни малейших подозрений. А это может быть только...»

«Трость!» ‑ воскликнул я.

«Именно», ‑ сказал Ники. «И когда думаю о трости, профессор Хоторн ‑ первый человек, который приходит на ум.»

«Вы серьёзно, Ники?»

«Почему бы и нет? Это важная часть довольно опереточного костюма, который он создал, чтобы соответствовать новой личности, которую он приобрёл после того, как стал великим человеком. Вы можете легко понять, что, по крайней мере, в его сознании, след от трости идентифицировал бы его так же уверенно, как если бы он заклеймил молодого человека своими инициалами.»

«Но зачем ему убивать своего протеже?»

«Потому что он не был... не был его протеже, я имею в виду. Вы помните, молодой человек должен был явиться на экзамен в начале семестра, но не явился. Хоторн сказал нам, что это произошло потому, что наша библиотека приобрела оригиналы документов Байингтона и что Беннетт хотел получить возможность изучить их. Но «Бумаги Байингтона» были опубликованы полностью, а на экзамене кандидат излагает лишь краткое содержание своей диссертации. Так что даже если бы оригинальная рукопись послужила дополнительным доказательством его диссертации, это не оправдало бы отсрочку экзамена. Отсюда следует вывод, что у Беннетта появилась идея совершенно новой диссертации. Естественно, он рассказал об этом Хоторну. Но Хоторну нужно было уехать в Техас, поэтому он, вероятно, попросил Беннетта ничего не говорить о своём открытии до его возвращения. Затем, когда было объявлено о новом издании книги Хоторна, Беннетт решил снова предстать перед экзаменом. Хоторн вернулся, как только узнал об этом. Он прибыл вчера вечером, и сегодня утром ему впервые удалось увидеть Беннетта. Я уверен, что он не собирался его убивать. В противном случае он взял бы с собой другое оружие. Он пришёл, чтобы попросить его повременить, пока они не смогут вместе что‑нибудь придумать ‑ возможно, написать совместную работу. Думаю, Хоторну и в голову не приходило, что Беннетт может отказаться. Но он отказал, вероятно потому, что почувствовал, что после анонса нового издания «Бумаг Байингтона» он больше не может доверять Хоторну.

Для Хоторна этот отказ означал потерю всего, чем он дорожил, ‑ его академического статуса, репутации... и его положения в университете. Поэтому он поднял трость и ударил.»

«Но какое открытие мог сделать Беннетт, чтобы оправдать убийство, совершённое Хоторном?» ‑ спросил я.

Брови Ники поднялись. «Думаю, вы догадываетесь об этом. Мы знаем, что тема диссертации Беннетта была как‑то связана с оригинальной рукописью. Я предполагаю, что книга, которую вы заметили на его столе, лейтенант, была «Историей каллиграфии», лейтенант. (Взгляд внезапного узнавания, озаривший лицо Делханти, подтвердил эту догадку). «Остальные книги, наверное, были посвящены бумаге, химии чернил и тому подобным вещам. В любом случае, я совершенно уверен, что Беннетт обнаружил некое доказательство ‑ научное доказательство, не внутреннюю критику, как у Корнгольда, которая всегда может быть истолкована по‑разному, ‑ а доказательство стилем почерка, чернил и бумаги, что «Бумаги Байингтона» ‑ подделка.»

Телефон взорвался звоном, и, поднеся трубку к уху, я услышал взволнованный, панический голос сержанта Картера.

«Он только что застрелился», ‑ кричал он. «Профессор Хоторн только что застрелился здесь, в отеле!»

Я взглянул на двух мужчин в комнате и увидел, что они слышали. Делханти поднялся и потянулся за шляпой.

«Оставайтесь на месте», ‑ сказал я в трубку. «Лейтенант Делханти скоро будет. Что случилось?»

«Не знаю», ‑ ответил Картер. «Я пошёл в библиотеку, но он уже ушёл. Я нашёл его в гостинице и передал ему сообщение профессора Вельта. Он только кивнул и вышел в соседнюю комнату, а через пару секунд раздался выстрел.»

«Хорошо, оставайтесь на месте», ‑ я положил трубку.

Делханти уже стоял у двери. «Вот и всё», ‑ сказал я ему.

«Похоже на то», ‑ пробормотал он и закрыл за собой дверь.

Я повернулся к Ники. «Какое сообщение вы попросили Картера передать ему?»

Он улыбнулся. «О, это? Я просто предложил сержанту попросить Хоторна взять с собой записи Беннетта.»

Я угрюмо кивнул. Минуту или две я молчал, уставившись в стол перед собой. Затем я поднял глаза.

«Послушайте, Ники, вы ожидали, что ваша просьба произведёт такой эффект?»

Он поджал губы, словно раздумывая. Затем он пожал плечами. «Я не считал это чем‑то из ряда вон выходящим. Однако главной моей заботой была ответственность перед беднягой Беннеттом. Я подумал, что если в его идее есть хоть какие‑то достоинства, то мне следует переработать его заметки в статью, которую я опубликую от его имени.» Его маленькие голубые глаза сверкнули, а губы растянулись в ледяной улыбке. «Естественно, я хотел начать как можно скорее.»

 Была пятница, а вечер пятницы я обычно провожу за игрой в шахматы с Ники. Эта традиция зародилась, когда я устроился на юридический факультет университета, и не пресеклась даже после того, как я бросил преподавание и стал окружным прокурором. Обычно мы играли по три партии, и я как раз объявил мат в три хода, рассчитывая победить в решающей игре.

Ники сдвинул густые седые брови, внимательно изучая тот угол доски, на котором была сосредоточена моя атака. И коротко кивнул, признавая свое поражение. Я предположил:

– Вы могли бы предотвратить мат, если бы заранее продвинули пешку.

– Возможно, – ответил Ники, насмешливо глядя на меня маленькими голубыми глазами, – но это только затянуло бы игру, а позиция стала мне надоедать.

Я собирался возразить, что, как правило, позиция начинает ему надоедать, когда он близок к проигрышу, но тут позвонили в дверь, и я пошел открывать. Такое ощущение, что всякий раз, когда мне представляется случай дать Ники достойный ответ, обязательно что нибудь да помешает.

Пришел полковник Эдвардс из военной разведки, с которым мы вместе расследовали смерть профессора Макналти. Вернее будет сказать, что мы расследовали одно и то же дело, но порознь, поскольку с самого начала нашему сотрудничеству мешало плохо скрываемое соперничество, и каждый шел своим путем, сосредоточившись на той версии, которую считал наиболее перспективной. Да, мы договорились встречаться каждое утро в моем кабинете и обсуждать, каких успехов нам удалось достичь, но было очевидно, что каждый хотел не просто раскрыть дело, а раскрыть его первым. Поскольку этим утром я уже виделся с полковником, а новая встреча была назначена на завтра, его появление меня озадачило.

Полковнику было чуть за тридцать; он был еще молод, а для погон с орлами, по моему, даже слишком молод. Невысокий, коренастый, он вышагивал с важностью, которая, впрочем, присуща людям с таким телосложением и вовсе не всегда обозначает заносчивость. Наверное, это был достойный человек и знаток своего дела, но я не питал к нему теплых чувств; мы познакомились два дня назад, и он мне сразу не понравился. Во первых, он сразу потребовал предоставить ему руководство расследованием на том основании, что профессор Макналти работал на армию; во вторых, его надменность была просто невыносима. Будучи на полголовы ниже, он как то умудрялся смотреть на меня сверху вниз.

– Я проходил мимо и увидел свет в вашем окне, – объяснил Эдвардс.

Я кивнул.

– Мне вздумалось обсудить с вами кое что и попросить совета.

Такова была его обычная манера. Меня она раздражала, поскольку я никогда не мог понять, что скрывалось за этой почтительностью: то ли искреннее проявление любезности, то ли издевка. Во всяком случае, я не спешил принимать его слова за чистую монету.

Я опять кивнул и провел полковника в кабинет, где Ники убирал обратно в коробку шахматные фигуры. Я представил их друг другу и, когда все уселись, Эдвардс спросил:

– Вы не обнаружили ничего важного после нашей утренней встречи?

Я мельком подумал, что обычно первыми подают хозяева поля, но сказать об этом значило бы открыто продемонстрировать нашу взаимную неприязнь.

– Ну, мы поймали Троубриджа, – ответил я. – Мы нашли его в Бостоне и привезли сюда.

– Быстро работаете, – покровительственно заметил полковник, – но боюсь, что вы идете по ложному следу.

Мне следовало лишь пожать плечами в ответ, но я был уверен в своей правоте и спокойно сказал:

– За несколько часов до того, как Макналти застрелили, Троубридж с ним поссорился. Макналти не зачел ему курс физики, потому что Троубридж вовремя не выполнил заданные на семестр лабораторные работы. Троубридж пришел к профессору и стал оправдываться, что растянул запястье и не может писать. Макналти в тот день был раздражен и мрачен. Он никогда не был приятным человеком, но во время этой встречи повел себя и вовсе отвратительно. Я знаю это от его секретарши. Она сидела прямо за дверью кабинета Макналти и слышала почти весь разговор. По ее словам, Макналти прямо заявил, что Троубридж преувеличивает тяжесть травмы, и более того – возможно, и из армии его комиссовали благодаря такому же трюку. В скобках могу заметить, что я проверил послужной список Троубриджа – он оказался безупречен. Троубридж был уволен из армии после двух ранений, полученных в бою. Конечно, он не смолчал, когда Макналти стал над ним глумиться. Они поссорились, и секретарша слышала, как юноша кричит: “Пристрелить вас мало!”

Я выдержал многозначительную паузу и продолжил:

– Итак, мы знаем, что Троубридж уехал в Бостон поездом в 8:10. По дороге на станцию он должен был миновать дом Макналти, причем не позднее чем в 8:05. Согласно показаниям профессора Альбрехта, Макналти застрелили в одну или две минуты девятого. – Я опять помолчал, чтобы придать вес указаниям времени, над которыми следовало поразмыслить. Затем сказал с тихим торжеством: – В сложившихся обстоятельствах я вынужден признать, что заподозрить Троубриджа логично. – Загибая пальцы, я стал приводить аргументы: – Он ссорился с убитым и угрожал ему – вот мотив; он служил в армии, сражался за океаном и, возможно, сохранил трофейный “люгер” – вот оружие; он был возле дома убитого в то время, когда произошло убийство, – вот возможность; и, наконец, он бежал в Бостон – вот свидетельство виновности.

– Но обычно в профессоров не стреляют за то, что они не зачли курс, – возразил Эдвардс.

– Да, обычно так не делают, – признал и я. – Но ценности меняются. Троубридж сражался за океаном. Думаю, он часто видел, как убивают, и стал намного ниже ценить святость человеческой жизни. Вдобавок не сдать этот курс означало вылететь из колледжа. Кстати, Троубридж говорит, что поехал в Бостон, чтобы разузнать, не сможет ли он перевестись в один из тамошних колледжей. Нервный, чувствительный юноша легко мог убедить себя, что все его будущее разрушено.

Эдвардс медленно кивнул, как будто засчитывая мне очко.

– Вы допрашивали его?

– Да. Я не добился признания, если вы спрашиваете об этом. Но кое чего добился. Зная, что он должен был пройти мимо дома Макналти примерно в 8:05, я сказал, что его видели там. Конечно, это был выстрел наугад, но не совсем. Приблизительно в это время проходит поезд на Олбани, с которого всегда сходят два три пассажира. По дороге в город они вполне могли встретить Троубриджа, шедшего на вокзал.

Эдвардс кивнул опять.

– И это сработало. Троубридж покраснел и наконец признался, что остановился у дома Макналти. Он утверждал, что простоял там несколько минут, думая, не попытаться ли снова поговорить с профессором и переубедить его. Но потом он услышал поезд на Олбани и, зная, что бостонский отходит вскоре после него, поспешил уйти. Я задержал его как важного свидетеля. Допрошу его завтра. Быть может, после ночи в тюрьме он станет более покладистым.

Полковник Эдвардс медленно покачал головой.

– Вряд ли. Троубридж не стрелял в Макналти. Макналти застрелился. Это самоубийство.

Я удивленно посмотрел на него.

– Мы ведь сразу отвергли версию о самоубийстве. Да вы же сами...

– Я ошибся, – холодно сказал Эдвардс, задетый тем, что я напомнил об этом.

– Но наши тогдашние возражения нечем опровергнуть. Кто то позвонил в дверь, и Макналти пошел открывать. Профессор Альбрехт подтвердил это.

– Не подтвердил. Это мы решили, что он подтверждает. На самом деле Альбрехт сказал, что посреди шахматной партии Макналти извинился и встал, сказав, что кто то стоит у двери. Давайте еще раз повторим все обстоятельства дела, и вы увидите, где именно мы ошиблись. Профессор Альбрехт говорит, что играл в шахматы с Макналти. Как я понимаю, они часто играли друг с другом.

– Да, – сказал я, – они играли каждую среду вечером, как мы с Ники играем каждую пятницу. Они обедали вместе в университетском клубе и шли домой к Макналти.

– Ну а в ту среду было иначе. У Альбрехта было много работы, и он задержался в лаборатории, прежде чем прийти к Макналти. Как бы то ни было, они сели играть в шахматы. Вы помните, как стоит мебель в кабинете Макналти? Давайте я вам покажу.

Полковник открыл свой портфель и достал фотографию кабинета. Это была уставленная книгами комната, которую отделяла от коридора арка. Шахматный столик находился почти в центре, справа от арки. Фотограф, видимо, стоял у самого столика, потому что на снимке были четко видны расставленные шахматы. Взятые фигуры, белые и черные, лежали вперемешку по одну сторону доски.

Полковник показал на стул, придвинутый к столику.

– Здесь сидел Альбрехт – лицом к арке, которая ведет в коридор. Прихожая и входная дверь слева по коридору, то есть слева от того места, где сидел Альбрехт. Итак, он утверждает, что посреди игры Макналти пошел к двери. Альбрехт слышал что то, что, как он решил позднее, и было выстрелом, но тогда он подумал, что это автомобильный выхлоп на улице. Звучит правдоподобно, так как дуло, судя по всему, было прижато к телу Макналти. Это должно было заглушить звук, как если бы стреляли через подушку. Во всяком случае, Альбрехт подождал пару минут и позвал Макналти. Не дождавшись ответа, он отправился на поиски и увидел, что его друг лежит на полу прихожей с пулей в сердце и еще теплым пистолетом в руке. – Эдвардс обратился ко мне. – Таковы показания Альбрехта? Я ничего не упустил?

Я покачал головой, гадая, что последует дальше.

Полковник улыбнулся, чрезвычайно довольный.

– Естественно, благодаря показаниям Альбрехта мы отмели версию с самоубийством. Мы предположили, что тот, кто позвонил в дверь, выстрелил в Макналти и, думая, что тот дома один, вложил ему в руку пистолет, чтобы создать видимость суицида. Если в дверь звонили, то это должно быть убийство и не может быть самоубийство. Это логично, –настаивал он, как будто все еще был недоволен тем, что я припомнил ему его заблуждение. – Даже если в дверь звонил совершенно посторонний человек, чтобы спросить, допустим, дорогу до вокзала, Макналти не мог совершить самоубийство: ему пришлось бы выстрелить, как только за прохожим закрылась дверь, и тот сразу же вновь заглянул бы в дом, чтобы узнать, что произошло. Это означало бы, что все время, пока Макналти играл в шахматы, у него в кармане лежал заряженный пистолет. Это означало бы...

Я перебил его:

– Хорошо, версия с самоубийством была несостоятельна. Что заставило вас изменить свое мнение?

Эдвардса несколько рассердило мое вмешательство, но он тут же взял себя в руки и торжественно произнес:

– Дверной звонок. Что то в показаниях Альбрехта не сходилось. Я несколько раз заставил его повторить свой рассказ. И понял, что он ни разу не сказал, что слышал звонок в дверь – только что Макналти попросил извинить его, ссылаясь на то, что кто то стоит у двери. Когда я спросил напрямую, слышал ли Альбрехт звонок, он смешался и наконец признал, что не слышал. Он пытался объяснить это тем, что был поглощен игрой, но звонок громкий, и, если бы он прозвонил, Альбрехт наверняка услышал бы его. А раз он не слышал, значит, звонок не звонил. – Полковник пожал плечами. – Конечно, если у двери не было третьего человека, версию о самоубийстве нужно рассмотреть повторно.

Вдруг он замолчал. И слегка покраснел.

– Признаться, – сказал он проникновенно, – я не был с вами вполне искренен. Боюсь, я внушил вам ошибочную мысль, что я приехал исключительно затем, чтобы расследовать смерть Макналти. Но дело в том, что я прибыл еще в среду утром, позвонил ему и договорился встретиться у него дома в половине девятого вечера. Разработка, которой занимались Макналти и Альбрехт, зашла в тупик. Их преследовали странные неудачи. Было повреждено сложное оборудование, для замены которого потребовались бы недели, а то и месяцы. Отчеты поступали с опозданием и часто содержали ошибки. Заказчик – артиллерийско техническая служба – попросил нас разобраться, и меня направили сюда для предварительного изучения вопроса.

Поэтому, предполагая возможность самоубийства, я спросил Альбрехта, не было ли на проекте саботажа. Тут то все и выяснилось. Он признался, что уже некоторое время подозревал Макналти и провел свое небольшое расследование. Будучи уверен, что Макналти виновен, он не решился открыто обвинить его. Тем не менее он делал намеки. Все время, пока они играли, он намекал, что знает, что затеял Макналти. Как я понял, он высказывал свои соображения на языке шахматистов. Сам я не играю в шахматы, но полагаю, что он сказал что то вроде “Вы попадете в серьезную опасность, если не откажетесь от своей тактики”. В конце концов, Макналти понял и помрачнел. Альбрехт говорил, что он все бормотал: “Что же мне делать?” Потом Альбрехт сделал ход и произнес: “Сдавайтесь!” – как я понимаю, так шахматисты предлагают противнику признать поражение и закончить партию. – Эдвардс протянул руки, как будто преподнося нам дело на блюдечке с голубой каемочкой. – Именно тогда Макналти пробормотал, что кто то пришел, и встал из за стола.

– Альбрехт видел, как он застрелился? – спросил я.

– Почти что. Он видел, как Макналти вышел в арку. Он пошел не налево, в сторону прихожей, а направо – там спальня. Подозреваю, что он пошел за пистолетом. Потом он вернулся и прошел мимо арки в прихожую.

– Почему же он не дождался, пока Альбрехт уйдет?

– Вероятно, помнил, что скоро должен прийти я.

Я был почти уверен, что догадка Эдвардса верна. Но признаваться в этом я не собирался. Речь шла уже не о том, чтобы положить на лопатки Эдвардса. Я думал о Макналти. Мы не дружили, но я порой играл с ним в шахматы в университетском клубе. Не то чтобы он мне нравился, но мне не хотелось верить, что он мог лишить себя жизни, тем самым фактически признаваясь в саботаже. Видимо, о моих сомнениях и растерянности можно было догадаться по тому, как усиленно я старался их скрыть.

– И это ваша версия? – насмешливо спросил я. – Да любой юрист первокурсник не оставит от нее камня на камне! В ней дыр, как в решете.

Полковник покраснел, слегка опешив от воинственности моего тона.

– Например?

– Например, пистолет. Вы выяснили, откуда он у Макналти? А прежде всего – почему Альбрехт солгал? Почему Макналти предпочел прихожую? Почему из всех комнат такого просторного дома он выбрал именно прихожую, чтобы застрелиться?

– Альбрехт лгал потому, что Макналти был его другом. Покойный больше не мог тормозить работу, так зачем было Альбрехту выставлять его изменником и самоубийцей, если можно было умолчать об этом? Кроме того, мне кажется, он чувствовал себя отчасти виноватым в том, что Макналти покончил с собой. Вспомните, он предложил партнеру прекратить игру. Наверное, он был подавлен, обнаружив, что друг так истолковал его совет.

– А пистолет?

Эдвардс пожал плечами.

– Вы сами подчеркнули, что пистолет трофейный. В стране их полно, и лишь очень немногие зарегистрированы. Дать его профессору мог, например, бывший студент. Между прочим, Альбрехт говорил, что Макналти упоминал нечто подобное несколько месяцев назад. Нет, с оружием все понятно. Куда сложнее было решить вопрос с прихожей, пока я не осмотрел дом внимательно. Выяснилось, что после смерти жены (она умерла несколько лет назад) Макналти закрыл весь верхний этаж и часть нижнего. И хотя в доме шесть комнат, он использовал только небольшое пространство на первом этаже: кабинет, который раньше служил столовой, спальню и кухню. В кабинете он застрелиться не мог, там был Альбрехт, который помешал бы самоубийству. В кухню нужно было идти через кабинет, а Макналти, думаю, не хотел проходить мимо Альбрехта. Остается только спальня, и я счел бы ее самым подходящим местом, если бы не одно обстоятельство: там висит большой портрет жены Макналти. Он выполнен анфас, так что кажется, будто он следит за тобой взглядом, в какой бы угол ты ни отошел. Думаю, именно это остановило Макналти. Он не хотел стреляться как бы на глазах у жены. Конечно, это только предположение, – добавил Эдвардс с ухмылкой, показывавшей, что ему версия кажется удачной.

– Складная теория, – буркнул я, – но и только. У вас нет никаких доказательств.

– По правде говоря, – протянул полковник, и в уголках его губ заиграла злобная улыбочка, – у меня есть доказательство. Несомненное доказательство. Мы как никак работаем на армию, и кое у кого есть некоторый опыт. Я проделал парафиновую пробу – и получил положительный результат.

Мне следовало догадаться, что у него в рукаве туз. На этот раз я не пытался скрыть раздражение. Я понурился и неохотно кивнул.

– Что такое парафиновая проба? – спросил Ники, который все это время молчал.

– Это весьма убедительное свидетельство, Ники, – ответил я. – Я не знаю в точности химическую суть этой пробы, но она научно достоверна. У любого оружия, как бы хорошо ни были пригнаны его детали, часть пороха летит в обратную сторону и остается на руке стрелка. При выполнении пробы руки подозреваемого покрывают горячим парафином, а затем снимают его, как перчатку. Потом на поверхности парафина ищут порох, то есть нитраты, и если они там есть, значит, этот человек стрелял из оружия. Боюсь, теперь с Макналти все ясно.

– Итак, оракул из пробирки изрек свой приговор? – усмехнулся Ники.

– Ники, это убедительное свидетельство.

– Свидетельство? Я ждал, когда же вы начнете рассматривать имеющиеся свидетельства.

Мы с полковником удивленно воззрились на него.

– И что же я упустил? – надменно осведомился Эдвардс.

– Посмотрите на фотографию комнаты. Посмотрите на шахматы.

Я вгляделся в фотографию. Эдвардс неуверенно смотрел на нас. Рассмотреть положение фигур было нелегко, потому что ближайшие к объективу казались сильно искаженными. Но потом у меня забрезжила мысль.

 Давайте ка посмотрим, как это выглядит на доске, – сказал я, высыпая фигуры из коробки на стол и принимаясь выбирать те, которые требовались, чтобы воспроизвести позицию.

Ники сардонически усмехнулся, забавляясь моей неспособностью понять позицию по фотографии. Эдвардс напряженно смотрел то на него, то на меня и, кажется, почти ожидал, что на доске обнаружится имя убийцы.

– Если эти фигуры – подсказка, – сказал он, – то есть если подсказка в их расположении, то мы всегда можем сравнить доску с оригиналом. Дом опечатали, ничего не трогая.

Я нетерпеливо кивнул, изучая доску. Расположение фигур начинало казаться знакомым. И я понял.

– Да он разыграл гамбит Логана – Асквита! И очень хорошо разыграл.

– Никогда о нем не слышал, – заявил Ники.

– И я не слышал, пока Макналти не показал мне его, неделю назад, в университетском клубе. Он нашел этот гамбит в сборнике эндшпилей Левенштайна. Это рискованный дебют, им почти никогда не пользуются. Но в нем интересно развиваются слоны. Ники, вы думали, что подавленный человек, который собирается застрелиться, не стал бы играть такую сложную партию, да еще и так хорошо?

– Вообще то я думал не о тех фигурах, которые стоят на доске, но о фигурах рядом с доской. О взятых.

– Что с ними не так? – спросил я.

– Они все лежат с одной стороны от доски, и черные, и белые.

– И что?

Ники посмотрел на меня скорбно, даже мученически, и усталым тоном стал объяснять то, что, по его мнению, было очевидно.

– Люди играют в шахматы так же, как пишут или держат теннисную ракетку. Правша двигает фигуры правой рукой, ею же снимает фигуры противника и кладет их на стол справа от себя. Если играют двое правшей – как, например, Макналти и Альбрехт, – в конце игры черные фигуры, которые съел тот, кто играл белыми, лежат справа от него, а по другую сторону доски, по диагонали от них, лежат белые фигуры, которые съел его партнер, игравший черными.

Я словно увидел перед собой Троубриджа, каким видел его сегодня днем. Он мучился, пытаясь зажечь сигарету левой рукой, потому что правая висела на черной шелковой перевязи.

Ники продолжал, как будто прочел мои мысли:

– Когда левша играет с правшой, взятые фигуры лежат с одной стороны доски, но, конечно, раздельно: черные фигуры рядом с тем, кто играл белыми, белые рядом с тем, кто играл черными. Они бы не были перемешаны, как на фотографии, разве что...

Я посмотрел на доску, на которой только что воспроизвел позицию.

Ники кивнул, как будто я был глупым учеником, которому удалось нащупать правильный ответ.

– Правильно. Разве что кто то высыпал их из коробки и расставил только те, которые есть на схеме эндшпиля.

Эдвардс спросил:

– Хотите сказать, что Макналти не играл партию, а показывал какой то особый дебют?

Он мучительно обдумывал эту идею и глядел в пространство, пытаясь увязать ее с остальной картиной. Потом тряхнул головой.

– Не сходится. Зачем тогда Альбрехт сказал, что они играли партию?

– Вот именно, Альбрехт, – подхватил Ники. – Попробуйте предположить, что это он расставил фигуры на доске.

– Все равно не сходится. Зачем ему лгать об этом?

– Незачем, – согласился Ники, – если он воспроизвел позицию до того, как в Макналти выстрелили. Но что, если Альбрехт расставил фигуры потом?

– Зачем ему это делать? – сердито спросил Эдвардс. По мере того как росло его недоумение, он раздражался все сильнее.

Ники устало возвел глаза к потолку.

– Затем, что неоконченная партия в шахматы предполагает, во первых, что игрок провел некоторое время у доски, и, во вторых, что он сел играть с дружественными намерениями. Вряд ли нужно добавлять, что если кто то явно пытается внушить нам оба этих предположения, то вероятно, что оба они неверны.

– Вы имеете в виду...

– Я имею в виду, что профессор Лютер Альбрехт позвонил в дверь Макналти около восьми часов, и, когда Макналти открыл ему, Альбрехт приставил дуло пистолета к его груди и спустил курок, потом вложил оружие в руку убитого, переступил через тело, прошел в комнату и хладнокровно расставил фигуры в соответствии с диаграммой эндшпиля, которую нашел в одной из книг о шахматах – у Макналти их было много. Вот почему партия была разыграна так хорошо. Ее проработал знаток – возможно, тот самый Левенштайн из книги, о которой вы говорили.

Мы с полковником уставились на Ники. Эдвардс первым обрел дар речи.

– Но зачем Альбрехту убивать Макналти? Он был его лучшим другом.

В голубых глазках Ники блеснула насмешка.

– Думаю, полковник, в этом виноваты вы. Утром вы звонили и договорились встретиться вечером. Полагаю, именно это так огорчило Макналти. Не знаю, он ли был непосредственным виновником неудач в работе, но как руководитель он должен был понести ответственность. Полагаю, он рассказал о вашем звонке Альбрехту, своему доброму другу и коллеге. А Альбрехт знал, что при расследовании посторонние люди кое что раскопают, если он не найдет козла отпущения, или – как это называется? – крайнего, вот.

Я посмотрел на Эдвардса – он надулся, как мальчик, у которого лопнул шарик. Вдруг он что то вспомнил. Его глаза заблестели, а губы тронула презрительная улыбка, почти усмешка.

– Все это очень мило, – сказал он, – но все это чушь. Вы забыли, что у меня есть доказательство самоубийства. Парафиновая проба доказала, что Макналти стрелял.

Ники улыбнулся.

– Полковник, это ваша проба – чушь. В нашем случае она ничего не доказывает.

– Ну как же, – вмешался я, – проба не врет.

– Проба доказывает только то, что рука Макналти была рядом с оружием, – отрезал Ники.

– То есть?

– Представьте, что кто то позвонил в вашу дверь, – сказал Ники, обращаясь ко мне, все с тем же мученическим видом, – как полковник сегодня вечером, а когда вы открыли ему, он упер вам в грудь пистолет. Что бы вы сделали?

– Ну... Наверное, я бы схватил его за руку.

– Вот именно. И если в этот миг он выстрелит, нитраты окажутся на руках и у него, и у вас.

Полковник выпрямился. Потом вскочил, схватил свой портфель и бросился к двери.

– Эти вещества не так то легко отмыть, – бросил он через плечо. – Тем более счистить с одежды. Я задержу Альбрехта и сделаю парафиновую пробу.

Когда я вернулся в кабинет, проводив полковника до двери, Ники сказал:

– В сущности, нашему молодому другу незачем было так спешить. Я бы мог предложить ему другое доказательство – фигуры. Не сомневаюсь, что последние отпечатки пальцев на каждой фигуре, как на черной, так и на белой, принадлежат Альбрехту. Это ему трудно было бы объяснить, если бы он продолжал утверждать, что просто играл в шахматы.

– И правда! Утром я преподнесу эту идею Эдвардсу. – Я поколебался и сделал решительный ход. – Но ведь Альбрехт очень рисковал. Разве не лучше было бы ему уйти после смерти Макналти? А он остался, вызвал полицию, выдумал всю эту историю и...

– Разве не ясно? – раздраженно спросил Ники. – Он не мог уйти. Он был заперт в доме. Он аккуратно вложил пистолет в мертвую руку Макналти. Он был готов уйти. Он посмотрел на улицу через окошко в двери: обычно в этот час улица пуста, но он все же хотел убедиться, что путь свободен. И увидел, как по улице тащится Троубридж. Альбрехт подождал пару минут, пока тот пройдет, выглянул опять: юноша остановился прямо на другой стороне улицы и уходить не собирается. Еще через пару минут придут пассажиры поезда, идущего в Олбани. А потом уже мог появиться наш полковник, если бы пришел раньше назначенного времени.

– Что ж, не зря я допрашивал Троубриджа? – Я ликующе потер руки. – По крайней мере, тут я обставил полковника.

Ники кивнул.

– Самонадеянный молодой человек. В каких там войсках он служит?

– В разведке.

– Ишь ты! – Ники поджал губы, потом растянул их в ледяной улыбочке. – Я на той войне был в пехоте.

Прошло два года с тех пор, как я стал прокурором округа, но связи с университетом не утратил. Я по‑прежнему состоял членом клуба преподавателей, пользовался библиотекой, спортивными залами и, как правило, раз в месяц обедал в клубе с моим старшим другом Николасом Вельтом.

На этот раз после обеда мы с Ники собрались сыграть партию в шахматы, но все столики в гостиной оказались заняты, и нам пришлось присоединиться к компании, расположившейся возле камина. Обычно здесь велись бесконечные разговоры на высокие и абстрактные темы. Например, о том, повлияет ли доброжелательное отношение совета попечителей на увеличение зарплаты или сделает ли «шевроле» на одном галлоне бензина больше миль, чем, скажем, «форд». Сегодня речь шла о статье профессора Роллинза в ежеквартальном обозрении по психиатрии, которую никто, как водится, не читал, но о которой каждый, однако, имел собственное мнение. Статья была посвящена некоторым методикам экстрасенсорных экспериментов, но академические умы с их склонностью к обобщениям быстро вышли за пределы содержания и стали обсуждать, есть ли вообще что‑нибудь стоящее во всей этой тягомотине со сверхъестественным. Причем хорошо упитанный профессор физики Лайонел Грэхем утверждал, что парапсихология, конечно, яйца выеден­ного не стоит, достаточно взглянуть на публику, которая ею занимается, на этих цыган, шарлатанов и жуликов. А кроткий и застенчивый профессор археологии Роскоу Саммерс решительно заявлял, что это не совсем так и что от людей, мнение которых для него имеет значение, он слышал такие истории, которые заставляют крепко призадуматься.

–  Вот в том‑то вся беда, – возразил профессор Грэхем, – что эти чудесные истории, как правило, случаются не с нами, а с кем‑то другим. А еще чаще приятель рассказывает вам о том, что случилось с его знакомым или со знакомым его знакомого. – И, повернувшись к нам, Грэхем спросил: «Разве я не прав, Ники?»

Ники приподнял голову и его маленькое, суровое лицо смягчилось вежливой улыбкой.

– Боюсь, что бо́льшую часть информации я получаю именно этим способом, – сказал он. – Я имею в виду, что часто узнаю о чем‑либо из третьих или четвертых рук.

Доктор Чисхольм, молодой преподаватель лингвистики, уже не раз порывавшийся вступить в разговор, наконец завладел вниманием.

–  Вот со мной произошел такой случай, – начал он. – То есть я имею в виду, что что прошлым летом я стал свидетелем одного случая проявления сверхъестественных сил или, может быть, одного необычайного совпадения.

–  Вы присутствовали на выступлении факира с эстрады или это был спиритический сеанс в темной комнате? – перебил его Грэхем.

–  Ни то, ни другое, – с вызовом ответил Чисхольм. – Я стал свидетелем того, как человек был проклят и как он умер от этого.

В это время в гостиной появился весьма важный господин небольшого роста с огромной ослепительной лысиной.

–  А вот и профессор Роллинз, – сказал Чисхольм. – Не присоединитесь ли вы к нам, профессор? Я полагаю, вас заинтересует таинственный случай, о котором я сейчас расскажу этим джентльменам.

Профессор Роллинз, автор статьи об экстрасенсорных экспериментах, приблизился к нашей компании, и сидевшие на большом кожаном красном диване слегка потеснились, уважительно освобождая место. Но Роллинз, вероятно догадавшись, что его пригласили в качестве эксперта, на диван не сел, а выбрал дли себя кресло с прямой спинкой, больше соответствующее той роли, которую он, видимо, собирался сыграть.

– Я проводил свои летние каникулы, – начал Чисхольм, – в маленьком городке на берегу Мэйна. Местечко это не курортное, обычных развлечений там

не найдешь, так что можно было целыми днями сидеть на камнях и любоваться полетом чаек над морем. После целого года напряженной работы такой отдых был мне как раз по душе.

Я снимал комнату на окраине городка, недалеко от моря. Хозяином квартиры был вежливый и спокойный человек по имени Добл, вдовец, уже разменявший шестой десяток. Добл составлял мне компанию, когда я в этом нуждался, и не был навязчив, когда мне хотелось просто посидеть, подремать. Он разводил цыплят на своей маленькой ферме, отлавливал омаров, вообще не отказывался от всяких случайных работ, заключая, однако, контракт и этим отличаясь от обычного поденщика.

Неподалеку от нашего дома был большой особняк XIX века, украшенный традиционной резьбой, многочисленными башенками и фронтонами. В нем жил Сайрус Картрайт, президент местного банка и самый богатый человек в городе.

Это был темпераментный энтузиаст, как бы сошедший с рекламы заочных курсов торговли, поборник точности и учета каждой минуты, носивший двое часов и постоянно сверявший ручные часы с карманными.

Я, правда, видел его лишь однажды, когда вместе с Доблом на обратном пути из города мы заглянули в местный банк. Добл хотел уточнить у Картрайта, не изменились ли его планы относительно каких‑то переделок в электропроводке, о которых они договаривались несколько месяцев назад.

Картрайт вышел к нам и сразу же уставился на свои ручные часы, а потом вынул из замшевого футляра и карманные. Заметив мой интерес к ритуалу сверки времени, он решил, что это его часы привлекают мое внимание, и поэтому стал держать их так, чтобы и мне было видно. Он объяснил нам, что часы эти с пятиминутным периодом, и продемонстрировал, как они отбивают какой‑либо час, а затем в другой тональности бьют каждые пять минут.

Я позволил себе сказать, что тот, кто носит двое часов, похож на человека, который одновременно наде­вает и ремень и подтяжки. Хотя было заметно что он понял мою шутку, тем не менее сказал с некоторой строгостью: «Время – деньги, сэр, и я хочу иметь четкие отношения как с тем, так и с другим. Поэтому я аккуратно веду записи расходов и пользуюсь точными часами».

Поставив меня на место, он повернулся к Доблу:

– Вряд ли я стану затруднять себя дополнительным освещением в коридоре, Добл. Это была идея Джека, но теперь он служит в армии, а мне, думаю, это не понадо­бится. Когда темнеет, я ложусь спать.

Он еще раз взглянул на ручные часы, точно так же, как и раньше, сверил их с карманными и улыбнулся нам улыбкой бизнесмена, дающего понять, что разговор окончен.

Повторяю, я видел его всего один раз, но слышал о нем довольно много. Вы знаете, как это бывает: услы­шишь о каком‑нибудь человеке впервые, а потом его имя то и дело попадается несколько дней подряд.

По мнению Добла, Картрайт был просто старым скрягой, который так и остался холостяком, чтобы избежать расходов на содержание жены. Я возражал ему, говоря, что экономка, приходящая каждый день, обходится дороже, а кроме того, Картрайт воспитал и своего племянника Джека. Добл на это заметил, что никто кроме миссис Нокс не пошел бы в экономки к Картрайту и что никто другой не взял бы ее, так как она глуха, как проб­ка. К тому же все думают, что он платит ей не бог весть как много.

– А что касается Джека, – продолжал он, – так старик не дает ему ни одного лишнего пенни. Когда Джек бывал по вечерам в городе, то он просто слонялся по улицам – даже на кино у него не было денег. Кстати, он приятный парень, – задумчиво прибавил Добл.

– Тогда он мог бы устроиться на работу и уехать отсюда, – предположил я.

– Конечно, мог бы, – медленно ответил Добл, – но, видите ли, дело в том, что он – единственный наследник старика. И, я думаю, его тактикой было нахо­диться все время поблизости, чтобы быть, так сказать, на подхвате, под рукой у Картрайта для всяких мелких поручений.

Признаюсь, по описаниям Добла у меня сложилось не слишком благоприятное впечатление о молодом человеке, но через несколько дней, когда Джек приехал на побывку, мое мнение о нем изменилось.

Он оказался скромным, спокойным и сдержанным парнем, но с быстрым, все впитывающим умом. В те несколько дней мы подружились и много времени проводили вместе. Мы удили рыбу со скалы, или просто загорали и болтали обо всем на свете, или стреляли из старого ружья Джека по камням, торчащим из воды.

Джек хранил свое ружье и удочку у нас дома. И это тоже кое‑что говорило о характере Сайруса Картрайта и его отношениях с племянником. Джек объяснил, что дядя, конечно, не ждет от него работы во время отпус­ка, но если бы он увидел его с удочкой, этим традицион­ным символом безделья, он посчитал бы это слишком откровенной демонстрацией лени. Что же касается ружья, то Сайрус Картрайт считал всякую стрельбу по любой мишени, которую потом нельзя съесть, весьма экстравагантной тратой денег на пули.

Джек приходил к нам каждый вечер, чтобы сыграть партию в криббидж или просто посидеть на веранде и за кружкой пива поговорить о какой‑нибудь книге, про­читанной им по моей рекомендации. Иногда он расска­зывал о своем дяде, но без неприязни, скорее с иронией.

–  Мой дядя, – однажды заявил он, – в глубине души даже хороший человек. Он любит деньги, потому что они дают ему сознание превосходства над другими, но это вовсе не делает его невыносимым в совместной жизни. Беда в том, что все в доме делается строго по расписанию, обязательному для каждого. После обеда дядя садится читать газету и читает ее, пока не начи­нает темнеть. Тогда он смотрит на свои ручные часы и непременно качает головой, как бы удивляясь, как быстро пролетело время. Затем он достает карманные часы и сверяет по ним ручные. Но, увы, даже это не вполне убеждает его. Поэтому он идет в гостиную, где висят электрические часы, и уже по ним сверяет и карманные, и ручные.

Когда наконец он уверится, что все часы идут точно минута в минуту, то говорит: «Что ж, уже довольно поздно» – и поднимается наверх в свою комнату. Ровно через 15 минут он зовет меня, и когда я поднимаюсь, то застаю его уже в постели. «Я забыл закрепить окна», – говорит он.

Я открываю окна на один дюйм вверху и на один – внизу. Тут мне приходится потрудиться, потому что, открой я окна чуть больше, он скажет, что замерзнет до смерти, а чуть меньше – что задохнется от жары. Но в конце концов я добиваюсь совершенства в этой скромной работе, и тогда он говорит: «Ах да, мои часы, будь добр, Джек». Это означает, что нужно взять его карманные часы, которые он оставил на письменном столе, когда раздевался, и положить их на столик рядом с кроватью.

Сколько я себя помню, мне всегда приходится выполнять эти мелкие просьбы. Я уверен, что настаивает он на них, чтобы таким образом закрепить наши отноше­ния. Пока я отсутствовал, он, должно быть, и сам неплохо справлялся со всем этим, но в первый же день по приезде мне пришлось возобновить исполнение прежних обязанностей...

Чисхольм оглядел слушателей, как бы желая убе­диться, что герои его рассказа и отношения друг с дру­гом ясны для нас. Я одобрительно кивнул, и он продол­жал:

–  Джек собирался уехать в воскресенье утром, и, естественно, мы ждали его в гости в субботу, но он пришел только к вечеру, после ужина, разгоряченный и злой.

–  Надо же, – возмущался он, – сегодня, в самый жаркий день лета, мой дядя нашел для меня целую кучу поручений! Мне пришлось объехать весь округ, а он даже не дал свою машину. А вы, держу пари, целый день загорали. Может быть, махнем сейчас на пляж, иску­паемся?

Было видно, что ему очень хочется искупаться, и хотя мы с Доблом действительно весь день отдыхали, было все еще жарко и влажно, и мы согласились. Захватив с собой пиво и не заботясь в столь, позднее время о купальных принадлежностях, мы отправились к воде. Тем временем погода менялась. Небо заволокло тучами, посвежело, а воздух стал таким густым, что казалось, надвигается ураган. Поэтому пришлось прервать купание, и мы вернулись домой.

Разговор на клеился, атмосфера была какая‑то напряженная. Джек, возможно из‑за завтрашнего отъезда, был необычно тих и молчалив. Примерно в половине двенадцатого он встал, потянулся и сказал, что ему пора уходить.

Мы пожали друг другу руки, и он направился к выходу. Но вдруг остановился у двери и вернулся, чтобы взять удочку и ружье. Казалось, ему очень не хотелось расставаться с нами, и Добл, почувствовав это, сказал: «Мы тоже прогуляемся с тобой, Джек».

Джек с благодарностью кивнул, и мы втроем вышли из дома в темноту ночи. Шли медленно. Джек нес на одном плече ружье, на другом удочку. Я попросил у него ружье, но Джек отдал мне удочку. До самого дома его дяди мы не проронили ни слова. Должно быть, Джек неправильно истолковал мое молчание и объяснил свое поведение тем, что не любит расставаться с ружьем. Он ласково погладил ствол, затем приложил приклад к плечу и прицелился в бочку, стоящую рядом с домом.

– Не стоит этого делать, Джек, – сказал Добл. – Ты разбудишь своего дядю.

– А пошел он к черту, мой дядя, – небрежно ответил Джек и, прежде чем мы успели остановить его, нажал курок.

В ночной тишине выстрел прогремел, как удар грома. От неожиданности мы, как мальчишки, кинулись за забор, ожидая каждую минуту, что из открывшегося окна услышим гневный голос старого Картрайта. Несколько минут мы лежали не шелохнувшись. Но все было спокойно. Мы поднялись из укрытия, и Добл сказал:

– Иди‑ка лучше спать, Джек. Кажется, ты сегодня выпил слишком много пива.

– Наверное, ты прав, ответил Джек. Толкнув калитку, он обернулся и добавил: – Подождите минутку. Вроде дверь в дом закрыта, а ключа у меня нет.

Мы смотрели, как он торопливой походкой идет по дорожке, ведущей к дому. Но почти у самого входа вдруг резко остановился, как бы в нерешительности, постоял несколько секунд, затем повернулся и побежал обратно к нам.

– Добл, ты не пустил бы меня переночевать? – спросил он почему‑то шепотом.

– Ну, конечно, Джек. Что, дверь закрыта?

Джек ничего не ответил, и мы прошли почти половину пути к нашему дому, когда он сказал:

– Я не проверил, закрыта ли дверь.

– Мы это видели, – заметил я.

Опять наступило молчание, но когда мы уже поднимались на крыльцо, из‑за облаков внезапно выглянула луна и в ее мерцающем свете я увидел, что лицо Джека смертельно бледно.

– Что с тобой, Джек? – воскликнул я. Ответа не последовало. Я положил руку ему на плечо и снова спросил: – Тебе плохо?

Джек попытался улыбнуться.

–  Я... я... видишь ли, со мной только что произошла странная история, – сказал он. – Ты позавчера серьезно говорил мне о том, что можно верить в духов?

Я не сразу сообразил, что он имел в виду, но потом вспомнил про наш разговор о вере в сверхъестественное в связи с книгой Уильяма Блейка «Бракосочетание Неба и Ада», которую я давал ему почитать.

Я неопределенно пожал плечами, пытаясь сообразить, к чему он клонит.

–  На самом деле я не так уж много выпил пива, – сказал он и взглянул на меня, ища подтверждения.

–  Да, я тоже так думаю.

–  Смотри, – продолжал он, – сейчас я абсолютно трезв. Трезвым я был и несколько минут назад, когда шел к дядиному дому. Но стоило мне приблизиться к двери, как я почувствовал, что моя грудь упирается в нечто вроде подушки из воздуха. Я сделал еще несколько шагов, и воздух стал настолько плотным, что не было никакой возможности дотянуться до двери. Но передо мной было не просто невидимое препятствие, не пускавшее меня вперед. Оно как бы легонько отталкивало назад, от него исходила энергия сконцентрированной воли. Внезапно меня охватило чувство безумного страха, я отвернулся и побежал назад. До сих пор страшно.

–  Твой дядя... – начал я.

–  Да провались он к черту, мой дядя! – воскликнул он со страстью. – Чтоб ему наконец сломать себе шею!

Как раз в это время часы, висевшие у Добла на кухне, пробили полночь. И в том, что медный трезвон совпал с последними словами проклятия, нам почудилось нечто роковое. После этого возникла общая неловкость, разговор угас и мы отправились спать.

Наутро мы проснулись от громкого стука в дверь. Добл в одних брюках и я в купальном халате выбежали в прихожую почти одновременно. Миссис Нокс, экономка Картрайта, задохнувшаяся от быстрой ходьбы, стояла с выражением ужаса в глазах.

–  Мистер Картрайт, – прошептала она, – разбился насмерть.

Мы наскоро оделись и поспешили к дому Картрайта. Дверь была открыта, и из коридора мы увидели Сайруса Картрайта, лежащего в старомодной ночной рубашке поперек нижней ступеньки лестницы. Из раны на виске на пол лужицей натекла кровь.

Безусловно, он был мертв. Взглянув наверх, мы обратили внимание на то, что край ковра подвернулся; вероятно, Картрайт, споткнувшись, упал вниз.

Характерно, что он до последней минуты жизни не изменил своей привычке. Правая рука старика все еще сжимала дорогие его сердцу карманные часы. Ручные часы, однако, разбились при падении и отметили час его смерти. На них было ровно двенадцать часов – именно в то время, когда Джек произнес свое роковое проклятие!

...Чисхольм закончил рассказ и обвел взглядом присутствующих, пытаясь угадать впечатление, которое он произвел.

–  А карманные часы, – вдруг спросил Ники, – тоже остановились?

–  Нет, они тикали как ни в чем не бывало. Вероятно, при падении рука смягчила удар. Но они все же здорово встряхнулись, потому что показывали время на час вперед.

Ники кивнул как‑то мрачновато, как будто ничего другого он и не ожидал.

– А что Джек? Как он воспринял все это? – спросил я.

– Конечно, он был расстроен, – ответил Чисхольм, – но, как мне кажется, не столько смертью дяди, поскольку не слишком дорожил им, а из‑за того, что мистический страх, овладевшей им прошлой ночью, обернулся такой неопровержимой реальностью. Джека я с тех пор не видел. Отпуск ему продлили, но он все время был занят устройством дядиных дел. Он обещал писать из армии, но так ни разу и не написал. На прош­лой неделе, кстати, пришло письмо от Добла. Он иногда сообщает мне о последних городских новостях и сплет­нях. Так вот, он пишет, что Джек Картрайт разбился в своем первом самостоятельном полете.

– О! – профессор Роллинз проявил наконец инте­рес. – Именно нечто в этом роде я и предполагал.

–  Вы ожидали, что Джек погибнет? – изумленно спросил Чисхольм.

Роллинз энергично кивнул:

–  Да, таково типичное проявление мистических сил. Особенно это касается проклятия, которое почти сразу исполнилось, а также характера смерти, так напо­минающей несчастный случай. Конечно, в наше время мы все еще очень мало знаем о сверхъестественных силах, но, по всей вероятности, они следуют какой‑то определенной схеме. Например, отдельные виды поту­сторонних сущностей обладают как бы некоей иронией, чем‑то вроде извращенного чувства юмора. Нет сомне­ний в том, что Джек пожелал своему дяде упасть и сло­мать себе шею в состоянии минутной запальчивости, но природа демонических и вредоносных сил и состоит в том, чтобы поощрять такие желания. Мы снова и снова встречаемся с этим феноменом в фольклоре и сказках, которые, без сомнения, являются зашифрованным или символическим выражением народной мудрости. Вам, безусловно, знаком с детства такой сказочный сюжет.

Некая волшебница предлагает отрицательному герою исполнить три его желания, и герой растрачивает свои волшебные желания, употребляя в порыве гнева обычные сильные выражения, как это и сделал Джек. Видите ли, когда присутствуют сверхъестественные силы, даже простое пожелание, высказанное со страстью, может вызвать их концентрацию в одной точке. Именно это и случилось в доме мистера Картрайта в тот роковой вечер.

Роллинз наставительно поднял вверх указателем палец правой руки и, как бы фиксируя сказанное в нашем сознании, продолжил:

–    В логике сверхъестественного есть еще один существенный фактор. Я имею в виду то, что получение человеком материальных выгод при бессознательном использовании демонических сил обращает эти силы рано или поздно против самого человека и уничтожает его. У меня нет сомнений в том, что смерть Джека была таким же результатом вмешательства мистических сил, как и смерть его дяди.

Дэн Роллинз, вероятно, еще долго продолжал бы свои рассуждения, если бы в комнате отчетливо не прозвучало сказанное кем‑то слово «чепуха». Роллинз моментально умолк и строго взглянул на человека, бесцеремонно прервавшего нить его рассуждений. Но профессор Грэхем был не из тех, кого можно остановить взглядом.

–  Подумаешь, парень разбился в авиакатастрофе. Тысячи людей разбиваются. Что же, всем им злая фея предложила исполнение трех желаний?! Чепуха! Молодой человек погиб потому, что полетел на самолете. Этой причины достаточно. Что касается старика, то он так или иначе упал с лестницы и сломал себе шею. Вы говорите, что племянник проклинал его примерно в то же время. Что ж, даже если допустить, что часы на кухне у Добла показывали одинаковое время с часами Картрайта, это тем не менее может быть элементарным совпадением. Очень вероятно, что племянник и раньше сотни раз проклинал точно так же своего дядю. И это вполне естественно, поскольку он был его наследником и вообще недолюбливал его. И все те сотни раз ничего не случалось. Не вижу здесь ничего не только мистического, но даже необычного. Эта история неплоха, но она ничего не доказывает.

– А то, что Джек столкнулся у дверей дома с загадочным явлением, преградившим ему путь, – спросил ледяным тоном Чисхольм, – это тоже еще одно элементарное совпадение?

Грэхем пожал плечами.

– Ну, возможно, ему нужен был повод, чтобы не идти домой. Или он боялся получить от дяди нагоняй за то, что стрелял из ружья среди ночи. А что вы думаете, Ники?

Маленькие голубые глаза Ники заблестели.

– Я склонен думать, – сказал он, – что этот парень боялся не того, что дядя спросит его, почему он стрелял, а того, что он спросит у него, который час.

Все рассмеялись над неожиданной шуткой Ники. Но от профессора Грэхема не так просто было отделаться.

– Серьезно, Ники, – настаивал он.

– Ну что ж, тогда серьезно, – сказал Ники с улыбкой, как будто оказывая снисхождение любознательному юноше. – Вы совершенно правы считая смерть Джека несчастным случаем. Кстати, доктор Чисхольм и не предполагал ничего другого. Что же касается его дяди, я не могу согласиться с тем, что это было простое совпадение.

Профессор Роллинз мрачнел на глазах по мере того, как Ники бесцеремонно разрушал половину его стройной теории, но был явно рад, что Ники оставил в неприкосновенности хотя бы вторую половину. Мне всегда было удивительно, как легко Ники завладевает вниманием любой аудитории. В его манере относиться к друзьям и даже к своим коллегам была некоторая снисходительность умудренного жизнью человека к неискушенным юношам. И самое странное, что люди как правило, без особых возражений принимали в его присутствии роль недоучившихся студентов.

Профессор Грэхем все же не был удовлетворен:

– Черт возьми, Ники, человек спотыкается о край подвернувшегося ковра и падает с лестницы. Что в этом сверхъестественного?

–  Во‑первых, я думаю, сверхъестественным является то, что ему вообще понадобилось спускаться с лестницы, – сказал Ники. – Как вам кажется, зачем ему это понадобилось?

–  Откуда я могу знать? – ответил Грэхем тоном человека, которому задали некорректный вопрос. – Думаю, ему не спалось и он хотел немного перекусить, а может быть, почитать какую‑нибудь книжку.

–  И прихватил с собой карманные часы?

–  Ну, судя по рассказам Чисхольма, он всегда сверял свои ручные часы с карманными.

Ники покачал головой.

–  Когда вы носите двое часов, то стоит вам взглянуть на одни часы, вы неизбежно сверяете их с другими. Но в том факте, что Сайрус Картрайт, собираясь спуститься вниз, прихватил с собой карманные часы, хотя ручные пo‑прежнему оставались у него на руке, таится еще нечто. Я могу предположить только одну причину.

–  И что это за причина? – с любопытством спросил Чисхольм.

–  Проверить время по электрическим часам внизу.

–  Слушай, Ники, – с раздражением воскликнул Грэхем. – У человека под рукой двое часов. Какого черта ему понадобилось спускаться вниз проверять время?

–  Дело в том, что в его случае двое часов хуже, чем одни, – ответил спокойно Ники.

Мне пришло в голову, что он имеет в виду те мистические силы, которые помешали Джеку Картрайту в роковую ночь войти в дом. Каким‑то образом они воздействовали и на часы. Я спросил:

–  Так что же случилось с часами?

–  Они показывали разное время.

Ники откинулся в своем кресле и посмотрел вокруг так торжественно, как будто преподнес нам исчерпывающее объяснение. Возникла легкая пауза, и когда он обвел взглядом всю нашу компанию, выражение удовлетворения на его лице исчезло.

–  Неужели вы до сих пор ничего не поняли? – спросил он. – Припомните, когда вы просыпаетесь среди ночи, то обычно смотрите на часы, стоящие на камине, или на часы, оставленные на ночном столике. Именно так Сайрус Картрайт и сделал. Он проснулся, взглянул на свои ручные часы, было примерно без четверти двенадцать. Затем он совершенно машинально потянулся за карманными часами, лежащими на ночном столике. Он нажал кнопочку, и часы пробили двенадцать, а затем еще половину или три четверти первого. Всего лишь несколько часов тому назад он сверял свои часы, и они шли правильно, а сейчас карманные ушли вперед почти на час. Какие же из них показывали правильное время? Который был час? Я представляю, как он сверял снова и снова, а потом решил отложить эту проблему до утра. Но сон никак не шел к нему, и, поворочавшись с боку на бок некоторое время, он понял, что единственный шанс сегодня ночью заснуть – это спуститься вниз и узнать, который действительно час. – И, повернувшись к Чисхольму, Ники продолжил: – Видите ли, дело в том, что часы при падении не могут уйти вперед. При ударе часы либо совсем останавливаются, либо ускоряют или замедляют ход всего на несколько секунд. Если же стрелки часов свободно скользят по циферблату и от сотрясения могут сильно сдвинуться, то такими часами обычно не пользуются. Следовательно, часы были переведены вперед за некоторое время до падения. Сайрус Картрайт не мог этого сделать, значит, часы перевел племянник, возможно, когда перекладывал их с бюро на ночной столик.

– Он сделал это случайно или чтобы подшутить над своим дядей? – спросил Чисхольм.

– Нет, Чисхольм, какие тут шутки. Просто Джек хотел убить его. Да, да, в этом сомневаться не приходится. После того как он приоткрыл окна так, как полага­лось, и переложил часы на ночной столик, он вежливо пожелал своему дяде спокойной ночи. Уходя, остано­вился, чтобы подвернуть край большого ковра, лежа­щего у верхних ступенек лестницы.

–   Но, простите, непонятно, как он мог знать, что его дядя проснется среди ночи?

–   Я полагаю, что выстрел из ружья под окном спальни был хорошей гарантией этого, – улыбнулся Ники. – Теперь вы понимаете, почему сверхъестественные силы помешали ему войти той ночью в дом. Джек побоялся, что дядя, вместо того чтобы спуститься вниз самому, спросит у него, который час.

В наступившей тишине раздался бой часов на башне. Все присутствующие посмотрели на свои часы и тут же осознав этот жест, переглянулись.

– Именно так, – сказал Ники.

Я был полностью готов провести неделю или десять дней, которые потребовались бы на ремонт дома, в гостинице, но когда упомянул об этом Ники Вельту и он предложил мне поселиться у него, то был тронут и с любопытством и готовностью согласился. Он относился ко мне как к младшему, обычно с оттенком снисходительности, как учитель к не слишком блестящему второкурснику, и я вжился в отведённую мне роль. Так было с самого начала нашей дружбы, когда я только поступил на юридический факультет, и так продолжалось даже после того, как я оставил преподавание, чтобы успешно участвовать в кампании по выборам на должность окружного прокурора.

Он жил в пансионе в паре кварталов от железнодорожного депо, на некотором расстоянии от университета, и это обстоятельство, с его точки зрения, было одним из достоинств места, поскольку позволяло ему каждый день совершать бодрые пятнадцатиминутные прогулки для укрепления здоровья, а также сокращало количество людей, которые могли бы заглянуть к нему вечером, если бы он находился ближе. Он занимал небольшой номер на втором этаже, состоящий из спальни, кабинета и ванной, и либо в силу своего стажа в пансионе ‑ он жил там всё время, что я его знал, ‑ либо в силу своей учёной значимости, а в университетском городе это важно, он был звездой пансиона. Миссис Киф, хозяйка пансиона, всегда делала для него особые мелочи, например, приносила вечером поднос с пирожными и кофе, и это несмотря на то, что в его комнате, как и во всех комнатах заведения, стояла электрическая плита и он вполне мог сам себя обслужить. Разумеется, она не возражала против моего приезда туда. На самом деле Ники только и мог, что не препятствовать ей убрать раскладушку в кабинете и принести полноразмерную кровать, чтобы мне было удобнее.

Как оказалось, мне повезло, поскольку часть этого десятидневного периода совпала с университетским созывом. У нас и раньше бывали созывы, и они мало нарушали ровное течение университетской жизни, но в этом году в университете был новый президент, один из новых типов президентов колледжей, молодой, энергичный, эффективный руководитель, и он организовал съезд учёных и крупных деятелей со всех концов земли. На каждый час каждого из трёх дней были запланированы встречи, конференции и дискуссии. Но что ещё важнее, все гостиничные номера в городе, все свободные места в общежитиях и, кажется, каждая незанятая кровать были забронированы университетом для ожидаемых высоких гостей. Если бы я отправился в гостиницу, мне, вероятно, пришлось бы делить номер с одним или несколькими гостями. А если бы я остался в собственном доме, то оказался бы в ещё худшем положении ‑ невольным хозяином дюжины или более гостей. Как бы то ни было, профессор Ричардсон, возглавлявший Комитет по жилищным вопросам, бросил на меня укоризненный взгляд, когда я столкнулся с ним в факультетском клубе, и непрозрачно намекнул, что я специально устроил перестановку в своём доме во время недели созыва, чтобы избежать необходимости развлекать гостей университета.

Миссис Киф, как и все владельцы пансионов, была в восторге. У неё была комната на чердаке, которую ей редко удавалось сдать, и сейчас она умудрилась впихнуть туда трёх молодых женщин из Индии, которые должны были принять участие в дискуссиях по деревенской медицине. Она уговорила или уломала приветливого молодого аспиранта, занимавшего комнату прямо над нашей, разделить свою комнату с бородатым пакистанцем в тюрбане. Комнату напротив нас занимал другой аспирант, которого отозвали домой из‑за болезни в семье, и она быстро сдала её, предположительно с его разрешения, двум гостям, один из которых приехал в воскресенье, а другой ‑ на следующий день вечерним поездом.

Позже вечером, когда двое мужчин успели устроиться, Ники постучал в их дверь и пригласил провести вечер с нами. Я уверен, что им двигало не только любопытство, но и естественное чувство гостеприимства. Ранее прибывший был молодым человеком лет тридцати, высоким и светловолосым, с очаровательным среднеевропейским акцентом и невозможным именем Эрик Флюгельхаймер. Он был живым и энергичным, но при этом в нём чувствовалась скромность, которая составляла не последнюю часть его обаяния. Его соседом по комнате был невысокий смуглый мужчина, лет на десять старше, которого звали Эрл Блоджетт. Он был чопорным, напыщенным и совершенно убеждённым в собственной значимости. Оказалось, что он не кто иной, как помощник хранителя дальневосточного отдела коллекции Лоренса Уинтропа. Поскольку темой созыва, как гласил программный буклет, был «Новый мир Дальнего Востока», его важность в общей схеме вещей была очевидна. Кроме того, он был точен, скрупулёзен и дотошен.

Когда Ники принялся готовить кофе для наших гостей, Блоджетт сказал: «Боюсь, я не могу. Кофе не даёт мне уснуть до самого утра. Могу я выпить чаю? У вас есть чайник? Если нет, я могу взять тот, что стоит в нашей комнате.»

Ники заверил его, что у него есть чайник и чай, и уже собирался приготовить напиток, когда тот попросил разрешения приготовить самому. «Я очень внимательно отношусь к тому, как чай заваривается. Уверен, вы не будете возражать.»

Ники, конечно, возражал, но как хозяин он был любезен и пригласил гостя к плите.

Эрик рассмеялся. «Он не выносит кофе, а я не выношу чай. У нас есть и чайник, и кофейный перколятор, но на плите только одна конфорка. Приходиться бросать монетку, чтобы решить, кто первым приготовит себе напиток утром.»

Мы потягивали напитки и обсуждали запланированные мероприятия. Я заметил, что акцент, похоже, будет сделан в основном на политике и социологии, и что по этой причине заседания секции искусства могут не вызывать большого интереса.

«У меня есть все основания полагать», ‑ сказал Блоджетт с высокопарным самодовольством, ‑ «что секция искусств внесёт самый значительный вклад в работу созыва.»

«Вы планируете какой‑то сюрприз?» ‑ спросила я.

Блоджетт одарил меня самодовольной улыбкой. «Вы когда‑нибудь слышали о чаше «Адельфи»?» ‑ спросил он.

Ники навострил уши. «Джордж Слокамб, он у нас занимается изобразительным искусством, рассказывал мне о ней на днях. Он сказал, что её недавно приобрела частная коллекция. Он не упомянул о коллекции Лоуренса Уинтропа. Вы имеете в виду, что она у вас и вы планируете выставить её здесь?»

«И что думаете, Ники?» ‑ спросил я.

«Это массивная чаша из золота, инкрустированная драгоценными камнями. Она стоит...»

«Она бесценна», ‑ говорит Блоджетт.

«И вы будете выставляться здесь, во время сбора?» ‑ спросил я.

Блоджетт пожал плечами. «Возможно.»

Вместо того чтобы давить на него, я обратился к его соседу по комнате. «А вы тоже собираетесь удивить созыв?»

Белокурый юноша горестно покачал головой. «Я не отношусь к тем выдающимся учёным, которых, как и моего соседа по комнате, приглашают читать доклады. Я преподаватель математики в колледже Мюльбах в Северной Дакоте. Вы когда‑нибудь слышали о нём? Я думаю, что нет. Это небольшой конфессиональный колледж, где раз в год даёт концерт Миннеаполисский симфонический оркестр и, может быть, два‑три раза в год собирается дорожная компания с нью‑йоркскими хитами трёхлетней давности. Поэтому, когда на доске объявлений появилось объявление о вашем созыве и я увидел, что он будет проходить во время наших апрельских каникул, я решил приехать сюда. Я посещу как можно больше сессий. Кто знает, может быть, мне удастся задать умный вопрос, и это привлечёт ко мне внимание одного из ваших уважаемых гостей из одного из крупных колледжей, который решит, что я могу стать достойным дополнением к его факультету, и спасёт меня от Мюльбаха.»

Созыв должен длиться три дня ‑ понедельник, вторник и среду. Выступление Блоджетта было назначено на вечер среды. И он решил считать, что такой график свидетельствует о важности его выступления, как будто созыв был организован для постепенного достижения кульминации. В таких обстоятельствах у меня не хватило духу заметить, что, поскольку вечерний поезд отправлялся примерно за час до его выступления, велика вероятность того, что большинство гостей покинут университет к тому времени, когда он должен был выступить, поскольку в противном случае им пришлось бы остаться на ночь до следующего дня, прежде чем они смогли бы уехать на поезде.

На следующий день, во вторник, я покинул свой офис рано, сразу после обеда. Это был слишком хороший день для работы. Я неторопливо прогуливался, наслаждаясь апрельским воздухом. Я выбрал длинный путь обратно в пансион ‑ через кампус. Я увидел Эрла Блоджетта и остановился, чтобы поговорить с ним. Я пригласил его присоединиться ко мне по пути домой, но он собирался посетить несколько лекций, и я оставил его.

Только подъехав к пансиону, я увидел, как Эрик сворачивает за угол. Я подождал его, и мы вместе поднялись по парадной лестнице. Почта была только что доставлена и лежала стопкой на столике в холле. Я пролистал письма, чтобы узнать, есть ли там что‑нибудь для меня или для Ники.

«Полагаю, для меня ничего не найдётся», ‑ сказал Эрик.

«А вот кое‑что для вашего соседа», ‑ и я протянул ему конверт.

К письму прилагалась пара журналов, и я бегло просмотрел их, пока Эрик поднимался к себе в комнату. Когда я вошёл, Ники сидел за своим столом в кабинете и проверял работы учеников.

«Ты собираешься пойти сегодня на ужин в честь созыва?»

Он кисло усмехнулся. «Я был на обеде в честь созыва сегодня в полдень», ‑ сказал он. «Это примерно столько, сколько я могу выдержать в созыве. Я могу простить студень цыплёнка в сливочном креме и сырой оболочке из теста, поскольку это стандарт, но разговоры на таких мероприятиях немного сложнее для пищеварения. По обе стороны от меня сидели две женщины, которые разговаривали в основном через меня и несли полнейшую чушь. Одна на полном серьёзе утверждала, что в каждом листике или бутоне кроется разгадка всего космоса. Я не знаком с более безумными теориями трансценденталистов, но не думаю, что кто‑то из них действительно верил в эту чепуху с чисто практической точки зрения, то есть в то, что можно определить скорость вращения Земли, изучая лист дерева.»

«И вы думаете, что в это поверила ваша спутница по обеду?»

«Она была в Индии, и её водили по всем туристическим ловушкам ‑ обычные гуру, а у одного была такая фишка: он брал один волос с головы человека и рассказывал о нём все. Ещё одна его фишка: он завязывал себе глаза и заставлял одного из компании ‑ их было около двадцати, как я понимаю, ‑ взять одну ноту на местной арфе, а потом мог сказать, кто из двадцати взял эту ноту".

«В это, конечно, трудно поверить, но я разговаривал с концертирующим пианистом, который сказал мне, что если бы он и Рубинштейн ударили по одной и той же клавише на одном и том же рояле, то разница в звучании была бы очевидной для любого.»

«Глупости», ‑ решительно заявил Ники.

В этот момент тишину нашего пансиона нарушил пронзительный хриплый свист соседского чайника. Ники настолько уверен в своих суждениях, что шанс поспорить с ним был непреодолим. Я, казалось, внимательно слушал мгновение, затем сказал: «Я так не уверен, Ники. Теперь я готов поспорить, что диссонанс этого чайника показывает тонкую среднеевропейскую руку нашего друга Эрика, а не сдержанного, полного подавленного превосходства Блоджетта.»

«Тогда вы проиграете», ‑ сказал Ники с язвительной ухмылкой, ‑ «потому что граф Блоджетт ‑ любитель чая, а Эрик пьёт кофе.»

Я пошелестел монетами в кармане брюк. «Я всё ещё готов заключить пари», ‑ самодовольно сказал я.

Ники посмотрел на меня из‑под своих кустистых бровей. «Вы слишком уверены», ‑ сказал он. «Вы должны что‑то знать. Вы встретили Эрика на лестнице, и он сказал вам, что его соседа нет дома?»

Я озорно кивнул. «Что‑то вроде этого. Я встретил Эрла в университете, и он сказал, что останется на несколько лекций. Эрик зашёл со мной. Я остановился, чтобы просмотреть почту. Там было письмо для Эрла, которое я отдал Эрику, чтобы он передал. Я решил, что Эрл не передумал насчёт лекций и что Эрик должен быть в комнате один. Полагаю, он решил попробовать чай, чтобы посмотреть, что Эрл находит в этом напитке.»

Ники вернулся к своим проверкам, пока я говорил. Не поднимая глаз, он сказал: «Свист чайника не означает, что наш друг заваривает чай, а только то, что он кипятит воду.»

«А для чего ещё ему кипятить воду?»

«Есть множество причин, по которым он может кипятить воду. Его может даже интересовать не вода, а побочный продукт.»

«Что является побочным продуктом кипячения воды?» ‑ требовательно спросил я.

«Пар.»

«Пар? Зачем ему пар?»

Ники отложил свою стопку студенческих работ и посмотрел на меня. «Он может понадобиться, чтобы отклеить заклейку на конверте.»

«Вы думаете, он вскрывает письмо Блоджетта? Зачем ему читать почту Блоджетта?»

Ники откинулся в кресле. «Давайте подумаем об этом. Конечно, он может быть чрезвычайно любознательным человеком, который считает всё, что для него закрыто, вызовом своему любопытству. Но это не слишком вероятно. Также маловероятно, что он знает кого‑то, кто мог бы писать Блоджетту. Это говорит о том, что в запечатанном конверте было что‑то такое, что указывало на то, что ему стоит вскрыть его.»

Я проникся духом игры. «То есть он мог что‑то определить по почерку или обратному адресу?»

«Вполне возможно», ‑ сказал Ники, ‑ «но это означало бы, что адрес был написан почерком самого Блоджетта.»

«Как вы пришли к такому выводу?»

«Эти два человека, Блоджетт и Эрик, занимаются совершенно разными науками; они из совершенно разных слоёв общества и из совершенно разных частей страны. Маловероятно, что у них есть общие друзья или знакомые. Единственный почерк, который может быть ему знаком, ‑ это почерк Блоджетта, поскольку он видел его записи, которые, возможно, валялись повсюду. Не исключено, что это может возбудить его любопытство: что Блоджетт пишет сам себе? Но я имел в виду, что простое ощущение конверта может заставить его захотеть открыть оной.»

«Деньги? Вы имеете в виду, что в нём могут быть денежные купюры крупного номинала?»

Ники покачал головой. «Они будут чувствоваться так же, как и любая другая бумага. Если бы это было что‑то тяжёлое...»

«Как монета», ‑ воскликнул я, имея в виду редкий антиквариат.

«Возможно, но не разумно. Если бы это была монета большой ценности, он наверняка увидел бы её, когда Блоджетт вскрывал письмо, ‑ если бы только захотел увидеть. С другой стороны, если бы он хотел украсть её, то не стал бы вскрывать конверт, а просто взял бы его. Однако рано или поздно кража была бы обнаружена, и расследование показало бы, что письмо взял Эрик. Нет, я бы сказал, что эта линия рассуждений не слишком плодотворна. Я склонен согласиться с тем, что в конверте было что‑то, что можно было пощупать, возможно, металл, обязательно плоский. Но я скорее думаю, что это может быть что‑то, что само по себе не имеет большой ценности, например, ключ.»

«Женщина...»

Ники улыбнулся. «Вы неизлечимо романтичны. Вы собирались предположить, что какая‑то женщина прислала Блоджетту ключ от своей квартиры для свидания. Почему‑то наш друг Блоджетт не похож на такого человека. И с чего бы Эрику интересоваться похождениями своего соседа по комнате? Нет, нет, ключ от шкафчика более вероятен, чем ключ от дома.» Ники энергично кивнул головой. «Да, ключ от шкафчика ‑ это наиболее вероятная вещь. А ключ от шкафчика подразумевает что‑то маленькое, по крайней мере портативное и, вероятно, ценное.»

«Но где Блоджетт мог взять ключ от шкафчика?»

«Он приобрёл бы оной так же, как и всё остальные. Он сходит с поезда в незнакомом городе. Темно, и он направляется в пансион ‑ не в отель с сейфом, заметьте. Что может быть естественнее, чем положить ценный предмет в одну из камер хранения в депо?»

Я задумчиво кивнул.

«Теперь нам придётся полагаться на наше воображение. Почему он просто не положил ключ в карман, а вложил в конверт и адресовал себе здесь, в пансион?» Он пожал плечами. «Он нервный, раздражительный человек. Возможно, как только он закончил прятать предмет, он заметил, что за ним кто‑то наблюдает, или подумал, что заметил. Просто спрятав предмет в шкафчик, он не сможет обеспечить сохранность оного, если через несколько минут после выхода из депо его подстерегут и отнимут ключ.»

«Он мог бы взять такси на вокзале», ‑ возразил я.

«Вечером понедельника? Когда в город приезжают десятки незнакомых людей, а в наличии только одно штатное такси? Вероятно, он попросил такси, а ему сказали, что сейчас нет. Тогда его, в свою очередь, спросили, куда он едет. Когда он сказал, что едет в Киф‑Хаус, то, возможно, впервые узнал, что это пансион, а не отель. А затем продолжили рассказывать ему, что пансион находится всего в паре кварталов оттуда, и что он может легко дойти пешком.»

«Ладно, я допускаю, что он мог нервничать и думать, что за ним кто‑то наблюдает, но...»

«И я хотел бы заметить», ‑ вклинился Ники, ‑ «что конверт, адресованный Блоджетту его собственной рукой, с почтовым штемпелем, сделанным вчера из этого самого города, в сочетании с ощущением ключа ‑ всё это навело бы нашего друга Эрика именно на такие мысли.»

«Но, позвольте, Ники, почему это должно быть ценным предметом? Может быть, у него было два чемодана, и он не чувствовал себя в состоянии нести оба, особенно если он собирался идти пешком. Что может быть естественнее, чем положить один в шкафчик и нести другой, тот, в котором лежит его бритвенный набор?»

«Он пробудет здесь всего пару дней. Две сумки ‑ это маловероятно. Кроме того, если бы это был всего лишь саквояж, в котором лежала смена нижнего белья и несколько запасных рубашек, он не стал бы отправлять себе ключ по почте. Он просто положил бы оной в карман.»

«Полагаю, вы предполагаете, что это...»

«Полагаю, вы считате, что это чаша «Адельфи», которую он оставил в шкафчике. Сколько, по его словам, она стоит?»

Ники со смаком кивнул. «Он не сказал, кроме того, что она бесценна. Конечно, он имел в виду, что это уникальная вещь, и поэтому за неё нельзя назначить цену. Но даже если бы её разбили на части, я думаю, что золото и драгоценные камни составили бы много тысяч долларов.»

«Чёрт побери, Ники, человек не станет таскать с собой что‑то подобное, а потом оставлять это в железнодорожной камере хранения.»

«Почему бы и нет?» ‑ требовательно спросил Ники. «Если предмет небольшой и не тяжёлый, то какой лучший способ перевезти таковой из одного места в другое, чем попросить кого‑то его туда донести? Я полагаю, что у предмета есть собственный чехол для переноски с ручкой, который выглядит как дорожная сумка. Вы считаете, что такой предмет следует перевозить в бронированной машине с охраной? Это было бы опасно. Это насторожило бы каждого вора в округе. Для вас естественно так думать, поскольку ваша работа не требует обращения с ценными предметами. Но те, кто обычно это делает, относятся к этому гораздо более прозаично. Я знал одного торговца алмазами, который много путешествовал. Он возил целое состояние в неоправленных камнях в маленьких сложенных бумажках – посылках, как он их называл, – и носил их в кошельке во внутреннем нагрудном кармане.»

«Тогда ваша идея заключается в том, что Эрик видит конверт, адресованный Блоджеттом самому себе...»

«И с почтовым штемпелем отсюда», ‑ вмешался Ники.

«Хорошо, и штемпель отсюда, и он нащупывает в нём ключ и, зная, что Блоджетт собирается выставить чашу «Адельфи», приходит к тому же выводу, что и вы, ‑ что в настоящее время она покоится в шкафчике в нашей скромной камере хранения, а не в сейфе казначея в университете, будучи предварительно отправлена туда руководством музея.»

«Именно так.»

«Тогда зачем он потрудился отпарить конверт?» ‑ спросил я с триумфом. «Почему бы ему просто не вскрыть оной, достать ключ, пойти в депо и не забрать предмет? Или он не уверен в этом так же, как и вы, и намерен сначала осмотреть содержимое шкафчика, а потом, если это не чаша, снова запечатать ключ в конверт?»

«Нет‑нет‑нет», ‑ решительно сказал Ники. «Он уверен, но он не может просто пойти туда и взять чашу. Во‑первых, в это время отсюда не отходит поезд. А во‑вторых, Блоджетт пропустит письмо. Мы знаем, что оно пришло. Подозрение указывает... Подозрение? Нет, уверенность указывает на Эрика. И как далеко, по‑вашему, он смог бы добраться? Посмотрите туда.»

Он стоял у окна, и я присоединился к нему. На тротуаре прямо под нашими окнами стоял Эрик. Он постоял мгновение, глядя то в одну, то в другую сторону, а потом, засунув руки в карманы, так как в воздухе всё ещё ощущалось дуновение, повернул направо и бодрым шагом направился к депо.

Ники отвернулся. «Никакой опасности», ‑ сказал он. «Он спустится в депо, положит четвертак в один из шкафчиков и положит ключ в конверт. Нет, не положит. Блоджетт может вспомнить, где находится его шкафчик. Он переложит чашу из шкафчика Блоджетта в другой, а потом положит оригинальный ключ обратно в конверт.»

«И что нам с этим делать?» ‑ спросил я. «Может, позвонить в полицию и попросить их...»

«Позвонить в полицию?» ‑ Ники уставился на меня в недоумении. «За что?» ‑ потребовал он. «Потому что молодой человек решил вскипятить воду, чтобы приготовить чашку растворимого кофе, вместо того чтобы заняться приготовлением на перколяторе?»

«Но он пошёл в депо...»

«Чтобы узнать расписание, я полагаю.»

До меня вдруг дошло, что меня обманули, и что Ники просто отплатил мне за моё глупое пари, а на самом деле ничего не произошло, кроме того, что Эрик вскипятил чайник с водой.

Тем не менее мне было не по себе, и на следующее утро, после того как Ники ушёл, я позвонил в офис и сообщил, что в этот день меня не будет. Я сел у окна, откуда открывался вид на улицу. Вскоре после десяти я увидел, как Эрик вышел и направился к университету. Я надел пальто и последовал за ним, держась примерно в квартале позади, но стараясь, чтобы он всё время был в поле зрения. Когда мы подошли к университету, я ускорил шаг и приблизился к нему, чтобы не потерять его в толпе. Я держал его в поле зрения всё утро. Когда он вошёл в зал заседаний и занял место впереди, я последовал за ним и занял место сзади. В полдень я увидел, как он вошёл в кафетерий, и только тогда оставил его и направился домой. Ники был в комнате, когда я пришёл.

«Разве вы не ходили сегодня в офис?» ‑ спросил он с весёлой ухмылкой на своём уксусном лице.

«Нет, не ходил», ‑ коротко ответил я.

Я устроился у окна и угрюмо смотрел на улицу внизу, пока Ники продолжал листать свои бесконечные студенческие работы. Вскоре я увидел идущего по улице Эрика, а ещё через минуту услышал, как он поднимается по ступенькам через одну. Очевидно, он был в приподнятом настроении. Мы слышали, как он двигался в своей комнате, и я решил, что он собирает вещи.

Через четверть часа он постучал в нашу дверь. «Я так рад, что вы оба дома», ‑ сказал он. «Я уже ухожу. Я уезжаю на тридцатом. Было приятно с вами познакомиться.»

«Мы проводим вас до депо», ‑ сказал Ники. «На этом поезде уедет довольно много людей. Я должен попрощаться с некоторыми из них.»

«А вы извлекли пользу из созыва?» ‑ спросил Ники, пока мы шли.

Молодой человек усмехнулся. «У меня было одно предложение о работе», ‑ сказал он, ‑ «но оно в Индии».

Хотя мы пришли рано, в депо уже было несколько человек, ожидавших поезда. Мы стояли там, ведя неспешный разговор. Несколько человек, с которыми мы познакомились, кивнули нам, а один или два подошли, чтобы пожать руки и попрощаться. Пока мы так разговаривали, Эрик отошёл к газетному киоску. Он купил журнал, чтобы почитать его в поезде, а затем проследовал в камеру хранения. Я уже собирался последовать за ним, когда Ники подал мне знак оставаться на месте. Затем он последовал за ним.

Поезд остановился, и толпа хлынула вперёд, чтобы рассесться. Я ждал, гадая, что происходит. Наконец кондуктор крикнул «все на борт», и только тогда я увидел Эрика, который бежал к поезду. Я уже собирался перехватить его, как вдруг увидел Ники. Он прогуливался и выглядел самодовольным и довольным собой.

«Ну?» ‑ потребовал я.

В ответ Ники протянул руку, и на его поднятой ладони оказался ключ от шкафчика.

«Что он сказал?»

«Я попросил у него ключ, и он увидел, что я знаю», ‑ говорит Ники. Он спросил меня, не видел ли его кто‑нибудь, и я ответил: «Нет, но я слышал, как вы кипятили воду.» Тогда он отдал мне ключ.»

«И что теперь?» ‑ спросил я.

«Думаю, как прокурор округа, вы должны иметь достаточное влияние на начальника станции или того, кто здесь главный, чтобы открыть шкафчик, и мы могли бы перенести туда чашу.» Голос его звучал раздражённо.

Когда мы возвращались в пансион, я сказал: «Как вы думаете, Ники, правильно ли мы поступили, отпустив его? В конце концов, мы покрываем преступление.»

«Было бы лучше, если бы всё это стало достоянием общественности и университет оказался вовлечён в скандал, не говоря уже о том, что Блоджетт потерял бы работу?»

Я не стал настаивать на этом.

Когда мы вернулись в пансион, Блоджетт уже был там. «Похоже, я упустил Эрика», ‑ сказал он. «Я планировал вернуться, чтобы проводить его, но в последнюю минуту мне нужно было сделать кое‑какие бумажные приготовления для сегодняшнего выступления.»

«Чаша уже прибыла?» ‑ серьёзно спросил Ники.

«Прибыла? Да, я привёз её с собой. Я оставил её в одной из камер хранения на железнодорожной станции.»

«На железнодорожной станции?»

Блоджетт рассмеялся. «Уверяю вас, здесь вполне безопасно. Это самое лучшее место. Я заберу её по дороге, а потом на такси доберусь до университета. Вы придёте сегодня на собрание?»

«У нас назначена встреча», ‑ сказал Ники, ‑ «но мы постараемся зайти хотя бы на несколько минут.»

Мы не пошли на собрание. Вместо этого мы провели вечер за игрой в шахматы в факультетском клубе. К этому времени все посетители уже ушли, и в клубе было тихо и спокойно. В девять часов вошёл профессор Ричардсон. Его фотографировали, и он нёс свои академическую мантию и шапочку на сгибе руки. Он тяжело присел и стал обмахиваться своей шапочкой как веером.

«Слава Богу, всё позади», ‑ сказал он.

«Успешный созыв, профессор?» ‑ спросил я.

«Всё в порядке, думаю, как и бывает в таких случаях», ‑ сказал он. «Конечно, Прексу хотелось бы большей огласки, чем мы получили. Думаю, ему хотелось бы чего‑то действительно драматического, чтобы попасть в заголовки газет, ‑ убийства, возможно, или кражи университетских запасов урана.»

«Вам следовало рассказать нам раньше», ‑ сказал Ники. «Мы могли бы всё устроить.»

По вечерам сред я ужинаю в факультетском клубе, будучи там в качестве гостя Ники Вельта, предположительно для того, чтобы уравновесить пятничные вечера, когда он приходит ко мне домой на вечер шахмат.

Когда Эллис Джонстон, прокурор округа Саффолк, зашёл ко мне в среду поздно вечером в январе по делам, я пригласил его присоединиться к нам за ужином. Честно говоря, я не был уверен, как Ники воспримет мою инициативу, связанную с появлением у него ещё одного гостя, ‑ Ники может быть весьма чувствителен к таким вещам, ‑ но всё прошло очень хорошо. Он вспомнил, что встречался с Джонстоном в моём доме, и был рад видеть его снова. Он провёл нас в столовую, словно снисходительный дядюшка, забравший из школы пару любимых племянников на угощение. Он усадил нас по обе стороны от себя и настойчиво предлагал нам самые богатые блюда, когда подошел официант, чтобы принять наши заказы.         .

Конечно, мы говорили о погоде. Наша зима в тот год била метеорологические рекорды. В декабре было три сильных снежных бури, не сменившихся ни одной ощутимой оттепелью. Такая картина сохранилась и в январе: десятидюймовая метель на Новый год, буран три дня спустя, оставивший шестнадцать дюймов снега, и похолодание, из‑за чего термометр держался около нуля в течение двух недель. И когда в конце этого периода температура немного повысилась, то случилось это лишь для того, чтобы выпало больше снега.

Джонстон сказал: «Ехать по улицам города ‑ всё равно что бежать по бобслейной трассе. Снежные завалы по обе стороны от вас так высоки, что вы не видите людей на тротуарах. Только вчера мы нашли человека, погребённого под сугробом. Это было на Холгейт‑стрит. Это, конечно, не главная транспортная артерия, но довольно оживлённая улица. Он лежал там с момента сильной метели четвёртого числа. Это три недели. Представьте себе сотни людей, которые прошли мимо него за это время, и никто ничего не узнал.»

«Я слышал этот сюжет в новостях вчера вечером», ‑ сказал я. «Есть подозрение в убийстве, не так ли?»

«Никаких подозрений», ‑ мрачно сказал Джонстон. «Это точно убийство. Ему проломили голову, и он лежал, сложив руки по бокам, уж слишком аккуратно. Вряд ли человек мог так упасть случайно.»

«Звучит довольно интересно», ‑ сказал я.

Джонстон пожал плечами. «Просто ещё одно дело на хлеб с маслом.»

«А что такое хлеб с маслом?» ‑ спросил Ники.

Джонстон коротко рассмеялся. «У моего шурина хозяйственный магазин, ‑ сказал он небрежно, ‑ и когда бы вы ни зашли туда, вы можете увидеть женщину, покупающую сковородку, или мужчину, покупающего садовый шланг. Даже если это постоянные клиенты, он может не увидеть их снова в течение нескольких месяцев. Поэтому он рассматривает эти продажи как джем. В каком‑то смысле они почти случайны. А вот плотники, сантехники и электрики, которые торгуют с ним, ‑ это его хлеб с маслом. Он может рассчитывать на то, что будет видеть их несколько раз в неделю в течение всего года. Теперь в городе есть значительная часть профессиональных преступников. Мы можем рассчитывать на то, что они дадут нам работу из недели в неделю. Так что они ‑ наш хлеб с маслом.»

«А в делах о хлебе насущном ваши следственные процедуры как‑то отличаются?» ‑ спросил Ники.

«Обычно мы узнаём, кто отвечает за ту или иную работу, почти сразу после её выполнения, по тому, как она делается, или по слухам, которые распространяются по улицам, но в основном потому, что мы стараемся узнать этих людей. Мы знаем, как они думают и что чувствуют. Мы знаем, под каким давлением они работают и каков баланс сил в каждый конкретный момент времени. В то же время, будучи профессионалами, эти люди умеют заметать следы. Поэтому мы, как правило, знаем, кто совершил то или иное преступление, но у нас нет доказательств. Ваши рассуждения и анализ были бы бесполезны в таких случаях, профессор. У вас не будет никаких зацепок. Честно говоря, в наших методах нет ничего хитрого, когда речь идет о «хлебных» делах. Мы не разбрасываемся ими, хотя при моём предшественнике несколько лет назад это делалось довольно часто. Мы подробно расспрашиваем тех, кто участвует в деле. Понимаете, мы ищем брешь в их броне, чтобы вбить туда клин и вскрыть их. Возможно, нам придётся надавить на одного человека, чтобы он в свою очередь надавил на другого, который, возможно, обеспечил подозреваемому алиби. Как только алиби будет разрушено, мы получим дело. Возьмём, к примеру, нынешнее дело. Когда лейтенант полиции сообщил мне, что Джон Рейли получил своё, я сразу же предложил ему вызвать на допрос Терри Джордана, а он, ухмыляясь, сказал мне, что они уже это сделали.

Строго говоря, Джон Рейли не принадлежал к преступному миру. По крайней мере, мы никогда не могли на него ничего повесить. Он был, можно сказать, на периферии. Он владел несколькими трущобными домами и кучей захудалых пансионов, занимался поручительством и денежным кредитованием. Холостяк, около пятидесяти лет, он был маленьким жокеем, всегда одетым по высшему разряду, с преувеличенным чувством собственного достоинства. Если вы называли его Джоном или Рейли, он поправлял вас: «мистер». Так что в округе его знали как Мистера Джона.

У него был маленький кабинет в здании для адвокатов прямо на площади Кортхаус. Его там никогда не было, но вы могли оставить сообщение его клерку Сайрусу Герберу, и оно доходило до него. Там оставляли деньги те, кто был ему должен, а уборщики его недвижимости оставляли собранную арендную плату. Как я уже сказал, мы занимаемся тем, что узнаём о таких людях, и мы знали, что Терри Джордан неравнодушен к мистеру Джону.

Терри Джордан ‑ здоровенный парень, добросердечный, но не слишком наделённый мозгами. Он прошёл путь от малолетнего преступника до мелкого преступника, но никогда не был в этом очень успешен. В его кругах его называют прирождённым козлом отпущения ‑ ну, знаете, всегда последним перелезает через забор. В конце концов он устроился помощником менеджера, что в переводе означает «вышибалой», в кафе «Хай‑Хэт». Там была официантка, большая белокурая амазонка по имени Лили Черри. Он симпатичный парень, поэтому неудивительно, что через некоторое время она стала его девушкой.»

«Вы имеете в виду, что они обручились?» ‑ спросил Ники.

Джонстон ласково улыбнулся ему. «Нет, профессор, они не обручились и не поженились, когда он переехал в её квартиру. Это была просто удобная договоренность, и они оба продолжали работать в «Хай‑Хэте». Потом Терри снова стал беспокоить. Мы взяли его по обвинению в краже со взломом, и он получил год тюрьмы. В его вине не было никаких сомнений, вы понимаете, и только его собственная глупость позволила нам повесить это на него, но каким‑то образом, возможно, из‑за слов полицейского детектива, он вбил себе в голову, что мистер Джон имеет какое‑то отношение к его аресту. В этом не было ничего особенного ‑ просто слишком ретивый полицейский надеялся получить зацепку. Такое случается постоянно. Трудно представить, чтобы даже такой легкомысленный человек, как Терри Джордан, воспринял это всерьёз.»

«Если только он не хотел в это поверить», ‑ предположил Ники.

Джонстон одарил его быстрым оценивающим взглядом. «Вы имеете в виду, чтобы он мог сказать себе, что это не его вина. В этом вы правы, профессор. В любом случае, так оно и было. Обоснованно или нет, но Терри считал, что мистер Джон его сдал, и о том, что он так думает, было известно. Для якобы умного человека мистер Джон поступил глупо. Хотя он и знал, что чувствует Терри, тем не менее он начал флиртовать с Лили и через некоторое время занял место Терри в квартире. С точки зрения девушки, это была неплохая сделка: она могла не работать, у неё появились новые украшения и даже кабриолет мистера Джона, в котором она могла кататься.

Терри не ждал, что она будет сидеть дома и заламывать пальцы, ожидая, когда он выйдет из тюрьмы. Он не был женат на ней, и, вероятно, между ними не было ничего особенного. Но это сочетание двух вещей ‑ его первоначального чувства к мистеру Джону и теперь ‑ пристрастие того к его девушке...»

«Царь Давид и Вирсавия», ‑ пробормотал Ники.

«Именно так», ‑ сказал Джонстон. «А ещё это был вопрос престижа. Все знали, что он обвинил мистера Джона в своём аресте. Так что это было ещё одним оскорблением. Он должен был отомстить за свою честь, так сказать, иначе он станет посмешищем в своём кругу. Убийства я не ожидал, хотя и удивился бы, если бы он его немного не поколотил. Возможно, он только это и планировал сделать, но просто ударил немного сильнее, чем намеревался.

Терри вышел второго января. Он поехал к Лили. Мы знаем об этом. Затем он начал наводить справки о мистере Джоне. Он даже заходил к нему в офис и спрашивал Сайруса Гербера, где его можно найти. Я же говорил, что он не слишком умный.»

Джонстон наклонился вперёд и стал отмечать пункты на пальцах. «Что у нас есть? Мы знаем, что Терри затаил злобу на мистера Джона ‑ это мотив. Он выходит из тюрьмы второго числа и начинает его искать ‑ это возможность. Оружие? Любой инструмент, гаечный ключ, палка ‑ всё сгодится. Теперь о методе: четвёртого, то есть всего через два дня, начинается метель; он находит мистера Джона; угоняет машину ‑ он довольно одарённый человек, но, собственно говоря, в такую погоду многие люди не выключают моторы, когда останавливаются на время. Поэтому он угоняет машину и догоняет мистера Джона. Возможно, он бьёт его по голове гаечным ключом, чтобы убедить сесть в машину, но бьёт слишком сильно, и мужчина умирает. Итак, около четырёх часов, и у нас бушует метель. На дорогах было очень мало машин и почти не было пешеходов. При таком снеге видимость была около пятидесяти футов.

Он едет по дороге в поисках места, где можно запрятать тело. В это время выпало около шести дюймов свежевыпавшего снега, а по обеим сторонам улицы выстроились снежные валы высотой около четырёх футов, оставшиеся от предыдущих снегопадов. Он находит подходящее место и съезжает на обочину. Никто не приближается к нему, и в зеркале заднего вида он не видит никого, кто ехал бы позади него. Он открывает дверь машины, поднимает тело и кладёт его на сугроб. Сверху он набрасывает немного снега. Он знает, что до того, как буря утихнет, выпадет ещё шесть‑десять дюймов, а потом появятся снегоуборочные машины. Он в полной безопасности. Никто не остановится в такую погоду, чтобы узнать, не попал ли он в беду и не нужна ли ему помощь. Если вы были за рулем, то продолжаете ехать, надеясь, что не застрянете сами.

Через несколько минут он снова садится в машину и уезжает...»

«Почему вы так уверены в дате и времени?» ‑ спросил я.

Джонстон усмехнулся. «Мы уверены, что всё в порядке. Это было не слишком сложно. Мы вырезали керны из снежного вала вокруг тела, а затем проанализировали их так, как это сделал бы геолог. Видите ли, мы знали, когда и сколько выпало снега. В департаменте улиц есть записи о том, когда они пахали и когда посыпали песком. Сочетание этих двух данных позволило нам получить довольно точные данные.»

«А что говорит Терри?» ‑ спросил я.

«О, он, конечно, всё отрицает.»

«Вы сказали ему, что знаете, что он искал мистера Джона?»

«Он настаивает на том, что никогда его не видел. Он утверждает, что, когда он пришёл к Лили, она сказала ему, что они с мистером Джоном собираются пожениться. Они собирались поехать во Флориду и пожениться по дороге. И он настаивает, что искал мистера Джона только для того, чтобы сказать ему, что он не держит на него зла, и пожелать ему удачи.»

«Вполне возможно», ‑ пробормотал Ники.

Джонстон одарил его язвительной улыбкой. «Вы шутите, профессор? Зачем мистеру Джону жениться на Лили, особенно когда он уже год живёт с ней. Хотя я допускаю, что она может так думать. Она тоже не слишком умная. В любом случае, она подтверждает историю Терри.»

«Она заявила о его пропаже?» ‑ спросил я.

Джонстон покачал головой. «Никто не заявлял о его пропаже.»

«Разве это само по себе не подозрительно?» ‑ спросил я. «Если он был её женихом и пропал на три недели...»

«На первый взгляд так и есть, ‑ сказал Джонстон, ‑ но, по правде говоря, это не слишком много значит. Эти люди вряд ли обратились бы в полицию. Насколько ей известно, его отсутствие может означать лишь то, что у него были какие‑то делишки за городом. Да и вообще, вряд ли кто‑то станет сообщать о его отсутствии. Мужчина был холостяком. Кроме овдовевшей невестки и её сына, у него вообще нет семьи. Кто ещё мог по нему скучать? Клерк? Он сказал, что не видел мистера Джона по нескольку недель, даже когда тот каждый день бывал рядом с площадью Кортхаус. Он ничего не знал о бизнесе, потому что так было нужно мистеру Джону. Если кто‑то приходил заплатить деньги, он брал их и давал квитанцию. Если кто‑то хотел связаться с мистером Джоном, он оставлял ему записку. Ему платили за месяц, так что он даже не начинал думать об этом ещё неделю. Конечно, через некоторое время, скажем, через пару месяцев его друзья, Лили или клерк начнут наводить справки, чтобы выяснить, что им удастся узнать по слухам. А потом, если ничего не узнают, рискнут обратиться в полицию. Но это будет уже после нескольких месяцев отсутствия. Остаются его невестка и её сын, Фрэнк Рейли. Это респектабельные люди, которые мало связаны с ним. Она ‑ школьная учительница на пенсии. Фрэнку, её сыну, около тридцати, он не женат и живёт с ней. Он держит магазин открыток и пластинок неподалёку от их дома в пригороде. Обычно о мистере Джоне не было слышно месяцами. В последний раз они виделись с ним в начале ноября. У Фрэнка был шанс купить магазин, в котором он работал. Его босс должен был уехать в Аризону по состоянию здоровья, и был шанс приобрести его по выгодной цене. Фрэнк поехал к дяде, как я понял, вопреки воле матери, и мистер Джон дал ему деньги, шесть тысяч долларов.

Вчера я просматривал книги мистера Джона, и это подтвердилось. По понятным причинам мистер Джон не очень‑то любил вести учёт. Он даже не сохранил свои старые банковские выписки. Большая часть его дел, как я полагаю, велась за наличные, но кое‑что он оплачивал чеками, и в его столе лежала трёхъярусная чековая книжка. Судя по корешкам, три чека на две тысячи долларов каждый были выписаны на имя Фрэнка Рейли седьмого ноября.»

«Три чека?»

«По словам Фрэнка, это было сделано для того, чтобы он мог торговаться. Он должен был предложить сначала две тысячи, потом четыре тысячи, если это не сработает, и, наконец, шесть, если это будет абсолютно необходимо. Я полагаю, что Фрэнк, который, по правде говоря, является в некотором роде артистичным молодым человеком, немного смазливым, счёл недостойным торговаться и не пытался этого делать. Очевидно, он не принадлежит к числу великих финансовых умов нашего времени, но производит впечатление порядочного человека и предан своей матери, которая страдает артритом и передвигается с тростью. С его точки зрения, главным преимуществом магазина было то, что тот расположен недалеко от его дома, и он мог забегать, когда это было нужно его матери. Они действительно очень хорошие люди.»

Мы закончили ужин и по предложению Ники отправились в Общинную комнату, чтобы выпить кофе. Официант переставил журнальный столик перед камином и расставил вокруг него кресла. Когда он обслужил нас, и мы снова остались одни, я резко сказал: «Не вижу, чтобы у вас было какое‑то дело.»

«Пока нет, ‑ признался Джонстон, ‑ но человек у нас есть.»

«Но вы не можете его оставить», ‑ настаивал я.

«Мы можем задержать его для допроса. И мы его допросим. Мы проверим каждую минуту его жизни с тех пор, как он вышел из тюрьмы. Мы будем допрашивать его снова и снова. И если он хоть раз противоречит сам себе, это будет нашим клином.»

«Вероятно, вы могли бы заставить и меня признаться при таком же обращении», ‑ сказал я.

Джонстон покраснел. Он уже готов был ответить в гневе, но сумел взять себя в руки. «Мы боремся с огнём», ‑ жёстко сказал он. «Мы знаем, что он убил его...»

«Я понимаю, почему вы считаете, что он убил его, ‑ перебил Ники, ‑ но я не могу понять, почему он его похоронил.»

Джонстон повернулся к Ники, очень резко, как бы игнорируя меня. «Естественно, он не хотел, чтобы тело нашли. Он сделал это по той же причине, по которой убийца закапывает свою жертву в лесу или привязывает к ней груз и сбрасывает через мост в океан.»

Ники покачал головой. «Конечно, мистер Джонстон, вы видите разницу между закапыванием человека в сугроб на оживлённой улице, с одной стороны, и закапыванием его в лесу или сбросом в океан ‑ с другой.»

«В чем же разница?» ‑ потребовал ответа Джонстон.

Ники позволил себе кривую улыбку. «В последнем случае действия сопровождаются надеждой, небезосновательной, что тело вообще никогда не будет найдено, или если будет найдено, то не скоро и в неузнаваемом состоянии. Но если закопать человека в сугроб на одной из улиц города, есть уверенность, что его найдут, и легко узнают и опознают, когда это произойдёт. Он будет сохранён в глубокой заморозке. При нашей обычной погоде обнаружение затянулось бы на несколько дней или неделю. Даже при такой необычной зиме убийца мог надеяться только на задержку в месяц или около того.»

«Ну, это даст ему гораздо больше времени для побега», ‑ сказал Джонстон.

Ники решительно покачал головой. «При современных средствах передвижения не нужны недели или даже дни, чтобы скрыться. Достаточно часа или двух, чтобы добраться до железнодорожной или автобусной станции или до аэровокзала. Кроме того, Терри ведь не пытался скрыться, не так ли? Ведь полиция без труда поймала его, не так ли? Я хочу знать, почему убийца просто не открыл дверь машины, не вытолкнул тело своей жертвы и не поехал дальше. Тело упало бы у подножия снежного вала, и даже если бы его обнаружили почти сразу, был бы велик шанс предположить, что оно стало жертвой водителя, совершившего наезд. Если бы тело было полностью или частично закрыто падающим снегом, велика вероятность, что его задел бы проезжающий мимо автомобилист или даже снегоуборочная машина. В любом случае, полученные ушибы замаскируют удар по голове, и убийство можно будет счесть несчастным случаем.»

«Он мог запаниковать», ‑ предположил Джонстон.

«Тогда он с ещё большей вероятностью бросил бы тело и сбежал», ‑ возразил Ники. «Боюсь, вы не понимаете всего смысла моего вопроса. Эффект от закапывания тела в сугроб заключался в том, что он отложил его обнаружение на несколько дней. Поскольку это столь необычный поступок, справедливо предположить, что убийца хотел именно этого.»

«На что он мог рассчитывать?» ‑ продолжал требовательным тоном Джонстон.

Ники поджал губы, словно надкусил кислый лимон. «Я уверен, что существует множество вариантов, но один из них мне сразу же приходит на ум: если у него был датированный чек Мистера Джона, он мог надеяться обналичить его.»

Джонстон благодарно поднял бровь. «Вы имеете в виду, что если бы было известно, что он мёртв, то банк автоматически прекратил бы выплату по любому чеку, датированному после даты его смерти. Это интересная возможность, профессор. Может оказаться, что Терри не собирался убивать мистера Джона или даже избивать его, а лишь хотел вытрясти из него крупную сумму денег. Это могло бы объяснить, почему он не побоялся навести о нём справки. Ладно, он угрожает ударить Мистера Джона. Но он не берёт пятьдесят или сто долларов. Он требует, может статься, тысячу или две. «Я не ношу с собой таких денег, ‑ говорит Мистер Джон. Вот что я вам скажу ‑ я дам вам чек.» И он выписывает чек, но специально датирует его на несколько дней вперед, планируя остановить платёж по нему. Именно так я могу представить себе Мистера Джона. Но это не срабатывает. Терри замечает ошибку и в гневе бьёт его по голове. Но он бьёт слишком сильно, и теперь у него на руках труп. Однако если ему удастся сохранить смерть в тайне в течение нескольких дней, он сможет получить деньги. Поэтому он едет...» Внезапно из его голоса исчезла уверенность. «Так не пойдёт, профессор. Терри поймёт, что обналичивание чека свяжет его с убийством. Может, он и тупой, но не настолько.»

В голове крутилась пустая мысль, и вот теперь всё встало на свои места. Я пытался представить себе главных действующих лиц этого дела, и моё внимание было сосредоточено на высокой блондинке Лили Черри. «Послушай, Ники, мне кажется, я понимаю, к чему ты клонишь. Ты принимаешь за чистую монету то, что Мистер Джон хотел жениться на Лили.»

Ободряющий кивок Ники подтолкнул меня к действию. «Вот большая амазонка ‑ женщина, а Мистер Джон ‑ маленькая креветка ‑ мужчина. Её красавец‑любовник вышел из тюрьмы и теперь свободен. Естественно, она предпочитает его Мистеру Джону. Что ж, она достаточно велика, чтобы справиться с мистером Джоном. Ей не нужно искать его ‑ он в её квартире. У неё есть машина ‑ его. Они планировали поехать во Флориду и пожениться. Естественно, ей нужна была одежда, о чём она сообщала Мистеру Джону. А он садился и выписывал ей большой чек.»

Ники улыбнулся. «И зачем ему давать ей датированный чек?»

Мне пришло в голову несколько возможных причин, но прежде, чем я успел их предложить, Джонстон прорычал. «Теории, просто куча прекрасных теорий, которые ничего не значат. Зато я могу решить вопрос с датированными чеками прямо сейчас. Мы просмотрели книги мистера Джона с особой тщательностью. Там было не так уж много, так что мы не могли ничего пропустить. Из его чековой книжки не пропало ни одного чека. К каждому выданному чеку был приложен правильно оформленный корешок.»

«Вы уже получили выписку с его счёта за этот месяц из банка?» ‑ спросил Ники.

«Мы попросили их об этом, и они обещали подготовить его немедленно. Думаю, в эту минуту он лежит у меня на столе.»

«Тогда я готов заключить пари», ‑ сказал Ники. Он достал из кармана брюк старомодный кошелёк для монет. Расстегнув защёлку, он пошарил в его недрах тощим указательным пальцем. Затем со слабым вздохом вытащил четвертак и положил его на журнальный столик перед собой.

Джонстон улыбнулся. Он бросил четвертак на стол так, что он приземлился рядом с монетой Ники. «Хорошо, профессор, вы в пролёте. На что ставите?»

«Я готов поспорить, что в банковской выписке, которая, по вашему мнению, сейчас лежит у вас на столе, вы найдёте чек на две тысячи долларов, выписанный на имя Фрэнка Рейли.»

«Фрэнк Рейли, племянник? Вы имеете в виду, что ему удалось получить бизнес за четыре тысячи долларов, а две тысячи он оставил себе?»

«Я хочу сказать, что история о трёх чеках, выписанных для того, чтобы он мог поторговаться с владельцем магазина, ‑ полная чушь.»

«Что с этим не так?» ‑ спросил Джонстон.

«Это не тот способ, которым торгуются. Разброс слишком велик. Если запрашиваемая цена составляет шесть тысяч долларов, вы можете начать с четырёх, а потом подвинуть себя пятью или пятью тысячами пятьюстами. Но вы не станете договариваться о том, чтобы одним рывком перейти от четырёх к шести. Фрэнк, не будучи большим бизнесменом, может этого и не понимать, но Мистер Джон наверняка понимал. Кроме того, я не думаю, что Мистер Джон просто передаст шесть тысяч долларов такому, как Фрэнк, и скажет ему, чтобы он шёл и покупал бизнес.»

«Что не так с Фрэнком?» ‑ спросил Джонстон.

«Ему тридцать, он не женат и не имеет ни профессии, ни специальности. А поскольку его мать была школьной учительницей, то, вероятно, не из‑за отсутствия возможности или противодействия родителей. Он тот, кого мы привыкли называть маменькиным сынком. Вероятно, у него была череда мелких подработок, закончившаяся работой продавца в небольшом соседском музыкальном магазине. Я полагаю, что Мистер Джон очень внимательно изучил бизнес, увидел, что это хорошая покупка, и договорился с Фрэнком о выплате тремя равными ежемесячными платежами. Он выписал три чека и датировал их...»

«Но на всех корешках указана одна и та же дата», ‑ возразил Джонстон.

«Корешки ‑ да, потому что он, вероятно, выписывал их сначала и все сразу. Но, выписывая чеки, он, естественно, датировал их по мере того, как хотел их оплатить: один за ноябрь, другой за декабрь, а последний за январь. Скорее всего, он не мог выдать шесть тысяч долларов сразу. Это очень большая сумма. Последний чек был датирован седьмым января, и было очень важно, чтобы у банка не было причин подозревать, что в этот день Мистера Джона не было в живых.»

«Вы хотите сказать, что его убил племянник?»

«Я говорю, что Фрэнк закопал его в снегу. Не думаю, что у него хватило бы духу убить его. Я подозреваю, что его убила его мать, эта старая добрая школьная учительница, возможно, той самой палкой, на которой она передвигается.»

«Но почему?» ‑ спросил Джонстон. «Почему?»

«Потому что он собирался жениться, конечно же. Он зашёл, чтобы сказать им об этом. Посмотрите, неужели вы не видите, насколько фальшива картина, которую им удалось навязать вам. А если таковая ложная, то это говорит о виновности. Вероятно, Мистер Джон действительно посещал их всего пару раз в год, но не потому, что они препятствовали его визитам. По вашим словам, у него было завышенное чувство личного достоинства. Если бы они хоть раз дали понять, что он нежеланный гость, он бы, наверное, никогда больше не пришёл. Зачем ему понадобилось их навещать? Что в этом доме могло привлечь такого человека, как Мистер Джон? Единственная причина, по которой он вообще навещал их, и то как можно реже, заключалась в том, что они были его единственными живыми родственниками. Это был долг, который он выполнял. Впрочем, я уверен, что Фрэнк видел его чаще. Живя на пенсию школьной учительницы и зарплату клерка, они наверняка время от времени нуждались в помощи, в пятидесяти или ста долларах, которые мистер Джон давал ему наличными. Вполне логично, что Фрэнк не стал бы обращаться к нему за шестью тысячами, если бы в прошлом не получал меньших сумм. Старушка могла считать, что солнце восходит и заходит для её драгоценного мальчика, но она не питала иллюзий относительно его способности зарабатывать на жизнь. Что будет с ним после её смерти и прекращения выплаты пенсии? Что ж, всегда оставался дядя Джон, который мог помочь мальчику. Но теперь, в возрасте пятидесяти лет, он собирался жениться. Это означало, что даже пока он жив, деньги не будут поступать так легко. А в случае его смерти вместо того, чтобы достаться Фрэнку, деньги достанутся вдове. Поэтому она ударила тростью. А потом попросила сына отнести тело к машине в гараже. Эта драгоценная парочка, с телом мистера Джона в руках, вероятно, выехала из дома, намереваясь бросить его на обочине дороги, пока не вспомнила о последнем платеже, который нужно было сделать за магазин.»

Джонстон уставился на Ники, на мгновение потеряв дар речи. Затем он вскочил. «Наверняка в офисе ещё кто‑то есть. Я позвоню и проверю банковскую выписку.»

«В холле снаружи есть телефонная будка», ‑ подсказал я.

Пока Джонстона не было, мы с Ники ждали в тишине. Мне хотелось задать несколько вопросов, но это казалось несправедливым, пока Джонстона не было. Ники казался совершенно спокойным, но я заметил, что его пальцы барабанят по подлокотнику кресла.

Через несколько минут вернулся Джонстон. «Собирайте монеты, профессор», ‑ сказал он кисло. «Чек был на месте.»

Я не смог удержаться от лукавого замечания. «Значит, вы хотите сказать, Ники, ‑ невинно спросил я, ‑ что Терри не имеет к этому никакого отношения?»

Но Ники резко повернулся ко мне. «Он имеет к этому самое непосредственное отношение.»

«Что он сделал?» ‑ спросили мы с Джонстоном в унисон.

«Он вышел из тюрьмы, вот что он сделал. Это послужило толчком для всего этого. Я представляю, что мистер Джон был очень сильно влюблённым в эту девушку. Он должен был быть таким, чтобы пойти на такой риск. Думаю, они были счастливы вместе. Я думаю, что из них двоих, Терри и мистера Джона, Лили, скорее всего, выбрала бы старшего. Но мистер Джон не мог этого знать. Всё, о чём он мог думать, ‑ это то, что этот красивый молодой человек вернулся на сцену, и Лили может вернуться к нему. Поэтому он предложил ей выйти за него замуж, чтобы привязать её к себе. И когда она рассказала об этом Терри, он, вероятно, понял, что это прекрасная возможность для неё. Будучи по своей сути порядочным молодым человеком, он пожелал ей удачи и заверил, что не держит на неё зла. А потом он попытался увидеться с мистером Джоном, чтобы заверить его, что ему нечего от него бояться.»

«Как герой мыльной оперы или телевизионного вестерна», ‑ усмехнулся Джонстон.

«Именно», ‑ сказал Ники. «Такие люди, как Терри, получают свои представления о морали и этике, как и все мы, из книг, которые они читают, и пьес, которые они смотрят.» Он не удержался и добавил с ледяной улыбкой: «Вы должны осознать это, мистер Джонстон, чтобы понять их.»

На языке студентов, джентльмен Джонни — более уважительно профессор Джон Бакстер Боуман, председатель исторического факультета — был жизнелюбом, со вкусом и интересом к одежде, обычно не связанной с профессорством. Хотя он жил у миссис Ханрахан, в меблированных комнатах, в основном занятых безденежными аспирантами, его одежда для этого степенного сообщества Новой Англии была вычурной до эксцентричности. Он носил приталенное пальто с каракулевым воротником, лимонно-жёлтые перчатки и был единственным мужчиной в университете, а возможно, и в городе, носившим котелок. Для человека, который так долго проработал в университете, удивительно мало было известно о его личной жизни, кроме того, что он был разведён много лет назад и имел сына, о котором никогда не говорил.

Однако в учёности Джонни Боумана не было ничего эксцентричного. Его репутация прочно основывалась на бесчисленных статьях и трёх переплетённых книгах, опубликованных университетским издательством. Затем совершенно внезапно он приобрёл известность далеко за пределами нашего города или местного мирка учёных. Его последняя книга, «Рост городов», получила премию Гарднера по исторической литературе, которая предусматривала денежное вознаграждение в размере пятисот долларов. Но гораздо важнее было то, что из-за премии критики снова взглянули на книгу, или, скорее, взглянули на неё впервые, поскольку никто из ведущих рецензентов не удосужился ею заняться, когда она впервые появилась, и обнаружили, что это «работа солидной учёности», «крупный вклад в эту область», и заодно «в традициях великих философов-историков». За одну ночь книга начала продаваться, в течение месяца потребовалось ещё одно издание, и она даже появилась на одну неделю в списках бестселлеров. Само собой разумеется, что на факультетских вечеринках рано или поздно разговор заходил о сказочной удаче Джонни Боумана и о завистливых предположениях о размерах его гонораров.

Сам я почти не знал этого человека. Он редко бывал в факультетском клубе, а жёны преподавателей перестали приглашать его на вечеринки задолго до моего прихода в университет. А потом я ушёл с юридического факультета, чтобы баллотироваться на пост окружного прокурора, и стал видеться с ним ещё реже.

Поскольку президент предложил мне взять длительный отпуск, а не уходить в отставку, я всё ещё официально оставался членом факультета и в этом качестве был приглашён на ежегодный рождественский приём президента для преподавателей. Я согласился не только из-за прошлых благосклонностей Прекса, но и потому, что предполагал, что там будет профессор Боуман, а у меня было неестественное желание возобновить знакомство со знаменитостью.

Традиционно рождественский приём президента проводится в первый день каникул. Много лет назад, когда путешествия были менее удобными и более дорогими, большинство преподавателей проводили каникулы в городе. Но сейчас и преподаватели, и студенты покидают кампус, как только заканчиваются последние занятия, поэтому на приём приезжает лишь небольшая группа. Тем не менее, праздник по-прежнему проводится в первый день каникул, а не на день или два раньше, когда на него могло бы прийти больше людей. Традиции в Новой Англии умирают с трудом.

Я пошёл на прием с моим хорошим другом профессором Николасом Вельтом. Он планировал сесть на ночной поезд в Чикаго, где собирался провести каникулы; но как действующий профессор кафедры английской литературы Сноудона, старейшей и, возможно, самой престижной кафедры в колледже, он счёл, что должен появиться.

Нас встретили Прекс и его жена, мы послушно откусили от сдобы со спредом и попробовали пунш. Найдя последний отменным, мы стали пробираться к двери, когда нас окликнул Ян Лэдло. Он вошёл со своей новой невестой, с которой прожил несколько недель. Он представил меня; Ники уже знал её - она была аспиранткой и посещала его курсы.

«И каково это - быть миссис Лэдло, а не миссис Джонсон?» - спросил он.

«Просто отлично», - сказала она и просунула руку под руку мужа.

Ян Лэдло - невысокий, пузатый мужчина с круглой лысеющей головой, носом-бульбой и выпяченными близорукими глазами. Тем не менее, будучи доцентом исторического факультета, которому ещё не перевалило за сорок, он считался одним из самых привлекательных холостяков среди жён преподавателей, которые всегда находятся в поисках для своих девичьих сестёр.

«Вы давно здесь, профессор?» - спросил Лэдло Ники и поинтересовался, появился ли Джонни Боуман.

«Видимо, нет», - сказал Ники. «Полагаю, вам придётся представлять факультет.»

Я понял, что только старшие мужчины осмеливаются называть Ники по имени, остальные неизменно обращаются к нему по титулу. Не то чтобы сам Ники был стар. На самом деле, он всего на два или три года старше меня, но у него преждевременно седые волосы — мои собственные только начинают седеть на висках — и его гномье лицо изборождено морщинами. Но и это не так — Боумана, который на несколько лет старше Ники, самые молодые преподаватели называют Джонни. Полагаю, это общая манера Ники, то, как он слушает вас, как какого-нибудь неудачливого первокурсника, просящего отсрочку по курсовой, заставляет вас чувствовать себя молодым и неопытным в его присутствии.

«О, он, наверное, придёт позже», - сказал Ладло. «И Боб Дайкс сказал, что придёт, так что, думаю, исторический факультет ещё до конца вечера покажет себя во всей красе.»

«Я слышал, Джонни собрался бросить преподавание, - сказал я, - теперь он сможет жить на свои гонорары.»

Лэдло рассмеялся. «Он никогда не бросит преподавание. На самом деле, его гонорары за «Рост городов» будут не очень большими - точно не хватит на пенсию. Это следующая книга, которая, как он надеется, принесёт ему деньги, большие деньги. Теперь он известен, и рецензенты будут следить за ним.»

«Как скоро книга выйдет?»

Лэдло пожал плечами. «Вы же знаете, какой Боуман скрытный. Боб Дайкс помогал ему в этом. Он считает, что до этого ещё далеко. О, а вот и Боб.» Он помахал рукой и подозвал его к себе. «А где Лора? Разве она не идёт?»

«О, она уехала во Флориду навестить своих родственников», - сказал Дайкс.

«Она уехала одна?» - спросила миссис Лэдло, не понимая, как жена могла оставить мужа даже на несколько дней.

«Я постараюсь присоединиться к ней», - с ухмылкой сказал Дайкс. «У меня есть кое-какая работа для Боумана, и я считаю, что должен остаться, пока не закончу её.»

Дайкс — доцент кафедры, которому ещё нет тридцати, его считают новичком. Он красивый молодой человек, высокий и стройный, с орлиным профилем и глубоко посаженными глазами. Его копна чёрных волос странно разделена пополам одной белой прядью, что добавляет несколько романтичный штрих. Дайкс нравился всем. В нём было что-то от маленького мальчика, что обезоруживало критику. Он был любителем механических устройств и увлечённым человеком, с большим энтузиазмом относившимся ко всему, чем он занимался в данный момент — будь то любительское радио, фотография или сбор минералов. По мере того как он рассказывал о них, их потенциал расширялся, пока вы не начинали убеждаться, что его интерес к радиосвязи — это не просто любовь к устройствам, а желание расширить свой кругозор за счёт общения; и что его коллекция камней не просто для коллекционирования, а даёт ему большее понимание Матери-Земли. И всё же его интересы имели и любопытную мальчишескую практичность — он продал некоторые из своих образцов горных пород музеям и даже нашему собственному геологическому факультету, а что касается его фотокамеры, то, по его словам, она помогла ему оплатить обучение в аспирантуре.

«Мы говорили о новой книге Боумана», - сказал я. «Она почти закончена?»

Дайкс улыбнулся. «Это может занять ещё год. Вы же знаете, как это бывает. Я планирую провести отпуск, работая над ней полный рабочий день.»

«Не над домом?» - с укором спросил Лэдло. Все подшучивали над Дайксом по поводу его последнего увлечения - нового дома. Это был старый викторианский ковчег, который он купил в прошлом году, и он не уставал рассказывать нам в факультетском клубе о его чудесах: «Построен на века, не то, что эти дрянные коробки из-под крекера, которые они сейчас ставят.» Там было просторно и было где развернуться. И у него были ответы на все возражения. Отопление будет стоить целое состояние? Он закроет все комнаты, которые не используются. Ремонт? Большинство работ он мог бы делать сам и получать от этого удовольствие. Он даже мог бы разделить дом на маленькие квартирки, как собирался сделать его сосед, купивший дом-близнец через дорогу.

«Ну, есть пара мелких работ по дому, которые я могу сделать, чтобы отдохнуть от работы Боумана», - признался он с улыбкой. «Кто-нибудь видел его сегодня вечером?»

«Как раз сейчас заходит», - сказал Лэдло, кивнув в сторону двери.

С Боуманом был молодой человек, светловолосый симпатичный юноша лет двадцати, и он направил его в нашу сторону. «Я хотел бы познакомить вас всех с моим сыном Чарльзом», — сказал он несколько застенчиво. «Чарльз работает в издательстве, редактором. Он пробудет у нас около недели, предложил взглянуть на рукопись.» Он повернулся к Дайксу. «Разве это не великолепно, Бобби?»

Дайкс медленно кивнул, а затем усмехнулся. «Нам не помешает любая помощь.»

Ники взглянул на часы. «Если я хочу успеть на поезд, то мне лучше поторопиться. До станции ещё долго идти.»

«Вы отъезжаете в восемь часов?» - спросил Дайкс. «У меня здесь машина. Я отвезу вас.»

«Очень мило с вашей стороны», - сказал Ники.

Когда мы направились к двери, Боуман спросил Дайкса, собирается ли он вернуться. «Не думаю. Я оставил Дюка в машине и должен отвезти его домой.» Боуман спросил, будет ли он на следующий день, и Дайкс ответил, что будет. «Хорошо, мы можем заглянуть к вам», - сказал Боуман.

«В вашем отделе много чего произошло», - заметил я, когда мы вышли на улицу. «Боуман выпустил бестселлер, Лэдло женился...»

«И она тоже хорошая девушка», - быстро вмешался Дайкс.

«Похоже на то.»

«Некоторые жёны моих коллег были не слишком любезны.»

«О?»

«Вы же знаете, как здесь всё устроено. Их видели вместе, когда она ещё была замужней женщиной. Она, конечно, собиралась разводиться, но они об этом не знали. А когда развод состоялся, и они поженились, некоторые решили, что ей не следует сразу же выходить замуж, как будто она только что овдовела.»

Мы подошли к машине, и тут собака начала яростно лаять. Дайкс улыбнулся: «Старый добрый Дюк. Он знает мой шаг.»

Он приобрёл собаку вскоре после переезда в новый дом; якобы для того, чтобы обеспечить Лоре защиту и компанию, когда она остаётся одна. Но любому, кто знал Дайкса, было очевидно, что он купил Дюка, потому что, как и любой мальчишка, хотел иметь собаку.

Он часами обучал его обычным трюкам: ходить по пятам, приходить по зову, а для последнего приобрёл один из тех бесшумных свистков, которые носил на шнурке на шее. Дюк не был обычной собакой. Он был бриаром, бельгийской овчаркой, огромным существом с длинной грубой железно-серой шерстью, лохматый мех которой закрывал даже морду, так что оставалось удивляться, как он может видеть. Помню, когда кто-то заметил, что кормление этого зверя, должно быть, стоит целое состояние, Дайкс ответил, что, хотя собака ест много, он подумывает о том, чтобы завести самку, разводить их и продавать щенков. Это показалось мне достойным Дайкса решением.

Без сомнения, пёс была хорошо обучен. Выдавив из себя явную радость при виде хозяина, он спокойно уселся рядом с Дайксом на переднем сиденье, а мы с Ники сели сзади. Пока мы ехали, к большому раздражению Ники - он всегда нервничает в машинах, - Дайкс постоянно оборачивался, чтобы продемонстрировать нам интеллект собаки, и мы с облегчением добрались до станции без происшествий.

Мы проводили Ники, а потом Дайкс спросил, не хочу ли я остановиться на минутку и посмотреть его дом. Но я отмахнулся.

«Как-нибудь в другой раз. Сейчас я очень хочу попасть домой.»

«Хорошо, в другой раз.» Казалось, его задел мой отказ.

Мы ехали молча, пока не добрались до моей двери. Я поблагодарил его за подвозку и заметил, что ему наверняка очень жаль оставаться в городе во время отпуска, когда жена в отъезде, и всё такое. «Неужели книга уже настолько готова, что эти несколько дней что-то изменят?»

Он покачал головой. «Мы ещё далеко не закончили, но Джонни настаивал. Может, он и прав, потому что у него много проблем с этим делом.»

На следующий день все неприятности Джонни Боумана, связанные с книгой, закончились. На самом деле, все его проблемы были позади. Джонни Боуман был мёртв.

Его смерть, судя по всему, была результатом праздного любопытства.

В университете велись работы по рытью котлована под новое общежитие. На гребне Хай-стрит, где котлован проходит в нескольких футах от дорожного полотна, полиция установила блокпост и зажгла фонари. Боуман, должно быть, отправился заглянуть за край, чтобы посмотреть, как продвигаются работы. В то утро выпал первый за зиму снег, и, хотя он был небольшим, меньше дюйма, земля была скользкой. Перепад в этом месте составлял добрых тридцать футов, и либо он поскользнулся, либо земля на краю просела, и он разбился насмерть.

Поскольку это была суббота, никто не работал на участке, да и вообще, в связи с каникулами, никого не было. Университетский городок превращается в город-призрак на время рождественских каникул. Рабочий, который заправлял и зажигал фонари, нашёл его обмякшим у подножия спуска, а его дерби - в нескольких ярдах от него. На теле были обнаружены ожидаемые ушибы, и судмедэксперт дал заключение, что он умер в течение нескольких минут после удара о дно.

Разумеется, полиция провела расследование, поскольку смерть не была вызвана естественными причинами. И как окружной прокурор, а также из-за своей связи с университетом, я счёл необходимым принять в нём участие.

Я расспросил миссис Ханрахан, хозяйку дома Боумана, но узнал только, что в то утро он спал допоздна и ушёл не раньше полудня.

Я зашёл в кабинет истории. Там был профессор Лэдло, но он мало что мог добавить.

«Наверное, я был последним, кто видел его живым», - заметил он. «Джонни пришёл около половины двенадцатого, и мы поболтали несколько минут. Потом он ушёл, сказав, что собирается заглянуть к Бобу Дайксу, но я видел Дайкса, и он сказал, что весь день в субботу был в Нортоне.»

«Ожидал ли он найти Дайкса здесь, в кабинете истории? Поэтому он пришёл?»

Лэдло покачал головой. «Я так не думаю. Когда они работают вместе, это в основном происходит в доме Дайкса. Нет, я думаю, он приходил сюда по привычке, а не по какой-либо другой причине. Например, он получает здесь почту. Кроме того, если он собирался ехать к Дайксу, это по пути.»

Я расспросил Дайкса, который подтвердил, что не видел Боумана. «У меня не было с ним встречи», - сказал он. «Вы слышали его. Я сказал, что буду дома, а он ответил, что, возможно, заглянет. Всё в таком духе, ничего определённого. Мы работали здесь, потому что здесь много места и нас вряд ли прервут, а у меня есть рукопись и все заметки. В обычной ситуации я бы проторчал здесь весь день. Господь свидетель, мне есть чем заняться здесь. Но с отъездом Лоры мне стало как-то неспокойно, и я решил съездить в Нортон, чтобы сделать кое-какие покупки в последнюю минуту. Я выехал отсюда около одиннадцати и, добравшись до Нортона, просто побродил по магазинам. Перекусил, а потом решил устроить себе настоящий отпуск и пошёл в кино - прямо в середине дня», - добавил он с удивлением. «Впервые в жизни я сделал такое - пошёл в кино днём, я имею в виду. И только подумайте, первый раз, когда я делаю что-то необычное, это приводит к смерти Джонни Боумана.»

«Как это?»

«Если бы я был дома, мы бы работали над книгой, и я бы отвёз его домой.»

«Откуда вы знаете, что он вообще добрался до вашего дома?»

«Конечно, не знаю. Я просто предположил это. У вас есть какие-нибудь доказательства...» Он вопросительно посмотрел на меня.

Я покачал головой, но, поскольку он был явно расстроен и мне хотелось разгрузить его мысли, сказал: «Просто более вероятно, что это случилось по дороге к вашему дому, а не на обратном пути. Склон на вершине Хай-стрит от кабинета истории - это приличный подъём, и я сам обычно останавливаюсь на минуту, чтобы отдохнуть, прежде чем идти дальше. Я, конечно, только предполагаю, но мне кажется, что, когда Джонни добрался до вершины холма, он остановился, а затем, что вполне естественно, подошёл посмотреть, как идут раскопки.»

Я видел, что он благодарен мне за теорию. Он медленно и задумчиво кивнул головой. «Собственно говоря, я делаю то же самое. Я не чувствую усталости, когда добираюсь до вершины...» Он усмехнулся. «Наверное, я в немного лучшем состоянии, но я всегда останавливаюсь, чтобы полюбоваться видом. Отсюда видно всю долину, и я даже могу разглядеть крышу своего дома.»

Мой визит к сыну носил скорее характер соболезнования. Но он, похоже, отнёсся к смерти отца довольно легкомысленно, и я был потрясён. Я не мог удержаться от замечания по этому поводу.

«Чего вы ожидали?» - с горечью спросил он. «Я знал его примерно так же хорошо, как и вас. С тех пор как мне исполнилось тринадцать, когда мои родители развелись, а это двенадцать лет назад, я видел отца, может быть, полдюжины раз. Я получал письма три-четыре раза в год, и это всё.»

«Иногда, - предположил я, - родителю, не получившему опекунство, нелегко видеться с детьми. Ему может казаться, что они обижены и он причиняет им больше боли, видясь с ними, чем оставаясь в стороне.»

«У него были права на посещение. Он никогда ими не пользовался.»

«Тогда что привело вас в это время? Внезапный прилив сыновней привязанности?»

«Бизнес. Мой босс узнал, что у моего отца ещё нет контракта на новую книгу, и предложил, чтобы я мог получить её для фирмы. Я подумал, что это может принести мне пользу, и приехал.»

«Вы сказали отцу, что именно поэтому хотите его увидеть?»

У него хватило изящества покраснеть. «Нет, я просто написал ему, что у меня неделя отпуска и я хотел бы увидеться с ним, если он свободен.»

«А вы заполучили книгу для фирмы?»

«Я не затронул эту тему. Я решил, что буду вести себя спокойно. Я просто сказал, что хотел бы посмотреть, над чем он работает, и, возможно, мог бы оказать ему некоторую редакторскую помощь.»

Я спросил, видел ли он рукопись, но он покачал головой.

«Он сказал, что увидится со мной после обеда. Мы должны были вместе пообедать. Я предположил, что он собирался взять её с собой. Я прождал его весь день, а когда он не появился, позвонил ему домой. Там сказали, что он ушёл около полудня и не вернулся. Я решил, что он забыл обо мне. Наверное, я был раздражён. Это соответствовало тому, как он относился ко мне всю свою жизнь. Поэтому я вышел из отеля и гулял по городу, пока не проголодался и - о да, я звонил в отель, чтобы узнать, есть ли сообщение, и, конечно, его не было. Так что я поел в ресторане в одиночестве. Потом я взял журнал и вернулся сюда, в отель, и весь остаток вечера читал и смотрел телевизор.»

В нашей местной газете эта история была полностью освещена, как и подобает для такой важной фигуры в обществе. Там была полная биография с цитатами известных людей о его книге; было длинное заявление полиции, моё заявление, включавшее мою теорию о времени смерти, заявления миссис Ханрахан, профессора Лэдло и Дайкса с фотографиями каждого из них, и, наконец, редакционная статья, мягко укоряющая полицию за недостаточную охрану опасного места.

Профессор Боуман был похоронен на следующий день после Рождества. Присутствующих было немного. Сын Джонни стоял с обнажённой головой, сцепив руки за спиной, его красивое лицо производило впечатление. Он ушёл сразу после службы.

На следующий день Ники Вельт вернулся из Чикаго. Он давно знал Боумана и был с ним в дружеских отношениях.

Я подробно рассказал ему все обстоятельства его смерти и результаты нашего расследования. В конце он поджал губы и сказал. «Это очень любопытно».

«Что любопытного?»

«Джонни должно быть не меньше шестидесяти...»

«Шестьдесят один год, по словам его сына.»

«Очень хорошо, шестьдесят один. Человек, проживший так долго, обычно учится избегать таких очевидных опасностей.»

«И что?»

«Любопытно, что он оказался так близко к краю раскопок, что упал туда.»

«Такое случается постоянно. Вспомните, был снег, и земля была скользкой.»

«Да, наверное.»

Флаг колледжа оставался на полумачте в течение недели, а потом все вернулись с каникул, и Джонни Боумана как будто и не было. Это явление я наблюдал и раньше.

Даже Дайкс, который был ближе всех к нему, редко упоминал о нём. На самом деле у него появился совершенно новый интерес: факультетский шахматный турнир. Он входил в исполнительный комитет клуба и был главным. Поскольку он был одним из лучших игроков, с отличными шансами стать чемпионом, неудивительно, что он с энтузиазмом взялся за дело.

Мы с Ники как раз закончили обедать в клубе, когда наткнулись на него, вывешивающего на доску объявлений результаты жеребьёвки. Увидев Ники, он сказал: «Приветствую, мы соревнуемся в первом раунде».

«Так и есть», - сказал Ники. «Я сейчас свободен, если вы хотите поиграть и покончить с этим.»

«У меня свободная вся вторая половина дня, - сказал Дайкс, - но Лора может позвонить, и я должен быть дома, чтобы принять её звонок. Она всё ещё во Флориде, вы же знаете». Его лицо просветлело. «Если только вы не хотите зайти ко мне и поиграть там. У меня есть доска и турнирные шахматные фигуры. Я хотел бы, чтобы вы посмотрели мой дом», - добавил он.

Ники бросил на меня вопросительный взгляд, и я пожал плечами. «Очень хорошо, я бы хотел немного прогуляться.»

«Мы поднимемся по Хай-стрит», - сказал Дайкс. «Это небольшой подъём.»

«Мой кабинет находится в Левер-Холле, молодой человек», - сказал Ники. «И я каждый день хожу по Хай-стрит.»

Когда мы шли, по улице свистел ветер, и нам приходилось наклоняться вперёд. Дайкс шагал на своих длинных ногах, и мы с Ники старались не отставать от него. Пару раз мне казалось, что Ники не отказался бы остановиться, чтобы перевести дух, - я и сам знаю, что так бы и сделал, - но он гордился тем, что не проявляет слабости, и мы шли без остановки, пока не достигли гребня холма. Там Дайкс остановился.

«Мой дом вон там. Отсюда видна крыша.»

«А что, это совсем недалеко», - сказал я.

«Около ста ярдов, если считать с высоты полёта вороны», - сказал он. «Но, к сожалению, пешком это гораздо дальше.»

Ники кивнул и перешёл на другую сторону дороги. «И именно здесь упал бедный Боуман, да?»

После происшествия полиция установила прочный барьер, оцепив место происшествия оградой, которая не позволяла подойти к краю.

«Если бы сразу был такой забор, Боуман был бы сегодня жив», - заметил Дайкс.

Дальше дорога шла вниз по склону, и идти было гораздо легче. Улица, на которой жил Дайкс, была короткой частной дорогой, на которой стоял только его дом и ещё один, возможно, близнец оного. Оба дома были викторианской эпохи с многочисленными башенками и фронтонами, и крошечными крыльцами, не имевшими никакого практического назначения.

Дайкс отступил назад в явном восхищении. «Что вы думаете об этом? Конечно, здесь нужно много работать, и я буду занят шпаклёвкой и покраской почти всё лето, вообще я чувствую, что мне есть над чем поработать.» Он провёл нас по ступенькам к входной двери. Он отпер её и с гордостью отступил назад. «Посмотрите на это - почти три дюйма толщиной. И этот замок, и дверная ручка, и этот стук. Всё из цельной латуни и очень тяжёлое. Могу поспорить, что и за пятьдесят долларов вы не сможете заменить даже этот стук.»

Дверь открылась в небольшой вестибюль, за которым находилась большая квадратная приёмная, не обставленная мебелью, за исключением вешалки для одежды. Дайкс включил свет, и мы увидели большую комнату, по обе стороны, как и приёмная, без мебели.

Снизу донёсся лай собаки, и через мгновение мы услышали, как она скребётся в дверь в задней части дома, требуя, чтобы её выпустили. Дайкс улыбнулся. «Старый добрый Дюк.»

«Вы не собираетесь его выпускать?» - спросил я.

«Ему лучше там, внизу», - сказал он. Затем резким командным тоном: «Вниз, Дюк, вниз. Тихо.» Лай и царапанье немедленно прекратились, и мы услышали, как он послушно рысью спустился по лестнице. Дайкс прислушивался к удаляющимся шагам собаки и самодовольно ухмылялся тому, как она выдрессирована.

Он подвёл нас к широкой лестнице и, когда мы начали подниматься наверх, сказал: «Взгляните на эту балюстраду. Это цельное красное дерево.» Он постучал по ней костяшками пальцев.

Он провёл нас в комнату на втором этаже, которая, очевидно, служила гостиной. Она тоже была скудно обставлена: несколько кресел, журнальный столик и ковёр - вероятно, предметы обстановки их прежней квартиры, но теперь совершенно потерянные в этом новом просторе. Возле окна, в нише, стоял небольшой круглый столик с шахматной доской и коробкой шахматных фигур. К нему были придвинуты два кресла для бриджа, и Дайкс вышел из комнаты, чтобы вернуться с третьим.

Дайкс сделал ничью белыми и затем выиграл партию чуть больше чем за двадцать ходов. Когда они перевернули доску для следующей партии — правила требовали результата из трёх игр — Дайкс сказал: «Я думаю, этот гамбит показался вам немного странным.»

Для меня это было, конечно, странно. Он открыл партию, продвинув пешку королевской ладьи на четвёртую горизонталь.³ Это был, вероятно, худший ход на доске, и я мог припомнить, чтобы таковой использовал разве только самый простой новичок. Казалось, он намеренно ставит себя в затруднительное положение, чтобы компенсировать преимущество белых, и я подумал, что он проявляет любезность по отношению к своему старшему сопернику, который к тому же был гостем в его доме.⁴ Потом мне пришло в голову, что, выбрасывая свой первый ход, он, возможно, хотел лишь показать, насколько легкомысленно относится к Ники. Но по ходу игры начальный ход каким-то образом стал фокусом для сильной атаки на короля Ники после его рокировки. А затем внезапно атака оказалась просто отвлекающим маневром, и он захватил ферзя. Ники ничего не оставалось делать, как сдаться.

Он хмыкнул в знак признания поражения и опрокинул своего короля. Ники не умеет проигрывать. Они сыграли не более полудюжины ходов следующей партии, когда где-то в глубине дома послышался звон колокольчика.

«Это тот звонок, которого вы ждали?» - спросил я.

«Нет, это дверной звонок.» Он вышел из комнаты, и мы услышали, как он крикнул с лестничной площадки: «Поднимайтесь.»

Он провёл в комнату молодого человека своего возраста с рыжевато-каштановыми волосами и белым веснушчатым лицом с острыми, интеллигентными чертами. Он был одет в кожаную ветровку с меховым воротником. На шее у него на кожаном ремешке висела маленькая иностранная фотокамера с большим выступающим объективом. Дайкс представил его как своего друга Бада Лессера.

Дайкс не предложил ему стул, а Лессер, похоже, и не ждал оной. Он стоял, опираясь одной рукой на спинку стула Дайкса, а его глаза перебегали с доски на лица игроков.

«Вы играете, мистер Лессер?» - спросил я из вежливости.

«Иногда.»

«Он обыгрывает меня чаще, чем я его», - сказал Дайкс. Он сделал свой ход, а затем лениво откинулся назад и сказал: «Как тебе нравится моя фотокамера, Бад?»

Его друг пожал плечами. «Не знаю. У меня ещё не было времени отснять всю катушку. Я буду знать лучше, когда разберусь с тем, что у меня здесь есть.»

Ники, мучительно решавший, как ему поступить дальше, уставился на них, а Дайкс тут же переключил внимание на доску. Я тоже сосредоточился на доске. Мне показалось, что у Ники есть небольшое преимущество. Он сделал свой ход, и мы все немного расслабились.

«У меня есть антенна Шлоссмана, которую вы можете взять, если вам интересно», - предложил Лессер.

«Да? Когда вы оную получили?»

«Это та, которую я купил для себя, но решил ей не пользоваться. У меня слишком низкое место. Я купил две и установил одну для Арнольда Стерлинга напротив. Он говорит, что работает отлично.»

Дайкс взглянул на доску и небрежно толкнул пешку. «Я не знал, что у него есть такая. Когда вы её поставили?»

«Отсюда видно», - сказал Лессер, кивнув в сторону окна. Дайкс оставил шахматный столик и подошёл к окну, чтобы посмотреть на улицу. «Он хотел получить её на Рождество, поэтому накануне я спустился в полдень, а к двум часам уже поднял её.»

Дайкс вернулся на своё место. «Если бы я увидел вас, я бы вам помог.»

«Я видел вас», - сказал Лессер.

«Вы не могли, меня не было весь день.» Ники сделал свой ход, и сразу после этого он сделал свой. Игра достигла критической точки, и Ники нахмурил брови, сосредоточившись на позиции. Дайкс тоже сгорбился, изучая доску.

Когда Ники потянулся вперёд, чтобы передвинуть свою фигуру, произошла вспышка света и одновременно щелчок затвора фотоаппарата. Ники возмущённо поднял глаза.

Лессер усмехнулся. «Извините, я просто не смог устоять перед этим снимком - послеполуденное солнце проникает сквозь планки этих венецианских жалюзи на вас, Боб, как будто вы одеты в тюремную полоску.»

«У Бада отличный глаз на трюковые съёмки», - извинился за друга Дайкс. Он сосредоточился на доске на долгую минуту. Затем, улыбаясь, сделал свой ход и подмигнул мне. Теперь преимущество было явно на его стороне. Он совершенно расслабился, обращаясь к Лессеру: «Что вы просите за антенну?»

«Пятьсот.»

Дайкс присвистнул. «Мне столько не собрать.»

«Я возьму триста и вашу фотокамеру.»

Ники сделал ход, и Дайкс снова обратил внимание на доску. У него был явный выигрыш, и следующий ход казался очевидным, но он долго раздумывал над ним. Наконец он сделал таковой и снова повернулся к Лессеру.

«Установите?» - спросил он. «Я бы хотел, чтобы она была прямо над мансардным окном сзади.»

«Я не против. Я установлю в любое место, которое вы выберете.»

«Это довольно высоко, в одном из фронтонов. Вам понадобится помощь?»

«Нет, я и сам могу её поднять. У меня есть магниевая лестница, и это не проблема.»

«Хорошо, когда мы закончим, я покажу вам, где я хочу это сделать.»

Игра продолжалась недолго. Ещё полдюжины ходов, и Ники снова опрокинул своего короля в знак признания поражения. Мы последовали за Дайксом вниз по лестнице, а затем, поскольку он, похоже, ожидал этого и поскольку к этому времени мы уже были несколько любопытны, мы последовали за ним во двор перед домом. Дайкс указал на крышу. «Там», - сказал он. «Вы можете поставить её прямо там?»

Лессер поднял голову. «Конечно. Я могу поставить лестницу прямо здесь, перед переборкой погреба.»

«Видите тот молдинг в углу? Можете прикрепить её к нему?»

«Конечно, без проблем. Я использую угловой кронштейн. Завтра подойдёт? Около полудня?»

«Отлично.»

Лессер ушёл, а Дайкс закончил показывать нам всё вокруг. «Что вы думаете об этом?» - спросил он с нетерпением. «Вы понимаете, что я имею в виду, когда говорю, что усадьба прочная и построена на века?»

Ники указал на двери переборки подвала, где Лессер собирался установить лестницу. «Я заметил, что вам пришлось кое-что модернизировать», - язвительно заметил он. «Они не выглядят очень прочными.»

Дайкс усмехнулся. «Думаю, есть вещи, которые не могут быть слишком прочными. Оригинальные переборочные двери весили целую тонну, и они были довольно далеко. Я мог бы их подлатать, но, как вы знаете, переборочные двери не просто держатся на петлях - их нужно поднимать. Я беспокоился за Лору, когда ей нужно было вынести стиральную машину из подвала во двор. Она не могла справиться с этими тяжёлыми дверями, поэтому я установил вот эти алюминиевые. Их может поднять и ребёнок.»

На обратном пути у меня возникло искушение поддразнить Ники по поводу качества его шахматной игры. «Вы неплохо играли в последней партии», - сказал я. «На какое-то время я подумал, что вы даже сможете выиграть.»

Он рассеянно согласился. «Он хорошо играет, не так ли? Весь такой небрежный, дерзкий и полный неожиданностей.» Затем он улыбнулся и добавил: «Но я был так поглощён разговором Дайкса с его другом, что, честно говоря, потерял интерес к игре.»

Ники всегда придумывает оправдания проигрышам в шахматы.

На следующий день мы с Ники как раз закончили обед в факультетском клубе и возвращались в его офис, когда к нам присоединился Дайкс и сказал: «Скажите, если вы, ребята, собираетесь на Хай-стрит, то, если не возражаете, заходите с нами.»

Я вовсе не уверен, что Ники не возражал - поражение всё ещё давало о себе знать, - но, конечно, он не мог отказаться. Пока мы шли, Дайкс объяснил, что Лессер собирается ставить новую антенну и считает, что должен ему помочь.

Когда мы поднялись на вершину холма, Дайкс указал на него.

«А вот и он.» Мы проследили за направлением его пальца и, чтобы убедиться, увидели вдалеке крошечную фигурку на лестнице, работающую на краю крыши. Мы понаблюдали за ней с минуту, а затем отправились в путь. Дайкс, который остановился, чтобы завязать шнурок, поспешил догнать нас, и мы вместе отправились в офис Ники. Мы стояли на тротуаре и разговаривали. И тут, когда Ники повернулся, чтобы уйти, Дайкс воскликнул: «А вот и Дюк!» Он присел на корточки и позвал: «Сюда, мальчик». Увидев хозяина, пёс прибавил скорость и помчался, пританцовывая вокруг Дайкса, пока хозяин резко не приказал ему: «Лежать, Дюк. Сидеть.» Пёс тут же повиновался и сидел неподвижно, куча железно-серой шерсти, за исключением нелепого красного фланелевого языка, который экстатически вибрировал. Из глубины его горла доносились жалобные скулящие звуки.

«Он как будто пытается мне что-то сказать, не так ли?» - заметил Дайкс. «Ладно, парень, идём.» Он прощально помахал нам рукой и пошёл по дороге, а собака спокойно вышагивала рядом с ним.

«Умный пёс», - заметил я.

«Хорошо обучен», - поправил Ники.

«Ну, несомненно, хозяин очень умён», - злобно сказал я, приписав его отрывистый ответ вчерашнему поражению.

Он не соизволил ответить, а повернулся на пятках и поднялся по лестнице. Я усмехнулся при мысли о том, что достал его - такое случалось нечасто.

Ничто в офисе не требовало моего внимания, и я не спешил возвращаться. Поэтому я пошёл обратно через кампус, где столкнулся с профессором Зельским, с которым меня свели в первом раунде турнира. Он тоже был свободен, поэтому мы вернулись в факультетский клуб и сыграли наш матч, который я выиграл в двух партиях подряд. Мне было приятно осознавать, что я, по крайней мере, прошёл во второй раунд, в то время как Ники выбыл в первом.

Я сыграл с Зельским ещё полдюжины партий, проигрывая, когда давал ему преимущество, но неизменно выигрывая, когда мы играли вровень. Он пригласил меня поужинать у него в гостях, и когда я наконец добрался до дома, было уже довольно поздно.

Одеваясь на следующее утро, я включил новости и узнал, что Лессер погиб, упав с лестницы во время работы над домом профессора Роберта Дайкса.

Я встречался с Лессером всего один раз, два дня назад, и не нашёл его особенно привлекательным; тем не менее осознание того, что он мёртв, стало для меня шоком. Ещё хуже было то, что, судя по всему, в последний раз я видел его всего за несколько минут до смерти.

Я приехал в свой офис и, к своему удивлению, застал Ники в ожидании. Он развернул внутреннюю страницу утренней газеты и бросил её мне на стол. «Ты это видел?»

Взглянув на заголовок, я понял, что это история о Лессере. «Я узнал об этом по радио сегодня утром», - сказал я.

«Я подумал, что у вас может быть больше информации.»

Я пролистал бумаги на своём столе. «Здесь ничего нет. Но мы можем зайти за угол, в штаб-квартиру полиции, и посмотреть, что есть у них.» Я был несколько удивлён его интересом, но, зная, что я чувствую, предположил, что он чувствует то же самое.

Капитан Скализ был занят проверкой содержимого папки с металлической застёжкой на своём столе, когда мы вошли. «Это удача», - сказал он. «Я как раз собирался заглянуть к вам.»

«О?»

«Да, сэр. Человек, по имени Лессер...»

«Именно поэтому мы здесь», - сказал я.

«Значит, вы слышали об этом?»

«В утреннем выпуске новостей. Там ничего особенного не говорилось. Была какая-то причина, по которой вы решили, что его смерть может меня заинтересовать?»

«Ну, и да и нет», - сказал Скализ. «Кажется, у этого Лессера была небольшая мастерская, где он ремонтировал радиоприёмники и телевизоры. Он также занимался проявкой и печатью плёнки. Он торговал фотоаппаратами и продавал принадлежности для операторов радиостанций. Как я понял, он ставил какую-то особенную антенну для профессора Дайкса. Полагаю, вы оба должны его знать.»

Мы с Ники кивнули.

«Примерно в половине первого к Дайксу приходит другой профессор из колледжа, по имени Ян Лэдло. Он звонит в колокольчик, но ответа нет. Тогда он пошёл через чёрный ход. По его словам, Дайкс часто работает в задней части дома и не всегда слышит звонок. По крайней мере, он так говорит.» Он вопросительно посмотрел на нас.

«Продолжайте.»

«По его словам, когда он огибал угол дома, то услышал крик и, посмотрев вверх, увидел, что лестница падает. Мгновение спустя Лессер упал на землю. Он бросился к нему, но тут же увидел, что делать нечего. Он выбежал на улицу и догнал Джеба Грогана, который был патрульным в этом районе. По словам Грогана, Лессер был уже мёртв, но он, конечно, вызвал скорую помощь.»

Скализ открыл ящик стола и достал большой конверт из манилы. Он выложил содержимое на столешницу. «Вот что было найдено при нём.»

Там было примерно то, что мы и ожидали: изрядно поношенный бумажник с восемью долларами купюрами, карманный носовой платок, семьдесят три цента монетами и кожаный футляр для ключей. Он ещё пошарил в открытом ящике и извлёк оттуда фотоаппарат в кожаном футляре и с ремешком. «И это было на нём в тот момент. Забавно - человек, который носит фотоаппарат, работая на лестнице.»

«Он испытывал его. Я думаю, он носил его почти всё время.»

«Тестировал его, чтобы решить, покупать оной или нет?»

«Именно так.»

«Тогда это подтверждается. Этот парень Дайкс позвонил и спросил, может ли он его забрать, — сказал, что это его, и что вы об этом знаете.»

«Поэтому вы хотели меня видеть?»

«Это была одна из причин.»

«В какое время это произошло - я имею в виду падение Лессера?» - спросил Ники.

Скализ перелистывал страницы блокнота. «Было час пятьдесят два, когда Гроган увидел тело. Полагаю, Лессер упал на пару минут раньше, а может, и на целых пять, потому что этот Лэдло не сразу заметил Грогана.»

Я посмотрел на Ники. «Должно быть, это произошло через несколько минут после того, как мы увидели его на Хай-стрит.»

Ники мрачно кивнул.

Скализ поднял футляр с ключами. «Это пробудило мое любопытство», - сказал он.

Я открыл его и обнаружил, что в нём три ключа, один из которых, очевидно, был ключом от его машины.

«Чем же они так интересны?»

«Ну, я знаю магазин Лессера», - сказал Скализ. «Это небольшое помещение два на четыре, и он живёт в задней части. Я бы не дал вам и ста долларов за всё, что там есть. Вот этот ключ - от магазина, а этот - от сейфа в банке. Я знаю, потому что и у меня есть такой. Поэтому я решил взглянуть на содержимое этой ячейки. Я также попросил ребят из патрульной машины осмотреть его дом. Они принесли эту папку. Там есть некоторые бумаги, но в основном это счета, накладные и деловая переписка. Ничего из того, что могло бы нам помочь. Есть также куча фотографий...»

«Фотографии, которые сделал Лессер?» - спросил Ники. «Можно?»

«Конечно.» Скализ пододвинул к нему папку.

«Управляющий банком разрешил вам открыть ячейку Лессера?» - спросил я.

«О, конечно, сначала я пошёл к судье Куигли. На самом деле, я знаю управляющего, и он позволил бы мне посмотреть - неофициально, конечно. Он знает, что я буду играть честно: если что-то и найду, то оставлю это, пока не вернусь с постановлением суда.»

«Тогда всё в порядке.»

«Эти фотографии очень интересны», - сказал Ники, который всё это время изучал их.

«Чем именно?» - спросил Скализ, опасаясь, что он что-то проглядел.

«Все они одного типа - то, что арт-критики называют «coup d'oeil», тип изображения «моргание глазами», запечатление визуального впечатления, которое почти обманчиво.⁵ Например, здесь есть фотографии баскетбольного матча, на которых игроки похожи на фигуры в балете; есть фотография полной луны, застывшей на верхушке шпиля, как шар на рождественской ёлке; есть фотография двух людей на скамейке в парке, которая выглядит как одно тело с двумя головами.»

Скализ рассмеялся. «Ну, он сделал ещё одну фотографию, которой нет в этой коллекции. Это похоже на миг. На самом деле, она заставит вас моргнуть. Вот что я нашёл в сейфе. Это всё, что там было.» Он порылся в ящике стола и протянул мне небольшую квадратную гравюру. На ней были изображены профессор Лэдло и его молодая жена. Они были обнажены.

«Подглядывающий Том»,⁶ - воскликнул я.

«Хуже, чем это», - сказал Скализ. «Переверните снимок.»

На обороте карандашом был написан список дат, а рядом с каждой - сумма денег.

«Вы заметите, что начиная с мая и по декабрь, Лэдло ежемесячно платил Лессеру сто долларов.»

«Шантаж?»

«Я бы так сказал, сэр.»

«Они женаты всего несколько недель...»

«О, это его жена, да?»

«Но даты и цифры говорят о том, что это произошло несколько месяцев назад.» Я усмехнулся. «Ну и дела, не думал, что он способен на такое.»

Ники недоумённо поднял бровь. «Инициатива могла исходить от леди, знаете ли. У неё волевой характер.»

«Ники!»

«Очевидно, он был на лестнице, когда делал снимок», - продолжил он, не обращая внимания на мой выпад.

«Откуда вы знаете?» - спросил Скализ.

«Потому что это произошло в квартире Лэдло. Я был там и узнал лампу на столе. Сейчас Лэдло проживает на третьем этаже нового жилого дома на Далтон-стрит. Поскольку через дорогу есть только одно- и двухэтажные дома, ему не приходится задёргивать жалюзи. Ни из одного дома напротив в его квартиру не заглянешь. Но человек на лестнице, устанавливающий антенну на крыше одного из этих домов, будет находиться на уровне третьего этажа и сможет видеть его.»

«Наверное, вы правы», - сказал Скализ. «Наверное, так всё и было сделано. В любом случае, вы видите, что я оказался прав, вызвав Лэдло для дачи показаний.»

«Вы показали ему снимок?» - спросил я.

«Нет, я подумал, что сначала должен поговорить об этом с вами, ведь он профессор колледжа и всё такое. Но, зная о фотоснимке, я подумал, что это даёт мне право задать много вопросов и получить исчерпывающие ответы.»

«Что за вопросы?»

«Вопросы, которые следует задавать, расследуя преступление, - резко ответил он, - а не те, что нужны для заполнения отчёта о несчастном случае.» Я спросил его, зачем он вообще заходил к Дайксу. Видите ли, если он сказал, что просто случайно оказался поблизости, то мог случайно увидеть Лессера на лестнице. Человек на лестнице, профессор, - добавил он с улыбкой, - может не только видеть на большое расстояние, но и быть замеченным.»

«Вы полагаете, что Лэдло мог заметить Лессера на лестнице, подойти незамеченным и опрокинуть лестницу?» - спросил Ники.

«Почему бы и нет?»

«Это была магниевая лестница, такие довольно легко опрокинуть», - признался Ники.

«Верно», - сказал Скализ.

«И по какой причине Лэдло там оказался?» - спросил я.

«Он сказал, что пришёл к Дайксу по поводу рукописи, над которой тот работает. Помните профессора Боумана, который упал пару недель назад в котлован на Хай-стрит? Он писал книгу вместе с этим Дайксом, или Дайкс помогал ему. А сын Боумана, - он заглянул в свои записи, - Чарльз Боуман, занимается издательским бизнесом и заинтересован в том, чтобы эта книга попала в его собственную компанию. И как наследник старика, я полагаю, он имеет на неё право, по крайней мере на ту её часть, которую написал его отец. Но, по словам Лэдло, он боялся, что, если он прямо заявит об этом, Дайкс может заартачиться - попытаться всучить ему пару глав и заявить, что остальное - его, или что это всё, что было сделано. Поэтому он попросил Лэдло встретиться с Дайксом, чтобы тот мог оценить рукопись.»

«Но почему Лэдло? Он знал его?»

«Конечно, он встретил его на вечеринке у Прекса», - заметил Ники. «Это было бы естественно - подойти к старшему в отделе.»

«Насколько я понял, молодой парень намекнул, что позволит ему закончить дело либо с Дайксом, либо самому», - сказал Скализ.

«Так Боуман приходил к нему? Он был здесь, в городе?» - спросил я.

«Так сказал Лэдло.»

«Вы проверили?»

«Я позвонил в отель, и оказалось, что он был там, но к тому времени, как я позвонил, уже уехал. В общем, это и была причина, по которой Лэдло отправился к Дайксу. И кстати, именно поэтому он не позвонил сначала, чтобы договориться о встрече. У меня сложилось впечатление, что Лэдло подумал, что Дайкс, возможно, не слишком охотно согласится отдать рукопись. Его идея заключалась в том, чтобы случайно заглянуть к Дайксу - как будто он просто оказался в окрестностях, а затем подвести разговор к рукописи.»

Я взглянул на Ники. «Что вы думаете?»

«Я думаю, что рукопись может быть достаточно ценной, чтобы за неё убивать», - тихо сказал Ники. «И я думаю, что в этой фотокамере могут быть доказательства, капитан. Я предлагаю вам немедленно обработать плёнку в ней.»

«Думаете, Лессер мог успеть сфотографировать Лэдло перед самым падением, а может, даже застать его в момент опрокидывания лестницы?» Он посмотрел на Ники с откровенным восхищением. Он щёлкнул переключателем внутренней связи на своём столе и вызвал офицера в форме, который исполнял обязанности его секретаря. «Том, отнеси это Неду в фотолабораторию и скажи ему, чтобы немедленно проявил и отпечатал всю катушку фотоплёнки.»

«Но ведь рукопись нужна была не Лэдло, - возразил я, - по крайней мере, не для себя. Этот молодой Боуман...»

«У нас есть только слово Лэдло», - сказал Скализ. «Кроме того, у Лэдло были причины убить Лессера, потому что тот его шантажировал.»

«Раньше», - поправил Ники. «Но с этим было покончено. Цифры это показывают. Там есть строка под декабрьским платежом, и сумма общая. В мае или раньше, когда была сделана фотография, он мог нанести большой ущерб. В то время дама подавала в суд на развод. Но теперь, когда они женаты, Лэдло нечего бояться.»

Скализ был поражён. «Да, но Лэдло проиграл восемьсот долларов в этой маленькой игре Лессера, и, насколько я понимаю, это достаточная причина для Лэдло, чтобы дать ему по рукам, когда он увидел свой шанс.»

Ники удивлённо посмотрел на него. «Вы действительно так думаете, капитан? Восемьсот долларов - немалая сумма, но для человека, занимающего положение Лэдло, вряд ли разорительная. Ян Лэдло - мягкий, нежный, учёный человек, его не назовешь мстительным. Мне трудно представить, чтобы он хладнокровно убил кого-то из-за того, что его обманули на восемьсот долларов. Да и зачем бы он стал искать полицейского? Когда он мог спокойно уйти?» Он покачал головой. «Сомневаюсь, что он вообще знал, кто его шантажирует. Сомневаюсь, что Лессер обратился бы к нему напрямую. Я полагаю, что всё было оговорено по телефону, а деньги отправлялись на почтовый ящик. Когда несколько недель назад Лессер увидел объявление о свадьбе, он понял, что игра окончена. Не удивлюсь, если он послал ему негатив в качестве свадебного подарка. Это объясняет, почему его не было в сейфе вместе с фотоснимком.» Внезапно он начал смеяться. «Да, я уверен в этом. Это соответствует довольно своеобразному чувству юмора Лессера.»

«Что вы знаете о Лессере и его чувстве юмора?» - презрительно спросил я. «Вчера вы видели его всего минуту в ста ярдах от себя. А позавчера вы видели его минут десять, и он произнёс около тридцати слов.»

«Разговор был коротким», - признался он, - «но, тем не менее, был весьма примечательным.»

«Что в нём было примечательного?»

«Вы помните, как всё прошло?»

Я льщу себе, что в результате многолетнего опыта допроса свидетелей в зале суда у меня развилась довольно хорошая память. «Не слово в слово, - сказал я, - но суть я помню. Дайкс спросил Лессера, как ему понравилась фотокамера, и тот ответил, что пока не знает, потому что ещё тестирует её. Затем Лессер спросил Дайкса, не хочет ли он купить какую-то специальную антенну, которая у него есть. Дайкс спросил, когда он её купил, и Лессер ответил, что купил её для себя, но решил не использовать, потому что у него слишком низко; он поставил такую же на доме через дорогу, и она отлично работает. Пока всё в порядке?»

«У вас всё получается.»

«Хорошо. Затем Дайкс спросил, когда он установил её, и Лессер ответил, что установил её к Рождеству. Дайкс сказал, что помог бы ему, если бы видел, как он работает. И Лессер ответил, что он его видел. Дайкс сказал, что не мог, потому что его не было весь день.»

«И что на это ответил Лессер?»

«Он ничего не сказал.»

«Вот что было примечательно в этом разговоре.»

«Я не понимаю.»

«Конечно, нет.» Ники презрительно скривился. «Это ваше обучение в зале суда. В зале суда диалог ведётся по жёсткому своду правил: задаётся вопрос, на него отвечают - финиш. Если вы повторите вопрос, адвокат другой стороны или судья возразит, что вы уже задавали свой вопрос и получили ответ. Затем последует обсуждение, и в конце концов судья вынесет решение о том, должен ли свидетель отвечать или нет. Затем свидетель попросит повторить вопрос - и так до бесконечности. Но обычная беседа так не работает. У неё есть определённый ритм. Когда Дайкс сказал, что Лессер не мог видеть его в тот день, о котором идёт речь, потому что его не было в городе, Лессер должен был сказать что-то вроде: «Ну, я подумал, что это вы», или «Могу поклясться, что это были вы», или даже «Наверное, я ошибся». Но Лессер ничего не сказал, а я потерял всякий интерес к шахматной партии, потому что ждал, что вот-вот будет обронен второй намёк.»

«Но всё равно я не вижу...»

«...какую связь это имеет с настоящим делом? Вы забыли, о каком дне шла речь. Лессер установил антенну в день перед Рождеством, двадцать четвёртого числа. Именно в этот день Джонни Боуман упал замертво, а Дайкс утверждал, что его весь день не было в городе.»

Я уставился на него. «Вы предполагаете, что Бобби Дайкс имеет какое-то отношение к смерти Боумана?»

«Он сказал, что его не было дома, когда Боуман звонил, потому что он был за городом. Если он солгал, что видел Боумана, то это могло быть только потому, что он знал о его смерти. А если он утверждал, что был в Нортоне весь день, это может означать только то, что он хотел обеспечить себе алиби.»

«Но вы не знаете наверняка, что он был дома. Лессер сказал, что видел его, а Дайкс это отрицал. И Лессер не стал ему противоречить. А теперь Лессер мёртв, и мы не можем его спросить.»

«Да, но он противоречил ему. Он бросил второй намёк, но тогда я этого не знал. Только когда я увидел снимок Лэдло и его жены, я понял. Он ответил Дайксу, сфотографировав его, а потом объяснил, что не смог удержаться от снимка, когда солнце пробивалось сквозь венецианские жалюзи, как тюремные полосы. По сути, он сказал, что у него есть доказательство того, что он его видел, - что у него есть его фотография. Дайкс всё понял, потому что именно тогда спросил, сколько он хочет за антенну. И если у него и были какие-то сомнения, то они развеялись, когда Лессер назвал цену в пятьсот долларов.»

«Вы хотите сказать, что пятьсот были платой за шантаж? Откуда вы знаете? Что вы знаете о цене антенны?»

«Признаться, я мало что знаю об антеннах? Антенны?» Он наклонил голову в одну сторону, прислушиваясь к звукам. Затем он кивнул. «Антенны - думаю, что предпочитаю английское множественное число; латинское можно приберечь для придатков насекомых.»

«Ники!»

«О да, я не очень разбираюсь в антеннах, но кое-что знаю о пятистах долларах. Я видел антенну, которую установил Лессер. Это была простая штуковина. Если только она не сделана из какого-нибудь драгоценного металла, а не из стали, как кажется, то я бы сказал, что пятьсот - это по крайней мере, перебор на три или четыре сотни.»

«Но почему Дайкс хотел убить Боумана и как он собирался это сделать?»

«Если говорить о причинах, то, очевидно, чтобы получить контроль над рукописью Боумана. Ожидается, что она принесёт много денег...»

«Вы имеете в виду, что он опубликует её как свою собственную работу?»

«О, вряд ли. Он не может, да и толку от этого мало, ведь имя Боумана на обложке - это ведь то, что будет продавать книгу. Но при нынешнем положении дел никто не знает, сколько на самом деле сделано. Он может легко заявить, что готово не более половины. Он завершит её и таким образом станет соавтором, а не просто научным сотрудником. Его имя будет стоять на обложке вместе с именем Боумана. Он будет получать половину авторских гонораров. И его академический престиж будет очень высок.»

«Соглашусь с вами.»

«Что касается того, как он это сделал, - продолжил Ники, - то это не представляет никаких трудностей. Они с Боуманом были на Хай-стрит - возможно, шли на встречу с молодым Боуманом. На вершине холма они остановились отдохнуть, и Дайкс мог позвать Джонни посмотреть на раскопки. И когда Боуман перегнулся через край...» Он пожал плечами.

«Вы хотите сказать, что он подумал об этом вот так, в один момент?» - спросил Скализ.

«О, он быстро соображает, наш профессор Дайкс. Достаточно сыграть с ним в шахматы, чтобы понять это. Один взгляд на доску - и он делает свой ход. Но я склонен полагать, что он думал об этом уже некоторое время. Полагаю, его жена что-то почувствовала - наводит на такую мысль то, что она уехала к родным без него и до сих пор не вернулась. В одном я уверен: Боуман никогда бы не попросил его остаться и работать над книгой, пока его жена уезжает в отпуск одна. Джентльмен Джонни был джентльменом.» Он устремил умозрительный взгляд в потолок. «Интересно, что бы получилось у Дайкса, если бы молодой Боуман не приехал...»

«Молодой Боуман? Какое он имеет к этому отношение?» - быстро спросил Скализ.

«Его приезд, конечно же, заставил Дайкса взять себя в руки. Как только бы они просмотрели рукопись с сыном Джонни, Дайкс был бы лишён права претендовать на какую-либо долю авторства.»

«Интересное дело вы затеяли, профессор, - нехотя сказал Скализ, - но не вижу в этом никаких перспектив. Вы никогда не заставите присяжных вынести обвинительный приговор на основании таких доказательств. Дайксу остаётся только все отрицать, а поскольку Лессер мертв, доказать это невозможно.»

«Вы забываете о фотографии, которую сделал Лессер», - сказал Ники.

Как по команде, в дверь постучали. «У нас для вас фотографии, капитан», - сказал клерк.

В процессе сушки плёнка свернулась в тугой цилиндр, и мы столпились вокруг Скализа, пока он утяжелял один конец линейкой и медленно разворачивал его, изучая каждый кадр. Только в конце ленты Ники триумфально указал на плёнку и воскликнул: «Вот она!»

Мы с капитаном уставились на кадр, а потом, не веря, посмотрели друг на друга. Это действительно была фотография двух мужчин, но настолько уменьшенная, что на первый взгляд они больше походили на короткие цилиндрические обрубки, над которыми возвышались круглые пуговицы, являвшиеся их головами.

Я начал смеяться, совершенно неконтролируемо, и Скализ присоединился ко мне.

«И что же вас так забавляет?» - ледяным тоном спросил Ники.

Я указал на фотографию. «Он блефовал. Этот негодяй его обманул. Там нет ничего, что можно было бы использовать в качестве доказательства. Невозможно доказать, что это фотографии Дайкса и Боумана. Это могут быть любые два человека.»

«Может быть, и нам удастся обмануть Дайкса», - с надеждой предположил Скализ. «Нам не нужно показывать ему фотографию - просто скажем, что она у нас, и побудим его признаться.»

«Нет нужды блефовать против Дайкса», - холодно сказал Ники. «Эта фотография - весомое доказательство. Как вы думаете, почему Лессер сделал её в первую очередь? Конечно, не потому, что он хотел сделать снимок своего друга. Он мог сделать это в любое время. Ему не нужно было ждать, пока он не окажется на высоте тридцати футов или более над землёй. Нет, он посмотрел вниз и увидел двух мужчин, наклонившихся вперёд против ветра, так что были видны только макушки их голов, так что на первый взгляд они были похожи на пару грибов-поганок. И это был тот тип объектов, которые он любил снимать - «coup d’oeil». Только когда он подумал об этом позже, ему пришло в голову, что на снимке будет изображена одна фигура в котелке на фоне воротника каракулевого пальто, и это должен был быть Боумен, а у другой была белая прядь, рассекающая его чёрную шевелюру, и это мог быть не кто иной, как Дайкс. И что ещё важнее, снег на земле показывал, что снимок был сделан за день до Рождества - нашего первого снегопада этой зимой.»

Скализ медленно кивнул. Он посмотрел на меня и сказал: «Всё сходится.»

«Хорошо, - сказал я, - что нам теперь делать?»

Ники поднялся. Он одарил нас своей ледяной улыбкой, растянув губы, как будто надкусил кислый лимон. «Я предлагаю, чтобы добрый капитан позвонил профессору Дайксу и попросил его прийти в штаб-квартиру полиции, чтобы забрать свою фотокамеру.»

Только когда мы вернулись в мой кабинет, меня осенила мысль. «Ники, - воскликнул я, - в наших рассуждениях есть что-то ужасно неправильное. Мы начали расследовать смерть Лессера. А потом мы стали думать о Джонни Боумане. Но как же Лессер? Была ли его смерть случайностью, одним из тех редких совпадений, которые иногда случаются? Или это было убийство? И если это было убийство, то это не мог быть Дайкс, потому что он был с нами в то время. А если это был не Дайкс, то это должен был быть кто-то другой. А если это был кто-то другой, значит, наши рассуждения о Дайксе неверны.»

«О, Лессер был убит, и это сделал Дайкс. Я знаю, как это было сделано, но доказать не могу, да это и не имеет значения, поскольку наказание за две смерти не больше, чем за одну. Это было указано в той самой замечательной беседе.»

На мой взгляд, полный замешательства, он перешёл на тон, которым обращался к одному из своих медлительных студентов. «Помните, после того как цена на антенну была согласована, Дайкс спросил, входит ли в стоимость установка. И когда Лессер согласился...»

«...Дайкс сказал, что хочет, чтобы она была прямо над мансардой в задней части дома», - сказал я с сомнением. «Я помню это.»

Ники хихикнул. «Это было похоже на шахматную партию между этими двумя, шахматную партию между двумя мастерами.» Знаете, шахматисты нашего уровня, - продолжал он, - счастливы, когда не совершают ошибок и не попадают в очевидные ловушки. Теоретически, поскольку на доске всё видно, можно суметь отразить любую атаку, какой бы коварной она ни была. Но такие игроки, как мы, не могут не концентрироваться на том, что кажется главной линией атаки. Конечно, мы видим всю доску, но концентрируемся только на той части, которая кажется нам угрожающей. Но игроки калибра Дайкса и Лессера подходят к игре в другом духе. Правильная реакция на позицию на доске у них автоматическая. Они играют с человеком, концентрируясь на его психологических слабостях. О, это была драгоценная пара плутов. Лессер начал с блестящего гамбита. Он не просто сделал предложение о шантаже, но сделал это публично, под самым носом у окружного прокурора.»

«Полагаю, именно это вы имели в виду, говоря о его своеобразном чувстве юмора.»

«Именно. Естественно, он был в восторге - от своего успеха, от своей бравады, от своей панацеи. Когда Дайкс спросил, входит ли в стоимость антенны установка, тот расценил это как попытку спасти хоть что-то, пусть и небольшое, от невыгодной сделки, как шахматист, который пытается взять пешку или две, когда понимает, что потеряет ферзя. Он мог позволить себе быть щедрым, поэтому согласился. Но у Дайкса на уме было нечто другое. О, это был великолепный контрудар! Помните, когда я играл с ним, его атака на моего короля оказалась отвлекающим манёвром, чтобы он мог захватить моего ферзя, как фокусник, который концентрирует ваше внимание на одной руке, а другой делает что-то ещё.

Тот же трюк он проделал на Лессере. Чтобы расположить антенну именно над этой люкарной, нужно было поставить опоры лестницы прямо перед дверями переборки. Когда мы вышли во двор, он обратил внимание Лессера на крышу и верхнюю часть лестницы, но именно подножие лестницы и её расположение прямо перед дверями переборки его очень обеспокоили. А эти двери, как вы помните, были настолько лёгкими, что их мог поднять даже ребёнок.»

«Вы имеете в виду, что если кто-то поднимет дверь переборки, то это приведёт к опрокидыванию лестницы?»

Маленькие глазки Ники сияли, когда он кивнул.

«Но, чёрт возьми, это означает, что кто-то должен быть в подвале. И это не мог быть Дайкс, потому что он был с нами в то время.»

«Естественно. Он позаботился об этом. Мы были его алиби.»

Я щёлкнул пальцами. «Его жена. Она всё это время пряталась в подвале и...» Мой голос прервался, когда он посмотрел на меня с насмешливым презрением. «Думаю, нет. Но», - возразил я, - «Дайкс не знал, что ему придётся убить Лессера, до тех пор, пока не прошло несколько дней.»

«Именно так. Тем не менее в подвале жил жилец, крупнее и сильнее любого ребёнка. Здоровенный зверь, похожий на собаку. Дайкс договорился быть с нами, пока мы шли по Хай-стрит. На вершине холма мы остановились, и Дайкс увидел, что Лессер стоит на лестнице. Мы пошли дальше, но Дайкс остановился, чтобы завязать шнурок, и...»

«И что?»

«И дунул в свой чёртов свисток.»