Куда могут завести сны?
Сколько книг написано об этом. Разных — интересных и не очень, страшных или веселых, реалистичных и вполне сказочных, наполненных героическими приключениями или откровенной эротикой. А то и все вперемешку!
Вот и Евгений Плехов, в силу своих особенностей путешествует по снам. Он находится только в начале своей карьеры сновидца под патронажем одной «хитрой», вроде бы научной организации. Следующая книга цикла «Сны». Куда теперь закинет случай нашего героя?
Будто вырываясь на поверхность сквозь толщу воды, Плехов рывком сел. Сделав пару глубоких вздохов, восстанавливая дыхание, сорвал с лица маску, а потом и загубник.
— Фу-у-у-х-х…, - с силой выдохнул и с удовольствием втянул в себя воздух лаборатории.
— Спокойно, Женя. Спокойно. Все хорошо! — раздался чуть позади голос Зацепиной.
Плехов прикрыл глаза и постарался успокоиться.
«Что это со мной? Как будто тонул, не хватало воздуха. Эмоции? Страх, переходящий в панику? Такое пробуждение мне что-то не нравится!».
— Сколько я спал? — хриплым голосом спросил он.
— Х-м-м… нормально ты спал. Семь часов пятьдесят шесть минут.
«Ни хренаж себе! А там я как будто почти год прожил! Как так получается?».
— Все? Успокоился? — спросила Алла, подходя ближе к «ванне», — Давай я тебе помогу выбраться …
Придерживаемый женщиной за талию, опираясь о поручни «ванны», Плехов выбрался «на свободу». Тело ощутимо потряхивало, а колени были слабыми.
— Подожди. Прежде чем я начну тебя освобождать от датчиков, выпей вот это. Поможет тебе успокоиться и прийти в себя.
Проглотив какую-то горькую гадость из маленького пластикового стаканчика, Плехов на минуту замер, закрыв глаза и приходя в себя. Зацепина не мешала, стояла рядом.
Потом он посмотрел на оператора, чуть улыбнулся и кивнул:
— Отцепляй от меня все это! Честно признаться, в туалет хочу — нет сил терпеть…
С трудом дождавшись окончания процедуры, заскочил в санблок. Потом долго стоял под душем, меняя температуру воды. Оператор не мешала, занимаясь в лаборатории своими делами, проявляя выдержку и понимание.
Отчасти провоцируя женщину, он вышел по-прежнему голым из душевой, и вытирая большим полотенцем распаренное тело, спросил:
— Сразу займемся опросом?
Алла удивилась:
— Ты что же, меня за вивисектора принимаешь? Сейчас пойдем, позавтракаем. Потом погуляешь на улице, а уж когда окончательно придешь в себя, тогда и начнем наши беседы.
— Позавтракаем вместе? — поглядел он на женщину.
«А ведь она явно устала! Похоже, пока я спал, она находилась в лаборатории. Может и подремала, сидя за столом сколько-то, но… Отдохнуть ей надо, вот что!».
Когда они вместе завтракали, Плехов вновь обратил внимание на вялость женщины, ее чуть покрасневшие глаза и пару сдержанных зевков, которые Алла попыталась скрыть рукой.
— Вот что я тебе скажу, Алла… Давай-ка отложим наши разговоры и опросы до завтра. Толку с тебя сейчас все равно мало! — предложил он.
Женщина вскинулась:
— Ты о чем вообще? Нет-нет… я сейчас приду в себя. Чашку кофе еще и буду в норме!
— А я тебе говорю — ты поспишь! В противном случае я отказываюсь от опроса. Состояние оператора — тоже очень важно, не так ли?
Практически за руку, он повел Аллу наверх.
— А давай ты у меня ляжешь спать? — посмотрел он на оператора.
— Вот еще! — удивилась та, — С чего такое предложение?
— Просто мне кажется, что моя комната будет более уютной, чем твоя. Правда, ведь? У тебя там келья какая-то! А если… А если ты боишься, что буду приставать, то можешь закрыть двери изнутри.
Женщина нахмурилась:
— А ты чем займешься?
— А я… Я прогуляюсь по парку, потом схожу в спортзал. А вот когда ты выспишься, примешь душ, пообедаешь… Тогда и примемся за работу!
— Но… Я могу поспать и у себя…, - продолжала раздумывать Алла.
— Можешь. Но просто поверь мне: сейчас мне кажется, что поспать у меня ты сможешь лучше. Не упрямься, как маленькая девочка! — улыбнулся он.
— Н-н-у-у… хорошо! Только я дождусь, пока ты уйдешь…
Плехов бродил по парку, чуть поеживаясь от легкого морозца. Воздух был чист и свеж, а снег искрился под периодически выглядывающим из-за туч солнцем.
Он никак не мог прийти в себя. Нет, физически он чувствовал себя хорошо, но вот мысли были в раздрай! Поглядывал по сторонам, раздумывая, никак не мог определиться — жалеет ли он о том, что сон кончился? Вроде бы все нормально, и он прекрасно понимал, что все в порядке, так и должно быть. Сон-бодрствование. Но присутствовала какая-то грусть и некое опасение, что больше он не увидит ставших ему близкими людей.
«Вот никак не могу поверить, чтовсе, что со мной происходило, это лишь грезы. Очень уж явственно и натурально было все происшедшее!».
Погуляв по расчищенным тропинкам, вдруг решил, что ему обязательно нужно проверить… Выбрал место, где скамейка была максимально закрыта от корпусов санатория, присел, подышал…
«Как я там в транс входил? Надо же определиться — а вдруг и здесь магия есть?».
Плехов расслабился, прикрыл глаза, выровнял дыхание…
«Ладони нужно развернуть кверху и снять перчатки. Почему-то кажется, что так будет правильнее!».
Он окунулся в мир сепии, прислушался. И разочарованно вздохнул: не было вокруг того «тумана», который он однажды увидел в Айке.
«Х-м-м… может, правду пишут в книгах авторы, что магия ушла из нашего мира?».
Решил попробовать еще. И к своей радости, но и к разочарованию почувствовал, что все же мир вокруг не полностью пуст. Какие-то отголоски чего-то похожего на силу природы все-таки были!
«Только как-то уж совсем «дохленькие» эти отголоски! Почти не чувствуются. А уж про те плети «тумана» и говорить нечего! Может, наше техногенное воздействие на природу свело на нет все былое? Тогда… Тогда нужно будет попробовать выбраться куда-нибудь в совсем уж неимоверную глушь. Ага! Выбраться. А как и когда это сделать? Да и где она, эта глушь? Север Урала, как мы как-то говорили с Карповым? Или какая-нибудь Карелия? Или может быть Таймыр?».
Почувствовав, как начинает подмерзать и тело охватывает озноб, Плехов встряхнулся, поднялся и направился в корпус.
«Выскажу Карпову свое предположение, а там пусть думает. У него голова хорошая, умная. Да и возможностей куда как больше. Организует мне какую-нибудь командировку в «дикие ебеня», а там и посмотрим!».
Дверь в комнату оказалась не запертой. Все-таки Алла решила не опасаться развратника-сновидца.
«Или же провоцирует? Да нет, женщина умная, в зрелом возрасте. А это были бы какие-то совсем уж девчоночьи ходы — спровоцировать парня на приставания со всем последующим. А потом — я не хотела, я не виновата, это все ты!».
Так и было: оператор лежала, свернувшись клубочком на краю большой кровати. И даже расправлять постель не стала, укрылась пледом.
Приняв горячий душ, переодевшись в спортивную форму, Плехов отправился в спортзал, где и провел с максимальной отдачей следующие два часа. А когда вернулся, увидел на кровати несколько другую картину: Алла уже проснулась, но еще не вставала, лежала, потягиваясь и зевая. Плед сполз с ее ног, и юбка тоже изрядно задралась, обнажив стройные, мускулистые ножки в колготках телесного цвета. Евгений подавил улыбку, отвернулся, как будто не заметив, и спросил:
— Ну как — выспалась?
Оператор снова зевнула, потянулась и пробормотала:
— Выспишься здесь… если ты туда-сюда бродишь.
— Так я вроде бы тихонько заходил переодеться?
— А я сплю чутко! — Алла села на край кровати.
— Все-таки боялась, да? — засмеялся Плехов.
— Ну-у-у… не боялась, но опасения были. Мало ли чего ты там во сне насмотрелся! — Зацепина осмотрела свою юбку и расстроенно вздохнула, — Ну вот, всю юбку измяла! Переодеваться нужно!
А Плехов, не желая того, снова обратил внимание на ее приоткрытые ноги.
«Стройные, красивые!».
— Так чего ты как юная девочка боялась? Нужно было раздеться полностью, да лечь спать нормально!
— Ага, раздеться полностью… У-а-ф-ф! — снова зевнула она, — У сновидцев бывает… что после сна у них резко повышается либидо. Зачем бы я тебя провоцировала?
— А может, я бы и хотел, чтобы ты меня провоцировала? — усмехнулся Евгений.
— Ну вот — а я о чем веду речь?! А ты еще и по жизни кобель. Нет… Не дождешься! — Алла встала, еще раз расстройством оглядела себя, — Так. Я сейчас к себе! Приму душ, переоденусь, и мы с тобой сходим пообедаем. Дождешься меня?
Две недели. Две недели он проходил все эти мытарства!
Аллочка, как та борзая, почуявшая след зайца, вцепилась в него и трясла как грушу. Плехова немного удивил тот факт, что как раз-таки события, происшедшие в его сне, женщину интересовали не сильно. Интересовали, конечно же, но… В общем, описание событий заняло куда меньшее время, чем то, как к ним, к событиямэтим, относился самсновидящий. Его мысли, эмоции, мотивы поступков и прочая! Сами события были лишь каркасом для исследования поведения сновидца во сне. А еще: соотношение собственных эмоций и поступков, и «наведенных» от носителя.
— Ко всем этим событиям, к этим твоим приключениям у Карпова интерес неподдельный! А меня интересует больше твоя эмоциональная составляющая, как сновидца. Ведь я изучаю именно тебя и твой феномен, а не эти все сказки и легенды! — объясняла ему оператор, — Это у вас, мужчин, всееще остающихся мальчишками, такой интерес. Вот и делись с ним фактическим содержанием сна, а мне… Мне другое нужно!
Карпову действительно были больше интересны подробности сна. Слушал он рассказ Плехова как увлекательную сказку. Правда, и вопросы задавал хорошие, позволяющие что-то раскопать в памяти, уточняя тот или иной эпизод.
После этого руководитель организовал Плехову и его оператору поездку в одно интересное место. Ездили они в сопровождении еще одного, ранее им незнакомого, немногословного мужчины средних лет.
«Знакома мне эта обстановка, а также запахи железа, пота и амуниции! Юлька меня как-то затаскивала в подобное заведение!».
Был это тренировочный зал какого-то клуба исторического фехтования. Согласно договоренности, приехали они в клуб, когда занятий не велось — во избежание лишней огласки. Встретили их двое мужчин: один коренастый, невысокий, лет сорока с небольшим, назвавшийся Игорем Георгиевичем, тренером; второй же — возрастом примерно соответствовал Евгению.
— Как мне сказали, нам нужно протестировать молодого человека, не так ли? — спросил тренер.
Их сопровождающий подтвердил:
— Именно так. Навыки, степень их продвинутости, ну и… школу, если это возможно.
Встречающие с интересом покосились на Плехова, и старший обратился уже к нему:
— Чем владеете, молодой человек?
Евгений, с интересом разглядывая стойку с оружием, хмыкнул:
— Да я бы не назвал это именно владением. Попробовать нужно…
Мужчины с удивлением переглянулись, и старший снова обратился к сопровождающему:
— Мне сказали, что нужно протестировать фехтовальщика. А здесь… Как в том анекдоте: «Девушка! Играете ли вы на фортепьяно?», ответ: «Не знаю, я еще не пробовала!».
Сопровождающий промолчал, и тогда тренер, хмыкнув, обратился уже к Плехову:
— Молодой человек! Вы вообще занимались фехтованием?
Евгений почесал подбородок:
— Скажем так… Занимался, но это было уже давненько! Вот… Хотелось бы понять, что я помню и что могу.
Старший напомнил:
— Давайте я вас сразу предупрежу: наш вид спорта довольно травмоопасен. И уж тем более для новичков, которые мало что умеют.
— Но мы же будем в защите! А несколько синяков я уж как-нибудь переживу! — улыбнулся сновидец.
— Давайте все же ближе к делу! — вмешался сопровождающий, который, судя по всему, тоже мало что понимал.
— Хорошо! — кивнул тренер, — Вопрос — какие виды оружия будем тестировать?
Настала пора задуматься Плехову.
По Каннуту если, то он занимался средневековым боем. А вот если брать сон с Плещеевым, то тут уже был девятнадцатый век.
— По Средним векам…, - решился Евгений, — Меч и щит. Длинный меч. Метательные ножи. Полэкс.
— Полэкс? — удивился тренер, потом усмехнулся — Нет, ребята! Пулемет я вам не дам. То есть, извините, полэкс мы трогать не будем — очень уж серьезное оружие. Тут и защита не очень-то поможет. Другое — пожалуйста! Давайте сразу: что еще?
— Сабля, похуже — шашка, и совсем немного — шпага! — «У Плещеева все же были занятия и со шпагой!».
— М-да…, - снова ушел в раздумья тренер, — Немало! И хочу сразу предупредить, что это будет не быстро! Ладно… Познакомьтесь! Это мой ученик, зовут его Валерий. Опытный фехтовальщик, именно он будет участвовать в схватках, то есть в учебных боях. Мы специализируемся именно на медиевистике, но Валерий сможет нам помочь и с остальным белым оружием.
— Вы пока переодевайтесь! — кинул старший Плехову и Валерию, — А вы, дорогие гости, присядьте вот здесь…
Тренер провел сопровождающего и Аллу в угол зала, где стоял тренерский столик:
— Здесь вас не зацепят… ненароком!
Отдельной раздевалки не было и пришлось переодеваться прямо в зале. Плехов осмотрел доспехи:
«М-да… Изрядно «поюзано» все. Причем — очень изрядно!».
Волновался ли он? Ну, сказать, чтобы — нет, значит, заведомо соврать. Волновался немного, но ему было и самому интересно, осталось ли что-то у него в памяти — ведь гонял его Седрик «нипадецки»!
Валерий помог Плехову надеть на себя доспехи — многие ремни, пряжки и крючки выглядели здесь немного по-другому, чем привычные ему по сну доспехи. Тренер внимательно смотрел за подготовкой бойцов:
— Сразу могу сказать, что ваш подопечный не новичок в этом деле! — пояснил он сопровождающему и Алле, причем большее внимание уделял именно женщине, — С доспехами знаком, значит, пользоваться приходилось.
«Блин! Да он же к ней подкатывает! Вот ведь… фанфарон какой! А ты чего, Женя — ревнуешь, что ли? Нет, блин, не ревную! Но… неприятно же!».
— Евгений, да? Евгений, подойдите к стойке, выберете себе меч и щит, — предложил тренер, причем выглядело это несколько картинно.
«Точно! Кадрит, сволочь такая!».
Плехов внимательно осмотрел мечи, примерил их к руке, проверил баланс. Также выбрал и щит. Обычный, саксонский или норманнский, как их еще называли. Покосившись на зрителей, обратил внимание, что тренер с уже большим интересом начал приглядываться к нему.
«Видимо, понял, что «клиент» в чем-то разбирается!».
Как будто услышав его мысли, старший пояснил:
— Для начала я хочу проверить знание тестируемым основных стоек. Вам понятно, Евгений? Да? Тогда… Задняя стойка!
Плехов поначалу сбивался, пытаясь вспомнить, как это выглядело во сне. Но потом решил:
«Да что я, в самом-то деле?! Не отбор же какой прохожу, не экзамен!».
И постарался расслабиться, отрешиться от происходящего, слушать только команды тренера, а на остальное — забить!
— Высокая стойка! Ага… Нормально! Средняя… Сейчас все прогоним в более высоком темпе! — командовал старший.
И снова по кругу. Рядом с ним повторял выполнение команд и Валера.
— Вместе с проверкой знаний Евгения, я даю еще возможность ребятам размяться, разогреть мышцы и сухожилия! — пояснил тренер.
«Опять он кадрить Аллу начал? Вот зараза!».
Плехов покосился на женщину. Зацепина сидела, внимательно глядя на происходящее и улыбалась. Ну, да. Она же психолог, ей понятен гонор тренера.
— Бойцы готовы? — наконец прозвучал долгожданный вопрос.
Плехов постарался вспомнить, как он тренировался с Габором. А потом и с Волин.
«Волин! М-м-м… Так я и не смог с ней встретиться! А все Бруно, старый толстый пердун!».
Сначала противник прощупал Плехова несколькими ударами — сверху, снизу, прямой удар. Евгений не старался брать все удары на меч, проще было отвести их щитом, или просто уклониться. Затем, Валерий, видимо, поняв, что Плехов что-то может, ускорился.
«Да вот хрен тебе! Это уж совсем что-то элементарное! Ага! Я на такое давно не покупаюсь!».
По мере нарастания скорости боя, Плехов, сам не заметив этого, вошел в состояние спокойствия и сосредоточенности — противник неплох, умеет, но… уровень заведомо ниже, чем был у того же Габора. А уж с Волин и сравнивать не стоит!
— Бам! — Валера принял меч на щит и попытался провести удар из средней стойки.
«Молодец! Правильно! Но… очень уж шаблонно, нарочито — «как учили»! А мы вот так…».
Лязг мечей, грохот щитов нарастал. Плехову уже было совсем некогда обращать внимание на женщину и прочих зрителей. Постепенно им овладевал азарт и еще что-то…
«Ар-р-х! Сука! Выпотрошу! Кишки на меч намотаю!» — заполонил гнев Плехова, когда противниквсе же умудрился «наладить» ему мечом по шлему, — «Ну, бля, держись!».
— Стоп! Стоп! Стоп бой, я сказал! — вмешался тренер и даже выставил между ними древко муляжа копья, — Ребята! Вы же не на соревнованиях. Валера! И это… Евгений! Как-то поспокойнее надо… Вы же не в бою!
«М-да… точно. Надо все-таки поспокойнее. Он прав!».
Тренер задумался, посматривая на Плехова, потом все-таки решил:
— Длинный меч… схватки не будет. Покажите мне знание стоек и ударов…
Плехов отдышался.
— В таком случае я могу снять доспехи? — своим вопросом он вызвал снисходительные улыбки и у тренера, и у Валерия.
«Да пошли вы! Я в доспехах, вообще-то, по пять «кэмэ» пробегал! Но сейчас-то — на хрен мне париться во всем этом?».
А дальше… ВомТаг… Кроун… Плуг… Лангнорт… Небенхут… И по кругу, по кругу! И чуть быстрее. Еще быстрее.
«Все же Бруно, хоть и толстый хрыч — за то, что не дал мне с Волин встретиться… Но чему-то он меня научил!».
— М-да…, - задумчиво протянул тренер, — Метательные ножи, после таких занятий тестировать, думаю — не стоит. Руки у парня сейчас изрядно гудят. Ладно! Евгений, что с саблей?
— Я думаю саблей и ограничимся! — кивнул Плехов, — Честно признаюсь: шашка и тем более — шпага, у меня совсем слабо!
Снова пришлось напяливать на себя защиту. Правда, уже другую, современную, из пластика, а не средневековые доспехи.
— В общем-то, неплохо! Похуже, чем Средневековье, похуже… Но! Все равно — неплохо! — высказал мнение тренер, — Крестовый бой напоминает.
«Да я-то откуда знаю, что это напоминает? А крестовый бой — это, наверное, потому что «пшеки» в прошлом считались хорошими бойцами на саблях. Поэтому и были элементы польского боя включены в подготовку Школы юнкеров!».
Когда они с Валерой мылись в душевой, ибо пропотели они насквозь, вплоть до трусов, парень, посмотрев на Плехова, хмыкнул:
— Вот уж не думал, что сейчас в «конторах» требуется историческое фехтование!
— Ты о чем сейчас? — отвлекся от своих мыслей Плехов.
Валера немного смутился, но продолжил:
— Да я… я сначала решил, что вы из ФСБ. Или — «грушники».
— Ну, ты и не ошибся! Мы и правда из ФСБ, — кивнул Евгений.
Парень ошарашенно замер:
— А зачем тогда тебе все это…
— Ну, мало ли? — усмехнулся сновидец, — Может, меня в «Варкрафт» забросят, оркам помогать «аликов» гонять?
Валера скривился и, похоже, обиделся.
— Валера! Ну ты же не думал, что я тебе сейчас все-все расскажу? — засмеялся Плехов.
В зале тренер подвел итог:
— Ну что… Боец ваш — неплох! Подготовка чувствуется. Да, чувствуется. Давненько видно не занимался, да? — посмотрел тренер на Евгения, который в ответ молча пожал плечами, — М-да… На соревнования я бы его сейчас не заявил, конечно… С полгодика бы подготовиться. Но… Перспектива есть. Есть, отрицать не буду!
«Если бы я разошелся как надо быть, то, скорее всего, его Валеру сработал бы! На соревнования он бы меня не заявил! Надо же!».
Когда они ехали на машине Плехова назад в «санаторий», Алла, глядя на него, призналась:
— Есть что-то в этом, скажу честно. Когда вы сцепились с этим Валерой… у меня мурашки по коже пошли. А когда ты с большим мечом… Прямо — ух! Было очень красиво. А он же очень тяжелый, да?
Задумавшийся Плехов покачал головой:
— Вовсе нет. Килограмма полтора, может быть около двух… Не больше!
«Наверное, надо «заморочиться» и купить себе цвайхандер. А еще… саблю и шашку. М-да… и ножи метательные. Щит дощатый на стену. Надо? Или… не надо? Все-таки… Надо!».
Помолчали. Потом Зацепина спросила:
— А тебе было там страшно? Не сейчас, в зале… А — там?
— Страшно? Х-м-м… нет, не было. Неприятно — бывало. Еще… бывало, что ярость нападала, буквально переполняла. Но — страшно? Н-н-е-т, не было…
Алла отвела взгляд и уставилась в окно:
— На мечах рубился. Людей убивал. И девок у тебя там было много. Красота, да? Настоящая мужская жизнь, так ведь?
Плехов хмыкнул и с улыбкой посмотрел на женщину:
— А мне там что — надо было в крестьяне податься? Или… в таверне этой осесть? Так ведь там и купцы сражаться умеют. И людей им убивать тоже приходится. Ну… не людей, разбойников там разных. Но — приходится. Да и крестьян частенько грабят, нужно суметь отбиться. А то и в ополчение какое загребут! И что? Кришнаитов там нет, понимаешь ли… Может быть, когда-нибудь… Мне получится попасть в совсем уж мирный, спокойный сон. Этакий… розовый, где пони, кошечки, рюшки и везде цветы.
Плехов представил себе такое и, не выдержав, рассмеялся:
— Только не думаю, что мне бы там было по кайфу! Да ты и сама говоришь, что все эти схватки тебе понравились…
Алла поморщилась:
— Я не сказала, что они мне понравились! Я сказала, что в них что-то есть.
— Возбуждает, да? — покосился он на оператора.
— Дурак! — фыркнула Алла, отвернувшись к окну.
— Ал! Может… ко мне заедем? Посидим, кофе попьем…
Она с ехидной улыбкой повернулась к нему:
— Да-да… А потом ты меня потащишь в койку, да?
— Ну-у-у… ну мы же взрослые люди. Ты мне нравишься, и ты об этом знаешь. Я тебе… ну… не противен, льщу себя надеждой. Так чего мы…
— Ага! И ты полагаешь, что этого — достаточно? — пристально смотрела на него женщина.
— Ну, а почему — нет? «Вы — привлекательны! Я — чертовски привлекателен! Чего там… Приходите ночью к амбару, не пожалеете!».
— Нахал! — расхохоталась Алла.
— Не спорю. Но — на том и стоим! — кивнул Плехов.
— М-да… А потом приедет твоя Юля и устроит безобразный скандал. Очень интересно! — скривила губки оператор.
— Моя Юля… Моя Юля сейчас в командировке, так что не приедет. Да даже если бы и приехала, скандала бы точно не было. Она себя очень высоко ставит, чтобы опускаться до скандалов. Тебе скорее пришлось бы опасаться «тройничка», а не скандала! — засмеялся он.
— Какие же вы все-таки циничные… Поколение ваше, я имею в виду! — снова отвернулась к окну Алла.
— Так что? Поехали? — он положил руку ей на колено.
Алла сбросила руку, снова хмыкнула и…
— Поехали!
Несколько ошарашенный Плехов провел Аллу в квартиру. Поглядывал на нее с удивленным недоверием, поминутно ожидая какого-нибудь демарша, в виде:
— Что, обрадовался? А вот и зря! Я тебя обманула. Вызови мне такси, пока-пока!
Но нет… Женщина обошла квартиру, заглядывая повсеместно, как та кошка. Даже, казалось — принюхивается!
— Как они уживаются, а? Не понимаю! — покачала она головой.
— Кто — они? — не понял Евгений.
— Да подружки твои! Ведь они точно знают друг о друге.
Плехов озадаченно почесал затылок.
«А ведь и правда: выглядит странным и непонятным! Две такие красавицы, но абсолютно разные по характеру. И что непонятно… только сейчас подумал! В последнее время как-то… Если Юлька на месте, то Светка — спокойна и деловита. Но стоит Юльке уехать, как от Чертковой сразу следует предложение:
— Пригласи меня в гости!
М-да… может, у меня где-нибудь светофор поставили? Красный — Юлька дома и Светка — ни-ни! Юлька уехала — загорелся зеленый свет! Неужели они как-то дают знать друг другу?».
Отношения были и правда странными, но самого Евгения устраивали полностью.
— А ты неплохо устроился! — подвела черту Алла.
— Да, мне самому нравится. Только это получилось довольно случайно. И к тому же платить за эту красоту мне еще очень долго!
— Да ладно, выплатишь! — отмахнулась Алла.
Плехов продолжал находиться в некоторой задумчивости:
«Уже пора ее тащить на второй этаж? Или нет? Ну там… ужин при свечах, хорошее вино? Хотя — какой на хрен ужин?! Время же чуть больше трех!».
С легкой улыбкой женщина покосилась на него и спросила:
— Думаешь — пора меня трахнуть или еще какие-то шаги предпринять?
— Х-м-м… м-да… а как ты…
Алла засмеялась:
— Так, у тебя этот вопрос по всей физиономии большими буквами написан! Ладно… не буду тебя нервировать. Вот что… давай мне какой-нибудь халат… только не тот, в которомтвои подружки по квартире ходят. Кстати! А они в одном ходят, или у них — разные? У каждой — свой?
— Да, вообще-то… они в моих рубашках ходят! — немного растерянно пробормотал Плехов.
— Точно! — шлепнула себя по лбу женщина, — Вот же я… Вот видишь, что происходит, когда у женщины давно нет мужчины? Пошли, показывай свой гардероб, мне тоже нужно выбрать рубашку.
Раздвинув полностью двери шкафа-купе, Алла осмотрела ряд сорочек, висевших на плечиках.
— Ага… Юля у тебя смуглая. Южанка, это понятно. Значит, она носит… она носит… Вот эту сорочку! — она ткнула пальцем в белую тонкую сорочку, — А Света… Света у нас рыжая, зеленоглазая, высокая… Значит… Значит… Вот эта — нежно-салатового цвета. Так? Ага… то есть, эти — не трогаем. А себе я выберу… Вот!
Алла схватила плечики с красно-черной клетчатой рубахой в стиле «ковбой в поисках десятки».
— Х-м-м… а как ты определила, какие рубашки носят девчонки? — опешил Плехов, — И почему выбрала эту?
— Ай! Ты все равно не поймешь… А выбрала… Потому что она из тонкой фланели. Уютная и мягонькая! — засмеялась Алла, — Покажи мне свою ванную.
— Х-м-м… может… вместе душ примем? — предложил Евгений.
— Не-а… мы с тобой еще не в тех отношениях, чтобы вместе принимать душ! — покачала головой женщина.
«Писец! Как их понять, а?».
— Ага! Все понятно… Так! Выбираем шампунь и прочее…, - Алла копалась на полке с деловитостью кошки в лотке, — Так, все… теперь выходи! И закажи что-нибудь на ужин! Спиртное… У тебя же бар есть? Вот, выберу оттуда. А еду… еду… Стоп! Сама выберу! Так, где мой телефон? Ага…
В процессе всей этой напасти Алла, не обращая внимания на Плехова, раздевалась, в итоге оставшись в красивых кружевных светло-зеленых трусиках-слипах и также красивом кружевном бюстгальтере, только тоном чуть темнее.
— Ну и чего ты здесь встал? — обратилась к нему женщина, — Не видишь — ты меня смущаешь!
После чего Евгений был выдворен из ванной.
«Блин! А у нее ведь классная фигура. Несколько худощава, но ноги красивые. А грудь… даже странно, как я не видел, что у нее не менее тройки! А почему она себя так ведет? Не понимаю… Может… Может, она просто смущена и так вот старается показать, что полностью контролирует ситуацию и всем распоряжается? Вот ведь… женщины! Хрен их поймешь!».
М-да… Аллы не было довольно долго. Когда она в распахнутой рубахе появилась в дверях ванной, Плехов сразу зафиксировал, что трусики на ней уже другие, темно-коричневые, а вот бюстгальтер — тот же!
— Ну и чего ты смотришь? — удивилась она.
«Значит, я ее смущал?! А сама сейчас в распахнутой рубахе? М-да!».
— Трусики другие…, - пожал плечами он.
— Не нравятся? — распахнув рубаху еще больше и чуть приподняв ее, Алла покружилась.
— Не то… Очень нравятся, и идут они тебе здорово, но они другие…
— И что? Я всегда, когда куда-то еду… в командировку или просто… я всегда как минимум одни в запас беру. Мало ли что? Задержишься бывает… И что — не менять их?
— А где ты их хранишь? У тебя же сумочка совсем маленькая? — продолжал недоумевать Евгений.
— Ну вот все тебе расскажи, да? Нормальная у меня сумка, все, что нужно помещается! — отмахнулась Алла, — Так… пока заказ не привезли… Кстати! Я на тебя тоже заказала.
«Интересно, что она заказала для меня?!».
— Что-нибудь из аперитива у тебя есть?
— Вон, в баре посмотри. А то я уже и побаиваюсь что-то тебе предложить, чтобы не попасть впросак…
— Ага… Ага! Вот! — «Писец! «Бехеровка»! Как вообще можно пить эту гадость — не понимаю!».
Плеснув в бокал спиртного, Алла, так и не запахнув рубашки, повела рукой на второй этаж:
— Ну, давай, показывай, где у тебя проходит основная жизнь.
Вздохнув, Плехов поплелся вслед за дамой, вовсю разглядывая ее ножки и то, что было выше.
— М-да! Кровать у тебя шикарная. Как, впрочем, и ванна. Это вот здесь… Понятно!
Что было понятно женщине — Плехову было непонятно!
Отхлебнув из бокала, Алла осмотрелась, хмыкнула и спросила:
— А чего камеры сюда не поставишь? Интересно же! Да и потом… в будущем, будет приятно вспомнить и посмотреть…
«М-да… что-то она разошлась! Нет, точно! Это она так себя настраивает! А про камеры… наверное, стоит задуматься. И «айтишнег» тогда говорил, и вот сейчас — Алла. Да и Юлька при упоминании была как-то не против. Надо этот вопрос решить!».
— Забавно! — Алла, шлепая босыми ногами, прошлась по стеклянному полу, — Это кто же такое придумал? И кто такое мог себе заказать?
В этот момент раздался сигнал домофона.
— О! Заказ прибыл. А я как раз есть захотела! — женщина отправилась вниз.
— Алла! — окликнул ее сверху Плехов.
— Что? — обернулась она.
— Рубашку застегни, не стоит шокировать курьера.
— Ерунда! — отмахнулась женщина, — Я тебя шокирую. Мало того — я себя шокирую! А почему курьер должен остаться в стороне в такой ситуации?
«Интересно, чем это все закончится?».
Поужинав, они сидели напротив друг друга за стойкой.
— Ты хоть бы комплимент мне сделал! — потягивая коньяк, протянула Алла, — Я вообще тебе нравлюсь?
— Так я тебе сколько раз говорил…
— Это — тогда! А сейчас? Ты же долго добивался этого? И вот я сдалась, я готова. А ты ни слова про мою фигуру, про ноги, грудь, попу!
«Так! Пора заканчивать это и переходить к продолжению!».
— Стой! — взвизгнула женщина, когда он подхватил ее на руки, — Дай я коньяк возьму и бокалы! Блин! Как сигареты взять и пепельницу? Рук не хватает! Ага… на рубахе карман есть. Все! Вот теперь можешь нести наверх!
«М-да-а-а… уж!».
Утром Евгений, сидя за кружкой кофе, задумчиво поглядывал на женщину.
«Нет… Так-то все прошло очень даже. Не сказать, что я прямо из кожи лез вон, стараясь показать все свои умения, но… старался, чего уж там. А вот она… Она вела себя довольно сдержано. Как будто прислушивалась все время — к ощущениям, к партнеру, к его действиям. Так что… фейерверком чувств я бы это все же не назвал. Опыт женщины, конечно, чувствуется, но… Может, потом, в дальнейшем она раскроется полнее?».
Совместный душ ранним утром они все же приняли. Душ был небыстрым, с продолжением.
«Есть все-таки что-то правильное — если в койку с женщиной заваливаешься еще днем. И все успели, и выспаться удалось!».
В машине, по пути в «санаторий» Алла была задумчивой. Плехов поглядывал на нее искоса, тоже молчал.
— Сразу скажу — в твоей квартире я была первый и последний раз! — наконец нарушила молчание она.
На его вопросительный взгляд, помолчав, ответила:
— Некомфортно мне там. Не моя территория! Знаешь, как у кошек: чужая территория, настороженность, полностью не расслабишься.
— Но это же не значит…, - начал Евгений.
— Не значит! — подтвердила она, — Мы можем… и у тебя в комнате, когда ты приезжаешь в лабораторию. И успокойся уже, не изводи себя! Мне все понравилось, правда. Ты — хорош! Ты просто — очень хорош. А я… я очень долго была одна. Вы, мужики, даже не представляете, что значит для женщины вот это все… Когда долго одна, а потом… красивый сильный мужик на тебе, и… он — в тебе! Это такое… Словами не передать, а эмоции, вы, дуболомы, чувствуете гораздо хуже нас, женщин.
— Х-м-м…, - Плехов заметно расслабился, — А я уж думал… что что-то не так сделал…
— Вот я и говорю — вы какие-то… дубовые, деревянные. Вот взять, к примеру, тебя! Нет… По опыту и умениям — просто лучше и не надо. А чувствовать женщину… Хотя ты еще молод, может быть, потом и научишься…
Плехова это, надо сказать, несколько обидело. Он-то думал, что умеет чувствовать женщин, а оно — вон как!
— Слушай… А вот я хотел спросить… Но… Это довольно личное, можешь не отвечать…
— Да, давай уже, спрашивай! — махнула рукой Алла.
— Я не про секс, если что… Вот хотел спросить — а ведь у тебя парни. Как же ты подолгу их одних оставляешь?
Женщина немного удивленно покосилась на него, хмыкнула, пожала плечами:
— Они у меня самостоятельные! Серьезные и самостоятельные. Да и привыкли уже, что мать уезжает часто и случается, что надолго. Я когда возвращаюсь — дома всегда порядок и чистота.
— Х-м-м… а мне показалось, что ты как-то… высказывала недовольство, нет?
— Да это же — совсем другое! Родителям всегда хочется, чтобы дети были еще более хорошими, чем на самом деле. Пусть они и так — вполне нормальные. Вот… ворчу иногда. Возраст, наверное…
И женщина покосилась на Плехова. Он не подвел ее в ожиданиях:
— Ну, это ты брось! Я всегда тебе говорил, что ты красива и всегда прекрасно выглядишь! И что я с самого начала…
Алла засмеялась:
— Да-да… Я помню: с самого начала ты стал подбивать ко мне клинья! Но это просто: ты кобель! А за комплимент — спасибо!
Но впереди лежала работа…
С момента «пробуждения» Плехова прошло уже три месяца. С оператором он созванивался иногда — пару раз в месяц, не чаще. Алла была постоянно занята, болтать попусту она не собиралась. Пояснила только, что после последнего опыта, работы у нее — гора. Все приходилось разбирать, раскладывать по полочкам, обдумывать. Еще и Карпов, по ее словам, постоянно носил корректировки в планы работ, требовал уточнений то по одним параметрам, то — по другим. В общем: «Как понадобишься — тебя вызовут!».
Да и сотовая связь там была плохая до невозможности!
А на работе у него было все в порядке. Черткова «рулила» процессом — только в путь! За эти три месяца они подготовили еще один отчет по запросам непонятных работодателей. И еще один у них был в работе. То есть, все шло своим чередом!
Иванов, который был на связи с заказчиками, был доволен и передавал Евгению удовлетворение вышестоящих «товарищей», то есть их обзоры «там» понравились. Поэтому внеочередной вызов в кабинет заместителя вызвал некоторое удивление у Плехова.
— Да-да, все в порядке. Вы молодцы и вполне оправдываете свое существование. Дело в другом, — Иванов поднялся, налил себе в стакан воды из кулера, — Первая ваша справка уже давно в работе, и результаты есть. Да и вторая пришлась впору… к-х-м-м… нашим клиентам. Только дело вот в чем… В общем, мероприятия, проводимые по первой справке, вызвали некоторый интерес в определенных кругах. А там, знаешь ли, тоже есть свои аналитики. Вот кое-кто и заинтересовался — а что это за умники готовят такие обзоры? Нет-нет… Вам это ничем не грозит!
Иванов махнул рукой с уверенностью, только у Плехова таковой не было.
— Я имею в виду, что методы работы… к-х-м-м… воздействий на оппонентов, так скажем! В тех кругах вполне цивилизованы. Но… попытаться выйти на вас, уточнить что-то, а то и «заагентурить» или перекупить! Да, такое — возможно. Поэтому нам рекомендовано… на месяц, а то и полтора отправить вас… В отпуск, к примеру! Вы же скоро год сидите на этих темах, да? То есть — отпуск твоей группе вполне положен и доступен. Вот… Так что… Бери-ка ты Юлию Михайловну, да махните вы куда-нибудь подальше. Да! Я понимаю, что сейчас ряд направлений для русских стал… х-м-м… не рекомендуем, но все-таки выбор есть.
Иванов подошел к окну, постоял, покачиваясь на носках.
— Вьетнам, к примеру. Турцию не предлагаю, примерно понимая запросы твоей подруги. Или вот — Куба!
Заместитель начальника воодушевился:
— Ты знаешь, я с семьей туда летал в прошлом году. И нам очень понравилось! Отношение — хорошее, народ — простой. К-х-м… Условия, конечно, не очень… Но! Женя, какие там пляжи! Море! Чистейшее море. А какой там дайвинг!
Иванов снова прошелся по кабинету:
— Или вот… новое направление появилось — Занзибар! Помнишь, как там… «Мы живем на Занзибаре, в Калахари и Сахаре…». Так вот, Занзибар. Здорово же!
Плехов в задумчивости почесал лоб:
— Юлька… Юлия Михайловна снова в командировке.
— М-да? Как-то я выпустил это из внимания! — задумался Иванов, — Но все равно же приедет через пару недель? Или вон… Черткову с собой возьми! Сразу и ты, и Светлана из Москвы исчезнете. Ковалев тоже пусть куда-нибудь…
— Тот давно уже грезит притоками Енисея. Рыбалка там, сплав по рекам. Говорит: золото намою, и вам в подарок привезу по самородку! — засмеялся Евгений.
— Да? — удивился Иванов, — Ну, кому что! Кому Куба с Занзибаром, а кому притоки Курейки — за счастье! Ну так — как?
Плехов пожал плечами:
— Так я понимаю, что это… в общем-то, не обсуждается?
Иванов усмехнулся и с удовольствием потер руки:
— Вот, Женя, что мне в тебе нравится, так это быстрота понимания сути вопроса. Молодец! Поэтому… Давай, оформляете с твоими подчиненными все бумаги в бухгалтерии и в кадрах и — вперед! К загару, к отдыху, к оздоровлению!
Плехов сразу же, выйдя из кабинета, позвонил подруге и объяснил ситуацию. Та, ответив деловым тоном — видно, что красавица на работе — быстро сориентировалась и даже обрадовалась:
— Только я недели через две вернусь! Дождешься?
Плехов возмутился:
— Что значит — дождешься? А куда я без тебя поеду?
Тон подруги явно повеселел еще больше:
— Тогда так и договоримся! Нет, Кубу даже не вздумай предлагать. Турция? Фи-и-и… А вот с Занзибаром… Это — интересно. Надо подумать! Я переговорю тут с некоторыми знакомыми, в Сети покопаюсь. Но — интересно!
А потом подруга огорошила:
— Светку твою с собой возьмем?
Пережидая несколько ошарашенное молчание Плехова, Юлька хихикнула, а потом пояснила:
— Ну а чего? И мне будет веселее. Тебя же уже через неделю отдыха приходится всюду тянуть. Тебе же все лень становится! А Светка легка на подъем, ей все интересно. Зажигалка! Вот мы на пару и «зажжем» на скучном семейном курорте.
Плехов хмыкнул:
— Решила стать звездой Ютьюба?
Юлька засмеялась:
— Ну-у-у… не до такой степени, конечно. Но можно подумать, над твоим предложением!
А Плехова, который на секунду представил, что может получиться из такого отдыха, кинуло в жар. И непонятно было — то ли от предвкушения отдыха с двумя знойными красотками, то ли от предчувствия надвигающихся больших проблем.
— Алло! Ты чего там замолчал? Представляешь двух красавиц в своей кровати? Или трясешься от страха, предвидя скорое будущее? — засмеялась подруга.
«Черт! Неужели я так предсказуем? Или она меня уже так хорошо изучила? А может… мысли научилась читать?».
— Ладно… успокойся. Светке я сама позвоню с предложением! Все! Чао-какао! Ты меня здорово заинтересовал, Плехов! Вот как мне теперь еще две недели работать, не разгибая спины, а? Ладно, все! Пока-пока!
Плехову пришлось, вытерев пот со лба платком, выйти на улицу к курилке и не торопясь покурить.
«Твою-то мать! Может мне жениться? Взять какую-нибудь «серую мышку» из провинции, воспитать в должном уважении к мужу, добытчику и хозяину? И не испытывать вот такие нервические эмоции? Тут есть над чем подумать!».
Зайдя к себе в кабинет, Евгений застал Ковалева, что-то сосредоточенно листающего в телефоне. В его части кабинета Черткова с кем-то разговаривала по телефону. Вид у нее был… непонятным. Девушка внимательно слушала собеседника, иногда покусывая губу.
Плехов посмотрел в сторону Светланы, поднял руку, привлекая к себе внимание. Девушка, искоса глянул на него, завершила разговор.
— Други мои! Братья и сестры! Руководство, с барского плеча отслюнило нам отпуск. Вы слышите меня, родные? Стоит возрадоваться и начать суетиться! — шутливо объявил он.
Ковалев воодушевился, а Светка в задумчивости замерла.
«Вот что-то мне подсказывает… А не с Юлией ли Михайловной она сейчас говорила?».
— Шеф! Так вроде бы нам уже и положено, нет? — Денис был явно рад, — Это… это же здорово! Полагается обмыть!
И в ожидании ответа с улыбкой перевел взгляд с Плехова на Светлану.
Та отмахнулась:
— Тебе бы только обмыть! Вот же… Тут только про работу думала, как вдруг — раз, и надо думать совершенно о другом. И дум этих… много. Хорошо вам — объявили отпуск и радости полные штаны. А здесь… куда поехать, когда поехать, с кем поехать. На сколько поехать? Одни вопросы: есть ли билеты…
— Да-да! А еще больше проблем — что купить в отпуск? Какой купальник? Что взять из одежды? А туфли брать эти, или все же купить новые? — подхватил Ковалев.
— Естественно! — удивилась Светка, — Что тут смешного?
— Вот мне хорошо: засунул в рюкзак старую «горку», берцы со шкафа снял, спиннинги прихватил, с друзьями созвонился…, - зажмурился от удовольствия Денис.
— Х-м-м… у тебя даже берцы, то есть ботинки, на шкафу стоят! — хмыкнула девушка.
— Ну да! А что? — удивился Денис и в недоумении перевел взгляд на Евгения.
Плехов пожал плечами, скорчил физиономию:
«Не, ну а чё? Чётут такого? Нормально же! Где им еще стоять?».
— Ай да ну вас…, - отмахнулась от них девушка, и выходя из кабинета, кинула:
— Мне перезвонить надо. Очень важно!
Денис засмеялся:
— Вот, шеф! Потому я никогда и не женюсь. Ну их… берцы ей на шкафу не понравились!
— Согласен! А еще им наши носки почему-то всегда под ноги попадаются. Вот мы ходим же… Я вот за неделю могу ни разу эти носки не увидеть, да? А они — раз! И сразу — а чего они тут лежат? Да я-то почем знаю, чего они тут лежат? Нравится им там лежать, и пусть лежат. Кому они мешают?
— Ну да! А то еще — ты чего тарелку не помыл и в раковине оставил? Чего, чего… Торопился я! Ну и что? Одна же тарелка всего! А крику, шуму из-за этого…
— М-да… а еще это — я сегодня не могу, я на работе устала, у меня эти… дни!
— Да-да… давай посмотрим этот фильм, он мне так нравится! Ну ведь — жуть жуткая, а не фильм! Жвачка с розовыми соплями! — кивнул, нахмурившись Ковалев.
— Нет, чтобы там… «Настоящий детектив». Или — «Во все тяжкие»! — согласился Плехов.
Денис почесал затылок:
— Вот только «Игры престолов» как-то получился. Нормально зашел и мне, и подруге…
Прервались они, когда Светка вернулась в кабинет.
— А так-то, шеф, — покосился на девушку Ковалев, — У меня дома порядок. И носки нигде не валяются, и посуда всегда помыта…
Плехов кивнул:
— А у меня вообще клининг хороший…
Черткова с удивлением посмотрела на них и потребовала:
— Так… Подходим по одному. Буду вам заявления на отпуск готовить. По электронке на Иванова, а потом — кадры и бухгалтерия. Денис! Что указывать тебе в качестве места отдыха?
Но с отпуском пришлось задержаться — позвонил Карпов и объявил:
— Евгений! У нас все готово. На работу тебе запрос отправили, так что послезавтра ждем тебя в гости.
— Владимир Семенович… Так тут это… Отпуск у меня.
— Да? Ну ничего, это — решаемо. Перенесут тебе начало отпуска, да и всех дел! Ждем!
«Блин! Хорошо еще, что с билетами и отелем не «заморочились»!».
Черткову, что характерно, это ничуть не огорчило!
— Это — к лучшему! Успею к своим в гости махнуть. Да и Юля к тому времени вернется. Так что… Пока-пока! Не скучай, жди отпуска в обществе двух красавиц, Женечка…
«Что-то… меня это пугает не на шутку!».
Мысли в раздрай.
«Не до такой степени, конечно, но… Как-то… Ладно! Если все будет хорошо, то там меня ждет Лука, служба в Черных и прочие приключения! А пока… Надо вот в какой-нибудь магазин заехать. Трусы как-то у меня… поизносились. И носки, про которые мы сегодня с Денисом речь вели, тоже почему-то враз стали выходить из строя! Так что… Что тут у нас поближе, чтобы не крутить руля лишнего?».
Но покрутить руля все же пришлось. Это же — Москва, порт пяти морей!
«Да-да, деточка! В столице! Моя столица, моя Москва!».
«Интересно подчас получается… Вот множество мужчин пускается в разные авантюры в поисках женщин. Доступных, я сейчас имею в виду. Нет, так-то мужики говорят сами себе и другим:
— Да ну! Это мы просто с друзьями поразвлечься пошли, а там… Оно как-то само вышло! Ну, попались девчонки легкие, веселые. Но мы же их специально не искали? Нет, да что там… Выпить, посидеть хорошо, с друзьями пообщаться. А потом… Да они сами к нам клеились!
Ага-ага! Так оно и было: летним… к-х-м-м… пусть будет — осенним вечерком они с компанией прошли пару баров, заглянули еще в парочку клубов. Не, ну, может же быть такое — не понравилось им в первом баре, некомфортно было во втором. А клуб? А что — клуб? Туда они подразмяться пошли, потанцевать, вспомнить юность. М-да…
Даже сами же себе подчас и лжем!
Кто говорил:
— Да здесь какие-то девки все сплошь отстойные! Пойдем лучше в «Блезир»!
Или:
— Не, ребят… Здесь одни милфы и все — страшные! Молодых вовсе нет!
Не ты говорил? А кто? Ах, Васька говорил?! Вон оно чё! Ну да, конечно, Васька уже пьяный был. И конечно же, Васька — известный бабник. А вы-то, вы-то — нормальные, самодостаточные самцы!
И вообще… словосочетание это — самодостаточные самцы — как-то… Наталкивает на мысли, что самец сей сам себя удовлетворяет. Ну, и достаточно ему. Самому. Но ведь хочется веселого, теплого и даже несколько развратного молодого тела рядом. В горизонтальной плоскости. Нет, не мужского! Это — не про нас, однозначно!
И вот так гуляют сии самцы по веселым заведениям города, гуляют… И ведь не факт, что повезет, далеко не факт! По мере «гуляния» самцы изрядно накидываются всяким-разным. Ну, там — сто грамм коньячку или водочки, здесь — текилки замахнули, а тут — просто по пивку ударили. И чем дальше та прогулка их заводит, тем меньше шансов найти то, что искал. А на каком-то этапе уже и не ищешь этого самого — молодого, развратного тела. Чего-то искал, а чего… сам уже не помнишь! А-а-а-х… вон оно как! Часто заканчивается так: кто — козел? Я козел? А ну-ка… выйдем!
Профессионалки? Ну, можно, но ведь это другое! Это — когда совсем невмоготу или — времени нет, или — лень кого-то искать!».
М-да… А иногда… Вот — на ровном же месте, точно! Не искал ничего, а оно — глядь — само тебя нашло. Приключение, да!».
Так размышлял Плехов, направляясь неторопливо на своем автомобиле в «санаторий», в котором его ожидало очередное приключение. Ага, сон! И что там будет? Как говорится, одним Валарам известно!
«Может, им и известно, что там будет, но вот точно — ни фига им это не интересно! Они же — Валары, они выше этого!».
К чему были все эти размышления? Ну-у-у… все к тому же.
В поисках трусов-носков…
«А как все-таки правильно? Носков? Или — носок? Припоминается, что правильно будет — носков. Пусть будет — чулочно-носочных изделий!».
Так вот… В поисках этих предметов галантереи… Точнее, в поисках места, где их можно приобрести!
Москва. Ох и — Москва! Хрен куда в центре ближе к вечеру приткнешься на машине. Ну не на МКАД же ехать, в крупные торговые центры, ради пары носков и пары трусов, правильно же?
Ага! Хотел побыстрее все закупить да и нырнуть домой! Но… Пока нашел, где можно встать у приличного магазина, пока… В общем, времени потерял — предостаточно!
«Хорошо еще, что в отделе, где я решил отовариться, девчонки, продавцы-консультанты, были молодые и веселые. Приятные девчонки! И вполне себе общительные, игривые даже. Поболтали, зацепившись языками. Нет, без особых намерений. Ну а что телефон одна из них дала? Ну — дала! Но ведь — не дала же? Хотя я чего-то такого ей и намекал типа: «Надо консультацию получить — как эти «боксеры» на мне сидят?». Ну и что? Заглянула, посмеиваясь, посмотрела. Дала консультацию. Ну и — номерок телефона, так, на всякий случай!».
Хотя… Зачем он это сделал, Плехов не смог бы ответить сам себе. Подруга и еще одна подруга. Обе — красавицы. Зачем? Но… Пусть будет! Он отдавал себе отчет, что вряд ли позвонит девчонке. Но ведь иметь возможность и не позвонить — это одно. А не иметь этой возможности — это совсем другое!
В общем, когда он выбрался к своей машине, в небе как-то нехорошо начало погромыхивать. Нехорошо так, неприятно! И тут же, как сговорившись, покупатели и прочие автовладельцы начали щемиться с разных стоянок во все стороны, стремясь уехать подальше и поскорее попасть к себе домой. Плехов стремился к тому же но…
Пробки, пробки, пробки — везде!
В общем, когда обрушился ливень, он к своему дому был еще не близок. Влило так, что дворники на максимуме не справлялись с потоками воды, хлещущей отовсюду! Казалось бы, ну приличный дождь, но ведь он должен же лить сверху, а не со всех сторон. Но… получается и такое бывает!
Крадучись, ибо ни хрена не видно, проезжая мимо знакомого фитнес-центра…
До дома — рукой подать, вон уже ворота гаража видны, но ведь и дождь все никак не стихает! Плехов случайно обратил внимание на знакомую фигурку на крыльце центра. Стеклянный козырек над входом должен был спасти человека от случившейся непогоды. Должен был! Но, учитывая разгул стихии, не спасал! И была эта фигурка в серых леггинсах и в легкой, мокрой, облепившей все тело ветровке, до того жалобная, что Евгений не выдержал и притормозил. Вглядываясь в потоки воды, не успевавшей стекать по боковому стеклу, раздумывал:
«Иринка, что ли? А чего она здесь так поздно? Центр же уже закрылся? Или — нет? А если нет, то чего же она внутрь не зайдет?».
Посигналил, но «фигурка», на секунду обернувшись, снова уткнулась в дверь клуба. Чертыхаясь, Плехов зарулил на пустую стоянку фитнес-центра, подъехал поближе к ступеням крыльца и снова посигналил. Девчонка вновь проигнорировала его!
Плюясь и матерясь сквозь зубы, Плехов был вынужден выглянуть из машины и окликнуть девушку. И снова — без результата!
«А-а-а… все одно уже вымок!».
Евгений выскочил из машины и забежал под козырек.
— Ты чего не отзываешься? — довольно зло спросил он у администратора.
— Ой! А я не думала, что это ты! — вытирая лицо от текущей с волос воды, растерянно пробормотала девушка.
— А кто еще здесь мог тебя окликнуть по имени?
— Я не слышала, что ты по имени обращаешься. А кто мог окликнуть? Да кто угодно! Вон… «хачи» разные уже достали! Пройти спокойно невозможно, каждый вечер с приключениями домой возвращаюсь…
— А ну, пошли в машину, расскажешь, что случилось! — потребовал Плехов и потянул девчонку за собой.
— Я не могу! — уперлась та.
— Чего ты не можешь? Я же не «хач», как ты сказала!
Девчонка, невзирая на ситуацию, засмеялась:
— А так вот, даже с двух метров, и не скажешь! Черный, как «ценный специалист» из ближнего зарубежья.
— Так чего ты уперлась?
— Ну, я же мокрая насквозь! В салоне натечет…
— Теперь и я уже мокрый, так что… Пошли!
В машине, кривясь от вида воды, растекавшейся по коврикам и сидениям, врубив на полную обдув печки, Плехов повторил вопрос:
— Так чего ты здесь застряла?
Девчонка, пытавшаяся вытереть лицо, убирая мокрые растрепанные волосы, ответила:
— Так вот и застряла, дура. До метро уже добралась и тут вспомнила, что зарядку к телефону на стойке оставила. А он разряжается быстро!
— Потому что ролики разные смотришь! — хмыкнул Плехов.
Ирина вздохнула, покосилась на него и кивнула:
— Да, папочка…
«Вот же, язва!».
— Ладно… И что там дальше?
— А что дальше… Пока назад шла — ливень этот начался. Прибежала на крыльцо, а сторож наш, Витальич, уже закрылся. Я — звонить ему в дверь… А он, пень, уплелся к себе в каморку и наверняка в записи с сервера пялится! На баб никак не насмотрится, козел!
— А что, у вас с камер на серваке записи остаются? — хмыкнул Евгений.
— Ну а как иначе-то? — удивилась администратор.
— Ага, и в душевой тоже камеры есть, да?
— Нет! — помотала головой Иринка, но как-то — неубедительно.
— Да ладно тебе, пялится этот Витальич в камеры… Может, он просто в «танки» гоняет? — попытался проявить солидарность со сторожем Плехов.
— Может, и в «танки». Но, скорее всего, все же в записи. Девчонки рассказывали, что его вроде бы уже ловили за этим делом… Да и хрен бы с ним! — вдруг озлобилась девчонка, — Мне без разницы! Только из-за этого козла я внутрь не попала, промокла и без зарядки осталась. И телефон разрядился…
Последнее у Ирины получилось как-то совсем уж жалобно.
— М-да-а… уж. Ладно. Надо же что-то делать? Ты вон вымокла, в мокрой одежде — не дело, простудишься враз!
Как в подтверждении его слов, Иринка шмыгнула своим красивым носиком.
— Все! Решили, пойдешь ко мне.
— Куда это? — вроде бы испугалась она.
— Рядом. Примешь горячий душ, попьешь чаю. У меня вроде бы варенье оставалось. Малиновое. Одежда просохнет…
— А ты далеко живешь? — безнадежно, смирившись с обстоятельствами, спросила Ирина.
— Нет… И не бойся, я к таким юным не пристаю! — постарался быть убедительным Евгений.
Открыв рольставни с брелка, Плехов загнал машину в гараж, повернулся к продолжавшей сидеть девушке:
— Ну ты чего? Пошли…
— А ты здесь живешь, что ли? — пораженно спросила она.
— Ага, прямо в гараже! Нет, блин! Квартиру взломал. Да, я здесь живу. Пошли уже, а?
Притихшая девчонка осторожно поднялась по лестнице за ним следом и, не решаясь пройти дальше, остановилась возле дверей.
— Ну что опять-то? — повернулся к ней с недовольством Плехов.
— Ты правда здесь живешь? Ого, ничего себе! И это… я сейчас все у тебя залью. С меня же течет…
— С меня, если ты заметила, тоже течет! Дам тряпку, вытрешь. Проходи!
Махнув рукой на оставшуюся мяться у входа Иринку, скинув туфли, Плехов прошлепал прямиком в гардероб, где разделся и закинул одежду в стиральную машину. Хмыкнул про себя:
«И впрямь натекло с меня изрядно!».
Натянув на голое тело шорты, обернулся. Девчонка жалась у дверей в гардеробную.
— Так… Надо тебе что-то на смену дать…, - в раздумьях Плехов осмотрел открытый шкаф.
«А вот! Та самая рубашка фланелевая, которую в прошлый раз выбрала Алла! Теплая, чистая и отглаженная висит!».
Иринка, зайдя в гардеробную, осмотрелась.
— Вещи — в стиралку! Рубашку наденешь пока! — скомандовал Евгений.
— Где тряпка-то? Давай, подотру сразу, — снова шмыгнула носом девушка.
— Тряпка… Тряпка. Где она может быть? Ага… вот она!
Потом он прошел к бару, плеснул себе чуток коньяка, только чтобы согреться. С интересом поглядывал, как девчонка вытирает воду с пола. Рубашка была хоть и длинновата ей, но при наклонах открывала много интересного.
«Х-м-м… ну точно, она же говорила, что гимнастка в прошлом, да и сейчас наверняка поддерживает себя в форме!».
Ножки у девчонки были красивые, но несколько более мускулистые, чем нравились Плехову. Когда Иринка закончила с приборкой, он спросил у нее:
— Ты что предпочитаешь — ванну или душ? Согреться надо!
Она смущенно наморщила носик:
— Я в такой ванной никогда не мылась. Можно?
— Топай! — махнув рукой, согласился Евгений.
Потом, не торопясь допив коньяк, зашел в ванную и, не обращая внимания на ойкнувшую Ирину, беспардонно скинул шорты и залез в душевую. С удовольствием постоял под струями горячей воды и, так же не торопясь, обтерся полотенцем, не смущаясь отвернувшейся в сторону, лежавшей в огромной шапке пены девчонки.
«Ага! Засмущалась она. А кто вон в то зеркало пялится с интересом?».
— Ладно! Ты кайфуй дальше, а я пойду, что-нибудь на ужин приготовлю! А, вот еще… после ванны можешь надеть вот этот халат! — Плехов кивнул на висевший на крючке свой огромный махровый халат с капюшоном.
— Х-м-м… А чего ты мне его сразу не предложил? — удивилась Иринка, — Или так хотел на мою задницу посмотреть?
Евгений засмеялся, потер нос:
— Ну-у-у… и это — тоже. Но, вообще-то, сама увидишь — халат этот и мне немного большеват, а тебе уж… Как бы ты в нем полы протирала?
Потом он, подпевая негромко «мурчащему» Азнавуру, состряпал огромную глазунью с беконом, луком и помидорами. Накрошил салат, полив его оливковым маслом. Подумал — и еще поджарил гренок. Успел сервировать стол к тому времени, когда из ванной выбралось… это.
Увидев сию картину, Плехов не удержался от хохота: в темно-синем халате, который был ей размера на четыре больше и на полметра длиннее, Иринка сейчас напоминала то ли Маленького Мука, то ли Зайца из «Ну, погоди!» в «дед-морозовском» одеянии.
«Вроде бы еще Джерри в какой-то серии в таком халате пытался противостоять Тому!».
До того вид девушки был потешен, что, бросив на столешницу нож и вилку, Плехов был вынужден сесть на табурет. А потом, разглядев лицо возмущенно уставившейся на него из недр необъятного капюшона девчонки, захохотал еще сильнее. Немного отдышавшись, он объяснил ей:
— Да ты сама на себя в зеркало посмотри!
Девчонка не преминула это сделать, хихикнула и, уставив на него тонкий пальчик, заявила:
— Это ты надо мной так издеваешься, да? Всучил этот балахон…
— А кто обвинял меня, что я твою попу разглядывал, пока ты полы мыла? — парировал он.
— Ай, ладно! — отмахнулась она от его слов, — Но ведь я и есть в таком не смогу: рукава-то… Как у русского боярина — чуть не по колено!
Плехов пожал плечами:
— А где ты рубашку бросила?
Иринка все-таки переоделась. И теперь он был вынужден отводить взгляд от красивых ножек. Под коньячок она принялась его одолевать расспросами:
— Так ты не из этих, не из «мажоров», что ли? А я уж подумала: «Вот встряла!».
— Боишься их? — прищурился поверх бокала Евгений.
— Да не то чтобы боюсь… Просто был как-то опыт в одном клубе. Ну их…
— Танцевала там? — больше для поддержания разговора спросил Плехов.
— Ты имеешь в виду — стриптиз? Да нет… Я там не работала. С девчонками как-то зашли посидеть… А там — эти…
— А так… Приходилось работать в барах? — чуть улыбнулся он.
— Ну-у-у… с подружкой как-то курсы танцев на пилоне прошли. Но… нет. Ну это все на хрен! — девчонку немного «повело» от выпитого.
И тем больше было ее удивление, когда, попив кофе и убрав со стола, Плехов спросил:
— Тебе где лучше постелить — наверху, на диване, или здесь, внизу?
«Не-не-не… Мне завтра в «санаторий» ехать, там Алла. Так что — спать!».
Но поспать все же не вышло. Не успел он задремать, как услышал легкие шлепки ног по стеклянному полу и почувствовал, как к нему под одеяло нырнуло это белокурое создание.
— Ты чего, Иринка? — хмыкнул он.
— Чего, чего… Холодно там, на том диване! И вообще… девушку ужинал? А кто ее танцевать будет? — пробурчала девчонка, прижимаясь к нему.
В общем, ночь у Плехова выдалась веселая.
Девочка была старательная. Губами. И совсем немного застенчивая.
— Только не сразу, хорошо? А то… Большеват ты для меня.
«Х-м-м… большеват. Всегда удивляло… Хотя так-то физиология понятна, да. Мышцы там, тянутся. Но все равно — как он туда так легко сходит? Ну, ладно! Пусть — не сразу и не легко, но…».
Размышлял Плехов, глядя, как Иринка, вся ушедшая в себя, резво скачет сверху.
«И ведь предупредил ее, что камеры стоят. Что могу и не удержаться, включить запись. А она, покрутив головой по сторонам, засмеялась и сказала, что будет интересно посмотреть потом!».
А когда он пил чай с коньяком, сидя на том диване, откуда она сбежала к нему, Иринка показала ему танец. На том самом пилоне, в качестве которого использовалась хромированная подпорка возле верхней зоны отдыха.
— Так это и есть шест, а никакая не подпорка! — заявила Иринка, — Здесь для этого все продумано!
Это было здорово и очень возбуждающе! Ведь девушка оставалась голой, и с определенных ракурсов вид открывался предельно откровенный.
Плехов не был таким уж незнайкой в таком деле. Но одно — когда танцовщица в белье, и совсем другое дело, когда вот так. Припоминалось, что как-то были они со знакомыми в одном клубе. Там тоже две танцовщицы крутились вокруг шеста голыми. Тела их были безупречны, движения завораживающе красивыми, но… Чрезмерный макияж и татуировки на телах! Евгению именно это очень не понравилось, хотя он отдавал себе отчет, что как гимнастки девушки были — выше всяких похвал!
А еще в кровати он ловил себя на мысли, что очень уж Ирина напоминает ему… Цири. Дроу, которая уехала с Волин в Орду. Такая же миниатюрная, очень гибкая…
«М-да… Волин!».
Кроме всего прочего, Иринка оказалась не избалованной. Пока Плехов спал, она отгладила выстиранную одежду. И свою, и его. И даже кофе сварила! Ну как — сварила? Постаралась.
«Кофе она варить не умеет!».
Вот такие приятные воспоминания и раздумья посещали сновидца, пока он неспешно катил навстречу своему новому приключению.
Алла и Карпов были деловиты и настроены сугубо на работу.
Но опять же — разница в подходах была видна, как и прежде. Зацепина прямо горела желанием продолжить исследования феномена сновидцев, а вот руководитель — тот все больше раздумывал, что же все-таки это такое — сны? Погружение ли в сопредельный мир, пусть даже только сознанием, или нечто «навеянное» ноосферой? И насколько навыки и умения, полученные видящим в этом непонятном «нечто», возможны к применению здесь и сейчас. Ну, пусть будет — с учетом их возможного развития.
«Магия-шмагия! Экстрасенсорика разная. И прочие… «неисповедимые» господние пути!».
— В общем, думаю, получится решить с отправкой тебя куда-нибудь…, - Карпов пожевал губами, — в места, которые испокон веку почитались за странные или же непонятные.
— А поконкретнее? — поинтересовался Плехов.
— Х-м-м… раньше-то, при «клятых коммуняках», у нас была куда как широкая сеть различного рода исследовательских станций и лабораторий. Но не приживается как-то наука с рыночной экономикой. Если что подходит к внедрению уже здесь и сейчас или — в пределах обозримого будущего, то — да, финансирование возможно. А если все «вилами по воде писано» — то и хрен там! То есть сугубо прикладная наука, да и то… если возможно просчитать возможный профит. Но есть парочка метео и прочих гидростанций наблюдения. Эфир люди слушают, разное изучают. Все больше, конечно, по линии Министерства обороны. Ты сам, я думаю, понимаешь, что ФСБ к последнему — никак. И чтобы согласовать все это — в такие вышние сферы нужно лезть да каждому объяснять! А это уже и вовсе ни к чему! Течет у нас, течет очень сильно и везде.
— А Академия наук? — удивился Плехов.
— А Академия… это уже давно бюрократически-финансовая контора, которая занимается больше выбиванием денег из бюджета для построения воздушных замков и их последующего изучения. Но мне тут подсказали… На плато Путорана есть одна интересная лаборатория. Вот те, кому положено, и заняты сейчас созданием для тебя соответствующей легенды и прикрытия. Думаю, к концу августа — началу сентября вопрос разрешится. Да это и к лучшему! Там как раз весь тамошний гнус первыми заморозками прибьет. Ты-то ладно, а вот Аллу Дмитриевну съедят же! — усмехнулся Карпов.
— А-а-а… Алла Дмитриевна что — со мной поедет? — удивился Плехов.
— А ты — против? — приподняла бровь женщина.
— Да ну, что вы! Как раз и нет! — открестился Плехов подумав цинично:
«Неизвестно, сколько там проторчать придется, а вот то, что Алла будет рядом — это «зер гут»! Потребительски рассуждаю? Блудливо? Ну-у-у… есть такое дело. Но ведь, когда рядом любовница, ничего тебя не отвлекает от познания сил природы. Я сейчас — про грешные мысли!».
— К-х-м-м… а вы сами-то, Алла Дмитриевна, как к этому относитесь? Ведь дикие же дали, условия, думаю, — соответствующие! — посмотрел он на подругу-психолога.
— Да я уж не думаю, что нас с тобой в палатке оставят проживать, за тридевять земель от ближайшей бани…
— Ладно! То будем обсуждать, когда приблизимся к указанному мероприятию. А пока… У вас, Алла Дмитриевна, все готово к продолжению экспериментов, не так ли? Ну-с… Тогда — с Богом!
И снова полное медицинское обследование. Снова анализы, замеры и заборы. Заборы — крови и прочих жидкостей, имеется в виду. Три дня — коту под хвост!
«Зато я знаю состояние своего здоровья, как никто другой в этой стране. А то и в мире!».
Евгению все же удалось склонить Аллу к «предрейсовому» непотребству. Уже в санузле лаборатории, буквально перед тем, как ложиться в «ванну». Женщина сначала возмущалась, фыркала рассерженной кошкой, но затем в процессе и сама увлеклась.
«Вотвсе-таки правы те, кто говорит, что женские злобы и раздражения — это от «недотраха». Вон как цветет и пахнет женщина, получившая оргазм полчаса назад: буквально светится от довольства, порхает и чуть не танцует! Вот что изучать нужно — влияние оргазма на женское здоровье, а не это вот все!».
Именно с такими мыслями Плехов и полез в желе «ванны».
Негромко цокают подковами по камням кони. Потом каменистая россыпь сменяется на дороге твердой, натоптанной подошвами и копытами, накатанной колесами телег и фургонов глиной, и цокот пропадает. Сентябрь на Кавказе — прекрасная пора. Жары уже нет, но есть мягкое тепло. И дожди польют нескоро. Ветви деревьев по краям дороги еще зеленые, хотя и попадаются кое-где начинающие желтеть листья.
«Эк меня разморило-то на солнышке!».
Мысли в голове шевелились вялые, сонные, ленивые.
«Припекает-то как — вовсе не по-весеннему! Изрядно печет солнышко! Чувствуется, как противно прилипла нижняя рубаха к спине. И до чего же… некомфортно, как будто в парилке одетым уснул!».
Тело привычно покачивалось в такт неспешному шагу коня. Плехов вздохнул и рукой вытер пот с лица, осмотрелся тяжко, все еще пребывая в непонимании: где он, что он…
«Это где мы сейчас? Где тот невысокий перевал, за которым, как сказал Бруно, лежит город Лука, столица маркграфства?».
Горы были в наличие. Справа — чуть подальше, заросшие густым лесом. Слева… Слева — поближе. Зелень была густая, кажущаяся непроходимой стеной, слегка подернутой желтизной начинавших увядать листьев. И трава по обочинам каменистой дороги — сухая, желтая, чуть слышно шелестящая на легком ветерке.
Все еще пребывая в отупении от не ко времени случившейся дремы, Плехов привычным движением нащупал у седла деревянную круглую флягу с водой, плеснул на ладонь степлившейся воды, обтер лицо.
— Ф-ф-у-у-х! — с силой выдохнул, пытаясь прийти в себя.
Сзади негромко засмеялись, и донесся веселый голос:
— Сомлели, ваш-бродь? Ништо… Скоро уж и доедем. До Черного камня верст десяток, поди-ка, осталось. А там уж пикет и, почитай, дома!
В некотором замешательстве Плехов оглянулся и ошарашенно уставился на четверых верховых казачков, которые следовали за ним, немного растянувшись по горной дороге.
«Х-м-м… а где… А где Бруно? Клеменса — где? Это чего это… происходит?».
Судя по ухмылкам казаков, физиономия у него была…
— Али приснилось что? — снова усмехнулся один из казаков, — Быват! На солнышке-то размариват быстро!
Второй казак в изрядно выгоревшей черкеске, усмехнулся, подкрутил бравый ус и, цыкнув уголком рта, согласился:
— Подчас штой-та и приснится успеет…
Еще один подал голос:
— Та известна што тебе, Панкрат, чаще снится… Все больше бабы, аль пожрать чего…
Названный Панкратом согласно кивнул:
— А я и не спорю! Хорошо, когда приятное снится. Иль ты предпочел бы, чтобы какие черкесы снились?
Казаки засмеялись, а Плехов развернулся, уставившись в холку коня.
«Это что же… А где продолжение? Алла же говорила, что семьдесят процентов дает на продолжение сна, что будет — серия! Вот и верь этим… ученым, профессионалам. К тому же — женщинам!».
Плехов снова потянулся к фляге, сделал несколько глотков, потом прополоскал рот и, сплюнув на ссохшуюся глину дороги, снова умылся.
«Так… надо приходить в себя! Значит, я снова… корнет Плещеев?».
В таком случае становилось понятным его состояние: на все еще жарком сентябрьском солнце Кавказа, да в послеобеденное время, и в его мундире! Полный гусарский мундир «александрийцев», с его радикально черным цветом, вовсе не соответствовал стоявшей вокруг погоде. Это, как если бы кто-то в июльский знойный день решил натянуть на себя пару свитеров и пуховик сверху! То есть как-то жить можно, но — не очень активно и очень некомфортно.
«А этот «телепень», как специально… Упрямый сопляк! Это же надо — все еще стараться в полном объеме соответствовать «высокому званию «бессмертных гусар»!».
М-да… Нижняя рубаха, потом рубаха под доломан, сам доломан, застегнутый под ворот, и даже ментик, накинутый по всем правилам на левое плечо!
«Устроил сам себе парилку! Все же — суконное. Ай, молодец! Это он, значит, доказывает всем и вся, что продолжает оставаться истинным гусаром, несмотря ни на что? Молодец, чего там! Этакая… фронда, только глупая!».
Плехов ненавязчиво принялся оглядывать, ощупывать себя, и осматривать, что имеется у него в седельных сумах и на перевязях. Забывать о том, что он на Кавказе в девятнадцатом веке совсем не следовало!
В седельных кобурах имелись пара пистолетов и кавалерийский штуцер.
«И «саблюка» еще на боку! А вот как сей индивид ею владеет? Вроде бы сносно, если верно помнится по той проверке в реале. Но — не факт! И тут же… все относительно, не так ли? На каждого умельца найдется еще более умелый фехтовальщик!».
Плехов отдавал себе отчет, что в прошлом сне он начинал фактически с нуля, плясал «от печки»! В первое, совсем беспомощное время, жил в довольно безопасном мирке постоялого двора Бруно, и там уже приобретал необходимые навыки и умения. А здесь… А здесь ему никто времени не даст. Взрослый мужчина, офицер, и даже некоторый опыт уже имеется. Пусть и совсем небольшой!
В таких довольно сумбурных и грустных мыслях Плехов, а вернее, корнет Плещеев, продолжал путь. Присутствовала некоторая ошарашенность: настраивался на одно, ждал продолжения понравившегося сна, а тебя раз — и закинуло совсем в другое место, другое время. Да все тут другое!
«Казачки говорили, что верст десять осталось. Надо будет по возвращении придумать себе какую-то болячку, чтобы никуда не ездить с месяцок, прийти в себя, разложить все по полочкам, вспомнить жизнь сего индивида!».
А меж тем погода вокруг — «шептала»! Градусов двадцать семь тепла, солнышко, птички поют. И виды очень красивые! Кавказ всегда был красив и комфортен для проживания. Только вот Плехов помнил, что и в двадцать первом веке люди, населяющие эти земли были… несколько своеобразные, если быть предельно толерантным. Наглость, понты, невысокий уровень личной культуры — пусть не у всех, но у очень многих. Очень многих!
«А сейчас и вовсе — «Дикий народ! Дети гор!».
Меж тем они спустились по склону невысокой горы, переехали через неширокую и неглубокую речушку, чья вода весело журчала меж окатанных камней. Дорога с небольшим подъемом потянулась дальше.
В раздумьях Плехов не забывал поглядывать по сторонам.
«А ну как… «злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал?».
А вот казачки, похоже, ощутимо расслабились в предвкушении долгожданного возвращения домой. Они негромко переговаривались, даже смеялись, подшучивая друг над другом, вспоминая что-то свое.
«Х-м-м… вообще-то, здесь уже разъезды казачьи должны быть! Припоминается, что их Плещеев неоднократно встречал в этих местах!».
С небольшого холма дорога снова потянула вниз. Слева от дороги росли какие-то густые кусты с неширокими прогалами между ними.
«А вот это — непорядок! Их бы по уму — вырубить на хрен, чтобы возле дорог метров на сто ничего не было!».
Накаркал! Грохот выстрелов совпал с оглушительным ударом по голове корнета. Голову дернуло вбок, ремень кивера врезался в подбородок. Машинально Плехов дал шпоры коню, который рванул прыжком вперед, чуть не сбросив всадника из седла.
Судорожно поправив одной рукой головной убор, Плехов, вытаращив глаза, изо всех сил вцепился в луку седла. И лишь спустя несколько мгновений в голову пришла первая здравая мысль:
«Приди в себя, истеричка! Ты же здесь кавалерист!».
Уже осознанно Плехов передал бразды правления телу. Вслед за этим пришло и некоторое спокойствие, которое сразу же улетучилось, стоило только позади раздаться громким крикам на странном, гортанном языке. Обернувшись, Евгений с испугом увидел, что за ним увязались двое конных. И эти конные казаками не были!
«А вот и третий всадник из кустов выскочил! И все трое — за мной!».
Небольшой прямой участок дороги кончился, как показалось, моментально. Поворот направо, но конь прошел его уверенно. И к Плехову пришло понимание, что конь его, судя по всему, гораздо умнее своего всадника, а кроме того, похоже, куда лучше копытного транспорта преследователей. Снова обернувшись назад, Евгений с удовлетворением увидел, что абреки нисколько не приблизились к нему. Наоборот, заметно отстают!
«Дырку от бублика вы получите, а не Шарапова!».
Следующей мыслью немного успокоившегося Плехова было:
«Так, где же этот сраный казачий разъезд?».
И сразу же мелькнула шалая мысль:
«Это что же… а как же мои казачки? Их же там сейчас на ремни покромсают!».
Ведь получалось, что если трое нападавших преследуют его, то позади таковых — точно больше! Эта мысль обожгла его изнутри, и даже вроде бы кинула жаркий румянец на щеки! Бросить товарищей, проявить трусость? Здесь это было… неприемлемо! Это как потерять лицо для самурая. Перевестись в другую часть? Для Плещеева это не вариант, здесь в своей судьбе он сейчас не волен. Тогда что? Только пуля в голову?
Гнев на самого себя, бешенство по отношению к атаковавшим их «джигитам» заставило Плехова поднять коня на дыбы. Жеребец пронзительно заржал, взмыл свечой, возмущенно кося глазом и грызя удила.
— Хороший коник! Хороший! — Плещеев погладил коня по шее и развернул его.
Только что пройденный гандикапом поворот удачно скрыл его на несколько мгновений от преследователей. Сделав пару глубоких вдохов, корнет рывком выдернул оба пистолета из кобур, взвел курки и к моменту появления первых двух абреков был готов. Они не заставили себя ждать — один, потом практически сразу — второй, вылетели из-за поворота.
— Бах! Бах! — пистолеты сразу же назад, в кобуры.
Первый вылетел из седла, как сбитая кегля. А вот второй удержался в седле, проскакал мимо, припав к шее коня.
«Все же не зря Плещеев прошлую зиму столько практиковался с этим оружием!».
Но разглядывать, что там с ним, со вторым, времени не было абсолютно — где-то рядом был и третий головорез.
Этот был куда как опытнее: придержал коня, услышав выстрелы, и уже не несся сломя голову и не видя, что происходит впереди. С шашкой в руке абрек окинул взглядом картину и дико ощерился, когда поодаль сполз с седла второй, подстреленный Плещеевым.
«Кулем свалился. Это — хорошо! Вряд ли сможет продолжить схватку!».
— Ай-й-я-а-а! — резанул по ушам визг нападавшего.
— Дзынь! — Евгений умудрился саблей отвести в сторону первый молниеносный удар.
Кони затанцевали вокруг друг друга. И снова абрек на секунду остановился. Скалясь, прорычал:
— Хурус… Шайтан! — а дальше и вовсе что-то непонятное.
«Ну явно не поблагодарил!».
Черкес был лучше корнета. Это стало ясно сразу. Лучше во всем — и как наездник, и как «рубака». Он очень ловко переводил коня то вправо, то влево, подавал назад или заставлял наскакивать на жеребца Плещеева. Да и шашкой не махал бестолково, как это делал Плехов, которому все никак не удавалось подать коня так, чтобы стало возможным нанести удар рабочей правой рукой. То далековато выходило, то несподручно! «Чурек» постоянно ставил корнета в худшую позицию. Разбойник был быстр. Быстр и умел.
— Ха! — получив удар сзади сбоку по голове, Плещеев чуть было не завалился на шею коня, и с удивлением осознал, что гусарский кивер в этой ситуации его спас.
Но абрек уже заходил спереди слева.
— Дзынь, дзынь! — абрек ловко отвел саблю гусара, и левое плечо Плещеева обожгло болью.
— Ах ты ж… сука! — прошипел Евгений, с опозданием отмахиваясь от нападавшего.
Черкес отпрянул, снова ощерился:
— Конес тебе, урус!
— Да вот хуй тебе, чурка ебаная! — заскрипел зубами неудачливый сновидец.
И снова сшибка!
— Ах ты ж, блядь такая! — голова снова мотнулась, на этот раз болью обожгло левую щеку, и кивер отлетел в сторону.
«Как же его достать-то! Вот же ловкий, гад!».
Но черкес, видимо поняв, что перед ним невеликий воин, выбрал тактику наскоков. Он снова подал коня чуть в сторону, усмехнулся и провел тупой стороной шашки себе поперек шеи:
— Секим башка, урус!
«Зарежет же сейчас меня, чурка вонючая!» — мелькнула мысль, и Плехов в следующее мгновение сделал то, что никогда бы не сделал по здравому размышлению.
Он размахнулся и кинул в противника саблю. Абрек легко отбил клинок, проводил его, улетевшего в придорожные кусты, взглядом и, повернувшись к Евгению, коротко хохотнул:
— Дурной башка, урус…
«А вот хрен тебе!».
Этих пары мгновений Плехову хватило, чтобы рывком вытянуть из ольстры короткий кавалерийский штуцер и, практически навскидку, выстрелить в черкеса. Расстояние было плевое — не больше пяти метров!
— Иншалла, абрек! Иншалла…
По тому, как свалился в коня противник, сразу стало понятно, что «добавки» не понадобится.
— Вот так-то, блядь ты такая! — выдохнул Плехов и трясущимися руками, не с первой попытки, засунул штуцер назад.
Потом замер на секунду, достал из сумки небольшую фляжку с крепкой чачей, сделал три больших глотка. Прикрыл глаза.
— Кому стоим, ебана морда? — спросил сам себя и принялся споро перезаряжать оружие.
«Так… пистолеты. И штуцер — тоже! Спасибо батюшке за эти новомодные казнозарядные «гаджеты» с патронами в папковых гильзах! А еще… спасибо корнету, что зимой, расстреливая привезенные патроны, немало потренировался и с перезарядкой! Все! Готово! А теперь — назад. Но… не сломя голову!».
Плещеев-Плехов, проезжая мимо ловкого, но теперь мертвого абрека, на секунду приостановился и, свесившись с коня, подобрал шашку — искать в кустах саблю не было никакой возможности, секунды утекали стремительно. Рысью подал коня назад, туда, где еще слышались звуки схватки. Его появление из-за поворота на короткое время осталось незамеченным сражающимися.
Плехов, уже выцеливая карабином противника, который ему показался наиболее опасным, коротким взглядом оценил ситуацию. Один из казаков лежал неподвижно на краю дороги лицом вниз; еще один, перехватив висящую плетью руку другой, на заднице, упираясь ногами, отползал в кусты, а двое оставшихся на ногах изо всех сил пытались отбиваться от пятерки нападавших. И почему-то становилось ясным, что жить им осталось сущие пустяки. Нападавшие явно не торопились праздновать победу, медлили, упиваясь своим преимуществом. Тем неожиданнее прозвучал выстрел Плещеева.
— Один! — пробурчал корнет, кинул карабин в кобуру, откуда торчала рукоять трофейной шашки, выхватил пистолеты и послал коня вперед.
Черкесы что-то взвыли на своем, и парочка их резво подалась навстречу гусару.
— «Нахуй, нахуй!» — кричали пьяные пионэры…, - пробормотал Евгений и, подняв пистолет, выстрелил в правого.
«Огнестрел этот, конечно, далеко не «айс»! Но ведь и расстояние — доплюнуть можно!».
Второй потерял несколько секунд, замерев в раздумье, — пора уже бежать? А если бежать, то куда: в кусты, что были совсем рядом, или же продолжить теперь уже почти безнадежную атаку на этого гяура? Потеряв эти мгновения, абрек потерял и жизнь: выстрел Плехова был точен. После этого сновидец выхватил трофей, махнул им пару раз. То ли чтобы напугать врагов, не то, чтобы самому решиться… Тут Плехов уверен не был.
— А-а-а… Ебёна мать! Всех убью, один останусь! — взревел он и резко пришпорил коня.
Но как раз его вмешательство на данном этапе было уже и не нужно. Резко сравнявшись в количестве с нападавшими, казаки получили второе дыхание, и когда Плехов подскакал, замахиваясь, к месту стычки, убивать было уже некого. Кончились черкесы!
Сдержав коня, корнет выдохнул и, выпуская все свое напряжение и страх, задвинул матерно все, что он знал — и в реале, и в своих снах. Тирада вышла не совсем уж длинной, со знаменитыми «Загибами» не сравнить, но емкой и предельно экспрессивной. После этого Евгений снова вынул фляжку и присосался к ней, пока крепкий самогон не кончился.
«Эх! Хороша кашка, да мала чашка! Побольше нужно фляжку найти. Ну что это, в самом деле? Граммов триста всего или даже меньше!».
Только после этого он перевел взгляд на казаков и спросил:
— Это все? Или коногоны у них еще где-то есть?
Казак постарше повел плечами и, покачав головой, ответил:
— Ох и отчаянный ты, ваш-бродь… Как оказалось! Не, не должно быть более никого. Все они здесь.
«Тогда считать мы стали раны, товарищей считать!» Но первым делом нужно перезарядить оружие!».
Казак Панкрат был убит. Как пояснили его товарищи, убили его сразу, ссадив с коня пулями. Еще один, ранее назвавшийся Кузьмой, был изрядно ранен: ударом шашки ему распластали плечо. Но именно он, по словам казаков, и срубил одного из нападавших. Да и оставшиеся двое казаков были поранены. Пусть их раны и не были серьезными, но попятнали станичников изрядно.
— Да ты и сам, ваш-бродь… Вон как морду-то тебе поправили! — покачал головой старший, Ефим.
Стараясь ощупать щеку, Плехов взвыл — как головней в лицо ткнули!
— Не замай, ваш-бродь. Дай-кась гляну… Мнится мне, шить тут надоть! — присмотрелся к физиономии корнета Ефим.
— Погоди со мной! Кузьму надо смотреть первым, а то кровью изойдет. Водка у вас есть? — покачал головой Плехов.
Державшийся ранее, похоже, на чистом адреналине, сам он явно слабел и смурнел. У казаков нашлись скрученные в рулончики полоски тонкой чистой ткани, используемые в качестве бинтов. Ефим сунул в зубы товарищу подобранную в кустах короткую палку:
— Терпи, казаче!
— Погодь, Ефим! — остановил старшего Плехов, — Сначала перемотай ремнем ему плечо выше раны, кровь тогда сочиться перестанет. Да не стесняйся, пережми хорошенько. Водкой ему сначала вокруг раны оботри, да руки себе тоже.
Потом он подсказал Ефиму скрутить тонкий жгутик из куска ткани, вымочить его в водке и вставить в край зашиваемой раны.
«Так вроде бы дренаж ставится?».
— А это зачем? — слабым голосом спросил раненый.
— Если рана загнивать начнет, нужно чтобы гной наружу по тряпке выходил. А то он внутри скопится и все — антонов огонь! — пробормотал Евгений.
— Ишь ты! А ты, ваш-бродь, откуда тако знаешь? — покосился на него Ефим.
— Лекарь как-то сказывал, — сморщившись, Плехов смотрел на всю процедуру.
Казак шипел, матерился, скреб ногами по земле и судорожно сжимал-разжимал здоровую руку, переминая в пыль кусочки глины.
— Ништо… Бог даст, заживет! — бормотал Ефим, споро перехватывая суровой нитью края раны, — Ну что, ваш-бродь, пора за тебя приниматься?
Плехов скорчил физиономию и так уже перекошенную болью:
— Как ты шьешь, так ты мне всю морду в узел свяжешь! От меня же бабы с девками шарахаться будут.
Казаки засмеялись, и даже отдувающийся рядом «прооперированный» слабо заперхал, захрюкал, развеселившись.
— Так что делать-то? Кровь-то продолжает идти! — задумался Ефим.
— Ты вот что… Ты мне плечо посмотри, что там у меня? — пошевелил рукой Евгений, — Если тоже шить… То вот тебе и еще тренировка… А что кровь с морды сочится, то с головой всегда так.
Плехову еще дали хлебнуть противного, мерзкого на вкус, но весьма крепкого самогона.
— Тут тоже шить? — спросил Ефим, когда шипевшего змеей и матерившегося Плехова аккуратно освободили от всей форменной одежды.
Евгений покосился на плечо.
«Ишь ты! Вот же сволота дохлая. А если бы не ментик, он бы мне руку совсем отхватил?».
Именно расшитая шнурами и толстая тканью куртка спасла сновидца от более тяжкой раны.
— Шей, чего уж теперь… Погодь! Дай-ка я еще вашей гадости хлебну…
Продолжая шипеть и материться, стараясь не смотреть, как Ефим зашивает ему плечо, Плехов сквозь зубы затянул:
— Черный во-о-оро-о-н! Штой ты вьешься над моею головой…
— Тебе жгут этот тоже пихать? — перебил его Ефим.
Плехов покосился на «операционное поле», стиснув зубы, кивнул. И сразу же заорал, заматерился:
— Што ж ты… тля такая, туда так пальцем тычешь? Это ж не кунка бабья, понимать же надо!
Ефим, подавив смех, прикрикнул на корнета:
— Ты сиди, не дергайся, ваш-бродь! А то я тебе по случайности руку к тулову прихвачу, так тебя не токма бабы, тебя и мужики оббегать будут!
Потом, шипя, Плехов дождался, когда ему водкой оботрут лицо, настроился на новое «удовольствие». Но то ли казак уже «набил» руку, то ли старался морду и впрямь зашивать аккуратнее, но боль была уже терпимая. Или Евгений уже притерпелся — бог весть!
Подмога прибыла в полном соответствии со всеми канонами Голливуда — когда все основные мероприятия были завершены! Плехов лежал рядом с Кузьмой на постеленной на землю попоне и, будучи изрядно пьяным, пытался напевать все того же «Ворона». Мешала распухшая щека.
— Смотри-ка! — услышал он, — А этот-то — живой!
«Кто живой? Панкрат? Или кто-то из нападавших?».
— А ну-ка, братцы, помогите мне подняться! — попросил он приехавших казачков.
— Лежать бы вам, ваш-бродь…
— Когда похоронят, тогда и належусь вволю! — махнул он рукой.
Его подняли, поставили на ослабевшие ноги и подвели к кустам, где лежал на бурке один из черкесов.
— Ишь ты! Живой, сволочь! — удивился Плехов, — Ведь именно он меня так и порубил, зараза такая! А я-то думал, что застрелил его!
Урядник, командовавший разъездом, задумчиво покачал головой:
— А ведь выходит, что этот и был старшим в этой шайке. И ведь не прирежешь его здесь, везти придется в Пятигорск. Ну да ништо! Если не помрет, его свои выкупят. Не простой, видно, абрег: это и по черкеске видно, да и шашка… У вас же, ваш-бродь, его шашка?
Плехов кивнул, не отрывая взгляда от «крестника».
«А что? «Крестник» и есть! Он меня «покрестил», а я — его!».
— Шашка-то у него — знатная! Горда настоящая, не абы бы што! Больших денег стоит.
Джигит был в сознании, вращал белками глаз по сторонам, шипел что-то сквозь зубы, а увидев Плехова, оживился.
— Урус… Хусар, да? Конес тебе, урус-хусар… Гёзыс! — усмехнулся и что-то продолжил рычать по-своему.
— Чего это он? — повернулся Евгений к уряднику.
— Бает, что, дескать, конец тебе, ваш-бродь. Кровники у тебя теперь. Еще и окрестил…
— Что значит — окрестил? — удивился Плехов.
— Кличку, стал быть, дал. Гёзыс, по-ихнему, разноглазый. Приметный ты больно, ваш-бродь.
Евгений усмехнулся:
— И что теперь?
Урядник пожал плечами:
— А что теперь? Да ничего! У нас, почитай, тут у каждого свои кровники есть, и ничё… Живем как-то.
Плехов снова повернулся к черкесу:
— Кровники, месть… Иншалла! А ты — точно сдохнешь!
Залитая кровью на груди черкеска, розоватая пена на губах раненого говорили о том, что при настоящем уровне медицины здесь и сейчас, черкесу нужно готовиться к встрече с Аллахом.
— Уши бы тебе обрезать, сволочь! Да ладно… так сдохнешь! — и не слушая того, что вослед ему зарычал черкес, Плехов отошел к своему месту.
— А зачем уши обрезать, ваш-бродь? — спросил у него какой-то казак помоложе.
Плехов почесал здоровой рукой нос, хмыкнул:
— Где-то слышал, что якобы их Аллах умершего в мусульманский рай тянет именно за уши. А нет ушей — за что его тянуть? Вот и нету у абрека рая!
Потом они ждали телеги из станицы под Пятигорском. Казаки решили, что Кузьма верхом путь не осилит: много крови потерял, ослабел казак сильно. И сам Плехов сильно сомневался, что сможет проехать верхом эти семь или восемь верст. А вязать волокуши, или ладить носилки, чтобы привязать их меж лошадей, казаки по какой-то причине не захотели.
— А этих… абреков мертвых зачем на телеги грузят? — спросил Евгений у подошедшего Ефима.
Казак посмотрел на корнета как на дите несмышлёное:
— Они своих убитых у нас тоже выкупают. До ста рубликов цена доходит, ежели абрек известный был. Обычных-то… рублей за десять если. Вы не думайте, ваш-бродь… У наших все честно. В станицу приедем, посчитают все — и убитых вами, и коней ихних, и сбрую, и оружие. Неплохо должно выйти. Я вам привезу.
Пришел в себя Плехов…
«Теперь уже — Плещеев! Надолго ли? Да кто же его знает? Но надо накрепко запомнить: корнет Александрийского гусарского полка Плещеев Юрий Александрович, одна тысяча восемьсот двадцать первого года рождения!».
Пришел в себя Плещеев на третий день. Нет, так-то он и ранее в себя приходил, но все как-то урывками, ненадолго. Больше спал, просыпаясь на мгновение, когда неловко наваливался на раненое плечо или во сне поворачивался на резаную щеку.
Смутно помнилось, как его привезли в Пятигорск и разместили в лечебнице для офицеров. Пока ворочали, раздевали, перебинтовывали — орал, шипел, ругался непотребными словами. Но это — уже со слов санитара, пожилого нестроевого Федора.
— Ох и горазды же вы, ваш-бродь, по матушке-то крыть! — усмехался санитар, — Я такое только в отрочестве у нас на Волге от бурлаков да грузчиков слыхал.
— А ты, стал-быть, земляк мой, волжанин? — поинтересовался Плещеев.
— А то! С Нижнего я. Да и вас — знаю. То ись… не вас, ваш-бродь, а вашего батюшку. Не знакомцы, канешна… Но — слышать доводилось. И про деда вашего, стал-быть, наслышаны. Поместье-то ваше от Балахны недалече, а что там от Балахны до Нижнего? Рукой подать…
Плещеева известили, что пока он был в беспамятстве, наезжали и отцы-командиры. Но многого не добились, корнет все больше спал, а когда просыпался, чтобы попить и обратное, был сонен, вял и до беседы неспособен.
Соседом по палате Плещеева оказался штабс-капитан Грымов, артиллерист. Лежал сосед по причине ранения, но — не боевого. При разгрузке обоза с провиантом в части, где служил сосед, одна из бочек с солониной сорвалась с наката, да и придавила «штабса», причинив тому обширный синяк на боку и по всей левой ноге. Сосед шел на поправку, ему было скучно, и появление в палате корнета, да еще раненого при таких обстоятельствах, внесло оживление в скучные будни выздоравливающего.
ДенщикНекрас, как оказалось, и вовсе с момента его оповещения о случившемся, из лазарета не уходил. Даже спал на заднем дворе, под навесом. Денщик же и принес Юрию домашний халат, войлочные тапки и прочее — мыльно-брильное.
— Мундир-то — на выброс, не иначе! — ворча, докладывал Плещееву денщик, — Чакчиры все кровью залиты. Доломан — тоже, да и на плече прорван. А ментик… ментик чуть не надвое разрублен. Так-то можно бы и постирать, а что со шнурами делать? Порублены же все! А уж кивер-то… И-эх! Чуть не надвое! Как же вы, батюшка, такое допустили? Неужто саблю держать в руке разучились?
— А ты, старый, предпочелбы, чтобы мундир был цел, а я — мертв? — возмутился Юрий.
— Что вы, что вы, господин корнет! Нет же, конечно! Но ведь мундир-то… Где его тут построить? Эти жиды-то местные… портные только по названию. Пехотный мундир им еще привычен, а гусарский-то — куда как сложнее! В чем уж вы служить-то будете, батюшка? Неужто в парадном? Так ведь затаскается, а если выйти куда-то — и в чем тогда?
— Так ведь вицмундир еще есть! — раздумывал Плещеев.
— Так-то оно — так, но… не по уставу сие! — нудил над ухом Некрас.
— Тут, как я уже понял, почти все не по Уставу служат! — парировал Юрий.
Сосед-штабс, с улыбкой слушая пикировку, засмеялся и сказал:
— Я вообще не понимаю, Юрий Александрович, что вы все время в мундире да в мундире? Если при штабе — то и понятно. Но ведь вы, почитай, постоянно в разъездах. А там — что же? Приобрели бы ту же черкеску да гарцевали по горам. Куда как удобнее, да и привычнее у нас, в Кавказском-то корпусе!
— Я подумаю, Василий Степанович! — кивнул Плещеев.
Мысль эта была не новой. Действительно, большинство офицеров корпуса повсеместно носили здешнюю, горскую одежду. Исключение составляли, пожалуй, штабные да верхушка корпуса. Но и последние не манкировали возможностью пощеголять роскошными черкесками с серебряными газырями.
«Да и впрямь — куда удобнее, чем гусарский мундир! И по погоде можно более удобно одеться, не париться в черном сукне по местной жаре!».
Между темНекрас продолжал делиться новостями:
— С Кабардинки той наезжали казачки. Но вас-то дома нету! Они уж и сюда намеревались, да дежурный дохтур их не пустил, сказал, что рано еще с вами беседовать.
— А чего казачки приезжали?
— Так чего же… Понятно же! Трофеи-то делить надо. А как? Ведь как я слышал, большую-то часть разбойников именно вы и порешили! — тут Некрас даже выпрямился горделиво, приосанился — А штой-то? Все так и есть — гусара трогать не моги! Полезли эти копченые, да вот и полегли все в сече! Так что трофеи-то — они в честном бою заработаны. То — так! Отдай и не греши!
Вновь вмешался сосед:
— А сколько абреков было, господин корнет?
— Восемь. То есть в деле было восемь, а сколько их всего было — бог весть. Может, кто и еще по кустам прятался! — пожал плечами Плещеев.
— Ага… А вы, Юрий Александрович, скольких сразили?
Плещеев почесал нос:
— Пятерых.
Штабс покрутил носом в восхищении:
— Орел! Пятерых из восьми! И всех саблей?
— Нет… Тут, честно говоря… Из пистолетов и штуцера.
— Сколько же у вас стволов было? — удивился Грымов.
— Так три! Мне батюшка подарил новые казнозарядные, с патронами картонными. Они, знаете ли, весьма быстро перезаряжаются!
Штабс-капитан кивнул:
— Слышал. И видеть доводилось, только вот в руках не держал. И что же… настолько хороши?
— Ну так… Если бы были плохи, я бы сейчас здесь с вами не разговаривал! — пожал плечами, усмехнувшись, Плещеев.
— Да, да… Понятно! Но, говорят, уж дороги больно? — продолжал расспросы штабс.
— Не скажу, не знаю. Патроны — те, да! Недешевы. А пуще того… не сыскать их у нас. Только вот в Ставрополе, говорят, по лавкам бывают. И то — только на заказ если!
Некрас продолжил, зыркнув недовольно на штабса:
— Так вот… Казачки эти…
— Да, что там с казаками! — повернулся к нему Юрий.
— Да с вами хотели говорить. Пять коней, говорят, добрых. А один — так и не хужее вашего Чёрта! Ружья еще… Ну, шашку-то я уже прибрал! Такую шашку… поискать еще. Да и вряднайдешь!
— Ладно, Некрас. То дело несрочное! А вот что про казака раненого, говорили ли? Жив ли?
— Говорили. Говорят, живой. Тут, неподалеку, в лазарете для нижних чинов лежит.
— А этот… абрек, которого живым взяли? Крестничек мой?
— Почему — крестничек? — удивился Грымов.
— Так это он мне отметин наставил. Ну и я его из штуцера…
Грымов вновь восхищенно покрутил головой.
— Помер тот черкес! — вернул их к сути дела Некрас.
— М-да… Ну, то видно было сразу, что не жилец! — помолчав, сказал Плещеев.
— Говорят, приезжали за ним. Местные. То казаки лучше знают. Отдали тело-то, для погребения по ихним обычаям.
— Ну и ладно! Помер Максим, да и хрен с ним! — отмахнулся Юрий.
Грымов усмехнулся:
— И кровной мести не боитесь?
— Ну-у-у… волков бояться — в лес не ходить! — пожал плечами корнет.
И снова взял слово Некрас:
— Казачки говорили — прозвище абрек вам дал, батюшка.
— Ну, припоминаю, да. Что-то… Гёзыс, так вроде бы, — и, повернувшись к Грымову, Плещеев пояснил, — Мне урядник сказал, что по-татарски это — разноглазый. Как сами видите, родители мне так подсудобили, что цвет глаз у меня разный получился…
Грымов задумался, потом хмыкнув, сказал:
— Вот ведь… интересный вы человек, Юрий Александрович! Вы здесь на Кавказе — сколько?
— Скоро год будет! — ответил Юрий.
— Скоро год будет, — повторил Грымов, — А вы знаете, что мы все для местных — урусы, гяуры. Все, независимо от того — русские ли мы, немцы, татары или еще кто. Еще встречается наименование «сохи глух», сиречь головка лука. Это, скорее всего, по светлым волосам у большинства. В Грузии нас прозвали — «боршла».
Грымов рассмеялся:
— Это, наверное, по борщу, который так любят кубанские казаки. На востоке Кавказа — «сары-баши», то есть — желтоголовые. Я к чему сейчас… Далеко не всем местные дают прозвища. Далеко не всем! Это нужно отличиться. А вот радоваться ли этому? Далеко пойдете, корнет…
«Что-то послышалось — если раньше не остановят!».
Некраса Плещеев отправил домой: «Нечего здесь бродить!». Здоровье его — нормальное, идет на поправку, так что…
«Дел, что ли, дома нет?».
— Принесешь мне рейтузы, ботики, пару рубах. Да! И тужурку, венгерку принеси, будет хоть в чем во двор выйти!
«Дохтур» был невысок, с изрядным брюшком, коротко, чуть не до седого «ежика» стриженный живчик. Судя по массивному носу, с прожилками и красноватому, выпить не дурак! Матвей Емельянович.
— Давайте-ка мы, батенька, голову-то вам освободим! Посмотрим, что у нас с раной…
Плещеев зашипел, когда сорвали присохший бинт.
«Могли бы и отмочить, ироды!».
— Ну-с… та-а-к-с… Ну что… Х-м-м… Нормально заживает рана! Интересный у вас, корнет, шрам получился! Этак — два тире! Ха-ха-ха…
«Вот же… весело ему! Трубка клистирная!».
— Завидуете, доктор? — насупился Юрий.
Доктор несколько смутился:
— Ну что вы, право слово! Шрамы украшают мужчин, знаете ли?
«Тебе, что ли, такое украшение устроить?».
— А нельзя ли зеркало, чтобы самому посмотреть? — спросил Плещеев.
— Х-м-м… ну, знаете ли… Рановато еще! Рановато! Давайте, батенька, через недельку вернемся к этому вопросу. А так… нормально все! Опухоль потом спадет, шрам станет поменьше. Авантажно будете выглядеть, корнет! Дамы и барышни будут млеть от столь героической внешности.
С недоверием Плещеев поморщился:
— Полагаете? Да и авантажем мне пока рановато обзаводиться. Я еще совсем молод…
— Ну как же! Все юноши желают выглядеть старше, брутальнее.
— Не согласен! Молодость и без того коротка, чтобы ее умышлено сокращать внешним видом.
Доктор чуть задумался, кивнул:
— А тут вынужден согласиться с вами. Действительно, молодость проходит… Эх! И быстро же! Не так ли, господин штабс-капитан?
Грымов насупился и что-то промычал согласное.
— Ага! Ну и плечо ваше, корнет, тоже вполне меня удовлетворяет! Заживает, как… Пардон!
— Как на собаке, вы хотите сказать? — снова поморщился Плещеев.
— Ну, поговорка такая, что уж тут поделать! — развел руками доктор.
— А когда мне можно будет перейти на домашнее излечение, Матвей Емельянович?
Доктор всплеснул руками:
— Да что же это вы, голубчик? Три дня, как раны получили и — домой? Не-е-е-т… господин корнет, с недельку — самое малое! Неделя! Потом… подумаем!
После ухода врача Плещеев натянул на плечи рубаху, посмотрел на Грымова, поморщился и спросил:
— А доктор… Как-то он мне… не показался.
Грымов хмыкнул:
— Это вы зря, корнет. Матвей Емельянович — врач опытный, давно практикует. Причем работает как здесь, в лазарете, так и в лечебнице для нижних чинов, да и в городе частную практику для жителей имеет. А что… характер такой? М-да… ну — кто без греха? Выпивает, бывает… Но… К нам, знаете ли, модные доктора только в сезон приезжают, когда публика на воды валом валит. А так… приходится довольствоваться тем, что есть.
Посетили его и начальствующие лица. Ротмистр Брылев и капитан Смолкин. Этих Плещеев знал: из штабных и не самого высокого полета.
«Интересно тут служба поставлена! Совершено нападение на партию воинских чинов в десяти верстах от города. И что? Они лишь на пятый день изволили посетить раненого для его опроса по существу дела. Либо они так тактичность проявляют по отношению к ранбольным, либо им на службу плевать? Ладно… Может, они уже казаков опросили? Может быть такое? Скорее всего, так и есть. То есть обстоятельства им известны. Нападающие — уничтожены. Нормально? Вроде бы — да!».
Грымов тактично вышел на время разговора.
— Ну-с… дело известное! Вопросов к вам, корнет, не имеется. Вели вы себя — молодцом! — в завершении разговора высказался ротмистр, — Геройски, можно сказать, себя вели! Начальство в известность поставлено. Уверен, ваша доблесть будет по праву оценена командующим корпусом. Так что…
— Да, господа! За царем служба не пропадет! — кивнул Плещеев, — И-и-и… не за ордена Отечеству служим, не так ли?
«А что еще говорить? Рад стараться, ваш-бродь? Так я тут сам — ваш-бродь!».
Но видимо, сказал он что-то не так. Или — не то, ибо ротмистр с капитаном переглянулись, но…
«Пусть считают меня эдаким… фрондером и странной личностью!».
— Не за ордена, тут вы правы, корнет! — кивнул ротмистр, а капитан, улыбнувшись, добавил:
— Но все же получать их за дело… Или хотя бы ожидать по праву — вполне нормально! Кстати, корнет! Вы в курсе, что за молодцы на вас напали?
— Нет, господин капитан! До меня не довели.
Капитан хмыкнул, посмотрел на ротмистра и ответил:
— Эти джигиты из рода Гантамировых.
— Ни о чем мне не говорит наименование сего рода. А что мне необходимо знать? — наклонил голову с вопросом Юрий.
— Ну-с… Род этот вполне известный и довольно сильный. Только что к вашей пользе… Очень уж неоднородный, я бы так сказал. Там есть и явные абреки. Есть мюриды в ставке самого Шамиля. А есть и представители рода, воюющие на нашей стороне. Не здесь. Ближе к Тифлису или же — на Черноморской линии. В общем, имейте это в виду!
— К вам могут обратиться по поводу взятой вами трофеем шашки! — продолжил ротмистр.
— Да? И как мне себя повести, посоветуйте, господа.
— Дело ваше, корнет. Дело ваше! Трофеи — дело такое. И те же горцы вполне вас поймут, у них — так же. Но… Это лишний повод вам мстить. Подумайте сами, может, и продать ее назад, в род. Они дадут хорошую цену!
— Я подумаю, господа. Благодарю вас за совет.
И уже уходя, ротмистр напомнил:
— Как будете к себе переезжать по выписке из лазарета, не забудьте известить штаб. Командование, полагаю, захочет с вами побеседовать!
Грымов, как хороший артиллерист, оказался поклонником точных наук и большим любителем шахмат. И Плещееву пришлось немало времени проводить за шахматной доской с соседом, при этом разговаривая о всяком-разном.
— Извините, Юрий Александрович, если обижу… Но я знаю обстоятельства и причины вашей… Так скажем — опалы. И вот гложет меня любопытство: как же вы так со своими приятелями? Зачем же вы… Ну, с теми женщинами-то? — Грымов посмотрел на корнета, подняв голову от шахматной доски.
Плещеев поморщился.
«А что ты хотел? Это Пятигорск. Хоть и в статусе города, однако же… Две с половиной тысячи постоянных жителей. Почти деревня.
В сезон, то есть с мая по сентябрь, прибавляется примерно еще столько же приезжающих на воды, но тех можно не считать: как приехали — так и уехали. «Бздыхи», как их презрительно называли сочинцы в будущем.
Так вот, из двух с половиной тысяч жителей, примерно шестьсот, как не больше — военные всех мастей. Опять же, из шестисот военных — только около ста офицеров. Тут как офицеры частей, расположенных в городе и окрестностях, так и всяческие штабные-тыловые. Плюс семьи офицеров, у кого они тут имеются. Получается довольно небольшой мирок, где все друг друга так или иначе знают. И каждого нового офицера осмотрят, оценят и «ощупают» со всех сторон! Тем более что я здесь уже скоро год, примелькаться вроде бы успел, но, с другой стороны, Плещеев вел довольно замкнутый образ жизни. Потому — объект для пересудов гарнизонных кумушек.
И — шила в мешке не утаишь, тот скандал пусть не сразу, но наверняка просочился в интересующийся народ. И тут уж… М-да, представляю, какая у меня здесь репутация. Дочек прячут, когда корнет Плещеев проезжает по улице! А еще корнет сей все форсил в гусарской форме! Он-то, конечно, не форсил, там совсем другие соображения были — верность родной части, роду войск, гордость за него. Но… как уж его воспринимали иные — бог знает. И хрен его знает, как себя вести сейчас! Вроде бы — герой, но… с этаким опереточным душком. Типа — плохой герой. Насильник, головорез, почти — башибузук! Да тутеще и внешность под стать! Что от такого ждать?».
Плещеев вздохнул:
— Видите ли, Василий Степанович… Мне крайне неприятно о том говорить, но ведь… Я и не помню-то ничего! К тому времени, когда произошел тот досадный случай, мы с приятелями были… Крайне, просто до неприличия пьяны. Они оба… дружки-то мои — из гвардеонцев. А у них же, сами небось знаете, принято пить до упаду! Вот мы и назюзюкались. Так что… определенного сказать ничего не могу. Я и женщин тех — убейте, не помню! Было ли чего, не было ли… Опять же… Как вы сами представляете, приятели мои — таких фамилий, что… То есть родные их — не бедны, мягко говоря. Я вот уже задним умом и подумал: а было ли чего? Не могли бы эти женщины… Ну, чтобы денег получить?
Грымовудивленно протянул:
— Полагаете, что…
— Дорогой Василий Степанович! Я — ничего не полагаю. Как вышло, так и вышло. Даже если ничего и не было, а нас просто оклеветали, то… Виноваты уж в том, что упились до беспамятства. И женщины… если и правда оклеветали, то бог им судья. А уж нам с приятелями — вину искупать. Вот так я думаю…
Грымов озадаченно и по-простецки почесал затылок:
— М-да-а-а… уж!
Время тянулось как сырая резина. После того как сняли бинты с физиономии Плещеева, стало немного полегче. Но все одно, каждый прием пищи для корнета был истинным мучением: щека болела — ой-ой-ой как! Евгений…
«Какой Евгений, тьфу ты, бестолочь! Юрий, конечно же!».
Каждый раз Юрий шипел и материл про себя гадкого абрека. Питаться приходилось жиденьким супчиком, чтобы совсем не нужно было жевать!
«И это еще хорошо, что он мне щеку насквозь не прорубил, сука такая! А то бы вообще было весело! Чтоб ему там, на том свете, икалось!».
Грымоввсе же дал Юрию небольшое зеркальце, с помощью которого сам брился, — осмотреть красу свою ненаглядную.
— М-да… уж! Красавчик, чего там! — прошипел Плещеев.
— Да перестаньте вы, Юрий Александрович! — усмехнулся хозяин зеркала, — Нормальный вид бравого кавказского офицера. Только не могу понять… у вас два коротких шрама. Он что же — дважды вам по одному и тому же месту угадал?
— Нет. Удар был один. Просто на мне был кивер, а на подбородочном ремне была чешуя металлическая. Ну, вы же видели кивера у гусар!
— Ах вон оно как! А я-то все гадаю, как так вышло. Выходит, выручила вас та чешуя?
— Как видите. И чешуя выручила, и кивер спас. Он же меня еще раз по голове достал, ловкий был, гад! Кивер напополам разрубил, нехороший человек!
— Ну, видно, не настолько ловок, раз вы здесь, а он в земле.
— Выходит, что так!
Через неделю Матвей Емельянович, гадский папа, не позволил Плещееву уехать домой:
— Полежите, голубчик, еще с недельку. Посмотрим за вами. А то погоды сейчас стоят ветреные, дожди помаленьку начались. А ну как простудитесь, воспаление случится? А там и до свища недалеко. Тогда-то обличие ваше может куда сильнее пострадать!
«И ведь ничем практически не пользуют! Промывают раны какими-то отварами и настоями, как деревенские знахарки да бинтуют чистыми бинтами. Вот и весь уход! Хотя… Сейчас-то и средств, наверное, никаких еще нет! Ни хрена я не помню по этому времени, и уж тем более не помню ничего про медицину!».
Уж сколько раз Плехов пытался хоть что-то вспомнить из этих времен или чуть позже. Из полезного, имеется в виду! Но ничего почему-то не вспоминалось. С химией он был и в школе — не очень; про физику… тоже все печально. Какие-то правила «буравчика», ускорение свободного падения и прочие малопонятные сейчас штуки. Ну гуманитарий он по складу ума, чистый гуманитарий.
«Бестолочь! Жалкая, ничтожная личность!».
Что он мог вспомнить из медицины? Мазь Вишневского? А кто такой Вишневский, когда он жил, когда эту мазь придумал? Помнилось, что когда он только въехал в съемную квартиру в Екатеринбурге, то первое время не мог понять — чем так воняет в ванной? Все обыскал, все облазил — пусто! И только через некоторое обнаружил в углу под ванной старый пузырек с весьма вонючей субстанцией. Это и была та самая мазь Вишневского! Как помнил Плехов, на пожелтевшей этикетке было указано, что мазь содержит тридцать процентов березовогодегтя, какую-то часть касторки и что-то еще, название чему он не мог вспомнить категорически!
Когда он невнятно попытался объяснить «дохтуру» про эту мазь, тот послушал «беканье» и «меканье» бестолкового сновидца, скептически похмыкал, потер свой выдающийся нос и спросил:
— Так, говорите, бабка ту мазь делала? Ага… Раны хорошо заживляла? Ну-ну… Вот что я вам скажу, голубчик… У нас издревле на Руси в каждой губернии… Да что там в губернии? В каждом уезде есть свои чудодейственные народные средства. Только вот народ мрет каждый год как мухи, несмотря на все эти средства!
«Как в душу плюнул, честное слово! Лучше бы и не подходил к нему вовсе!».
Сколько раз Плехов костерил себя за то, что не удосужился что-нибудь посмотреть-почитать по этому времени, какие-то полезности, открытия, способы…
«И чего? Ты же никак не предполагал, что попадешь сюда, да? Нет, не предполагал! Так, а чего тогда себя корить? Или есть способ загрузить в башку все знания мира? Нет, нету такого способа. Вот, к примеру, учил тебя «милсдарь маг» разным магическим способам. И чего? Х-м-м… и правда — чего? Я же до сих пор не удосужился проверить — а есть ли здесь та природная сила, которая была в прошлом сне! А если есть?».
Но и это пришлось Плехову-Плещееву перенести на более поздний срок: сначала его из комнаты лазарета не выпускали, а когда стали выпускать на больничный двор, то вокруг постоянно кто-то находился! Или выздоравливающие офицеры, или санитары, или же посетители, родные и близкие тех самых офицеров.
«Блин! Никакого личного пространства!».
С того дня, как Плещееву разрешили выходить во двор лазарета, он стал быстро обрастать знакомцами. Точнее, он и ранее был знаком с большей частью этих офицеров, но знаком так, шапочно. А здесь… Здесь оказался вдруг многим интересен. Ну как же? Болтался тут некий молодой офицерик, звезд с неба не хватал, с дурной историей за плечами. Да еще и жизнь вел затворническую: в компаниях молодых коллег не бывал, вина не пил, в карты не играл, за барышнями не волочился. Даже вечера, проводимые в тех или иных домах или компаниях, не посещал. Странноватый тип!
И тут вдруг раз — совершил фактически подвиг! Неожиданно? Еще бы! Здесь же как сложилось? Есть молодые офицеры-сорвиголовы, за которыми закрепилась определенная слава, и которые способны выкинуть этакий фортель. Будь то деяния на поле брани, скандал в обществе или пикантная история с какой-нибудь приехавшей на отдых дамой. Но они всем известны, репутация у них сложилась определенная, именно от них и ожидают чего-то подобного. Основная же масса офицеров — стабильные середнячки, пусть даже умелые и опытные вояки, но к ежедневным «подвигам» во всех смыслах не стремящиеся.
Поэтому к Плещееву стали присматриваться с некоторым удивленным интересом. Нравилось ли это ему? Х-м-м… Плещееву-то точно нравилось, он выходил из сложившейся зоны некоего отчуждения. А вот Плехову… Плехову все это внимание было… Некомфортно! Но что поделать?
— Нет, господа! В карты, знаете ли, принципиально не играю. Нет, дело не в том, что я боюсь проиграть. Просто… Уже понял, что в карты мне не везет. Не везет постоянно, можно сказать — уверенно и без осечек. То есть я точно знаю, чем может закончиться подобный опыт. А если заранее знаешь результат… Ну, согласитесь: какой интерес в таком случае заниматься этим делом? Скучно же, не правда ли?
Компания вежливо посмеялась, но была вынуждена согласиться: «Да, в таком случае никакого интереса нет!».
Некрас притащил Плещееву его «семиструнку», вот он большую часть времени и лежал у себя в комнате на кровати, наигрывая всякое-разное. Это если Грымов не уговаривал его вновь сесть за шахматы. Хотя… Тоже — какой интерес играть, если артиллерист обыгрывал корнета раз за разом, не давая никакого шанса на успех. И пусть противник вроде бы искренне говорил, что Плещеев стал играть гораздо увереннее и явно интереснее, но что с того Юрию, раз результат все одно известен?
Еще прогулки по небольшому парку, разбитому рядом с лазаретом. Беседы с тем же Грымовым, который оказался интересным собеседником, только вот… Рутина заела «штабса»! Рутина и еще — дела семейные. Артиллерист был женат и имел двух дочерей-погодков, прелестных созданий восьми и девяти лет. С семьей Грымов познакомил Плещеева в очередное их посещение болящего мужа и отца.
Супруга Василия Степановича, Вера Андреевна, была довольно интересной дамой лет тридцати с небольшим, невысокого роста и худощавой. Только вот… несколько бледной. Здесь не о цвете лица речь, а — вообще.
Дама отнеслась к знакомству с изрядной долей прохладцы, вежливо поулыбалась, задала пару-тройку дежурных вопросов о самочувствии. Да еще и девчонки были явно напуганы видом корнета с подпорченной физиономией. Так что Плещеев предпочел вежливо раскланяться и не досаждать семейству своим присутствием. Отойдя в сторону, Юрий, покосившись, увидел, как Вера Андреевна, заботливо поправляя воротник короткой пижамной куртки мужа, выговаривала тому что-то. Грымов кивал и соглашался, с любовью глядя на супругу.
«Похоже — подкаблучник наш артиллерист еще тот! Ну да ладно — что он Гекубе, что Гекуба ему?».
Грымов, по его рассказам, происходил из мелкопоместных дворян Тульской губернии. Крестьян в хозяйстве — не то двадцать, не то тридцать душ. Небольшое именьице, сейчас соблюдаемое кем-то из родных преклонного возраста.
— Вы, Юрий Александрович, человек молодой, даже юный. Потому и некоторые стороны жизни знающий слабо. Что у вас за плечами: пансион, кадетский корпус, служба в полку да Школа юнкеров. Согласитесь? — снова расставляя фигуры на доске, немного менторски объяснял Грымов Плещееву.
Юрий пожал плечами и кивнул.
— Вот… Доходов с имения я имею мизер. И так было и у батюшки моего, и у деда. А значит — что? Чем заняться таковому дворянину? Только служить! Либо в армии, либо по гражданской части. Н-да… Но ведь и в армии… Вы сами знаете: оклад нашего денежного содержания невелик. И это еще ладно для молодого поручика! А коли семьей обзавелся? Образование детям нужно дать. Сыновей — обучить, в жизнь выпустить. А ежели дочери, как у меня, то и вообще! Приданое скопить надо? А как же! Иначе о выгодной партии для девочек и мечтать не пристало. Вот так я и оказался на Кавказе. И вот уже больше пятнадцати лет здесь служу. Ведь двойной оклад «кавказцев» — он для небогатых офицеров очень значим. Хотя… Признаюсь, и того подчас не хватает! Одни ткани на платья, банты да ленты, сколько стоят. Но удается как-то жить и что-то оставлять на будущее!
Плещеев знал, что, кроме увеличенного оклада Отдельного Кавказского корпуса, Грымов имеет повышенный оклад как артиллерист. Были там какие-то надбавки.
— Вот казачки, те — да! Кроме жалования, имеют еще и доход с трофеев, а то и аманата возьмут из абреков. Тоже неплохо выкупают своих эти местные дикари.
У Юрия вертелся на языке вопрос — что же в таком случае Грымов сам не двинет в какую-нибудь охотничью команду, которая существует практически при каждом полку на линии, но собеседник сам объяснил причину:
— Только уж очень дело сие опасное — за зипунами в горы ходить! А я как представлю, что мои девочки без мужа и отца останутся, так сердце кровью обливается! Как же им тогда жить, на что существовать? Пенсии-то военные по утрате кормильца — мизерные!
«Вот, еще вопрос с казачками надо решить при дележке трофеев: есть ли кто у погибшего Панкрата? Надо же как-то поддержать семью. Но, думаю, казаки это и сами понимают!».
Грымов с обсуждения вопроса денежного содержания перешел на карьерные тонкости службы:
— Я бы на вашем месте, Юрий Александрович, подумал о переводе. Если уж угораздило вас попасть сюда, то… Вот скажите — где сейчас стоит ваш Александрийский гусарский? В Малороссии?
— В прошлом году переведен в Самару.
— Все одно — не ближний свет! Сами посудите… Вы откомандированы в распоряжение командования Корпуса, но в штате полка-то — остаетесь. И любое ваше повышение — хоть в чине, хоть в должности — должно быть согласовано с командованием полка. То есть — есть ли в полку вакансия, либо нет таковой? Ладно еще до поручика! А далее — как? Так же и с награждениями. Вот совершили вы геройский поступок, а командованию нашему придется согласовывать наградные документы с вашим полковым начальством. А там… канцелярия, писарчуки разные. А, возможно, и завистники! Вот и задержались документы на неопределенное время. А то и вовсе — потерялись. Хорошо ли это? Не думаю… И так по всем вопросам: деньги столовые и фуражные, квартирные, мундирные и прочая, прочая, прочая…
Плещеев цыкнул уголком рта:
— Это что же… Мне мой гусарский мундир сменить?
Грымов с отеческой улыбкой посмотрел на корнета:
— Поверьте, мой юный друг, лет через десять, а то и ранее, красота вашего мундира вам приестся, интересы станут другими. А вот все эти помехи в карьере, рогатки да ямы на пути изрядно потреплют вам нервы!
«А ведь… В чем он не прав? Во всем прав, если спокойно разобраться! И гонор этот плещеевский — он здесь не к месту. «Мы — гусары!». А вот здесь лямку тянут и гибнут совсем другие полки, пусть и не такие красивые. Что-то не заметил я здесь кавалергардов или гвардейских кирасир. И гусаров тех же почему-то нет. Все больше — пехота, драгуны, да армейская простая и конная артиллерия! Казары еще много, как местной, так и донской!».
Видя задумчивость Плещеева, Грымов с удовлетворением сделал ход и объявил:
— Мат вам, голубчик!
«Мат… Мат… На хрен эти шахматы!».
— И чтобы вы мне посоветовали, господин штабс-капитан?
Грымов с удовольствием потянулся, хмыкнул:
— А что тут думать? Вы же нижегородец, не так ли? Ну так вот, вам решение само собой напрашивается — Нижегородский драгунский полк! Он уже без малого тридцать лет здесь службу несет, неподалеку от Тифлиса. Полк боевой, командиры хорошие, «кавказцы» опытные. А по причине нахождения в самой зоне боевых действий… Ну — сами понимаете? Вакации в полку образуются нередко. А значит, и карьера! Опять же, все наградные документы проходят без излишней волокиты и канцелярщины. Финансовая часть тоже обустроена хорошо — люди знающие, местные. Тут обманывать людей, тянуть с выплатами — не принято.
«Штабс» засмеялся:
— Климат здесь для жуликов и плутов нехороший. Можно, знаете ли, пулю схлопотать. Они здесь из кустов, что те мухи вылетают! Да вы уже и сами знаете. И это еще куда ни шло. А то ведь можно у горцев в зиндане оказаться — вот уж чего врагу не пожелаешь! То ли выкупят тебя, то ли — нет? Или зарежут, как барана, когда ждать выкупа татарам надоест. Это уже в Ставрополе с этим поспокойнее, так там разное случается с полковыми деньгами.
Задумчивый корнет завалился на кровать, подхватив гитару.
«Хм-м… Это надо обдумать. Совет-то куда как здрав!».
«Чертов эскулап снова продлил мое пребывание в лазарете! И ведь какие-то отговорки: дескать, нужно швы снимать, нитки, которыми Ефим меня штопал, повыдергивать. А потом понаблюдать, дабы не было воспаления! Осточертело все это лежание здесь — до чертиков! О! Как чудно чертовская тавтология вычертилась!».
Грымов, похоже, тайком от супруги, решил "проставиться" по поводу предстоящей на следующий день выписки. К вечеру отправленный Плещеевым по просьбе «штабса» Некрас притащил несколько кувшинов вина. Вино здесь было разное и, в основном, очень даже недурное. Это — если знать, где брать и денег не пожалеть!
Денщик притащил же и закуски, купленной на базаре: кебабов разного вида изрядную горку, сыра разного, зелени, лепешек, копченостей и колбас. В общем, «поляна» вышла на загляденье! Уголок парка, подальше от корпуса лазарета; сооруженные санитарами, немного «подогретыми» мздой, скамьи и длинный стол. Костерок для разогрева той закуски, которая в этом нуждалась, да и просто — для создания уюта и антуража.
Плехов, точнее — Плещеев пить не хотел: не в той он сейчас ситуации, когда можно позволить себе расслабиться, однако и отказать Грымову в присутствии на столь знаменательном событии не было никакой возможности!
До поры до времени Юрию удавалось лишь делать вид, что он выпивает все поднятые кружки. Так, припивал немного, хорошенько закусывая да наблюдая за собравшейся компанией. Собрание офицеров было пестрым: тут были и пехотинцы, и казаки, и драгуны.
Занимательно было наблюдать за армеутами в их, скажем так, естественной среде обитания. Плещееву вновь пришлось рассказать историю их стычки с горцами. Рассказ был принят с одобрением, за что снова пришлось выпить. Постепенно хмель накапливался, но состояние было — «в норме», а настроение — отличным.
Когда присутствующие уже были изрядно подшофе, Грымову пришла в голову зряшная, с точки зрения Юрия, идея:
— Корнет! А где же ваша гитара? Господа! Наш юный друг очень недурно играет и поет! — «штабс» с раскрасневшимся лицом подмигнул Плещееву, — Я оценил, как вы напеваете, думая, что никто не слышит.
Отнекиваться оказалось бесполезным: гулянка перешла в стадию, когда людям хотелось песен.
— Господа! Прошу строго не судить: Василий Степанович явно потрафил мне, сказав, что я недурно играю и пою. Так себе исполнитель, хочу предупредить сразу…
— Что вы нам исполните, корнет? — чуть прищурившись, спросил ротмистр Ростовцев.
«Вот еще — коллега по несчастью. Несколько лет назад тоже был сослан на Кавказ за какой-то скандал по поводу интрижки с чьей-то женой, а после — дуэли. И ведь из самих кавалергардов происходит дядя. Правда, ротмистра получил уже за службу здесь. Вроде бы неплохой мужик! Хотя… что это я? Какой он мужик? Мусчина!».
— Сие называется песенкой юного гусара, господа! — усмехнулся Плещеев.
— Ну, конечно же! О ком еще петь гусарскому корнету! — раздался веселый голос.
«Если не могу вспомнить ничего путного, буду «плагиатить» песни! А что еще остается?».
Господам офицерам понравилось!
«Еще бы! В «гнусно-прославленные» большевицкие времена умели и песни писать, и фильмы снимать!».
Песню пришлось исполнить на бис. Потом выпили за гусаров, и тут уж «проскочить» не удалось, пить пришлось до дна!
Общество требовало еще.
«Х-м-м… оттуда же!».
Припев простой и уже после второго куплета это «Тра-ля-ля-ля бум-бум!» громко пели уже все!
Потом снова гусарская:
«Эк меня торкнуло! Надо бы немного притормозить, если хочу нормальным до кровати добраться!».
— Господа! Если вы желаете еще песен, то прошу прощения — но мне нужно пропустить несколько тостов. В противном случае могу попросту свалиться под стол. Имейте же понимание — каков опыт у вас, и насколько он мал у меня! — под дружный хохот компании попросил прощения Юрий.
— Тогда пойте еще, корнет! — улыбаясь, потребовал бывший кавалергард.
— Господин капитан! Следующая песня — ваша! — чуть поклонился Плещеев.
«Ага! Вот так-то! Не все вам веселенькие песенки слушать!» — подумал Плещеев, заметив, как пригорюнился уже изрядно пьяный кавалергард.
В общем, концерт удался. Правда, Некраса пришлось еще дважды посылать за вином, но то дело такое — вполне предсказуемое в любой мужской компании.
Утром Юрий проснулся с ощутимо болевшей головой. Все-таки, хоть и помаленьку, но «набрался» вчера. Постарался припомнить все перипетии вечера — ничего такого не натворил? Вроде бы вспоминалось, что все прошло хорошо. А уж авторитет корнета у местного офицерства взмыл в небесную высь.
«Потом еще эти слухи разойдутся по гарнизону и городу. У-у-у… Ну, ты же хотел выйти из кельи, куда заточил сам себя Плещеев? Хотел. Ну вот — первый шаг сделан!».
Но уверенность в том, что корнет помнит все, что произошло прошлым вечером, развеял вошедший в комнату Грымов, мурлыкающий негромко:
Негромко Плещеев простонал.
— Доброе утро, Юрий Александрович! — поприветствовал штабс-капитан его, — Удивили, батенька. Ох, как удивили вчера! И не меня одного, представьте! Вы у нас, ко всему прочему, еще и пиит изрядный!
— Утро добрым не бывает, господин штабс-капитан! — промычал «болящий», на что сосед весело рассмеялся:
— Да-с! Иногда и такое случается! Как сказал мудрец: «Лечите подобное — подобным!». Вина немного осталось, не желаете поправить здоровье?
— Шампанского бы…, - проплямкал не очень-то послушными губами Плещеев, — Чтобы с пузырьками…
— Да полноте, корнет! Пить шампанское по утрам — расточительно. Да и в наших Палестинах хорошего шампанского не найти. В сезон разве что — для приезжающих на воды доставляют!
Хотя, судя по виду и настроению, «штабс» уже «подлечился», но компанию Плещееву составил. Закусывая вино сыром, Грымов пробурчал:
— Мы-то думали, что с отъездом Михаила Юрьевича, оскудела земля Кавказа на истинных поэтов, ан — нет! Вот и новая знаменитость появилась!
«Михаил Юрьевич… истинные поэты… знаменитость. Это он про что сейчас?».
Голова медленно приходила в норму, но до ясности в ней было еще далеко.
— А Михаил Юрьевич… у нас — кто? — спросил Плещеев Грымова.
— Ну как же, корнет?! Лермонтов, конечно же! — удивился «штабс».
«Х-м-м… Лермонтов? А он разве еще… не того? Когда его убили-то? Не помню!».
— А он сейчас где? Лермонтов?
— В Петербурге, думаю. Как ему ссылку отменили, так и уехал. Говорили, что сначала в имение свое, долечиваться, а потом — ко двору.
«Х-м-м… что-то не сходится! А он разве не за один приезд на Кавказ наскреб себе на пулю?».
— Нет, Василий Степанович, я так-то слышал про Михаила Юрьевича. Но лично никогда не встречался. В Школу юнкеров я поступил, когда он уже оттуда выпустился, да и здесь… позже приехал.
— Ну, я так думаю, в столице Лермонтов не засидится! — хмыкнул Грымов.
— Отчего же?
— Да уж… Нет, я не отрицаю — поэт он известный, строки у него замечательные. И офицер — отъявленной храбрости. Он же здесь в охотничьей команде участвовал. Только вот человек он… Сложный, если мягко сказать. На язык несдержан, язвителен. Довольно злой и желчный человек, прямо скажу. Да и с дамами… допускает излишнее. Нет, не задержится он в России. Помяните мои слова — мы его еще увидим в наших краях! Если на очередной дуэли голову не сложит.
«М-да… я и в реале похожие отзывы о великом поэте встречал!».
— Но не забудьте, Юрий Александрович: вы мне обещали слова этой отличной песни записать, и Ростовцев тот романс о кавалергардах ждет! — подтвердил Грымов необходимость умеренности в питие для корнета Плещеева.
— Конечно же, господин штабс-капитан! — сморщился Юрий, — Вот как бы только мне отсюда побыстрее выбраться…
— Выберетесь, я думаю. После нашей вчерашней попойки, поверьте, здесь мало кого оставят! Очень уж начальник лазарета с утра ругался. Говорит, если так гулять силы есть, то значит оздоровление господ офицеров успешно завершено! — засмеялся вновь сосед.
«Ишь ты! Веселенький он какой, аж зависть берет!».
— А до дражайшей Веры Андреевны слухи не дойдут? — покосившись на Грымова, поинтересовался Юрий.
Грымов явно спал с лица и задумался:
— М-да… Могут дойти. Не понравится Верочке такое. Но! Мы же так и не собрались ни в салон к мадам Жози, ни в бани к Оганесяну. М-да… Здраво рассудили, что уже поздно было ехать. Это вы с хорунжим все рвались развеяться в обществе прелестниц, местных этуалей…
«О как! Значит, здесь такое — водится?».
— Не поверите, до ваших слов я даже не подозревал, что здесь такие заведения имеются! — покачал головой Плещеев.
Грымов хмыкнул:
— Почему не поверю? Поверю. Вы же, насколько я знаю, все время в разъездах пропадали. А здесь, в городе, все больше отшельничали. И вот что я вам еще скажу, корнет… Дело это сугубо личное, даже, сказал бы, интимное… Жениться вам пока рано, ценз не выслужили. Бродить же по подобным заведениям… ц-ц-ц…
Грымов покачал головой:
— И дорого, и здоровье можно потерять. Я, признаться честно, и сам в молодости… М-да…
Плещеев явно заинтересовался — вопрос-то давно назрел! Он это чувствовал «всеми фибрами души», если можно так сказать. Только «фибр» этот был в единственном числе, но и так приносил изрядные проблемы и наводил на определенные мысли. Особенно по утрам!
— Да, да, Василий Степанович! Очень хотел бы получить ваш совет, ибо вопрос этот очень актуален для меня.
«Штабс» расхохотался:
— Эк вы выразились: сей вопрос очень актуален для вас! Занятно! М-да… Молодость, молодость! Так вот… Хочу упредить вас от следующих ошибок… Насколько я знаю, батюшка ваш — человек вполне обеспеченный, помещик крепкий. Не так ли?
Плещеев задумался:
— Знаете, я в эти вопросы как-то не вникал. Но, да, восемь или около того сотен душ у папеньки имеется. Вот сколько земли — точно не помню.
— Н-да… Так вот… Это в России ваш батюшка — средней руки помещик, а здесь… вы вполне выгодная партия для отцов и матерей барышень на выданье. Имейте это в виду!
— Так мне же нельзя до двадцати семи лет…
— Х-м-м… Это так, но есть нюанс, как говорят англичане. Если барышня из приличной, достойной семьи, а дело у молодых зашло далеко… Ну, вы понимаете, да? Так вот, полковое начальство вправе дать разрешение на брак. Так что для многих здесь проживающих… Как бы вам, корнет, в подобную ловушку не попасться!
— Так как же быть, господин штабс-капитан? Не понимаю — к этуалям не советуете, к барышням — не подходить, во избежание, так сказать.
— Ну, бывают же и вдовы. Или… да что там! И у замужних женщин адюльтер случается. Но это тоже… чревато!
— Тогда?
— Кебинный брак. Слышали о таком?
«Что за зверь? С чем едят?» — пробубнил больше для себя Плещеев.
Грымов снова расхохотался:
— Как вы интересно выражаетесь, корнет. Ну-с… зверь это такой: нечасто встречающийся, но — имеющий место под здешним солнцем. Сказать прямо, я не очень сведущ в местных религиях. Нет, понятно, что большинство кавказцев исповедуют ислам. Кроме, как известно, грузин и армян. Так вот… В разных местах Кавказа все же ислам этот немного различается…
— Шииты, сунниты…, - снова пробормотал корнет.
— Вот видите, что-то и вы знаете. У некоторых народностей, а скорее — у слоев населения, тех, кто не может похвастаться большими доходами, есть обычай — продавать дочерей в жены, на время. Как правило, на два года.
— Интересно… И что, даже гяурам продают? — удивился Юрий.
— Даже нашим, да. Нечасто, но — бывает. Тут же еще что немаловажно? Деньги там приличные. Около двухсот рублей. Если девственница, в первый брак — дороже, если нет — дешевле. Так что стоит задуматься, Юрий Александрович. Черкешенки — они очень красивые, в основном.
— М-да… как-то… Недешево! У нас-то девку можно и за тридцать рублей сторговать.
— Согласен! Здесь некоторое время назад даже скандал был: один из купцов подрядил кого-то из дворян победнее, ссудил деньгами, да закупился молодыми девками в России. Сюда привезли и ну — торговать! В три цены наживались!
— И что, покупали?
Грымов хмыкнул:
— А вы думали?! Они, плуты эти, оборота три, а то и больше сделали. Потом церковь вмешалась, скандал поднялся. Девкам, кто еще оставался, — вольные. Они тут же замуж и повыскакивали! Торговцам этим: купцу — штраф и высылка в Сибирь; второй — дворянства лишился и туда же, волков морозить! И это им повезло еще что не доказали, что они татарам девок продавали, а то бы и каторга была!
Грымов уехал на извозчике ближе к обеду. А к вечеру и Плещеева выпихнули из лазарета как одного из организаторов гулянки. К его превеликой радости.
Денщик подогнал к лазарету для Плещеева коляску, ибо посчитал, что рано «ихнему благородию» еще верхами ездить. Первые осенние дожди прошли, и вновь установилась чудесная погода. Солнышко уже не пекло, но ласкало и грело своими лучами.
— Некрас! Давай проедемся по улицам, что ли? А то я устал валяться в четырех стенах, хочется свежим воздухом подышать! — предложил денщику корнет.
— Так поздно уже прогулки устраивать. Завтра бы и подышали! — выразил недовольство денщик.
— Завтра с утра придется к отцам-командирам ехать, доклад и отчет держать. Меня же предупредили — как из лазарета выпишут, так сразу на доклад! — хмыкнул Юрий.
— А вот нечего было гулянки устраивать! Полежали бы еще в лазарете, полечились. Штой-то такое — после таких ранений две недельки всего и полечились?
— Не ворчи, старина! Сам же знаешь, что гулянка это была не моя. И от участия в ней никак было не улизнуть! А долечиваться дома буду.
— Так ежели гулянка не ваша, зачем же вы свои деньги давали на вино да на прочее? Для других гулянки устраивать — так никаких денег не хватит! — продолжал ворчать Некрас.
— Перестань! Не так уж много денег ушло. А у Грымова сам знаешь — семья, дети…
Коляска знавала лучшие времена, была изрядно обшарпана и потерта, и трясло на ней немилосердно. Принадлежало это транспортное средство домовладелице, у которой и проживал Плещеев, а вот запряженная в коляску кобылка была своя, выделенная Плещееву казной Корпуса.
«А вот еще интересно: какими финансовыми средствами я сейчас располагаю? Какие-то деньги есть у меня, что-то есть у Некраса, ведущего всю хозяйственную деятельность. Надо как-то подбить дебет с кредитом!».
Ехать до местожительства было недолго. Здесь вообще в любом направлении ехать недолго. Одно название, что город. Хотя, если брать все окрестности — от той же Кабардинки и до Горячеводска, к примеру, получается изрядно. Сейчас, верхом или вот так, на коляске, — изрядно.
Дом купчихи Белозеровой, где во флигеле снимал комнату Плещеев, располагался практически на Ярмарочной площади, выходя фасадом на упомянутую площадь. А вот ворота и калитка, через которую попадал к себе корнет, выходили в неширокий переулок, где и двум телегам было не разминуться.
«Х-м-м… как я подозреваю, флигель этот был еще не так давно старым складом. Больно уж походит не на жилое строение, а на хозяйственную постройку. Скорее всего, саманный, но под штукатуркой и побелкой точно не определить. На довольно толстом и высоком каменном фундаменте, крыша камышом крыта. Видимо, как дела пошли хуже, склад оказался не особо нужен, вот его подновили, подбелили да устроили помещения для сдачи в наем!».
Здесь, в Пятигорске и окрестностях, по мере становления модного курорта развился сезонный бизнес — сдача помещений в наем приезжающим на воды. До ста рублей в месяц доходит цена!
«Правда, за такие деньги и удобства должны быть соответствующие. А не как у нас! И вообще… Здешние жители России невольно вгоняют в оторопь: Пятигорск — он же буквально на линии стоит! На линии обороны от набегов горцев. Пусть больших набегов сейчас нет — это Владикавказ, крепости Грозная и Внезапная стоят на первой линии обороны, но… Люди из России приезжают «на воды», а отдельные шайки лихих джигитов шляются по окрестностям. М-да… Это — как если бы в Чечню, во время Первой или Второй войн нашей реальности люди ехали бы на отдых в предгорья!».
Здесь даже есть отдельный вид заработка у калмыков…
«Или у ногайцев? Хрен их знает! Их и не разберешь — кто из них калмык, а кто — ногаец!».
Вид заработка этот — откочевать к лету в окрестности Горячих Вод, поставить юрты и сдавать их в наем тем, у кого средств не хватает поселиться в нормальном доме! Сами же владельцы этих войлочных домов проживают неподалеку, в привычных веками кибитках.
«М-да… как думаю «приятно» проживать рядом со стойбищем кочевников! Лошади, верблюды, овцы, толпы немытых ребятишек, незамысловатый быт узкоглазых «ответственных квартиросдатчиков»!».
В памяти Плещеева имелось воспоминание, как непросто было договориться с хозяйкой. Основным аргументом в их пользу стала именно сезонность сдачи помещений приезжающим. С мая по сентябрь по сто рублей. Рублей четыреста получается, а Плещеев с напарником готовы были платить по сорок рублей в месяц, что в год составляло уже почти пятьсот рублей! И без нервотрепки с поиском квартиросъемщиков каждую весну!
Сорок рублей в месяц — цена здесь и сейчас очень немалая. Но найти помещение для проживания офицерам — та еще головная боль! Гарнизонные офицерские дома были, но всех желающих и нуждающихся вместить не могли. Строились еще дома для семейных офицеров, но… В час по чайной ложке! Так что условия у Плещеева и Гордеева были еще вполне пристойные.
Понятно, что в одиночку, сосед, подпоручик Гордеев, такие траты не потянул бы. Плещеев фактически сейчас платил две трети стоимости найма. Хорошо еще, что часть затрат, пусть и не такая большая, как хотелось бы, возмещалась финансовыми органами корпуса.
«М-да… а ведь раньше представлялось, что офицерский корпус Российской империи — «белая кость и голубая кровь»! Привилегированный класс! Да-да, как же! Может быть, и правда при Петре или чуть позже… До Екатерины примерно — это так и было. А вот с Павла и по настоящее время — уже так не думается! И тенденция такова, что дальше будет только хуже!».
Даже в Отдельном Кавказском Корпусе, где так же, как и Туркестанском округе…
«Ну, это уже — позже, ближе к концу девятнадцатого века!».
Так вот, для «кавказцев» и «туркестанцев» были положены увеличенные, практически удвоенные, оклады содержания. Потом еще всякие надбавки, выплаты…
«Х-м-м… пусть даже в год выходит около пятисот-шестисот рублей. Это — для обер-офицеров! Но ведь и траты-то какие?! К примеру, полный список форменного обмундирования простого пехотного поручика тянет рублей на двести в год. Пусть что-то компенсируется из казны, но далеко не большая часть!
В кавалерии — того больше! Каждому необходимо иметь две лошади. И если одна предоставляется казной, то вторую будь добр купить на свои. И установлены очень строгие требования к экстерьеру лошадей. Такая тянет еще рублей на сто, а то и сто двадцать. Купленный Плещеевым Чёрт — это, вообще-то, неформат! С жиру бесился гусарский корнет. Хотя… До двухсот рублей жеребец стоит. А в гвардии, как говорят, и вовсе — восемьсот, а то и тысяча рубликов отдай за красоту и чистоту породы четвероногого друга!».
В мыслях Плещеев вернулся к своему нынешнему дому и его квартирной хозяйке. Вообще, дела купчихи знавали лучшие времена. Покойный ее муж, царствия ему небесного, что помер около пяти лет назад, был при жизни купцом второй гильдии и дело вел крепко. Однако после его смерти, взявшей бразды в свои руки женщине пришлось переместиться в купеческом табеле о рангах на ступень ниже. И размах не тот, и капитал куда скромнее.
Первый, каменный, этаж ее дома разделялся на две части, в коих были торговые помещения. Справа от входа был отдел галантерейных товаров, а слева продавалась бакалея. Торговала купчиха всем помаленьку: в продаже в лавке были и крупы, и мука с сахаром, сухофрукты и пряности. Здесь же был небольшой ассортимент мануфактуры для покупателей попроще. Даже скобяных изделий и инструментов не чуралась.
На чистой половине лавки была все больше мелочовка: нитки с иголками, мыло разнообразное, небольшой выбор тканей, из тех, что получше. Зеркала и мелкие предметы обстановки — все эти шкатулочки, полочки и прочая дребедень. Но люди покупали! Пусть и не столпотворение было в лавках, но народ и простой, и что почище, заходил.
Прожив год в указанном флигеле, Плещеев немного узнал и о купчихе. Вряд ли бы она потянула дело, но ей помогали родственники: отец, тоже купец, проживавший в Ставрополе; старший брат, купец из Екатеринодара. Так что обозы, хоть раз в месяц, да приходили в лавку Белозеровой, обновляя ассортимент и запасы товаров. В свою очередь, Белозерова скупала что-то в окрестностях Пятигорска. Насколько знал корнет — в деле были шерсть, домотканина, вино, а также разные пряности. Все, что могли дать в товарооборот местные казачьи станицы и аулы аборигенов.
Единственный сын купчихи, юноша лет пятнадцати, учился в реальном училище Ставрополя и овладевал наукой «купи-продай» в лавках деда. Сама Варвара Прохоровна здесь в лавке не стояла, ибо невместно! Она же не лавочница какая-то, а купчиха! Для этого у нее был младший приказчик, по сути — продавец, паренек по имени Петр. Имелся и старший приказчик — Захар, который и ездил по ближним населенным пунктам, закупая всякое-разное.
Старший приказчик доводился какой-то родней купчихе, был невысок ростом, щупловат, трусоват, хитроват. Довольно неприятный тип, который совмещал в себе изрядную долю угодливости с проскакивающей в разговоре нагловатостью. Захар этот с женой проживал в другой стороне двора, в небольшом домике, который Плехов обозвал бы летней кухней.
«Лисовин, одним словом!».
В хозяйстве Белозеровой имелась еще и кухарка, довольно пожилая женщина по имени Авдотья, которая жила в комнатушке при кухне.
Казалось бы — какое дело корнету Плещееву до всех этих мещан? Но ведь зима была длинной, зачастую дождливой и промозглой, а молодой ум пытлив, и потому частенько наблюдал корнет бытовые сценки купеческой усадьбы и слышал обрывки разговоров. Отчего и сложил для себя мнение.
«Ну скучно же было, просто — скучно!».
Некрас остановил коляску возле ворот, открыл их широкие тесовые сворки и завел экипаж во двор.
«Интересно посмотреть вокруг уже своим взглядом, а не довольствоваться памятью Плещеева!».
— Сейчас, ваш-бродь, лошадь обихожу, коляску поставлю, а там уже и ужин вам подам! — уведомил денщик Юрия.
«Дом, милый дом! М-да…».
Комната его была все же не такой маленькой, как представлялось. Чуть вытянутый прямоугольник «квадратов» на двенадцать или чуть больше. Но вот интерьер, если можно это так назвать? Как и помнилось — небольшой стол у окна с цветастыми занавесками во двор; стул возле стола; шкаф на три створки; и узенькая, прямо-таки девичья, кроватка.
«Надо что-то менять! Если мне тут предстоит хоть сколько-то долго жить, так с тоски же взвоешь от такой спартанской обстановки. Сибаритствовать мы, конечно, не будем, но и влачить такое существование я не согласен. Бедность, она, само собой, — не порок, но… Интересно! А как сюда пригласить даму? И-и-и… а прилично ли будет, если за стенкой, пусть и не дощатой перегородкой, а все же потолще, но — находиться денщик, который вечно чем-то брякает, стукает и бухтит-бухтит постоянно! А без этого, в смысле — без дамы — никуда! Это я уже отчетливо «осюсяю». Пусть Плещеев корчил из себя аскета и монаха, но я таким точно быть не хочу!».
Юрий вспомнил, что он обещал Грымову и Ростовцеву слова песен, но бумаги не обнаружил. Какие-то писчие принадлежности имелись, но явно, явно корнет не страдал излишней склонностью к эпистолам.
В раздумье Плещеев вышел во двор.
«Ага! Небольшая конюшня и даже каретный сарай тут имеется. Помню, пришлось нанимать людей, чтобы отремонтировали крышу, которая начала протекать!».
Между флигелем и строением для транспорта имелся еще какой-то навесик, типа беседки. Довольно уютно засаженный кустами, по причине осеннего времени — неопределяемыми.
Двор флигеля и хозяйской половины разделял немалой высоты забор, сложенный из дикого камня. Забор явно нестарый, сложен, скорее всего, уже после решения о сдаче в наем этого флигеля и части двора. Но вот калитка в заборе есть!
— Некрас! — зайдя на конюшню, окликнул денщика Плещеев, — Послушай! А для чего калитка в заборе? Мы что — туда ходим?
Некрасудивленно повернулся к корнету:
— Так как же, батюшка… У нас же вон, в углу двора, погреб хозяйский с ледником в нем. Кухарка-то, Дунька, сюда же часто бегает. То одно, то — другое! Да и я туда разное складываю. То маслица на базаре прикуплю, то мясца кусок. Где ж это все хранить, как не на леднике? Или запамятовали, ваш-бродь?
— Да голова что-то плохо соображает. То ли от того удара татарского, то ли от попойки вчерашней еще не отошла! — «отмазался» Плещеев.
— Вот! А я и говорю — меру-то знать надо! — вздел к крыше конюшни кривоватый палец Некрас.
— Ну, ты это брось! — отмахнулся от морализаторства Юрий, — Можно подумать, что сам в молодости трезвенником был!
Денщик смутился:
— Это — правда! И я был тем же грешен. Вы уж простите меня, батюшка. Старею да глупею!
Плещеев хмыкнул:
— Был он грешен! А сейчас — что же, праведником заделался? А ту же кухарку, Дуньку, кто по углам прижимает?
Денщик смутился еще сильнее:
— Так ведь, барин… Я ж не вовсе старик! Есть еще порох в пороховницах. Хоть немного, да — есть. Дак вить… Она вдовая и бездетная. Грех тут невелик, так мне мнится. И ведь еще что… Я же когда болел, кто бы вас с подпоручиком тогда кормил? А так… я к ней с ласкою, дак ведь и она когда поможет.
— Да ладно, брось, старина. Я тебя и не виню… Признаюсь… мне и самому как-то… На дам и барышень без дрожи в чреслах смотреть уже невмочь. Даже на простых баб уже начал заглядываться! — признался корнет.
«А что? Некрас — он сейчас вроде «дядьки» для корнета. В некоторой доли откровенности убытка не будет!».
— Да, ваш-бродь, то — так! С ними подчас — горько… Змеево семя же, бабы эти! Но ведь и без них совсем тошно! Только я вам тут не советчик. У вас… у благородных-то… все как-то не так. С подвывертом!
— К-х-х-м-м… А вот у этого, у Захара… Что за баба, жена-то его?
— Парашка-то? Х-м-м… ну как сказать? Дура дурой, если по правде! — почесал затылок денщик.
— М-да? И почему же она дура?
— Ну так… известно же… Дура, в общем. Что не скажешь — вылупит свои глаза коровьи и в ответ — ни бе ни ме! Или хихикать начнет. Дура, одним словом! Хотя по хозяйству вроде бы все делает. Она же за горничную у купчихи, где прибраться, что помыть или постирать. Да ваше же исподнее, да все эти простыни, полотенца я же ей и ношу.
Юрий наморщил лоб. Припоминалось, что Парашка эта — молодая бабенка лет двадцати пяти. Довольно высокая, повыше мужа будет. Только вот на лицо… Что твоя англичанка: рот маленький, губы тонкие, а нос… Нос у нее был вроде и нормальный, ровный такой. Но — больше пристал мужчине, чем женщине. Большеват, получается. Не красавица, в общем. Но — не толстая. В теле, нормальная такая!
— А что, Некрас, может переговорить с ней, чтобы она и у меня убиралась, а не только стирала? Что тебе самому прибираться? Да и баба все же поаккуратнее это делает, дело исконно их, баб, то есть.
Денщик спрятал улыбку, почесал затылок:
— Да что ж не поговорить? Поговорю. Только вот вонючка эта… мужик ее — Захар! Хотя… там такая пройда да сквалыга. Если Парашке полтинник сунуть, думаю, и сойдет. Опять же… Отберет же он у нее эти копейки! Точно отберет! Но то уже не наше дело, так ведь, барин? То — дела семейные, нам туда соваться не след!
— Я что хотел еще спросить… Надо как-то деньги наши посчитать, сколько да чего. Хочу в комнату себе другую мебель заказать. Может, ковры на стены и на пол. Чтобы уютнее было.
Некрас задумался:
— Вроде и должно хватить. Только… Может, подождать, пока казачки за трофеи отдадут? Тогда бы посвободнее было.
— Ладно, то не горит совсем. Просто уюта вдруг захотелось…
Утро показало, что Некрас был прав: перед Плещеевым встала дилемма — в чем ехать «на ковер» к начальству? Надеть «парадку»? Несколько глупо, как представлялось. Что это — торжественное построение в честь престольного праздника? Вицмундир? Тоже как-то… не то. Решил все же — вицмундир, только не бикорн же надевать, в самом-то деле? Нарушив устав и продемонстрировав некую вольность в ношении мундира, присущую именно «кавказцам», напялил на голову фуражную шапку, она же — «фуражка». Цвет ее был — черная тулья, выпушка и околыш — серебряные, то есть полностью соответствовали цветам полка, а вот черный кожаный лакированный козырек — это дань моде Корпуса.
С удовлетворением заметил, что в штабе никто на сию вольность с головным убором внимания не обратил. Ждать вызова начальства тоже не пришлось, его сразу же приняли.
Командующий Моздокской линии… Хотя, если быть точным — начальник левого крыла Черноморской кордонной линии и Владикавказского отряда! Если проще, как принято у подавляющего большинства «кавказцев», — Моздокская линия. Так вот, командующий линией, генерал-майор фон Таубе, был в своем кабинете не один. Здесь же находился и квартирмейстер линии, подполковник Веселовский.
Начальство было настроено по отношению к Плещееву явно доброжелательно. Дали понять, что про вчерашнюю попойку в лазарете уже в курсе, мягко пожурили. Ну, право слово, никого не убили, гнусно и грязно не домогались, даже в воздух не стреляли. То есть общественный порядок и благочиние никоим образом не пострадали! А потом и вовсе:
— Давайте-ка, корнет, без чинов! — предложил фон Таубе и заказал адъютанту самовар, — Нам, с Петром Васильевичем…
«А Петр Васильевич — то, стало быть, Веселовский? Ага. Начальство нужно знать, господин корнет! Двойка вам за субординацию и знание службы!».
— Нам с Петром Васильевичем в целом уже известно, что произошло две недели назад, но хотелось бы знать, так сказать, из первых уст!
«Как там в Наставлении Петра значилось: «Вид иметь лихой и придурковатый…»? Вот так и играть будем!».
Когда принесли чай, корнет… «как в дурном анекдоте — чаи с начальством распиваю!», расположившись с начальствующими лицами за столом, чуть запинаясь, начал рассказ:
— Я ведь, господа, честно признаться… Сомлел. То есть солнце пригрело, я и задремал. И момент нападения как есть… проспал. От неожиданности дал шпоры коню и вот — унессявперед. А за мной трое горцев увязались. И что делать? Конь-то у меня — огонь! И я бы ушел от них, только про казаков вспомнил. И, верите, нет — встал как вкопанный! А тут эти… трое из-за поворота! Вот я… с испуга и выпалил в них из двух пистолетов. Повезло! Двоих «ссадил». А третий… Ох и ловок, чёрт, оказался! Вертится, вертится передо мной. Я никак по нему попасть саблей не могу. А он… как наскочит, так — фьють! Кивер мне разрубил. Другой раз наскочил — ментик пополам и плечо ожгло. Я к нему поближе, а нет — шалишь! Не дается! В третий раз по лицу мне прилетело, чешуя ремня подбородочного — только серебром звонким разлетелась! Думаю — все, в четвертый раз он мне голову снесет. И так мне обидно, господа, стало, что я в сердцах в него саблю кинул!
Было видно, что рассказ командиров взял за живое. К словам Плещеев щедро добавил мимики, жестов. Правда, чуть не расплескал чай из чашки! Немного осекся, посмотрел виновато на слушателей.
— Х-м-м… а дальше что? — поторопил Веселовский, поглядывая с улыбкой на Таубе.
— А что дальше… Отбил он мою саблю, в кусты зашвырнул! Ну, я тогда штуцер-то из кобуры и — бах! В него. Он — с коня долой! Хлебнул я вина хлебного из фляжки, думаю — казачков-то выручать надо, порубят их там без меня. Зарядил оба пистолета и штуцер… Они у меня новомодные, казенные, с патронами пистонными — быстро управился. И — назад, на подмогу! Там — издалека — бах в одного! А что делать — вдруг и остальные такие же ловкие, как прежний? А потом и еще двоих, из пистолетов. К казакам подскакал, а они уж с оставшимися и сами управились. Вот…
Генерал с полковником на протяжении рассказа доброжелательно улыбались, даже посмеивались, переглядывались.
— Как вас послушаешь, Юрий Александрович, так все как-то… просто получилось. Бах — одного, бах — другого! — пожал плечами Таубе, — А пятерых абреков в стычке победили.
— Да, пятерых из восьми нападавших! — кивнул Веселовский, — А четверо опытных казаков — только троих, общими усилиями. Да-с… Корнет, года на линии не прослуживший!
Командиры помолчали, потом квартирмейстер поднялся и указал Плещееву:
— Давайте-ка, голубчик, лечитесь, выздоравливайте! А как доктора позволят, приступайте к службе!
Поняв, что прием окончен, корнет встал, кивком отдал воинское приветствие, только вот щелкнуть каблуками не получилось — мягкие ботики гусара такого не позволили!
— М-да… Как будто бы и случайно все получилось! — задумчиво пробормотал Таубе, — Молодцом, корнет! Продолжайте службу, а за царем служба не пропадет!
«Где-то я такое уже недавно слышал. Или сам говорил?».
Уже возле дверей Плещеев задержался и как бы в раздумье протянул:
— Вроде бы и случайно… А может — с перепугу?
— Как? Как вы сказали, корнет? — опешил Веселовский, — С перепугу?
— Я вот подумал… Если бы нападение не было для меня столь внезапным… смог бы я такое проделать? Сомнения меня берут. Вот и получается — с перепугу!
Выходящего из кабинета корнета провожал взрыв хохота. Уже закрывая дверь, Плещеев, так же как и адъютант генерала, поручик Рузанов, услышал:
— Нет, вы слышали, Ваше превосходительство — с перепугу! Пять абреков — с перепугу! Это же надо…
— Да-с, Петр Васильевич! Как бы нам с вами все подчиненные части так перепугать? Мы бы и Шамиля скрутили да в столицу увезли…
Рузановудивленно прошептал:
— Это вы что им такого рассказали, корнет?
— Да так… Анекдот по случаю вспомнил. Всего доброго, господин поручик!
Провожаемый ошарашенным взглядом адъютанта, Юрий вышел из приемной начальника линии.
Но беспрепятственно покинуть расположение штаба Плещееву не удалось.
«… На ту беду лиса бежала!».
«Лисой» в данном случае стал ротмистр Ростовцев, поднимавшийся по крыльцу в компании двух малознакомых Юрию офицеров.
— Ба! Господа, посмотрите-ка, кого мы видим! Корнет Плещеев! Юрий Александрович, как же со словами той славной песни? Вы обещали!
«Похоже, что Ростовцев снова подшофе. А еще и обеденное время не наступило. Или же он еще со вчерашнего не отошел? М-да… у кого-то служба — синекура, только вот как тут не спиться?».
— Господин ротмистр! Честное слово, про обещание свое не забыл. Только вот в квартире у себя бумаги не обнаружил вовсе, не на чем писать было! — с повинным видом, пожал плечами корнет.
— Ну, это дело такое, пара пустяков! Решим его сей момент! Господа, не попросите ли у Рузанова бумаги, листов с десяток? Да не нужна чернильница, и перо — тоже без необходимости. Свинцовый карандаш прихватите у меня в кабинете. И гитару еще, она в шкафу стоит. А мы с вами, корнет, пройдем в беседку, там и стол имеется. И господам свои песни продемонстрируете, и слова запишем! — Ростовцев увлек Юрия во внутренний двор штаба.
Через некоторое время в беседке появились напарники ротмистра и адъютант Рузанов.
— Николя! — обратился ротмистр к адъютанту, — А вы что же — решили манкировать службой?
Адъютант чуть смутился, но тут же воспрял:
— Ну что вы, Сергей Вадимович? Командующий уехал в полк Тульцева, сегодня уже на службе не будет. А меня на месте оставил. Так что… Особых хлопот у меня не предвидится. А вот бутылочка настоящего «Мартеля» — имеется! Разрешите присутствовать? — и каблуками пристукнул звонко.
— «Мартель», — протянул ротмистр, — Это такое дело… Его немедленно нужно спасти от порчи!
— Путем выпивания! — кивнул Плещеев.
— Х-м-м… корнет дело говорит! — подкрутил ус Ростовцев.
«Блин! Не больше трех рюмок!».
Дело у них сладилось. Коньяк был хорош, но Юрий ограничился определенной заранее для себя дозой. Правда, петь пришлось каждую песню не по разу: не успевали господа офицеры записывать!
— Недурно, корнет! Недурно! — одобрило общество.
— А я вам что говорил?! — Ростовцев был горд, как будто сам и сочинил сии вирши.
Даже напыжился слегка.
— Господа! Мне пора ехать, но вот вам еще одна, как приз! — Юрий разомлел от доброго алкоголя и решил, что «кашу маслом не испортишь!».
— И правда — пиит изрядный! — с некоторой долей зависти протянул один из офицеров, — А я уж было подумал, что вы, ротмистр, по причине выпитого все приукрасили!
— Да прямо там! — фыркнул Ростовцев, — Попомните мои слова: сей корнет еще и Мишкину славу переплюнет!
«Это какого же Мишки?».
— Ну уж… Ротмистр! Мы понимаем, что с Лермонтовым у вас спор идет еще со времен службы в столице, но признайтесь: равных ему в стихосложении на Руси сейчас нет.
— Да что там… Эпиграммки злые кропать да приличных людей высмеивать! — цыкнул Ростовцев.
— Это в вас, Ростовцев, сейчас досада говорит, что Лермонтов у вас тогда ту фемину увел! — засмеялись вокруг.
Ростовцев решил было ответить резкостью, но вмешался адъютант:
— А про какие двадцать граммов вы пели, Юрий Александрович? Ну, те, что сердцу пока не звать? — спросил Рузанов.
— Да про пулю это! — пожал плечами корнет.
— Ну-с, пуля, допустим, несколько тяжелее! — хмыкнул Ростовцев, переключившись на другую тему.
— Так, господа… Дело тут вот в чем: придумай я тридцать граммов или там… сорок, и кто-то мог бы подумать, что речь идет…, - тут Плещеев нашел, как выкрутиться, щелкнув ногтем по пустой бутылке от коньяка, — О выпивке! И опять же! Более опытные товарищи могут меня поправить — насколько снизился вес пули пистолета за… пусть будет — последние сто лет? Чуть не вполовину, да?
Офицеры, подумав, согласились — почти вполовину! Примерно.
— Так вот… пройдет еще сто лет, и вес пули станет еще вдвое меньше! — кивнул корнет.
— Да полноте, батенька! Что с тем снарядом воевать-то? Это уж совсем какая-то пушинка будет! — засмеялся кто-то.
— Пушинка? А если скорость полета этой пули будет вдвое больше теперешней? Из курса помню: сила равна массе, помноженной на ускорение.
Чуть подвыпивший Рузанов кивнул:
— Второй закон сэра Исаака Ньютона!
— Тогда получается, чтобы убить человека, довольно снаряда даже менее десяти граммов. Стоит только увеличить скорость полета пули! — продолжил умствовать Плещеев.
Ростовцев хмыкнул:
— Как же вы ее увеличите, корнет? Порох — он и есть порох.
— Не согласен, господин ротмистр! — покачал пальцем Плещеев, — Тут мне видится два пути решения задачи: либо увеличивать навеску пороха… Либо — выдумать другой порох, который будет сильнее нынешнего вдвое! И то и другое — вполне под силу пытливому человеческому разуму, я уверен.
Офицеры согласились, что, дескать, — да! Эти умники — инженеры, механики да химики — еще и не то придумают!
Ростовцев снова взял слово:
— Корнет! Есть гораздо более интересные задачки, чем та, о которой вы говорите! Господа! Как считаете: салон мадам Жози или же — бани Оганесяна?
Ответом ему стал общий хохот господ офицеров.
Как ни хотелось поинтересоваться Плещееву упомянутыми заведениями, но он отдавал себе отчет, что выпивка наверняка вновь превратится в попойку, в которой участвовать ему не хотелось! Поэтому он счел правильным найти аргументы, что… как-нибудь потом, когда начнет чувствовать себя получше.
Некрас снова принялся ворчать на благодушно настроенного Плещеева:
— Да что же это такое-то, Юрий Александрович! Я понимаю… офицерское общество, товарищество. Но не пить же каждый день!
— Не ворчи, старина! Все же хорошо, я трезв. Почти. Так что… Начинаем оздоравливаться. Прогулки там, водные процедуры, примочки разные. Да и сам видишь — я вполне себе здоров. Рука только не совсем поднимается, но то дело такое — постепенно восстановится!
Когда подъехали к дому, Плещеев, вспомнив о некоторых необходимых вещах, зашел в лавку Белозеровой, где и сторговал у приказчика Петьки пучок гусиных перьев, должным образов подготовленных, пачку писчей бумаги, интересный бювар с обложкой тисненой кожи. Потом заинтересовался, покрутил в руках и купил блокнот, похожий на толстую и большую общую тетрадь, тоже в кожаной обложке, с затейливым тиснением, изображавшим сценку охоты. Бумага была плотной, гладкой, хоть и несколько желтоватой.
«Будет куда плагиат записывать!».
— Некрас! Поставь самовар и еще — воды мне нагрей! Обмыться хочу! — вернувшись в квартиру, потребовал корнет.
С помывкой здесь было довольно сложно. Коммерческие бани были, и не одна. Вот, к примеру, уже известные бани Оганесяна. По слухам, и в других банях могли оказать интересующие Плещеева услуги, но названный армянин смог сочетать в своем заведении качество хорошей бани, с отдельными номерами, с бассейнами — одним большим, общим, и несколькими малыми, для небольших компаний или же — для… к-х-м-м… Несколько видов парных, массажные комнаты и прочие атрибуты хорошего салона. И все это в достойных для приличного общества интерьерах. Но! Стоимость была немалой: от трех до пяти рублей за один сеанс. Стоит признать, что при этом по времени клиентов никто не ограничивал.
Были и общественные бани, которые содержались за счет городской управы. Но это уже — для публики попроще.
Имелись бани и у многих частных домовладельцев. К примеру, у Белозеровой баня точно была. Но… квартиросъемщиков туда не приглашали, а проситься самим? Невместно!
Вот и приходилось пользоваться тазиком и кувшином нагретой на печи воды.
— Куда ты, старый? Чего мы тут будем грязь и мокрядь разводить? — заругался на денщика Юрий.
— Так как же, батюшка? Всегда же так и мылись! — опешил Некрас.
— Всегда? Значит, будем привыкать жить по-новому. Пошли во двор! Там сольешь мне, вот и обмоюсь.
— Штой-та… никак голышом купаться будете? — впал в прострацию старый.
— А чего? Сейчас еще вовсе не холодно. Искупаюсь да в дом зайду. А там — чаек горячий, булки свежие. Не простужусь!
— Так это… А ну как зайдет кто?
— Да кто зайдет-то? Гордеев разве? Ну так поверни вертушку на калитке — никто и не зайдет. Да и не будет его до вечера. Сам знаешь — служба!
Некрас подергал себя за ус:
— Так ежели… Дунька там, или Парашка? Вдруг приспичит до ледника бежать? Да вон же — с веранды на втором этаже весь двор просматривается! А ну как сама купчиха выглянет?
— Да? Однако… Да и хрен с ними, как говорится! Стыдно — кому видно! Нечего подглядывать. Приличия — это величина обоюдная. Подсматривать за купальщиком — тоже неприлично.
Некрас, качая головой, пробормотал:
— Ну, барин… Дело ваше, конечно. Но как-то…
— Так ты идешь ли? Или мне самому на себя поливать? — возмутился Плещеев.
— Да иду я, иду…, - шлепая старыми войлочными опорками, Некрас поплелся вслед за Юрием.
Разомлев после помывки, пусть и такой… в усеченном виде, напившись крепкого ароматного чая с медом, Плещеев задумался.
«А мне здесь становится интересно! Вот правда — интересно! И люди пока вроде бы вокруг все больше хорошие. Ладно, пусть будут — нормальные, пока не узнал их получше. Да и прочее…
Окружающая обстановка? Вполне. Чай вот — замечательный! Интересно, откуда они такой чай возят? В реальности такой я и не припомню.
Статус этого оболтуса я, надеюсь, подниму. Адреналина не хватает? Х-м-м… да вон — стоит только пару верст за пикеты выехать, столько адреналина можно «хапнуть», что просто — ой!
«Секаса» не хватает? Ну-у-у… дело наживное! Чуть врасту в действительность, там видно будет!
Что еще? Карьеру делать? Вот уж точно — нет желания.
Лермонтова переплюнуть путем якобы своих песен? Это — возможно. Но не цель, к этому я точно стремиться не буду. Да и какой он здесь, тот Лермонтов? Плещеев-то книги не особо жаловал, то есть стихов не читал. А ведь образование у парня по этим временам — куда как неплохое!
Живем? А как же!».
Пока не забылось за суетой, Юрий записал в блокнот все песни, которые он успел здесь исполнить. Было их еще мало, но — лиха беда начало! Чувствовал ли он угрызения за украденное творчество? Да вот еще! Что это вокруг него? Прошлое? Параллельный мир? Или просто — сон, который в голове самого сновидца?
«Это пусть у Зацепиной и у Владимира Семеновича голова болит! А мы — люди простые. Сновидцы мы!».
Почерк у Плещеева был красивый — ровный, разборчивый. Но и каллиграфическим его было не назвать — финтифлюшек разных украшательских хватало с избытком. Задумавшись, Юрий начал выводить всяческие «почеркушки» на листе блокнота. Потом очнулся, пригляделся с улыбкой — выходило неплохо. Рисовать Плещеев явно умел! Да и сам Плехов был неплохим рисовальщиком. Узнаваем был Некрас. Даже, казалось бы, характер ворчуна на небрежном рисунке чернилами проглядывал.
Вроде бы и задумался на пару минут, а несколько эскизов набросал.
«Это у меня, как у Пушкина — черновики во множестве содержат разнообразные рисунки!».
Спохватившись, Юрий расхохотался:
«Нашел с кем себя сравнивать! М-да… мания величия накрыла? Проще надо быть, проще!».
— Ваш-бродь! — отвлек его от дум Некрас, — Там эти… Казаки снова приехали. Вы сами выйдете, или мне их сюда пустить?
— Выйду…
Во дворе его дожидался Ефим с незнакомым молодым казачком.
— Здрав-жлам, ваш-бродь! — Ефим чуть обозначил строевую стойку, а казачок кинул руку к папахе.
— Спаси бог! И вам поздорову, казаки! С чем пожаловал, Ефим?
— Так это… как и говорено было, надо бы встренуться, по трофеям все обрешить. Старики, стал-быть, наши все сочли, поделили по обычаю. Деньгами… Это за горцев тех побитых… Родичи их выкупили, для погребения, знач… По обычаям ихним! За них — деньгами. А за прочее… Там вы сами должны смотреть, мож себе что возьмете.
Плещеев задумался на секунду:
— А где это все можно проделать?
— Так, вестимо, где — к нам приезжайте, в Кабардинку. Спросите, где Подшивалов двор — вам любой укажет! Встретим как положено. Да и старики наши хотят с вами поздоровкаться: вы ж… если посудить — всех нас от смерти спасли. Кабы не вы со своими пистолями, нас бы там распластали.
Плещеев немного смутился:
— Ладно, будет тебе! Нашли спасителя. Когда?
— Да завтрева к обеду и приезжайте. Вы как — верхами уже можете или, мабуть, коляску за вами отправить?
Юрий снова задумался, потом тряхнул головой:
— Сам доеду, не помираю же. Со мной денщик будет.
Ефим кивнул:
— То — понятно!
После отъезда казаков Плещеев задумался:
«Странно! Говор у них — практически чистый русский. Есть вкрапления диалекта, но совсем небольшие. А у нас же на Кубани — балачка, которую иногда понять сложно. На Дону — тоже свои «прихваты». Надо будет поспрошать, как так?
С одеждой вот тоже… Блин горелый! Надо что-то придумывать — в «парадке» везде и всюду не погарцуешь. В вицмундире — тоже. Гусарский мундир, по словам Некраса, здесь построить негде. Да и по цене это выйдет… как бы рубликов не сотня, а то и полторы! Там же все эти серебряные шнуры, позументы, «расшива» с «подшивой»! Поеду-ка я — по-партизански!».
Так для себя Плещеев определил привычку большинства «кавказцев» носить форму: кто во что горазд! Большая половина — попросту в горских нарядах. Остальные… Прибывших на Кавказ поперву оторопь брала: такого смешения разных предметов разных видов формы, пожалуй, нигде больше и не было!
«Форма номер восемь! Что украли, то и носим!».
На офицерах сплошь и рядом можно было увидеть куртки от вицмундиров или же сюртуки, которые только цветом напоминали цвета полков.
«А вот как — вицмундир, а на голове — папаха до того лохматая, что и глаз-то носителя не видно! Или же — белые парадные панталоны, куртка от вицмундира, а на голове — фуражка, а то и вовсе — башлык черкесский!».
Представить подобное на улицах столицы или же Москвы было дико! А здесь… «как за здрасти!». Понятно, что в случае приезда какой-либо персоны из царствующей династии или представителя военного министерства, да хоть бы и главнокомандующего всей кавказской линией — все это пряталось до лучших времен. На службу выходили офицеры, максимально укомплектованные уставными мундирами. Или — сборными, когда — «с миру по нитке!». Прочих же… Прочих — временно направляли на усиление руководства пикетов, шверпунктов, застав. С глаз — долой! В горы, в лес, в разъезды и патрули!
«На волю, в пампасы!».
Ситуация это была давнишняя. По рассказам старожилов, еще Ермолову военным министром Паскевичем ставилось в вину разгильдяйство в ношении форменного обмундирования как у офицеров, так и у нижних чинов.
Ну, у офицеров-то… Сложно воспринять, когда представители разных полков смотрелись как… пленные румыны.
«Попандопуло в Малиновке!».
Но у нижних чинов подчас и того не было. Лапти на ногах, опорки, а то и вовсе — босиком! Сапоги-то по здешним камням за сезон сгорали, а носить их полагалось — два года! Сносил, не уберег — покупай за свои! Ага, а где солдату взять пять рублей? Это — самый минимум самых замурзанных сапог из паршивой кожи!
Не просто так, выходя в поход на злобных горцев, солдаты шли в колоннах босиком и в нижних белых рубахах.
«Это вроде подавалось, как «командиры спасают людей от перегрева южным солнцем»! Да-да… верим! На рынках порой солдата можно узнать только по бритой наголо морде лица и бритому же затылку! И то — если это старослужащий или кто из унтеров, кто с усами, да с волосами подлиньше — уже хрен отличишь от хуторянина. У того и другого — лапти-опорки на ногах, рваный армяк или зипун на плечах, а картуз и вовсе неизвестной породы!».
Россия. Похоже, что во все времена, при любой власти, ситуация со снабжением армии не претерпевала изменений.
Потому Плещеев надел форменные рейтузы в ботики, венгерку с бранденбурами, на голову — фуражку. Хорошо, что хоть венгерка была в масть — черного цвета, с серебряными шнурами, а не какая-нибудь бордовая!
«Вид опереточного офицера! Никогда не мог понять, глядя советские оперетты, — что за форма у военных? Или лишь бы ярко и красиво? Цыгане, блин!».
В отличии от Плещеева, его денщик, старый гродненский гусар, был более тщателен. Мундир был хоть и потерт изрядно, но от уставного не отличался вовсе! Только вот высокой мохнатой шапки у Некраса не было — «моль сжевала!» — как пояснил денщик. Потому — фуражка-бескозырка на голове!
Приехали чинно, немного загодя, отвечая на приветствия всех встретившихся на улице бывшей станицы, а ныне пригорода Пятигорска. Встретил их у ворот все тот же Ефим, поклонился и пригласил во двор. Коня Плещеева и кобылу Некраса забрал и увел подскочивший казачонок.
«Племяш, Гаврюшкой звать!» — шепнул Ефим.
Двор был просторен. Справа сбоку виднелись постройки, уходящие за дом, слева от дома располагался небольшой садик с плодовыми деревьями и вкопанными лавками под ними. Сам дом был высок и изряден по размерам. Высокий, сложенный из камня, фундамент, саманные беленые стены, кровля из все того же камыша. По передней стороне дома шла широкая, открытая веранда.
«Х-м-м… изрядно живут казачки! В достатке!».
На веранде стояло несколько старых казаков. Все как положено: черкески с газырями, кинжалы на наборных поясах, небольшие ладные папахи, седые бороды и усы. У угла дома кучковалось трое-четверо казаков помладше. Тоже — приодетые!
«М-да… как тут себя вести? Поздороваться-то как? Драсти? Или хэллоу?».
Но в голове всплыло то ли виденное где-то в фильме, то ли читанное в какой-то книге…
Сняв фуражку, Плещеев чуть поклонился… все-таки он офицер, низко кланяться невместно!
— Здорово дневали, казаки! — вышло солидно, но и с уважением.
Вразнобой ответили старики, корнет искоса заметил, как облегченно выдохнул Ефим.
«Значит, не был он уверен, что молодой гусар с вежеством поздоровается!».
Один из стариков чуть спустился по ступеням, повел рукой в сторону веранды:
— Поздорову, ваше благородие! Прошу… Гостем будьте!
— Дед! — чуть слышно шепнул Юрию Ефим, — Еремеем звать. По батюшке — Лукич!
Расселись за столом на веранде. Старики — по одну сторону стола, дед Ефима — в торце, по-хозяйски. Плещеев обратил внимание, что Некраса посадили подле него. Корнет молчал — нельзя поперек старших с разговорами влезать!
К его удивлению, речи вести начал не дед Ефима, а маленького роста, щуплый дедок. Как после узнал от Ефима — что-то вроде станичного казначея. Поблагодарив корнета за умения и храбрость, помогшую казакам отбиться с минимальными потерями, дед завел поначалу «шарманку» об укладах и традициях казачьего племени по отношению к трофеям.
Возможно, Плещеев был неправ, что прервал выступающего, но, поведя рукой, сказал:
— Как решили — так и будет! Не мне идти поперек старины.
Дедки переглянулись. Казначей поставил на стол небольшую торбу и, вытащив оттуда изрядный пучок ассигнаций, свернутых в трубку, сказал:
— То — за абрегов! Родичи тела выкупили. Здеся двести пятьдесят рубликов. Трох, то ись, по пятьдесят забрали. А прочих — по двадцати рублев. Ваших, значит, сто девяноста.
Плещеев кивнул, наклонил голову к Некрасу: забери, дескать. Потом на стол вынести и уложили оружие, добытое в бою. Плещеев, с интересом осмотрев его, от доли в натуре отказался. Его огнестрел был пусть и проще, без каких-либо украшений, но — лучше!
— Шашку одну я уже забрал, что приглянулась…
Подал голос дед Ефима:
— За ту шашку, ваш-бродь, позднее разговор будет.
«Х-м-м… Что еще? И тогда ротмистр с капитаном тоже про шашку речь вели. Продай, дескать, не множь врагов!».
Корнет кивнул, дав понять, что готов ждать разговора.
После этого, по мнению Плещеева, началось самое интересное. Что характерно — по поведению и оживлению казаков, для них — тоже. Вывели добытых трофеями коней. Тут корнет полностью доверился Некрасу — опыта у гусара было куда больше.
Кони были хороши, на взгляд Плехова. Очень хороши! Особенно три жеребца. Один так и вообще — огонь!
«Это того джигита, который меня попятнал!».
Некрас, осмотрев коней, что заняло довольно долгое время, доложил Юрию:
— Жеребец вороной — очень хорош! Как бы и не получше вашего Черта, ваш-бродь. Но! Не нужен он вам. Не уживутся они с Чертом, никак не уживутся. Да и другие жеребцы… тож не нужны. А вот кобылку эту, гнедую, нужно брать. Хороша кобылка! Остальное… Как общество решит.
Казаки были согласны выкупить коней и дать за них хорошую цену. Такие кони — всегда в цене! Только просили подождать, пока соберут деньги. Плещеев согласился.
Когда дуван дуванить закончили, старики предложили отойти под деревья, пока, дескать, хозяйки-казачки стол собирают. На скамьях под хороший турецкий табачок дедки ненавязчиво стали выпытывать у корнета его родословную — откуда, кто родители да кто деды. Покачивая головами, согласились — хороший род, воины во всех поколениях. И даже род бабки-грузинки одобрили — Абашидзе известные и не последние на Кавказе джигиты были.
— Правда, в последнее время сильно поредела та ветвь. С турками часто ратиться приходится, большой кровью каждый раз оборачивается! — пояснил дед Подшивалов.
Плещеев вспомнил про погибшего Панкрата.
— Да некому там помогать, ваш-бродь. Один он был, как бирюк. Батька его погиб давно уже. Матка — в мор померла. Вот такая судьбина у казака, стал быть, была.
— Да он и сам с детства непутевый был! — высказал мнение дед-казначей, — Все проказил да неслухом бегал. Дядька его замучился хворостиной пороть. А как подрос, так другая напасть — блудлив стал, что твой кот. Ему уж и морду били, и ребра не раз пересчитывали, ан — нет! Только отлежится — и опять за старое! Непутевый, в общем…
Топчан или лавка — как это тут называется, Плещеев не знал — был откровенно жестковат, несмотря на матрас, постеленный на него. Матрас шуршал и похрустывал при каждом движении.
«Солома, что ли, в него напихана? Но — не колется, стоит признать!».
Голова не болела, но была ощутимо тяжелой.
«Снова, видно, перебрал! Ефим еще этот — первач, первач! Ни хрена самогонку гнать не умеют. Клопомор какой-то, но — крепкий, зараза, стоит признать. Научить их гнать правильно, что ли?».
Сам Плехов самогона не гнал, но принципы все-таки знал — «гугл в помощь», как говорится.
«У современного же человека чего только нет в голове, по причине вечного «серфа» в интернете! А память у меня почему-то очень хорошей стала. Даже удивительно! К примеру, как я смог вспомнить те казачьи песни, которые любит слушать отец? Это же оних слушает, а не я! А тут как в браузере: запрос-ответ!».
«М-да… говорил сам себе, что пить нужно меньше? Говорил. Обещал, что голову «включать» будешь? Обещал. И чего же тогда? Да вот… хрен его знает, как все так выходит! Выступил я вчера… Ага! Опять. На все сто рублей выступил! Гуляй, рванина, от рубля и выше! Тут либо Плещеев этот склонен к алкоголизму, либо я, Плехов, чёй-та расслабился не по-хорошему!».
Сначала-то было все пристойно. Казачки накрыли стол. Была там одна — ух, хороша девка! Но — совсем молоденькая, лет так восемнадцать. Все при ней — тонкая, гибкая фигура, русая коса, мордашка очень симпатичная…
«Стоп! Стоп! Ефим же сказал, что это сестра его младшая! Так что — ни-ни! Х-м-м… а чего? Я ж — ничего. Просто говорю — девчонка красивая, и ничего более. Да-да! Вот сам себе, ваш-бродь, пиздишь, как Троцкий, да? Ладно, замяли тему!».
Так что казачки накрыли, казаки чинно уселись за стол. Первым делом, понятно, старики. И Некраса к себе посадили, что характерно. Потом усадили Плещеева, рядом плюхнулся Ефим. Ну и остальные казаки, что возрастом с Ефима или чуть моложе. Женщин за столом не было.
Пища была довольно простая, но вкусно приготовленная. И ее было — много! Баранина двух видов — отварная и жареная. Свинина — тоже жареная. Еще какие-то мясные заедки, типа нарезок.
«Ага! Была даже колбаса. Похоже, что конская. Вроде — «кызы»!».
И что поразило Плещеева особенно — были баварские сосиски! Как положено — с тушеной квашеной капустой! На вопрос корнета — что сие значит, Ефим пояснил, что неподалеку от Пятигорска имеется пара колоний немецких. Вот оттуда, стал-быть, баварская кухня!
— Пиво у них ох и баское варят, ваш-бродь! — покачал головой Ефим, — Неужто не были там ни разу?
Плещеев признался: таки да, то есть — нет, ни разу не был! Казак подмигнул:
— Ничё! Как-нибудь съездим! И пивка попьем, и этих колбас поедим. Трактир у них хороший!
Еще Юрий узнал, что есть в окрестностях и итальянская колония. Вино там очень недурное имеется!
— Кукурузу они еще сеют. Оттуда покупаем! — знакомил с местной жизнью казак.
Ну и каши на столе какие-то были, похлебки и прочее. Когда налили по первой, Плещеев, осознав «масштаб трагедии», и запросил себе сразу же шурпы горячей бараньей полную кружку. Этому его научили в командировке, в реальности, неподалеку от этих мест. Если хочешь пить какое-то время и не пьянеть — большую кружку этого ароматного, жирного напитка, вроде бульона. И — до поры до времени — будешь огурцом!
Только не было расчета на этот хитромудрый самогон.
«Буряковка» — честное слово!».
Потом уж, после второй, Ефим спросил, осторожно поглядывая в сторону стариковской половины:
— Ваш-бродь! А вот когда мы после того боя в Пятигорск двигались, что за песню вы пели?
— А я пел какую-то песню? — удивился Плещеев.
— Ну да! Про ворона. У нас вон, Никитка, песенник завзятый и славный, я ему рассказал, да он и заинтересовался.
Никиткой оказался тот молодой казак, который приезжал приглашать Плещеева с Ефимом.
— Так песня-то известная, чего там…, - попытался откреститься от нового «концерта» корнет.
— Может, все-такинапоете? — просительно посмотрел на него Никитка.
Плещеев вздохнул про себя и спел. Только вот по мере исполнения сам увлекся и запел в полный голос. А когда уж и Никита стал подпевать, то и вовсе дуэт получился. Казак пел хорошим, чистым голосом, здорово играя на тонах, то вступая, когда надо было, то отходя на второй план.
— Ишь как! Знай наших! — послышался голос Некраса, — Не токмо у казаков славные певуны есть, но и гусары в грязь лицо не ударят!
Казаки загомонили и даже старики покивали: «Славная песня!». Никитка признался, что песню эту слышал, только немного по-другому и слова несколько разнились. Потом они вдвоем спели «Пчелочку златую». Эту песню знали многие, и казаки им активно подпевали. Плехов памятью Плещеева уже знал, что здесь очень сильно развито хоровое пение, особенно в локальных коллективах — в армии и у казаков, к примеру. Потому удовольствие от пения получили все.
Потом выпили уже по третьей, и Юрий почувствовал, как зашумело в голове.
«Надо пойти проветриться, прогуляться. Да и паузу сделать!».
К тому же и старики вместе с Некрасом вышли из-за стола и пошли на лавки под деревья. Курить за столом, как понял корнет, было не принято.
С Ефимом они обошли дом и вышли на задний двор. Подшиваловы жили на краю улицы, на горке, выходящей к Подкумку. А потому вид был отсюда — замечательный. Повыше, чем другая сторона станицы, над рекой. А напротив, на другом берегу — Пятигорск, весь в зелени деревьев. Дальше — Машук. Красота!
— Ох и красота же тут у вас, Ефим! Вид… прямо душа воспаряет! — признался Юрий казаку.
— Ото ж! Дед с батей, когда сюда со станицей переехали, сами это место выбрали. За красоту и раздолье! — с довольством похвалой признал казак.
Плещеев постоял, дыша полной грудью. Даже прижмурился от удовольствия и приподнял руки. А потом… Сам от себя не ожидая:
Голос его, звучащий сначала тихо, почти шепотом, набирал силы и… Присоединился звонко Никита. Потом вплелись еще голоса. Только они все отступали чуть назад, давая возможность вести Плещееву. Может, полагали, что тот знает что-то другое, более полное?
Плещеев, сам того не желая, начал приплясывать на месте — просто не смог удержаться! Чуть повернул голову, увидел здесь уже и стариков, и других казаков. Дед-казначей тоже не смог устоять на месте, притопывал ногой, взмахивая руками.
Мотив понемногу ускорялся, пение переходило в речитатив. Только на припеве в полный голос шло многоголосие.
— Ших! — вылетела шашка из ножен у одного казака, — Фьють, фьють, фьють…
«Вот это фланкировка! Чистый пропеллер! Клинка даже не видно — только поблескивает изредка на солнце!».
К первому присоединился другой, потом не удержался и Ефим.
— Ф-ф-ф-ы-ы-ы-р! — пела взлетевшим голубем одна шашка.
— Ш-ш-ш-ш…, - выговаривала другая.
— Ших-ших-ших! Фы-ы-р-р! — выругалась на перехвате третья.
От дома смотрели на выступление казачки: полусгорбленная старуха, молодайка и эта — красавица-девчонка. Казачья молитва — песня не короткая, а потому, когда они закончили петь, от казаков — «пар валил» и пот катился по лицам.
— Любо! — каркнул дед-казначей.
— Любо! Любо! — подхватили и другие.
Ефим, в порыве, схватил Плещеева за плечи, всмотрелся в его лицо, как в первый раз, и, не сдержав эмоций, крепко обнял.
Не сразу отошли казаки от возбуждения и взбудораженности от песни и танца. Один из казачков, пребывая в некотором ошеломлении, сказал:
— Ишь ты, как выходит! Значится, и среди благородий душевные люди бывают?
На него зашикали с разных сторон, а Ефим предложил перекурить это дело. Табак у казаков был добрый — душистый, мягкий.
— То так! — согласился с похвалой табаку Ефим, — Даже у турки проклятущего что-то хорошее есть. Вот — тютюн добрый!
На втором заходе за стол казаки пили уже размерено, нечасто. А вот на угощение налегали изрядно. Разговоры разговаривали. Ефим рассказал, похоже, уже в который раз, как случилось то самое, последнее нападение, да как они отбивались, уже не чуя остаться в живых. И как их всех выручил отчаянный корнет, смутив в очередной раз Плещеева. Казаки кивали, хвалили удаль и доблесть гусара.
Потом все дружно осматривали оружия Юрия, которое так выручило их всех. Цокали языками, досадовали, что очень уж дорого оно выйдет, если каждому такое справлять. Потом старики, испив чаю, засобирались по домам. Ушли и почти все остальные.
— Вы, ваше благородие, оставайтесь-ка у нас ночевать. Чего вам домой-то ехать? Хозяйства у вас нет, скотину обихаживать не нужно. Дети по лавкам, опять же, не сидят, есть-пить не просят! — предложил дед Ефима, — Да и Некрас немного сомлел. Оставайтесь, ваш-бродь…
К приглашению присоединился и Ефим:
— Некраса сейчас спать уложим. А сами еще посидим, песни попоем!
Дед глянул искоса на казака:
— Токмо с вином — не шибко-то!
— Не… если только разок-другой, по маленькой! — заверил главу дома Ефим.
Когда на веранде остались Плещеев, Ефим, все тот же Никита, за уголок стола присели и молодуха с девкой-красавицей.
— То сеструха моя, Анька! — познакомил Юрия с казачками Ефим, — А это — Глаша, вдова моего брательника старшего. У нас, вишь, как… Когда много чужих за столом, женщины не садятся. Только ежели свои, тогда — да.
Они все вместе спели «Ой, то не вечер». Душевно получилось, и казачки внесли свою лепту в красоту песни.
— Ваш-бродь! — обратился к Плещееву Никита, — Мабуть вы еще песен знаете? Я слышал, Некрасгутарил, что, дескать, сами песни сочиняете?
— Ну все, ваш-бродь, теперь этот песенник от вас не отстанет! — засмеялся Ефим, — Никитка страсть, как петь любит. За то и девками любим!
Тут казак подмигнул своей сеструхе, которая, вспыхнув алым маком, сорвалась со скамьи и, возмущенно зыркнув на брата, унеслась в дом.
— Токма ты, Никита, заруби на носу! Ежели по серьезному, тогда — как дед скажет! А ежели за-ради баловства, то…
Ефим поднес немалый кулак к носу младшего товарища.
— Да что же… Ефим! Сколько раз же говорено! Всурьез у меня к Анке! — смутился казак.
Влезла с репликой доселе молчавшая молодка-вдова:
— Да уж… У тебя, Никитка, что-то уж больно часто всурьез! Да все к разным девкам!
— Ваш-бродь! — потряс его за плечо Ефим, — Ваш-бродь! Вы как… испить не желаете? А то… Глаша-то — рассолу вам нацедила. Говорит, отнеси к Юрию Александровичу, болеет, дескать, ваш-бродь…
Корнет потянулся на топчане, открыл глаза и рывком сел:
— Да не то, чтобы болею, но голова немного чумная.
Рассол был прохладным, кисло-соленым, ароматным. По цвету — розовато-белесым.
— Капустный, что ли? — выпив, с удовольствием крякнул Плещеев.
— А то! Само дело это — с похмелья-то! — разулыбался казак, — вы как? Может слить вам? Вон, возле колодца можно.
— Слушай! А в матрасе что — солома? — заинтересовался Юрий.
— Не… Осока! Солома-то — что? Месяц, и она — в труху. А тут бабы у нас осоку по берегу Подкумка нарезают, потом сушат ее в тени да вот — матрасы набивают. И на год цельный хватает. Еще из «маралок» пух теребят, тож сушат. Тот уже — в подушки идет. А пера да пуха птичьего — не напасешься, дорого такие перины-подушки выходят.
Пофыркивая, Юрий с удовольствием обмылся по пояс студеной водой колодца. Чувствовал, как уходит хмарь из головы, наливается бодростью тело.
— А ты что же? — приняв из рук казака расшитое полотенце, — Или встал уже давно?
Ефим хохотнул, вскинув голову:
— Так я уж давно на ногах! И на базу управился, и скотину напоил. Коней почистил, накормил. Вы не беспокойтесь, и вашим тоже овса задал!
Мимо колодца, стоящего на задней половине двора, из огорода прошли Анка с Глашей, посмеиваясь и косясь на раздетого до пояса корнета.
— Ну-к цыц! Брысь отселя! Ишь чего — на чужого мужчину пялиться. Я вот деду скажу, онвам вожжами-то отмерит! — не всерьез заругался на них Ефим.
— Ефим! А вот что спросить хотел… Вы ж вроде казаки, а балачкой не гутарите? Как так? — прищурившись на солнце, улыбался Юрий.
— Так балачка-то, ваш-бродь, то — все больше кубанцы. Здесь на Тереке — кого только нет. И кубанцы, и донцов сюда переводили охочих. У тех — свой говор. А мы-то… Подшиваловы, да еще дворов двадцать, однако… Да не… больше выходит! Дворов как бы не полста! Мы же вроде тоже с Дона, с верховских станиц. Только и на Дону мы были тоже — пришлые. Этак лет сто назад, как старики говорят, из городовых казаков Поволжья охотников набирали на Дон. Вот мы чуть не целой станицей и переселились. Сначала на Дон, а потом уж — лет тридцать назад — сюда. На Дону-то… народ тоже — своеобычный, не простой. Мы там, волжане, были как катях на боку телка. Как, значит, подсохли, так и отвалились!
Ефим снова засмеялся.
— А здесь, стал-быть, теперь наш дом…
— Ты вот… говорил, отец твой погиб, да? Давно ли?
— Так уж лет пятнадцать назад. Под Грозную как-то наших отправляли, там батька и сгинул, — чуть нахмурился казак, — Меня уж, брата да сеструху — дед воспитывал.
— А брат…
— Брательник два года назад… От раны преставился. Да у нас здесь, почитай, в каждом дворе вдова. А то и пара! А что? Жизнь наша такая… казачья. Чтож, ваш-бродь, пойдем, покурим, что ли? Пока бабы на стол собирают…
Плещееву было интересно, и на лавках под деревьями, покуривая, он продолжил расспросы:
— А лет тебе сколько, Ефим?
— Двадцать пять годков на Мясоеды справили.
«Х-м-м… я думал он старше. На вид ему лет двадцать семь-тридцать! Жизнь у них тут, похоже, «веселая», не заскучаешь!».
— А брательник твой… Намного тебя старше был?
— Не! На пару лет только… Митька-то — хороший казак был! Рубака! Только… не сберегся.
«То есть и Глаше той — лет двадцать пять, даже меньше? И тоже выглядит старше. Но симпатичная бабенка. Не красавица, но статная, крепенькая такая! И глазками туда-сюда зыркает. Что-то ты опять, ваш-бродь, на баб перешел. М-да… сию проблему надо решать. И побыстрее!».
— А вот… женщина пожилая — это кто будет?
— То мамка моя. Спина у нее болит, все мается. Нечасто во двор выходит…
За столом Плещеев от рюмки отказался, а вот кружку домашнего пива выпил. Было оно, то пиво, вкусное, ароматное, а крепостью — может, чуть больше кваса.
— А что же дед твой не выходит на завтрак? — спросил корнет Ефима.
Казак засмеялся:
— Так ониж с Некрасом уже завтракали. Давно уж… куда больше часа назад. Выпили по паре-тройке рюмок, и опять отдыхать пошли.
«Твою мать! А Некрасеще на меня ругался! А сам-то?!».
Сидеть на веранде, под чуть пригревающим солнышком, было хорошо.
— А ты что же… двадцать пять годков, а не женат?
Ефим поморщился:
— Да был я женат… Два года назад жена родами померла.
— Извини, не хотел…
— Да пустое, ваш-бродь… Там у нас и любви-то никакой не было. Вон, дед сговорился да и поставил передо мной, как есаул, задачу — жениться, а невеста — вот она…
Помолчали, вновь набив трубки.
— А что же — работ так каких полевых — нет, что ли? Что-то ты, Ефим, расслаблено эдак…
— Так какие работы-то, ваш-бродь? Отжали уж! — удивился казак, — Да и болезный же я, поранетый!
Ефим не сдержался, фыркнул.
«Ну да, поранетый! Вон как вчера шашкой вертел-крутил. Да и не было у него серьезных ран. Так, порезы небольшие!».
— Да мы жвсе больше на службе, Юрий Александрович! Тут у нас, как повелось… Казаки все в нетях, а в поле управляться — так все больше солдат подряжают. Они-то тоже небось хотят какую копейку заработать. Вот… Они нам помощь, и им — заработок.
Плещеев знал, что практически половина личного состава всех частей, расположенных в окрестностях, несет службу на шверпунктах, блокгаузах и прочих защитных сооружениях, вплоть до малых крепостиц на разных направлениях. Непосредственно в Пятигорск людей выводят больше на отдых, по ротации, или же — на лечение. Но и здесь хватает постов, патрулей и других объектов охраны. То есть — не забалуешь, времени нет. Но, видимо, люди как-то умудряются вырываться, чтобы заработать копейку-другую.
— Слушай… может не мое дело, но хотел спросить… Вот ты говоришь, что вдов у вас — чуть не по две в каждом дворе. А как же… вас же постепенно так всех выбьют. Вы же женщин своих на сторону в замуж не отдаете? И к себе со стороны людей не набираете.
Ефим пожал плечами:
— Так и есть… Ребятишек много, кто из парней подрастает, так его сразу на службу верстают. Это на Дону — там казаки разрядами служат, а у нас… Вечно людей нет.
— А чего ж тогда не добавят казачков, с того же Дона? — недоумевал Плещеев.
— То не наша забота! Как командиры решат… Без нас есть те, у кого голова болит.
— Так что же… брали бы кого со стороны?
— Это в казаки, что ли — со стороны? — засмеялся Ефим, но сразу построжел, — Невместно то. И баб на сторону… не, тож невместно! Ничё, ваш-бродь, мы и сами справляемся…
Казак негромко засмеялся и покосился на веранду, где уже заканчивали расставлять на стол Глаша и Анька.
«Ишь ты, кобелюка! Это он про… Глашу, стало быть?».
— Ефим…, - Плещеев склонился поближе к казаку, — А если… понесет? Как быть?
Казак сморщился и задумался:
— Тут стал-быть… жениться придется. Глашка-то она что — баба справная, хозяйственная, да и обликом хороша, ласковая опять же…, - подмигнул Плещееву Ефим.
— Так женился бы и вся недолга!
Тот хмыкнул:
— Не… я погожу. КромеГлашки в станице еще вдов хватает. Так что… погожу жениться.
— А ну как поймают? Вроде бы у вас с этим делом — строго?
— Ну как? Строго, конечно… Только если с умом, шито-крыто? Чего же нет? И вот же нам где боль головная! Анька, коза драная, все носом крутит, никак жениха себе не выберет. Тот — не по нраву, этот не баский, тот вообще косой-кривой. Дождется, дед, как меня тогда — за холку да под венец!
— А я так понял, что Никитка — жених ее?
— Никитка-то? Никитка — казак хороший. Только ветер в голове, навроде того Панкрата покойного, царствия ему небесного — все чужим бабам подолы крутит. Вот Анька-то дулю ему и показывает! Кобель, говорит, на черта он мне такой сдался. Да и дед против Никитки.
— А чего?
— Так у Никитки-то с матерью из всего хозяйства — коза да кабысдох на веревке! Мазанка небольшенькая. Куда там Аньке идти-то?
— Я думал у вас помогают друг другу…
— Помогают, а как же! В горе-то — все общество на помощь придет.
— А без горя помочь? Чтобы хозяйство у приятеля поправилось?
— Так кто спорит-то? Я б и рад, но — дед… Все в хату, все в свой двор!
Так, за разговорами, подошло и время обеда. Женщины снова накрыли на стол, на веранду вышел хозяин дома. Выбрался сюда и Некрас. Покосившись на Плещеева с видом побитой собаки, денщик прошел к колодцу, пофыркал, умываясь, и, приведя себя в порядок, подсел к столу.
— Я, ваше благородие, что хотел вам предложить, — начал Еремей Лукич, — Шашка, чтовы трофеем взяли… Хороша шашка! Родовое оружие, не просто так. Горда настоящая!
Как уже объяснили Юрию, правильно эти шашки называть — «горда», а не «гурда», как повелось у русских «кавказцев». От Гордали-Юрта, селения, расположенного в горах Чечни, где и находился тогда род известнейших на всем Кавказе кузнецов-мастеров. Раньше находился, ибо по тем же рассказам последнего из этого рода убили лет сорок назад. И русские тут были ни при чем — свои «разборки» были у вайнахов.
— Так вот… стал-быть… Родовое оружие! Лет ей, должно быть, больше ста. Из рода не выходила, передавалась по своим лучшим джигитам. А тут — вот… И хотят эти горцы выкупить ее у вас. Не сомневайтесь, цену дадут хорошую! На такую цену и пять шашек отличных можно взять.
Плещеев уже был внутренне готов к этому разговору, как был готов и к продаже шашки. Ну не силен он был в сабельном бою! Точнее, Плещеев был неплох, а вот Плехов не был уверен в себе. А тут и вовсе — шашка! Вроде и похожее, клинковое оружие, но — есть нюансы!
— Еремей Лукич! А я вот не пойму — как они с вами связались, горцы эти? Они же нам враги непримиримые!
Дед хмыкнул, огладил усы с бородой:
— Они с нами не связывались. Нам дали знать… посередники.
— Посредники?
— Пусть так…
Дальше корнету объяснили, что есть люди в разных населенных пунктах Кавказа… Он хмыкнул про себя:
«Есть грамотные люди. Они не хотят, чтобы ихние портреты печатали в газете «Правда». Таки имеют право!».
«В общем, такие люди нужны абрекам и прочим мюридам, так же как и русским оккупантам! Некоторые вопросы все-таки нужно решать миром. И вот тогда на сцену выходят эти люди, чьих портретов не найти на страницах газет. Выкуп пленных, обмен или выкуп тел погибших, вот такие — очень личные вопросы, как с этой шашкой. Даже, как я думаю, при определенном финансировании, люди могут поделиться информацией!».
«А шо такова? Шо такова? Имеем право! Не мы такие — все такие!».
Проходит время, меняется все вокруг, но вот это остается неизменным — наличие «решал» вокруг нас. И тем и этим! И ведь без таковых — тоже нельзя. Так получается?
За обедом Юрий все-таки выпил пару рюмок в опасении, что в противном случае его не поймут: сидим за одним столом, разговоры ведем, люди хорошие — по-доброму друг к другу. А ты пить отказываешься?
«Чи больной, чи подлюка!».
Некрас снова не порадовал: денщик сначала вроде бы воспрял, а затем — снова скис. Здоровье подвело, не иначе!
— Ваш-бродь! Юрий Александрович! Так оставайтесь снова у нас, а? — подмигнул Ефим, — Я сейчас бабам крикну, они баньку истопят! Попаримся, а?
«Да что ж ты будешь делать?! Правильно говорили — неправильный опохмел ведет к запою! А тут хоть запоя и нет, но… расслабуха полная навалилась. Перечить хозяевам — никак не хочется. И в баньку — хочется. А еще… сидеть вот так в спокойствие за столом, в компании хороших людей!».
Попариться в бане Плещеев хотел. Очень хотел! За то время, котороеонпровел здесь, онеще ни разу толком не мылся. В лазарете в первые дни санитар его протирал какой-то мокрой тряпкой, серой и очень невзрачной на вид. Казалось, что от нее даже попахивает неприятно. Вряд ли она была грязной, но — вот такие выверты восприятия имели место. Потом он сам обтирался. Некрас вот еще поливал ему. Но это же не баня! Это совсем не баня, это — хрен знает что!
Насколько мог помнить Плехов, Плещеев тоже перебивался с помывкой — от случая к случаю. Мог и просто в речке в теплое время года обмыться или так же, нагрев воды в котле на печи.
«Вот чтобы корнету не сходить в баню в Пятигорске? Нет, хорошо, что я сюда попал, а так бы парень вообще сгинул, лелея свои комплексы!».
Потому корнет сдался на уговоры казака быстро. Ефим дал поручения женщинам и племяннику: одним — натаскать воды, другому — растопить печь. А Плещеев продолжал «чилить» на веранде — когда в компании Ефима, а когда — один, если казак уходил что-то делать по хозяйству.
Юрий не понял, произошло ли то спонтанно или же было уговорено заранее, но ближе к ужину в дом Подшиваловых снова заявилась делегация стариков-казаков. Снова пришлось раскланиваться, соблюдать этикет, мать его.
На веранду выбрались все — и пришедшие, и обитатели дома. Речь начал снова тот дедок-казначей. Видимо, в станице Кабардинка он был немалой «шишкой»! Речь его, если кратко, состояла из уверений, что казаки добро помнят и что неблагодарными никогда не были. Остальные внимательно слушали, кивали и поддакивали в нужных местах.
Плещеев недоумевал: вроде вопросы с трофеями обговорили вчера? С шашкой — тоже решили — «ждем посредников». Чего же еще-то?
По знаку деда пришедший с ними Никита развернул немалый тюк с какими-то вещами.
— Вы, ваш-бродь, спасли в тот раз троих казаков. А казаки-«кабардинцы» добро помнят! Вот… примите от нас этот подарок, не погребуйте! — и поклонился, насколько мог низко.
Вслед за ними поклонились и все те, кто был на веранде. Плещеев-Плехов был растроган, хоть и постарался скрыть это.
— Спасибо, казаки! Только зря вы вот это… Думаю, и ваши воины сделали бы то же самое, доведись мне попасть в беду. Даже не знаю… Такие подарки — они отдарков требуют, а у меня и нет толком ничего… Разве что… Может, так поступим: вы мне деньги за вороного не отдавайте!
Но услышан он не был! Мало того, старики начали возмущаться, твердя, что жизни трех казаков Кабардинки — уже дар великий, и отдарков от Плещеева не примут. Сколько бы препирались стороны — не известно, только шепнул Ефим:
— Не обижайте, ваш-бродь! Подарок-то еще вчера был готов, да только некоторые упрямые стариканы решили посмотреть на вас. Дескать, не ошиблись ли в человеке. Вот… Решили, что — не ошиблись, стал-быть…
По требованию стариков Плещеев прошел в комнату, где ночевал, и с помощью Ефима и Никиты переоблачился. Подарок казаков включал в себя полный комплект черкесской, в данном случае — казачьей, одежды. Здесь была бурка черного цвета и башлык темно-серый; а кроме того — бешмет серого шелка, толстого и немного грубоватого; черкеска зеленовато-бурая, штаны черные, но не шароварами, как принято у казаков, а довольно узкие, горские. Отдельно, с заметным пиететом, Ефим вручил Юрию темно-серую каракулевую папаху. Головной убор был не глубоким, как у горцев, а, скорее, похож на кубанку. Гладких, прохладных и шелковистых завитков околыш был высотой сантиметров двадцати, верх был синего сукна и с перекрестьем серебряной тесьмой.
Корнет понимал, что все вместе это тянет на весьма немалую сумму. Стоимость предложенного, но не принятого вороного, возможно, была выше. Но — ненамного!
— Ичиги вот только брать побоялись — а ну как по ноге не подойдут! — пояснил Ефим.
Но к костюму вполне подошли гусарские ботики — как временный вариант.
Когда Плещеев вышел вновь на веранду, общество некоторое время молча разглядывало его. Затянувшееся молчание неуместно нарушила Анька. Девчонка прыснула в кулачок и, захлебываясь смехом, пробормотала:
— Абрег вылитый! Чисто черкес!
На нее покосились с неодобрением, но потом дед Ефима признал:
— Да, ваш-бродь, прям псыхадзе. Вы уж простите, за-ради бога, но… горлохват убыхский. Видом если.
Плещеев потер ладонью подбородок.
«Ну, да… уже дня три, а то и более не брился. Подзарос!».
Общая чернявость корнета, корни бабки-грузинки, сыграли с ним такую шутку. И был он немного смущен реакцией присутствующих.
Ефим задумчиво оглядывал его:
— Вы, ваш-бродь, ежели еще пару недель не побреетесь, вполне за местного сойдете. Вами, извиняюсь, где в станицах детишек пугать. Шрам еще этот…
«Х-м-м… даже и не знаю — это комплимент или нет?».
По знаку деда Ефим вынес из дома сверток:
— А вот от нас еще подарок…
Развернул.
«Пояс кожаный, с бронзовыми, похоже, бляшками-украшениями. Богато украшен, пусть не серебро, но… Красиво! И… кинжал!».
Вот этот подарок для Плещеева был спорным: кавказский кинжал, в его представлении, был не очень практичен. В быту не используешь — невместно таким кинжалом хлеб или мясо резать. В бою? А как им сражаться? Существенно длиннее обычного ножа, что не всегда в плюс, но короче шашки. И обоеруким Юрий никогда не был. Но… Подарок же! Причем здесь это такой подарок — очень статусный. Юрий вынул клинок из ножен, осмотрел его, дыхнул на сероватую сталь с видимым рисунком тонкими нитями, подождал, пока испарина убежит с булата, нежно провел рукой:
— Любо! Любо, братцы!
Пришлось снова пить! А что поделать? Хорошо еще, что пришедшие, выпив немного и закусив недолго, удалились. Но спеть все-таки пришлось — присутствующие, а особенно Никита явно этого ждали:
И Плещеев облегченновыдохнул, все же отношения у него с казаками Кабардинки складывались такие, что и не сразу скажешь — а как благодарить людей за оказанные знаки уважения?
— Поплотнее поужинаем после, Юрий Александрович! После бани. Негоже в баню с полным брюхом ходить! — пояснил ему Ефим.
Первыми в баню пошли бабы. То по традиции — и помоются, и в бане приберут, пока еще жар не сильный. Выждав время, пока баня вновь наберет жара, туда подались дед с Некрасом — кости погреть.
— А мы с вами в край пойдем, чтобы никто в затылок не дышал да в спину не толкал! — подмигнул ему Ефим, — Пивка возьмем. У меня жерех вяленый есть, дружок с Кизляра прислал.
С Ефимом они сделали три захода. Упарил его казак, как есть чуть не сгубил! Дубовые веники были душисты, и управляться ими казак умел. Хорошо еще, что выходили под навес у сложенной из камней и обмазанной глиной бани, сидели на скамье, отдыхивались. Пили пиво всласть, заедая его вкусными и жирными рыбинами. Рвали их руками на большие, ароматные куски. Здесь все продумано было у хозяев, даже стол стоял за высоким плетнем.
— Бабы-то тоже, бывает, любят посидеть с пивком после баньки. Или с чайком. Вот, значит, плетень и поставили, чтобы им не смущаться…
Перед последним заходом в баню Ефим озабоченно заглянул в кувшин:
— Ишь ты… Пиво-то кончается! Ты, ваш-бродь, в баню иди грейся пока. А я за пивом схожу, с ледника холодненького принесу.
Когда ты чистый телом, аж дышится легче! Кожа, казалось, поскрипывала от чистоты. И волосы на голове тоже: проведи по ним рукой — явственно же скрип слышится!
«Хорошо-то как! Может, и правда… бороду отпустить? На такое, вроде бы, начальство смотрит сквозь пальцы. Но… как-то не подходит борода к гусарскому мундиру!».
Еще Плещеева, то есть Плехова останавливало то, что, насколько он помнил из ранее прочитанного и увиденного, ссора Лермонтова и Мартынова началась именно по поводу кавказского костюма и общего вида последнего. Едко и зло подколол того поэт, типа: «Головорез-абрек опереточный!». И была эта подколка сколь зла, столь и глупа — Мартынов, майор к тому времени, был и впрямь вояка уважаемый и храбрый, а в горской одежде ходил, потому что и правда удобнее мундира.
А вот у Плещеева никаких заслуг пока нет. Последнюю стычку не считаем, это первая ступенька в долгом пути к уважению людей. Если будут еще следующие ступени, а то — «Вот пуля пролетела и ага!».
В бане Плещеев с удовольствием огляделся. Сумели хозяева обустроить все по уму! Сама банька была невелика — метра три на три, не больше. Но все было в наличии, чтобы не просто обмыться, а сделать это с чувством. Печь, сложенная из дикого камня, с вмурованным в верхнюю плиту большим чугунным казаном под горячую воду. Бочка дубовая в углу — под холодную. Пара широких лавок и — самое главное в бане — широкий и длинный полок из толстых досок.
«Только вот… темновато!».
Света от небольшого оконца, затянутого каким-то пузырем, почти и не было. Да и на улице уже ощутимо смеркалось, потому — горела в поставце рядом с входной дверью лучина, чей свет отражался в воде подставленной снизу на пол деревянной шайке.
Двери позади него скрипнули, потянуло по полу свежим, прохладным воздухом.
— А жар-то какой! — охнули негромко позади.
Женским голосом… Плещеев обмер, по затылку прошлось колкой горячей волной непонятное чувство — то ли испуг, то ли озноб, то ли током ударило? И мысли шальные заметались в голове:
«Это… это что же? Глаша? Это чего она? Или… Анька? Да не… не может быть! Ох… а что делать-то?!».
— Ты бы курилку загасил, что ли… А то ведь не взойду, застесняюсь! — негромко, почти шепотом снова донеслось от двери.
— Чего загасить? — хрипло переспросил корнет.
— Курилку… Вот же бестолочь! Ну… отщеп. А-а-а… лучину! Лучину погаси! — зашептали сзади со смешком.
«Не, не Глаша! И, слава богу, не Анька! А кто?».
Он на негнущихся ногах прошел к поставцу и, дунув, погасил слабый огонек.
— Ну вот… а то так и простыть успеешь, пока он додумается…, - снова хихикнули позади. Босые ноги прошлепали по полу к полку.
Лишь белое пятно нижней рубахи виднелось. Лица было и вовсе не разобрать.
— Ты кто? — оторопело спросил Юрий.
— Кто, кто… Навка! С Подкумка поднялась! — засмеялась женщина, — Тебе какая разница — кто я? Ты парить меня думаешь или так и будешь стоять столбом?
Откашлявшись, Плещеев подошел к женщине.
«Не видно же ни хрена!».
— Помоги рубаху стянуть… Прилипла к спине. Говорю же… как в таком жаре мыться-то можно…
Юрий, подхватив подол рубахи, потянул ее вверх.
— Да осторожнее ты! Порвешь еще! — снова засмеялась неизвестная, потом перехватила край сорочки из рук «неумехи».
Дотянув ткань до лица, женщина замерла и снова засмеялась тихо, будоража и так неспокойное сердце корнета:
— Завязки развязать забыла… Вот же… безголовая! — она снова опустила руки и принялась развязывать шнурки.
Но упасть подолу вниз было не суждено: опомнившись, Плещеев несмело приобнял женщину за талию.
— Да подожди ты… не торопись, дай развяжу. А ты что же… совсем молоденький, что ли? Как опешил… Иль нет? А мне Глашка сказала — красавчик такой… Пойди, говорит, спинку потри! Соблазнила меня…
Ростом она была совсем невысокой, головой — не выше груди Юрия. Но тело было крепкое, и ягодицы — ядреные, за кожу не ухватить! Дождавшись, когда женщина все же стащила с себя рубаху, он, наклонившись, потянулся губами к ее губам.
— Смотри-ка… целоваться лезет! Вот же… охальник! — засмеялась она, и тут же охнула, упершись небольшим мягким животиком в налитый кровью «орган» Плещеева, — Да уж… тут есть что помыть…
Юрий начал целовать ее, но губы женщина стиснула довольно крепко. Тогда он стал покрывать поцелуями ее лицо, шею, плечи.
— Ох, ты… ласковый какой! А куда руку-то… разве ж можно туда рукой-то…
— А почему же нет? Они у меня чистые. Должен же я проверить — не морок ли ты? А то… вдруг банник шалит? — горячечно шептал всякую ерунду Плещеев.
— Скажешь тоже… банник! Ох… Ты все же… полегче! — отреагировала она, когда ему удалось просунуть руку к лобку.
Взрыкнув, корнет подхватил женщину за талию и усадил перед собой на полок. А потом…
«Бл-и-и-и-н! Я уже и забывать начал, как это сладко — входить в женщину!».
— Ах! Потише…, - шепнула ему на ухо неизвестная.
Так было все же неудобно — полок был расположен высоковато. Юрий снова подхватил женщину и положил на полок, белкой взметнувшись следом.
— Ох! Да не торопись же ты… Что же ты такой… торопыга…, - простонала она.
— Давно… давно уж никого… не было! — навис он над нею.
— Бедненький! — засмеялась она, — Как же ты… Ох! Да, вот сейчас уже можно. И посильнее! Ах…
Потом он перекинул ее ноги себе на предплечья.
— Ишь ты… умелый какой! А Глашка говорила — молоденький… Или вас, барчуков, этому с детства учат? — опять принялась подсмеиваться она.
Сцепив зубы, Юрий усилил напор:
«Сейчас тебе не до смеха станет!».
Женщина начала распаляться, постанывала, сильно обнимала его за шею, периодически подтягивая его к себе, чтобы он целовал ее в губы.
— Да, да, да! Еще, миленький… Сладко-то как…
Юрий зарычал, но в последний миг одумался:
— Это… в тебя-то — можно?
— Нет! Не моги даже! — всполошилась партнерша, заерзав телом по полку, но сразу успокоилась, — Да, вот так… на живот. Ох… Молодец какой!
Потом, довольно беспардонно протянув руку вниз, взяла его за… к-х-м-м… и принялась как будто сдаивать. Видно, мысли у них сходились, ибо засмеялась:
— Как корову за цицки тяну…
— Только цицка у меня одна. Ты уж поласковее…
— Вот же срамник, где… Цицка у него!
Рука у нее была крепкая, не дамская изнеженная ручка. Кожа ладони твердая, даже шершавая, что привело к понятному результату — молодое тело корнета среагировало должным образом. Женщина засмеялась:
— Какой ты быстрый! Уже и опять готов!
Но не успела она направить его, куда должно, как Плещеев предложил:
— Давай по-другому…
— По-другому? А как?
Развернув ее к себе спиной, упершись ей в плечи, он заставил ее встать на четвереньки.
— А вот так!
— Ох ты… а думала — неопытный… Несмышленок! Ах…
Через некоторое время она сидела на лавке, заплетая распутавшуюся косу.
— Тебя как зовут, хорошая?
— А тебе на что? — несмотря на сумрак, Плещееву было понятно, что она улыбается.
— Как — на что? Я и на лицо-то тебя не разглядел, и имени не знаю…
— Ну и хорошо! Довольно того, что я тебя видела.
— Когда же ты меня видела? — удивился Юрий.
— Так вы же мимо нашего двора вчера проезжали. Да и когда за столом сидели, я Глашке дымку приносила. У них своя кончилось.
— А я и не увидел…
— Так я же мышкой проскользнула!
Женщина потянулась всем телом…
— Так! Стоп! Это куда ты собралась? — всполошился он.
— Как куда? Нельзя мне надолго. Да и тебя хватятся! — попыталась отстраниться от буйного корнета она.
— Нет, нет, нет… Так дело не пойдет! Иди-ка сюда…
И еще через некоторое время…
— Ну все-все… Пусти меня. Правда — бежать мне надо!
— Эх… с тобой бы ночку ночевать, — с досадой протянул Плещеев.
Женщина погладила его по щеке:
— Да-а-а… было бы славно. Горячий ты… И — ласковый. Спасибо!
— Тебе спасибо! Свидимся ли еще? — придержал он ее руку, поцеловал ее в ладонь.
— Ишь ты… как телок ткнулся. Ласковый! А увидеться… не знаю. Ты приезжай к нам на улицу, а там — поглядим!
— На какую улицу? — не понял Юрий.
— То так у нас гульбища называются. По субботам. На берегу речки овин старый стоит, вот там молодежь-то и сбирается. Весело у нас! Гармонь, гитару еще Никитка притаскивает. Пляшем, поем…
— Так я же не за плясками к тебе хочу…
— Ишь какой… балованный. Ты приезжай, может, что и выйдет…
— Так как звать-то тебя? — растерялся корнет, — Глупо же… На лицо и не узнаю, как зовут — не говоришь.
— А это и ничего! Может, это и к лучшему… Ну все… Приезжай, хороший… Я ждать буду!
«А целоваться она не умеет! Про остальное… как-то и не додумался проверять. Так-то, Евгений! Ни тебе изысков минета, ни… поз разнообразных. По-простому все, по-народному!».
— Ты, ваш-бродь, как запропал! — встретил его с улыбкой сидевший на веранде Ефим, — Я уж думал — а ну как угорел наш гусар? Мож пора выручать идти?
— Шутник! — покачал головой Плещеев, — Пиво еще есть?
— Мож чего покрепче? — усмехнулся казак.
— Не… не надо. Завтра со свежей головой надо быть. Домой ехать пора. Хоть и хорошо тут у вас, но гостить надо недолго.
— Это почему же? — удивился Ефим.
— Чтобы хозяевам не надоесть! Ага… пиво есть. А закусить чем — осталось? — аппетит у корнета что-то разыгрался.
Перейдя на шепот, Юрий спросил:
— Ефим! А кто это была?
— Где, ваш-бродь? — начал придуриваться казак, — Может, вам поблазнилось?
— Брось! Мне и правда… хочется знать.
— То Анисья… — тоже перешел на шепот Ефим, — Они с Глашкой в девках приятельствовали. Через три двора от нас живет…
— А она…
— Вдова. Мужа ее два года как схоронили.
— Веселая вдова… — задумчиво протянул корнет, — А ведь хороша! Хороша кашка, да мала чашка!
— То так… Анисья и в девках веселой была. Да и сейчас не грустит! — усмехнулся казак, поправив наброшенный на плечи от вечерней прохлады кожух.
— А как же… А ну как узнают?
— Да как узнают-то? ЕеГлашка ахфицияльно пригласила почаевничать! — покачал головой Ефим.
— Так это вы, значит, сговорились, да? — засмеялся Юрий.
— А тебе плохо, скажи? — ответил ему смехом хитрован.
— Нет… Не плохо! — вздохнул корнет, — А как еееще можно увидеть? Она говорила, что улицы у вас бывают?
— По субботам! — кивнул казак, — Приезжай, ваш-бродь… Только… С Анисьей — не стоит.
— Почему? — удивился Плещеев.
— Ну-у-у… она там перед многими хвостом крутит, авансы раздает. Могут и побить, ваш-бродь…
— Это мы еще посмотрим, кто кого побьет! — фыркнул гусар.
— А что, Юрий Александрович, никак вы и на кулачках могете? — усмехнулся собеседник.
— А вот там и поглядим — кто чего может!
— И все же… не стоит она того. Да там и других баб хватает. Я ж вам говорил — вдов у нас много. Те, что помоложе, тоже на улицу приходят, у нас это не грех.
— А вот скажи… А как ее, Анисью-то, из дома-то на гульки отпускают? — почесал затылок корнет.
— Х-м-м… так кто ее удержит-то? Мужа, значит, нету. Свекровь тоже пару лет как преставилась. А свекор… выходит, есть у нее укорот на свекра! — немного скабрезно посмеялся Ефим.
— Ты думаешь… она — со свекром? — опешил Юрий.
— Вот чего не знаю — того не знаю! Свечки не держал, но вот думку — имею. Очень уж свекор ее балует, подарочки там разные… То платок, то — гребень резной, красивый, то отрез на новую юбку. Они, вообще-то, крепко живут, не бедствуют!
— Ефим! — окликнула их со двора Глаша, — Ночевать пора, стал-быть. Я пока в бане приберусь, а потом со стола соберу. Не засиживайтесь!
Ефим поскреб бороду и задумчивым взглядом проводил женщину. Плещеев хмыкнул:
— Ладно, я спать пошел…
Возвращался к себе Плещеев в задумчивости. Вроде и отдохнул, даже… «разговелся» по части женщин, но… Это же ненадолго. Уже через пару недель снова начнет неумолимо тянуть. И теперь — известно куда, в Кабардинку, к Анисье. И тут, по здравому рассуждению, Ефим прав. Не стоит злоупотреблять гостеприимством казаков. Да и на кулачках биться с возможными конкурентами не стоит — не к лицу это офицеру и дворянину. Общество не поймет, когда он с синяками на улицах Пятигорска появится. А уж в штаб с «фингалами»? М-да… не комильфо!
То есть… То есть нужно искать запасной вариант. Как та же Парашка. Стоит приглядеться к горничной купчихи.
«А вот с одеждой получилось неплохо! По крайней мере, куда за пределы города — уже вполне удобная и хорошая экипировка!».
С деньгами стало получше. А когда казаки отдадут деньги за коней — станет и вовсе нормально. Нет, не отлично, ибо даже тысяча рублей… Деньги хоть и очень неплохие, даже — немалые, но — не состояние! Особенно по расходам у господ офицеров. Все же надо иногда «спонсировать» какие-нибудь «безобразия», типа похода в бани Оганесяна или салона мадам Жози. Или хотя бы в складчину. Иначе за скопидома будут воспринимать, а это для молодого офицера… м-да…
Некрас, трусивший на лошади чуть позади, был тоже грустен. Но у того — другая причина: выход из запоя, он всегда труден и даже мучителен.
«Ничего! Пусть помучится, а то меня тут склонял не так давно. А сам? Вот и пусть терпит, старая кочерыжка!».
Но проезжая мимо ресторации, Плещеев покосился на денщика, вздохнул и скомандовал:
— Эй, унтер! Некра-а-а-с! К тебе обращаюсь, не спи! Заскочи в ресторацию, у официанта на входе спроси пивка свежего да заедок каких-нибудь. Ждать не буду. Догоняй!
И с улыбкой проводил взглядом воспрявшего старого гусара.
«Все-таки — как мало подчас нужно человеку? Пара бутылок пивка — и жизнь снова хороша и играет яркими красками. Ну и что мне стоит облегчить жизнь пожилому человеку? Да пусть его!».
А дома его ждал в возбужденном состоянии его сосед, почти сожитель, подпоручик Гордеев.
— Юрий Александрович! Вас который день нет дома… Тут уже и Ростовцев заезжал!
— Ростовцев заезжал по делу или… так?
— А? Ростовцев? Да, скорее всего, так… потому как был подшофе, как, в общем-то, и большую часть времени. Ростовцев — он и есть Ростовцев, чего уж там…
— Так что же с Ростовцевым, Максим Григорьевич? — напомнил подпоручику Плещеев.
— С Ростовцевым? Спрашивал, куда вы запропастились, не знаю ли я, — кивнул Гордеев.
— Да? А вы разве знали? — удивился Юрий.
Подпоручик хмыкнул:
— А чего тут знать-то? Намедни к вам казачки заезжали. А, как известно, вы в том бою казаков кабардинских здорово выручили. Да и потом, видели вас, что вы на тот берег Подкумка переезжали. А там что? Кабардинка. Это же Пятигорск, Юрий Александрович, тут все друг друга знают и встречаются по три раза на дню. Так что невелика тайна-то была — поехали в гости к казакам.
«Х-м-м… логично!».
— Вот Ростовцев и передал мне, что как вернетесь, чтобы его нашли непременно, — продолжил подпоручик.
— М-да… интересно, зачем я ему понадобился? — поскреб щетину на подбородке корнет.
— Тоже никакого секрета сие не содержит! — пожал плечами подпоручик.
— Вот как? И что же вы думаете по этому поводу? — сосед продолжал удивлять Юрия здравостью рассуждений.
— Ротмистр Ростовцев вот уже какую неделю не вылазит по вечерам из дома графини Воронцовой. Говорят, к той племянница приехала. По словам господ офицеров — редкой красоты фемина. Ростовцев…
— Зачем там Ростовцев — понятно! Зачем я Ростовцеву? — не совсем вежливо перебил Гордеева корнет.
— Юрий Александрович! В гарнизоне обсуждают, какие замечательные песни вы пели в лазарете, а потом и в штабе. Так что… не погрешу против истины, если скажу, что Ростовцев решил затащить вас на очередной вечер для развлечения собравшихся. Тем самым — заработать положительные очки у племянницы графини.
— М-да? То есть я там нужен в роли цирковой обезьянки? — сморщился Плещеев.
— Ну зачем вы так, Юрий Александрович? — удивился подпоручик, — Чем плохо заслужить известность в нашем городском обществе. К тому же… там собираются очень приличные люди. И дамы-с…
Юрий хмыкнул:
— Вот как раз-таки желательно попасть в общество дам… не совсем приличных. Или вовсе — неприличных!
Гордеев густо покраснел и пробормотал:
— Я вас понимаю, корнет. Опять же — эти ваши гусарские замашки. И даже где-то… согласен с вами, но…
От ворот послышался голос Некраса:
— А вот и я, ваш-бродь! Пиво свежайшее, как мне пообещал тот халдей в ресторации. К нему имеются колбаски и тушеная капуста. Сейчас я коней определю и возьмусь вам ужин готовить.
— Максим Григорьевич! Не желаете составить мне компанию? — обратился к подпоручику Плещеев.
Из памяти корнета следовало, что отношения с Гордеевым у него были хорошие. Но — не приятельские и уж совсем не дружеские. Это когда приличные люди вынуждены делить одну жилплощадь, доброжелательно общаются, но не более. Они вообще виделись нечасто: подпоручик все больше пропадал на службе в артбатарее; Плещеев, как сказали бы в будущем, не вылезал из командировок. За прошедший год они несколько раз поужинали вместе, пару раз поиграли в шахматы. Разговоры — ни о чем, какие-то обсуждения местных новостей. Ах да! Гордеев еще несколько раз брал у корнета гитару. Вроде бы он недурно играл, и Плещеев даже слышал пару раз — что-то напевал.
Известно также было и то, что Гордеев ведет довольно замкнутый образ жизни по причине изрядно стесненных финансовых обстоятельств. В общем-то, так он и стал соседом Плещеева.
Гордеев задумался, потом согласился:
— У меня по случаю имеется бутылочка неплохого вина. Если вы не против…
— Давайте вино оставим на следующий раз. Сегодня у нас на ужин баварские сосиски и тушеная капуста. Согласитесь, что к такому блюду более подобает именно пиво!
После съеденного и выпитого Плещеев изрядно расслабился, сделался сонен и вял. А вот подпоручик как-то неожиданно захмелел, что привело к тому, что он стал меньше смущаться, оживился и разговорился.
Как оказалось, Грымов не преминул напеть на батарее новую песню, услышанную от Плещеева. Офицеры удивились, но и обрадовались: песня про артиллеристов понравилась всем. Грымов же и рассказал об успехе нового «пиита». В довольно тесном и замкнутом мирке пятигорского офицерства новости разлетались быстро.
Вот Гордеев и попросил Юрия познакомить с его произведениями. Настроенный добродушно, корнет не отказал. Подпоручик оказался изрядно подкован в музыкальном плане, писал ноты, что называется, «с листа». А потом и сам довольно успешно, поглядывая в блокнот Плещеева, исполнил их. Корнету лишь пару-тройку раз пришлось поправить соседа.
И голос у Гордеева оказался очень недурен. Мелодичный, какой-то нежный, бархатный, более подобающий женщине.
«Да он вообще, Максим этот, аки херувим! С белой, матовой кожей и румянцем на щеках, кудрявыми русыми волосами. И черты лица правильные. Как там в старом фильме сказал Кутузов: «А девкой был бы краше!». Такие субъекты, как правило, нравятся женщинам постарше. Те их под крылышко стараются взять. А что несколько закомплексован? Так понятно же почему. Денег нет, нищ, яки церковная крыса! Отсюда — комплексы, затворничество и желание поглубже погрузиться в службу!».
Разлив последнее пиво по кружкам, Плещеев хмыкнул про себя и решил наглеть:
— Скажите, Максим Григорьевич… Вот вы на год больше меня тут прослужили. Так же как и я, человек молодой, а значит… определенные терзания присущи и вам. Вы понимаете, о чем я?
Гордеев немного задумался и покраснел.
— Да-да… Именно! Как вы решаете этот вопрос? — кивнул Плещеев.
Артиллерист вздохнул, посмотрел в свою кружку, потом залпом допил пиво, икнул, извинился и ответил:
— Видите ли, Юрий Александрович… Думаю, вам понятны причины моего вынужденного затворничества. Да, я… небогат. Впрочем — чего там? Я крайне ограничен в средствах, потому не могу волочиться за дамами, как это делают многие офицеры.
— И какой же выход вы нашли в данной ситуации? — «Про самоудовлетворение — не будем, здесь что-то другое. Иначе бы он вспылил!».
— Один раз в месяц, после получения жалования, я могу себе позволить… посетить бани Оганесяна.
«Опять все тот же Оганесян!».
— А почему Оганесян, а не салон мадам Жози?
Подпоручик хмыкнул:
— Неужели непонятно? За три рубля я наслаждаюсь обществом красивых… ладно, пусть будет — симпатичных дам и к тому же — оказываюсь в прекрасных банях.
«Опять логично!».
— И что? Там действительно настолько хорошие бани? — поскреб подбородок Плещеев.
— Отличные! Вот, к примеру, там — отличный цирюльник. Бреет так, что впору уснуть от неги. А банщик какой? Разомнет, что кажется — заново родился. Несколько видов терм, бассейны. Ну и… этуали.
— Х-м-м… а последних вы как выбираете?
Подпоручик снова густо покраснел:
— Выбрать их можно… Но я… стесняюсь. Потому предпочитаю приглашать девушек по рекомендациям.
— Вот как? А кто же их рекомендует? — удивился Юрий.
— Ну… на батарее, бывает, офицеры выпивают. Вот… из разговоров.
— Как соберетесь, пригласите меня с собой? Хочу составить вам компанию, — «Все-таки нужно опробовать, если рекомендуют!».
Подпоручик согласился, что хорошая компания — дорогого стоит.
Плещеев вернулся к мысли об обустройстве места своего проживания. Дал команду Некрасу, чтобы он, в свою очередь, разузнал о местах, где можно недорого купить мебель, можно не новую, но в хорошем состоянии. Или же заказать новую у хорошего мастера. Недорого, опять же!
Прикинул, что он бы хотел, попытался представить: рабочую зону с секретером, креслом или хорошим стулом; столик для приема пищи с парой стульев; и, конечно же, нормальную кровать. Чтобы и самому можно было комфортно спать, ну и… в случае, если все же гостьи появятся, возможно было… трампам-пам!
«Хотя… сложно себе представить даму, которая в это время решится пойти в гости к мужчине, зная, что у него за стенкой находится денщик, а чуть далее — еще один офицер. То есть — никакой приватности. Но… пусть будет! А вдруг? М-да… складную ширму еще нужно. Потом — зеркало обязательно. Или тогда уж — туалетный столик? Да не… это же только в будуарах дам ставят. Или мужские будуары тоже бывают? Как говорила одна вздорная девочка: «Ничего-то ты, Мишка, не знаешь!».
Городок все же был невелик, и уже через несколько дней Некрас представил данные, что в некоторых домах по различным причинам распродают мебель. И через две недели его комнату было не узнать!
«Немного тесновато получилось. Или нет? Но куда как уютнее и функциональнее, чем было!».
Только вот кровать пришлось заказывать отдельно. Все местные почему-то старались сделать кровати повыше, чуть ли не в пояс. А зачем? Потому мастер, которому Юрий накидал набросок того, что ему нужно, почесав затылок, сказал:
— Так вы бы, ваше благородие, так и сказали, что вам кровать нужна, как у ногайцев! У них принято такие в юртах ставить. В тех, что побогаче…
«М-да? А я бы назвал ее больше похожей на японское татами! Ну да ладно!».
Столяр же и посоветовал, где заказать жесткий матрас из конского волоса, а поверх него — матрас из тех же «маралок», про которые говорил Ефим.
«Рогоз! Точно — рогоз, так его правильно называют!».
А еще и пару подушек больших, и россыпь маленьких, плотных и довольно жестких. Спать на том недоразумении, которое у него было раньше, Плехов не хотел. У узкоглазых кочевников, которых здесь всегда было много на рынке, он прикупил и одеяло из верблюжьей шерсти, легкое, но, как уверяли, очень теплое.
«Хм… только вот цвет покрытия этого одеяла — как и любят эти народности — ярок до безобразия. С одной стороны — ярко-алый атлас, с другой стороны — не менее яркий желтый цвет ткани помягче, поуютнее. Байка, что ли? Но другого — не было. Все остальные были… х-м-м… совсем уж какие-то невзрачно серо-коричневые!».
Решил, что прикроет это «буйство красок» добротным, но куда более нейтральным по цвету пледом — тоже из верблюжьей шерсти.
Кроме этого, а скорее, в первую очередь Плещеев решил заняться собой!
Корнет был молод, с детства не избалован излишествами: пансион, потом — Кадетский корпус, далее — полк, а затем — Школа прапорщиков и юнкеров. Везде, кроме пансиона скупого до изумления немца, кормили сносно, но без деликатесов. Пища была простая и в нормальных количествах, но и гоняли его повсюду — будь здоров! Поэтому никакой рыхлости и уж тем более полноты не было, но тело показалось Плехову недостаточно подготовленным к армейской жизни, тем более — в условиях перманентной войны здесь, на Кавказе. Если ноги были мускулистыми, задница — крепкая, набитая о седло при многодневных и постоянных поездках, спина — тоже вполне, то вот плечи хотелось бы пошире, да и грудные мышцы — явно подкачали. А потому — занятия, упорные занятия!
Проехав с Некрасом по окрестностям, переговорив с более опытными людьми, он определил одну дорогу по направлению к Ставрополю, где можно было не бояться неожиданного нападения. Там и тропа в лес была удобная, и полянка с родником нашлась. Для чего и почему? Да все потому, что Плещеев, как истинный кавалерист, не очень дружил с пешими прогулками, и уж тем более — с бегом. А бег — это же не только крепость ног, но и здоровое сердце, хорошие легкие, да и вообще — общее развитие организма.
«Интересно! А организм Плещеева еще растет или уже нет? Со временем посмотрим!».
Некрас отнесся к этому, как к очередной блажи молодого офицера, но вынужден был терпеть!
— Что ж вы, ваш-бродь, тут по утрам бегать будете? Один, по лесу? А ну как что? — крутил головой и морщился денщик.
— Выезжать из города я буду на коне. Это уж за окраиной — бегом. На коне будут кобуры с пистолетами и штуцером, сабля. Что не так? Почему ты спрашиваешь? Неужели у вас в полку гимнастики не проводилось?
— Да был у нас один офицерик молодой… Все что-то такое придумывал. Для рекрутов опять же… но там же все больше занятия на бревне или на бочке, как для кавалеристов. Чтобы бегать — этого я не слышал…
Потом они с Некрасом там же, на рынке, что денщик уже знал как свои пять пальцев, купили две пары татарских ичигов на шнуровке: одни, с голенищами повыше — для комплекта горской одежды, а другие — короткие, как берцы будущего — для занятий и тренировок. Только Плещеев категорически отказался от богато расшитых бисером и другими узорами разноцветными нитями моделей — только простые, черные, предельно функциональные и с небольшим каблуком. Кроме этого, купил корнет и зимние сапоги с мехом, на манер монгольских, с коротко-стриженной овчиной внутри.
«У отца такие как-то были — для охоты покупал!».
Для занятий же были куплены и другие вещи: холщовые серые шаровары на завязках на поясе; простая беленая рубаха из бумазеи и короткая стеганая куртка с запахом, на завязках — все-таки тепло отступает и скоро в одной рубахе будет холодно. На голову — маленькую вязаную шапочку, похожую на еврейскую кипу. Видел Плещеев — здесь некоторые горцы такие носят.
Вырисовывался некий распорядок дня, который Юрий обдумал и утвердил сам для себя. Все это Плещеев красиво изложил на бумаге и прикрепил на стену над столом — чтобы распорядок дня всегда был на глазах и сложнее было лениться.
После утренней зарядки и гимнастики Юрий назначил себе моцион, после чего — завтрак. После завтрака полагалось некоторое время заниматься с саблей.
Потом предполагался обед. После обеда — небольшой отдых, «тихий час» — как в детском саду в реальности. Далее — снова занятия. Какие? Потом придумать можно.
«И вообще — это расписание на пока! Пока на службу не вернулся. Потом нужно будет что-то новое продумывать!».
«Черт! Метательные ножи! Я и забыл совсем, что у Каннута очень недурно выходило с ними работать! И здесь попробовать стоит. Поэтому парочку… Нет, лучше четыре ножа с ножнами и перевязью нужно как-то сработать!».
Примерно так же, как со столяром, прошло и общение с кузнецом, которому Юрий заказал четыре швырковых ножа. Не сказать было, что тот не знал о подобном, но, по его словам, заказы такие были крайне редки. Ножи вышли по типу «листа», с кольцом на противоположном от острия конце. К ним же шорник пошил и ножны. Раздельные на каждый клинок, на предплечья и бедра. После пары переделок и поправок вышло — как надо!
Первые дни Плещеева неоднократно останавливали и проверяли патрули и казачьи разъезды. Оно и правильно: не понять, кто это ранним утром едет из города, где-то пропадает пару часов в лесу, а потом — бегом, держась за стремя коня, несется назад в город. Странно? Еще бы! Но на странности и возможные пересуды Юрию было плевать — привыкнут, а свое здоровье, как и пресловутая рубаха, — ближе к телу.
«Опять учудил, сплетни и слухи по городу поползут. Оно и ладно, пусть их!».
Обустройство жилища, закупка всего необходимого изрядно подорвали бюджет корнета. Хорошо еще, что казаки все-таки привезли деньги за коней и оружие горцев. Вышло без малого тысяча рублей!
— Четыреста пятьдесят рублей — то за коней! — скрупулезно докладывал Ефим, несмотря на попытку Плещеева отмахнуться от доклада, — Остальное — за ружья и шашки.
— А что, у вас оружия не хватает? — удивился корнет, — вы его для себя брали?
— Не… — покачал головой казак, — Мы его почти всё господам офицерам распродали. Они любят все такое… изукрашенное. А у горцев тоже манера — все серебром, резьбой да бронзой покрывать. А нам самим лучше, что попроще… Вся эта красота на оружие — лишнее!
Уже уезжая, Ефим со смехом сказал:
— Тут Никитка все до меня допытывался, просил с собою взять…
— А что же не взял? — не понял Юрий.
— Да он же… он все до вас хочет! Все ему неймется те песни как-то записать да разучить!
— Х-м-м… а он грамотный или нет?
— Не… ни читать, ни писать! — помотал головой казак.
Плещеев чуть подумал:
— Ты знаешь… присылай его. Я вот посмотрел, как вы шашкой крутите, аж самому захотелось так научиться. Да и заниматься мне с кем-то надо. Он, Никитка-то, как в рубке?
Ефим почесал затылок:
— А ничего так, подходяще!
— Ну вот и присылай! Он со мной позанимается, а я ему эти песни и напою! — решил корнет.
Но на следующий день Никитка приехал вместе с Ефимом:
— Мы вот по какой надобности, ваш-бродь… Посредники эти… весть передали. Гантамировы встречу назначили по поводу шашки, стал-быть. Вы не передумали, Юрий Александрович?
Плещеев покачал головой.
— От то и добре! Предлагают встренуться неподалеку тут, верстах в десяти али двенадцати. Место неплохое, известное. Там уже не раз размены проводили — и наших пленников привозили, и ихних, дохлых, им отдавали. Там пикет наш стоит. Поляна хорошая, чистая. Кустов али леса сажен на двести вокруг нет, никто не засядет с карамультуком в засаде. Только все одно — надо поддержку иметь. Я с казачками переговорю, с десяток охотников наберем. Пусть побудут возле пикета, вкруг посмотрят. Вы тогда к нам приезжайте, как рассветет… От нас поедем. Поимейте в виду, ваш-бродь, на такое дело опаздывать нехорошо…
На следующее утро корнет с денщиком с утра пораньше уже въезжал во двор дома Подшиваловых. Встретил его Ефим и сам дед. Пока пили чай, поданный Глашей, сюда же подтянулись и другие казаки, большинство которых Плещеев не знал.
— После дела, ваш-бродь, полагается людей угостить. Я бабам скажу, чтобы стол чуть за полдень готовили.
— Скажи сколько нужно, я денег дам! — кивнул Юрий.
— Да рублей пять будет ладно!
Но корнет передал Глаше десять целковых.
Ехали сначала молча. Люди то ли не выспались, то ли погода поспособствовала: в воздухе висела какая-то мутная хмарь — дождь не дождь и туман не туман. Но потом вроде бы взбодрились, и Никитка вновь пристал к корнету со все теми же просьбами!
«А почему бы и нет?».
Плехов немного переделал слова песни, потому как полагал, что есаул молоденьким все-таки быть не может. Да и будить «вашему благородию» равного по чину, а то и старшего званием офицера — как-то…
Казачки приободрились, подтянулись ближе и прислушивались с одобрением.
Передышка была недолгой. Искоса посмотрев на доброжелательную реакцию слушателей, Плещеев завел другую:
Юрий видел, как Никитка то с досадой качает головой, то шепчет про себя слова песни, пытаясь запомнить.
Так, не заметив и как, доехали до пикета, который представлял собой небольшенькую ограду в пояс высотой, навес в одном углу, а в другом — сложенную из камней на глине небольшую халабуду с камышовой крышей.
— Здорово, служивые! — обратился к солдатам, встретившим их, Ефим, — Здрав-жлав, господин унтер-офицер! Как у вас здесь, подобру ли?
— Да все вроде спокойно! — не торопясь ответил унтер в годах, поглядывая на приехавших с настороженным ожиданием, — А вас какие дела сюда принесли?
— Да все те же, унтер, все те же! — ответил Плещеев, — Встреча у нас здесь. Сам понимаешь…
По безмолвной команде унтера солдаты подтянулись и разошлись по двору укрепления, рассредоточились.
«Опытные, видать!».
— Опять с абрегами встреча какая-то? Что ж заранее не предупредили? — с досадой спросил унтер, — Я бы послал ребят по округе, посмотрели бы получше…
— Да ни к чему это! — сказал Ефим, — Тут плохого ожидать не стоит…
Потом хмыкнул, почесал затылок, сдвинув папаху, и добавил:
— Вроде бы…
— Так вот, я и говорю — вроде бы! — цыкнул унтер, — Ладно. Чего уж теперь… Кого ждем и сколько?
— Кого — от Гантамировых люди должны быть. А сколько — бог-весть! Но посредники из замиренного аула будут. Думаю, все спокойно обойдется…
— Дай-то бог, дай-то бог! — пробормотал унтер и перекрестился, — А то Гантамировы эти… сволота известная!
Видя, как остальные крестятся, на всякий случай перекрестился и корнет. Подъехали они, как оказалось, вовремя. Не успели по трубке выкурить, как из-за поворота широкой долинки, саженях в трехстах показались конные.
— Пять… семь… десять…, - считал негромко унтер, — Робяты! Смотри по сторонам шибче!
Приехало двенадцать человек. Семеро остались верхами метрах в трехстах от пикета, а пятеро, не торопя коней, шагом двинулись вперед.
— Ну, благословясь, поехали и мы! — Ефим перекрестился, вскочил на коня.
Поехали вчетвером. По задумке Ефима Некрас с лошадьми должен был остаться метров за тридцать от места встречи. Предполагалось, что и противная сторона оставит коноводов немного загодя.
— Ты, ваш-бродь, не теряйся, гляди орлом. Они — что те собаки: страх чуют, ну и борзеть сразу начинают. Нам такого не надо, в таком случае все может и кровью обернуться. Но и на рожон не лезь, говори спокойно, но и с вежеством…
Плещеев покосился на казака, цыкнул зубом:
— Разберемся, Ефим. Разберемся!
Как и задумывалось, переговорщики остановились метрах в пятидесяти друг от друга и спешились. Двое остались с лошадьми, а трое, размеренно шагая, пошли ближе.
Плещеев старался шагать ровно, не торопясь, обозначая достоинство. Косился на казаков, идущих рядом по бокам.
«Может, нужно было так же — черкеску надеть? Вон как казачки браво смотрятся. А я в чикчирах, старом, пусть и отчищенном и заштопанном на плече доломане и в черной венгерке поверх — не выгляжу ли я этаким опереточным гусаром? Хотя… нет, все правильно! Горцы наверняка знают, что я из офицеров, но не из казачьих. Надеть чужую форму — показать, что свою ты не ценишь. Вроде ряженого. Оставаться самим собой — гораздо правильнее. Да и казаки, подарив мне форму, показали уважение и благодарность, но, сдается мне, сделали это как бы — авансом. А что есть аванс? Аванс — это вроде денег, данных в долг. А долгов я не люблю! Вот если заслужу своими действиями действительное право носить эту одежду — тогда и видно будет. Не забываем про «подколку» Лермонтовым Мартынова!».
Юрий постарался откинуть ненужные сейчас мысли в сторону и сосредоточиться на предстоящем. Принялся разглядывать приближающихся людей.
«Трое. Один — явно молодой парень. Нарочито держит себя, старается соответствовать. Зачем его взяли с собой? Наверняка — толмач. То есть — приглядываем, но он так, говорящая голова, не более. Второй, высокий, прямой как жердь, горец — заметно старше. Даже уже седина видна в аккуратно подстриженной бороде. Х-м-м… не знал, что они бороды стригут. Лицо сосредоточенное, даже смурное. Не очень-то он доволен происходящим, видно это. Старший? Не думаю. Скорее всего, именно представитель посредников. Третий… а вот третий — интересен. Невысокого роста, коренастый, даже — кряжистый. И, сдается мне, самый старший здесь по возрасту. Вон — борода наполовину седая! Морда такая… командовать привык, а вот слушать возражения — не привык! Кого-то напоминает мне… Х-х-а! На Кадырова старшего похож! Как его звали? Ахмад-хаджи? А хаджи… это же человек, совершивший хадж? А отличия… Отличия — зеленая лента на папахе. Точно — есть такая! Уважаемый человек, однако! И глаза такие, выразительные. Волчьи! Как будто приценивается — как половчее прыгнуть, чтобы сразу яремную жилу перехватить. Но вот — хрен тебе, я тебе не олень какой-нибудь!».
Сошлись и остановились метрах в трех друг от друга. Хотя — какие же они друзья? Вовсе нет!
«А вот этот представитель посредника — он что-то тоже не горит дружелюбием. И это называется «замиренный аул»? М-да… все они тут… мирные горцы, ага! Тоже… спиной поворачиваться категорически не рекомендуется!».
Стороны молча рассматривали друг друга. Гонор показывали, не иначе. Плещеев хмыкнул про себя, чуть улыбнулся:
— Ассалум алейкум, уважаемые! — корнет увидел краем глаза, как чуть заметно дернулся Ефим, удивленно покосившийся на Плещеева, но сразу же восстановивший покер-фейс.
«Нельзя первым заговаривать? Да ну! Покажем контроль ситуации!».
Посредник чуть повернул голову к старшему, что-то шепнув. Тот в ответ ощерился и прошипел:
— Гёзыс…, - и еще что-то на своем, но тоном явно недобрым.
«Кличка, значит, ко мне все-таки прилепилась! Х-х-е!».
Плещеев развеселился про себя и не смог сдержать улыбки. Когда враги тебя узнают персонально, это же значит — ты чего-то достиг, не так ли?
Толмач — как проснулся — и начал что-то лопотать. Говорил он по-русски с чудовищным акцентом, как будто каши горячей в рот набрал, и приходилось прилагать немалые усилия, чтобы понять его.
— Хорошо, хорошо! Я вас понял, шашка вам нужна! — чуть поднял руки с открытыми вперед ладонями Плещеев.
— Якши… Горда! — и опять что-то «бур-бур-бур», ясно только что «горда», «род» и еще что-то, чего Юрий не понял.
Плещеев как-то враз успокоился, появилось какое-то куражливое настроение, и улыбка не сходила с его лица.
— Эх, толмач-то ты хреновый! Учи русский, абрек, пригодится! Лучше учи! А то не понять тебя ни хрена. Ладно, что предлагаете-то? — хмыкнул Плещеев.
Старший снова переглянулся с «представителем», чуть заметно кивнул. Толмач, поняв или почувствовав, озвучил предложение:
— Двэсты рубиль…
Корнет покачал головой и поцокал:
— Цэ-цэ-цэ…, - показывая неуместность цены.
Горцы снова переглянулись, и как показалось Юрию, старший даже качнул головой удовлетворенно.
— Дывесты пясдесыт… рубль… Нет? Урус, эта харош цена. Конь харош купишь! Ай, какой конь! — зашелся в восхищении толмач.
Плещеев тихонько засмеялся:
— Есть у меня конь. Хороший конь! Зачем мне табун коней, а?
Толмач с «представителем» растерянно переглянулись, но старший хранил молчание, и, казалось бы, с появившимся интересом разглядывал Плещеева.
Молодой чуть развел руки:
— Гавары, чито хочешь!
Юрий молчал, так же внимательно разглядывая старшего. Мерились взглядами. Наконец тот, хмыкнув, отвел взгляд.
Судя по всему, выполняя заученный порядок действий, толмач, зло ощерясь, внес следующую ставку:
— Питсот рубиль… Э-э-э!
Плещеев посмурнел и, покачав головой, ответил:
— Не продается!
Переговорщики явно оторопели и покосились левее, где чуть сзади стоял с войлочным свертком в руке Никитка.
— Х-х-а! — всплеснул руками толмач, — Зачем прышел тогда?
Юрий перевел взгляд на старшего:
— Ответь мне, Хаджи… Как долго этот клинок служил твоему роду?
Старший чуть задумался, дернул уголком рта:
— Ста лэт, Гёзыс… Болша! Болша ста лэт!
Плещеев удовлетворенно кивнул:
«Как знал, что наверняка он русский знает. И как бы не получше этого толмача!».
— Родовой клинок, да? Понимаю. Я не продаю его! — а потом, выдержав паузу, — Я отдам его так…
Вот теперь, пожалуй, были удивлены не только горцы, но и казаки!
— Так? Отдашь — так? — ошарашенно переспросил толмач.
Плещеев протянул руку чуть назад, и Никитка вложил в нее сверток с шашкой. Корнет стряхнул с оружия войлок, чуть придержав ножны вынул шашку, полюбовался ею, даже вздел ее вверх.
— Хороша! Хороша шашка. Но! Родовая… А потому — держи, Хаджи. Мне не нужна честь вашего рода…
Старший подошел ближе, принял вложенное в ножны оружие, вернулся на свое место, задумался. Потом, очнувшись, что-то гортанно крикнул назад коноводам. Прибежал один из них, мазнул злым взглядом по Плещееву и казакам. Старший негромко пробормотал… Коновод вскинулся, удивленно переспросил. Хаджи рыкнул, даже чуть притопнул ногой, и коновод снова унесся назад. Но уже через минуту вернулся, неся в руках ножны с шашкой.
— Вот, урус-хусар… — протянул ему принесенное старший, — Это тоже «горда». Харош клинок! Но — не родовой!
Предлагаемая на обмен шашка была даже как бы не получше прежней. По крайней мере, ножны были богато покрыты узорным серебром. Плещеев вынул клинок. Чуть уже той, чуть легче, и видно было, что явно новее! Рукоять тоже поблескивала серебряным окладом.
— Благодарю, Хаджи! — чуть склонил он голову, — Это — достойная замена…
Старший вернулся на место, снова задумался, после чего сказал:
— Ты воин, Гёзыс. Хоть и гяур. Но не думай — кровь остается между нами! Кровная месть не отменена. Жди! За тобой придут наши джигиты.
Плещеев засмеялся:
— Пусть приходят, Хаджи. Пусть приходят! Я буду ждать. А там…, - он развел руками, — Иншалла, Хаджи. Иншалла…
Дождавшись, пока переговорщики вернутся к коням, они тоже направились к пикету.
— Ну, ты, ваш-бродь…, - Ефим покачал головой, — Ну ты и отчебучил… Не ждал я такого!
— А что не так? — удивился Плещеев.
Казак задумался:
— Да все так. Даже… красиво получилось. Не ожидал!
Никитка засмеялся:
— А я как диву дался! Ну, думаю… как же — бесплатно-то? А оно, вишь как! От и разговоров будет теперь у абреков! Ну, удивил, Юрий Александрович! Удивил… Да ведь и у них красиво вышло: не выкупили и не просто так шашку вернули, а как бы это… отдарились! А они такое любят! Как же… Врага одарить!
«Понты! Хороший понт — дороже денег! А Кавказ без понтов — это беспонтовый Кавказ!».
Когда они вернулись в пикет, казаки, обступив их, переспрашивали: «Как? Что?», все крутили шашку, восторгались клинком и ножнами, цокали языками:
— Тут, ваш-бродь, как бы не подороже эта шашка, чем прежняя! Ну, гусар! Ну, отколол коленце! Ведь как это… вроде бы вернул абрекам ихнее, а сам еще и с прибытком остался!
Юрий и сам с интересом разглядывал оружие. Клинок, ножны, даже подвес — были богато изукрашены серебром. Даже камушки меленькие кое-где проглядывали в узорах на ножнах! Да и в руке шашка сидела как влитая!
— Ладно, братовья! Назад нужно вертаться. От этих чумазых, сами знаете, всего можно ждать! — вернул всех к действительности Ефим, — Любят они на отходе какую-нибудь пакость учудить…
Но все прошло спокойно! Уже ближе к городу Плещеев без просьб, по своей инициативе и под настроение, затянул:
Казачки повеселели, а Никита все заглядывал в рот корнета, пытаясь запомнить слова очередной песни.
— Ваш-бродь! Ну как же так-то? Я ведь еще и те не разучил, а вы уж и следующую подаете! — горевал под смешки казаков парень.
— А ты ко мне почаще наезжай! Мы с тобой и сабельками помашем, и песни эти выучишь…
Ефим тоже повеселел, но был и несколько задумчив:
— Удачно все прошло, ваш-бродь! Очень удачно! Все же фартовый вы человек. И шашка эта — получше той будет.
— Чем же она получше? — Плещееву и самому нравилось нежданное приобретение, но хотелось бы услышать мнение опытного казака.
Ефим снова попросил шашку, оглядел ее:
— На той старой — клинок шире, а значит, она и тяжелее этой. Потом, опять же… на старой изгиб был заметно сильнее, то есть — колоть ею уж просто так не выйдет, там нужно кисть изгибать сильнее, и колоть либо сбоку, либо сверху, вот так…
Казак продемонстрировал приемы.
— Потому та старинная шашка больше способна резать и рубить. В общем, ухватки там нужны другие. И хочу сказать, что кабы не сложнее они, те ухватки. А эта… красавица! Она на все годна: и рубить, и колоть, и резать! Ловкая шашка, ай, какая ловкая! В общем, с выгодой вас, ваш-бродь!
Никитка вмешался:
— Слышал я, что такими старинными шашками умельцы могли человека надвое распластать! Вот от плеча и до пояса. И это — в кольчуге! — парень в восхищении поднял палец вверх.
Ефим кивнул:
— Я тоже слышал. Только почему старинные умельцы? Вон, генерал Бакланов, говорят, так может. Он сейчас где-то возле Кизляра служит! — пояснил он для Плещеева, — Только все же сомневаюсь я, что так можно проделать, если противник в кольчуге. Сомневаюсь!
Потом казак подъехал к Плещееву совсем близко, почти вплотную, и негромко предупредил:
— Только имейте в виду, Юрий Александрович… Такая шашка, как сейчас у вас… Она сама по себе цельное состояние стоит! Сама по себе — трофей знатный. Даже никакой кровной мести не надо. Люди-то… они разные! И те, кто знает, что сия шашка из себя значит — они тоже разные бывают.
Плещеев задумался:
— И сколько же она стоит?
Ефим усмехнулся:
— А я не знаю! Их что-то никто не продает, даже не слышно о таком. Мало их! А кто владеет — так тот продавать не вздумает. Но сплетни ходили, что как-то в Ставрополе, какой-то князь из столицы такую покупал за две с половиной тысячи. И это — серебром, а не на ассигнации. В общем, имейте в виду!
По приезде они хорошо посидели за столом. Казаки радовались, что все прошло тихо: не всегда эти воины предпочитали сечу. Обошлось все — и ладно! Плещеев от предложения Ефима остаться отказался — в следующий раз! Все-таки нервов сегодня сгорело изрядно!
— Приеду, в баньке попаримся! — и подмигнул казаку, получив в ответ скабрезный смешок.
Ростовцев запропал. И это было на руку Юрию — ну не хотел он пока выходить в свет, не хотел знакомств новых, суеты и необходимости держать себя в соответствии с правилами приличного общества, контролируя каждый шаг и каждое слово. Не до того ему было, да и сомневался он в своих знаниях местного этикета!
И занятий было — выше крыши! Он даже в лазарет показался и, покривив душой, нажаловался эскулапам, что, дескать, плечо ноет — сил нет, и физиономию рана на щеке беспокоит. Те выписали ему бумагу, что крайне необходимо корнету Плещееву дополнительное долечивание.
«А то знаю я отцов-командиров! Всю прошлую зиму пришлось таскаться по всему Кавказу — под дождем, снегом и претерпевая различные тяготы и лишения!».
В штабе же, куда он и сдал медицинский «докУмент», ему рассказали, что Ростовцев убыл в город Ставрополь по служебным надобностям.
«Вот и пусть там сидит подольше! А то ведь этому разгульному кавалергарду отказать практически невозможно. Попозже ознакомлюсь с местным обществом и салонными вечерами!».
Вплотную собой занялся корнет. Вот впрямь — не на шутку! Заделался он предметом пересудов и сплетен: сидит дома, носа не кажет, а по утрам какого-то черта бегает с конем наперегонки по окрестностям!
Но и возвращаясь домой, Плещеев занимался разными видами гимнастики: подтягивался на балке каретного сарая до изнеможения и судорог в мышцах спины и рук; отжимался разными способами; прыгал и приседал. Ну и растяжку делать не забывал!
Еще и ножи метал в сколоченный из двухдюймовых плах щит, закрепленный на стене ограды. Не сразу начало получаться. Пришлось посидеть, помедитировать, вспоминая все, чему его учил маг Филип. Вспоминать тщательно — как замахиваться, если бросок от плеча; как держать руку, если бросок кистевой. Уйдя в себя, Плехов последовательно в голове воспроизводил всю эту науку. И лишь поняв, что вспомнил — переходил к практике. Правая рука работала уверенно, а вот левая порой подводила.
Он бы еще и стрелять начал, благо ему привезли заказанные в Ставрополе патроны, но боялся, что тут уж точно его не поймут. Ни квартирная хозяйка, ни соседи, ни командиры!
— Вы, ваш-бродь, Юрий Александрович, неужто в цирке собрались выступать? — ворча, спрашивал его Некрас.
Плещеев хмыкнул:
— С чего ты взял?
— Так, я еще в Варшаве как-то в цирке видел — мужики там здоровенные, вот как вы — все что-то скакали, чего-то дергались, чего-то показывали. Оно-то понятно — дамам да бабам такое шибко нравилось! Они ажно повизгивали, глядя на этих атлетов. Там один был — двух бабенок помоложе на плечи садил, с ними и по лестницам карабкался, и тоже — приседал да прыгал. Да вот и ножики также там, в цирке, швыряли!
— Нет, в цирке я выступать не собираюсь. Пока. Надо бы еще умений подтянуть. А говоришь, бабы аж повизгивали? Это же… м-да… это же хорошо, когда бабы повизгивать начинают при одном только виде мужчины!
Денщик хмыкнул:
— Так тут уже… Мне вот Дашка, кухарка, рассказывала, что купчиха-то Парашку-горничную мокрым полотенцем по морде отхлестала.
— Это за что она ее так? — удивился Плещеев.
— Так это… поймала она Парашку, — как та за вами в окно подглядывала. Только Дашка-то говорит, Парашка ей жаловалась, что, дескать, хозяйка и сама — нет-нет, да пялится через занавески, как вы тут кренделя выписываете. Вы бы, ваш-бродь, хоть рубаху-то не снимали бы… Нехорошо как-то получается.
— Вот еще! Я на своем дворе занимаюсь, за забором. Не на улице же я голышом бегаю? А кто подглядывает… тот пусть и стыдиться! Да мне и не жалко. Интересно им — пусть смотрят! Ты, кстати, договорился с горничной по поводу уборок?
— Окститесь, ваш-бродь! Да она же уже вторую неделю у вас прибирается. Али не заметили?
Юрий хмыкнул — и впрямь не заметил. Вроде бы чище стало, но как-то мимо него прошло.
— А когда же она убирается?
— Да вот как вы бегать за околицу отправляетесь, так она и приходит.
— Ага… ну, хорошо. А за сколько подрядил? — переспросил Некраса корнет.
— Да уж недешево! Тоже мне — цаца! Аж пять рублей в месяц попросила, бесстыжая! — сплюнул на траву денщик.
— Да ладно тебе! Бабе, небось, тоже какая-то копейка нужна!
— Ага, бабе, как же! Да Захар же у нее все и отбирает. Все копит на что-то, скопидом рыжий!
Плещеев задумался, прикрыв глаза. Левая рука категорически ему не нравилась — нож летел абы как! То — нормально, впиваясь в древесину досок, почти в цель; то — куда попало, а то и рукоятью вперед. Вот правая — осечек почти не давала. Броски удавались славные — точные, хлесткие! Так, что нож приходилось выдирать, раскачивая клинок за кольцо двумя руками.
«Вроде бы настроился! Ап!» — нож в этот раз с левой руки сорвался рыбкой, смачно чавкнув, впился в щит, — «Вот так-то, блядь!».
— Ай! — раздалось сбоку.
Плещеев открыл глаза — возле тропки, ведущей к леднику, замерла горничная. Он и не заметил ее и не услышал, как скрипнула калитка в заборе.
— Здравствуй, Паша! — улыбнулся корнет.
— Ох! Напугали вы меня, ваше благородие! — положила руку на грудь женщина, — Я и не заметила вас.
«Ага! Вроде бы глазки отводит, а сама косится!».
— Извини, не хотел, красавица! — улыбнулся он как можно доброжелательнее.
«Ну, допустим, красавицей ее не назвать, но — пусть!».
— А куда же ты собралась, милая?
— Да вот… в ледник нужно…, - пробормотала Параша.
— Все бегаешь, мечешься, вся в работе. Нет бы остановиться, дух перевести, поболтать со мной…
— А о чем же с вами болтать, Юрий Александрович? — прикусила губку она.
— Ну-у-у… хотя бы о том, как ты у меня прибираешься. Не обижает Некрас тебя?
Женщина фыркнула:
— Некрас… Некрас вон — пусть Дарью обижает!
— Что же ты, милая, так взор свой от меня отводишь? Или я так уж страшен? — мурлыкал Плещеев.
— Ну скажите тоже, Юрий Александрович… Какой же вы страшный? Вы вовсе не страшный… а наоборот…
— Ну так и посмотрела бы.
— Да… не могу я. Как-то… стыжусь. А еще… вдруг кто увидит?
— Хозяйка-то дома? — прищурился Юрий.
— Хозяйка-то? Нет, хозяйка уехала. К приятельнице своей. Обещалась только к ужину вернуться.
— А Захар твой дома?
— Захар уехал по станицам, товар скуплять.
— Так кого же ты боишься тогда? — наклонив голову, оценивая осмотрел женщину корнет.
«Да нет… так-то она вроде бы и неплоха. Не красавица, но… нормально, чё!».
Женщина вроде как задумалась — кого она еще может бояться?
— Ну-у-у… Некрас вот может увидеть, как я на вас… полуголого, пялюсь!
— Так и Некраса же нет! На рынок уехал…
— Ну… на рынок-то… это ненадолго.
— Так он на рынке всегда в трактир заходит — пиво пьет…
— Да? — женщина вздохнула вроде как безнадежно: причины стесняться кончились!
— Пойди-ка сюда! — позвал он ее.
— Куда это?
— А вот сюда…, - и Юрий боком, боком — подался в сторону приоткрытых ворот каретника.
— Сюда? А зачем?
С удовлетворением Плещеев отметил, что горничная, как та крыса под дудочку крысолова, медленно двинулась следом за ним.
— Иди-иди… Что скажу-то…
— Да? А что скажете-то? — «Эге! Да она как дышит-то? Все она понимает. Видно, самой хочется!».
— А вот иди сюда… Ну же, смелее. Я же не кусаюсь!
Дождавшись, когда женщина войдет в проем ворот, он, приобняв ее за талию, втянул в сарай.
Женщина ойкнула, но даже руки не подняла, чтобы как-то воспротивиться ему.
— Пашенька! А хочешь… я тебе рубль серебряный подарю? — «да-да… рубль в штанах, в которых я занимаюсь гимнастикой, оказался совершенно случайно!».
— Рубль? Серебряный? А за что? — казалось, что женщина впала в некое состояние гипноза — вроде бы и двигалась, и даже разговаривала, но находилась в оцепенении.
— Ну как за что, красавица? Как за что? — Юрий мелкими приставными шагами продолжал увлекать женщину в угол сарая, где был расположен здоровенный ларь.
— Ах! Так за что рубль-то? — напомнила ему оцепенело горничная.
— Рубль? Так за улыбку твою, за щечки, за губки алые…
— Ах, Юрий Александрович… Что же вы делаете? — «и опять ни слова против!».
Одной рукой придерживая ее за талию, второй он, судорожно перебирая ткань юбок, пытался нащупать край, чтобы поднять его. Удовлетворенно хмыкнул, нащупав искомое, и стал поднимать ей подол. Чуть опомнившись, женщина попыталась опустить юбки, но вяло и совсем неубедительно.
«А кожа на ноге у нее очень даже приятная. Чулок нет… Ну, тут чулки, как я понял, носят только благородные дамы! А может, нет — я в этом еще не разобрался!».
Женщина стояла, опустив голову, не шевелясь. Также одной рукой он впопыхах развязал шнурки пояса штанов, коленом отодвинул ее ногу в сторону.
«Эгей! Да она же вся… влажная уже!».
— Ах! — застонала Паша и, чуть затаив дыхание, мелко затряслась.
«Вот ни хренаж себе! Она что — уже кончила? Обалдеть! Но я-то — еще нет!».
Все увеличивая амплитуду движений, он начал входить в нее все сильнее и сильнее.
— Ах… Ах…, - доносилось у него от груди, куда уткнулась головой горничная.
— Подними голову! — попросил он шепотом.
— А зачем? — также шепотом отозвалась она.
— Я… я поцеловать тебя хочу!
Губы у нее были сомкнуты. Поцелуй у него получился поверхностный и посредственный, прямо скажем! Но языком он попытался раздвинуть их…
— Открой глазки!
— Не могу…, - сдавленно протянула она, — Я стесняюсь!
— Ну же, милая! Посмотри на меня! — и, дождавшись чуть приоткрывшейся щелки ресниц, — Приоткрой губы, хочу целовать тебя горячо!
— Не так шибко… Юрий Александрович! Большой вы для меня…
«М-да… я это уже тоже почувствовал! Ну ничего… как говорит медицина, там мышцы, а им свойственно растягиваться!».
— Обними! Закинь руки мне на шею. Вот, так-то лучше!
«Как там сказал поэт: «Лицом к лицу — лица не увидать?». Х-м-м… а вот так… когда смотришь на нее, прижавшись вплотную… она кажется вполне симпатичной! И рот… небольшой, но губы вполне чувственные. И глаза, которые казались глуповато-коровьими, сейчас, в полумраке сарая, предстают глубокими, чуть раскосыми и загадочными. А вот ножки у нее и впрямь — очень неплохи! Длинные, оказывается, у нее ножки, приятной полноты. И кожа на ножках — чудо как хороша!».
Сдерживая себя, дождавшись, когда женщина обмякнет второй раз, он на ушко спросил:
— Пашенька… а это… в тебя — можно? Не понесешь нежданно?
Женщина подняла голову и вполне осмысленно сказала:
— Можно… Навряд понесу. Уже пять лет с этим рыжим живу… и ничего!
«Ну что же… Тогда — вперед!».
Но все же он подождал, пока она снова начнет дышать горячо и прерывисто. Чтобы постараться прийти к финишу вместе!
Обняв его, она вновь затихла на его груди:
— Сладко с вами, ваше благородие… Не думала, что так сладко может быть. Бабы-то говорили: бывает, а я ни разу не чуяла.
— Что же… вот так-так — ни разу? — удивился он.
— Да с кем же? С Захаркой, что ли? Так ведь он… только о себе. Минута, другая и — уже набок повернулся и храпеть начал…
— Ты куда? А ну — стой! — не дал он ей встать на ноги и поправить одежду.
— Что же еще-то? — удивилась она.
— А ну-ка, подожди… Встань вот так вот…, - он снова задрал ей юбки и наклонил на ларь.
«Х-м-м… и задница у нее — вполне смачная! Красивая задница, вот что я вам скажу, господа офицеры!» — пробубнил про себя развратник-гусар.
Теперь уж он все-таки довел ее еще больше. Опершись на крышку ларя, закусив себе предплечье, женщина подвывала. Впрочем, не забывая активно подаваться навстречу ему…
Наряду с занятиями физподготовкой, Плещеев, точнее, Плехов, несколько раз подступался к вопросу о наличии магии в окружающем его мире. Вопрос этот сидел глубоко в его голове и зудел, зудел все время. Когда потише, если занятий и без того хватало, а когда и вовсе переходил в стадию зубной боли, когда он был более свободен.
Плехов неоднократно пытался понять — есть ли вокруг него нечто, что можно отнести к силам природы. Но либо что-то мешало, как, к примеру, необходимость общаться с окружающими, либо что-то еще отвлекало. И его попытки разбивались мелкими брызгами. Он уже пару раз в раздражении решал — ну их на хрен, силы природы эти. Не выходит, значит и нет вокруг ничего! Но, поостыв, раз за разом возвращался к этой проблеме.
Плещеев обратил внимание, что в плохую погоду, при сильном либо моросящем дожде, он даже намека на отклик окружающего мира не слышит. Вот в ясную погоду что-то цеплялось за его попытки, но смутно и очень неотчетливо.
«Да ведь еще и помедитировать толком не получается! Вечно кто-то мешает: то Некрас с его ворчанием по любому поводу, то сосед некстати раньше придет, то Паша… Но последняя хотя бы несла и приятные эмоции!».
Он несколько сместил время уборки в своей комнате. Ну да, для этого самого и сместил! Только ведь еще приходилось и подгадывать, чтобы приказчик, который муж Захар, отсутствовал. Желательно, чтобы и купчиха куда-нибудь выехала. Горничная жаловалась, что при общем согласии на подработку у господ офицеров, хозяйка все равно придиралась к ней: то время уборки у Плещеева купчихе не нравилось, то чересчур долго Парашка отсутствует, убираясь у квартирантов.
В итоге договорились так: женщина сама определяет возможность — мужа нет, хозяйка уехала. Вот тогда… Хотя и сам Плещеев мог отсутствовать в это время! Тогда — просто уборка. В целях конспирации горничная даже у Гордеева начала прибираться, чему подпоручик был весьма рад. Похоже, Максим не догадывался, что Плещеева с горничной связывает что-то еще, кроме наведения порядка в комнатах. А Юрий постарался укрепить «легенду», сказав соседу, что горничная согласилась убираться за пять рублей в месяц, что было немало. Но отступать женщина не хотела, вот и предложено ей за те же деньги убирать еще и комнату Гордеева.
По словам Паши, у подпоручика и убирать-то толком не надо — тот еще аккуратист, но пару раз в месяц минимальная влажная уборка все же была необходима. Худо-бедно, а раз в неделю свидания все же получались. В комнате у корнета.
Денщик же, старый прохиндей, сразу смикитил, что дело нечисто, но лишь усмехался в усы и с готовностью удалялся на это время.
«Еще бы не с готовностью! Когда ему дозволялось отсутствовать довольно долго, а пуще того — тратить небольшие деньги на посиделки в трактире на рыночной площади с кружкой пива в руке!».
Возвращаясь к занятиям… Юрий уже несколько раз смутно ловил наличие некоего явления, которое было больше похоже на марево в знойный день. Но вот как подобраться к этой субстанции — не представлял. Стоило лишь нарушить состояние отрешенности, как пропадало и все остальное. Невозможно же войти в это поле марева? Стоит подобраться поближе и — нет его!
Кроме того, в те немногочисленные опыты, когда удавалось без препятствий погрузиться в медитацию, Плещеев вроде бы и замечал некое… скажем так — движение вокруг себя, совсем смутно… почти неразличимо что-то вокруг присутствовало, но вот поймать тонкую настройку на это «что-то» — не удавалось. Никакого «тумана», как на Айке, не было и в помине, не говоря уж о возможности втянуть эти невесомые нити и пряди в себя.
«Все здесь по-другому! Но пробовать — надо!».
Что-то стало получаться лишь тогда, когда сновидец решил попробовать проделать это в лесу, вместо занятий гимнастикой и тренировки. К этому времени, кроме полянки с родником, он еще обнаружил и весьма уютную прогалину на склоне Машука, на другой его стороне от Пятигорска.
И вот тут… Тут он что-то явно почувствовал. Было вокруг него некое поле…
«Нет, не поле! Это было сродни испарениям, идущим снизу вверх!».
Не сразу он додумался, что «испарения» эти идут от травы, по причине времени года — редко когда зеленой. А еще таковые испарения шли от кустов, а больше — от деревьев! Но тонкие, невесомые пряди этих испарений шли не только снизу вверх, они еще и окутывали растения. Траву, к примеру, совсем незаметно, невесомо. Кусты — те были окутаны чуть сильнее и заметнее. А самые сильные… Пусть будут — «эманации», были заметны вокруг деревьев. И чем больше и старше было дерево, тем более плотно оно было окутано этим «коконом». Хотя и именовать это коконом было тоже неправильно! Слишком уж… слабыми были эти нити.
Тогда Плещеев попробовал входить в транс, соприкасаясь с каким-либо лесным великаном. Вот тут было куда как лучше!
«Интересно-интересно! Вот во всех «фэнтезях» с растениями хорошо «работали» именно эльфы. Я что — в эльфа превратился?».
В тот раз Плещеев даже уши свои тщательно ощупал, рассмеявшись в итоге. Никаких острых краев ушей у него не было, и это успокаивало.
Что еще заметил маг-корнет, так это то, что с какого-то момента выбранное для экспериментов дерево начинало как будто отторгать его. Стоило выбрать кокон вокруг ствола, и все — тянуть эту зеленую энергию вроде бы и получалось, но было крайне сложным занятием!
«То есть дерево как будто говорит — вот это бери, а дальше — хрен тебе! Может тянуть энергию прямо из дерева — как-то вредит ему?».
Проведя несколько наблюдений, он определил, что за какой-то промежуток времени… Примерно за неделю — дней за десять кокон вокруг «выдоенного» дерева восстанавливался. И это было — очень хорошо! То есть на обнаруженной им поляне, вкруг которой росли все больше дубы-великаны, можно было собирать «силу» ежедневно. Пока он обойдет все деревья, первые — уже восстановят «кокон».
Но — опять же проблема! Он не мог запастись этой магией надолго. Уже через час-полтора исследователь сам чувствовал, как собранное им постепенно истекало, растворялось в никуда. А через несколько часов — как и не было ничего!
Тогда он попробовал тянуть энергию у стоявшей во дворе снимаемого флигеля шелковицы. Тютины, по-местному. Дерево было очень большим! Как бы не метров пятнадцати высотой, а диаметром ствола — да чуть не в три обхвата! Получилось!
Через некоторое время экспериментов он даже почувствовал, что эта растительная энергия имеет свой «вкус»! У дубов, к примеру, он чувствовал некую тягучесть, даже вязкость набираемых сил. И казалось — даже горечь коры он чувствует! Они, силы эти дубовые, и хранились чуть дольше! А у шелковицы — в той явно чувствовалась сладость, как от ягод, которые летом во множестве запасала хозяйка с домочадцами — на брагу! Но сила шелковицы была как приятнее «на вкус», но также и легче, невесомее — пропадала куда быстрее, чем у дубов.
Постепенно Юрий натренировался на деревьях, мог мимолетно заметить эти коконы, а притронувшись к ним на несколько секунд рукой — восполнить запас. Только вот в городе сил у деревьев было несоизмеримо меньше.
«Может, люди или животные, прикасаясь к деревьям, сами того не зная, собирают эту энергию?».
По мере освоения местных сил зеленой природы, приобретались и навыки распознавания других источников. Далеко не сразу он обратил внимание на тонкие пряди серо-коричневого цвета, напоминающие легкий дымок. Пряди эти шли от земли, от камней. Попав случайно на свежевспаханное поле, которое чем-то засаживал местный крестьянин, заметил, что этот «дымок» куда как гуще и сильнее, чем от земли в других местах.
«Получается, что земля отдает свои силы? А пашня делает это гораздо интенсивнее и заметнее. То есть в целине силы тоже есть, но держатся крепче!».
Камни, кстати, были крайне «скупы» на силу.
«Жадные какие!».
Попробовал он посетить и знаменитый Провал. Вот где сила камней клубилась постоянно и густо! Но была она… темно-серого цвета, довольно неприятной «на вкус». Да так, что Плещеев поспешил поскорее убраться оттуда.
«Ну ее на хрен! Непонятно вообще — как она влияет на человека, и что произойдет при попытке собрать ее. Какие-то предчувствия нехорошие или… интуиция?».
У воды здесь тоже была своя сила. Но в ручьях и родниках она еле чувствовалась. Вот наблюдения за Подкумком привели к выводам, что больше всего этих… эманаций — посредине реки. Даже не посредине, а, скорее всего — там, где проходил наиболее сильный поток. На стрежени, то есть! Но — как туда добраться, чтобы попробовать ее собрать? Вот в чем вопрос!
Следующим этапом были… Пока только раздумья — как это можно использовать, и можно ли использовать вообще? Сейчас Плехов крайне сожалел, что в общении с Филипом не был более внимательным, вдумчивым и прилежным учеником.
Но! Зуд жажды попробовать он же никуда не делся, да? Юрий помнил, как можно лечить людей — массажем, заживлением ран. И пусть Филип тогда не продвинулся в его обучении дальше небольших, поверхностных ран или же — лечения ауры человека, ее очистки…
«… мы не привыкли отступать! Нам расколоть его поможет…».
«М-да… киножурнала «Хочу все знать!» здесь не водится. И Филипа нет. Но… желание-то попробовать — есть!».
В качестве подопытных кроликов Плещеев выбрал… Ну, себя, прежде всего! Потом — Некрас и горничная Паша. Но, прежде чем приступить к опытам, нужно было разобраться — а все ли правильно понимает маг…
«Хотя — какой маг? Маженок, если можно так выразиться! Жалкий недоучка, даже не подмастерье!».
Так вот… аура! Распознав силы природы, постепенно Плещеев начал различать и силы природы, свойственные именно телу человеку. И только здесь понял, что имел в виду Филип, говоря об диагностике ауры, ее цвете, насыщенности и прочем. Далеко не сразу Юрий научился «видеть» те или иные болячки во встреченных им людях.
«М-да… видеть-то — вроде и вижу, а вот что это такое? Хрен пойми! Ведь я не врач, и не маг, чтобы по красноватому пятну у человека в районе живота, поставить диагноз. Что это там у него болит? Желудок? Кишечник? Или он просто вчера перепил, вот печень и барахлит, работая на износ!».
Но… не попробуешь — не узнаешь!
Решил начать с себя. Правда… Сначала пришлось вновь симулировать недомогание перед докторами лазарета, подкрепляя придуманный «недуг» бутылкой хорошего по здешним меркам коньяка. Не «Мартель», конечно, что они тогда бездарно «вылакали» офицерской компанией под аккомпанемент его песен, но тоже — ничего. Ну вот никак не хотелось сейчас Плещееву ехать куда-либо по велению отцов-командиров. Но, хоть совесть и подкусывала его, справку он получил и благополучно сдал ее в штаб.
Стоя перед зеркалом, корнет разглядывал себя.
«М-да… за прошедшие полтора месяца интенсивные упражнения явно дали о себе знать. И плечи будто бы стали чуть шире, по крайней мере — мышцы наметились. И грудные — уже не так позорно малы! Ну да ладно, приступим!».
Шрам на его левой щеке был… х-м-м… некрасив! Нет, так-то — шрамы украшают мужчин. Но безобразный рубец… Точнее, два коротких рубца! Требовали вмешательства пластического хирурга.
«Вот сейчас мы и посмотрим, что ты за хирург! На какую буковку — «е» или «и»!».
Энергия шелковицы была припасена в должном количестве и пока еще не успела рассеяться из тела экспериментатора.
«Как там Филип говорил… Представить, что на ладошках образовались тонкие щетинки, да? И через эти щетинки и гнать вот эту силу. Ну-с… начнем, благословясь!».
Проводя ладонью по келоидной ткани рубца, Плещеев почувствовал узнаваемое теплое покалывание.
«Значит — все правильно делаю! Тогда я примерно это же и чувствовал!».
Винить Ефима Плещеев и не думал. Сейчас — это вполне привычно, вот такие шрамы. И то, что казак тогда зашивал ему морду лица грубо… Так и от опытного врача другого особо ждать не приходилось! Шрам уже давно посветлел, стал розоватого цвета. Только вот довольно широк он был. И Плещеев сейчас не старался свести его совсем. Вовсе нет! Да и было ли это вообще возможно? Но вот уменьшить, сделать светлее и тоньше…
«М-да… нет, ну это и понятно, что за один раз ничего не получится! Бум работать!».
Юрий был не совсем глуп, а потому, прежде чем переходить к своей физиономии, потренировался на шраме на плече. И за несколько сеансов тот уже не казался безобразно багров, широк и неприятен. Вроде бы… Не казался таковым.
«Или это я сам себя так успокаиваю? Ну-у-у… эффект плацебо тоже никто не отменял!».
Почти одновременно… Почувствовав, по крайней мере, что сам себе не навредил, Плещеев завел разговор с денщиком.
— Некрас! А вот скажи-ка мне… ты о моей семье что-нибудь знаешь?
Денщик удивился, почесал затылок:
— Так это… ваш-бродь… Мы ведь с вашим батюшкой сколько лет вместе прослужили! Сначала-то я в эскадроне служил, это уж потом он меня к себе денщиком взял. Так что… Александра Васильевича-то я знаю, а как же?! Как иначе-то?
— Да я сейчас не про батюшку! Про деда моего, про бабушку — что слыхал?
— Ну, так… Что слыхал? Понятно, что я их и не застал даже! Про деда вашего… Что сказать? Что слышал, то ись… Кирасиром он, значит, был. Товарищем полкового командира на пенсион вышел. Подполковник — не хухры-мухры! Говорили — все войны последние собрал в кучу, то ись воякой был добрым! Ранен сколько раз, ордена имел без счета! Заслуженный человек!
Плещеев и сам все это знал, даже получше, но цель у него была иной:
— А про бабку — что скажешь?
Денщик хмыкнул:
— Ваш-бродь… Да к чему вопросы-то энти, не пойму я? Мы ж, когда в имение к вам приехали, то не было в живых ни деда вашего, ни баушки, стал-быть…
— Но о том, что она была грузинка — ты знаешь?
— А-а-а… То — знаю! Из местных она, да! Абашидзе же, правильно? — неуверенно посмотрел на корнета Некрас.
— Правильно! — кивнул Юрий к явному облегчению денщика, — А вот… слышал ли в имении, что-нибудь говорили… Что она знахаркой была, людей, дескать, лечила?
Денщик задумался, с неуверенностью кивнул:
— Что-то может и слышал такое… Но не помню что, толком…
«Х-м-м… правильно наведенные вопросы облегчают человеку понимание — чего требуется собеседнику. А если собеседник — человек, от кого вопрошаемый лично зависим, то… Потом он сам что-либо додумает! А через месяц и убежден будет, что все такое не раз слышал!».
— Да к чему вы ведете-то, ваш-бродь…
Плещеев хмыкнул, не торопясь набил трубку, выжидая, когда Некрас созреет к продолжению разговора.
— Людей она умела лечить. Людей, а еще говорят — скотину пользовала.
Денщик уже с большей уверенности кивнул:
— То дело такое… Это бывает! Есть у некоторых такие свойства. У нас вот был в эскадроне унтер один, из старослужащих…
Плещееву вовсе не улыбалось выслушивать рассказы старого гусара, а потому он довольно невежливо перебил:
— Потом расскажешь… А пока — к бабке вернемся! Так вот… бабуля такое умела. Только она же… Православной была и истинно верующей.
— Царствия ей небесного, пухом ей земля! — перекрестился денщик истово.
Плещеев машинально повторил за Некрасом.
— М-да… так вот. Вот всю жизнь бабуля и была в терзаниях — и в Бога нашего, Иисуса Христа, веровала, но и способности свои забыть не могла. Да и приходилось ей… время от времени! Людям помогать. Правда, не любила она этого — все боялась, что молва пойдет. Дескать… ведьма.
— Свят, свят, свят! — перекрестился Некрас, но уже без особой ажитации, — Да ну… ваш-бродь. Ерунда все это! Ежели истинно верующий и имеет какие-то склонности… к примеру, коней или там… коров, да пусть и людей пользовать, то… я так понимаю — не от лукавого сие, а истинно — от бога нашего способности. Какая уж тут ведьма?
— Но ведь сам знаешь — на чужой роток не накинешь платок! Люди-то… они разные! Какие-то по глупости, кто-то — от зависти… Или еще как — а ну как сплетню пустят?
— То — так! Правда ваша, ваш-бродь! Иному и причин не надо — так распишет, разнесет по губернии, что уж и диву даешься — откуда что взялось! — Некрас сейчас был полностью согласен с корнетом.
— Ну так вот… Подошли мы, Некрас, к сути разговора!
— Слухаю вас, ваш-бродь! — весь подобрался денщик.
— Ты, старый гусар, тайны хранить умеешь? — в упор посмотрел в глаза Некраса Плещеев.
Некрас опешил, повел головой, немного задумался:
— Что ж вы, ваш-бродь… Рази ж я когда-нибудь? Разве ж я… дал повод-то?
— Не дал! Не дал никакого повода, старый мой дружище! — хлопнул по плечу денщика Юрий.
«Ох и сволочь же ты, ваш-бродь! Ну и паскуда же ты! Ну на хрена ж ты старого человека так доводишь?».
Но… «Надо, Федя! Надо!».
— Служил ты честно и царю-батюшке, и моему отцу служил с честью! Как и мне сейчас служишь. Но ведь дело-то… в каком я тебе хочу раскрыться… оно ведь — того, больно щекотливое… Вишь ты, как оно выходит!
Денщик встал, вытянулся во-фрунт:
— Ваш-бродь! Вот как перед Христом-Богом… Да я ж на кресте, если надо!
— Сиди, старик! Сядь, мой друг! — взяв денщика за плечо, Плещеев чуть встряхнул того, и, надавив, заставил сесть на место.
— Вот что я хочу тебе сказать, Некрас… Даже… Признаться вот в чем!
Денщик был — само внимание!
— Видно, от бабки мне то перепало! А иначе — как же? Когда я сюда приехал, в первое время не мог понять — что не так? — «В актеры бы тебе податься! Мудило ты, а не ваш-бродь! Обманываешь старого, простого человека. Служаку верного!», — Только потом… не сразу… начать соображать, что видно склонности мне эти от нее передались.
— Это какие же? — с непониманием, но и с честным старанием понять, уставился на него Некрас.
— Думаю… те склонности, что позволяли ей лечить!
«Ага! Еще и в позу встань, эдак подперев бочок ручкой!».
— Ишь ты-ы-ы…, - протянул пораженно денщик.
— Видно… видно, родина бабкина так на меня повлияла. Сродственность, видимо, какая-то появилась! Попробовал тут я, Некрас, себя полечить… И знаешь, что… По-моему — у меня стало получатся!
С денщика можно было писать картину: «Жена Лота, соляной столб, в натуре!».
— Надо выпить! — скорее сам себе пробормотал Плещеев.
Команда, поданная неявно, была Некрасом воспринята правильно! Он подорвался и унесся к себе в каморку, где, побрякав чем-то, вернулся с бутылкой водки в одной руке и парой яблок — в другой.
— Себе тоже налей! — кивнул Плещеев, что денщик со всей душой и проделал.
Выпили. Плещеев похрустел смачно яблоком. Некрас несколько ожил, немного уложил в себе принятую информацию и согласился:
— Скорее всего… Так оно и есть, ваш-бродь! Горы, родина бабкина… И что же?
— Ты не обратил внимания на мое плечо? А на щеку? — покосился на денщика Юрий.
Тот задумался, посмотрел на физиономию корнета. С восторгом хлопнул себя по коленям:
— А я-то все думаю… Как это так?! Больно уж быстро у вас все зажило! Еще думал — как на со… Извиняйте, ваш-бродь, обмолвился!
— Ничего! Поговорка, чего там! — отмахнулся Юрий.
— Я ж и смотрю… как так? И шрамы даже светлыми стали! Я вот… под Гнейзенау — под палаш прусского кирасира попал, так за малым чуть не помер. Долго лечился, однако и до се… как непогода, так бок все ломит и ломит!
Плещеев помолчал, потом, как будто нехотя:
— Вот и думаю… если Господь Бог… дал мне такое, то… надо же как-то использовать сей дар? Не так ли? Но опять же… слухи, сплетни, молва. Ты язык за зубами удержишь ли?
Денщик попытался вновь вскочить и уже занес руку для креста…
— Сиди! Верю! Вот, мой старый друг… я тут подумал: как бы мне проверить — так ли это? Может случайно все?
Некрас согласился не сразу. Нет, дело даже не в боязни, не в сомнениях его. Таковых не было вовсе. Он считал, что Плещееву не пристало лечить простого денщика! Но… убедил Юрий старого гусара.
Несколько сеансов лечения… Некрас не стал молодым жеребцом. Тут Плещеев даже не загадывал — понимал, что не омолодит старика. Но… Подлечить, подновить немного порядком изношенный организм верного человека. Почему нет?
И вот тут таилась закавыка! Может, это Некрас сам себя убедил в воспрянувшем теле? Может быть такое? Да хрен его знает! Вроде бы аура денщика, это Юрий видел сам, стала посветлее, меньше стало красных пятен, сероватых участков непонятных образований. Но…
«Выборка нерепрезентативна! И еще — нужно было дурню с самого начала вести дневник! Сначала описать — что было, что делал, что получилось. А так… Насколько я прав?».
И тогда Плещеев решил привлечь к экспериментам… горничную!
«А что? Телом я ее владею почти полностью. Периодически. Она хоть женщина и молодая, но тут — у кого здесь нет болячек? Да у всех — что-то, да есть! Вот и опробую, так сказать!».
Но Паше он признаваться не стал. Решил действовать «в темную»! А там — посмотреть на результат. Тем более, как помнил Плещеев по опыту Каннута, воздействовать на организм женщин у него получалось!
«Вот и совместим приятное с полезным!».
И откладывать в долгий ящик Плещеев был не намерен. Прикинув план работы, Юрий все же решил, что нужно как-то для себя фиксировать результаты. Значит…
Во время очередной встречи, после «первого подхода к снаряду», он, пользуясь тем, что женщина, застыв к неге, уткнулась лицом в подушку, внимательно присмотрелся к ней.
«Ага… поясница у нее побаливает. Ну… трудится человек, да все больше в наклон. Немного ноют кисти рук, тоже — от работы. Волосы чуть тускловаты. Вот это — точно поправить можно, я по девчонкам в таверне видел результаты. Как чуть ранее заметил — груди можно поправить, самую малость, а то чуть обвисли. Я помню, как это делал Филип. Не видел, но он рассказывал! Ну что, Пигмалион? Будем лепить свою Галатею? А куда деваться? Будем!».
Как ни хитрил Плещеев, как ни «ныкался» от командования за фальшивыми справками из лазарета, а все же — «встрял»!
— Ну что же вы, голубчик? — ласковым, участливым тоном увещевал его господин подполковник и квартирмейстер по совместительству, — Вы поймите меня правильно — ну кого я могу сейчас отправить с этим большим обозом? Все господа офицеры — «в нетях»! Кто захворал, кто от ранений лечится, кто уже послан с получением. А кого со службы сорвать — ну никакой возможности! Из опытных офицеров только вы и остались!
«М-да… вот я и стал уже «опытным» офицером. Как-то быстро, нет? Да «лепит он горбатого», без сомнений — «лепит»! Это он меня так «на арапа» берет! Опытный, как же — чуть больше года здесь и уже — опытный! Льстит мне, господин подполковник. По принципу «Если не вы, то — кто?». На «слабо», значит? Но как же не хочется никуда ехать-то, а?! И с магией только-только что-то начало получаться, и вот же ж…».
Однако в душе Плещеев понимал, что… Долго он прохлаждался после ранения, долго! Два месяца кайфовал в ничегонеделанье. Как говорится, пора и честь знать!
«Но какого, спрашивается, хрена такой большущий обоз? Какого, я вас спрашиваю, тянули с его отправкой? Это же уму непостижимо — тянуть в ноябре обоз по Кавказу. Да не куда-нибудь, а — в Тифлис! Про наличие перевалов по Военно-грузинской дороге — забыли? Людей и припасы угробить не опасаетесь?».
Но сии вопросы задавать нужно не Веселовскому, а — в Ставрополь, в главный штаб Кавказской линии! Или даже — повыше, мать их за ногу, штабных крыс!
— Я не отказываюсь, Петр Васильевич! — хмуро покачал головой Плещеев, — Вовсе нет! И вы меня не так поняли. Я другого опасаюсь: как мы пройдем перевалы? Дожди прошли, и другие — на носу. На перевалах — лед как минимум, а то и снег уже лег. И куда мы?
— Меня заверили, что тягловый состав будет подготовлен соответственно! Нет, господин корнет… Я лично проверю, как обстоят с этим дела, лично! Ну а вы, голубчик, собирайтесь. Три дня вам на сборы, а далее — с богом!
Наплевав на все «заскоки» бывшего Плещеева, в этот раз корнет задвинул подальше в шкаф гусарскую форму и оделся соответственно — в подаренную ему казаками горскую одежду. К тому еще и душегрейку овчинную прикупил — в горах лишней никак не будет! Это к имевшейся бекеше. Еще и кальсоны байковые — несколько пар. Вместо шикарного шелкового бешмета — бешмет же, только толстой шерсти. И нижние рубахи — тоже байковые.
«Запас карман не тянет!».
Бурка — само собой, кошма еще во вьюке и стеганые попоны для лошадей. Чёрта он решил не брать — жалко стало такого коника. А вот две кобылы: хорошую, трофейную и вторую, казенную, под вьюки — в самый раз! Когда дошло, хмыкнул про себя:
«Вот так у нас всегда: как что ни сложнее — баб впереди! Что баб, что кобыл!».
Ранним утром Плещеев сидел у крыльца штаба, равнодушно поглядывая на подходящих на службу офицеров. Те посматривали на «горца» с недоумением и некоторой опаской — кого это черти принесли, и на кой хрен? Не все сразу узнавали корнета в данной одежде, что того изрядно веселило. Часовой же, предупрежденный корнетом, молчал, пряча ухмылку в густых усищах.
На крыльцо вышел Веселовский с Рузановым. Подполковник поглядел на вытянутый из кармана «брегет» и с досадой протянул:
— Ну, где же корнет? Опаздывает что-то!
Адъютант заверил квартирмейстера:
— Юрий Александрович — офицер дисциплинированный! Непременно вот-вот подъедет.
Юрий аккуратно выбил трубку о столб коновязи, поднялся:
— Ассалум алейкум, господин подполковник!
Веселовский, до этого искоса кинувший мимолетный взгляд на «горца» и равнодушно отвернувшийся, даже чуть подпрыгнул от неожиданности:
— Господин корнет! Что вы себе позволяете?
Юрий пожал плечами:
«А что я себе позволяю?».
Но начальствующее лицо быстро сменило гнев на милость, развеселившись:
— А я-то думаю — чего это тут абрек сидит, а часовой — ни гу-гу! — подполковник повернулся к часовому, — Ну, я тебе, братец, задам!
И погрозил эдак — пальчиком!
— Часовой, ваше высокоблагородие, службу знает! Он меня первым делом проверил и опознал. Потому и сижу здесь, — отвел беду от нижнего чина Плещеев.
— Так почему же — здесь сидите, а не прошли в кабинет ко мне? — попробовал возмутиться Веселовский.
— Господин подполковник! Смею напомнить: вчера вы сказали — встречаемся возле штаба в восемь нуль-нуль. Вот — я здесь! Возле штаба — это же не в кабинете, не так ли?
— Вот уж не замечал в вас, корнет, ранее такой педантичности и скрупулезности! — съязвил подполковник и велел подать коня, — И все же, корнет… чертовски непривычно видеть вас в такой одежде. Вылитый абрек! Псыхадзэ какой-то…
— Что касается одежды… так я уже успел убедиться, что удобнее ее в наших обстоятельствах ничего и не придумать.
— Возможно, вы и правы, Юрий Александрович! Ну что же… Поедемте, я вас представлю казакам…
Саму дорогу вспоминать впоследствии Плещееву было невыносимо! Если, миновав Моздок и доехав до Владикавказа, колонна особых трудностей на пути не встречала, то после этих «ворот» на перевалы… Сколько раз Плещеев материл себя за покладистость и исполнительность?! Дожди, дожди, дожди… И чем выше поднимался обоз, тем становилось, понятное дело, холоднее. Сколько раз Плещееву, наравне с казаками и возницами, приходилось плечами подталкивать фуры и телеги — кто бы посчитал? Вымотался, осип от мата, провонял потом и дымом костров, грязный, как черт!
В Тифлис они вкатились никем нежданные.
— Мы уже, господин корнет, и не чаяли этой колонны! — равнодушно пожал плечами «штабной» в штабе гарнизона, — Да и стоило ли? Риск-то какой! А если бы метелями на перевалах прихватило? Ну да — ладно! Примем, обогреем, отдохнете… Я так понимаю, вы с нами до весны? Могу предложить неплохое место для проживания.
Но Плещеев рвался домой.
«У меня там планов — громадье! Нет-нет-нет! Пусть здесь куда как теплее, но… В Пятигорск! Как те сестры — «В Москву!». Да и налегке пойдем. Казаки здесь на службе остаются, возницы — знали, на что подписывались и теперь гадают, где примоститься на проживание, и где найти подработку. А меня здесь — абсолютно ничего не держит! Хорошо бы попутчиков найти!».
Попутчики, на удивление, нашлись! Один «штабс» ехал в Россию, в отпуск. Еще один, поручик-«нижегородец» — тоже, только вследствие перевода в другой полк, на повышение. Нашлись и еще с десяток нижних чинов разных родов войск — кто куда. «Штабс» оказался тертым калачом по поводу проводки колонн по перевалам, лично осмотрел снаряжение и амуницию каждого попутчика. Наконец, тронулись…
И опять эти… перевалы, мать иху! Матов уже и не было. Было только отупение от пронизывающего ветра, холода, промораживающего насквозь, резь в глазах от дыма очага в саклях, предназначенных для таких, как они, скитальцев. Можно сказать, перевалили они на ту сторону… на морально-волевых! Что говорится — «на зубах»!
Хорошо еще, что никого не потеряли. Простуженные были, лежат сейчас в местном лазарете. Но, бог даст, выздоровеют. Еще радовало Плещеева, что он и лошадей смог сберечь, сохранить!
Однако и тут не все! Зарядили дожди на неделю — «веселые», ледяные! А Плещеев, глядя на огонь в очаге трактира, все перебирал в голове свои задумки и вспоминал происшедшее за последнее время…
Вообще-то, это не трактир, а обеденный зал постоялого двора. Сам двор был унылый, серый и совсем неуютный.
«Уж с таверной Бруно — точно не сравнить!».
В комнатах было промозгло, но хоть клопов не было. Да и кормили тут не очень. Как пояснил половой, летом здесь все же поживее: движение вглубь Кавказа и назад идет постоянно. А сейчас… Сейчас зима.
«Как они тут службу несут? По сравнению с Владикавказом Пятигорск предстает в образе невиданной роскоши и красоты «столица»!».
Надо признать, Владикавказ сейчас даже не город! Крепость, несколько разросшаяся и выплеснувшаяся за пределы земляных рвов и таких же стен. Внутри крепости остались основные и главные здания — дома коменданта, штаб- и обер-офицеров, гауптвахта, главный цейхгауз да лазарет.
«А-а-а… еще старые казармы!».
Снаружи крепости расположились старый и новый форштадты, казачья Владикавказская станица. И вообще, увидеть гражданскую одежду здесь — не так-то просто! Основное население — военные. Расположены здесь: седьмой линейный кавказский батальон, батальоны Навагинского пехотного полка, саперный батальон и артиллеристы. То есть — мундиры всех мастей. И даже местную горскую одежду увидишь не враз, хотя непосредственно к крепости примыкает осетинский аул, а чуть дальше — несколько ингушских аулов. Еще — Васильевская слободка, но что это такое — Плещеев не понял.
Можно было бы поселиться в обер-офицерском доме, но… теснота там — невероятная! И местным-то младшим командирам места не хватает, а уж проезжим? Хорошо хоть побаниться пустили в батальонную офицерскую баню!
«Баня эта — вот ни хрена не Ефимовская в станице Кабардинской! Тепла толком не было, а уж про жар — вообще молчу! Воды, правда, горячей было вдоволь!».
Поэтому и сидел сейчас Плещеев в одиночестве возле очага этого постоялого двора и, разложив заведенный им «для опытов» блокнот, пытался вспомнить и записать все то, что он пробовал по вопросу сверхъестественных способностей, и что у него из этого получилось. По причине сданной в стирку и чистку одежды, сидел он… х-м-м… явно не по форме одетый: на чистый байковый бешмет — овчинная душегрейка, суконные шаровары, прикупленные по случаю в Тифлисе, да войлочные чуни на босых ногах.
Отпускной штабс-капитан уговаривал их без остановки следовать дальше, но сам корнет и поручик-«нижегородец» категорически отказались.
— Побойтесь бога, господин штабс-капитан! — пожал плечами Юрий, — Дайте хоть дух перевести немного после нашего анабазиса. Эти перевалы — кого угодно доведут до ручки! Надо передохнуть, отоспаться в тепле, а также — помыться, да и одежду привести в порядок. Кони, опять же, отдохнут. Дожди же идут! Вот пока дух переведем, глядишь, они и закончатся. Ну, или хотя бы чуть стихнут…
«Штабс» был вынужден согласиться. Он и поручик, после ужина, сдобренного изрядной порцией водки, отправились почивать, а Юрий… Ну — про это уже сказано.
В обеденный зал с улицы зашли двое. В бурках и башлыках. Но когда пришедшие сняли верхнюю одежду, Плещеев определил по мундирам: «нижегородцы». Один из пришедших, капитан в потертом и выцветшем мундире, подойдя к Юрию, представился:
— Капитан Васильев! Добрый вечер! Мне сказали, что здесь квартируют офицеры, приехавшие из Тифлиса. Не подскажете — где их найти?
Корнет поднялся, кивком отдал приветствие:
— Корнет Плещеев! Из Пятигорска, следую из Тифлиса к месту службы. Я и еще двое офицеров, штабс-капитан Звонарев и поручик Громов, вчера прибыли во Владикавказ из Тифлиса во главе сборной команды нижних чинов. Товарищи мои после ужина пошли отдыхать. Чем могу помочь?
— Вот вас-то мне и надо, корнет! Разрешите? — капитан кивком попросил разрешения присесть за столик Юрия.
Плещеев закрыл и убрал блокнот. Пусть он и старался писать с сокращениями, да еще такими, что понять смысл мог только он, но… Незачем другим видеть, чем он занят!
— Прошу, господин капитан! — указал на стол корнет.
— Макар! Закажи там поужинать что-нибудь. Да скажи этим… пусть приготовят как положено. Иначе канальям несдобровать — так и передай! И себе что-нибудь тоже закажи! — капитан, скинув перчатки в фуражку, откинул ее на соседний стол, — Что предпочитаете пить, корнет?
Вообще-то… Плещеев не далее часа назад уже поужинал, но ужин был, как уже было сказано, очень — не очень! Да и после недели питания вяленой кониной и замершими лепешками…
— Я бы предпочел глинтвейн, господин капитан. Сами понимаете — на перевалах сейчас… студено!
Капитан кивнул согласно и решил сам поторопить местных поваров.
«Похоже, что он местный. Да и авторитет имеет, если так понукает работников постоялого двора!».
Ужин, приготовленный максимально быстро, не шел ни в какое сравнение с тем, чем кормили их прежде. Ароматный и шипящий жиром люля-кебаб; свежие, еще горячие лепешки; сыр нескольких видов. И парящие кружки ароматного вина!
Плещеев хмыкнул и поджал губы:
«Может, местных поварят нужно было сначала плетью выходить?».
— Я вас слушаю, господин капитан! — кивнул Юрий.
— Сергей Геннадьевич, с вашего позволения. Давайте без чинов, корнет! — предложил капитан.
— Тогда… Юрий Александрович. Чем могу служить?
— Видите ли, Юрий Александрович… Я являюсь командиром местной охотничьей команды. Хоть и стоим мы во Владикавказе, команда моя относится к Нижегородскому полку. В моем ведении… Скажем так: сбор сведений об обстановке. Здесь, а также до Моздока и наоборот — практически до перевалов. Ну и… по ту сторону хребта, восточнее. Крайне необходимо знать, чем дышат на земле у вайнахов. В числе прочего мне надлежит знать, проходимы ли перевалы в настоящий момент. И если проходимы, то — насколько!
Не торопясь, за ужином Плещеев ответил на вопросы капитана.
«Это как-то не вписывается в мои представления об охотничьих командах. Там же… головорезы должны быть, сорвиголовы. А капитан, ну никак не походит на командира таковых башибузуков: невысокого роста светловолосый русак. Усы цвета соломы, подковой. Лет так… примерно — около сорока. Глаза вот у него явно усталые. Чем-то похож на актера Никоненко!».
Попивая глинтвейн, Васильев продолжил задавать вопросы, но уже другого свойства, все более личного характера: откуда корнет, как долго служит на Кавказе…
— Позвольте, батенька… Александрийский гусар? Как же вас угораздило-то к нам попасть? — поразился капитан.
Плещеев построжел лицом:
— Откомандирован в распоряжение командования Кавказским корпусом. О причинах откомандирования… предпочел бы не говорить!
— Да полноте, Юрий Александрович! Я не хотел вас обидеть. Просто к нам из России — кого только не высылают… Прошу прощения, если показался излишне назойливым.
«Капитан этот… может, и правда — положено так у разведчиков? Не только что враг задумывает знать, но и кто из своих рядом есть. Обстановкой владеть — это же не только по ту сторону фронта, но и по эту, не так ли? Хотя… что я знаю об этой службе?».
Возвращение его в Пятигорск под нудным, моросящим дождиком было все-таки радостным.
«Прошлое мое путешествие в Тифлис было куда более комфортным!».
Вроде и отсутствовал около месяца, а новостей прибавилось. Новости сии смело можно было относить к местным, совсем уж локальным сплетням.
По словам горничной, Некрас, почуяв «бодрость в чреслах», активно посещал кухарку по ее месту жительства, да так активно, что нарвался на недовольство купчихи Белозеровой.
Кроме того, сосед Плещеева за это время тоже умудрился «отличиться» — будучи вдруг приглашенным купчихой на ужин…
«Не иначе горничная рассказала, как мы тут песенки разучивали, и какой чудный голос у подпоручика!».
…по ее просьбе исполнил несколько песен. Белозеровой настолько понравился сей концерт, что приглашения на ужин воспоследовали вновь. Х-м-м… и после четвертого вечернего концерта миловидный подпоручик с голосом Орфея, обаяв Варвару Никитичну, остался ночевать у хозяйки.
«Вот же где жох! А я-то думал, он так и будет комплексовать по всяким поводам! А так наш подпоручик — сыт, пьян и нос в табаке! Хозяйка-то — женщина вовсе не страшная. У тому же — вдова. Не красавица: роста невысокого, крепенькая телом, но вовсе не похожа на кустодиевских купчих! Как говорится, на безрыбье… Опять же, подпоручику денежка экономится на посещениях бань. Ха-ха!».
Рассказывая все это, горничная, млея, как кошка, в объятиях Плещеева, пожаловалась:
— А мой-то… аспид! Отобрал же у меня все деньги, которые вы мне подарили! Еще и за волосы таскал, всяко чихвостил и блядью обзывал. Побить хотел, да я не далась! Тогда он хозяйке пожаловался.
— Да? А она чего? — лениво поинтересовался Юрий.
Каких-либо угрызений совести по поводу соблазнения женщины он не испытывал, цинично рассуждая: «Сучка не захочет — кобелек не вскочит!».
— Возмущалась, вестимо! Тоже все поносила да грозилась батюшке в церкви все обсказать, за блуд мой. А потом… все выспрашивала, чего это я так похорошела…
— Рассказала? — нахмурился Плещеев, ему слава лекаря-кудесника вот никуда не упиралась!
Надо признать: говорить, что женщина похорошела… Несколько приукрасить ситуацию. Ну да, волосы ее стали шелковистыми и поблескивали рыжинкой. Но тут ведь как? Просто Плещеев посоветовал чаще мыть их, с золой да прополаскивать с травками. Лопух там… Крапива. Но и, конечно, его «массажи» повлияли.
«Хотя вряд ли горничная об этом догадывалась!».
И суставы он ей несколько подлечил, отчего Паша весьма резво принялась передвигаться по усадьбе. Походка ее стала более плавной, красивой. А то, что улыбаться часто начала? Так, то ведь… Когда женщина довольна — она же и впрямь выглядит куда симпатичнее.
«Х-м-м… в целом, приходится признать, что — да, выглядеть она стала все-таки более привлекательной! В общем и целом!».
— Ну что я могла рассказать… что относитесь ко мне хорошо, что ласковый. И… сказала, что колени и поясница болеть стала меньше, — призналась Паша.
«Все-таки — догадалась! Вообще-то… когда присмотрелся к ней получше, стал понимать, что не настолько она глупа, как представлялось ранее. Ну да, не особо далекая, но по-житейски вполне опытная. И по-женски — приметливая, получается?».
— А зачем же ты это сказала? — хмыкнул он, — Я-то тут при чем?
— Ну-у-у…, - женщина принялась накручивать локон на палец, — Так это же… после того, как вы меня гладили. Так хорошо мне было, что и про болячки свои запамятовала.
— И что же? Чем все закончилось?
— А я и Захару, и хозяйке так и сказала: будете меня костерить — соберусь и уйду горничной к вдове генерала Вершинина. Там место освободилось, прежняя горничная замуж вышла! Вот! А там и место есть, и наряды они дворовым своим дарят, и впроголодь никто не живет… А еще и пяти рублей в месяц прислуге не жалеют!
«М-да… То, что Захарка-сучонок, деньги у нее отберет — так то дело такое, семейное. Тут влезать… глупо! Некрас тогда правильно все сказал. А вот то, что он ее и впрямь в черном деле держит… Мудак! И купчиха эта… нет, чтобы приодеть бабенку. Одета Паша не совсем уж затрапезно, но… явно все хорошо ношеное. По принципу — бедненько, но чистенько!».
— А что, хорошая моя… В городе есть ли лавки готового платья? — будто ненароком спросил Юрий.
— Лавки-то? Есть такие. И портные у нас есть. И для господ, которые шьют, и те, что попроще.
— Ты сходи-ка туда, приценись к женской одежде. А то… я же не Захар, хочу, пока ты ко мне в гости бегаешь, чтобы одета была прилично…
Паша повернулась к нему с удивлением:
— Так это… Юрий Александрович… Так выж мне и так деньги даете.
— То дело такое… Захар отобрал? Как муж вроде бы и имеет право. И дальше отбирать будет. А вот если я тебе немного поспособствую в одежде… Не будет же он у тебя юбки отбирать?
Женщина взвизгнула от радости и… Принялась горячо благодарить корнета за еще не оказанное благодеяние. Благодарила уже довольно умело, чем быстро привела его в готовность к более активным игрищам.
Плещеев помнил, как он был удивлен тем, что для Параши не стали удивительными разнообразные способы «амурных дел». Как пояснила она ему предельно откровенно:
— Захарка-то мой… козел тот еще! Уж как он только… стручок свой не использовал. Куда он его только мне не пихал. Говорит, ты, дура, ничего не понимаешь в господской любви! А баре только так и делают!
«Захар, конечно, козел, но… Мне в данном случае было легче! Как говорится, зерна упали на удобренную и подготовленную землю. И женщина, вкусив наслаждения, овладевала всеми необходимыми навыками с большим прилежанием!».
Тем не менее, выбрав время, когда Захарка запрягал хозяйскую кобылу в коляску, корнет зашел в каретный сарай и, прижав рыжего «огрызка» к стене, прошипел ему в лицо:
— Ты что же… смертный прыщ! Бабу свою лупцевать вздумал?
Приказчик сначала опешил, но потом вдруг попробовал взбунтоваться:
— Имею право! Вы, ваш-бродь, блудом ее развратили! Соблазнили мужнюю жену!
Юрий нехорошо усмехнулся:
— Кто ее развратил — тут еще посмотреть нужно! В церковь жаловаться решил бежать, да? Хозяйке наябедничал? А если в той церкви станет известно, что ты свой огрызок в рот ей пихал, каково оно будет? А что в задницу ее пользовал? Тут уж, сволота, епитимьей не отделаешься! В арестантские роты пойдешь, как содомит тайный! Плетей восхотелось, гнида? Или в монастырь, года на три, на покаяние? Я тебе устрою… Мурло!
Рыжий присмирел. Было видно, что судорожно пытается сообразить, чем возразить. Но Плещеев дожидаться «перезагрузки ОС» не стал:
— Нет! Я тебя не в арестантские роты упеку. Я лучше казачков кабардинских подговорю, они тебя за городом перехватят да продадут черкесам. А те — туркам! Подложат тебя, как того барана, и будешь ты валухом в гареме жить. Или, вообще, как бабу будут пользовать! Там, говорят, таких рыжих любят. Ну! Что скажешь?
Захар молчал, лишь мелко трясся.
— Слушай сюда, гнида сволочная! То, что ты деньги у нее отобрал… то дело ваше, семейное. Но впредь… половину, не меньше, ей будешь оставлять. На юбки, блузки да ленты.
Помня о том, что методов стимулирования всего два — кнут и пряник, решил, что что-то вроде приятности козлу этому нужно все же оставить:
— Дурак ты, Захар! Сам подумай — вот ты у нее десятку серебром отобрал. Это же, считай, еще одно твое месячное жалование. Так? И кому ты плохо сделаешь, если она ко мне бегать перестанет? Ты же приказчик, должен уметь считать. Ну, отобрал и отобрал! На кой хрен ты хозяйке все рассказал? Скандал поднял. И что теперь?
Рыжий молчал.
— В общем… забудь! И думать забудь что-то в сторону Паши вякать. Про деньги — я уже тебе все сказал. И рот закрой, не погань воздух! И сам не представай в дурацком свете!
— Ваш-бродь… Я тут письмишко получил из имения батюшки вашего, — в очередной раз начал ныть и канючить денщик Некрас, — Управляющий, значит, ваш… Григорий Михалыч отписал. Батюшке вы своему так ведь и не пишите! Жалуется, стал-быть, господин полковник. Вы бы хоть строчку когда чиркнули. Иль вам так уж недосуг?
— М-да? А что пишет Григорий Михалыч? — потянулся корнет со сладким зевком.
— Пишет? А что пишет… Батюшка ваш прибаливать стал куда как чаще. Ногами мается, огрузнел. Охотой уж не балуется! Все больше дома сидит… Когда соседи приезжают, в картишки перекинутся, по маленькой. Выпивают, вестимо…
Плехов, он же Плещеев, задумался. Получается, что с момента попадания сюда, в это тело, он до сих пор толком не разобрался с «носителем», его происхождением, родственными связями и прочим немаловажным багажом памяти и знаний.
«Да все как-то — дела, дела. А ведь действительно — нет-нет в разговоре с окружающими да промелькнут какие-то вопросы. Как тогда, с Грымовым. Да и с Некрасом тоже порой случаются ошибки и накладки. Денщик — что? Некрас-то понимает, что в имении Юрий бывал всего несколько раз, набегами и подолгу не задерживался. А потому и незнание реалий жизни там — вполне объяснимо. Но вот по поводу родословной, ближайших родственников… Не поймут люди, если корнет начнет путаться и ошибаться в самом простом. Уж родных-то своих — знать надо. Здесь так принято!».
Что вообще знал Плещеев о своих предках? Знал, что род Плещеевых уходил в далекую древность. Упоминания о боярине Плещееве, как служилом человеке одного из удельных князей Рюриковичей, — встречалось как бы еще не с тринадцатого века. Род впоследствии был довольно разветвлен и многолюден. Однако по причине неведомых напастей, постепенно весьма сократился. Плещеевых в разное время было до пяти или семи веток. Как смутно вспоминалось, дед, а потом батюшка говорили на данный момент о трех ветвях. Остальные угасли со временем. Плещеевы жили в Тульской, а также в Псковской губерниях. Ну — и непосредственно род Юрия. Вот об этом корнет знал уже более или менее сносно, со своего прадеда — вполне уверено.
Прадед его, Плещеев Дмитрий Васильевич, уже проживал в Нижегородской губернии, куда его предки были испомещены со времен Ивана Грозного как служилые бояре. Родился прадед в год воцарения государыни Анны Иоанновны и, как водится в роду — служил. Дослужился он до звания полковника, был как бы не первым, ну или вторым-третьим, полковым командиром, не позднее — тех же нижегородских драгун.
«Х-м-м… может, это судьба такая — вернутся к службе в этом полку, которым командовал еще прадед?».
Дед Юрия, Василий Дмитриевич, уже служил в гвардии. Правда, в Новой гвардии. В синих, гатчинских, кирасирах. Дослужился до чина товарища полкового командира. Поучаствовал в русско-турецкой войне, «собрал в кучу» все наполеоновские войны. Даже в Заграничном походе Суворова участвовал. Ушел в отставку в 1815 году, после окончания Великой войны. Награжден дед был неплохо. В активе старого кирасира были Станислав и Анна вторых степеней, Владимир с мечами — третьей степени. И даже Георгий — тоже третьей степени. Но и ранен был аж шесть раз!
Про бабушку Екатерину, урожденную Абашидзе, речь уже шла.
Плещеев знал, что у отца был еще старший брат, погибший где-то в Пруссии. Сестра отца, вдовая и бездетная тетушка Юрия, в настоящее время проживала в Москве.
Непосредственно батюшка его, гродненский гусар, участвовал в Отечественной войне и в Заграничном освободительном походе. Вторые же степени того же Станислава и Анны, Георгий — четвертой степени. Последним его участием стало подавление польского восстания 1831 года. Вышел он в отставку и вернулся в имение после смерти деда, в 1833 году. Юрий к тому времени уже учился во Втором кадетском корпусе, в Санкт-Петербурге.
Таким образом, будущий корнет Плещеев и виделся-то с этим человеком, с отцом то есть, всего несколько раз, когда приезжал в отпуск во время учебы. Знали они друг друга откровенно плохо. Плещееву запомнился отец как шумный, веселый и хлебосольный хозяин. В имении их в гостях вечно пребывало немало народа: какие-то соседи, сослуживцы отца и прочие малознакомые подростку люди.
Мать Юрия, Анна Павловна, в девичестве — Рязанцева, умерла родами, когда Юрию было всего три года. Ее он не помнил совсем.
Новые его родственники, а именно: мачеха, заносчивая и красивая полячка Мария Иосифовна (по первому мужу — Томашевич, а в девичестве — Микульская) и ее дочь от первого брака, Плещеева-Томашевич Анна Игнатьевна, что была на два года старше Юрия, не понравились кадету сразу же. Были они высокомерны, малообщительны, а по отношению к нему… Да, впрочем, — к большинству людей! Настроены «очень не очень»! Больше общались между собой, как правило, на польском.
У Аньки, «пшечки», как прозывал он про себя сводную сестру, вроде бы была приятельница из дочерей соседского помещика. Но в то время он девицами еще не интересовался. Точнее, слабо интересовался! А уж тем более — когда к нему так демонстративно пренебрежительно относятся.
Веселость отца была, насколько понял корнет, чаще напускная. Отношения его со второй женой, похоже, не сложились.
«Чем уж думал отец, когда решил сочетаться браком со вдовой бунтовщика — бог весть! Приданное, что выделили родственники «молодой», было не таким уж богатым, насколько понимаю. Красива? Тут — да, без сомнения. Вдова была красива!».
В памяти тогда еще тринадцатилетнего кадета отложилось, насколько он был поражен красотой мачехи. Высока, стройна. Полячки вообще славятся своей внешностью…
«Так что думал тогда еще бравый гусар-подполковник… известным местом!».
Но ведь… Просчитался батюшка Юрия. Красавица была холодна и высокомерна. Под стать была и ее дочь. К красоте юной девушки прилагалось своенравие, вздорность характера и заносчивость. А потому к неурядицам семейной жизни нижегородского помещика добавилась изрядная доля позора, когда… В семьях дворян-помещиков порой случались такие казусы. Скандалы, проще! Да и в любых семьях бывают разные скелеты в шкафах.
Когда юный Плещеев уже служил в полку юнкером, у Плещеевых и вышел такой скандал: юная, семнадцатилетняя падчерица помещика — взбрыкнула и сбежала из дома с одним гвардейским поручиком.
«Х-м-м… что характерно — тоже поляком! На побывку к дальней родне тот «прибыли-с!», к соседу, проживающему неподалеку!».
Скандал? Еще какой! Тем более, что, несмотря на предпринимаемые меры, на все увещевания матери, строптивица домой так и не вернулась! Более того… Но здесь уж — Бог шельму метит!
На стыд и отца, и самого Юрия, Анна проживала в сожительстве с оным поручиком около двух лет. Но жениться на ней развратитель и не подумал. Там, похоже… Та еще сволочь был гвардеец-поручик!
«Как говорится, «поматросил, да и бросил!».
Злые языки, а как без них? Злые языки шипели по-змеиному, что поляк то ли проиграл паненку в карты, то ли пропил ее собутыльнику! Здесь Плещеев мог руководствоваться только сплетнями, которые иногда доходили до него и что изрядно портили репутацию всей семьи.
В сердцах Плещеев-старший демонстративно отказался от падчерицы, что не внесло успокоение в его отношения с женой. Но… Что есть, то есть.
Как нашептывали «доброжелатели» корнету, следующим содержателем его родственницы стал известный в гвардии полковник, граф Н.
«Надо сказать, этот «махатель» красивой полячки оказался человеком с большим пониманием чести: пользуясь своим положением, богатством рода, наличием «младших партнеров», выдал паненку замуж за одного старого барона, из остзейцев. Поэтому формально сводная сестра Плещеева обрела более или менее приличный статус, хотя и не вернула себе доброго имени.
«В имении отца вспоминать про дуру-Аньку считается дурным тоном и влечет за собой порчу отношений с батюшкой!».
Еще в памяти корнета, что касается «неназываемой», содержались смутные воспоминания о том, как, будучи в гостях у тетушки в Москве, он вроде бы встречал «сестрицу», и вышел некрасивый скандал, ибо был тогда юнкер весьма нетрезв.
«Так… ладно уж об этом! Ну дура вздорная, что уж тут поделать? Так… а что там у нас с имением?».
С имением выходило следующее: батюшка обладал таковым в тридцати верстах от уездного города Балахна, что в Нижегородской губернии. Имение сие состояло из села Плещеево, а также трех деревень поменьше и трех хуторов-выселок. Всего же в них проживало около трехсот крепостных душ «мужескаго пола». Всего же населения — около тысячи человек.
Много это или мало? На середину девятнадцатого века для помещиков — немало! Но и немного, если сравнивать с какими-нибудь Салтыковыми или Юсуповыми, которые обладали по ста тысяч душ крепостных. Даже — сравнивать смешно! Однако дохода имение приносило в год около пятнадцати тысяч, что — вполне себе сумма.
По землям — более полутора тысяч десятин, но вот посевных было всего около восьми сотен. Остальное же — лесные дачи да неудобья.
«Х-м-м… если сравнить с Грымовым — так куда как хорошо!».
Поразмыслив, Плещеев был вынужден согласиться с денщиком: свинство это, не порадовать отца, пусть нечастым, но — письмишком. Потому…
— Некрас! Ты прав, старина. Впредь обещаю не менее раза в месяц отписывать батюшке. А ты при случае — напоминай мне. Сам знаешь — закрутишься, бывает, да и позабудешь…
Не откладывая дела в долгий ящик, Юрий написал отцу. Не забыл упомянуть и «случившееся дельце, когда на него и четверых казаков налетели восемь абреков». Поблагодарил батюшку за подаренное тем оружие, дескать, «ежели не ваш подарок, вряд ли получилось бы выйти победителями в той схватке!».
И все-таки Плещеев не оставлял мысли о чем-нибудь приличном, что поможет его сослуживцам в противостоянии с горцами. О прогрессорстве речи не шло, ибо память Плехова в этом направлении почему-то не работала. Либо работала, но — впустую! Не изобретать же, право слово, командирскую башенку. Ее и лепить-то некуда! И промежуточный патрон как-то без надобности. Здесь и сейчас — перейти бы на капсульные ружья, и уже куда лучше бы получилось, но ведь это новинка, и новинка очень недешевая. Тягаться в возможностях с военным министерством? Пусть оно пока и не понимает необходимости оного.
Но некие мысли корнета все же посещали!
Так, он попросил Рузанова, как адъютанта командующего, помочь ему в выборке рапортов за… хотя бы — три года, по нападениям на колонны, посты и пикеты. Таковых оказалось весьма немало. Сезонность была видна невооруженным глазом.
«Это-то и понятно — «затихариться» в кустах, когда они покрыты листьями, — куда интереснее. Да и погода больше способствует!».
В общем, начал Плещеев набрасывать по вечерам некую аналитическую записку по мерам, предотвращающим внезапные нападения. Хотя бы — на стационарные посты армии. Добавил и раздел по войскам в движении. Тем более что изобретать велосипед здесь было без необходимости — все было известно со времен Ермолова: очистка местности вдоль дорог от деревьев, кустов, каменистых осыпей.
«А то покатался я тут в окрестностях, да и по дорогам в средней части Кавказа. Позарастало же все напрочь! Обновить эти вырубки — уже хрен подберутся абреки на расстояние прицельного огня. А мастеров, которые могут стрелять на двести-триста метров и здесь немного!».
А вот по стационарам… В этом он полагал получить помощь у своего соседа.
— Максим! Ты, как артиллерист, знаешь устройство шутихи? — спросил он подпоручика, когда тот пришел вечером клянчить новую песню.
«Охмуреж» купчихи у подпоручика продолжался вполне успешно, но вот напасть — под «жалистные» песни о несчастной любви проходило это не в пример действеннее!
Сосед задумался ненадолго:
— Там немало составов. Все зависит от того, что необходимо добиться — какой цвет огня шутихи нужен, с дымом или без, с хлопком опять же, или со свистом… Но там уже больше влияет само устройство! И еще… На какую высоту должен возноситься горючий состав!
— Х-м-м… а если нужен максимально заметный эффект? — почесал затылок корнет.
— Подумать нужно! А для чего тебе шутиха?
— Не мне! А всем нам, — Юрий рассказал подпоручику о своем замысле.
Задумал он сигнальную ракету. Или в просторечье реальности — «сигналку». Вообще-то, что такое ракеты — знали уже давно. И «копенгагирование» ракетами Конгрива в прошлом; и здесь, на Кавказе, уже применяли эти самые ракеты. Другое дело, что дальность их стрельбы существенно уступала простой ствольной артиллерии, а уж про точность — вообще говорить не приходится! Поэтому высокие военные чины корчили физиономии при упоминании ракет.
Знали тут и про развлекательные ракеты. Еще со времен Петра Первого фейерверки использовались широко и массово. Даже должности наиболее подготовленных и опытных нижних чинов так и назывались — фейерверкеры.
Но ведь он задумал несколько другое — не оружие и не развлекательные шутихи, а средство оповещения и предупреждения.
— Поставить такие ракеты вокруг пикетов и блокгаузов, и ни одна морда скрытно не подберется! — пояснял задумку Плещеев.
Подпоручик, хмыкнув, задумался:
— Зверье снимет случайно!
— Вокруг пикетов даже зайцы не бегают — солдатики всех глупых уже прибрали. Рацион разнообразят. Да и можно же так закреплять сии мины, чтобы… К примеру, на высоте пояса человека.
— А как ты их укроешь? — продолжал проверять Юрия «на вшивость» Гордеев.
— Это-то нетрудно! Можно оклеивать патроны корой деревьев. В шаге не отличишь!
— Х-м-м… а зачем это тебе лично?
— Ну понятно же? Куда это годно, если местные морды неумытые подбираются к посту на выстрел, и — убитый часовой! В лучшем случае — раненый. А нужно ли лично? А ты сам подумай — повлияет ли на твою карьеру вот такое изобретение? Если придумать, продумать получше да подать начальству в соответствующем виде?
Гордеев явно задумался. Ибо артиллерию задействуют против горцев реже, чем тех же пехотинцев или казаков. То есть проявить себя возможности куда как меньше. А карьеру подпоручику сделать хочется!
— А как и чем поджигать заряд? — продолжал сомневаться подпоручик.
Юрий почесал нос:
— Мне представляется возможным два способа…
Он достал из газыря патрон к своему пистолету:
— Вот, смотри! Сделать подобное возможно. Только диаметр и длину — побольше, чтобы и заряд пороха был помощнее, и смесь все-таки объемом должна быть больше пули. Снизу — что-то вроде совсем короткого ствола или трубки. Пружинка, кусок гвоздя, шпилька, чтобы фиксировать эту пружину, и наш боек — на взводе. Один конец шпильки — кольцо, за которое и привязывает тонкий шнур. Разматываем, крепим к дереву…
«Растяжка элементарная!».
— Проходит супостат там, где ему ходить не нужно, цепляет бечеву ногой. Шпилька из трубки — долой, пружина толкает гвоздь, который и накалывает капсюль. Выстрел!
Гордеев внимательно осмотрел рисунок корнета, покачал головой:
— Это же сколько нужно таких патронов изготовить?! А капсюли где брать? Это же — новинка, и редкость пока немалая. И сам патрон — из чего делать?
— Да чего ты, Максим? Сам патрон — картон. Снаружи пропитываем лаком, изнутри — вощина. «Жопку» только эту из латуни мастерить придется… Ну, ладно… капсюли — редкость. Согласен! Тогда второй вариант — терочный запал…
Плещеев продемонстрировал подпоручику другой рисунок.
— Это спички, что ли? Так, белый фосфор — такая гадость, я тебе скажу! — выразил скепсис Гордеев, — Мало того, что ядовитый. Так ведь и загорается порой очень произвольно — от трения или от удара.
— Если крепить эту спичку вот в такой тонкой медной трубке? Ведь ракета стоит на месте, никто ее не трогает! То есть — ни тряски, ни трения. Потом — та же пружинка толкает закрепленную в трубке спичку, и происходит зажигание. Кстати… Вот тебе идея — можно сделать спички безопаснее: ингредиенты заменить, белый фосфор на красный.
Подпоручик удивился:
— А ты что — еще и в химии разбираешься?
Плещеев отмахнулся:
— Да куда там… В столице, пока учился, знакомых было довольно много. Вот и познакомился с несколькими студентами-химиками. От них слышал разные споры обо всем. Ни хрена не понял, но вот это почему-то в голове осталось.
Гордеев почесал затылок:
— Как же это ты со студентами сошелся?
— Видишь ли, мой друг! В большом городе водятся такие нежные создания как барышни. И некоторые из них — очень недурны собой! А у барышень этих случаются братья, которые являются студентами университетов и прочих технических училищ.
Сосед хмыкнул — такое объяснение, выдуманное корнетом, его устраивало. В свою очередь подпоручик рассказал:
— У меня здесь знакомец есть… Учитель из гимназии. Очень уж он любит возиться со всякими химическими штуками. Можно с ним поговорить.
— Только имей в виду, Максим… Если эти спички получатся и будут и впрямь безопаснее, чем нынешние, то…, - добавил интриги корнет.
— То — что? — не понял собеседник.
— Так это же — золотое дно! Ну, или как минимум — хорошие деньги сразу. Подобрать состав, изготовить опытную партию, опробовать. Найти человека из купцов, кто побогаче, продать ему изобретение для изготовления. Уж эти-то жучки — они наживу сразу чуют! Там же — миллионы можно заработать! Спички-то — товар очень недешевый, только вот пока спрос ограничен по причинам, которые ты только что назвал. А если они будут безопасными?
Гордеев ушел в себя. Оно и понятно: бедному артиллеристу и сто рублей — деньги, а тут…
— Только выгоднее не идею продавать сразу, а договориться о проценте с продаж! — кивнул Плещеев.
— А это ты откуда знаешь? И… а сам, почему все это не затеял? — было видно, что Гордеев заглотил наживку.
— Ну-у-у… я тут никого не знаю. А у самого голова не настолько светлая, чтобы самому все это просчитать и проверить. Химик нужен! Вот если что получится… можно что-то вроде договора составить: купцу — идею и технологию, нам — процент: тебе, мне и химику!
Гордеев покачался на стуле в задумчивости, вызвав неудовольствие корнета: «Мебель портит!».
— Я бы еще… Грымова привлек! — выдал предложение подпоручик, — Во-первых, у него знакомств куда больше нашего! И здесь, и в Ставрополе. Во-вторых, по сигнальной мине этой… предстоит куча расчетов, проб, опытов. Один я все это не осилю, да и от службы придется не раз отлучатся. А он мой командир: и поддержит, и подскажет. И артиллерист он куда как более знающий, чем я.
Плещеев согласился:
— Грымов мне показался дельным офицером и хорошим человеком. Только сразу предупрежу… сам я ни хрена во всем этом не понимаю. Чем помочь — всегда пожалуйста, а вот умственная деятельность — это не ко мне!
Но, видимо, мысль о деньгах запала Гордееву глубоко в душу, если уже через пару дней у них во флигеле появился штабс-капитан Грымов. Они плотно посидели, «штабса» все предложенное Плещеевым также заинтересовало. Грымов тоже хотел стать капитаном, без этой самой приставки — «штабс». А пуще того — Грымова заинтересовала идея со спичками! Две дочери подрастают — не фунт изюма!
— Можно вот еще что сделать…, - вошел во вкус изобретательства корнет, — Этот сигнальный патрон… его же можно использовать и по-другому.
Выждав время на повышение интереса, продолжил:
— Вот смотрите… мой пистолет! — положил на стол оружие Юрий, — Если сделать подобный, но… Увеличить калибр!
— И что получится? — пожал плечами Грымов, — Карманная пушка? Так ведь при выстреле его не удержать будет. Так и руку повредить можно.
— Уважаемый Василий Степанович! Я же не предлагаю увеличивать калибр до размера шуваловских единорогов. Примерно в два раза всего. Возможно будет удержать такой пистолет при выстреле? Ага… Дальше. И заряжаем его вот такой вот сигнальной миной… Вот скажите, господа, как сейчас передаются сигналы между отдельными частями в колоннах?
Грымов пожал плечами, дескать, это и понятно, но Гордеев, оправдывая ожидания Плещеева, пустился в объяснения:
— Вестовыми и курьерами.
— Правильно! А кто мешает врагу выслать лазутчика, который и снимет такового курьера метким выстрелом? Что происходит далее? Разобщенные действия подразделений, неудача в выполнении замысла командования, потеря управления войсками. А вот… берет ординарец в руки такой пистолет и по команде лица начальствующего, по заранее расписанным таблицам с сигналами выстреливает в небо одну, две, три мины. С разными цветами огня. А? Как вам?
«Штабс», чуть подумав, кивнул:
— Годно! Не всегда так можно будет полностью донести замысел и команды, но… в простых случаях — вполне возможно.
— Кроме того! Можно же придумать состав, который светится максимально ярко. А значит, выдав таковой пистолет на пост с неким количеством осветительных ракет, мы получаем возможность периодически освещать вокруг постов местность, а не гадать — послышалось нам в темноте что-либо, или и правда абреки подбираются ближе для нападения! — продолжил извергать идеи корнет.
Грымов засмеялся:
— И это принимается! Только вот… не начнут ли солдатики пулять минами в небо без разбора, устраивая праздничный фейерверк?
— Так, патроны… или пусть будут — сигнальные мины, можно выдавать и унтерам, те-то уж более серьезные люди.
Порешили так, что Грымов займется прикидками потребного: обдумыванием, что может понадобиться, где все это изготавливать, кого возможно привлечь. Подпоручик Гордеев — ему в помощь. Плещеев же должен будет продумать и набросать черновик пояснительной записки, которую после успеха — а как же иначе — доработают сообща и подготовят начисто. Грымов же взял на себя и общение с учителем гимназии, химиком. Как оказалось, они вполне дружны и частенько бывают друг у друга в гостях.
«Не все офицеры проводят свободное время в выпивках, картах и волочении за женским полом. У некоторых семьи, а значит, они ведут более пристойный образ жизни. И круг общения у них несколько иной!».
— Юрий Александрович! Необходимо вот что еще обсудить…, - начал Грымов, — Все наши затеи повлекут некоторые издержки. Деньги потребуются! Вы как?
Гордеев густо покраснел. Денег у подпоручика явно не сундуки в подполье соблюдаемые!
— Определенную сумму смогу вложить, Василий Степанович. Да и нашему другу… ссужу сколько-то! — заверил Плещеев, а вскинувшемуся было Гордееву сказал, — Давайте без этих… мерехлюндий, господин подпоручик! Выгорит дело, разбогатеете — отдадите!
«Ростовцев… У-у-у, гадский папа!».
Ротмистр все-таки вернулся из Ставрополя. И о том сообщил корнету на следующий же день после приезда.
— Хватит! Хватит сидеть взаперти, корнет! — громогласно объявил он свое решение Юрию, — Я понимаю — служба есть служба, но! Вы вернулись из Тифлиса вот уже скоро две недели. И что же? Сидите у себя дома, как старый бирюк! А в то время меня одолевает общество: «Когда же вы, ротмистр, представите нам того юного поэта, чьи песни начал распевать весь Пятигорск?». И что я должен им ответить?
Ротмистр влил в себя кружку красного вина, перевел дух и продолжил. Правда, уже несколько другим тоном — более спокойным и несколько увещевательным:
— Юрий Александрович! Я вас не понимаю… Общество! Интересные, умные люди. Прекрасные собеседники. Отличные партнеры в штос! Хотя… вы же не играете в карты. Но — опять же — а дамы?
Ротмистр развел руками в показном недоумении.
— Да вы ведь сами, Сергей Вадимович, лишь намедни вернулись в город! — попытался возразить Плещеев.
— И что с того? — удивился ротмистр, — Или вы… как та юная барышня, что вас нужно вводить в общество за ручку? Вы же офицер, корнет! Мало того, вы — гусар! Где лихость, где кавалерийский наскок? Где натиск, я вас спрашиваю? И вроде бы не «тютя» какой-нибудь… Но оставим это! Я вернулся, а значит, ваша схима закончена!
Кавалергард усмехнулся, подмигнул Юрию и, понизив голос:
— Я понимаю, корнет… Горничная тут — очень ничего себе штучка! Но — там же дамы-с!
«Это он, зараза такая, так не вовремя приперся, что Паша только-только привела себя в порядок и заново застелила постель. Хотя… комната все же не успела проветриться в должной мере!».
Из открытой бутылки недурного красного вина Плещеев успел выпить лишь кружку. Остальное ротмистр, ничтоже сумняшеся, сейчас допивал «в одно горло»!
«И ведь не берет его! Пол-литру замахнул, а на вид — ни в одном глазу! Опыт, мать твою!».
— Но! Мне с дороги следует привести себя в порядок. Цирюльник, банщик, термы! Так что, корнет, завтра мы с вами идем к Оганесяну. И я не приму никаких отговорок более! В три пополудни я к вам заезду! — Ростовцев кивком попрощался и отбыл.
«Вот это и есть тот самый кавалерийский наскок и натиск!».
Подаренная корнетом горничной одежда и впрямь несколько преобразила до того не очень видную молодую женщину. Паша даже прическу сделала! Сейчас ничто не напоминало ту «нескладёху», которую он увидел впервые в октябре теперь уже — прошлого года. Она даже на горничную-то перестала походить! Ну, если только в каких-то очень непростых домах?
Перед Новым годом Плещеев посоветовал женщине не идти уж совсем на обострение с мужем и купить тому какой-нибудь подарок. По ее словам, рыжему Захарке это очень понравилось, хотя и был он немало удивлен такому обстоятельству.
Сам Новый год Плещеев в компании с соседом встречал за столом купчихи. Моветон? Отнюдь! В общество он по-прежнему не был вхож, напрашиваться в гости к Грымову… Тоже — та еще затея. Там люди собирались все больше семейные, возрастом куда старше, а потому…
Купчиха постаралась соблазнить подпоручика богатым угощением, своим обществом, ну и, скорее всего, «продолжением» застолья. Плещеева же Максим взял с собой больше из желания компании. Все же встречать Новый год один на один с женщиной, это несколько… Почти жест! А тут — два молодых одиноких офицера составили компанию вдове…
«Так, что-то двусмысленно выходит. Гусары, молчать!».
Юрий, плотно закусив очень даже неплохой снедью, выпив — «в плепорцию», сослался на завтрашнее дежурство по штабу и — отбыл! Как ни маячил ему взглядами подпоручик.
— Ты понимаешь, Юрий… Как бы это поделикатнее… Варвара, конечно, женщина в соку, весьма знойная штучка. Но… несколько навязчива, что ли! — невнятно объяснял Юрию уже изрядно поддатый Гордеев, — Одно дело — приятно провести время. Обоюдоприятно, я бы сказал… Но! Я же не собираюсь на ней жениться! Вот еще…
Подпоручик фыркнул, покачал головой:
— Подчас я даже сожалею, что тогда… Не удержался. Но ведь… Сам пойми — в средствах я стеснен. А тут… стол такой, что чувствуешь себя истинным раблезианцем. Да и женщина… очень уж неплоха. Но… душно с нею как-то, душно!
«Не хер! Пусть отрабатывает. А то — ишь ты! Душно ему, видите ли! Налопался, как кот на Масленицу, а расплачиваться кто будет? Нет, Максимка! Ты уж тут сам как-нибудь! И не одними только песенками. Тем более… Паша обещала попозже забежать на огонек!».
Женщина и впрямь посетила «приют убогого чухонца»:
— Спать уложила! Надрызгался, постылый. Все лез да в чувствах признавался, поганец. Пять лет прожили — хоть бы раз слово ласковое сказал! А тут — что ты?! Как кто-то другой обратил внимание, так и сразу… Пашенька, Пашенька! Раньше нужно было думать!
Пробыла она у него недолго, часа три. Но…
«М-да уж! Растет мастерство, и опыт обретается. Прямо вот — ух! С желанием женщина подходит. Ей бы еще чуток фантазии и инициативы. Но на всякое предложение реагирует с энтузиазмом!».
Начальство Плещеева несколько «припахало». Если семьи нет, в гости не зван, то тянуть тебе лямку, корнет, как медному котелку! Почти все праздники — в штабе. Но Юрий не обижался: как и в реальности, здесь люди ждали этих праздников. А если есть куда пойти и с кем общаться — чего же не дать таковую возможность господам офицерам? Вот-вот…
И вот здесь, стоило ему лишь помечтать о ничегонеделании дома… Ротмистр, будь он неладен! И ведь особого желания блудить не было — спасибо Паше. Баня разве что…
К удивлению Плещеева, компанию ему и ротмистру составил адъютант командующего, поручик Рузанов. А у Юрия уж сложилось было впечатление о Николае, как о скромном и интеллигентном офицере-интеллектуале. Но видимо, «в тихом омуте — черти водятся!».
Ростовцев разливался соловьем:
— Время я такое выбрал, Юрий Александрович, дабы не попасть впросак! Позднее могут и ангажировать самые пристойные номера. Да и этуалей — тоже. А так… Снимем все сливки!
Корнету представлялось несколько некорректным сравнение банных жриц любви со сливками: «Там сливки уже давно сняты!».
Меж тем ротмистр продолжал:
— Шампанское, конечно, не «Вдова Клико», но — что уж удалось достать у местных торгашей. Однако несколько бутылок Цимлянского — имеется. Хересу еще взял да Малаги. Но это больше для девок, они сладкое любят.
«Похоже, все-таки пить придется много. Хорошо еще, что я додумался потренироваться в выводе алкоголя из организма. Пусть и не все получается, но может, и хватит силенок продержаться, чтобы не упиться. А с Ростовцевым этого стоит ожидать!».
— А вы, поручик, как смогли отпроситься со службы? — поинтересовался Плещеев у адъютанта.
Рузанов улыбнулся с довольным видом:
— Его превосходительство в преддверии Рождества в Ставрополь уехал. И отдохнуть от хлопот, и в штабе кое-какие дела решить. А у Веселовского я отпросился.
— Господа! А у меня вот вопрос… несколько интимного свойства, — решил поинтересоваться Юрий, — В силу неопытности своей, не понимаю — а как там… к-х-м-м… девиц выбрать? Или их всех демонстрируют?
Ротмистр захохотал, но потом, доверительно наклонившись к Юрию, ответил:
— Можно и так, но сие почитается дурным тоном. Это более присуще купчишкам наезжим. Но, корнет, вы можете быть покойны: мой опыт подсказывает, что я уже понял ваши вкусы. Ваша горничная… не так ли?
Плещеев задумался: вроде и так, но и…
— Все будет в лучшем виде! — ротмистр довольно панибратски хлопнул его по плечу, неправильно поняв его раздумья.
«А может там и покрасивее кто есть?».
Бани пресловутого Оганесяна были и впрямь — весьма интересны. Начать с того, что расположены они были на уютной тенистой аллее.
«Летом здесь, наверное, вообще красота!».
Двухэтажное каменное здание непонятного стиля — здесь было что-то и греческое, и восточное. Но в целом смотрелось очень неплохо! Когда они вошли в фойе здания, их встретил армянин средних лет. Опять же — в восточном наряде: сандалии с чуть загнутым носком, светлого тона шаровары, перевязанные широким кушаком, светлая же рубаха и черная жилетка. Вот только фески не было для полного сходства с турком. Не обращая на армянина внимания, Ростовцев пояснил:
— Это один из племянников хозяина. У них здесь вообще — семейное дело.
Ротмистр махнул рукой, и его денщик, который был сегодня и за кучера, потащил куда-то в глубину помещений изрядный ящик с позвякивающим и булькающим содержимым. Видимо, приходилось денщику здесь бывать, и не один раз!
Помещение, куда их провели, было оформлено не без вкуса: стены и полы — из тесаного светло-серого камня, потолок с лепниной, по стенам — низкие мягкие диванчики. На время все разошлись по кабинетам — переодеваться.
С любопытством оглядел Плещеев доставшиеся ему апартаменты. Три комнаты: самая малая, при входе — в своем роде гардеробная. Затем шла комната отдыха, с минимальным набором мебели: столик с парой стульев, софа у стены, диванчик возле туалетного столика с зеркалом. Третьей была небольшая уборная, с умывальником и прародителем унитаза — каменной вазой. Окна было два: в комнате отдыха высокое, но довольно узкое окно выходило во внутренний двор, как понял Юрий. Было оно занавешено кисейной шторой с бахромой, но имелись и плотные, даже на вид тяжелые бордовые портьеры. Второе окно располагалось в уборной — узкое и под самым потолком.
«Не люкс в реальности, конечно, но — вполне. И, надо отметить, чисто!».
В дверь постучали, и после разрешения корнета вошла миловидная стройная женщина. А вот сколько ей лет, Плещеев не сказал бы с уверенностью: не девчонка, но и не старше тридцати — явно!
«Хотя… как я понял, здесь женщины выглядят старше, а значит, ей не больше двадцати семи-двадцати восьми лет, а то и меньше!».
Вопреки возможным ожиданиям, служанка не была раздета: никаких тебе чулок с подвязками, стрингов…
«Ну — это и понятно!».
… и корсета. Простая, по щиколотку юбка с высоким поясом, светлая блуза.
— Господин офицер! Я готова показать вам, что у нас и где находится…
Несмотря на весь свой сексуальный опыт в реальности, Плехов несколько смущался — все-таки профессионалками он пользовался нечасто. Да редко пользовался, честно сказать! А уж тем более — здесь, во сне. Но к смущению добавлялось немалой долей и нарастающее возбуждение.
— К-х-м-м… а это… все прочее — это тоже ты? — набравшись наглости, спросил он.
Женщина улыбнулась:
— Могу и я услужить вам. Если не нравлюсь, я позову другую девушку.
Юрий снова смутился:
— Да нет… не стоит, наверное. Ты мила.
Снова улыбнувшись, женщина представилась:
— Меня зовут Мари…
— Мария, то есть? Ну что же, Машенька, тогда показывай, что тут у вас и как! — отогнав смущение, корнет приобнял ее и потискал за ягодицы.
«Х-м-м… а ничего так! Вполне!».
— Возможно… сначала вы совершите омовение? — чуть отстранившись, спросила женщина, — Обычно господа заказывают сначала парную, потом — банщика. Или — цирюльника, если необходимо… Товарищи ваши будут ждать вас. А уж потом…
Плещеев, чуть подумав, кивнул:
— Да, ты права! Так будет вернее…
Мария провела Плещеева коридором непосредственно в помещение бани.
«Бассейн! И надо отметить — очень неплохой. С одной стороны — ступени, спускающиеся в воду. Несколько высоких и массивных деревянных, обитых кожей кушеток. Двери… в парную? И еще пару дверей… А куда?».
— Здесь у нас еще одна уборная. Здесь — кабинет, где работает цирюльник, если его вызывают…, - рассказывала Маша, но ее рассказ был прерван появившимся ротмистром:
— А ты чего еще не разделся, Юрий? — удивился Ростовцев.
Сам вопрошающий был уже в одной простыне, повязанной на манер римских патрициев.
«Ага! У него плетеные тапки на ногах. Значит, у меня такие должны быть в гардеробе!».
— Машуля! Ты что-то недорабатываешь! — обратился Ростовцев к служанке.
«Эге… да он тут, похоже, всех уже… познал!».
— Я попросил Машеньку провести мне некую экскурсию! — решил заступиться за женщину корнет.
— Ах, вон оно что! Тогда — ладно. Кстати, корнет! Я заказал цирюльника. Вы — как? Бриться-стричься будете? — спросил Ростовцев.
Юрий взъерошил волосы, пощупал подбородок:
«Х-м-м… надо бы! И постричься, и побриться!».
Если каденеты и косу на затылке Плехов состриг сразу по выписке из лазарета, то подстричься не помешало бы — вновь зарос корнет. И он согласился.
— Ага… тогда я первым к цирюльнику! — кивнул ротмистр, — Потом — парная, потом — банщик. И только потом уж…
Ростовцев с ухмылкой посмотрел на женщину и, погрозив ей шутливо пальцем, завершил:
— И только потом — дружеское застолье с гетерами! Ты, красавица, пока пообщайся с Юрием. Он у нас молод, неопытен…
Женщина с некоторым сомнением посмотрела на Плещеева, но согласилась. Они вернулись в отведенные ему комнаты.
— Ну-с… расскажи мне про ваши бани. Я сам здесь впервые, но столько слышал о них…
Мария хмыкнула в некоторой растерянности, но оправилась и принялась рассказывать:
— Бани наши большие. Сейчас вы заказали средние апартаменты. Это, как вы видели, бассейн с парной и четыре кабинета по сторонам…
Плещеев протянул руку, приобнял женщину за талию и повлек на софу:
— Нет-нет… ты продолжай, рассказывай. Мне интересно, просто вот так…
Юрий усадил женщину себе на колени:
— … вот так тебе рассказывать будет куда как удобнее, уютнее, и мне интереснее.
Слушая рассказ о наличии кроме уже знакомого отделения бани, еще и больших апартаментов…
«Ого! Значит, здесь еще и больше есть?».
— Насколько больших? — переспросил он Машу.
Та задумалась, пожала плечами:
— Там бассейн один — аршин двадцать в длину и десять — в ширину. И комната отдыха — одна, большущая. Стол там… персон на двадцать — точно. Кабинеты там еще отдельные есть. Четыре кабинета.
Слушая рассказ, Плещеев задумался:
«А как здесь дела обстоят с этими… «зэпэпэпэ» которые. Наверняка же есть? И медицина здесь — очень далека от реальной, в моем мире. Тогда… а средства предохранения? Какие-нибудь… из шелка? Или… из кишок еще вроде бы делали? А почему бы мне попросту не посмотреть ее ауру?».
С прошедшими опытами с различными силами природы Плещеев приобрел некое новое свойство. Нет, собранная им сила по-прежнему продолжала истекать вовне, и как ее удержать в себе — он все так же не мог понять. Но! У него начал образовываться очень небольшой, прямо-таки «на донышке», но постоянный запасец этой самой «магии». Буквально — на одно небольшое воздействие, не более. Но что радовало — этот запас стал сформировываться самостоятельно, даже без особых трудов со стороны сновидца! Этакий постоянный «НЗ». То ли его организм сам по себе научился аккумулировать силу — мимоходом, либо еще что — тут так просто, с кондачка, не решить!
На удивление Плещеева женщина была чистая. Нет, проблемы со здоровьем-то есть, никуда не делись. Не бывает абсолютно здоровых людей, но вот именно венерических или каких-то иных, связанных с мочеполовой системой болезней, у Маши не было — он бы заметил воспаление.
«Х-м-м… а это вот что? Почки побаливают? Ну, в здешней зимней сырости — немудрено застудиться!».
Слушая рассказ женщины, потискивая ее за ладную попу, второй рукой он принялся поглаживать ей низ поясницы. Женщина сначала замолчала, удивленно прислушиваясь к себе, приникла к нему, а потом… сомлела, как кошка на теплой печи.
— Ваше благородие… как мне хорошо-то…
Но дальше понежиться женщине не дали — в двери постучали.
В комнату заглянула еще одна фемина — невысокого роста, этакая пышечка. Но — не толстушка! Для себя Плехов определял таких как «пушистенькая», то есть, когда еще ничего лишнего нигде не висит, но дама округлая и крепенькая. Сдобная такая! Как он это определил? Так была эта «пышка» в сорочке до середины бедра, с рюшками понизу, и в забавных панталончиках — чуть ниже коленей, тоже с оборками. Ткань, похоже, льняная, тонкая и вполне дающая возможность определить фигуру женщины.
— Его благородие, господин ротмистр, изволили уведомить вас, господин корнет, что цирюльник освободился! — довольно манерно произнесла «пышка», но не сдержалась и рассмеялась.
«Так она еще и хохотушка? Полное соответствие образу!».
— Тебя как зовут, веселушка-хохотушка? — засмеялся Юрий.
— Анфисой нарекли! — снова фыркнула пышка и скрылась за дверью.
«Надо будет подумать — может, получится сделать такие амулеты, как у мага Филипа? Ведь он их, как на прессе штамповал, не напрягаясь. Сразу и от болячек разных, и от беременности. Да здесь озолотиться можно на этом! Надо, надо постараться вспомнить. Ведь Филип не скрывал, не раз при мне их заряжал, уже готовые. И даже как-то показывал, что он делает!».
Задумавшись о развитии своего потенциала и возможности «срубить деньжат по легкому», следом за Машей Плещеев двинулся на выход. Уже у самых дверей, «мамзель» остановилась и чуть смущенно спросила:
— А вы, ваше благородие, не сможете меня потом еще так… погладить?
— Погладить? — немного удивился корнет.
«Неужели она что-то поняла? Да ну… Хотя… Женская наблюдательность? Может, ноющая боль исчезла, и она быстро поняла, что тому причиной?».
— Погладить, говоришь? — протянул мурлыкающе Юрий, — Погладить красивую женщину я всегда готов!
Приобняв ее за талию, поглаживая по попе, он потянулся губами к ее губам. Женщина с готовностью ответила.
«Х-м-м… как-то я… расслабился. Целоваться с проституткой? М-да… Кстати! А тут у них еще нет той дурацкой нормы — не целоваться с клиентом в губы. Это они «Красотки» явно не смотрели!».
— Машенька! А что тут за банщик такой знаменитый, про которого все рассказывают? Что, дескать, чудеса творит? — спросил Юрий у женщины.
Та пожала плечами:
— Ахмет, татарин. Может, и впрямь кому-то помогает, но, как по мне, так… так уж он тискает, так кожу оттягивает, что синячищи потом неделю не сходят!
— А ты… ты умеешь тело разминать?
Мари хихикнула:
— Губами, вы имеете в виду? Умею! — потом чуть серьезнее, — А ежели про этот… восточный способ… То у меня так сил не хватит. Но — что-то могу! Вот Фиска здорово навострилась!
— Слушай… а называй меня просто — Юрий! А то все — ваш-бродь, ваш-бродь…
Женщина покачала головой:
— Невместно мне такое! Я же не подруга ваша, а так… По имени-отчеству — можно, а по имени… невместно.
— А почему ты тоже не разделась, как Анфиса? — продолжил путешествие руками по телу женщины Плещеев.
— А вы хотите? Я-то могу… только… Может быть позднее?
— Стесняешься? — хмыкнул корнет.
— Да не то, чтобы… Просто вы, может, что еще попросите, а в сорочке да панталонах по помещениям бегать…
— Ладно. Позже, так позже! — кивнул Юрий.
Женщина провела его мимо бассейна, где уже плескался Ростовцев, пытаясь подманить поближе Анфису. Но его намерения стянуть ту в воду были написаны на лице ротмистра и понятны всем, а потому женщина со смехом отскакивала подальше, укоризненно твердя свое:
— Сергей Вадимович! Ну как же… еще и за стол не садились, а вы уж меня в воду тянете. Что ж я потом… в простыне сидеть, что ли, буду?
В комнате цирюльника было тесновато. Возле стола с зеркалом стоял стул. В углу примостился еще один столик с тазом и кувшином на нем. Пожилой, седоватый и щуплый армянин пригласил корнета устраиваться поудобнее на стуле.
— Как вы желаете постричься, ваше благородие? Бриться будем?
— Бриться будем! — кивнул корнет.
«Хорошо, что я своими упражнениями фактически свел шрам с лица. Остались лишь две светлые полоски, почти не выступающие над поверхностью кожи. Уже можно спокойно бриться, не боясь исполосовать себе всю морду!».
— Как вас подстричь? — снова спросил цирюльник.
«Или он куафер? Нет. Вроде бы куафер — это у женщин, тот, что прически делает!».
— Послушайте сюда, мастер! — почему-то корнету показалось, что парикмахер вовсе не армянин, а… скорее — еврей, но то было неважно. Просто мысль мелькнула!
— Вот вы имеете несколько гребней, не так ли? И они — разные по длине и толщине. А потому… ножницами и разными гребнями вы стрижете меня так, чтобы по бокам и на затылке было более тонко, а сверху — чуть длиннее! Сзади бритвой отбиваете кант…
Плехов постарался объяснить мастеру более привычную для него прическу. Цирюльник удивился:
— А что же… А как же — бакенбарды? Это же так модно у господ офицеров! К тому же… так носит даже сам государь император! — с замиранием сердца и голоса закончил спич «куафер», воздев ножницы вверх.
— Как вы можете заметить, я — не государь император. И к высшим и даже средним офицерам себя отнести не могу. А потому — никаких бакенбардов! Усы вот, те — да, сформировать надо, и сделать это надо — красиво!
Армянин-еврей был вынужден согласиться — клиент всегда прав! И защелкал ножницами вокруг Плещеева. Только сейчас Юрий обратил внимание, что Маша не ушла, а, облокотившись о подоконник, внимательно смотрела, как его подстригают.
— А ты чего здесь? — улыбнулся он женщине.
Та вернула ему улыбку, пожала плечами:
— Так мне потом вам слить нужно будет, чтобы волоски не кололись. И убраться я здесь должна буду. Фиска убралась же после ротмистрова подстригания.
«Ага, значит, женщины здесь — прислуга за все!».
Надо отдать должное — парикмахер знал свое дело. Лишь пару раз переспросил — так ли? И Плещеев, глядя в мутноватое зеркало, попросил сделать чуть выше кант на затылке. А вообще, возился он с Плещеевым довольно долго, но настолько умело и даже нежно, что корнет чуть не уснул и пришел в себя от прикосновения горячего и влажного полотенца к своему лицу.
— Сейчас, сейчас… щетинки распарим, ваше благородие… А потом я вас быстро побрею!
Поглядывая на себя в зеркало, Юрий еще старался оценить реакцию женщины — нравится ли той? Но Маша в ответ лишь улыбалась.
— Ну что…, - закончил наконец-то мастер, — Должен сказать, ваше благородие… Так-то у меня все иное заказывают: либо вообще кудри подзавить, либо — налысо побрить. А вот так… Довольно странно! Странно, непривычно, но и… свежо!
Когда цирюльник вышел, Маша неожиданно села верхом на сидящего на стуле корнета, обняла его и поцеловала:
— А мне нравится! Очень нравится! Вы, Юрий Александрович — красавчик! Прямо вот… молоденький такой и очень красивый! Дамы и барышни от вас, наверное, млеют!
— Х-м-м… да я, в общем-то, не знаю! В здешнее общество не вхож и не могу оценить, как влияет моя внешность на женщин.
— А что так? — удивилась «путанка», — Негоже такому молодцу взаперти сидеть. Но и у нас вам завсегда будут рады! Я так — точно!
Для совместных тренировок, которые впоследствии вознаграждались разучиванием песен, Никитка притащил пару учебных шашек, не точеных и с отсутствующим острием. Казак же и объяснил, что кинжал, подаренный корнету дедом Ефима — не простой кинжал, а знаменитый Базалай, который вышел из-под руки Уллы-Базалая, кумыкского мастера из Тарков.
«А мне-то и невдомек, что подарок-то сей — куда как богат! Надо что-то тоже… придумать с отдарком!».
На вопрос корнета о необходимости кинжала, при наличии шашки, Никита, почесав русоволосый затылок, ответил:
— У нас, Юрий Александрович, обоеруких тоже немного. Такой бой мне известен, но я в нем не мастак! Это вот с Ефимом говорить надо, тот — да, умеет.
Как понял Плехов, в идеале пара шашка-кинжал работает примерно так же, как другая пара — шпага-дага. Но такая связка работает только в поединках, а вот в реальном бою — крайне сомнительно, поэтому — пробовать надо, но так, факультативно.
Проводив Никиту после очередной совместной тренировки, обмывшись теплой водой из рукомойника, сооруженного по указанию Плещеева за беседкой…
«Интересно — подглядывает ли купчиха за мной по-прежнему или нет?» — мелькнула озорная мысль, и корнет, решив, что если да — то и пусть, а ежели нет — то и ладно, разделся полностью и обмылся весь.
«Беседка частично загораживает вид из окна, но… если подсматривает хозяйка — фантазия дорисует пропущенное!».
Денек разыгрался на славу. Градусов восемнадцать-двадцать тепла. И ведь только январь заканчивался! Но здесь, на Кавказе, бывают среди промозглых, серых, а то и с мокрым снегом дней, такие — как будто снова вернулась теплая осень с ее бабьим летом. Или — весна заглянула на денек, раздумывая — не пора ли ей прийти?
— Некрас! Ты мне подай самовар в беседку. Я здесь, на солнышке чайку попью! — переодевшись, скомандовал Юрий денщику.
И уселся, жмурясь на солнышко, покуривая трубку с ароматным турецким тютюном, прихлебывая замечательный чай.
«Вот тоже — пришлось буквально заставлять Некраса заваривать чай так, чтобы и вкус, и аромат, и цвет были в самую-самую точку! А то — ишь ты, экономить он, видите ли, взялся! Дескать, недешев чаек-то!».
За прошедшее время произошло несколько событий. Хотя… и событиями-то это не назвать, так… рутина!
Плещеев поймал себя на мысли, что как-то несколько наплевательски стал относиться к происходящему вокруг него. Нехорошая тенденция, надо менять отношение!
В свет, то есть — в дом графини Воронцовой, пришлось-таки выйти! Как объяснял ему ротмистр Ростовцев, графиня эта была вовсе не из тех Воронцовых, что царедворцы, влиятельные сановники и богатые — на уровне первых фамилий Империи — люди. Боковая ветвь! Но тоже — графья и люди не бедные. И с самой графиней, невысокой, сморщенной от прожитых лет старушкой пришлось познакомиться.
— Давненько в моем доме не было бравых гусар! — сказала старушка, цепко держа руку Плещеева в похожей на птичью лапку, сморщенной кисти, — Эх, хорош парнишка! Мне бы лет сорок скинуть — уж я бы такого молодца мимо не пропустила. Теперь мужьям местных — глаз да глаз нужен за женушками своими. Но ты у меня здесь не шали, договорились?
«Нормальная бабка! И вполне еще в здравом уме, с чувством юмора и вовсе не замшелый консерватор. К забавам молодых, к играм, песням и разговорам прислушивается с интересом. Да и замечания подчас подает — вполне разумные, не лишенные остроумной язвительности!» — как сделал впоследствии оценку Юрий.
Корнет негромко заверил хозяйку дома, что, дескать, и в мыслях не было! Что вызвало хрипловатый смех графини:
— Да-да… сделаю вид, что поверила!
Гусарская парадная форма корнета и впрямь была из ряда вон, по сравнению с привычными и не очень-то казистыми мундирами прочих гостей.
«Хочешь быть красивым — поступай в гусары!».
Племянница графини… Похоже — просто по названию племянница. Скорее всего, неблизкая родственница — ибо по возрасту Евгения Васильевна хозяйке-старухе во внучки годилась, а то и — в правнучки.
«М-да… Евгения Васильевна — дама, конечно, очень интересная! Очень! И понятно, почему на нее Ростовцев «стойку сделал»! Да и не он один! Красавица лет тридцати, может, чуть меньше. Высокая, стройная… Чем-то похожа на Анну Ковальчук из «Тайны следствия». Умна, без сомнения. Но сдержана и несколько отстранена. Сдается мне — Ростовцеву там ни хрена не светит! А кому светит? Мне? Ну уж — нет. Там, если заводиться, то всерьез, а не так… на пару раз потрахаться! Так, я понимаю. Не та дама, чтобы размениваться на мимолетную интрижку. Замужем, она приехала на воды с двумя детьми — девочкой чуть старше, и мальчиком лет пяти. Ведет себя… Нет, так-то не чужда невинному флирту, просто чтобы позабавиться, но… Не, ну ее! Не вижу необходимости.
А вот ее подруга… Или — приятельница, точно не понял, как это сейчас и здесь называется. Компаньонка? Вот та — да! С той бы я… Тоже — очень ничего себе «рыжулька»! Чуть старше выглядит, чем Евгения, и типаж совсем другой…».
Рыжая, как уже было сказано, поплотнее телесно, не такая утонченная, как племянница хозяйки, но… Было в той даме, Софье Павловне, что-то, что заставляло корнета несколько теряться, забывая подчас, что хотел сказать. В первый момент, при знакомстве, Плещеев глянул мельком, улыбнулся, выразил словами какую-то банальность. Но потом посмотрел еще пару раз… Было в Софье что-то, что не сразу-то и выразишь словами. То ли во всей внешности, то ли… Выражение глаз, взгляды, жесты. Улыбчива, приветлива — дежурно! Но в глазах промелькивало что-то эдакое! Вспомнилась Плехову еще одна актриса из реальности, актриса уже пожилая, если не сказать — старая! Но видел ее в одном старом детском фильме Плехов давно, еще будучи подростком, и поразила она тогда пацана какой-то своей… блудливостью, что ли? Тогда-то была эта актриса — очень даже… Да-да… Напомнила Софья сновидцу Елену Санаеву в образе Лисы Алисы.
И все это так подействовало на Юрия Плещеева, что… Поневоле нет-нет, да возвращался взглядом он к рыжей чертовке. Хотя вроде бы и повода не давала, а вот — поди ж ты!
Дом старой графини был одноэтажный, но с мезонином. Добротный такой дом, основательный! Так и мелькали мысли вроде: «Сейчас таких уже не делают!». Под стать дому была и мебель, да и вся обстановка в целом. Комнаты, где проходил званый вечер, были расположены анфиладой. Первая, явно мужская комната, была определена под курительную. Вторая, проходная, под музыкальный салон: с пианино, диванчиками, столиками. В третьей комнате были расположены столы с закусками.
Плехов все никак не мог отделаться от мысли, что находится либо на костюмированном вечере, либо на тематическом мероприятии, организованном в каком-нибудь музее. Оттого поначалу был несколько скован, держал себя весьма сдержанно, даже — холодно. О чем и шепнул ему Ростовцев, проходя мимо с бокалом шампанского в руке. Но потом… то ли вино, выпитое корнетом, сделало свое дело, то ли общество вело себя «не напряжно», но, как будто выдохнув, Плещеев расслабился.
Общество, надо признать, собралось довольно разномастное. Здесь не было первых лиц города и гарнизона, но вот вторые — присутствовали. По крайней мере, с Веселовским корнету пришлось раскланяться. Мужская половина была в основном знакома Плещееву, пусть по большей части и шапочно: офицеры разных частей и штаба. Имелась, правда, незначительная, чиновничья прослойка. Дамы — разные. Совсем уж молодых видно не было, лишь одна невысокая, худенькая девушка, о которой ротмистр сразу предупредил корнета:
— К Лизоньке подкатывать даже не вздумай! Дочь барона и местного предводителя дворянства, но даже не в этом дело! Язва та еще — любит едко высмеивать господ офицеров. Умна, но… желчна не по годам. Поставит в дурацкую позицию, и попробуй потом изменить мнение общественности.
Чуть слышно ротмистр поцокал языком, поведя взглядом за племянницей хозяйки:
— Ах, Евгения Васильевна, Евгения Васильевна! Согласись — ну хороша же, да?
Плещеев, прикрывшись бокалом красного вина, угукнул.
— И ведь авансы вроде бы раздает, а вот — не дается! Не дается, хоть ты тресни! — вздохнул Ростовцев.
— Х-м-м… я даже и пробовать не собираюсь. Мне бы что попроще. А вы, ротмистр, как в том анекдоте: «Разрешите Вам впендюрить!».
Ротмистр поперхнулся, закашлялся:
— Ну, вы, батенька… Я все же сожалею, что в тот раз изрядно опьянел, когда вы эти гусарские анекдоты рассказывали.
В бане Плещеев, уже будучи под хмельком, позволил себе поделиться. Ротмистр ржал как стоялый жеребец, все порывался найти бумагу и записать, но — не записал, о чем сейчас и сожалел.
Ростовцев слегка шлепнул себя пальцами по лбу:
— Господа! — негромко обратился он к офицерам, — Помните, я рассказывал про анекдоты, которыми сыпал корнет в ба… В штабе, конечно же, когда мы собрались компанией после службы? Пойдемте-ка в курительную. Корнет! Попрошу проследовать за нами!
Дверь в курительную комнату прикрыли, вроде как — чтобы дымом не досаждать дамам.
— Ну же, корнет! Эти ваши, гусарские! — поторопил его в предвкушении ротмистр.
Немного растерянно Плещеев оглядел собравшихся здесь офицеров:
«Х-м-м… ротмистр этот! Там-то мы были теплой и тесной компанией, а здесь все же… коллектив количественно больше. И что позволительно в бане… Как бы здесь пошляком не прослыть! Начну с таких — более или менее безобидных!».
— Позвольте, господа, сначала я объяснюсь… Сергей Вадимович, как и в случае с моими песнями, несколько… преувеличивает. Ну да, смешные случаи, истории разные забавные, анекдоты… Но ведь у каждого есть свой собственный ценз позволительного, не так ли?
Малознакомый ему майор с трубкой в одной руке и с бокалом коньяка — в другой, усмехнулся:
— Вы, корнет, не робейте! Здесь юношей, кроме вас, конечно, нет. Потому народ все более тертый, и от крепкого словца в обморок не падает.
— Ну, хорошо, господа! Есть среди гусар, как, впрочем, и в любом другом полку, не так ли? Некий собирательный образ человека простецкого, дружелюбного, озорного, быть может, и крайне, просто — очень! Любящего дам…
Кто-то из офицеров хмыкнул:
— Ну, знаете ли… Здесь практически все под такое определение подпадают.
— Так вот, господа… Назовем его — поручик Ржевский!
— Знавал я поручика Ржевского! — кивнул один капитан, — Только он не в гусарах служил, а в Лейб-гвардии конном полку.
— Господа! Еще раз — образ этот собирательный. Можно назвать его как угодно, но у нас, в Александрийском — повелось так.
Вмешался Ростовцев:
— Господа! Да дайте же корнету хоть что-нибудь рассказать!
— Так вот, господа… Говаривали у нас, что поручик Ржевский женщин недолюбливал. Он просто не успевал!
Сначала на пару мгновений установилось некое молчание, но потом народ зафыркал, захохотал.
— Ночь. Стук в дверь. Испуганно дрожащий женский голос спрашивает: «Кто там?». Из-за двери: «Поручик Ржевский!». Женщина вновь, еще более испуганно: «Поручик Ржевский? О боже! Вы же будете говорить гадости и грязно домогаться?». Из-за двери: «Естественно!». Женщина: «Подождите, поручик. Я ключик найду!».
— Еще, корнет! Еще! — потребовала публика.
— На одном балу поручик Ржевский безобразно напился и начал гнусно приставать к дамам. Причем ни внешность дамы, ни ее возраст, ни пол для него значения не имели!
— После очередной попойки и бурной ночи Ржевский выглянул с сеновала и философски заметил: «Боже! Ну и туман стоит!». С сеновала донесся женский голос: «Поручик! Вы сначала кондом с головы стащите, а уж потом делайте выводы!».
— Поручик Ржевский собирается на бал и в правую штанину чикчир засовывает большую морковь. Денщик спрашивает его: «Зачем, ваш-бродь?». Ржевский хмыкнул: «Представь — танцую я с дамой. И в танце она, как будто случайно, прислоняется бедром к моей правой ноге. Смущается, есте-с-с-сно, и пытается передвинуться к моей левой ноге. И вот посредине, мы-то ее, голубушку, — и встретим!
Неизвестно, сколько бы еще пришлось Плещееву «сыпать искрометным юмором», но двери курительной комнаты приоткрылись, и заглянувший лакей доложил:
— Ваши благородия! Там дамы-с требуют вас вернуться, ибо компании нет!
Посмеиваясь и переглядываясь, офицеры вернулись в музыкальный салон. А здесь так понравившаяся ему «рыжулька» уже пела, аккомпанируя себе на пианино. И голос ее, бархатный, несколько низковатый, был чудо как хорош!
«Поставленный, как мне кажется, голос. Профессиональный!».
Приглянувшаяся корнету дама исполняла как-то незнакомый романс — тягучий, готично-романтический, страдательный. Закончив петь, получив свою долю аплодисментов, Софья Павловна объяснила:
— Все, господа! Извините, но на этом — все. Недомогаю несколько, чувствую — дыхания не хватает.
«М-да… — окинул ее взглядом корнет-мажонок, — И правда — с легкими у нее не все в порядке. И в районе… к-х-м-м… бедер тоже что-то женское. Хворь какая-то!».
— Да вот же, господа! Вот этот юный гусар, которого мы столь долго ждали, о котором уже наслышаны. Ну что же, корнет… Вы нас наконец-то порадуете своими песнями? — перевела «стрелки» … Пардон! Внимание на Плещеева «рыжая».
«Х-м-м… ну-с… для чего меня сюда и звали! Покуражиться, отнекиваться, дескать — не в голосе, или не надо?».
Но посчитал это излишним — внимание и так приковано к гусару, а капризничать офицеру не к лицу!
Плещеев, не чинясь, исполнил пяток «своих» песен. Казачьи решил не петь — не та компания. И марш артиллеристов не исполнял по той же причине.
— Недурной баритон, я бы сказала! — поделилась с подругой-племянницей «рыжая», — Корнет! Эти песни мы уже слышали от других певцов. А нет ли у вас чего-нибудь нового?
Вопрос этот Юрий предвидел, потому вспомнил, записал и разучил еще несколько песен. Промочив горло несколькими глотками «Цимлянского», Плещеев продолжил выступление. Голос его, конечно, не как у Олега Анофриева, но:
Присутствующим явно понравилось, а хозяйка дома, покивав головой, выразила мнение:
— Гусар! Воистину — гусар!
Снова пара глотков вина и…
«Как все-таки действуют такие песни на дам-с… М-да… Вот глядишь на некоторых — взоры затуманены, легкая улыбка на губах, щечки порозовели. Если бы не общество вокруг — еще парочка таких песен, и — все! Бери ее и… Как там у поручика Ржевского? «Рот есть? Значит — берет!».
— Еще, корнет! — даже не попросила, а потребовала племянница хозяйки.
«Ну… еще — значит — еще! Только вот… «Невиноватая я! Он сам пришел!».
— Браво! Браво, корнет! — первой зааплодировала старая графиня.
Народ, что характерно, бурно поддержал хозяйку. Некоторые дамы даже платочки достали — так проняло их «творчество» гусара. А «Рыжая» бурно перешептывалась к «Анной Ковальчук», иногда кидая взгляды на певца. Льстило ли сие Плещееву? Несомненно! И взгляды дам были одной из первых причин!
— Уже эти два романса, корнет, можно расценить как достаточность успеха автора, — покивала графиня, — Но… у вас же еще есть чем поразить наше общество?
Отпив еще пару глотков «Цимлянского» — чтобы горло промочить, а не пьянки ради, Юрий кивнул:
— Еще есть кое-что…
«Пришлось немного переделать. Но — самую малость!».
И опять платочки дам, и опять аплодисменты и бурная реакция слушателей.
— Слава тебе, господи! — перекрестилась хозяйка, — Сподобил, стало быть, дождаться… А то уж думала — не дойдет у меня дожить до появления нового пиита. Как Александр Сергеевич скончался, так думала — все, кончилась в России поэзия. Ан — нет!
— Ну что вы, графиня! — протянул кто-то из гостей, — У нас еще Михаил Юрьевич есть.
— Ах, оставьте! — отмахнулась старуха, — Мишка этот… Вздорный человек! Поэт изрядный, спорить не буду, но ведь дало же Провидение такой талант такому скандалисту! Попомните мои слова — голову он сложит весьма быстро! Не успеет нас порадовать большим талантом. А вы, корнет, не останавливайтесь! Пишите! Пишите много, радуйте нас!
Тут Плещееву стало весьма неудобно и даже — стыдно!
— И не вздумай краснеть, мальчишка! — потребовала старуха, — Ты и сам, видно, не представляешь, насколько хорош! Эх, такой бы камень — да в огранку в умелые руки…
— Извините, графиня, что перебиваю, — попробовал возразить Юрий, — Но наличие таланта к стихосложению — вовсе не означает хорошие душевные качества человека.
— Это ты о том конфузе, что был у вас с приятелями в столице? — уточнила сварливая старуха и отмахнулась, — Оставь! Пустое! Дурь юношеская — она не сегодня родилась. И раз оступившись, человек вовсе не стал исчадьем ада!
— Но вы ведь меня совсем не знаете! — продолжал упорствовать корнет.
— Юноша! — засмеялась старуха, — Мы живем в Пятигорске. А это — большая деревня. И то, что вы чуть не полтора года жили затворником, не говорит о том, что общество ничего о вас не знает. Так что — будьте уверены — все ваши поступки… Хорошие или плохие — сосчитаны, взвешены, оценены.
— Мене, текел, упарсин…, - пробормотал Плещеев.
— Именно, мой юный друг! Именно! — подняла торжествующе скрюченный палец графиня.
— Ну, тогда… Чтобы развеять возможно возникший ненужный флер! — продолжал упорствовать корнет, взяв снова в руки гитару.
А вот эта песня людей несколько шокировала! Прикрыв глаза, слушала старая графиня. Широко открыв, как в испуге, глаза, слушала красавица племянница. «Рыжая» смотрела странно. Прочие… Впрочем, прочие Плещеева в данный момент не интересовали!
«Откажут от дома? Пусть. Я сюда не напрашивался. Никаких планов, как у Ростовцева, по отношению к красотке не имею. Вот с «Рыжей» … С «Рыжей» будет несколько грустно! Чем-то запала мне в душу эта «Алиса»!».
Когда, прозвенев, стихли струны, в комнате повисло задумчивое молчание.
«Ну хоть сразу взашей не гонят! Там я видел бутерброды разные — что-то я проголодался!».
— И что ты этим хотел сказать, мальчишка? — очнулась графиня, ткнула пальцем в его сторону, — Ты только сильнее меня убедил в яркости таланта. А люди все — существа сложные. И таланты — как бы еще не сложнее… Иди-ка, гусар, вон в ту комнату, перекуси, выпей вина. Отдохни!
Пользуясь тем, что присутствующие остались в музыкальной комнате, Плещеев зашел в комнату, где были столы и, косясь на о чем-то воркующую в уголке парочку, принялся уничтожать бутерброды.
— Ну ты, братец, и выступил! — подкрался незаметным Ростовцев, — Зачем же ты последнюю песню исполнил? Решил эпатировать общество? Ну-у-у… в какой-то мере тебе это удалось. М-да… только еще больше взбудоражил интерес к себе. И бабке ты явно понравился! Только вот я предпочитаю нравиться к дамам помладше!
Ротмистр засмеялся, а потом заглянул в бокал корнета:
— А чего это ты пьешь? Вино? Давай-ка мы с тобой, Юрий, выпьем коньячка!
И, не дожидаясь согласия Плещеева, налил изрядные дозы в два бокала.
— Ну… будем здоровы! За присутствующих здесь дам! — выпили, закусили.
— Сергей Вадимович! А я вот интересуюсь… этой рыжей, Софьей. Не поделитесь — что за экземпляр такой?
Ростовцев кивнул, прожевывая бутерброд, негромко заговорил, приблизившись к корнету:
— Приятельница Евгении… Они как бы ни выросли по соседству. И та и другая родом из Киева. Дамочка эта… с историей. Из приличной семьи… Только, по слухам, батюшка ее промотал состояние в карты. Вот она… будучи тогда юной девицей, и уехала в Петербург. А там… опять же — по слухам! Стала содержанкой одного… впрочем — неважно кого! Пока жила в столице, брала уроки вокала и танцев. А дальше… Дальше вернулась в Киев, где и охмурила директора и владельца местного театра. Или они еще в столице познакомились, где она шансонеткой, как сейчас стало модно говорить, работала?
Ротмистр задумался, но потом махнул рукой:
— Не помню точно! В общем, вернувшись в Киев, охмурила Софочка директора театра. А тот — вдовец, вот ведь как удобно получилось! И вдовец, и лет немалых. Когда этот театрал помре… Наша Софья стала владелицей и театра, и дома на Крещатике. В общем, очень неплохо поправила свое положение. Теперь вот… вроде как небедная и приличная вдова вполне уважаемого человека. Но… шлейф-то слухов хоть и развеялся несколько за прошедшие годы, но… Память людская — дело такое!
— А как же… это же… как же она в таком случае — принята в обществе? Это же… дама полусвета какая-то.
— Х-м-м… да она и не принята, в общем-то. Это графиня… дурит старушка, ей на мнение общества уже плевать, она одной ногой в могиле. А Евгения… что же? Я же говорю — приятельствовали они еще в детстве. Формально-то Софья — благопристойная дама. Если прошлого не знать.
— А Евгения, значит, тоже из Киева?
— Ну да… Там муженек ее то ли товарищем городничего, то ли заместителем каким-то в губернском правлении. Кстати — грузин. Фамилия его Давиташвили. Князь, между прочим! Ну, ты сам уже знаешь — у грузин, что ни попка, то — князь!
Плещеев несколько оскорбился:
— Вообще-то, у меня бабка — грузинка. Из рода Абашидзе!
Ростовцев, нимало не смутившись, отмахнулся:
— Да? Ну дед-то — русак, правильно? Да она же, бабка твоя, не княжеского рода?
— Ну да… Тоже — какая-то ветвь.
Ростовцев хлопнул Юрия по плечу:
— Ну все, закусили? Пошли… А то там в фанты играть затеяли. Забавно порой выходит!
В музыкальной зале общество разделилось: меньшая часть, а это все были мужчины зрелые — разместилась в углу за столик играть в фараона, либо наблюдать за игрой; дамы постарше расселись по диванчикам, приготовившись вкушать удовольствие от игр молодежи; молодежь же… К удивлению корнета, сюда вошли и Евгения с подругой, и Лизонька, которая насмешница, и прочие офицеры, включая их с ротмистром.
Игроки сложили в подготовленную шляпу различные мелкие детали своего туалета либо иные вещицы. Выбранный ведущим майор, отошел чуть далее и повернулся спиной к играющим. Один из офицеров у стола принялся по очереди вытаскивать сложенное имущество. Владелец имущества знаком должен был показать, что вещь принадлежит ему, а уж ведущий по команде офицера назначал выбранному игроку задание.
Плещеев с некоторым удивлением отметил, что игра приносит всем искреннее удовольствие: люди смеялись, шутили, беззлобно подначивали друг друга.
«Нас в реальности, видимо, очень испортили имеющиеся во множестве развлечения разных видов. Казалось бы — ну ничего же особенного нет, но здесь и сейчас всем весело!».
Плещеев, дождавшись своей очереди, поднял руку, показывая тем самым, что часы принадлежат ему. Майор задумался над заданием и выдал:
— А сей предмет должен сказать три неправды и три правды о ротмистре Ростовцеве!
Корнет усмехнулся про себя: «Видимо, отношения между моим приятелем и сим майором далеки от дружеских!». Пришлось чуть подумать, теребя ус и поглядывая на ротмистра:
— Сей офицер категорически не приемлет дамского общества!
Окружающие захохотали, а сам веселящийся ротмистр развел руками, дескать — а что поделать?
— Ротмистру неприятно даже упоминание о спиртных напитках!
Хохот стал еще громче!
— Сергей Вадимович — человек, сугубо штатский!
Третья шутка вызвала лишь улыбки.
— Теперь правду! — выкрикнула Лизонька.
Гусар снова задумался и решил пошалить:
— Как настоящий офицер, знаток охоты, Ростовцев всегда предпочтет чуть пополневшую лань, похудевшей корове!
Здесь уж хохот был больше со стороны мужчин, а вот Евгения, племянница хозяйки, покачав головой, чуть улыбнулась:
— Корнет! Все-таки оставьте сей юмор для казармы.
Посерьезнев, Плещеев выдал вторую сентенцию:
— Без сомнения, ротмистр — человек храбрый!
Одобрительные кивки и гул мужских голосов подтвердил правоту Плещеева.
— Ну и наконец… Сергей Вадимович — прекрасный собеседник и с честью сможет составить компанию в любом офицерском обществе!
Потом корнет все больше наблюдал за происходящим. Затем собравшиеся зашумели:
— Парой! Давайте — парами!
Плещееву выпала планида играть с Лизонькой. И досталась им — басня! По договоренности с девушкой — она читала, а Юрий должен был показывать этюд в лицах.
— Вы, корнет, басню Крылова «Ворона и лисица» — знаете?
— Есте-с-сно… мадемуазель! — прищелкнул каблуками корнет.
— Не паясничайте! — одернула его девчушка.
— Позвольте, позвольте… Но что мне сейчас предстоит делать? — удивился Юрий.
Он несколько смутился, увидев взгляды Софьи и Евгении, прислушивающихся к их диалогу.
— Вы все-таки несносны, корнет! — притопнула ножкой девчонка.
— На том и стоим, мадемуазель! — кивнул Плещеев, боковым зрением наблюдая тщательно скрываемые улыбки интересных ему дам.
— Клоун! — фыркнула Лизонька, — А, впрочем… делайте что хотите!
Плехову в реальности в своей жизни не раз и не два приходилось видеть массу скетчей, пародий и прочих юмористических выступлений. А сейчас, будучи под хмельком, он был готов просто придуриваться. И что интересно — не избалованным зрелищами людям — заходило!
Девушка строго посмотрела на него и начала:
— Уж сколько раз твердили миру…
Плещееву оставалось лишь мимикой и некоторыми жестами показывать все искреннее разочарование глупым и не желающим прислушиваться к мудрости миром.
— Вороне где-то бог послал кусочек сыру…
Видно, что-то такое получалось у него, что окружающие смеялись все сильнее. Уже и картежники, оставив на время предмет интереса, подались ближе к выступающим.
— Плутовка к дереву на цыпочках подходит…, - сама еле сдерживая смех, Лизонька басню читала старательно, с выражением.
Особенно хорошо удалось Плещееву — «вертит хвостом»! Хохот был всеобъемлющий и безудержный.
«Помню, у папы Урганта была сценка на «Буревестника» Горького. Я тогда, конечно, был еще мал, но видел позднее!».
Завершающий взрыв хохота сопроводил мизансцену — «…и с ним плутовка такова!».
— Вы, корнет, хоть и несносны, но как актер… бесподобны! — покраснев щечками от смеха, подвела итог Лизонька.
— Да уж, братец! Ну ты и выдал представление! — приобнял его ротмистр, — Тебе бы на сцене выступать — аншлаг бы был постоянный!
Потом все сделали перерыв на перекус и некоторое потребление легких… А кто — и не очень! Спиртных напитков.
— Шарады! Шарады! — девчушку было не унять.
Слегка осоловев от выпитого и съеденного, корнет уже не имел желания продолжать игрища, но… Желание дам-с — закон!
Все тот же ведущий, майор на бумажке выдал ему задание — показать кота. А присутствующие, рассевшиеся по диванам и стульям, должны были отгадать — кто это. Плещеев чуть подумал, покачав головой, потом сказал:
— Надо было еще коньяка выпить! — чем уже вызвал смех зрителей.
Потом сел на паркет залы, потянулся, разминая спину, демонстративно зевнул, почесал ухо.
— Пес! — звонко выкрикнула Евгения, но майор покачал головой.
Корнет прислушался, припал к земле и, поводив головой по сторонам, уставился на Софью, вызвав у той веселое удивление. «Кот» припал к паркету, поводил задом, настраиваясь на прыжок… Не отрываясь, смотрел на «птичку». Но та не выдержала, расхохоталась и взвизгнула:
— Брысь!
Плещеев, не торопясь, демонстративно сел и, задрав ногу — благо упражнения по растяжке способствовали, принялся вылизывать… Сквозь хохот зрителей, Евгения, смеясь, попеняла ему:
— Корнет! Ну зачем же так… до мельчайших подробностей?!
«М-да… повеселился в тот раз, и людей повеселил. Клоун? А пусть и так!».
Но, кроме выхода в свет, первого и пока — единственного, были у Плещеева и другие занятия. Вот Грымов с соседом еще пару раз заходили — совещались по поводу сигнальных мин. В самой-то мине, как уже было сказано, ничего нового нет, только лишь — идея в новом использовании. Были некоторые вопросы с запалом, но у артиллеристов и этот вопрос вроде бы решался удачно. Преподаватель химии, по словам Грымова, продолжает опыты со сменой состава спичек. И тенденции — тоже положительные.
«Может, ближе к весне сможем порадовать начальство предложением, его готовым решением и продемонстрируем мины. Потом — только поиск предприятия для размещения заказа. Не думаю, что военное министерство сразу перехватит и изготовление, и финансирование на себя. Первое лето нужно будет наработать опыт, статистику, представить это все аргументировано!».
Кроме того, не желая зависеть от переменчивой военной фортуны…
«А деньги-то нужны всегда и постоянно!».
… Плещеев, посидев в раздумьях, набросал список того, что можно было без особых хлопот запустить в производство на совсем несовершенной, с его точки зрения, современной производственной технике. А потом и рисунки набросал. Но! Пока никому не показывал не потому, что жадный, а потому что… Рано! Вот появится предприимчивый человек, которому они поручат изготовление первой партии сигнальных мин, а даст бог и новые спички подоспеют! Вот тогда, заинтересовав этого предпринимателя и показав серьезность намерений, а также — замаячившую впереди прибыль, вот тогда можно уж… Скрепки, кнопки разных видов, скоросшиватель и дырокол. На прочее у Плехова не хватило либо памяти, либо знаний — как там все устроено? Может, позже еще что на ум придет?
А пока… Пока Плещеев скрепя сердце продолжал выделять пусть и небольшие, но…
«У меня их и у самого — не Форт-Нокс!».
… средства.
Еще одним «задельем» стали для Плещеева сбор информации и попытки первоначального анализа ситуации, складывающейся к настоящему времени в округе. За весь Кавказ браться?
«Упаси боже! Там такой вал инфы, что даже Черткова не справилась бы! Да и кто мне предоставит эту информацию?».
А так, дежуря в праздничные дни по штабу, от нечего делать стал корнет ковыряться в папках с донесениями, рапортами и прочей перепиской. Никаких особых тайн там не было, да и само понятие секретности было сейчас на таком низком уровне, что просто — ах! Николя Рузанов, удивившись и пожав плечами, кивнул Плещееву на громадный шкаф в кабинете адъютанта: да, пожалуйста! А там — кучи, просто залежи разнообразных документов: и свежих, и на уже пожелтевших листах бумаги, как правило — отвратительного качества.
— А что ты хочешь здесь найти? — поинтересовался адъютант командующего.
Плещеев пожал плечами:
— Пока и сам не знаю. Но, если изучить стекающуюся информацию, провести ее анализ, надеюсь, что появятся какие-то идеи. А вот ты, Николай, как во всем этом разбираешься? — кивнул корнет на завалы бумаг.
Рузанов хмыкнул:
— А чего тут разбираться? Свежие складываю сверху — вот и все!
— А если командующему что-то понадобиться?
Адъютант достал из ящика письменного стола несколько кожаных папок:
— Вот. Указания, распоряжения, приказы вышестоящего руководства…
— Х-м-м…
Плещееву было уже известно, что адъютант грезит учебой в не так давно открытой Академии Генерального штаба, которую сразу же окрестили Николаевской, по имени нынешнего императора.
«А что? Поручик, по сравнению с большинством офицеров — интеллектуал. Не чужд изучению нового даже здесь, где рутина и скука быстро выхолащивают мечты юных офицеров о блестящей карьере. Это непосредственно на линии офицерам скучать не приходится — горцы не дают. А Николя наш — даже книжки почитывает!».
Вообще, в представлении Плещеева, Рузанов был довольно интересным типом. Первое впечатление о высоком, худощавом и нескладном поручике, как о «ботане» развеялось довольно быстро. Особенно тому способствовало совместное посещение бани. Поручик, в отличие от Ростовцева, который от количества выпитого, довольно быстро пьянел, больше соответствовал правилам написания прилагательных с суффиксом «-ян»: стеклянный, оловянный, деревянный.
«Взгляд становился все более стеклянным. А общая фигура Николая приобрела несколько деревянные, дерганные движения! Буратино, блин!».
Но держался поручик в «вертепе» и «притоне разврата» — на ять! Стал немногословен, очень корректен в выражениях…
«Хотя и ранее он не допускал ничего предосудительного в речах, в отличие от того же ротмистра!».
… подчеркнуто вежлив. Он даже к «жрицам любви» обращался исключительно на «вы»! И также интересен был его выбор девицы, если можно так назвать ту… «кобылу», которой поручик уделял внимание. Девица была высока ростом, сложение имела гренадерское, лицо интеллектом не блистало. Тип — северная красавица. Как будто из Прибалтики или Финляндии занесло ее сюда, на Кавказ! Сначала девица все больше молчала, но по мере опьянения стала чаще улыбаться, а потом даже какие-то шутки пыталась отпускать!
Будучи в стадии «достатошно!», Рузанов тем не менее регулярно предлагал своей пассии отлучиться в номер, чему она откликалась глухим, как в большой барабан, смехом.
Плещеев был удивлен тем, что там, в бане, все было несколько по-иному, чем в будущей реальности, если так можно выразиться. Девок никто не заставлял прыгать в бассейн — Ростовцев опьянел, а другим это было неинтересно. Вопреки ожиданиям корнета, никто не плюхался с наядами в воде, не устраивал публичные соития, и уж тем более не было никаких свальных грехов. Даже здесь все было — «чинно, благородно, по старине!». Периодически парочки отлучались из общего зала — вот и все.
Плещеев тоже… к-х-м-м… отлучался с Машей.
«Ну что сказать? На твердую «четверку». Качество исполнения на высоте, а вот… эмоции — отсутствовали!».
Дежурно себя вела «путанка», хоть и была вполне мила и даже можно было ожидать большего, но… Как сказал под смех приятелей один его знакомый, обращаясь к проститутке в бане:
«Без души как-то, Катя. Вот ты знаешь… Без души!».
Что еще интересного было в бане? Ну-у-у… не столь интересно, сколько познавательно: оказалось, что те самые панталончики, которые Плехов обозвал про себя «забавными» — они не были сшиты… к-х-м-м… в промежности. То есть представляли из себя две отдельные штанины, которые были пришиты к пояску. И все!
Плещеев сначала предположил, что так бывает только у девиц нетяжелого поведения, так сказать — для легкости проникновения! Но — нет! Девицы объяснили, что сейчас все дамские панталоны именно такие и других — нет. И «легкий доступ» — это вообще не для мужчин, а для оправления естественных надобностей. Вот такой интересный бытовой штришок из прошлого для несведущего сновидца.
— А как штаб получает сведения из частей о наличии личного состава? — спросил задумчиво корнет у Рузанова.
Тот пожал плечами:
— Если готовится какое-то дело… Это же заранее все знают. Примерно за неделю в частях определяются с наличием боеспособных солдат, амуницией и прочим имуществом. Потом предоставляют рапорт, из которого начальство и исходит, составляя расчет задействованных сил.
— То есть… в ежедневном режиме этого не делается? — поразился корнет.
— А зачем?
— Ну как?! А вдруг внезапное нападение? — почесал затылок Плещеев.
— У нас-то? Внезапное нападение? Мы же не на линии! От нас до передовых крепостей верст под тридцать. Если и нападут — то на них в первую очередь! Нет, бывают, конечно, случаи, когда отдельные небольшие шайки просачиваются. Вот как в твоем случае, например…
В бане ротмистр и поручик еще затеяли спор по поводу того, чего стоит ожидать Плещееву в качестве награды за действия по осени. Оба сошлись на том, что «Георгия» корнету ждать не приходиться — «чином не вышел!». Но вот другие варианты…
Поручик, как более взвешенный товарищ, напирал на «Станислава». Третьей, естественно, степени. Более эмоциональный… или же — пьяный, Ростовцев возражал, что вполне может «обломиться» и «Владимир», четвертой степени. Оба сошлись во мнении, что одновременно с этим может воспоследовать и присвоение следующего звания — подпоручик.
Плещеев, немного лукавя, отмахивался: «Что будет, то и будет! Не за ордена служим!».
— Так что… ожидать внезапного и более или менее сильного нападения не приходится. А мелкие шайки чаще отлавливают казачьи разъезды и пехотные патрули, — закончил мысль Рузанов.
— Но при нападении на те же передовые крепости — помощь же нужно оказывать как можно быстрее! — напирал Юрий.
— Х-м-м… и что ты предлагаешь?
— Полагаю, что дежурные по частям должны предоставлять строевые записки ежедневно. К примеру — по утрам. А то… случись, что — и окажется, что половина сил «в нетях». Или, к примеру — батарейцы не готовы по причине нехватки конского состава.
Николай почесал бровь:
— Ну… не лишено смысла. Я доложу его превосходительству о такой инициативе! — потом усмехнулся, — Только сразу хочу предупредить, Юрий… Если дойдет до господ офицеров, кто был инициатором таковых новшеств… Сам же понимаешь — это же дежурным офицерам и командирам нужно будет постоянно вникать — что у них и где.
— А зачем же им, этим офицерам и командирам знать — от кого исходит сия новелла? Приказ командующего, и все! — Плещеев понимал, что недовольство у окружающих он может вызвать нешуточное, но ведь — боеспособность частей нужно поддерживать?
Рузанов рассмеялся:
— Хорошо… Я поговорю с Веселовским, чтобы твоя фамилия не звучала. А может у тебя еще какие-то предложения есть?
— Надо подумать! — кивнул Плещеев.
Корнет предложил адъютанту рассортировать свалку документов — пока хотя бы по годам. Ненужное и явно устаревшее — убрать в сторону, формируя архив, остальное — разложить по принадлежности. Адъютант заинтересовался. Получив разрешение у Веселовского, они на несколько дней закопались в залежи документов, но постепенно привели этот шкаф в более или менее приличный вид.
Генерал фон Таубе отнесся к этому несколько отстраненно. Было известно, что командующий намеревается в ближайшее время перейти на другую должность в Ставрополь. Повышение!
— Поговаривают, что к нам вернется генерал от кавалерии фон Засс, Григорий Христофорович, — делился информацией с корнетом адъютант.
От адъютанта Юрий узнал о том, что этот самый кавалерист был ярым сторонником методов действий генерала Ермолова, потому и был некоторое время назад переведен с Кавказа в Россию. Но усилившееся в последние пять лет противостояние горцев, их активность и даже некоторая наглость, проявляющаяся в участившихся нападениях на линейные части и крепости и тем более, — довольно большими силами под руководством опытных абреков, все-таки принудили правительство к непопулярным решениям — перейти к силовым методам примирения непокорного Кавказа.
— Вот тогда мы и вспомним спокойную жизнь и службу при фон Таубе! — вздохнул Рузанов.
— Не согласен с тобой, Николай. Своим бездействием мы только расповаживаем абреков. Действовать нужно жестче и энергичнее! — рубанул рукой Плещеев.
— Ладно… Поживем — увидим! — вновь вздохнул адъютант.
«А карты? Боже, что тут за карты!» — стонал про себя Плехов, — Это же… черт-те что, а не карты! Как по ним можно что-то планировать? А уж тем более — воевать?».
Со слов того же Рузанова…
«Говорю же — поручик, человек умный, начитанный, изрядно знающий!».
Со слов того же поручика Плещеев знал, что данные карты таковыми стали совсем недавно. Раньше-то…
«М-да… Давеча — не то што нонеча!».
Еще в восемнадцатом веке карты представляли из себя некие картины, изображающие определенную местность не без разных красивостей — эфиры там разные, дующие куда попало; лодочки и кораблики; человечки и прочие лошади. И только в конце прошлого века карты стали приводить в более или менее о чем-то говорящую картинку. Но и сейчас… Имеется «столистная карта» Империи, со всеми губерниями. Но там масштаб — м-м-м! Настоящая зубная боль! Если вообще там можно говорить о каком-то масштабе. Лет десять назад даже сподобились изготовить «десятиверстку», но — только для европейской части страны. А вот Кавказ и прочие отдаленные местности — дело грядущего.
Поэтому сейчас карта Кавказа — этакое лиловое пятно разной степени насыщенности. Реки на ней есть, есть и горы — но весьма приблизительно. Имеются и населенные пункты, и довольно подробно, но о масштабе там только смутное представление, а уж о расстояниях и вообще говорить не приходится.
— А вот от крепости… к примеру, Вознесенской и до аула… пусть будет — Карагорского — сколько верст? — спросил Плещеев, пытаясь разобраться, как в свое время Василий Иванович с картошкой, рассыпанной по столу.
Рузанов мельком глянул на карту, задумался, воздев очи горе:
— Полагаю, верст пятнадцать. Может, чуть больше…
— И что же… получается, что та же крепость Невинномысская к Пятигорску ближе, чем тот аул к Вознесенской?
Адъютант снова посмотрел на карту, хмыкнул:
— Нет, ну а от меня-то ты что хочешь? Я, что ли, эту карту рисовал?
— Так как же тут дело планировать? Операции как рассчитывать? — возмутился корнет.
— Как-как? Вызывает Веселовский опытных и знающих казачков. Они ему и обсказывают, сколько верст туда, или сколько — сюда. Где лучше на ночлег встать, да где родники есть в достаточном количестве, а где дорога нынче непроезжая, ибо там обвал прошлой осенью случился.
«М-да… это даже не два лаптя по карте. Даже не как лететь на самолете по пачке «Беломора»! Это гораздо хуже. Не Рио-де-Жанейро, в общем!».
Но интерес Плещеева и его деятельность в штабе, его помощь Рузанову в разборе завалов не остались незамеченными. Остановивший его в коридоре Веселовский высказал «чувство глубоко удовлетворения» по отношению к проявившемуся интересу корнета к штабной работе и заверил, что служебное рвение корнета обязательно найдет свое отражение в личном формуляре офицера, в его аттестационной книжке.
— Вы, корнет, не думали о продолжении учебы в Николаевской академии? — склонив голову набок, с улыбкой и даже… вроде бы — с любовью, ага! глядел на него подполковник.
«Как энтомолог на редкий экземпляр жука!».
— Не сейчас, голубчик! Понятно, что нужно ценз выслужить, званиями соответствующими обзавестись. Но лет через несколько — почему бы и нет? — продолжил подполковник.
Плещеев хмыкнул, почесал нос:
— Ваше высокоблагородие… не склонен я к штабной работе. Характер не тот! — потом дурашливо скорчил морду, — Мне бы шашку да коня, да на линию огня! А штабная писанина… Энто все не для меня!
Веселовский развеселился…
«Каламбур, каламбур!».
— Экий вы… пиит, голубчик! — покачал головой подполковник, — Но… посмотрим! Пройдет лет пяток, а то и чуть больше. Вы, друг мой, остепенитесь, несколько помудреете, а там и видно будет!
«М-да уж! Помудреете… муди бреете! Надо, пожалуй, некоторое время держаться от штаба подальше. Наверное… заболею я, вот! Что-то переработал я. Вот прямо чувствую, как какой-то прострел в нижней части спины образовался! Все… Я — вообще на бюллетне!».
От раздумий корнета оторвал денщик:
— Ваш-бродь! Там вас эта… спрашивают!
После того как к корнету зачастили разные гости всех мастей — казачки, Грымов, Ростовцев, пришлось озадачиться и провести от калитки в ограде флигеля до комнатушки денщика шнур, на котором и повесили звонок.
«Зараза эта была явно не рассчитана по громкости и звонкости! Меньше по размерам его нужно было покупать!».
Его звон слышал теперь и Плещеев в своей комнате, что, в общем-то, не предусматривалось изначально.
«Бляха-муха! Ну кто там опять-то? А как хорошо сиделось, а? Солнышко к закату клонится, пока еще пригревает. Расслабуха. И нет ведь — принесла кого-то нелегкая!».
— Кто там еще? — пробурчал Юрий.
— Так, эта… барышня какая-то! — пожал плечами Некрас.
«Барышня? Вот как! Кто бы это мог быть? Барышни еще ко мне не заходили. Пашу не считаем, она фактически местная, своя!».
— Х-м-м… ну… зови, чего уж там! И это… Некрас! Самовар подогрей, ага!
Выглядывая из беседки, Плещеев с интересом смотрел на приближающийся женский стройный силуэт на фоне заходящего солнца.
«А ведь — очень даже ничего! Да что там — «ничего»? Хороша! По крайней мере — фигурой!».
Дама подошла к беседке, чуть замедлилась и, видя некоторое недоумение корнета, приподняла черную вуалетку.
— Машенька? — Плещеев был удивлен.
Вот уж кого он никак не ожидал увидеть у себя, так эту «жрицу любви» из бани Оганесяна. Даже мысль мелькнула:
«А вдруг что-то «предъявить» решила?».
Но потом он отбросил ее, как явно вздорную: что может предъявить ему проститутка?
А между тем женщина смотрелась очень неплохо. Одежда ее была не сказать, чтобы богата, но явно с претензией. Уж точно не крестьянская и даже — не мещанская. Дамского вида юбка, плюшевый приталенный жакет, судя по всему — утепленный, шляпка с вуалью. Ткани были не из самых дорогих, но и не дерюга домотканая.
«Как по виду, скажешь — гувернантка или горничная из приличного дома, где следят за внешним видом слуг!».
Женщина была явно смущена и мялась, не зная, позволят ли ей присесть:
— Юрий Александрович… Вы меня извините, что вот так… в дом незваной к вам явилась, но… мне поговорить с вами нужно.
— Да перестань ты, милая! Какое тут уж смущение? Присаживайся, сейчас денщик самовар подаст, и мы с тобой чаю попьем.
— Стоит ли, ваше благородие? Может… выслушаете меня, да я пойду?
— Еще раз говорю — садись! Я, кстати, вполне рад тебя видеть! — тут Плещеев не соврал, вид женщины, вообще-то доступной к утехам, и впрямь вызвал в нем определенные мысли.
Молодая женщина присела на лавку, молча потупилась.
Дождавшись, пока Некрас, косясь на гостью, подаст самовар, печенье какое-то, вазочку с колотым сахаром и розетку с вареньем, после чего, подчиняясь строгому взгляду корнета, удалится, Юрий подсел ближе к женщине, налил чаю и себе, и ей:
— Ну-с… что привело тебя ко мне? — «И правда же — интересно!».
— Я даже не знаю, как начать… Вот тогда, когда вы были у нас в банях… вы тогда…
«Вот как чувствовал, что она что-то заподозрит! Сначала спинку ей погладил, снял боли в подстуженных почках. Потом… я же видел, как она пару раз косилась на меня, когда я, чтобы не окосеть наравне с поручиком и Ростовцевым, очищал себе брюхо и печень с почками от спиртного. Правда, писать пришлось почаще — почки «ураганили»! Х-м-м… тут, кстати, нужно подумать — насколько это полезно — вот так подстегивать организм, выводя алкоголь усиленными темпами. И она… м-да… явно не дура! Смогла сопоставить то и это. И что теперь?».
— А с чего ты взяла, милая, что я… вроде как лекарь? Может быть — тебе показалось? — спросил Юрий, когда из сбивчивого рассказа женщины понял суть ее просьбы.
«Ну да, простуженные почки за один раз не вылечишь! Или, может и можно вылечить, но я не умею. Хотелось бы думать, что — пока не умею!».
— Знаете, ваше благородие…, - начала женщина.
— Стоп! — поднял руки перед собой корнет, — Давай сразу договоримся, что я сейчас не «ваше благородие», а просто — Юрий.
— Ну что вы, ваше… простите… Я так не могу! Нехорошо это…, - активно воспротивилась Маша.
— Ладно, пусть будет Юрий Александрович. Если тебе так спокойнее! А теперь — рассказывай.
Маша отпила глоток чая, кивнула:
— Знаете, Юрий Александрович, я ведь родом из Воронежа. Мещане мы. Вот… Мать у меня прачкой работает, но не где-нибудь там… а все больше по благородным домам белье собирает, стирает и гладит. Довольны ею были всегда. Отец у меня мастеровой, зарабатывает неплохо. Жили вполне себе… Я, как подросла, в горничные была определена. Сначала-то — все нормально было, у одной старой барыни служила. Работу узнала, была аккуратной. Нареканий ко мне никаких вовсе не было. А как барыня померла… Родственники ее, значит, домом овладели. Меня оставили, так как знали как служанку хорошую, ответственную. Но со временем хозяин… а он мужчина был уже в годах… Но…
— Понятно! — кивнул Плещеев, в словах не церемонясь, — Совратил, значит, старый бес?
— Ну зачем вы так, Юрий Александрович! — покачала головой с укоризной женщина, — Он вовсе не был со мной груб или… навязчив. Он, вообще-то, по гимназистскому ведомству служил. Образованный господин! Книг у них было — видимо-невидимо. Он меня и грамоте обучил. Даже баловал подчас, подарки разные дарил, деньги. Ну, кроме тех, что жалованье. А хозяйка… тоже вроде бы… не сказать, что недовольна была, но… Она больная вся была. Так вот… чтобы, значит, супруг никого на стороне не искал… Потом хозяйка померла, а дальше уж и хозяин запил. Сильно запил. Все же он любил ее. И… как-то все один к одному… Я неожиданно в тягости оказалась.
Маша, было видно, разволновалась, остановила рассказ и занялась чаем. Плещеев сидел молча, не торопил ее.
— Вот… потом дочка их приехала. С мужем. Ну и… Денег они мне дали, чтобы плод вытравила. А потом, когда я малость оклемалась, выгнали. Но денег с собой все же немного дали. Отец меня в дом не пустил, говорил — опозорила, сучка! А куда мне? Тут и знакомая одна… Предложила — дескать, поехали на Кавказ, там женщин всегда мало. Вот… Так я здесь и оказалась. Уже третий год у Оганесяна работаю.
— Понятно. Но… я-то — при чем? — поднял бровь корнет.
— Ах да! Я все про себя, да про себя… Был у нас в слободке… Это когда я еще совсем девчушкой была! Был у нас в слободке дед один. Он, вообще-то, приезжий был, из казаков. Так все говорили. Что уж ему дома не сиделось на старости лет, почему он к нам приехал — того не знаю. Но… Скотину он лечил очень уж хорошо! Прямо вот… получше ученого лекаря! Но людей лечил неохотно, как уж его не уговаривали. Детей еще — брался, а вот взрослых — нет. Говорил, что по грехам и урок вам! Помню, деды с бабками называли его — характерник. Не знаю почему. Может, что характер у него был тяжелый, нелюдимый?
— Машенька! А я-то тут при чем? — снова направил разговор в русло Юрий.
Женщина вновь смутилась, чуть покраснела:
— Матушка моя рассказывала… что он братца моего младшего лечил наложением рук. Вот… Я и подумала, что вы меня так же… Испугалась я, ваше благородие! У нас в прошлом году женщина одна умерла. И ведь молодая совсем была, как бы не младше меня! А так вот — спину застудила, потом все почками маялась, отекла вся… В тяжких муках преставилась. Ей хозяин наш все лекарства покупал — морфий там, кокаин. Чтобы полегче ей было. Но — не помогло!
«Ну еще бы помогло!».
Плещеев раздумывал, что делать. Отказаться? Так вроде бы женщина поняла, что он что-то может, и отказ воспримет просто как желание покуражится, а то и цену набить.
«Сам дурак! Не хотел же раскрываться перед другими, а сам, что же сделал? Сначала — Некрас… Но тот — ладно, как подопытный кролик был нужен. Потом — горничная. Сейчас вот… Машенька эта! И купчиха уже тоже, да наверняка что-то себе на уме накрутила. А дальше что? Расползаться все эти слухи будут, как снежный ком нарастать. Х-м-м… Что же делать?».
Женщина, поняв его раздумья именно, как попытку набить цену, но с надеждой, горячо обратилась к нему:
— Вы не думайте, Юрий Александрович, у меня и деньги есть! Скопила я за три года. Пусть немного, но… все вам отдам!
«Ну вот — на тебе! Эти рубли, что она… к-х-м-м… да-да, именно «ей» заработала — все тебе предлагает! Возьмешь, ваш-бродь? А чего? Деньги же не пахнут? Да и на воплощение планов деньги нужны. Так что? Возьмешь?».
— Тьфу ты! — Юрий плюнул в сердцах, разозлившись на себя, прежде всего, — Ты мне это… брось! Я не про деньги сейчас думаю. Просто… понимаешь — не уверен я в своих силах. Не уверен! Да и… за один раз вряд ли тебя вылечить получится. Несколько раз придется лечить.
— А как часто? — оживилась Маша, — А то мне ежедневно-то отлучаться не получится…
Плещеев вспомнил слова Филипа:
— Не больше двух раз в неделю. Чаще просто нельзя!
Маша явно повеселела, но еще несколько… засомневалась:
— Так… Юрий Александрович! Но — как же без денег-то? Нехорошо сие. Всегда ведь доктора деньги за работу берут…
Плещеев отмахнулся:
— Я тебе уже все сказал! Не нужны мне твои деньги. Ты же их копила на что-то? Вот и копи далее. А плата… Плата.
Корнет усмехнулся, подчеркнуто плотоядно оглядев фигуру женщины:
— Благосклонностью своей заплатишь. Нет? Если нет — так я и не настаиваю.
Женщина вновь порозовела щечками, отвела взор:
— Так я и не отказываюсь же, Юрий Александрович! Я бы и так… отблагодарила. Вы мужчина молодой, видный. С таким-то красавцем — что же…
— Тогда… допивай чай, да пойдем в комнату. Мне тебе еще раз осмотреть нужно, повнимательнее. Да и приступим.
Поняв, что прозвучало это несколько двусмысленно, корнет немного смутился, и чтобы отогнать смущение, с усмешкой посмотрел на женщину и залихватски подкрутил ус.
Проводив Машу в свою комнату, заглянул в каморку денщика:
— Некрас! Сейчас пулей летишь в лавку, пока не закрылась, купишь там вина красного полусухого. На закуску там чего-нибудь — ветчинки, что ли… Ну — сам разберешься! А потом… дуй-ка ты сегодня ночевать к Авдотье под бочок.
Собравшись уходить, вспомнил:
— А подпоручик у нас сегодня где? Что-то не видно его было…
— Да он на батарее сегодня дежурный. Так что — не будет его! — усмехнулся старик.
— Вот и славно! Трампам-пам…
Когда Плещеев вернулся в комнату, то с некоторым удивлением заметил, что за ширмой, которая прикрывала кровать от входа, поспешно разоблачается Машенька. На женщине в этот момент были лишь панталончики и нижняя рубашка с рюшками.
«Х-м-м… как-то она… буквально восприняла слова — «приступим!». А цвет белья у нее… м-да… какой-то неприятно лиловый!».
Он подошел к замершей в смущении женщине и обнял ее со спины:
— Ты торопишься, милая… Не смущайся, все будет хорошо. Я тебя не обижу!
Маша чуть слышно фыркнула:
— Скажете тоже, Юрий Александрович… Вы же сами знаете, чем я зарабатываю. Какое уж тут смущение…
«И тем не менее она смущена! Действительно, странно…».
Когда в комнату, постучавшись, вошел Некрас, Плещеев, откинувшись на кровать, наслаждался минетом.
— Ваш-бродь… Я, стал быть, корзинку с провизией вот тут… на столе оставлю! — донеслось от входа.
Корнет с улыбкой покосился на женщину. Та, выпустив «объект» изо рта, улыбнулась ему в ответ, и, продемонстрировав «язычок змеи», вновь вернулась к занятию.
«Ну вот… а то — смущение какое-то! А всего-то — рюмка коньяка!».
Потом они выпивали и закусывали. Само лечение не продлилось долго, но корнет смог в трезвом состоянии оценить фигуру женщины.
«Тогда-то она в этом, прямо скажем — дурацком, белье она была. А ничего так, очень даже ничего. Нет, конечно, с той же Чертковой и сравнивать не приходиться! У той-то фигура — вообще близка к идеалу. Ну так… занятия постоянные, с самого детства. Довела Светка фигуру до идеальных пропорций! Хотя… тут дело вкуса! Вот сейчас, скорее всего, Маша считается худоватой. Но как по мне… Так и славно!».
Но за стол голой Маша сесть отказалась категорически! Накинула на себя всю ту же сорочку.
— Ты вот что… Оставайся-ка, милая, у меня ночевать! Уже смеркается, и одну я тебя не отпущу. А провожать тебя… Честно скажу, мне лень!
Женщина с благодарной улыбкой посмотрела на Юрия:
— Скажите тоже, Юрий Александрович, проститутку провожать! И кому — офицеру?!
— Так что, красавица, останешься? Не заругают тебя там? Хозяин?
— Нет, ваше… Юрий Александрович! У нас хозяин хороший, заботится о нас. Наши женщины вообще к нему очень хорошо относятся… И питание хорошее, и одежду всегда красивую предоставляют. Работать опять же… не все дни в неделю. Выходные есть. Это — кроме воскресения — то само собой!
— И сколько же вам платят, если не секрет?
— Ну-у-у… у нас же два крыла, в бане-то. Для публики благородной… Это где я работаю. Второе крыло — там попроще, подешевле — само собой. Сколько там женщины зарабатывают — я не знаю. Известно только, что с клиента там остается служанке копеек по тридцать, может — пятьдесят. А у нас… С клиента — по рублю. В месяц и до пятнадцати рублей, а то и больше получается.
«Х-м-м… три зарплаты горничной. И на полном обеспечении. Ну-у-у… в общем-то… Но мы тогда заплатили по пятерке с носа. Это — кроме выпивки и закуски. Понятно, что сама баня что-то стоит, подогрев воды, содержание помещения… Похоже, неплохо имеет с заведения Оганесян!».
Как будто услышав его мысли, Маша пояснила:
— У Ашота Нукбаровича, кроме бани, есть еще и гостиница. Да и лавки имеются. Они вроде как на родственниках, но все же знают, что все это — его.
— А что… власти не притесняют за такие услуги-то, что вы в бане оказываете? — Плехову вдруг стало интересно, как все это устроено в данное время.
Женщина развеселилась:
— А кто притеснять-то будет? Все городское начальство, да и военное тоже — частенько и сами к нам заезжают. Да мы ведь если по бумагам — как горничные да служанки проведены. А что все это… Это, вроде как, и не называется…
— Много у вас женщин работает?
Маша чуть задумалась:
— Да не особо! У нас, на чистой половине… Десять вроде бы. А, нет… тринадцать выходит. А в половине, что попроще… Да чуть больше, наверное. Летом хозяин еще девушек привозит откуда-то с Астрахани. Посетителей-то летом — куда как больше! Но те женщины редко когда совсем у нас остаются. Если одна-две на зиму задерживаются.
Потом Маша глянула на корнета игриво:
— А вы что же той половиной заинтересовались? — засмеялась, покачала головой, — Не советую туда заглядывать. Там хоть и дешевле… Но девки, да бабы молодые — все больше деревенские, ничего из тонких умений не знающие. Да и внешне… В общем, не советую!
Плещеев засмеялся в ответ:
— Да я просто так, из интереса спросил. А ты вот что же…, - он кивнул на «ежик» рыжеватых волос, выглянувший из плотно сжатых, закинутых друг на друга ног, — Что же не сбреешь все это? Пикантно же будет смотреться.
Женщина чуть смутилась, поправила сорочку, натянув ее ниже:
— Ну уж… Юрий Александрович! Смущаете меня! — потом кокетливо поправила локон волос на виске, — Бриться? Это… дело такое… Клиенты могут неправильно понять! Еще подумают — вши у девки. Или опять же… после того, как плод травят, стриженое все остается. Так что… привычнее так.
«Х-м-м… а мне как раз-таки — привычнее, когда все депилировано! Но… со своим уставом в чужой монастырь…».
Корнет, поняв, что «сморозил», упомянув монастырь в таком вопросе, расхохотался, а на непонимающий взгляд женщины — отмахнулся:
— Это я так… хорошо мне с тобой! Пошли-ка, я тебя еще поглажу-полечу…
Массаж с добавкой «умений» Плещеева женщине очень понравился! Начал с простых поглаживаний тела. Перешел на поясницу, попу, уделил внимание ножкам. Заставив женщину лечь на спину — прошелся по животику, талии… Груди — тоже решил помассировать, а в процессе лечения — поправить форму. Соски поласкал не только пальцами, но и губами, с удовлетворением слыша, как «зазвучала», «запела» Машенька. Потом — добавив чуть «силы» в руку, помассировал ей лобок и чуть далее…
«Ох, ты ж… Как она бурно «завершила концерт»! М-да… хорошо, что я Некраса услал, а то бы хрен старый — хрен поспал бы сегодня!».
Под утро утомленная женщина, чуть пьяная от вина и ласк, простонала:
— Как же… как же с тобой хорошо…
Ага! В процессе ей все же удалось «переломить» себя и начать называть его на ты.
— А что… раньше тебе так не было? — поинтересовался Юрий.
— Ну-у-у… бывало, если мужчина добрый и ласковый… бывало тогда приятно. Но чтобы так… Такого у меня еще не было. Это вон… Анфиска у нас — та еще крикунья! Ту стоит только чуть за задницу прижать — она уж и сомлела. Может, ее за это клиенты и ценят?
Потом женщина затихла.
«Уснула? Или что-то замышляет?».
Маша приподняла голову, посмотрела виновато на Плещеева:
— Юрий Александрович…
— Что такое? — засмеялся он, — Только что на ты называла!
Она хмыкнула:
— Ну, то — когда я и себя-то не помнила оттого, что на облаках летала… Я сейчас про другое… Вы, ваше благородие… только не ругайтесь, не гоните меня, а?
— Да что случилось-то? — приподнялся на кровати он и потянулся за кисетом и трубкой.
Хитрованка покосилась на… облизнулась и припала к нему с новой порцией ласки.
— Ох! — от неожиданности корнет чуть не выпустил все из рук, — Ты хоть бы предупредила… Только это ты зря… Поднять — поднимешь, но до конца уже не доведешь. Он тоже уже немного устал!
Маша, выпустив «уставшего» изо рта, засмеялась:
— А я потом сверху сяду. Вы же не против?
«Это мы, милая, еще посмотрим, кто из нас первым пощады попросит!».
Выслушав в очередной раз, как простонав, закончила очередной концерт женщина, опавшая после этого на грудь корнета, Юрий подумал:
«А что она все-таки не договорила?».
Как услышав, Маша приподняла голову, посмотрела на него, потом, приподнявшись, виновато прошептала:
— Ох! Ты же… весь мокрый от меня.
Он чмокнул ее в носик:
— Пустое! Обмоюсь. Да и тебе тоже нужно будет…
— Ага…, - согласилась прелестница, потом поерзала чуток, опять вызывая прилив крови к известному месту корнета, — Юра… Я что спросить-то хотела…
«Все-таки услышим, да?».
Но женщина опять замолчала, чуть ускорившись и углубив процесс. Закусила губку, мутным взглядом посмотрела ему в глаза:
— А хочешь… Хочешь, я переставлю? Ну, как ты предлагал.
Плещеев удивился:
— Так ты же была против? Сама же сказала, что и не нравится тебе и больно…
Маша чуть задумалась:
— А мы… а я, как ты предлагал, его маслицем намажу…
Потом, не дожидаясь его согласия, соскочила белкой, вызвав недовольный «ох!» Юрия, вышла за ширму, повозилась там и вернулась, комкая в руке платочек и храня загадочную мину. Но мина сия оказалась вполне объяснимой: во рту прелестницы было некоторое количество постного масла, в которое обмакивали с вечера свежие и горячие кавказские лепешки. Ловко обхватив губами «объект смазки», Маша проделала несколько движений головой, а потом, улыбнувшись корнету, все вокруг аккуратно протерла платочком.
— Только я сама, хорошо? — подняла она на него взгляд.
«Что же она такое хочет этим выторговать?».
На некоторое время Плещеев ушел в ощущения. Они были… М-да…
«Все-таки… познавая женщину, следует познать ее всю, без исключений! Иначе… Иначе — лакуны какие-то обидные будут. Ох-х-х… как же мне хорошо!».
Наконец он смог открыть глаза. Машенька нависала над ним, внимательно выглядывая реакцию:
— Тебе хорошо?
В ответ корнет смог лишь промычать нечто нечленораздельное. Но потом взял себя в руки… Точнее — в руки-то как раз он взял ее ягодицы!
— Что ты хотела попросить? Сейчас самое время… Пока я размяк от твоих ласк и от твоего изумительного тела…
— Ну-у-у…, - подаваясь немного ему навстречу, опершись на локоть одной руки, другой Маша снова закрутила локон, — Я хотела попросить… Про Фиску…
«Ну, конечно же! А что ты ожидал? М-да… как круги по воде!».
— А ты с ней настолько дружна, что просишь за нее?
— Ну-у-у… Да! Подругами нас не назвать, но… Приятельница она моя. И — единственная здесь. Да и вообще… Она — хорошая, Юра. Веселая такая, легкая…
Корнет чуть ускорился, подаваясь снизу, и женщина, вздохнув, прикрыла глаза.
Когда она лежала на нем, поглаживая попу красавицы, Плещеев, наконец, ответил:
— Хорошо. Я согласен полечить твою подругу. Только…
Оживившаяся женщина внимательно смотрела на него.
— Только не надо больше никому рассказывать. Это — мое условие.
Бурную радость женщина выразила в очередном всплеске ласк. Возможно… уже и лишних!
Под самое утро Юрий все же уснул. Разбудила его опять-таки — Машенька. И разбудила тем способом, о котором мечтают с утра многие мужчины.
«Все же она — далеко не дура! Вот — совсем не дура. И… Вот сейчас она все делает с душой!».
Оказалось, что пока он спал, женщина умудрилась разобраться в каморке Некраса. Так что самовар был готов, на столе все вчерашнее было убрано и вновь аккуратно накрыто остатками пиршества. Сыр нарезан ровно, ветчина, также — лепешки… Точнее, их остатки — разогреты!
Обмывшись и наплевав на утреннюю зарядку…
«Нет, ну — понятно же, да?».
Юрий с удивлением оглядел все это… И поймал себя на мысли:
«А ведь идеальная жена кому-то могла бы быть!».
Фыркнув, про себя опять же:
«Ага… вот дурень-то! Она же — проститутка! Но ведь… молодец, не так ли? Что есть — то есть, не отнять!».
Перед завтраком, решив оказать ответную доброту, Плещеев, прищурившись, осмотрел женщину:
— Ну-ка… стой так! В одежде это не так хорошо, но…
Провел руками по ее телу. Особенно отметил вниманием те места, которые ночью подверглись… особо бурному воздействию.
— Болит? — посмотрел он ей в глаза.
— Нет! — заверила его Маша.
— Не ври! Я же вижу… Постой еще так… Ну вот, так будет лучше! А теперь давай позавтракаем!
Они с удовольствием доели все то, что было на столе. Аппетит у обоих разыгрался нешуточный!
Уже стоя возле калитки, откуда корнет провожал женщину, сказал:
— То есть — через три дня, запомнила?
Маша кивнула, улыбаясь.
— Может мне заехать к вам и поговорить с хозяином, чтобы тебя отпускали ко мне? — предложил он.
— Не стоит! Я сама обо всем договорюсь. Я на хорошем счету у него, — тут женщина снова смутилась и потупилась, а потом, чтобы сменить тему, — А Анфиску… когда принять сможете?
— У нее что-то срочное? Прямо — не терпит отлагательств? — поморщился Плещеев.
Маша пожала плечами:
— Вроде бы и нет…
— Тогда… Тогда, когда с тобою полностью закончим. Вот вылечу тебя… Станешь красавицей!
Она вздохнула, робко посмотрела на Юрия:
— А тогда… после — к вам нельзя будет приходить? Хотя бы — изредка?
— Ну почему же — нельзя? Можно… только я часто отсутствую. Но… я даже буду ждать тебя! — и приподняв ей вуаль, корнет поцеловал ее в губы.
Плещеев и Рузанов сидели за столом в кабинете подполковника Веселовского. Как уже понял корнет, это начальствующее лицо фактически выполняло обязанности начальника штаба левого крыла Черноморской кордонной линии. Плехов не служил в армии, поэтому не знал тонкостей армейской службы своей реальности, но полагал все же, что у Веселовского головных болей все-таки побольше, чем у аналогичного начальника в Российской армии.
Кроме штабных документов и планирования, Веселовский тянул на себе воз и всей интендантской работы на линии. Нет, были и офицеры интендантского ведомства, но все же замыкалось все на начальнике штаба. Как выяснилось — разведка и контрразведка — тоже были на этом офицере. Как была построена разведывательная работа, Плещеев не знал, но вот по поводу контрразведки… Полагал, что здесь все очень и очень печально.
Всего на линии имелось несколько жандармов, то есть служащих Третьего отделения Его императорского величества канцелярии. Сам корнет и видел парочку из них лишь раз, мельком. Да и вообще, судя по прочитанному и увиденному там, в реальности — была ли сферой их деятельности контрразведка?
«Они же вроде бы только по политической линии? А здесь — какая политическая линия? Разве что надзор над офицерами, которые ранее были замечены в неблагонадежности, за что и были высланы сюда!».
Из рассказов инструктора в фитнес-центре, из отрывочных воспоминаний того разведчика, что погиб во сне Плехова в Первую чеченскую где-то здесь, поблизости, следовало, что до половины населения Кавказа, ну — тогда, в частности — Чечни, активно «сливало» всю информацию местным инсургентам. То есть, ни одно телодвижение «оккупантов» не оставалось незамеченным и не переданным кому надо! Как с этим бороться, Плещеев не представлял. Да и не его это забота — бороться с местным подпольем.
«М-да… забота — не моя, а вот боком выходит это все — именно нам всем. Русским войскам, в широком смысле этого слова. И местных никак не волнует — русский ли это, поляк какой-нибудь или татарин из-под Казани. Враг и захватчик, одним словом. Немного помогает лишь то, что среди местных «вендетта» распространена — мама, не горюй! И режутся они между собой ежедневно. То есть, война с гяурами — это такое хобби, благое дело, за которое им Аллах воздаст. А вот местные заморочки с кровной местью, борьбой тейпов и кланов — это суровая повседневная жизнь.
Может, на этом и играют такие вот «квартирмейстеры», как Веселовский? Но что-то дает мне понимания, что вот спроси я сейчас подполковника об этом — хрен скажет!».
Веселовский ворвался в кабинет, деловито потирая руки:
— Ну-с… господа! Что вы на этот раз задумали? Еще какие-нибудь ежедневные строевые записки? Я-то как раз — за! Но ведь каких трудов стоило донести до командиров частей, эскадронов и батарей — на кой ляд писать это все в ежедневном режиме?
Рузанов покосился на корнета, вздохнул и «сдал» приятеля с потрохами:
— Да вот… у Юрия Александровича опять идейка родилась. Все по поводу повышения боеготовности частей гарнизона…
Корнет поморщился, покосился на «предателя» и со вздохом протянул Веселовскому несколько листов, заполненных его красивым и убористым почерком.
— Ага… Так-так-так… Ну, батенька, я это повнимательнее почитаю позже. А пока — своими словами, попрошу вас…
— Полагаю необходимым организовать в более четком и регулярном исполнении проверки частей на готовность подняться по внезапной тревоге и выдвинуться в заданном направлении! — корнет, вскочив, вытянулся и отбарабанил вышеизложенное.
— Вот как… — протянул Веселовский, откинувшись на стуле, — Да вы, Юрий Александрович, присаживайтесь. Что уж вы тут… строевика изображаете. Мы же тут без чинов, по-товарищески. По штабному, так сказать… К-х-м-м… Ну… мы ведь и так периодически проверяем эту боеготовность…
— Извините, господин подполковник, но вот я посмотрел бумаги за прошлый год. Всего подобные тревоги проводились… Вот! Трижды за весь летний период. Это, можно сказать — с апреля и по октябрь. И вот еще что… Все три раза, согласно рапортам командиров частей, по тревоге было поднято от трети до…
Юрий полистал свой блокнот.
— До пятнадцати процентов личного состава в разных частях. При этом внятно объяснить причины столь небольшого количества подчиненных командиры не смогли. Лишь по истечении недели разобрались и предоставили донесения — кто и где был, почему отсутствовал. А некоторые и вовсе таковых донесений не предоставили. До настоящего момента.
Корнет передохнул, отхлебнул воды из стакана:
— На основании изложенного полагаю необходимым проводить таковые проверки как минимум — ежемесячно. При этом необходимо разработать регламент: сколько нижних чинов, сколько офицерского состава полагается поднять в течение первого часа по получению приказа, сколько — на второй и последующие часы. А также — чего и сколько из снаряжения, амуниции, вооружения и боеприпасов надлежит содержать в постоянной готовности к выступлению в поход. И проверять каждый раз, требуя внятного ответа от командиров.
Видя задумчивую и даже — несколько обескураженную физиономию начальника, Плещеев смягчил тон:
— Думаю… сложно будет только первый раз или два… Потом люди привыкнут, организуются, и все это будет происходить более упорядоченно. Сами же помните, господин подполковник, суворовские нормы маршей — до восьмидесяти верст в сутки.
— Да-да… привыкнут, несомненно! М-да… а потом вы что для них придумали? Ну — по достижении ими этих привычек? — склонил голову «начштаба», внимательно разглядывал корнета.
— Потом… потом — после обретения навыков скорой готовности к отражению нападения, перейти к выборочным… По отдельным частям! Маршам в заданном направлении. Недалеко… верст на пять-семь, не больше…
— Ага… недалеко, верст пять-семь! — повторил в задумчивости Веселовский, потом поднялся и принялся неторопливо вышагивать по кабинету, — Знаете… в преддверии смены командующего — это можно устроить. Все командиры наслышаны о мнении генерала фон Засса о методах борьбы с горскими набегами. А ведь некоторые из старых офицеров и послужить с ним успели. Так что… Да, согласен с вами! Это будет весьма кстати и вполне своевременно. К тому времени, когда командующий прибудет, мы сможем подтянуть боеготовность частей. Думаю, он это оценит…
— А когда произойдет смена и прибудет новый командующий? — поинтересовался корнет.
Веселовский в задумчивости покачался с носка на носок:
— Полагаю… не ранее осени. М-да-с… не ранее. Сами понимаете — пока он прибудет в Ставрополь из столицы, где получит у военного министра назначение… Пока в Ставрополе произойдет смена и сдача своего поста фон Таубе, потом генерал вникнет в дела непосредственно в штабе корпуса, и лишь потом… Да, думаю — к осени!
«Ни хренаж себе, тут неторопливость процветает! Хотя понятно: здесь одной дороги — больше месяца выйдет. И это — если без задержек. Но ведь генерал не понесется к новому месту службы аки фельдъегерь с пакетом, на котором три креста начертаны. Пока в каждом губернском городе по пути — знакомых навестит, обрадует, что он снова в деле, пока с «губерами» встретится… Где-то читал, что это нормальная практика — в каждом губернском городе лицо такого уровня обязано было навестить местные органы власти, представится, отдохнуть немного, пару балов почтить своим вниманием. Так что, да, не ранее осени!».
— Ну-с… Что-то еще? — вернул Плещеева из мыслей на грешную землю Веселовский.
— Ах да! Есть еще один вопрос… Ну, тут не предложение, скорее, а некие раздумья, в которых я надеюсь встретить ваш совет, — как бывалого «кавказца», — начал Юрий, — Видите ли, господин подполковник, мы тут с некоторыми товарищами посидели… в течение зимы, думали-размышляли, и вот что надумали…
Подготовка к демонстрации сигнальных ракет подошла к своему завершению. И сейчас трио «изобретателей-рационализаторов», а именно: Грымов, Гордеев и Плещеев, готовы были представить на суд командования эти самые ракеты. Изготовлено их было благодаря связям и знакомствам Грымова, пара десятков штук. Разного огня и разной мощности. На один показ — хватит! Еще с десяток сожгли, пока сами не убедились в их более-менее надежности и безотказности. На десяток вышла только одна осечка, и то — по причине лопнувшей пружины бойка. Да, товарищи-прогрессоры решили пока не афишировать систему с новым терочным запалом. Спички-с! Спички с новым составом, которые планировалось пустить сначала в дело, в коммерческий оборот, чтобы начать получать хоть какие-то дивиденды.
Всю удачность их проекта Плещеев отнес к сугубой тщательности и даже — перфекционизму двух артиллеристов. В особенности — Грымова. Вот уж кто был — «Семь раз отмерь, один раз — отрежь!».
А вот с учителем-химиком возникли неожиданные проблемы! Нет, он, как химик вполне удачно справился с задачей, спички были тоже проверены на сто раз, не менее. И ни разу их испытания не выявили самовозгораний! Проблема была в другом: сам по себе, господин преподаватель считал свое местожительство и работы некоей… жизненной неудачей. Видите ли, он ученый, а не «преподаватель химии для разных великовозрастных бестолочей и балбесов»! А потому разработанный им состав полагал своей — а как же иначе? Именно своей профессиональной удачей! И ему буквально не терпелось донести до научного общества свою находку, свое открытие. Плещеев не знал, чего стоило Грымову уговорить упертого знакомца погодить пока, повременить с «горделивым ку-ка-ре-ку», пока не будет найден предприниматель, кто сможет развернуть производство товара.
«Когда Грымов рассказывал о своих неоднократных увещеваниях тщеславца, по «штабсу», было видно, насколько он раздражен необходимостью что-то втолковывать своему знакомому. Прямо весь вид артиллериста говорил: «Повбивав бы, гада!». А что? Там такой куш корячится, что и впрямь… И за меньшие деньги убивают! Хорошо, что Грымов додумался заставить «препода» не только провести необходимые опыты, но и продумать и расписать весь технологический процесс. Теперь-то даже неожиданная смерть «открывателя» не повлечет за собой проблем. Не-не-не… я сейчас не о том, что — «бритвой по горлу и — в колодец!». Просто и впрямь… подождать надо. А этот «менделеев» прямо из штанов выпрыгивает!».
— Господин подполковник! Совместно с командиром гарнизонной батареи, штабс-капитаном Грымовым, и его субалтерн-офицером, подпоручиком Гордеевым мы подготовили еще одну докладную записку. Она касается безопасности частей при совершении маршей… Ну, здесь мы ничего нового не придумали, просто расписали, где имеющиеся просеки и вырубки следует обновить от поросли. Случай со мной и казаками — из этой же области. Не будь таких кустов вдоль дороги — не вышло бы у черкесов напасть столь неожиданно. Таковых обстрелов колонн и обозов за прошлое лето произошло более полутора десятков. А нападений в удобных местах — более двух десятков. Это я все из донесений и рапортов взял.
Плещеев передохнул, с завистью покосился на Веселовского, который, слушая его, принялся набивать трубку. «Начштаба», перехватив его взгляд, усмехнулся и кивнул:
— Прошу, господа! Если желаете — закуривайте…
Закурив трубку, корнет задумчиво потер бровь и продолжил:
— Вторая часть упомянутой мною докладной записки содержит вопросы безопасности наших постов, пикетов, шверпунктов и блокгаузов на дорогах. Артиллеристами разработана специальная сигнальная мина. Таковыми минами могут быть окружены все наши постоянные места дислокации, особенно те, что постоянно подвергаются нападениям и обстрелам. Представляет эта мина из себя разновидной маскарадной шутихи, которая, будучи поставленной тайно на возможных путях подхода к постам, сработает при приближении неприятеля и даст знать часовым и лицам начальствующим, что готовиться нападение. Меры для предотвращения такового можно предпринять и не допустить самого обстрела или нападения. Либо, по крайней мере, сделать таковые не внезапными. Грымов и Гордеев готовы продемонстрировать мину в любой день, как скажете, господин подполковник…
— Как вариант таковой мины, — продолжил корнет, — Теми же лицами разработан специальный пистолет с комплектом других мин, которые способны, при их отстреле на довольно длительное время осветить подходы к постам в ночное время. Сами понимаете — стрелять в течение пусть десяти секунд яркого света по явно видимому неприятелю — куда как сподручнее, чем палить в ответ на обстрел в полнейшей темноте. Да и выявить выдвижение неприятеля можно заблаговременно…
— Третий вариант сигнальных мин — мины для подачи сигналов различного рода. С помощью того же пистолета по команде лица начальствующего производится последовательно несколько выстрелов минами с огнями разных цветов или дымов. Возможно разработать специальную таблицу сигналов, которая будет доведена до командиров и офицеров. Таким образом, возможно передавать информацию или сигналы на весьма большом удалении… до трех верст, как представляется! И в условиях отсутствия прямой видимости между отрядами.
Плещеев выдохнул, кивнул сам себе и:
— Господин подполковник! Корнет Плещеев доклад закончил!
Некоторая пауза повисла в кабинете. Потом Веселовский встряхнулся, как большой, старый пес, потер седой бобрик коротких волос:
— М-да… уж, господин корнет! Так вот, сразу и не найду что сказать. Когда же вы, батенька, со своими товарищами всем этим занимались?
— В течение зимы, господин подполковник! — пожал плечами корнет.
— Отменно! Весьма… удивлен и порадован! Знаете… вот так сразу не скажу ничего. Очень… Очень все это неожиданно вышло. Вот что, голубчик… Я вашу докладную записку непременно прочту. Потом… обдумаю все. А демонстрацию вашу… давайте назначим… к примеру — на следующую среду. Жаль, что командующего не будет. Но… соберу-ка я некую комиссию из опытных офицеров. Сообща что-нибудь и надумаем. Если все ваши задумки столь хороши и применимы к нашим условиям… То без постановки в известность штаба Корпуса не обойтись. И тут с кондачка действовать не годится… Согласны со мной, корнет?
Демонстрация прошла вполне благополучно. Если оценивать организацию процесса. А вот результаты… У артиллеристов все было отработано и подготовлено. Осечек не было. Отстреляли все мины — и сигнальные, и осветительные. Да, мины для подачи сигналов — тоже отстреляли все!
Офицеры, назначенные Веселовским в комиссию, с интересом со всем ознакомились, покрутили в руках пустые гильзы разного размера и диаметра, более внимательно осмотрели сигнальный пистолет. К радости рационализаторов-изобретателей, все присутствующие согласились с необходимостью всего предоставленного к изучению. Вопрос возник лишь… Ну да, опять по поводу денег!
— Сколько вы сказали? Полтора рубля за одну мину? — опешили «господа высокая комиссия».
Грымов чуть развел руками: «а шо делать? шо делать?».
— Господа! — влез с разъяснениями Плещеев, — Это сейчас стоимость мин такова. Но, как мне представляется, при их одобрении и внесении в план к поставкам, производство будет непременно развиваться, технологический процесс будет отработан более качественно, что повлечет за собой удешевление готовых мин.
Грымов принялся объяснять:
— Самые большие расходы влечет за собой изготовление именно вот этих латунных колпачков, куда вставляется капсюль. Сама картонная гильза стоит существенно дешевле. Тянуть же латунь приходится чуть ли не вручную…
— Как вы полагаете, сколько будет стоить таковая мина при отработке и удешевлении процесса? — спросил Веселовский.
Грымов задумался:
— Полагаю, ее стоимость упадет до рубля за штуку…
— И все равно — целковый за одну мину! А ведь это, фактически расходный материал! — покачал головой один из майоров, — А сколько таких мин нужно, чтобы обставить вкруг один пост? Штук тридцать? Вот вам уже и тридцать целковых! Золотой выйдет сия безопасность…
— Извините, господин майор…, - снова влез в рассуждения вышестоящих начальников корнет, — Я полагаю, что для одного поста хватит и десяти, максимум — пятнадцати мин. В запасе — да, придется держать еще столько же. Мы же не все подряд опутывать ими будем, а только направления, наиболее удобные для скрытного подхода.
Видя сомнения и даже скепсис у членов комиссии, Плещеев разозлился про себя и решил зайти с другого фланга:
— За прошедший летний период, согласно докладам и донесения с постов, малых крепостиц и пикетов, было произведено обстрелов… В результате которых было убито наповал девять нижних чинов. Еще четверо — скончались от ран впоследствии. Кроме этого, было ранено, пусть и существенно легче, еще двадцать нижних чинов. Давайте посчитаем, господа, во что обошлись казне империи сии потери. При очень поверхностном подсчете, который я произвел, содержание одного нижнего чина в год… Здесь, господа, я прикинул только те расходы, которые можно обсчитать более или менее точно: питание, обмундирование, содержание казарм и мест иного проживания, включая палатки в летнее время. Так вот… у меня получилась сумма в двести рублей на одного солдата. Двести рублей, господа! Тринадцать погибших или умерших от ран — это уже двести шестьдесят рублей убытку. Лечение раненых в лазарете — тоже чего-то да стоит! На место погибшего надо призвать другого рекрута. А это — опять же — кормежка, обмундирование, снаряжение и обучение. Кидайте — те же двести рублей на круг. Итого уже пятьсот двадцать рублей! Пятьсот двадцать рублей, господа! Пятьсот двадцать мин! Этого будет с избытком, чтобы оборудовать предлагаемой системой хотя бы те посты, которые попали в мой расчет.
Корнет перевел дух и оглядел офицеров. Кто-то, как Веселовский, был с ним согласен; кто-то — был в задумчивости, но были и те, кто кривился в отрицании. Один из таковых «сумничал»:
— Эко вы, корнет, как барышник-купец, все-то посчитали! Вам, думаю, не в армию следовало поступать, а приказчиком в лавку!
Плещеев задохнулся от возмущения.
«Это он сейчас чего — совсем берега попутал?!».
— Господин капитан! — протянул Юрий, — Ежели вы полагаете, что место мое, потомственного русского столбового дворянина — суть прилавок в лавке на рыночной площади, то не соблаговолите ли принять моих секундантов?
Поспешил вмешаться Веселовский:
— Так, господа! Я приказываю вам обоим успокоится и перевести дух! Ишь, раздухарились! Корнет! Вам горячность, как юноше, может, и к лицу, но как к офицеру… не пристала! А вы, господин капитан, думайте, что говорите! Это вообще полезно — думать, прежде чем говорить. Корнет прав, потери нашего Корпуса — суть потери нашей армии, а значит — и государства. А мы, я вам напоминаю, господа офицеры, есть люди государевы и обязаны заботиться об уменьшении таковых потерь!
В общем, порешили, что докладную записку о проведении испытаний по итогу подготовят и представят на суд командованию Отдельного Кавказского корпуса.
— Полезность вашего изобретения, господа, — выговаривал им троим после всего Веселовский, — Никто не оспаривает! Дело весьма нужное. Всего этого нам не хватает уже именно сейчас. Но… стоимость! Высокая стоимость будет весьма неприятным тормозом к внедрению. Знаете, что… Я разрешу некоторым командирам в инициативном порядке закупать какое-то количество этих самых… сигнальных мин. За счет полковых касс. Уверен — таковые желающие непременно найдутся. А вот ближе к осени мы и посмотрим — как повлияет их использование на количество потерь в разных частях. И вот тогда… На примере, на разнице в этих печальных цифрах, можно уже задать вопросы некоторым командирам… Почему они так наплевательски относятся к солдатской кровушке!
По виду Веселовского стало понятно, что далеко не все командиры частей у него в фаворе. И по факту, осенью, у подполковника будут развязаны руки, для некоторых кадровых изменений.
«М-да… только — сколько для этого нужно смертей солдат, чтобы начать какие-то изменения? И как быть? Если опытный штабист Веселовский не может вот так сразу, волевым решением, заставить принять их предложение? Куда уж мне-то… Плетью обуха не перешибешь!».
Большого труда стоило Плещееву успокоить и своих товарищей. С Грымовым было проще — тот был человеком в возрасте, а, значит, и с изрядным житейским опытом, понимал, что не все так просто. А вот Гордеев был изрядно расстроен.
— Максим Григорьевич! Ну что вы, в самом деле? Не сразу Москва строилась. Посудите сами: любая новинка, прежде чем стать повсеместно используемой обыденщиной, проходит непростой путь к внедрению и принятию нашим обществом. Ничего, будет и на нашей улице праздник. Полагаю, несмотря ни на что, нам нужно искать человека предприимчивого, кто начнет сие дело. Пусть пока малыми партиями, почти по себестоимости, только чтобы затраты отбить. А потом… Потом будет видно!
Но и здесь тоже было не все благополучно! По словам Грымова, непосредственно в Пятигорске требуемых им людей не было. Были какие-то ремесленные лавки, почти кустарные мастерские, но вот производство на них не начнешь! Да и в Ставрополе, даже подключив знакомых, штабс-капитан пока никого не нашел. Одни кандидаты в миллионщики качали головой, твердя, что свободных мощностей для начала производства нового изделия нет; другие — сомневались в целесообразности их задумок, кивая на волю начальства: «вот если будет решение лиц, облеченных властью — тогда другое дело!». Третьи… Третьи не имели капитала, чтобы начать неведомое.
«Прав был все-таки один местный, кавказский товарищ: «Кадры решают все!».
Однако был и плюс — для самого Плещеева лично. Грымов свел его с владельцем такой кустарной лавки и рукодельником по совместительству. Интересным для корнета сей человек был тем, что именно он изготовил латунные «жопки» всех мин. Как уж этот пожилой мещанин этого добился — Юрию было не особо интересно, но вот попробовать перезарядить все имеющиеся у него гильзы к пистолетам и карабину — почему нет?
— Ваш-бродь! Я-то не против, сделаю! Только вот в чем загвоздка — не все гильзы смогу переоснастить: отрывает часто сам картон от латунной головки, — объяснял мастер корнету.
— А что, сам изготовить эти гильзы и снова их запрессовать не сможешь?
Тот почесал затылок:
— Смогу. Только калибр-то — куда меньше, чем у энтих… мин. Сложности опять же…
— Так. Давай договоримся: переснарядишь сколько получится. Остальные — проверить на раздутие, и если какие в норме — тоже гильзы новые поставишь. И еще… Не надо снаряжать эти патроны пулями.
— А как? — удивился собеседник.
— Картечь!
По недолгому размышлению Плещеев решил, что пистолеты все равно далее двадцати-двадцати пяти метров использовать смысла нет никакого. За счет короткого гладкого ствола полет пули был вполне себе непредсказуем. А значит — что? Картечь! На таком расстоянии осыпь будет вполне приемлемой. На короткой дистанции шесть или восемь картечин все же предпочтительнее, чем пусть и гораздо большая, но — одна пуля. Карабин — то же самое. Ствол у него все-то сантиметров шестьдесят или семьдесят.
«Будет у меня лупара!».
— А какой диаметр картечи будем делать? — спросил мастер.
«Миллиметров пять? Маловато. Пусть будет — восемь!».
— Делай на треть дюйма, в самый раз! Только обязательно проверь — чтобы и по диаметру, и по весу все были одинаковые. И круглые! Это — обязательно. Пулелейку сам сделаешь.
Рукодельник кивнул:
— Только уж с вас, ваше благородие, тогда пистоны без задержки.
— Закажу в Ставрополе! Думаю, через пару недель уже привезут, — согласился Юрий и подумал:
«Надо посидеть, покумекать, да заказать этому умельцу всю справу по перезарядке патронов. Только гильзы у него покупать!».
Он в детстве и юности неоднократно помогал отцу снаряжать патроны перед открытием охотничьего сезона. Плехов-старший вполне мог позволить себе покупать их в необходимом количестве, но этот процесс относил к некоей магии и непременно сам «священнодействовал» в предвкушении выезда на природу с друзьями и приятелями.
— Покупные патроны, Женька, это я тебе скажу — лотерея та еще! Ладно там — фабрики и заводы разные. Но ведь и от партии патронов тоже многое зависит. Бывает возьмешь уже привычные — а вот хрен там! Осыпь совсем другая. Не дело это! Это и промахи досадные, и подранки постоянные. А вот когда сам — не торопясь все тщательно отмеришь, аккуратно запыжуешь, да и капсюли пальчиками откатаешь, проверишь — нет ли сомнительных… Вот тогда — да, можешь быть уверен, что выстрел будет резким, хлестким, а не этаким… пуком!
Плехов помнил, какие были «причиндалы» у отца для переснаряжения патронов, и полагал, что для этого мастера изготовить их труда не составит.
Еще по осени Плещеев решил, что горская одежда, подаренная ему казаками, не в полной мере подходит для повседневной деятельности. Она все же относилась к хорошей и недешевой, за счет качества ткани, ее окраски и общей аккуратности пошива. Не совсем парадная, но и явно не из числа рабочей. Потому корнет присмотрелся на базаре и с помощью все того же Никитки купил себе комплект попроще, чтобы и в дорогу, и в горы, если понадобится. Чтобы не жалко было, если что случится!
Новая черкеска серо-буро-коричневого колера изрядно отдавала в зелень. Никитка даже поморщился:
— Не, ваш-бродь… Не советую! Явно краски самоделишные брали при окраске сукна. Нестойкие они. Вроде одежка новая, а выглядит уже не баско. А ежели ее еще солнышком обдаст, выгорит и вообще — черт-те что будет.
— Никит! А если подумать, а? — усмехнулся корнет, — Пусть она и выгорит, но…
Юрий наставительно поднял палец вверх:
— Сам подумай-ка… Что проще будет в зелени леса или там — на скалах с кустами высмотреть — вот эту, невзрачную или твою тёмно-синюю?
Казак хмыкнул, почесал затылок:
— Ну… ежели с такой стороны… То, конечно, эта будет куда как лучше!
По тому же принципу Плещеев выбрал и башлык, а также бешмет и штаны. Даже папаху взял не ту, что покрасивше, а этакую… серо-желтую, со стриженой шерстью.
Кроме того, «жаба» не подписала его на постоянное использование его знаменитой шашки и чуть менее знаменитого кинжала. А потому, по совету Никиты, выбрал он добротную, но простенькую шашку. А еще вдобавок к белому оружию, выбрал корнет нож-бичак. Нож продавался в комплекте с кинжалом: на кожаных ножнах кинжала с обратной стороны были дополнительные ножны, именно для ножа. Сам ножик корнету понравился — небольшой, клинок сантиметров шестнадцати в длину, не больше. Или если по-местному — четыре вершка! Но в руке сидел бичак хорошо, удобно. И баланс позволял при необходимости использовать его как швырковый. Плещеев не застеснялся, и, немного рисуясь, метнул его метров с пяти в косяк двери соседской лавки.
«Хорошо получилось! Куда хотел — туда и попал. Да и хлестко вышло, как на картинке!».
— Ишь ты! — усмехнулся одобрительно Никита, — Как вы, ваш-бродь, навострились-то…
Именно в таком виде он и возвращался в компании с Гордеевым в город после очередной вылазки в лес для апробации сигнальной мины с терочным запалом.
Гордеев верхом на одной из кобыл корнета смотрелся забавно. Плещееву поневоле приходилось сдерживаться, чтобы не улыбаться, глядя на приятеля. Сам-то корнет был — ого-го! Кавалерист! Пусть и не абрек с отточенной годами джигитовкой, и даже до казачков с их навыками ему было далеко, но, если разобраться-то… Ведь и те и другие верхом на коня садились едва ли не раньше, чем начинали ходить, а Плещеев стал предметно заниматься этим делом, лишь поступив в кадетский корпус, то есть лет в двенадцать. Да и в корпусе том — обычные занятия, ведь половина кадетов предназначалась в пехотные полки разных дивизий. И лишь в полку… Так что, особых умений у него самого не было, так — добротно, но не более. Но артиллерист верхом на лошади смотрелся еще менее презентабельно, чем Юрий.
Гордеев, похоже, понимал причину ухмылок, нет-нет да и прорывающихся на физиономии гусара, а потому — бухтел и пыхтел закипающим чайником. Только вот напрямую сказать было невместно, а потому Максим выбрал другую тему для выражения своего недовольства.
— Ну не нравится мне все это! Не нравится! — сетовал подпоручик, — Надоела она мне — хуже горькой редьки!
«Это он все про ту же купчиху! И душная она, и человек ограниченный, и нравы у нее — не те. В общем, не предмет страсти и тайных воздыханий. Можно подумать, это я его к ней в кровать подложил! Или заставляю его совокупляться с хозяйкой нашего холостяцкого флигеля. Мне бы самому как-то со своими бабами разобраться!».
Мысли об этом — нет-нет да всплывали в голове гусара назойливыми осенними мухами. В принципе… В принципе-то — никаких особых проблем нет, но…
Машеньку он по большому счету уже излечил от всех имевшихся у нее недугов. Женщина расцвела и явно похорошела, была весела и ласкова с ним — пуще всех ожиданий. А еще на подходе обещанное лечение другой этуали — Анфиски.
«Хотя ту этуалью особо-то не назовешь. Не тот типаж!».
По какой-то причине Плещеев с уверенностью мог сказать, что Анфиску он тоже — того… Оприходует! И сам не удержится — он-то свою натуру знает, чего там! Да и веселушка эта… Скорее всего, тоже решит отблагодарить «лекаря» тем же способом, что и ее подруга.
А еще… еще Плещеев хотел опробовать то, чем маг Филип зарабатывал себя на жизнь, при этом откладывая на черный день неплохие средства. Да-да… амулеты эти! Которые и от беременности даму предохранят и не дадут ей подхватить в процессе жизнедеятельности неприличной болезни. Юрий даже заказал одному местному… прохиндею тонкую, длинную серебряную цепочку с серебряным же сердечком. Цепочка была тонкой, но довольно прочной, случайно не порвешь. Как помнил Плехов — нужно было ее повесить на пояс. Сердечко было совсем маленьким: с ноготь большого пальца руки, не более, но для его целей являлось вполне достаточным.
Почему прохиндей? Х-м-м… ну а как назвать еще не старого представителя богоизбранного народа, который подвизался в Пятигорске на ниве изготовления простенькой ювелирки и ремонта таковой? Да еще и с места в карьер решившего облапошить недалекого молодого гусара, подсунув тому вместо серебра какой-то сплав — не то олово, не то еще какую-то подобную хрень. Плещеев вовсе не был знатоком металлов, но… Витал над этим воплощением грусти всего их народа какой-то то ли запах неприятный, то ли предвкушение неожиданного гешефта. Подозрительно! Да и глазки вдруг забегали, стоило лишь Плещееву задуматься — что ему не нравится в этом кулончике?
Недолго думая, гусар выхватил сабелюку и рубанул по одежной стойке с черным, изрядно выгоревшим лапсердаком на ней. Венчала стойку аналогичного цвета небольшая шляпа на манер еще не придуманного котелка. Именно что — венчала, потому как после проявленного буйства и бесчинства гоя в непонятном мундире, шляпа закатилась в угол, собрав по пути изрядное количество пыли с пола.
— Я таки со всей серьезностью заявляю вам, арье Лейб, что ежели вы будете впаривать всем подряд некие непонятности в виде кулона, вместо честного серебра, то… Даже в синагогу к ребе не надо ходить, чтобы вполне уверено заявить: жизнь ваша будет не столь длинна, как хотелось бы вашей маме. Дай бог ей здоровья, конечно же!
Втянувший в плечи голову ювелир, чуть пошевелился и оценил косым взглядом масштаб разрушений. Похоже, что увиденное внушило ему надежду на благоприятный исход дела, потому как он, пожевав губами, осмелился заметить:
— Ну что вы говорите, молодой человек… Вообще-то, меня зовут Михаил Соломонович, и я таки — православный!
— Ага. Выкрест значит, — кивнул корнет, — Но это не сильно меняет дело! Азохен вей! Скажите честно — что вы мне решили подсунуть вместо серебра, и я даже прощу вам эту ошибку.
Православный Михаил Соломонович как-то очень ловко, чуть шевельнув пальцами, извлек кулончик из руки гусара. Миг — и его уже нет!
«Прямо — ловкость рук и никакого мошенства!».
— Вы абсолютно правы, господин офицер. Случилась досадная ошибка! Я совсем забыл и дал вам вместо названной вещицы ту, что обычно лежит у меня на прилавке в качестве наглядного примера, образца, так сказать, что может заказать здесь покупатель. Но ведь люди в лавку заходят разные, зачем же я буду класть серебро на прилавок? Таки копей самого царя Соломона не хватит, чтобы облагодетельствовать всех желающих в этом городе.
— Ой-ц… вот только не надо, да? Какой это город? Здесь население меньше, чем в той же Жмеринке, не? Потому даже вам по силам чуть-чуть облагодетельствовать… пусть не всех жителей этого благословенного града, но — хотя бы меня. Тем более — вашу попытку фармазонить я не забыл, и значит — вы мне кое-что должны.
«Никогда бы не подумал, что вселенская грусть может вдруг стать еще более сильной! Нет, ну кто ему виноват, что он вот так… Короче — он сам себе враг!».
Стороны сошлись на мнении, что эта тоненькая цепочка и это крохотное сердечко может быть переданы Плещееву… За треть цены. Нет, не за половину, а именно: за треть! Сошлись, я вам сказал. Да, сошлись! Уже сошлись. Есть мнение мое, а остальные — неправильные! Иначе знаменитый Варшавский погром будет казаться вам невинным утренником на цветущей полянке.
Нет, не все эти слова были высказаны, но они витали в воздухе и казались настолько осязаемы, что… В общем, согласие было достигнуто!
Когда Плещеев уже выходил из лавки, хозяин, шмыгнув носом, осмелился:
— А арье Лейб, молодой человек, по-русски будет примерно, как Лев Лев. Согласитесь, звучит не очень…
Возвращаясь к своим мыслям, Плещеев снова чуть озадачился. Точнее, некоторое время назад его озадачила горничная Паша, которая в очередной свой визит огорошила:
— Непраздна я, Юрий Александрович…
Плещеев поморщился от воспоминаний. Хотя… сказать, что она совсем уж огорошила корнета, было бы неправдой. Что-то он такое чувствовал и видел в изменившейся ауре женщины. Но по неопытности не мог понять, что именно. Да ведь и сама она говорила, что бесплодна.
«Получается, что бесплоден как раз-таки — рыжий Захарка!».
— М-да… — протянул Юрий, не имея других вариантов ответа.
Потом откашлялся:
— Давно?
Женщина пожала плечами:
— Да, выходит… почти два месяца. Я-то сначала, как крови в прошлом месяце не было, отмахнулась — бывало у меня такое прежде. А вот два месяца подряд…
— И что думаешь делать? — размышляя, спросил корнет.
«Нет, а чего? Она женщина замужняя. Забеременела — нормальное же дело!».
— А чего? Рожать буду! — твердо заявила Паша, как будто отметая все возражения.
— Захар знает?
Она кивнула:
— Знает. Я таиться не стала.
— И что?
Женщина неожиданно засмеялась:
— А вот я сама даже обомлела. Сначала запил, что с ним, вообще-то, раньше не случалось: выпивать — выпивал, даже и пьяным напивался, а вот чтобы несколько дней подряд… Такого прежде не было. Хозяйка на меня ополчилась, говорит — угробила мужика с этими своими поблядушками. Он, говорит она, хоть и выжига, и прохиндей, но на него все закупки и поставки завязаны… А теперь — что же?
Но он, как пропился, на пятый день все больше отлеживался да рассол глотал, что я ему носила. А что? Я тоже испугалась — какой ни есть, а все же — муж.
А он потом говорит… Дескать, ты, Паша, не боись, я тебя не брошу. Так-то что… Жили вроде и муж с женой, а вроде и нет: ни детей, ничего общего. Даже толком меж собой не говорили. А сейчас, если дитя выносишь, я тебя, говорит, на руках носить буду. И насрать, кто его заделал, главное — кто воспитает, чей он будет. Хорошо бы, говорит, парнишку, но и девчонке рад буду. А еще сказал: «Мне теперь с интересом работать надо, чтобы лет через пять свое дело начать, да в люди выбиться. А всю жизнь на побегушках не пробегаешь!».
Паша помолчала, а потом виновато протянула:
— Так что, Юрий Александрович, я теперь к вам, как прежде, бегать не смогу. Убираться я не отказываюсь, но…
Плещеев в задумчивости помолчал, а потом протянул:
— Бог с тобой, Паша. Как решила, так и будет. Ты это… Заходи. Я посматривать буду, чтобы ты и сама не приболела, и чтобы ребенок рос нормально.
Уже уходя, горничная негромко засмеялась:
— Юрий Александрович… А если я вдруг сама захочу… Не оттолкнете?
— Х-м-м… С чего бы? Мне с тобой хорошо было. До семи месяцев можно…
Паша хихикнула:
— Ну-у-у… Да и потом же — у меня же и рот имеется, да? Да и с другой стороны…
Так что было о чем подумать Плещееву по поводу его взаимоотношений с женским полом. А тут еще этот… продолжает гундеть под боком! Об отсутствии «романтизьма» в его отношениях с купчихой.
С одной стороны, Плещеев подпоручика понимал — не красавица купчиха. Но… Но ведь и не уродина! Нормальное, даже в чем-то симпатичное лицо. Простоватое, правда. Роста, как ранее было замечено, невысокого, но и не совсем — карлица. Крепенькая такая. Опять же, пока Гордеев туда «заныривает», питаться стал куда как лучше. Вон — даже худоба куда-то делась. Толстым не назвать, но вполне в норме. И деньги опять же экономятся — на питании, и других… мужских потребностях.
«Х-м-м… даже часы у него появились, коих ранее не было! Да и форму новую справил. Альфонс? Но, видимо, именно это его и гнетет!».
Плещеев, особо не вслушиваясь в рассуждения Гордеева, кивал в нужных местах, угукал, и даже иногда улыбался.
— Господа офицеры! — вдруг окликнул их звонкий женский голос.
«М-да… внимательность наша — на высоте! В город заехали и расслабились. Даже вон… двуколки, вывернувшей из бокового проезда, не заметили. А кто тут у нас? Ох, ты ж, кто тут у нас!».
— Добрый день, Екатерина Васильевна! Софья Павловна, мое почтение! — поприветствовал дам корнет.
«Две фемины, как видится, собрались на прогулку! Правит, что характерно — сама Катенька. А «рыжая лисичка», пряча улыбку, поблескивает зелеными глазами!».
— Вы, господа офицеры, могли бы быть и более внимательны! Или мы, по-вашему, этого не заслуживаем? — как ни удивительно, но было похоже на то, что «Анна Ковальчук» была настроена куда как игриво — в противоположность тому приему.
— Ну что вы, Екатерина Васильевна… Прошу прощения за себя и за моего друга! Просто мы увлеклись обсуждением… службы-с! Разрешите представить — мой хороший знакомый, подпоручик артиллерии Гордеев Максим Григорьевич! — потом Плещеев представил Максиму дам.
«Ого, как подпоручик-то воодушевился! М-да-с… это не купчиха!».
— А мы, господа, с Софи решили прокатиться, развеяться. Денек уж больно хороший выдался! — заворковала «мужняя жена» Екатерина Васильевна, да так активно, что корнет удивился:
«Х-м-м… странно! В доме тетки на приеме она была куда как сдержаннее. Даже — несколько холодна. А здесь… Весна так влияет? Или… Как понять этих дам?».
— А вы, корнет, как и сказала Лизонька — несносны! — обратилась к Юрию Катенька, нахмурив красивые брови, — Как заглянули на один вечер… Тогда — перед Рождеством, так и глаз больше не кажите! Мы на вас обижены. И тетушка все спрашивала — что же гусара не видно?
— Позвольте, сударыня…, - удивившись, пожал плечами Плещеев, — Но я и думать не мог… Как сие возможно — без приглашения?
— Ах, оставьте все эти отговорки, Юрий Александрович! Множество людей приходят вот так — по-простому, вовсе без приглашения. А вы…
Похоже, физиономия у корнета была и впрямь настолько обескуражена, что «рыжая», положив руку на плечо подруги, улыбаясь, сказала:
— Погоди, Катенька… Видно, корнет настолько пунктуально придерживается норм этикета, что и впрямь не мыслил о визите без приглашения.
Плещеев, почесал нос, пожал плечами и кивнул:
«Пусть сами что-нибудь придумают!».
— Вот как? — удивилась Катя, — А мы и не подумали. Здесь, в Пятигорске, в доме у тетушки приняты все более простые нравы. Почти ежедневно бывают гости. Вон, тот же Ростовцев…
Катенька, чуть поморщившись, хмыкнула:
— Буквально готов поселиться у нас. Ну да ладно! В субботу, корнет, ждем вас к обеду. Непременно! Тетушку я предупрежу…
— Извините, милые дамы… Полагаю, что мне опять предстоит петь, не так ли? Тогда хочу вам рекомендовать: у Максима Григорьевича чудный голос и поет он куда лучше меня.
— Господин подпоручик! Вы — тоже приглашены. Но и вы, корнет, чтобы были непременно! Отказов я не потерплю.
Влез до этого момента молчавший Гордеев:
— Милые дамы! Разрешите сопровождать вас на прогулке?
«Щебет, милый щебет! Вот как можно часа полтора, а то и два так щебетать? А «рыжая» больше молчала, улыбаясь. Может, Катенька не настолько умна, как о ней говорят? Быть может, молва сильно преувеличила ее сдержанность? Или же — наоборот — этот щебет и был некоей маской, за которой скрывается ум и характер? М-да… одни вопросы! И опять же: а вот эта маска, если это была она, она для кого — для меня? Или же для Гордеева? Тот-то прямо навелся на Екатерину. Но, надо признать, такие встречи и беседы — тоже довольно интересны: оттачивают ум и чувство юмора!».
Когда они возвращались домой с прогулки, подпоручик пребывал в глубокой задумчивости.
— Максим! Макси-и-и-м! — Плещееву пришлось несколько раз звать приятеля, чтобы вывести из этого состояния, — Друг мой! Ты как пыльным мешком ударенный! Что случилось?
— Сравнения у вас, господин корнет! — фыркнул Гордеев, — Состояние мое… от общения с прекрасной Екатериной Васильевной! А вы… «пыльным мешком ударенный». Нашли же… с чем сравнить!
— Хороша? — улыбаясь, спросил Юрий.
— Не то слово! Не то слово! Это же… Это… Просто — ах!
— Ты только имей в виду… Она замужем, и эту — «ах» хотели охмурить многие офицеры. И по всем попыткам — жесткое поражение! — развеселился Плещеев.
— Х-м-м… тут и поражение сойдет за радость! — отмахнулся артиллерист.
— Но так же нельзя! Ввязываясь в бой, нельзя полагать впереди поражение! Это… глупо! Победа, только — победа! Вот у тебя и будет возможность в субботу провести рекогносцировку.
— Как ты так можешь? Сравнивать такую… с каким-то банальным боем?!
— Вот ни хрена ж себе! С банальным боем? С Катенькой тебе может грозить только неудача. В крайнем случае — отставка и отказ от дома. Но ты же и прежде туда не заглядывал, чего теперь? В бою… В бою — либо мы их, либо — они нас. И после этого уже ничего не будет. Либо у нас, либо — у них. А в данном случае… Жизнь не заканчивается! Ладно… Вот уж не предполагал, что ты впадешь в столь лютый романтизм. А как тебе рыжая? — поинтересовался Юрий.
— Рыжая? Ах, ты про Софью… Ну так… Обычная, на мой взгляд. Нет, если бы рядом не было Екатерины Васильевны, то — да! А так… Обычная.
«Эх, дружище! Не разглядел ты, видно того, что увидел в «рыжульке» я!».
В субботу, в назначенное время, они с Гордеевым прибыли в дом графини Воронцовой. Гордеев был в своем новом мундире, еще толком не обмятом и не обношенном, оттого казался излишне «деревянным» и чопорным.
— Евпраксия Зиновьевна! — прошипела чуть слышно Екатерина Васильевна позади корнета, напоминая.
«Итить твою… Язык ведь сломаешь!».
— Добрый вечер, сударыня! — наклонился, чтобы облобызать ручку сидящей в кресле старой дамы, Плещеев.
— Что же, голубчик… Или забыли нас? Почему же не заходили? — попеняла ему хозяйка.
— Дорогая Евпраксинья… Зиновьевна! — попытался начать корнет, вызвал быстро спрятанную улыбку Софьи, и чуть сморщенный носик Екатерины.
— Евпраксия, дорогой мой, Евпраксия! — с усмешкой поправила графиня, — А Аксинья — это совершенно другое имя. Это мне мой покойный батюшка так подсудобил, так вот всю жизнь и мучаюсь.
«Ну, мучаются-то как раз другие, а не ты!».
— Мадам! Я вовсе не хотел вас обидеть, так уж получилось. Всему виной мой нескладный язык…
— Э-э-э, нет, голубчик! Вот только мадам меня называть не надо! А то чувствую себя эдакой… владелицей борделя, — старуха засмеялась, потом окинула взглядом стоявших рядом дам, — Хотя… с таким персоналом меня, несомненно, ждал бы успех!
Плещеев сдержал смех; Гордеев выглядел искренне охреневшим; Рыжулька усмехнулась, прикрывшись веером, и только Екатерина дежурно возмутилась:
— Тетушка! Ну что же это такое?!
Графиня отмахнулась:
— Уж и пошутить нельзя! Что мне осталось-то? Да и нет здесь многочисленной публики, которую вы так боитесь фраппировать. А эти славные мальчуганы — сами те еще проказники. Уж по физиономиям-то я научилась различать, живу немало!
Графине представили Гордеева. Подпоручик забавно покраснел щечками, но ошибки, в отличие от Плещеева не допустил, задвинул короткую, но весьма галантную речугу.
«С ночи готовился, что ли?» — чуть удивился корнет.
— Х-м-м… один, значит, яркий брюнет…, - разглядывала офицеров в лорнет старуха, — Второй — чисто Фэб, этакий херувим с чудесными золотистыми волосами. Это у тебя великолепный голос? Посмотрим-послушаем… Девочки! Вкус вам не изменяет!
«Старуха-то вовсю развлекается!» — подумал Юрий, — «А что там насчет вкуса? Вот бы попытать бабулю — может это не шутка, а? С Рыжулькой я бы познакомился поближе!».
— Сегодня мы обедаем, господа, по-семейному, в тесном кругу! — объявила хозяйка, — Кроме вас приглашены только местный доктор, да один мой старинный знакомый. Ну, доктор — то понятно, он мне сейчас просто необходим, хотя и непонятно — на что. Все там будем!
«Жжет старуха!».
— Большое общество — это, конечно, весело, но отдохнуть от него порой нужно! А вот ваши песни, корнет, я послушаю с удовольствием. Они хоть чуток бередят кровь и напоминают о чувствах, которые давно уснули в этом бренном теле. Но, впрочем — соловья баснями не кормят! Прошу к столу, господа…
«Все-таки она интересная бабка! Даже почему-то захотелось помочь ей со здоровьем!».
Плещеев, чуть прищурившись, пригляделся:
«М-да… Не, ну этого стоило ожидать! Все ж таки лет ей немало. Хрен уже тут чем поможешь. Немного продлить угасание тела можно. Но насколько этого хватит? Суставы — ни к черту; сердце — тоже изношено, позвоночник… м-да! Но как ей предложить это?».
Обед был неплох. Ничего особо изысканного не было, но приготовлено все было очень хорошо, поэтому по окончании трапезы Плещеев почувствовал себя очень комфортно и несколько расслаблено. Общество перешло в музыкальную комнату, и по предложению Плещеева подпоручик «Фэб» приступил к обольщению Катеньки посредством собственной сладкоголосости.
— Разрешите, господин подполковник? — постучавшись, заглянул в кабинет «начштаба» Плещеев.
— Заходите, Юрий Александрович. Заходите! — Веселовский отложил в сторону стопку бумаг, с которыми работал, — Вот… Как всегда, ближе к весне начинаются заботы и хлопоты: справки, донесения, планы и расчеты.
Организм разбросанных по городу и окрестностям частей и подразделений, как медведь по весне начинал просыпаться от зимней спячки, ворочаясь и почесываясь. Заканчивался тот кратковременный период, когда местные удальцы уходили дальше в горы, «на зимние квартиры», ближе к родным очагам, чтобы и самим отдохнуть от «забав молодецких» и дать отдохнуть от своих набегов и «милых шалостей» армии проклятых гяуров. Плещеев понимал, что сейчас примерно то же самое происходит во всех полках, эскадронах и командах по всему Кавказу: армия готовилась к очередному этапу противостояния с местной герильей.
Надо сказать, что статус самого Плещеева за последние дни несколько поменялся. С очередной депешей из Ставрополя прислали и документы… как бы сказали в реальности — кадровых служб. В числе прочих были и рескрипты, и списки награжденных, и приказы о присвоении очередных званий.
Довольно неожиданно… хотя и очень приятно Плещееву было присвоено новое звание — подпоручик. А вот с наградой… С наградой что поручик Рузанов, что ротмистр Ростовцев попали, как говорится — пальцем в небо! Ни «Станислава», ни — тем более — «Владимира» Плещеев не получил. Получил он… «клюкву»! Несколько обидно, но… Пусть будет! И теперь эфес сабли гусара украшали темляк и маленький значок соответствующего ордена.
По сему поводу… Нет, не только по поводу производства в чине и награды Плещеева, ибо таковых поводов на гарнизон прилетело изрядно! По поводу раздачи очередных званий и наград офицеры-«именинники» в складчину организовали банкет в имеющейся в городе ресторации. Разгул и последующий разврат продолжался три дня. В первый день — непосредственно в ресторации, всем обществом. На второй день гад Ростовцев все-таки затащил их с Рузановым в салон к мадам Жози.
«Ну что сказать… Ну, неплохо! Но — не более того! Опять же шампанского опился так, что казалось — пузырьки вылетали что из носа, что изо рта!».
На третий день троица приятелей «отмокала» от разгула и выпитого в бане Оганесяна. Компанией им была все та же тройка знакомых этуалей. Даже Ростовцев уже не мог смотреть на вино, коньяк и водку, а потому было заказано пиво и соответствующие закуски.
Для Машеньки и ее подруги Юрий был — как «отец родной». Ибо и за Анфиску он взялся основательно! В плане лечения, а не всего прочего. «Все прочее» Плещеевым было оставлено «на потом». Ибо усмотрел он в организме женщины… точнее — в ее здоровье нечто не очень понятное, но настораживающее, что послужило этаким стопором для форсирования отношений.
Кроме него, подросли в званиях и Гордеев с Грымовым. Соответственно, Гордеев стал поручиком, а его командир-артиллерист — капитаном. Пришлось тоже… поздравляться.
По поводу их бизнеса — дела шли ни шатко ни валко. Сигнальных пистолетов было заказано пять штук, три из которых — самим Веселовским. Еще один майор заказал тридцать сигнальных мин — на пробу, чтобы обставить ими свои посты. Похоже, это было сделано тоже с подачи Веселовского.
С Рузановым они разработали таблицу сигналов, подаваемых с помощью ракет. Решили ограничиться максимумом в три ракеты разного огня и дыма.
«Иначе путаница будет!».
Таблица была небольшая, и ее содержимое заставляло Плещеева морщиться — неказисто и топорно. Но — что поделать, все это только начинает отрабатываться, опробоваться. Ошибки неизбежны, и сигналы будут корректироваться. Да и номенклатура сигнальных мин пока весьма невелика.
Какие-то копейки им за все это перепали, но именно что — копейки, ибо пришлось отдавать все это фактически по себестоимости. Лишь оплатили работу кустаря-механика, изготовившего пистолеты, да химику пришлось заплатить за работу. Долг Грымова и Гордеева перед Плещеевым подрос значительно.
Теперь уже подпоручик грустно вздыхал — от тех денег, что были отданы ему казаками за трофеи, оставались сущие крохи. Особенно — после разгула «проставления» за звание и «Аньку».
— Господин подполковник! Я здесь посидел с прошлогодними рапортами и донесениями…, - начал подпоручик.
— Что? Опять?! — Веселовский, сам не зная того, очень точно изобразил волка из одного мультфильма, но потом рассмеялся и сказал, — вы продолжайте, голубчик! Это я шучу. Просто каждый раз, работая с документами, вы вновь и вновь выуживаете оттуда какую-нибудь мысль. Это — хорошо! Эх, если бы все мои штабные офицеры работали с таким интересом…
Плещеев кивнул, собрался с мыслями:
— Так вот… Я уже вам передавал аналитическую записку…
Юрий увидел, как Веселовский беззвучно, одними губами повторил только что произнесенное им наименование документа — «аналитическая записка». Понравилось подполковнику сие понятие, как и еще некоторые, что так некстати порой вылетали из уст сновидца.
— … по общему количеству нападений в течение прошлого теплого сезона. Помните — с потерями, ранеными, материальному ущербу?
Задумчивый «начштаба» отозвался:
— Помню, голубчик, помню. Я все поданные вами документы помню. Очень уж толково подготовлены и составлены! И что же?
— Теперь я решил еще раз просмотреть их, но — несколько с другой стороны. Так сказать — по методам нападения…
— А что же там не так с этими… методами нападений? — удивился подполковник.
— Видите ли… основной массив этих нападений очень похож. И, надо признать, привычен для горцев. Я бы сказал — весьма бестолково задуманные и реализованные нападения. Обстрел, как правило — издалека, без особой надежды на результат. Есть немного другие — тот же обстрел, но с уже более близкой дистанции. Там результаты существенно хуже для нас. Есть несколько — обстрел и последующая атака наших объектов. Здесь, как говорится, тоже безголово реализовано…
Веселовский, с интересом разглядывая подпоручика, вновь перебил его:
— Х-м-м… вот вы, Юрий Александрович, несколько раз повторили — безголово, бестолково. А вы что же — сами бы по-другому действовали?
— Конечно. Тут и сомнений быть не может! — пожал плечами Плещеев.
— И как же, позвольте спросить?
Юрий задумался:
— На мой взгляд, все зависит от цели нападения. Если это — просто нанести нам урон, то… в любом случае в первую очередь я выбрал бы место нападения. Близость к дороге, чтобы стрелять наверняка. Потом — чтобы место давало максимальную возможность не очень-то опасаться ответных действий противника. К примеру, стрелять со скал, с некоторой высоты. Сами знаете, стрелять по укрывшемуся противнику, который загодя позаботился об укрытиях от ответного огня… х-м-м… возможно, но результат будет сильно хуже. И ответную атаку в пешем строю… Вверх, да по камням или другим препятствиям — не больно-то поскачешь-попрыгаешь! Далее — наличие скрытного подхода к позиции. Скрытно подошли, сделали свое дело и также скрытно — ушли!
Взглядом Юрий попросил разрешения налить воды из графина, налил и освежил несколько пересохшее горло. Веселовский же встал, подошел к окну, выходящему во двор, и крикнул:
— Корней! Корней, каналья! Где ты там? Сбегай-ка в лавку, прикупи баранок, да самовар поставь!
Плещеев продолжил:
— Другое дело — когда абреки покушаются на какое-либо имущество. Как говорится — волка ноги кормят! Здесь от места нападения еще больше зависит: заблокировать противника… Обоз — к примеру! В нужном месте. Перестрелять сопровождающих и, собрав трофеи, ретироваться. На все это нужно время. И чтобы никто не мешал! А значит — место должно быть удаленным или труднодоступным для нашей подмоги. Нужно знать — хотя бы примерно — количество сопровождающих, их силы. Рассчитать свои силы, разместить их грамотно… К примеру — для ведения перекрестного огня.
Веселовский подал реплику:
— Да-да… все верно! Хорошо, что у противника мало грамотных командиров. Но вот в горах Чечни и Дагестана — там такое частенько случается… Там больше мюридов опытных, думающих головой…
— Х-м-м… ну, тут тоже — против лома нет приема, окромя другого лома! — хмыкнул Юрий.
— Как вы, батенька, ловко все эти пословицы и поговорки вворачиваете! Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду… что на таковых мюридов можно тоже неплохо охотиться! Сбор информации о человеке, пути передвижения, засада. Набрать команду бесшабашных, но неглупых людей, которые опасности не боятся… И отстреливать этих грамотных мюридов. А может, и самого Шамиля!
Веселовский невесело засмеялся:
— Не все так просто, мой друг! Не все так просто…
— Основная масса горцев чем характеризуется? — почесал лоб подпоручик.
— И чем же? — наклонил голову набок начштаба.
— Они, как правило, очень горячие по характеру. И в целом… В целом — довольно диковаты. А потому — думать не очень привычны. А вот те, кто уже перерос по возрасту эту горячность, или по природе своей — умнее прочих… Вот они-то и самые опасные! Уничтожь их — и сопротивление нам на Кавказе станет куда слабее. Ну, или точно — глупее!
— М-да-с… Ну да — ладно! Что там с нашими нападениями, с которых вы начали разговор.
— Да… Из числа выбивающихся из ряда случаев я отметил четыре! — кивнул Плещеев.
— И чем же они отличаются?
— Именно: местом нападения, результатами, способом отхода. Прошлым летом случилось нападение на пасеку. Крестьянин из переселенцев завел вывозную пасеку на одном из лужков в долинке неподалеку от крепости «N». Разрешите карту, господин подполковник?
Расстелив на столе карту, в очередной раз поморщившись от ее «точности» и «информативности», Плещеев указал приблизительно место нападения.
— В результате нападения сам крестьянин был убит на месте. Видимо — оказал сопротивление. А его жена и двенадцатилетняя дочь — пропали без вести.
Веселовский с досадой поморщился.
— Сама пасека была разграблена, — цыкнув зубом, продолжил подпоручик, — Интересен способ отхода разбойников… Они вот тут прошли по долине, пересекли основную дорогу от Пятигорска в крепость и, опять же — по долинке, только по другой — ушли в неконтролируемую нами зону.
— Второй случай… Нападение на обоз, следующий в малую крепостицу. Вот здесь! — подпоручик вновь указал место на карте, — Точнее… Нападение было произведено не на сам обоз, а на фургон, у которого лопнуло колесо. Кстати! Интересно — почему их бросили? И фургон, и троих солдат при нем? В итоге — один солдат убит на месте, двое — пропали. Я бы этого унтера, что командовал обозом…
Веселовский снова поморщился, вздохнул и ответил:
— Уже, подпоручик, уже! Я помню этот прискорбный случай. Унтер-офицер Разумовский был разжалован и сослан в крепость Грозную. Пусть там попробует отличиться и смыть вину кровью.
Увидев вопросительный взгляд Плещеева, начштаба, пояснил:
— Струсил, сволочь! Унтер, из вольноопределяющихся. Бросил и имущество, и товарищей. Причем — еще до нападения, даже не зная о готовящемся! Просто побоялся стоять на дороге, ждать, пока заменят колесо. Это же — коней нужно выпрячь, телегу разгрузить, поднять ее, колесо поменять. И далее — в обратном порядке. Ну, вы сами знаете, голубчик! Не раз этим командовали.
— Да, я знаю. Не раз водил обозы… А Разумовский… он что — из поляков? Не так ли?
— Да. Из студентов, из Варшавы. Что-то там злоумышлял против государя и империи. Был заподозрен жандармами, вот и выбрал такой способ избежать ответственности… М-да… Продолжайте, подпоручик!
— Так вот… Еще два случая — из подобных. Произошли вот здесь… и — здесь!
Веселовский задумался:
— Верст двадцать пять или тридцать будет. По окружности. Если не больше…
— Да, примерно так! И вот что я подумал… Поговорил с казачками, которые, как правило, вдогон и идут. Они не ходят дальше трех-пяти верст за линию наших постов и пикетов.
— И это — понятно. Были случаи засад…, - кивнул подполковник.
— Вот я и подумал… Возможно… Возможно, есть кто-то, кто очень хорошо изучил наши ответные действия на такие нападения. И как действуют казаки — тоже. А что если… горцы создали неподалеку от нашей территории несколько таких…
Плещеев уже было хотел сказать — «аэродромов подскока», но вовремя опомнился.
— … небольших укромных баз. Они там сидят неподалеку, имеют все необходимое, высылают своих соглядатаев, как щупальца, в нашу сторону… И как только видят что-то интересное — раз! Нападают. А потом уходят на эти базы и отсиживаются там, зная, что казачки до них не дойдут. И, мниться мне, не доходят они, казачки, то есть, до них — сущие пустяки. Версту, может, две. Или — пусть будет — пять!
— А почему вы думаете, что они не уходят сразу в свои села? — усомнился Веселовский.
— Так взяли — мало! Ущипнули нас — не сильно. Что взяли — то можно и с нарочными к себе домой отправить, а самим — снова сидеть, ждать удобного случая.
Веселовский встал, походил, набил трубку:
— Закуривайте, Юрий Александрович. Когда куришь — лучше думается…
Потом начштаба подошел к столу с картой:
— Верст двадцать пять или тридцать… Не многовато для оперативной зоны одного отряда?
— Ну так… возможны две, или даже — три группы.
— М-да… Интересно, кто же такой умный у них там выискался? — начштаба почесал подбородок, пошуршав щетиной.
— И ведь все говорит о том, что они не успокоятся. Понравилось, значит, им. В фургоне они взяли пороха несколько бочонков, свинец на пули, муку, крупу. То есть — как раз то, что им нужно для дальнейшей деятельности… Обратите внимание, господин подполковник… Еще весной таких нападений — не было. Были другие, обычные. А вот так… Только в июне последовало первое. Потом — еще три. Это они, я так думаю, руку набивали, опыта набирались…
— И что делать? Ваши предложения, господин подпоручик?
«М-да… ну — как всегда: инициатива… э-э-м-м… инициатора!».
— С десяток казачков поопытнее, да пошарить потихоньку в округе. Найти эти базы… Если я не ошибся, конечно. Найти эти базы…
— И сжечь? — посмотрел на него начштаба.
Юрий хмыкнул, поморщившись:
— Ну, поставить мины вы же мне не позволите?
Это Плещеев напомнил Веселовскому о его категорическом запрете на изготовление противопехотных мин, которые предложил тогда еще корнет. Что характерно — такая же реакция последовала и от Гордеева, и от Грымова. Дескать, а ну как — мирные подрываться начнут. Да и вообще — подлое средство!
«М-да… рвать минами через подкопы стены крепостей — это можно! Использовать брандеры и прототипы первых морских мин против кораблей — тоже додумались. А вот противопехотные — подлое оружие! Можно подумать — от подрыва стен и кораблей меньше народа гибнет! Но… м-да… Ладно! Имеем то, что имеем!».
— Я уже высказал вам свое мнение по поводу этого! — насупился начштаба.
Подпоручик вздохнул:
— Просто сжечь… смысла никакого не будет. Они поймут, что мы поняли, и организуют эти базы в других местах. Может — на версту дальше. Получше их укроют, да еще и охрану организуют. На мой взгляд, бесполезное занятие — просто сжечь! А вот взять, да и порешить тех, кто ими пользуется… Это — вернее! Конечно, лучше бы того, кто это придумал, взять за задницу… Но — тут как выйдет!
— Кто же это такой хитрый? — прошелся подполковник по кабинету.
— Турки? — предположил Юрий.
— Турки? Да нет, не похоже. Знаете, подпоручик, вы еще не так опытны… Турки — те тоже не семи пядей во лбу. С ними воевать мы уже привыкли.
— Тогда… может — англичане? — подал мысль Плещеев.
— Англичане? Вообще-то… далековато от Турции. Но… от побережья уже не так далеко. Интересно-интересно… Задумка ваша, подпоручик, интересна — это бесспорно!
— Разрешите найти охотников из казаков и лично возглавить поиск? — вскочил «попаданец»-сновидец.
Веселовский остановился, пристально посмотрел на подчиненного.
— Вновь отличиться желаете? Похвально. Только… задумка ваша по поводу казаков… Не столь хороша, как кажется на первый взгляд. Казачки, они же — что? Они ребята храбрые и умелые. Но тут… Тут нужны охотнички поопытнее в таких делах. Давайте так, подпоручик, — я подумаю. Время до листвы у нас еще есть. Немного, но — есть. Вот… А что — участвовать не передумаете?
— Никак нет! — вновь вытянулся Плещеев, — Сам задумал, самому и воплощать!
— Молодцом, господин подпоручик! Молодцом! Браво службу начинаете. Ну-с… идите, отдыхайте. А я… подумаю.
Возвращаясь домой, Плещеев задумался.
«Вот! Сам нарвался на опасное дело. Оно мне надо? Если разобраться — то не особо. Но ведь скучно же! Это все-таки сон. А так… гулянки, блуд — это, конечно, хорошо. Но ведь непременным атрибутом гусарства является и любовь к опасностям, к адреналину. А где это? Скудно с этим! Х-м-м… а вот, кстати, рядом дом Воронцовой. Ведь бабуля приглашала заходить без церемоний? А у нас и время сейчас к ужину идет, здесь почему-то называемому — обедом! Гордеев обидится? Так он — на службе, на батарее. Да и не собираюсь я за его «объектом» волочиться! Поужинать, пообмениваться взглядами с рыжей Софьей — и ничего более! М-да… что-то у меня… как про блуд, так и о Софье мысли. Хорошо бы как у Ржевского: "мадам, разрешите вам…". Но — низ-з-я! Этикет, мать его, не позволяет!».
В прошлый раз все было без затей, даже несколько скучновато. Если бы не пикировка со старой графиней, так и вообще… Гордеев пел, лишь изредка заставляя себя отлипнуть глазами от Катеньки, вгоняя ту в легкий румянец… Пел, надо признать — хорошо, куда лучше, чем сам Юрий. Корнет вел беседу с графиней, изредка переглядываясь с Софьей. Потом — раскланялись, и Плещеев утащил домой горящего неземной страстью приятеля.
— Доложи, любезный: подпоручик Плещеев с визитом к графине! — Юрий подал лакею фуражку, саблю, осмотрел себя в зеркале.
— Юрий Александрович? Как неожиданно! — подала голос вышедшая к входу Катенька, — Корнет! Вас то не дождаться, то…
— Подпоручик, сударыня! Я не вовремя? Извините, тогда — откланиваюсь! — разочарованно протянул Плещеев.
— Ну что вы! Я совсем не то хотела сказать! — немного смутилась племянница хозяйки, — А вас, получается, нужно поздравить? Вот как? И темляк аннинский?! Однако, господин подпоручик! Проходите, мы как раз собирались обедать. Тетушка будет вам очень рада!
— М-да? Это хорошо, но я бы предпочел услышать, что и вы тоже… рады! — склонил голову подпоручик.
— Я? Я… тоже рада, — Катерина немного смутилась, но все же улыбнулась, понизив голос, спросила, — Однако же… я полагала, что вы были бы больше рады радости Софьи. Разве же нет?
— То так! — кивнул Плещеев, — Но… как гусар, я рад радости при виде себя у красивых женщин. И вашей — тоже!
Красавица отмахнулась:
— Гусар… Юрий Александрович! Хоть вы не пошлите, не уподобляйтесь вашему приятелю Ростовцеву. И стоило бы все-таки определиться — за кем вы волочитесь: за мной или же за моей подругой…
— Видите ли… Я бы с радостью и за вами, но… представляется это вовсе бессмысленным, ибо ваша неприступность уж давно является общеизвестной.
Красавица рассмеялась:
— Ну хоть… откровенно! И за то — спасибо. А чем же дала вам надежды Софья?
— Она также не давала никаких надежд, но… Извините, сударыня, но… Она хотя бы чаще смеется моим шуткам. А когда женщине нравится юмор мужчины, это дает определенные основания полагать, что он ей не вовсе безразличен.
— Ну, полноте… Пойдемте к столу.
Графиня была рада видеть его. По крайней мере, так сказала. К удивлению подпоручика, за столом, кроме хозяйки, ее родственницы и Софьи — никого не было.
— Что-то я недомогаю, голубчик…, - призналась бабка, — Что, в общем-то, в мои годы и естественно…
Юрий оглядел хозяйку.
«Похоже… давление у нее, да и сердце барахлит. Попробовать? А с чего начать разговор? Еще примут за шарлатана и выставят за дверь. Хотя… а тебе не все ли равно? Софья, конечно, трофей желанный, но… не настолько же я изголодался, чтобы особо держаться за гипотетическую возможность. Да я вообще не изголодался!».
В противовес хозяйке и младшим дамам Плещеев с аппетитом отдал должное мастерству повара. За обедом все крутил в голове фразы, выстраивая начало разговора. Да все никак не мог решить — с чего и как начинать.
После того как все встали из-за стола, графиня, посетовав на здоровье, хотела уйти, но…
— Извините, Евпраксия Зиновьевна! Позвольте задержать вас на минуту. Постараюсь донести до вас свое предложение внятно…
С видимым неудовольствием старуха разместилась в кресле в музыкальной комнате. Екатерина, да и Софья смотрели на подпоручика с явным осуждением и недоумением.
— Видите ли, сударыня… Я обладаю некоторым даром… назовем его — целительством, — увидев недоверие в глазах слушательниц, он тем не менее, продолжил:
— Передалось это мне, видимо, от бабки, в девичестве Абашидзе Екатерины Давидовны…
Графиня хмыкнула:
— Знавала я в молодости Екатерину. Мы не были приятельницами, но знакомы были. Вот уж не ожидала… Хотя при толике внимания можно было предположить. Вы немного походите на нее, молодой человек.
— Так вот… Как бы вас убедить? А вот что мы сделаем…, - Плещеев окинул взглядом молодых женщин, — У вас, Екатерина Васильевна, легкая мигрень. И еще — чуть побаливает правое колено. Ударились, наверное?
Не дожидаясь ответа:
— У вас, Софья Павловна… кроме вашего основного недуга, немного тянет болью в левую руку. Скорее всего, это — нервическое.
— Вы же, Евпраксия Зиновьевна, — повернулся он к хозяйке, — Кроме сильной головной боли, испытываете давление и покалывания в груди. Ну и уже привычная ломота в коленях, локтях и плече… Да, в левом плече. Ну-с… как видите, я не лукавлю. И, прислушавшись к себе, скажите — я ошибся?
«М-да… Как интересно наблюдать за ними! Хреновый я психолог. Нет, в универе курс психологии был, да и позднее приходилось разные курсы проходить типа: «Ведение переговоров» и прочие «Методы и способы тимбилдинга». Но как был хреновым психологом, таким и остался. Тут Зацепиной было бы интересно. Вроде как исследование: «Влияние характера и жизненного опыта на реакцию на неожиданное обстоятельство». И у всех сейчас разные выражения лиц: графиня насуплена, но изучает меня серьезно — насколько далеко я зашел в попытке обмануть, и зачем я это все затеял; Катенька — та даже рассержена, готова прямо сейчас выпроводить меня за двери. Еще не соотнесла мои слова со своими внутренними ощущениями, не поняла, что я прав. А вот Рыжая… Рыжая, прикусив губку, оценивает — насколько я сказал правду. Ей очень хочется мне поверить! Да она просто изрядно напугана! Напугана своей болезнью. А вот что у нее с легкими? Ну не врач я, не врач! Тут варианта, как представляется, в общем-то — два: либо хронический, изрядно запущенный бронхит, либо… М-да. Начинающийся туберкулез. И судя по воспалению… И вовсе не застарелому — скорее второй вариант. И это очень пугает женщину, очень!».
Нарушив чуть затянувшееся молчание, Плещеев встал и, подойдя к графине, чуть склонился над нею, глядя в глаза:
— Сударыня! Позвольте… Просто позвольте мне попытаться помочь вам. Я ничего не требую взамен. Если вам покажется, что я просто мошенник — выгоните меня раз и навсегда. Всего делов-то!
Старуха усмехнулась, продолжая, тем не менее без улыбки в глазах рассматривать его:
— И что ты хочешь сделать?
— Просто облегчить вам боль! Не могли бы вы чуть податься вперед, немного отодвинуться от спинки кресла? Вот так, обопритесь локтями о подлокотники… Вот! Сейчас я постараюсь вам помочь…
Попыталась влезть Катенька:
— Тетушка! Господин корнет! Потрудитесь закончить эту клоунаду!
Но старуха, видимо, приняв решение, оборвала ее:
— Помолчи, Катька! Посмотрим, что у него получится… А ты, гусар, не молчи. Говори, что хочешь делать.
— Сейчас я просто руками постараюсь снять у вас боль…, - тем временем корнет уже вовсю поводил руками вдоль спины графини, сосредоточив усилия, конечно же, в области сердца.
«М-да… тут как бы не дольше придется возиться, чем с Машей! Да это-то и понятно!».
— Ну и чего ты замолчал? — проскрипела старуха.
— Да вот… Пытаюсь что-нибудь сделать… Конечно, по-хорошему, по правильному, если… это нужно делать без одежды. Одежда существенно снижает силу воздействия…
Графиня заперхала, затряслась. Не вдруг Юрий понял, что это она смеется.
«Ну да… приступ я почти снял. Потому она и развеселилась, почувствовав облегчение!».
— Ну, это-то и понятно! Какой мужчина, тем более столь молодой, да еще и гусар, откажется воздействовать на голое женское тело! — сквозь смех выдавила графиня, — Только ты, юноша, несколько промахнулся. Это вон… с ними такое воздействие тебе было бы приятно!
Графиня попыталась кивнуть в сторону женщин.
— А на мое тело… воздействовать бы тебе вовсе не понравилось! Да и смотреть там уже не на что. Эх, если бы лет сорок назад… Я и сама бы на тебя очень даже… повоздействовала! — и опять старуха затряслась в смехе.
— Ну, тетушка! — снова с досадой протянула Екатерина, поджав губки.
— Катя! Я же попросила тебя помолчать, — буркнула бабуля, — А если тебе неприятно меня слушать… Можешь и ушки прикрыть.
— На первый раз — все. Но если вы захотите чуть улучшить свое сердце… Поймите меня правильно: я — не бог, и даже не волшебник — молодости я вам не верну! Но чуть поправить здоровье постараюсь. Только нужно будет заниматься этим… несколько раз. Пока не скажу — сколько именно. Но сразу могу сказать — не чаще двух раз в неделю. Чаще если — только навредить! А сейчас сядьте, как сидели, обопритесь на спинку кресла… И вот еще… вы можете ненадолго снять чепец?
Прикрыв глаза, только самыми кончиками пальцев, Плещеев касался висков графини. Потом сделал движения чуть интенсивнее, мягко массируя виски и все расширяя зону воздействия.
Плехов уже понял, что работать так, как делал это маг Филип — у него не получается. Может быть — пока? Но вот при контакте с телом, кожей пациента, воздействовать выходит лучше.
«Филип-то… просто руками над телом водил!».
Старуха почти лежала в кресле, и на губах ее застыла блаженная улыбка:
— Хорошо-то как… Я уже и позабыла — когда у меня вовсе не было этой проклятой боли. И голова стала ясной…
— Вот… Все! — Плещеев отошел от кресла и, пройдя к своему стулу, сел, — Еще раз напоминаю… вы можете ограничиться этим. Но если решитесь, то придется лечиться подольше.
— И сколько же? — заинтересовалась бабка.
— Не знаю… Может месяц, может — два. Видите ли… Я, вообще-то, только начинаю это практиковать. Толком еще ничего не умею! — пожал плечами Юрий.
— Лечил уже кого?
— Да, несколько человек. Начал, кстати, с себя! — и Плещеев потер рукой шрам на щеке.
— Ага! Вон оно чего?! А то все думаю — чего там доктор мой бормотал, что, дескать, очень быстро у тебя шрам на лице сошел. Он говорил, что видел тебя в лазарете, после того боя, — покивала графиня.
— Да. На лице, а еще — на плече. Потом денщика своего немного подлечил. Еще пару человек… Так что опыта у меня немного!
«А вот зачем я все это сделал? Что за спонтанные жесты? Не хотел же афишировать свои способности, а делаю все наоборот. Хотя… Некрас, потом Паша, далее — Маша. Анфиску уже начал лечить. Уже четверо. Как там говорил Мюллер: «Что знают двое — знает и свинья?». А тут получается — даже не свинья знает, а целое стадо! Так что… Хрен его знает, куда кривая вывезет. Так что — пусть!».
Графиня задумалась. Молчали и женщины, то переглядываясь меж собой, то поглядывая на Плещеева или на хозяйку.
— Хорошо! — кивнула, надумав, старуха, — Что ты хочешь за свою помощь?
Плещеев удивился, развел руками:
— Я же сказал — ничего!
— Э-э-э, нет! Так не бывает! — покачала пальцем графиня, — За все надо платить. Но… если ты так говоришь… Я подумаю, чем смогу отблагодарить тебя!
Потом хмыкнула:
— А этих-то… свиристелок… Лечить будешь? — и кивнула на женщин.
Плещеев покосился на красоток:
— Только если они сами того захотят!
Екатерина промолчала, а Софья осторожно, как будто ступая по тонкому льду:
— Я бы… попробовала. Раздеваться же не надо, не так ли? — и смутилась.
Плещеев, хмыкнув, поднялся:
— Не обязательно. В таком случае мне надо немного отдохнуть. Минут десять. С вашего позволения, я бы прошел в сад.
«Надо бы деревья погладить. А то я совсем пустой!».
Графиня довольно легко поднялась с кресла:
— Пойдите, прогуляйтесь. А я пойду распоряжусь, чтобы нам чаю подали. Что-то у меня аппетит разыгрался…
Сопровождаемый двумя женщинами, Плещеев вышел в небольшой сад, что располагался позади внутреннего двора усадьбы. В основном здесь были разбиты цветники, рассажены кусты, но имелись и несколько довольно больших деревьев. Екатерина молчала и смотрела на Юрия настороженно, а вот ее приятельница с любопытством.
— А что вы намереваетесь делать, Юрий Александрович? — не выдержала Рыжая.
— Видите ли, Софья Павловна… Для этого лечения мне нужна… не знаю, как правильно назвать — сила или энергия. Как я скудным своим умишком догадался — таковую возможно собрать в природе. Лучше всего — в лесу, где много больших деревьев.
Сопровождаемый дамами, он прошел от дерева к дереву, на секунду прикасаясь руками к каждому.
— Ну что же… Я готов! — поведя рукой, Плещеев пригласил дам возвратиться в дом.
Там под пристальными взглядами вернувшейся графини и ее племянницы, Юрий, зайдя на спину Софьи, пояснил:
— Сударыня, сейчас мне потребуется немного помассировать вам руку. От плеча и до локтя, может быть — чуть ниже.
Рыжая обернулась к нему и чуть улыбнувшись, ответила:
— Да, я готова…
«Ну, тут ерунда совсем. Хотя боль-то я снял, а вот причины… Защемление нерва, что ли? Или потянула, неловко повернувшись?».
— Я бы предположил, что природа этой вашей боли — она находится не в руке, а чуть выше. Вот здесь примерно! — Плещеев чуть помассировал женщине низ шеи и плечо, — Вообще… Если говорить откровенно, вот эти неприятные ощущения идут от почти полного отсутствия нагрузки на определенную часть тела. То есть — нагрузки нет длительное время, потом вдруг вы что-то сделали, и вот… непривыкшее к тому тело подает сигнал, что это ему неловко, а посему — болезненно. Если приложить некоторые усилия, то, выполняя определенные упражнения, можно лучше подготовить тело к повседневной жизни. Это может привести даже к улучшению общего самочувствия, придать тонус…
Небольшая лекция о пользе гимнастики была прервана слугой, который принялся расставлять чайные принадлежности на столике.
— А про мою основную болезнь, про мою тревогу вы что скажите? — все-таки не выдержала Софья, когда они уже пили чай.
— Лгать не буду, Софья Павловна… болезнь ваша — крайне неприятная и грозит перейти в чахотку…
«Да что там — перейти?! Это именно она и есть. Скорее всего. Насколько это будет сложно лечить — понятия не имею. И будет ли это лечиться вообще? Все же надеюсь, что пусть не полностью вылечить, но существенно замедлить процесс мне удастся! Те же больные почки у Маши — тоже ни хрена хорошего, от этого впоследствии вполне умирают, но ведь — вылечил! Хотя… там еще нужно будет посмотреть, через месячишко, к примеру!».
— Но я полагаю, что лечение возможно. Сколько оно продлится — даже гадать не берусь. Я же уже сказал — я только учусь… Могу предложить: если я буду лечить Евпраксию Зиновьевну, то в тот же день, вторым сеансом, так скажем, я могу лечить и вас.
Было видно, что Софья удовлетворена его ответом и даже оживилась, повеселела.
— Ну а ты, милочка, что же сидишь? — обратилась графиня к Екатерине, молча слушавшей все разговоры, — Ты же жаловалась, что ногу ударила о кровать. Пусть гусар полечит тебя.
«А графиня-то — явно наслаждается моментом. Сначала одной даме плечико помял, теперь второй нужно ножку погладить. Вот же старая юмористка! А Катенька… х-м-м… чуть растеряна!».
— Юрий Александрович! А вы… можете вот так ногу полечить — прямо через платье? — немного смущенно спросила женщина.
— Через платье? Х-м-м…
Плещеев явно видел, что бабка, прикрывшись чашкой с чаем, чуть подмигнула ему, усмехнувшись краешком губ.
— Не уверен… — покачал подпоручик головой.
— Но… Вы же лечили и тетушку, и Софью прямо через ткань одежды! — усомнилась Екатерина Васильевна.
— Да, это так. Но ведь вы и сами видели, что Евпраксию Зиновьевну я лечил со спины, где платье плотно облегает тело. А Софью Павловну… я прижимал буфы рукава к руке. А у вас же… Чулки на ножке, и юбки еще, да все это плотно к коже никак не прилегает. Что же мне лечить — ткань, что ли? Так ведь то — материя неодушевленная, а сие мне недоступно.
Екатерина поджала губки, чуть нахмурившись. А графиня засмеялась:
— Ты, моя дорогая, хочешь отведать яйца, не разбив скорлупы!
— Ну же, Екатерина Васильевна, решайтесь! — мягко сказал подпоручик, — В конце концов… вы же не смущаетесь обычного доктора? А тот и осмотр проводит и руками… х-м-м…
— Но вы же не доктор! — возмутилась красавица, — То есть… я хотела сказать, что доктора все больше пожилые люди, а вы…
— Ну ведь досаждает же боль, не так ли? И синяк на ножке наверняка некрасивый, так? — увещевал Катю Плещеев, краем глаза видя, как Софья с интересом наблюдает то за ними, то за графиней, которая, сидя практически за спиной племянницы, все пытается спрятать улыбку.
— То есть… вы хотите сказать… что мне нужно раздеться? Здесь? — фыркнула Екатерина.
— Я мог бы предложить и вашу спальню, но боюсь, что это может быть превратно воспринято слугами! — развел руками Юрий, — К тому же… мне нет необходимости при лечении смотреть глазами. Довольно будет и одних рук…
Бабка, не сдержавшись, скрытно показала ему большой палец. Что, впрочем, не осталось не замеченным Софьей, которая тоже уже начала улыбаться, наблюдая за происходящим.
— То есть… я приподниму подол, а вы…, - решаясь, спросила скромница.
«Твою-то мать! У женщины двое детей, а ведет себя как гимназистка седьмого класса!».
— А я очень скромно, практически не касаясь, поглажу вашу прекрасную ножку. И боль пройдет! — кивнул Юрий.
Несколько растерянно Екатерина обернулась, ища поддержки у подруги и тетушки. Благо, что и та и другая успели стереть улыбки с лиц и усиленно закивали, подтверждая согласие.
— Ну что же… Софья! Прикрой двери и постой там, чтобы никто не вошел! — решилась-таки «монашка».
Пришлось чуть переставить стул — не под стол же лезть подпоручику?
Затаив улыбку, Плещеев смотрел, как Екатерина двумя руками приподняла подол платья:
— Довольно?
Подпоручик опустился на одно колено и аккуратно завел руки под ткань, охватив ножку кистями и проведя до колена.
«А неплохая ножка, надо сказать!».
Кинув взгляд на остальных, скрывая улыбку и наклонив голову, Юрий шепотом спросил:
— Это же шелк, я не ошибаюсь?
— Что? — удивившись, также шепотом переспросила Катенька, вынужденно наклонившись к нему.
— Я спросил… чулки — шелковые?
— Да…
«И, практически — глаза в глаза! И шепот такой… будоражащий. Нет, все-таки правы и Гордеев, и прочие офицеры — она очень красива. Прямо вот — ух!».
Саму область боли он определил давно и мог бы… Но — продолжал поводить руками от стройной голени и до…
— Подпоручик! — зашептала возмущенно Катя, — А это обязательно… так высоко… к-х-м-м…
— Красавица вы наша, Екатерина Васильевна! Но ведь кровоподтек-то… он же расплылся не только в месте удара, но и далее… И ниже, и выше… Я хочу, чтобы ваша ножка была здорова и без этих некрасивых пятен.
И все это шепотом… шепотом.
— Но ведь… не так высоко! — сердито уставилась своими карими глазами у его наглые разноцветные.
«Да где же — высоко! Чуть выше середины бедра. А ведь и бедра у нее — хороши! А вот интересно — как по-разному женщины носят чулки. Есть способ такой — девочка-припевочка, когда чулки натянуты едва ли выше колена. Имеется у них на вооружении и другой способ, более классический, я бы сказал — чулки натянуты до середины бедра: стандарт, функционально. Но есть и еще один — если чулки натянуты до упора, выше необходимого. Это тоже надо сказать… пикантно! Здесь же — классика. Но ведь до верха чулка я не дошел, подвязки не затронул!».
— Спасибо, Юрий Александрович! Полагаю, что — достаточно!
— Вы будете спорить с доктором? — удивился он.
«Хотелось бы все же почувствовать — какая у нее кожа? А так… голый, холодный… ну пусть будет — теплый, но — всего лишь шелк! А вот что-то с гинекологией у нее тоже… не в порядке. Но это… приручать будем помаленьку?».
Когда они вернулись к столу, графиня с усмешкой попеняла Плещееву:
— А говоришь — доктор! Что же в таком случае у тебя глаза блестят, как у кота, который миску сметаны узрел?
Екатерины была явно смущена и краснела щечками, хотя и была вынуждена признать, что — да, боль пропала полностью!
Дамы повеселели. Графиня, подмигнув Плещееву, предложила:
— А не выпить ли нам, Юрий Александрович, по маленькой? Да выкурить по трубочке?
«Ну вот… стоило чуть получше себя почувствовать — и снова-здорово!».
— Графиня! Если по тридцать граммов коньячка — то я только за! А вот больше — я вам не советую! И о трубке — лучше забыть.
— Это почему же еще? — нахмурилась хозяйка дома.
— Видите ли, Евпраксия Зиновьевна… Как могут подтвердить все доктора — все есть яд, и все есть — лекарство. Тридцать, пусть будет — пятьдесят граммов коньяка… или хорошей водки — это даже не спиртное, это — лекарство. Улучшается работа желудка, чистятся кровеносные сосуды, лучше работает сердце. Можно заменить на сто пятьдесят граммов красного сухого вина — при желании. Все, что больше… ничего хорошего здоровью не сулит. И уж тем более — курение табака.
— Ну вот уж не соглашусь! — пошла в атаку вредная бабка, — Все доктора говорят, что курение улучает работу наших легких. Да и сами вы, голубчик, курите!
— Отвечу по порядку, — заулыбался Юрий, — Первое: доктора ошибаются! Вспомните — еще недавно сурьму, свинец и ртуть почитали как лекарство. Однако на самом деле это — яды! Именно так они действуют на организм. Доктора вовсю применяют кровопускание…
— Что — и это вредно? — чуть не в голос удивились дамы.
— По крайней мере — ничего полезного в том нет. А если уж обычную простуду или… какой-нибудь прострел лечить кровопусканием — то и прямо вредно. И не поможет ничем этим недугам, и давление внутри организма резко падает. Второй вопрос: да, я курю… но я пока еще молод, а, значит, организм мой здоров. К тому же я несколько глуп, потому не могу противиться желаниям.
— А надо ли им противиться? — снова провокационно хмыкнула бабка.
Подпоручик засмеялся, покосился на молодых дам и отсалютовал графине рюмкой с коньяком.
Потом дамы потребовали от него песен.
— Юрий Александрович! Признаюсь, голос у вашего друга, Максима — очень хорош. Но мне больше импонирует именно ваша манера исполнения. Так что… Спойте! — не то попросила, не то потребовала хозяйка.
— Не смею противиться просьбам прекрасных дам! — настроение у Плещеева было на высоте.
«М-да… и Софочку за плечико пожамкал, и Катю по ножке погладил! Жизнь удалась! Ха-ха-ха!».
«Как же все-таки их «торкают» такие песни. Обалдеть! Вон как дамы «разомлели»!».
— Шельмец! Шельмец и пройда! — пришлепнула ручкой по подлокотнику старая графиня, промачивая платочком в другой руке глаза, — Нельзя же так с дамами!
Плещеев улыбнулся и продолжил:
И с удовольствием заметил, как Софья внезапно прикрыла рукою родинку на верхней губе, когда:
«Ага! А Катюша-то покосилась с досадой на подругу! Хе-хей! Вот так-то!».
Ну и добил дам Плещеев:
Старая графиня сама вызвалась проводить подпоручика до дверей, шепнув на пороге:
— Я сама грешница старая и все понимаю. Но ты уж моим девкам голову совсем не заглуми! Одно дело побаловаться всласть… Это я понимаю, дело молодое! Другое дело… если они всерьез голову потеряют. Негоже так-то! И ежели что… С Катериной — осторожно! Все же ж таки она женщина замужняя. Так что… чтобы — шито-крыто!
Потом, сменив голос, нацепив серьезную мину, закончила:
— Так что, голубчик, договорились! Значит, в среду, к обеду ждем вас!
Закончив тренировку, Плещеев скинул с головы кожаный самодельный шлем с проволочной редкой маской, и отер пот с лица:
— Никита! А что, Ефим-то — дома ли?
Казак, тоже переводивший дыхание, не враз ответил:
— Да дома пока… Но скоро — на службу. Весна на пороге, а значит, и абреки проснутся. Опять разъезды, патрули… А то и какое дело сурьезное подоспеет.
— Ты вот что ему скажи… Завтра приеду, разговор есть. Пусть уж подождет к обеду. Дед-то как?
— Да что дед? Нормально дед. Ходит по базу, да покрикивает на всех, подгоняет. Сеять скоро надо, вот… Работы невпроворот будет. А ведь ее всю нужно до службы сробить!
— Так, ты — передавай! К обеду, значит, завтра…
Надумал Плещеев отдать должок Подшиваловым, попробовав поставить на ноги мать Ефима, старую Марию. Или — «Марею», как называл ее дед, Еремей Лукич.
«Хотя — какая же она старая? Ей лет-то… около пятидесяти. Может — чуть больше. В реальности у нас — пятидесятилетние дамы… некоторые! Еще и молодых женщин за пояс заткнут — и по внешности, и по активности. Ту же Кристину Владимировну возьми, заместителя шефа — ого, какая дама! Если сзади посмотреть, так больше тридцати не дашь, все при ней. Да и спереди… Как говорится — таких на помойку еще не выкидывают! А здесь… вырабатываются люди очень быстро. Если кто из высокородных — у тех получше, но из простых… М-да… Ей чуть за пятьдесят, а выглядит — на семьдесят, а то и хуже. Это если вообще — доживают!
А ты вот порхаешь, порхаешь — как мотылек! А где чувство социальной справедливости? Где совесть и разум? Ага… А что мне — революцию на восемьдесят лет раньше начинать? Глупо… Революция, как тот прыщ, должна созреть. Условия там разные, движущие силы, верхи не могут — низы не хотят. Что там еще было?
Так что, попала лапа в колесо, пищи, но беги! Вот помогу матери Ефима — хоть такой вклад в справедливость. Маленький? Ну, да — невеликий. Но… хреновый с меня прогрессор, прямо скажем!».
Юрий обмылся снова под умывальником. Опять полностью раздевшись, гипотетически развращая купчиху. Хохотнул про себя, покосившись на окна второго этажа хозяйского дома. Обтираясь полотенцем, поданным Некрасом, вернулся к своим мыслям:
«Ну что… порефлексировал? Ну так — живем дальше!».
— Ну так что ж, казаки? Какое будет ваше решение? — Плещеев сидел за столом в доме Подшиваловых.
В торце стола, как и положено — под иконостасом, сидел глава семьи, дед Еремей Лукич. Ефим расположился напротив подпоручика. Лица у казаков были задумчивые.
Ну еще бы! Только что Юрий предложил им полечить Марию, мать Ефима и сноху, стал-быть, дедову. Предложил не просто так, он прошелся своим умением по Ефиму…
Ну, тому много времени уделять не понадобилось — молод еще казак, не успел обрасти болячками. Ранения — были, старые уже. Прошлой-то осенью Ефим не ранения получил, а так — больше порезы, которые и зажили уж давно. Но пара отметин все-таки, на теле имелась. Вот одной из них, как потом сказал казак — «свербит и свербит, ноет и ноет!», и уделил внимание Плещеев. Видна она была его уже «набитым» зрением. Снял боль, лечить серьезнее времени не было!
Потом подошел к старику.
«Так… Поясница, колени, кисти рук. Работаем!».
Такого ошеломления, как в доме графини Воронцовой, здесь не случилось. Заявление подпоручика о своем умении фурора не произвело — казаки были знакомы с легендами о «характерниках», которым было ведомо многое. Недоверие поначалу к словам гусара — да, было. Больше у деда: «Ну откуда у барина, пусть и начинающего воина, такое вдруг возьмется? Он же не казак!». Но… Сейчас оба были задумчивы.
— И как жа ета? Откуда сила сия? — уставился выцветшими глазами на Плещеева старый казак.
Юрий хмыкнул:
— А я знаю? Думаю… от бабки, грузинки той. Я рассказывал, помните? Поговаривали, что скотину она хорошо лечила, детишек иногда.
— Не…, - помотал головой дед, — Не можна так… Бабы — те чаще ведьмы. Я слышал, у грузинцев тоже бывают. А ты — молодой. Мусчина. Не могли ее силы к тебе передаться. Не то это…
— Тогда… Не знаю. Я-то думал — от нее! — развел руками подпоручик.
— М-да… Ну, то дело — десятое! Подумаю еще… Мож со стариками погутарю.
— Только про меня не надо…
— То — само собой. Об этом на майдане не кричат! Ладно… Что делать-то будем, Ефим? Позволим ваш-бродию мамку твою лечить?
Плещеев несколько удивился: тут такое предлагают, а они еще раздумывают.
— А ты, гусар, на меня так не удивляйся! — как, прочитав мысли, повернулся к нему дед, — Тут дело такое… А ну как сила твоя — от лукавого?
«Вот-те на-те, хрен в томате! Вот уж не подумал бы, что они… такие суеверные!».
Плещеев демонстративно встал, развернулся к иконам и не торопясь перекрестился.
— Отче наш, иже еси…
Начал он негромко читать молитву. Казаки тоже резво поднялись, развернулись в красный угол и забормотали вслед за ним.
«Все же правильно меня Веселовский в тот раз отымел. Как кота помойного чихвостил! А все отчего? А приперся в штаб батюшка… не знаю, как он правильно называется, но — самый главный по Пятигорску, и ну жаловаться на господ офицеров, что манкируют посещениями церкви. На штабных! Те офицеры, что в частях, они вместе с солдатами на молебен выходят. А вот штабные… Ну и в том числе прозвучала фамилия некоего Плещеева. Дескать, за полтора года лишь трижды в церкви был! Ох и огребся я — по полной! Никакие «отмазки» не прокатили! И командировки мои по первому году — постоянные и последние полгода… Пытался сослаться на ранение, да на лечение. В Тифлис опять же ездил! Но нет… отодрали со всем прилежанием! «В бани, господин подпоручик, захаживаете? К мадам Жози с приятелями своими заглядываете? То есть — время находите? А в церковь? Ну, идите-ка сюда…». Двухведерная клизма со скипидаром! Сказал бы, что с патефонными иголками, — так ведь нет еще патефона. Все легче обошлось. С перепугу аж несколько молитв выучил! Вот — пригодились!».
После совместного моления дед несколько расслабился. Ефим — тот сразу был согласный, это было видно.
— Так что надо-то, ваш-бродь? И когда начать думаете?
«Веселовский сказал, что ранее двух недель, а то и больше, в лес и в горы — не пойдем. Ждет он чего-то. Известий каких-то, что ли? То есть, две недели у меня есть. Это… четыре сеанса лечения. Мало, конечно, но… Все- помощь!».
— Тянуть не будем. Сегодня и начнем. А надо? Надо место мне… Такое — либо чтобы деревья были большие, высокие, либо… либо вон — на мост с Ефимом съездим.
— Это зачем же, интересуюсь спросить? — Еремей Лукич был любознателен.
«Или все же — не доверяет?».
— Силу, что я использую, я либо с деревьев беру… И чем старее дерево — тем больше у него силы! Либо от воды, там, где струя всего сильнее.
— А от земли что же? — продолжал пытать старик.
— У земли сила… не знаю, как сказать… тяжелая, что ли. Не хочу я ей пользоваться. С души воротит!
Старик, видно, что-то знал, ибо совсем успокоено провел ладонью по усам и бороде, кивнул:
— То так и есть… Говорили так в старину — от леса живая сила, воды текучей — черт боится. А земля… мало ли что на этой земле в старину случалось? Не все же мы знаем. Вдруг и кровь какая, да и много?
Старик еще подумал:
— Ефим! Ты с их благородием к Емелькиной роще верхами сбегай. Там дубняк куда как богат. А на мост… Будете там, на мосту, стоять у всех на глазах. Зачем? Что еще может понадобиться, Юрий Александрович?
— Больную бы в баню сводить, помыть хорошенько. Только — не парить, не дай бог еще в жар кидать начнет…
Это так Плещеев предупреждал возможный после бани приступ гипертонии.
— Ну, баню мы и так бы затопили! — кивнул старик, — Да и сами попаримся, после лечения…
Дубрава была и впрямь богатая. И не маленькая! Правда, деревья все же были поменьше, чем на найденной Юрием за Машуком поляне. Плещеев почувствовал, что деревья в большинстве своем уже проснулись и сейчас набирались сил перед тем, как выкинуть листву по ветвям. Пройдясь по лесу, подпоручик довольно быстро пополнил свой «запас». Даже жалко стало, что не может запастись впрок.
«Все-таки надо думать о каких-то накопителях. Вот, к примеру, заряжу я амулет, над которым кумекаю… Из тех, что для дам! Получается, что силу я в него вливаю? Но ведь там… очень немного ее. Мне что же — всему обвешаться этими амулетами? Как шаман какой-нибудь… Не, бред это. Нужно что-то другое! Филип тогда говорил что-то про драгоценные камни, но вот до учебы — как это делать, так и не дошло. Да и помнится мне, маг сам говорил, что не мастак в этих артефактных делах. Выходит, так и придется действовать: набрал силы, слил ее в лечение. И так — по кругу!».
На обратном пути Плещеев, чтобы не молчать, спросил у Ефима:
— А почему этот дубняк Емелькиным кличут?
Ефим очнулся от своих раздумий:
— А это в самом начале, как мы сюда переехали… Только станица образовалась. Парнишка у нас был, Емелька. Пошел он сюда желудей набрать, а его горцы зарезали. Вот, так и повелось — Емелькин дубняк…
— Ефим! — решил переговорить с казаком подпоручик, — Тут одно дельце намечается… Вот, хотелось бы мне, чтобы в нем люди участвовали серьезные, да мне знакомые…
Плещеев рассказал казаку о своем предложении Веселовскому.
Ефим задумался, почесал затылок, сдвинув папаху:
— То, ваш-бродь, не дельце… То уже самое дело! И дело, я бы сказал, весьма непростое. Как вы говорите — надо проверить полосу шириной в верст десять?
Юрий, в свою очередь, задумался, прикинул:
— Да, где-то так…
— Ага… вот я и говорю — шириной верст десять, да длиной получается, как бы не в верст сорок, да? Это дело не одного дня. И ведь надо все шито-крыто проделать, так? И все это время быть за линией. То есть, нарваться можно — как бык чихнет! Тут бы… я оченно осторожно людей подбирал. Можно, конечно, клич кинуть и молодежи набежит в достатке. Им же все подвигов хочется, да удаль свою показать. А ведь там… Сгинуть можно — не за понюшку табаку! И помощи не дождешься. Нет, казачков надо набирать охочих, но — опытных. А таких… не враз соберешь!
— А ты бы пошел в охотники? — покосился Плещеев на казака.
«Все он правильно говорит! Это только в кабинете штабном кажется — что такого? Собрались, пошли, не торопясь, нашли эти схроны… бандеровские. Потом вернулись, отдохнули, да и снова — вырезать всю сволоту! А на самом деле… Все может — ой, как непросто выйти!».
Ефим отвечать не торопился, было видно — раздумывает казак, все прикидывает — что, да как.
— А и пошел бы! — наконец кивнул он, — Только… ваш-бродь, в таком разе — я сам людей подобрал бы. Кого сам знаю, в ком уверен! Сколько надо-то? С десяток?
Плещеев снова задумался:
— Ну вот посуди сам… Сколько там этих варнаков может быть? Не два-три — это точно. Но и не сильно много, иначе не больно-то затихаришься. Думаю… десяток, может, полтора — не больше.
Ефим хмыкнул:
— Вы сами говорите, что полагаете, мабуть таких лежбищ у них может быть и три, и четыре. А значит, и шаек этих — тоже не одна. В таком разе… десятка мало будет.
— Если нас будет много — наследим, увидит кто, и толку уже не будет. А ежели по-другому выйдет? Ежели не мы на них, а уже они на нас засаду сделают? Вот и попадем как кур в ощип! Если только рейдом, полусотней по разведанным местам? — Плещеев опять покачал головой, — Не… Опять не то — визгу много, шерсти — клок!
— Давайте, я, ваш-бродь, покумекаю еще. В любом случае… пару-тройку казачков подберу, с ними посоветуюсь. Только… нам же на службу скоро.
Плещеев хмыкнул: хитрит Ефим Подшивалов! Была такая «тема» у казаков постарше — неохота уже в сезон далеко уезжать от родных домов. А то ведь — загонят куда Макар телят не гонял. На службу вокруг Пятигорска все больше оставались казаки справные, домовитые. Их можно назвать еще и «блатными» — те, у кого уже есть связи у командиров, кто и назначает, где нести службу казакам. Ну и с ленцой уже казачки были — тоже не отнять!
Ефим же, в то же примерно время, что и Плещеев — ближе к весне, получил вместо звания приказного — младшего урядника. Невелика шишка, но у казаков уже весомо. Десятком уже вполне может командовать! Но ведь это значит — подвинуть кого-то из «старшаков» на блатном месте службы.
— Со станичниками-то — не разругаешься? — засмеялся подпоручик.
Ефим тоже хмыкнул:
— Ну… то дело такое: кто успел — тот и съел. А ежели вами задуманное дельце выгорит… Там и медальку какую на грудь получить можно. А это уже дело такое… Да и те же вестовые и посыльные при штабе всегда нужны. А наша «головка» что-то в последнее время много на себя брать стала — все больше на теплые места сыновья, да внуки с племянниками лезут. Чуток подвинуть — повоняют, да перестанут!
Лечение пожилой казачки далось Плещееву непросто. Проваландался почти час, и это только боль снял. Почти снял. Можно сказать — облегчение сделал…
— Ну что, ваш-бродь…, - не выдержал Ефим, когда Юрий вышел из женской половины дома, вытирая руки после умывания.
Не отвечая сразу, подпоручик кивнул на штоф с самогоном на столе:
— Ну-к… плесни! — выпив, крякнул и закусил жменей квашеной капусты, — Все же «дымку» гнать вы не умеете! Такой тараканов морить хорошо. Научить вас, что ли?
— Вот, Юрий Александрович, мамку на ноги поставите и научите. Это она у нас все это делала. А сейчас-то… больше у соседки берем. Так что там, с мамкой-то?
Подпоручик оглядел Ефима и Подшивалова-старшего:
— Запущено все… Я пока только боль снял, и то — не всю. Прежде чем лечение проводить — нужно воспаление снять.
Увидев непонимающие лица мужчин, снова пояснил:
— Позвонки… ну — тот же скот разделываете же? Вот… позвонки, видно, сместились, ближе к крестцу, на пояснице. Вот так…
Плещеев, сжав руки в кулаки, постарался продемонстрировать, как это бывает.
— Если не ошибаюсь… При этом хрящи придавливает — боли отсюда. А там… те же хрящи нарастать начинают, и все больше болят. Так можно и до паралича допрыгаться!
Сам Плехов был ни разу не врач, знал все это настолько поверхностно, что… а как объяснить того, что и сам толком не знаешь? Вот-вот! Ни хрена не объяснишь!
— Как воспаление сниму, там получше видно будет. Может… диски на место придется ставить. Ну — как костоправы обычно делают.
«А сможешь? Да вот хрен его знает!».
— Ладно, чего там! Это дело даже не завтрашнего дня. Как уже сказал — чаще двух раз в неделю лечить нельзя. И вот еще что… Она сейчас, как боль стихнет, затеет снова по дому и хозяйству скакать, «вожжи» от баб на себя перехватывать. Так вот… Вы ей вставать особо не разрешайте. Помаленьку — можно расхаживаться. Но не во всю прыть! Бабы, они… Да вы и сами знаете — волос длинный, ум короткий. Легче стало? Вот и понесется сейчас все работу переделывать. Только хуже станет! Так что… Еремей Лукич! Ты уж не прогляди — прикрикни в случае чего…
Дед кивнул.
В бане, куда Юрий пошел последним, его уже ждала соседка Анисья.
«Вот же… шельмецы! Все предусмотрели, все подготовили!».
— Ну что, красавица… Вот ты и попалась! Это в прошлый раз я тебя ласково да нежно… драл. А сейчас-то… Жалеть не буду.
— Ой-ой-ой! — засмеялась в полутьме молодка, — Как бы еще не вам, ваш-бродь, жалиться пришлось. А то умотаю, да так, что ползком из бани выбираться будете…
Но все же Плещеев оказался прав. Через пару часов, уткнувшись лицом в подложенные руки, лежа на полке, женщина постанывала:
— Ой, божечки мои… Ох, убил, окаянный… Всю ведь истерзал-растрепал. Что же такое деется-то… Ведь не девка давно, знаю как оно и что… Но чтобы вот так? Даже не представляла раньше… Это сколько же сил у тебя, а? Ирод бесстыжий… Ох…
— А тебе разве плохо было? — хлебая степлившийся квас, спросил, усмехнувшись, подпоручик.
— Да как же — плохо? Конечно, неплохо, но ведь… Я же ходить толком дня три не смогу. Яж думала — помру совсем! Это где ж такую науку дают, чтобы вот так… сладко баб истязать? Сомлела ведь совсем я…
Плещеев пожалел женщину и погладил ее — как мог, и — где мог. Анисья быстро ожила, приподняла голову, блеснула задорно глазами в свете лучины:
— А может… еще разок, а?
Подполковник Веселовский с досадой поморщился:
— Я все понимаю, подпоручик. Да, время идет. Весна на пороге, скоро и… как вы выражаетесь, «зеленка» начнется. Но… Не могу я поставить результат такой заманчивой и интересной операции в зависимость от неопытности либо некомпетентности исполнителей! Надо подождать…
— Господин подполковник! Так вы хоть объясните — кого или чего мы ждем? — пожал плечами Плещеев.
— Кого… Отправил я депешу во Владикавказ…
— С фельдъегерем? — удивился Юрий, — Так это туда две недели, да назад — две недели!
Веселовский укоризненно посмотрел на гусара:
— Перебивать старших, господин подпоручик… И не с фельдъегерем вовсе, а голубиной почтой!
Юрий почесал затылок: он как-то и вовсе выпустил из внимания, что имеется здесь таковая.
«Вот вылетело из головы, и все тут! А ведь и голубятню при штабе видел, и ранее еще много где!».
— Так что уже через недельку жду команду одних добрых молодцев, — продолжил «начштаба», — Которые будут предпочтительнее, чем простые казаки.
— Извините, Петр Васильевич, за несдержанность. Поймите и вы меня… время идет, как вы правильно сказали. А ну как горцы начнут выдвигаться к этим своим… схронам? Наткнемся на них… А вы сами знаете — встречный бой он такой… весьма непредсказуем бывает. Сорвется все… Кстати! А что за молодцы? О ком вы речь ведете?
Подполковник, не торопясь, набил трубку, кивком разрешив то же самое сделать подпоручику.
— Жду я десяток охотников из команды капитана Васильева. Не слышали о таком?
Плещеев задумался: «Что-то мелькает в голове, но — что?».
— Это охотничья команда Нижегородского полка. Базируются они во Владикавказе. Да, может удивиться, сам-то полк возле Тифлиса стоит, а их охотнички — вот так… Вы же слышали, подпоручик, про охотничьи команды пехотных полков?
Плещеев пожал плечами, развел руки:
— Слышать — слышал, и — не раз. Но вот что они, кто они… Как-то и не вникал. Просветите, Петр Васильевич!
Веселовский с сомнением покосился на Юрия, потом хмыкнул:
— Все же я забываю, что вы на Кавказе — без году неделя. Да к тому же и из кавалерии. Ну да — ладно… Слушайте!
При каждом пехотном полку имеется некая учебная и охотничья команды. Нет, это не те учебные команды, которые расположены непосредственно по местам постоянной дислокации полков. Те — большие! Там обучают азам рекрутов. Доходят они и до тысячи человек личного состава. К примеру, нижегородцы и стоят в Нижнем Новгороде.
Здесь, на Кавказе, к удивлению Плещеева, всего-то около восьми сотен офицеров и нижних чинов этого полка. Тогда как численность пехотного полка в это время может доходить и до трех тысяч человек.
«То есть — некая сводная команда от определенного полка! Во втором сне, про разведчика в Чечне, речь шла именно о таком отряде — вроде рота, но — сводная!».
— Так вот…, - продолжал рассказ «начштаба», — Во всех полках имеются указанные команды. Учебная… то есть — уже обстрелянных солдат учат для замещения ими унтер-офицерских должностей. Как правило, большой не бывает — человек до пятидесяти, редко — больше. Но имеется и охотничьи команды…
«Что-то вроде наших разведрот!».
— И хоть у каждого полка таковая имеется… Но вот у капитана-нижегородца Васильева, на данный момент — самая толковая, боевая и опытная команда… Не сильно ошибусь, если скажу, что как бы… не по всему Кавказу.
— В таковых, полагаю, и потери большие? — задумался Плещеев.
— Не без того, подпоручик, не без того… Но вот Васильеву…
«Точно! Это же тот офицер, с которым я беседовал в том трактире… или — в чайхане, не знаю, как ее правильно обозвать! Во Владикавказе! Тот, что так на Никоненко мне показался похожим!».
— … но вот Васильеву удалось собрать у себя таких ухорезов, что… Нет, у остальных-то — тоже все больше народ смелый, но… Потери у Васильева при всем — куда меньше. С головой действуют охотнички его, с головой! И результаты всегда выдают!
— А как же… полк — там, охотничья команда — во Владикавказе, а один из десятков — следует по вашему вызову? — снова не понял подпоручик, — У них же свое начальство есть.
Веселовский покачал головой:
— Ну, в чем вы правы — полк подчиняется штабу генерала Цицианова, это верно. Но по договоренности, в рамках взаимодействия, команда предоставляет некую часть для выполнения определенных задач. К примеру, каждое лето один из десятков — под моим руководством. Возле Тифлиса — тоже пара десятков. Остальные — либо у себя на базе, либо — по отдельным задачам командования. Вот такой десяток охотников я и жду. Поверьте, подпоручик, старому служаке: десяток «васильевцев» полусотни казаков стоит! А если не казаков, то — роты пехотинцев!
— М-да… Такие хорошие бойцы? — задумался Юрий.
— И бойцы хорошие, но дело даже не в этом… У казачков тоже есть, знаете ли… есть такие хваты, что просто удивляться не перестаешь… Но здесь… Как бы вам объяснить? Они в своих десятках…
Веселовский поднял обе руки и сцепил их пальцами:
— Вот так! Они так притерлись друг к другу, что — дорогого стоит. И Васильев абы кого к себе не берет. Вообще, хочу вам сказать… Некомплект в этих командах, в полках — большой. Новобранец там ни к чему — сам голову сложит, и товарищей подведет. А уже обстрелянный, опытный солдат — сам сто раз подумает, идти ли туда. И, как правило, откажется! А вот у капитана… все немного не так!
— А что там, может быть, не так? Учи солдат, натаскивай…
Веселовский засмеялся:
— Это — правильно. Но… недостаточно.
— А что еще?
Начштаба «попыхал» трубкой, вновь ее разжигая:
— Многим начальникам и офицерам не очень-то нравится… у капитана охотники — люди зажиточные! Да и как бы не поболее, чем многие наши офицеры.
— Трофеи? — догадался подпоручик.
Подполковник кивнул:
— Не знаю уж, как Васильев договорился с полковым начальством, но… думаю, немалые трофеи у него бывают.
Плещеев задумался:
— Ладно! Это все хорошо, и привлечь к нашему делу таких профессионалов — просто здорово. Но вот у меня вопрос… А кто в поиске будет старшим?
Веселовский кивнул:
— Я давно считаю, что подпоручик Плещеев — человек неглупый! Вам вот что понять нужно, голубчик… Несомненно — поиском будете командовать вы. Иного и быть не может. Но вот… Там, в горах, я бы вам настоятельно рекомендовал прислушиваться к мнению унтера, что пришлет Васильев. Даже не так… Каждый шаг вы будете должны обговаривать, обсуждать с командиром десятка. Не потому, что я вас не ценю, вовсе нет! Вы показали себя храбрым и думающим офицером. Удачливым, к тому же… А у охотников удача — ох как ценится! Они, знаете ли, еще как суеверны! Так вот… просто в горах и в лесу… Этот унтер не только вам форы даст, но и, уверен, любому моему офицеру! Так что, голубчик…
Веселовский выпустил тонкую струю дыма изо рта, внимательно глядя на Юрия:
— Если вы не согласны…
Подпоручик вздохнул:
«С одной стороны, часть возможных преференций как единственного командира операции — пролетает мимо. С другой стороны… С другой стороны, опытный унтер… Не помешает. Или… помешает? Ладно! Будем думать, что предостережет от явных глупостей!».
— Согласен, господин подполковник…
— Ну вот и славно! — было видно, что Веселовский успокоился, — Я надеялся на ваше благоразумие и понимание, Юрий Александрович, и — не ошибся! А то, знаете ли, молодые офицеры в большинстве своем так хотят отличиться, показать себя, что подчас совершают такие глупости, что потом горько… Горько и им на родину письма писать и солдат хоронить в больших количествах. Так что… Рад, господин подпоручик! Весьма рад!
«Свет. Неяркий, но теплый свет трех свечей в бронзовом подсвечнике, стоящим на столе. Вот сейчас он как раз к месту! Здесь не подошел бы свет электрических ламп: ни обычных, накаливания; ни люминесцентных, ни светодиодных. И уж тем более — ламп дневного света, белых! Может быть, свет керосиновой лампы? Стоп! Керосиновая лампа! А я их здесь не видел!».
С некоторых пор Плещеев начал записывать все, что мог вспомнить по различным предметам, которых еще вроде бы нет, но они могли бы быть изготовлены в текущих условиях. Уж больно денег хотелось, ибо таяли его запасы «трофейных» — со страшной силой!
Только вот мало — вспомнить! Надо же и людей с деньгами найти, кто заинтересуется, запустит процесс изготовления и продажи. А таковых в округе пока не находилось. Пятигорск — мал, и функция его, как одного из форпостов на линии не способствовала большому количеству производств. Да и другим жил Пятигорск в летнее время — лечебные воды и лечащиеся ими приезжие.
«Вот, может, кого из них и можно будет подписать на это? Ведь и купцы, и промышленники здесь бывают!».
А пока Плещеев был занят рисованием. Да-да, рисованием. Сидел он возле стола, где свет свечей был поярче, и с помощью нехитрых инструментов отображал на большом листе хорошей, плотной и толстой бумаги Анфиску, что расположилась на его кровати в костюме Евы.
Почеркушки, которыми он баловался на полях тетради, где записывал песни, что удалось вспомнить из реальности, постепенно стали преобразовываться в некие картинки — зарисовки из местных бытовых сценок и пейзажей окрестностей. Все в стиле небрежной графики, почти шутка и нелепица.
Но когда он зашел намедни в лавку хозяйки флигеля за какими-то мыльно-брильными принадлежностями, то случайно обратил внимание на хороший бювар тисненой кожи, с целым набором как промокательной, так и писчей бумаги. А также — вот этой, что шла именно на такие рисунки-наброски.
В набор входили и разные карандаши. Здесь были и итальянские карандаши разного сечения; и свинцовые; и даже — пара серебряных карандашей, что давали такие четкие линии. Правда, с последними была «засада» — черты, проведенные такими карандашами, практически не поддавались правке, и требовали четкости и аккуратности, продуманности в нанесении.
Было и несколько цветных восковых карандашей. Хотя оттенки их были очень скромными, выбор их был невелик, но в качестве некоторого затенения иногда могли использоваться. Плещееву особенно нравились итальянские: их густая, бархатистая чернь легко размазывалась по бумаге, что давало возможность поиграть тенями.
— Пять рублей, господин подпоручик! — назвал цену продавец.
— А откуда у вас такое богатство?
Мальчишка пожал плечами:
— Нам иногда приносят разное, под залог. Вот — месяц прошел, мы и выставили в продажу.
Пять рублей было жалко, но и набор Плещееву приглянулся — он уже давно подумывал разнообразить свой досуг.
— Подай сюда набор! — раздался за спиной женский голос.
Плещеев обернулся: «Х-м-м… сама хозяйка пожаловала!».
— Добрый день, Варвара Никитична! — поприветствовал он купчиху.
Та улыбнулась кончиками тонких губ:
— Добрый день, Юрий Александрович!
А потом протянула бювар Плещееву:
— Возьмите…
— Но пять рублей…, - начал было Юрий.
— Ах, оставьте, господин подпоручик! Вы уже скоро как два года мой съемщик, потому… Кстати! У меня к вам разговор имеется…
Они вышли из лавки на крыльцо. Купчиха была существенно ниже Плещеева, а потому разговаривать стоя рядом было неудобно — женщине приходилось постоянно задирать голову. Юрий отступил пара шагов назад и спустился на ступень крыльца.
Купчиха вновь улыбнулась, давая понять, что оценила такой такт:
— У меня к вам разговор, — повторила и чуть замялась.
«Если это по поводу Максима, тояему… И что я могу сделать, если артиллерист, похоже, решил вовсе порвать предосудительную связь и даже поговаривает о смене квартиры?».
— Да-с… разговор. Но как-то неудобно вести его вот так — стоя на крыльце. Не затруднит вас принять приглашение на обед, скажем… в воскресенье?
«Х-м-м… в воскресенье меня точно не будет в Пятигорске. Наконец-то все срослось, и через пару дней мы выходим!».
— Варвара Никитична! Я с удовольствием приму ваше приглашение, но не в это воскресенье. По делам службы я уезжаю и буду отсутствовать неопределенное время. Думаю… недели две, возможно — три! Вот по возвращении — со всем моим удовольствием! Непременно!
Хозяйка, было видно, не очень обрадовалась отсрочке, но — что поделать?!
— Значит, так и договорились, да? Господин подпоручик?
— Всенепременно Варвара Никитична! Сразу же по моему возвращению я сообщу вам возможное время.
«И чего этот Максим заерепенился? Вполне еще купчиха. С Катенькой, конечно, и сравнивать грешно, но… Вот почему-то уверен — хрен там поручику, что обломится, с красоткой той. А здесь — сдобная и крепкая еще женщина. Стол — ломится от закусок. Как там было? «Чего же тебе еще надобно, собака?».
И вот теперь он рисовал Анфиску. Даже самому нравилось! И надо признать — его модель была очень даже… М-да. Лечение-то ее он закончил уже в прошлый раз, но… «платы» не взял никакой. И Анфиска напросилась на еще один визит, не иначе как — рассчитаться.
«Ну что сказать… рассчиталась. Даже — очень неплохо рассчиталась. Все-таки есть что-то… несколько кобелиное во всех мужиках. Если ты видишь, как в твоих руках заходится женщина в страсти, насколько она бурно выражает… к-х-м-м… восторг, возникает самодовольная волна: «Ай да я! Вон она как вся…». А Анфиска — та еще штучка! Видно, самой очень нравится все это… непотребство. Практически безотказна, что твоя «трехлинейка». И сама проявляет активность, фантазию и азарт!».
Женщина сидела, опершись спиной о высокую спинку кровати, поджав к груди обе ножки, и попивала свою любимую мадеру из высокого бокала — у Плещеева не было обилия посуды. Сам подпоручик периодически прихлебывал из кружки красное полусухое, что так понравилось ему в итальянской колонии. Да, они с Ефимом все-таки съездили в ознакомительных целях и в итальянскую, и — в немецкую.
— Долго еще, Юрий Александрович? — капризно протянула «модель» и улыбнулась в полутьме ложа.
— Что… надоело сидеть или… не терпится? — хмыкнул Юрий.
— А-г-ха-а… не терпится! И посмотреть не терпится, и еще… не терпится! — потянулась модель игриво.
— А ну — сядь, как сидела! — шутливо нахмурился «живописец», — Недолго еще…
«Интересная она… бабенка. Вроде бы и лицо… ну-у-у… просто симпатичное. Носик тонкий, чуть вздернутый на кончике. Губы… Нет, губки у нее — что надо! И красивые, и… умелые. Не сказать чтобы круглолица, но… щечки имеются. Красивые округлые бедра, крепкие ноги с шикарными ляжками. Грудь… грудь — да! Тройка, классика. И я еще эту классику заметно улучшил, приподнял. Попа у нее — классная! Вот прямо не попа, а именно задница! Круглая, в меру широкая и крепкая притом! Прямо вот… укусить хочется, такую задницу, как свежую сдобную булку. Х-м-м… что я, в общем-то, уже и проделал, вызвав сначала взвизг Анфиски, а потом — задорный смех. Да! Вот смех у нее хороший, заразительный. И смеется, зараза, легко. На любую шутку ухохатывается! А неплохо получается… сей рисунок!».
Тени складывались так, что рыжий треугольник волос меж ног — практически не виден. Груди закрыты коленями. Почти невинный вид, но сколько эротизма!
«Вот еще… сколько споров и обсуждений у мужчин вызывает вопрос: что самое эротичное в женщине? Кто-то говорит — красивая грудь, кто-то — длинные, стройные ноги, кто-то защищает любимые ягодички… Кстати! Я сам — поклонник именно красивых поп.
Вообще, не понимаю тех, кто твердит о красоте женского лица. Не отрицаю такового, но… вот так, в полумраке спальни — даже не сильно-то красивое женское лицо предстает чем-то загадочным и волшебно-прекрасным. Так что, — нет, лицо не главное в женщине. А что тогда? Вот чего я сам так «навелся» на родинку на верхней губе Софьи? Вот прямо взгляда не мог отвести от этой родинки! И нет-нет, да снова прикипал к ней.
Почему подчас заведомая красавица, о которой только и говорят другие мужчины, для меня остается этакой — проходной. То есть, прошел мимо, оценил: да, красива. Но! Ничего не ворохнется внутри. А другая… вроде бы и не настолько… а ведь — что-то защемит, защемит в груди: «Ах, какая женщина!».
Почему для многих мужчин ямочки поверх ягодиц женщины — предмет фетиша? Почему так дуреют мужчины, если при смехе прелестницы у нее на щеках возникают ямочки? Что такого содержит легкий, невесомый завиток женских волос, колышущийся ниже затылка? Или — возле виска. Почему вдруг пробивает дрожь, стоит только увидеть прелестную маленькую мочку любимого ушка? А дрожащий розовый язычок, слизывающий капельку мороженого с ложечки — так кинет в дрожь, что куда там всем фильмам студии «Браззерс»! М-да… Не по-нят-но… Ни хрена непонятно! Почему, как, зачем? И кто это так создал? Ох и затейник был этот «кто-то»!».
По завершении лечения, когда Анфиска прибыла для «отдачи долга», Плещеев плюнул на все и самолично опасной бритвой побрил ей ноги. Не, ну в самом-то деле! Постарался все сделать аккуратно, без порезов. И с удовольствием оценил гладкость кожи женщины — ну другое же совершенно дело! Правда… зону бикини Анфиска отстаивала чуть не со слезами. Достигли компромисса — стрижка под расческу! И опять же… самой ведь понравилось в итоге!
— Ой, Юрий Александрович! Это что — я? — Плещеев, углубившись в мысли о «вечном», не заметил, как торопыга, не выдержав, прокралась с кровати и сейчас через плечо рассматривала рисунок.
— Ну а кто это? — усмехнулся подпоручик.
— Да ну… здесь-то — вон какая красотка! — недоверчиво протянула женщина.
Юрий расхохотался:
— Да ведь это ты и есть!
— Ой… Господин подпоручик… Юрочка Александрович! А вы мне не подарите… этот рисунок. Я бы его на стенку в своей комнате повесила! — Анфиска умилительно сложила ручки на своей полной груди.
— М-да… а я хотел его к себе повесить. Над кроватью. Ну да, ладно… Только вот что сделаем! Я рамку закажу, да чтобы стекло вырезали. Все это оформлю и тебе вручу. А то, если рисунок так оставить… карандаш — дело такое, смазаться может легко.
Реакция женщины была бурной, но — вполне предсказуемой.
«Эх! Хорошо отдыхаю! Но послезавтра… м-да-с… в лес идти! Как-то там сложится?».
Знакомство с прибывшим десятком охотников состоялось во дворе штаба. Веселовский сам представил охотникам подпоручика Плещеева. Разведчики восприняли это… индифферентно, что немного покоробило Юрия. Командовал десятком унтер Макар Нелюбин. Именно тот Макар, что сопровождал капитана Васильева в той встрече с Плещеевым в корчме Владикавказа.
Унтер был среднего роста, чуть пониже подпоручика, сложен крепко, но без излишнего веса. Этакий — крепышок. Типаж — типичный русак, чуть курносый, с располагающим лицом. Только вот глаза с прищуром, внимательные, изучающие, выделялись из облика простецкого мужичка средних лет.
Одеты охотники были… колоритно. Здесь не было чего-то однообразного, хоть вся одежда и относилась больше к горской. И что было удивительно для подпоручика — практически ни у кого на поясе не было шашек!
— А зачем? — пожал плечами после Нелюбин, — Они у нас к седлам приторочены. Понадобятся, если — так недолго на плечи накинуть. Но это дело такое… Если дошло до шашек — паршиво! Мы хоть и вступаем порой врукопашную, но — всегда накоротке. В кустах ли, в лесу — шашкой особо не помашешь. Кинжал да нож для того более удобны. А еще — ногайки. Доброй ногаечкой умеючи человека убить с одного удара можно!
Подпоручик ознакомился с этим «произведением искусства» для убиения оппонентов: кожаная петля для вздевания кисти; рукоять сантиметров тридцати, оплетенная жесткой, одеревеневшей кожей; через металлическое кольцо — тело самой ногайки, тоже кожаное, плетенное, с полметра, не более. В конце плети — набалдашник, к который искусно вплетен небольшой, с грецкий орех, груз.
— По-разному — у кого песок, у кого свинец, — пояснил унтер.
Плещеев потом, когда они выехали за окраину города, в распадок, который применялся всеми частями, как стрельбище, более внимательно разглядел оружие десятка: как правило, это были довольно короткие кавалерийские штуцера. Но! С одним очень интересным изменением — почти все они обладали возможностью пристегнуть к ним ножи, имеющиеся у каждого охотника. Ножи эти тоже были весьма разнообразны — от горских кинжалов, с переделанными рукоятями, до переточек обломков каких-то сабель или шашек. Объединяло их одно — у всех были кольца и зажимы для подвеса к штуцеру в качестве штыка.
— Так это каждый под себя подбирает — что кому удобнее, да больше нравится! — снова пояснял Нелюбин, — А в команде, в слободке у нас есть кузнецы-умельцы. Разъясни толком, что тебе надо — все что угодно сделают.
У двоих из десятка были длинные горские винтовки. Общей длиной как бы не под метр семьдесят.
— Это у нас — лучшие стрелки. За триста шагов в голову промашек не делают! — знакомил подпоручика Нелюбин.
Еще один персонаж очень заинтересовал Юрия. Был это самый настоящий «друг степей». А вот был он калмыком или ногайцем — Плещеев не разобрал, да и не разбирался он в этом. Одетый в какую-то хламиду кочевник больше молчал, почти не разговаривая даже с товарищами по десятку. Только глазками шевелил в узких щелках век.
— То — Боягуз! Лет пять назад прибился к команде. Вот уже года три с нами в лес ходит. Добрый воин, опытный и сакму читает — куда там иной собаке! Если кого надо снять по-тихому — лучше не бывает! Из своего лука пять стрел держит — проверено. Но это — так, баловство. А вот если горцу в глаз стрелой попасть — шагов на пятьдесят — бьет без промаха.
— Погоди…, - перебил Макара Плещеев, — Я хоть на Кавказе и новичок, но уже кое-что знаю. Боягуз… это же — трус вроде бы? Или нет?
— То так…, - кивнул Нелюбин, — но он так сам назвался. А почему? Кто ж его знает, что у него там в племени случилось — про то не рассказывает. Извергли его, стал быть… А у нас он прижился. А в книгах проходит как Бочегов Ильяс. Если коротко, среди своих — просто Бо! Но то… заслужить у него надо. Навряд он вот так сразу вам отзываться станет.
Были среди вооружения охотников и пистолеты — тоже разных систем, все как ни на есть — с кремниевыми замками.
— А вы как же — если начальство какое? А вы как… абреки нищие одеты.
Макар засмеялся, пожал плечами:
— Да нас в слободке найти — еще та проблема! А если какой…
Тут унтер пожевал губами, явно проглатывая нецензурный эпитет.
— … Если какой непонимающий командир вдруг наедет к нам в гости — то господин капитан учебную команду строит. У тех-то и с выправкой, и с формой — все хорошо! Строевые унтера в будущем, понимают, что к чему. А мы… Мы в таком разе ховаемся куда-нибудь!
С интересом и сам Нелюбин, и охотники рассматривали карабин и пистолеты самого Плещеева.
— И как, ваш-бродь? Чем знаменито это оружье? — задал вопрос от всех сразу унтер.
— В быстрой перезарядке! — немного рисуясь перед опытными бойцами, Плещеев быстро отстрелял пять патронов по дощатой мишени, что стояла метрах в двадцати от них.
— Занятно! — протянул десятник, — И впрямь — куда быстрее, чем с обычного пистоля.
Потом присмотрелся к мишени и снова удивился:
— Это что же — картечь, что ли?
— Она! — кивнул Юрий, — С пули-то… если быстро надо — то ли попадешь, то ли промажешь, а здесь — хоть одна картечина, да мишень найдет. А раненый — уже не тот боец, что здоровый!
Нелюбин промолчал, подойдя к мишени, принялся выковыривать кинжалом картечины — для более близкого знакомства, наверное. А охотники, обступив подпоручика, продолжали разглядывать его оружие.
— А что, господин подпоручик, дорого ли сие? — спросил кто-то.
Плещеев вздохнул:
— Недешево! То мне батюшка подарил на окончание обучения. Пара пистолетов — около сотни рублей.
К удивлению Юрия, цена оружия видимого отторжения у охотников не вызвала.
«Видно, и впрямь — неплохо живут разведчики!».
Еще что заметил Плещеев — даже находясь во вроде бы безопасной зоне, вблизи Пятигорска, охотники не расслаблялись. По еле замеченной команде Нелюбина, в каждую сторону распадка удалились по одному человеку.
«Бдят! Привычка уже такая, не иначе!».
— Я сговорился с десятком местных казачков… чтобы, значит, на подхвате были! — предупредил унтера подпоручик, — С Веселовским, думаю, договорюсь, чтобы их к нам присоединили…
Похоже, Нелюбину это не очень понравилось:
— Ежели только на подхвате. А так мы привыкли сами работать. Надо посмотреть еще, что за люди…
Но оказалось, что Ефим с унтером знаком. Не друзья, не приятели, но — знакомцы, по Владикавказу.
— Ничё так… подходящий казак, — признал охотничий десятник, — если и прочих под себя подберет, то поработаем!
Подшивалов же, в свою очередь, наедине с Плещеевым покрутил головой поморщившись:
— Ох и ухорезы же… Это как бы не самый добрый десяток из «васильевцев». Только ваш-бродь, вы уж… Чтобы знали — ребятки-то — не простые, крови вовсе не боятся. Эх! Да и поздно уж что-то менять, влезли мы с вами в это дело. И хорунжему нашему уж бумагу господин квартирмейстер прислал, что мы, дескать, откомандированы в распоряжение штаба. Не боитесь сами-то в крови-то вымазаться? Там же всякое может быть …
На вопрос Плещеева — что казак имеет в виду, Ефим, помолчав, спросил:
— Вот как вы думаете… если десяток этот в горах промышляет, да кто из чужих вдруг по пути попадется — что они сделают? Ага… Вот и я о том… Одно дело с абреками резаться, в бою открытом, другое дело… хвосты подчищать, чтобы молва раньше тебя по округе не разносилась. Дело это такое… грязное.
Веселовский собрал их троих у себя в кабинете:
— Ну, я уж думаю — вы познакомились, а кто и ранее друг друга знал. Юрий Александрович! Вы представление о деле имеете, сами задумали. Оставайтесь здесь, у меня в кабинете. Я отъеду на день, а к вечеру вчерне жду ваших соображений — что, куда, когда. И урядник, и унтер…
Подполковник перевел взгляд с Нелюбина на Подшивалова.
— … люди бывалые, учить не надо. Задачи доведете, соображения свои. Вместе подумаете: с чего начинать, да что вам для этого нужно. Ну-с… Не буду мешать.
За перекуром Плещеев довел до охотника свои соображения по поводу абреков и их «баз подскока» в непосредственной близости от линии русских постов. Унтер задумался, потом признал:
— Мы уж два года как в этом краю не появлялись. Позапрошлое лето возле Тифлиса все больше работали. А в прошлом годе — за перевал ходили, к вайнахам в гости. В крепости Грозной базировались. Но места здешние мне знакомы, не один год по местным горам шарится довелось.
Подпоручик расстелил карту. Нелюбин, как оказалось, читать ее умел.
— Думаю… все же четыре места надо проверить. Примерно прикидываю, где бы я сам такие укромные норы устроил. Вот вы, ваш-бродь, как считаете — что нужно для такого места?
Юрий хмыкнул про себя:
«Проверяет, значит? Ну что же… подумаем логично, пусть и опыта никакого в этом нет!».
— Х-м-м… понятно, что таковое место на лысой горе не разместят. А потому — лес, густой кустарник. Скорее всего — небольшой распадок или отнорок в ущелье. Рядом должна быть вода — ручей или родник. Должно быть два как минимум подхода или подъезда к месту. То есть тропа все же должна быть. Вряд ли они туда обозами катаются, но те же продукты и фураж для лошадей как-то доставлять нужно. Во вьюках, скорее всего, значит — тропа для прохождения конного каравана.
— А вторая — зачем? Тропа-то? — внимательно слушал подпоручика унтер.
— Для быстрой съебки. В случае чего! — кивнул Юрий.
— Здраво! — согласился охотник.
— Там их, на базе той может быть до десяти-пятнадцати человек. С десяток — боевой состав, три-пять человек обслуга и охрана. Выходы с этого схрона должны довольно просто выводить уже на какую-то известную тропу или дорогу, которой пользуются и простые местные жители. Все-таки куда-то они похищенное сбывают, а также — пленников вывозят. Среди местных у них должны быть связи, чтобы обстановку постоянно отслеживать. Но и жилого аула прямо рядышком быть не должно, иначе… разнесут сплетни — хоть как ты таись.
Нелюбин подумал, высказался:
— Если ничего не поменялось за прошедшие два года… У меня таких мест на примете — штук десять! Вот, Ефим, послушай-ка…
И втроем они склонились над картой.
К вечеру Плещеев докладывал подполковнику общие наброски плана действий:
— Начнем от урочища «Н-ское», что прямо к югу от наших постов. Оно наиболее удалено от Пятигорска. Размещение там разбойников — возможно, но… маловероятно. Все-таки далековато им бегать придется. Потом… вот по этой дуге…
Юрий указал на карте.
— По этой дуге двинемся на северо-запад. Проверим места… вот здесь, здесь… И еще — здесь. Последнее — самое близкое от мест прошлогодних нападений.
— А почему бы сразу отсюда не начать? — переспросил «начштаба».
Плещеев по-простому почесал затылок:
— Если они — здесь, то… просто в край обнаглели! Тут от наших постов и пяти верст не будет. Если — напрямую. Все же думаю, что таких наглецов и дураков среди них нет. Похитрее, полагаю, там ребята.
Подпоручик свернул карту, заглянул в свои заметки:
— Пяток казаков оставляем на ближайшем посту. С лошадьми. От постов до места проверки пойдем ногами: так и пройти можно почти всюду, и быстрее получится. Да и скрытности — больше. То есть… примерно три-пять дней на проверку предполагаемого места, потом выходим назад, на конях переезжаем дальше вдоль линии постов. И снова — казаки и кони — на посту или при крепости, а мы — снова в лес. В общей сложности без каких-либо накладок полагаю по времени — дней двадцать-двадцать пять. Находим эти места, изучаем, знакомимся с подходами-подъездами, отходим. Потом… неделя отдыха и уже проходимся предметно по всем обнаруженным базам. Вырезаем их, к чертовой матери! На этом этапе того десятка казаков, что вы мне выделили, будет уже маловато. До трех десятков бы увеличить. Это — на тот случай, если нам придется уходить быстро, с преследованием. Чтобы казаки прикрыли наш отход.
Веселовский задумчиво покивал головой.
— Есть некоторые шероховатости, как мне видится. Давайте-ка вот что обсудим…
«Как там пелось? «Третьи сутки в пути. Ветер, камни, дожди…». Да, третьи сутки. Ветер, правда, вполне приемлемый. Теплый весенний ветерок. Дождей — нет. Но вот камней — сколько угодно! И еще эти… качели сраные — то вверх, то вниз!».
Надо сказать, охотники шли вполне умело. На бугры и горы особо не забирались, тем более не выходили на открытые склоны. Все больше шли чуть выше низин. Как объяснил Макар, низины еще очень сырые. Не дело это — ноги промочить.
А еще более не дело оставить следы, которые на влажной почве остаются — только в путь. И останутся до первых весенних ливней. То есть, пройти сейчас по низинам и ущельям — как визитную карточку оставить: «Здесь прошли мы!». Кто «мы», будет, конечно, непонятно. Но! О том, что прошли несколько человек кряду, станет ясно любому, даже не сильно сведущему следопыту. А чего это здесь прошли? Чего именно здесь, где ни троп, ни дорог? Местные-то, да и не только местные — ходят-ездят все по накатанным-наезженным дорогам. Эти дороги-то, чай, не дурни проложили. Ведь идут они пусть и как бык пописал, но по самым удобным местам. И если кто-то идет как те «герои, которые идут в обход», значит, это «жу» неспроста! Стоит присмотреться и задуматься. Тот, кто увидел эти следы — не факт, что пойдет по ним проверять, но при случае — скажет, кому не надо…
«Вот-вот! Нам это — тоже не надо! Поэтому стараемся идти подальше от людских глаз и троп, по более-менее сухим местам!».
Первая пара дней прошли впустую. Они проверили уже два предполагаемых места, но… пшик! Сейчас шли к третьему. В основе колонны: сам Плещеев, Макар Нелюбин, Ефим Подшивалов и Никитка. Еще двое казаков идут чуть оттянувшись назад. Этих двоих выбрал Ефим. Лет тридцати казаки — сродные братья Трофим и Матвей. Один — Бураев, второй — Кутько. Ближе познакомиться времени не было, но — рекомендация Ефима!
Остальные казаки с лошадьми остались в крепостице, которая была таковой лишь по названию. Ибо всерьез назвать крепостью это почти игрушечное по размерам сооружение — это как назвать замком, к примеру — Ласточкино гнездо в Крыму.
«Которого, кстати, еще и нет. Имею в виду — Гнезда этого еще нет!».
Комендант крепости, капитан Залуцкий, с которым Плещеев имел «шапочное» знакомство, их визиту был не особо рад. Ну а кто будет рад, если нужно приютить на несколько дней двадцать с лишним лошадей и шестерых казаков. Места во внутреннем дворе крепости было и без того — кот наплакал. Но распоряжение Веселовского принял к исполнению.
Плещеев шагал размерено, внимательно поглядывая под ноги — не хватало еще обезножить в самом начале дела. Да и поклажа его особой прыти в передвижении не способствовала. За спиной — простой солдатский ранец, изрядно потрепанный, из простой толстой парусины. К ранцу снизу принайтована свернутая в скатку бурка. В ранце — запас провизии из расчета на неделю. Вяленое мясо, сухой сыр, пресные лепешки. Патроны.
Но этот ранец — полбеды! И сам небольшой, и не особо тяжел.
А вот все прочее… Карабин, повешенный на погонном ремне на грудь. Два пистолета в пошитых кобурах — на поясе по обе стороны, чуть наискось. Вместо привычной уже шашки слева — бебут, добротный, в кожаных ножнах. Для удобства ношения через специально изготовленную петлю внизу ножен — подвязан ремешком к ноге. На запястьях и бедрах в ножнах — метательные ножи, по одному на каждую конечность. Бичак в ножнах на поясе справа. Патроны к пистолетам и карабину — в газырях. Еще и патронташ, по типу бандольеро через плечо.
«Короче — стец-пиздец и молодец! Разбегайся Кавказ, гусар вышел на тропу войны!».
Это Плещеев сам над собой издевается. Ибо обидно ему и очень бесит — ну как так? Он почти всю зиму бегал, повышал свой спортивный и физический уровень. Занимался как проклятый всем подряд, а что в итоге? А в итоге… Эти охотнички, которые точно никаким спортом не занимаются, идут как бы играючи, не напрягаясь. И не просто идут, а — работу работают. Двое, вместе с этим узкоглазым «Трусом», ушли вперед и лишь изредка их можно увидеть метрах в пятидесяти-семидесяти. И то — если они того сами захотят! Еще по паре разведчиков разошлись вправо и влево от основной колонны. Двое болтаются где-то позади.
Даже казаки идут, пусть и хуже охотников, но уж всяко лучше господина подпоручика! Юрий чувствовал, как противно прилипла к спине нижняя рубаха, а за ней прилип и бешмет. И очень неприятно чувствовать кожей лба мокрые от пота и теплые ворсинки папахи.
«И еще — по вискам капельки все стекают и стекают, катясь за ворот бешмета!».
Потому Плещеев чаще шел крепко стиснув зубы, не расслабляясь. Как говорится — «стиснув булки!». Заметивший это Нелюбин негромко сказал ему в качестве поощрения:
— Ништо, ваш-бродь! Это вы с непривычки так-то. По горам ходить — уметь надоть! А вы и неплохо еще держитесь. Бывало… Видал я, как господа офицеры уже через пару часов спокойной ходьбы привала требовали! А вы — молодцом!
И это тоже — бесило, ибо понимал Плещеев, что — ни хрена он не «молодцом». Обузой — да, но никак не «молодцом»!
Это уже третий день, когда подпоручик сам даже немного удивился, что с утра смог встать самостоятельно и ноги расхаживал буквально минут десять. Ну — пятнадцать, не больше! На второй-то день…
«М-да… на второй день с утра я думал, что сдохну, но встать не смогу. Была мысль попросить, чтобы добили и не мучали!».
Ноги были забиты напрочь, поясница бравого гусара посылала владельца на хрен, плечи затекли от ремней ранца, а подошвы ног — горели огнем. И голеностоп самостоятельно сгибаться отказывался, а когда сгибался принудительно — казалось, что скрипел и пощелкивал на всю округу.
«А нет, это — колени пощелкивали!».
Втайне, втихушку Плещеев прошелся своим даром по бунтующим конечностям, чуть привел их в порядок, вызвав понимающую усмешку Ефима. Хорошо, что никто больше не понял, что за манипуляции производил господин офицер.
— Подходим, господин подпоручик! — негромко передал ему суть знаков передового дозора Макар.
И вот здесь их ждала некоторая удача. Когда они, засев в кустах дождались одного из передового дозора, охотник почти шепотом поведал:
— Есть сакля в распадке. Сакля небольшая, но рядом коновязь сделана. И навес имеется. Пусто пока там. Мы прошлись по сторонам, посмотрели. Следов нет. Похоже, что нынче никого еще не было. Но…
Охотник замолчал, как будто в сомнении.
— Что — но?
— Сакля уж больно неказистая и маленькая. Человек пять, много — шесть, больше в нее не войдет…
— А под навес?
Охотник почесал бороду:
— И под навес столько же.
— Ну так вот… примерно и есть то количество, которое мы ищем…, - начал Плещеев, но его остановил Нелюбин, положив руку на предплечье.
— А сакля-то — не старая ли? — спросил Макар.
Охотник покачал головой:
— Непохоже… Я бы сказал, что не более пяти лет, как сложена. Да и навес… затеси еще не почернели, светлые.
— Так, ладно… Привал! — скомандовал Нелюбин, — В округе кто есть?
— Не видно. Пробежались уже немного вперед, посмотрели…
К вечеру, облюбовав одно ответвление неглубокого ущелья, встали на ночевку. Разведчики, пробежавшись вокруг лагеря заверили, что все тихо. Разведя бездымный костерок, сварганили кулеш и с удовольствием посербали горяченького. Честно сказать — от вяленой, почти «дубовой» конины уже болели скулы. Да и лепешки были, если мягче, то — не особо!
— Меня вот что насторожило…, - начал Нелюбин, — Какого хрена этот аксакал своих баранов пас так недалеко от того распадка и сакли? Баранов он пас или присматривал за подходами?
— А почему он тебя так заинтересовал? — не понял подпоручик.
— Там полянка — смех один, барашки его ее объели уже на сто рядов. А он дальше их не гонит. Да и далековато он забрел от своего аула. Там как бы не четыре версты будет!
— Так и что? Возьмем это место под присмотр? — спросил Юрий.
— Думаю, надо брать! Не просто так там кто-то обосновался. И пастбищ рядом толком нет, да и на кой пастухам коновязь на десяток лошадей?
Плещеев достал блокнот, который завел как раз для этой цели и принялся набрасывать кроки. Делал это — как понимал и как помнил что-то со школы. Специально-то — не учился! Сначала Ефим, а потом и заинтересовавшийся Макар поглядывали на это дело, что-то подсказывали, поправляли.
Кроме того, урядник, а за ним и Макар стали проводить для подпоручика некий «кавказский ликбез». И вновь, и вновь Плещеев понимал, что в местных реалиях — ни хрена не понимает. А ведь вроде бы — полтора года уже катается по здешним дорогам.
— Если бы Шамилю удалось привлечь на свою сторону убыхов и прочих абадзехов, хрен бы мы удержались на этой линии. Порезали бы нас, что тех ягнят! Но нас спасает лишь то, что тут каждый режется с каждым! И те абреки, что живут ближе к Черному морю за Шамилем не пойдут, да и сам имам — даже мысли не держит позвать их за собой. Слишком они разные, и слишком долго воевали друг с другом. Вот и получается… Кабарду и черкесов мы почти принудили к миру. Почти.
— Так ведь — каждое лето опять лезут…, - удивился Плещеев.
Ефим хмыкнул, а Макар пояснил:
— То они так… почти балуются. Рода их многие — вроде бы и не примирились, и дальше в горы ушли, но далеко не все мужчины идут летом в набег на линию. А те, кто идут… либо молодняк глупый, либо придурки местные, за которыми никто не идет. Да и родичам ихним… самим, наверное, лучше, если мы их кончим. Спокойнее будет.
Потягивая трубку Плещеев слушал, в который раз удивляясь, что обычный солдат, который уже столько лет воюет с этими горцами, знает, как поступить правильно. Но! Решения принимает не он. Решения принимают в Петербурге, где ни хрена не знают местных «раскладов». Не знают, не понимают их, да и понимать не хотят!
«Ну, как всегда!».
— А ты откуда все это знаешь? — поинтересовался подпоручик, — Рассуждаешь, как штабист с аксельбантами. Вон — как Веселовский!
Макар хмыкнул, подкинул несколько сухих веточек в костер:
— А я в охотниках уже, почитай, семь лет хожу, а из них почти пять — в десятниках. У нас господин капитан не любит, как он называет — «тупых исполнителей». Он нас учит думать всегда. На задание вышли — думай, с задания вернулись — еще шибче думай. Прокручивай в голове все, что видел, слышал. Что делал, как делал. Все ли получилось, как хотел, если нет — почему не получилось? Все десятники, считай, грамоте обучены. Перед весной, да по окончании осени, когда на отдых вертаемся, он завсегда большие сборы проводит. Каждый десятник докладывает — как, что, почему. Все это на ус мотают, слушают — а ну как тебе на следующий год предстоит в тех местах службу править? Не по одному дню, бывает, сидим, кумекаем.
— И все-таки… если весь Кавказ брать — кто тут за кого? — решил хоть примерно понять расклад подпоручик.
Вопрос развеселил и Ефима, и Макара:
— Ишь, ваш-бродь, чего вы спросили?! Так кто ж знать может — кто тут за кого? Ежели они и сами толком не знают — за кого в этом году будут. Вот, к примеру, нападают на нас черкесы. А что — воины они славные, смелые, гордые. И чечены — нападают, и те же убыхи с абхазами. Но… нет дружбы между черкесами и вайнахами. А между черкесами и горцами на побережье — вообще сколько веков резня идет!
— А почему?
— Х-м-м…, - Макар задумался, — Разные они. Черкесы — те больше бедно живут, чем прибрежные абреки. А почему?
Плещеев пожал плечами.
— Да потому что те, что на Черном море живут — они испокон веков пленниками промышляли. В Турцию продавали, в Крым, пока он татарским был. И до сих пор на базарах турецких и черкешенок, и грузинок хватает. Ходовой товар! И отчего же тем же черкесам или грузинам жаловать этих разбойников? — пояснил Нелюбин, — Или взять, к примеру… чеченов. Вот говорят — вайнахи, вайнахи! Но те же тоже — не едины. Есть чечены, а есть ингуши. И далеко не всегда они живут в мире. А уж как на пару окружающих притесняют — так-то отдельная песня! Многие здесь малые народы как будто дань им платят — сыновьями, что воюют за них; дочерями, что становятся их женами или наложницами.
— А на востоке Кавказа — там также? — спросил Юрий.
— Так, да — не так! Там вообще этих ханств — как блох на собаке. В основном-то — по вере если, они тянутся к Персии, но… После того как мы персам бока намяли, к нам повернулись. Но в сторону Персии — все же косятся. Вот уж кому эти мюриды непримиримые — как острый нож! Этим ханствам разобраться бы — с кем они: с русскими или с персами, а тут под боком — такие дикари! Через три на четвертый год с войной лезут. Ну и какая тут жизнь? Грабят, убивают, хозяйства разоряют…
— Ну… грузины-то нам — прочные союзники? — с ожиданием посмотрел на собеседников подпоручик.
Урядник с унтером как-то кисло переглянулись, похмыкали. Подшивалов промолчал, а Нелюбин продолжил «политинформацию» и «лекцию по геополитике»:
— Грузинцы те… они же тоже разные. У них тоже всяких народов хватает. И между собой они… Пусть не режутся, так как здесь, до большого хребта, но и дружить особо не дружат. Как там… Кахетия, Самхетия, Борчала да Хевсуры. Картлинцы если — так там вообще полно тех, кто против нас за турок воевал! Ахалцик и Ахалкалаки же только чуть больше десяти лет назад отвоевали. Так что, тоже — не все там просто!
— То есть…, - задумался подпоручик, — спиной тут ни к кому нельзя поворачиваться?
— Вот это — правильно! Даже среди русских и то — люди разные бывают! Кто деньги любит, что мать родную продаст; кто по глупости или бабой соблазнят.
— Казаки…, - начал было Ефим.
— Казаки? — резво повернулся к нему Макар, — Тебе про гнат-казаков напомнить ли?
Подшивалов смутился:
— То — предатели старые!
— Вот и я о чем…, - кивнул Нелюбин.
— А что это за гнат-казаки такие? — заинтересовался Юрий, но Нелюбин напомнил:
— Спать пора! Завтра опять эти горы топтать…
Несмотря на то что Плещеев потребовал, чтобы его тоже учли в несении службы по ночам и отсидел свою смену поодаль от лагеря, высыпался он вполне сносно. Другое дело, что будучи непривычным к таким походам здесь, чувствовал явный дискомфорт от невозможности сменить пропотевшие, провонявшие дымом костра рубаху и бешмет, а еще — вымыться хорошенько, до скрипа чистой кожи.
«Надо как-то привыкать. Если эта наша разведка даст результаты, то нам как минимум еще раз идти сюда придется, чтобы навести карачун всем этим особо хитрожопым разбойничкам!».
Невозможность помыться и сменить белье, скудное питание, постоянные физические нагрузки… Приятного мало! А еще… Даже гадить приходилось не где попало, а в соответствии с ухватками охотников. Как правило — в текущую воду ручья, чтобы и следа от пребывания их не оставалось. Каждое утро, когда отряд выходил далее на месте оставались пара из подчиненных Нелюбина, что старались получше скрыть следы от лагеря.
Они обходили места пригодные, по мнению унтера, к размещению баз. Но — пшик, потом — опять пшик. И снова «пустышка»!
«Нет, не мог я ошибиться. Пусть не три или четыре, но как минимум один скрытый лагерь быть должен. Скорее — два, а то разброс будет очень уж велик!».
На привалах днем и больше вечером Плещеев продолжал свои расспросы. Выяснилось, что те же «гнат-казаки» — это «некрасовцы», донские казаки, которые вслед за своим атаманом Игнатом Некрасовым после подавления восстания во время правления Петра Первого ушли с Дона. Но не просто ушли: куда подальше, в Сибирь, например, воли искать, а ушли они к врагам — туркам и крымским татарам, дав тем присягу на верность.
«Ну такая страница родной истории! Наверное, казачкам в реальности не очень-то нравится, когда им такое вспоминают. Не все казаки одинаково полезны!».
В реальности Плехов что-то такое слышал, но очень неопределенное. Не интересовался он никогда этими вопросами.
«Х-м-м… но есть и более свежие примеры подобного. Ушла же часть казаков с Дона и Кубани после поражения в Гражданской войне? И потом многие представители этой части отметились через двадцать лет — во время Великой Отечественной. И у нас отметились, в корпусе «эсэс» и очень даже неплохо покуражились на Балканах. Заслуженно были повешены и Шкуро, и Краснов. По Сеньке и шапка!».
Выходило, что некрасовцы сразу ли или немного погодя разделились на три неравные части. Первая часть ушла в Турцию и принялась верно служить султану, воюя против своих вчерашних братьев. Вторая часть, видимо не оценив ситуации, осела поближе — под крылом у крымского хана. И после завоевания Россией этого разбойничьего «кубла», двинула дальше — в пределы турецких владений, на северо-запад Черного моря, дополняя собой тех, кто ушел туда сразу.
— В плен здесь лучше совсем не попадать. Никому — ни солдату, ни офицеру. И уж тем более не стоит попадать в плен казаку! — продолжал просвещать его Нелюбин, — Про нас, охотников — и вовсе… Такой случай для абреков — как сладкая халва! Если солдату, а пуще того — офицеру все же можно надеяться, что выкупят или обменяют на кого-то, то у казака или охотника такой надежды нет изначально. Но опять же… Смотря к кому в лапы попадешь. К тем же чеченам или черкесам — убьют. Но убьют без затей, прирежут как барана. А вот к туркам, а паче того — к их башибузукам попадать — врагу не пожелаешь! Это верное средство принять мученический венец. Ох и выдумщики эти… сволочи! Насмотрелся я, когда мы от Тифлиса южнее бывали.
— Погоди! А разве башибузуки здесь бывают? Я думал они все больше на западе, на Балканах бесчинствуют — болгар там тиранят и сербов! — удивился Юрий.
— Не знаю, где они больше бывают, но нам приходилось с ними встречаться здесь, на юге Грузии, и когда в турецкую Армению заходили. Там кого только нет — и албанцы, и арабы какие-то, даже черные попадались. Совсем уж какие-то дикари! Так вот… Те «некрасы» — они этим башибузукам ни в чем не уступят! И если к грузинцам, армянам и другим — они просто хреново относятся… Режут, грабят, насилуют почем зря! То ежели наш брат, русский к ним попадет… То и вовсе страх божий! Вы, ваш-бродь, имейте это в виду!
Удача улыбнулась им, когда они зашли фактически на последний отрезок планируемый к проверке. Нашли-таки они лагерь! Пока он был пуст, но все признаки пребывания в нем какого-то количества людей в прошлом — были.
— Не один год здесь стойбище! — определили охотники, — Обжитое оно!
Были и странности, о чем и поведал подпоручику Нелюбин.
— Похоже, дикие это! — почесал в задумчивости затылок унтер.
— Какие еще дикие? — не понял Плещеев.
— Абреки. Из диких…
— Да объясни ты толком — что это еще за дикие абреки? — рассердился Юрий.
— Есть абреки… Ну, так у нас привычно называют всех горцев, кто воюет с нами. Но есть и настоящие абреки, те, кто принял абречество как жизненный путь. Временно ли, постоянно — то дело другое!
Как понял из рассказа подпоручик, настоящее абречество — это сродни добровольно принятому на себя обету: отринуть родственные связи; не гнаться за богатством в любом его виде, будь то просто добротная и качественная одежда, удобное и комфортное жилье. Семья — тоже побоку!
— У них только добрый конь ценится, да к оружию они очень трепетно относятся. Такой разбойник может просто ради бравады зарезать любого встречного. Плевать ему — кто это. И скот если угонит, то не ради достатка своего или продажи, а ради самого налета. Молодечество этакое! Их и местные-то терпеть не могут. Они же… как звери дикие — ничего не ценят, никому не подчиняются.
— Х-м-м… но сюда-то они пришли. К нам-то они лезли? Зачем? Если им плевать на все?
— Выходит с кем-то сговорились все же! — кивнул Нелюбин, — И вот этого… кто их сговорил — очен-н-но бы хотелось повстречать! Есть у нас с ним, о чем покалякать… Вдумчиво, неторопливо…
От тона с которым охотник произнес все это, у Плещеева по спине пробежал холодок.
«Наверное, не только башибузуки с выдумкой к таким разговорам подходят. У охотников — тоже вопросы накопились!».
— А как ты определил, что это — дикие? — спросил подпоручик.
— Да видно же: сам лагерь оборудован — тяп-ляп! Не по уму все устроено, на скорую руку. Не любят дикие абреки работать руками! К тому же… Любое имущество здесь, на Кавказе, — то, что поценнее, или вот — земля, постройки, будет иметь некие метки, вроде тавро, которыми они коней и другой скот метят. Либо значок какой, или резы заметные. Или вообще — шнурок особым образом повязанный, да хоть ленточка — на дереве там, или на кусте… Вон, посмотрите, ваш-бродь — дверь сакли чистая, на косяке — тоже ничего. Коновязь опять же — без пометок! Как есть — дикие здесь были…
А еще через три дня они нашли еще один лагерь, в чем-то похожий на предыдущий, только чуток побольше и все-таки поаккуратнее сделанный. Осторожно, чтобы не оставлять следов, охотники осмотрели лагерь.
— Человек десять поместятся свободно…, - начал Нелюбин.
— Макар! Ваш-бродь… Там эта… посмотреть вам надоть! — окликнул их один из охотников.
Вслед за проводником Нелюбин, Плещеев и урядник спустились чуть ниже от обнаруженного лагеря, к протекавшему здесь ручью. Берега его, местами пологие, а местами — довольно крутые, подчас до полутора метров высотой, обильно заросли кустами с только-только начавшей проклевываться листвой.
Подошли в промоине, которая отходила от ручья.
— Вон, сами гляньте! — кивнул на промоину охотник.
«Х-м-м… ну и что здесь? Промоина, частично залитая водой. Ветки мелкие сухие, листья прошлогодние, мусор разный лесной. Пакля какая-то еще… На что тут смотреть?».
Однако было видно, как унтер, а за ним и Ефим закаменели лицами.
«Да что они там увидели-то?».
— Ага… Это видно та баба с девчонкой, что бортника прошлогоднего жена и дочка, — кивнул Подшивалов.
Все еще не понимая, подпоручик снова уставился в промоину.
«Блядь такая! Да это же — не пакля вовсе! Это… спутанная русая коса. Вон… и голова чуть виднеется. А этот клочок… выходит вторая коса, что пожиже и поменьше?».
У Плещеева что-то захолодело в груди. Он постарался подышать пореже, отвел взгляд. Но ожидаемой вони не было.
— С прошлого лета лежат… Зверье уже почти все растащило. Вот я и говорю — дикие это. Нормальные черкесы — те хоть прикопали бы. А эти… даже зверей не побоялись привадить к лагерю. Совсем, суки, безголовые…
«Резать! Только резать таких. Никакой, блядь, пощады! Сколько девчонке-то было? Не помню, было ли это в том донесении. Нет… тут расшибиться надо, но этих тварей, что такое совершили… Сука. Сам ломтями бы покрошил!».
— Что делать-то будем? — покосился Ефим на Нелюбина, — Не дело это — так вот их оставлять. Похоронить надо! Свезти в Пятигорск, да родным передать… Чтобы на кладбище, как положено…
Как очнувшись, Плещеев проскрипел вдруг севшим голосом:
— Нет… К-х-а… к-ха… Не сейчас, говорю. Позже! Нам этих сук выловить нужно. А если сейчас поднимем тела… Заметят, всполошатся… Ищи их потом!
Нелюбин помолчал, не отводя взгляда от останков:
— Ваш-бродь правильно говорит. Похоронить — дело, конечно, правильное. И мы это сделаем. Но — позже! Отомстить зверям — еще нужнее! Иначе так и будут…
Они поднялись повыше. Унтер повертел головой в как будто сделавшимся тесным воротнике бешмета:
— И вот ведь суки какие бесшабашные… Ведь пост наш — вон за той горой! Опознал я эти места. По прямой если… версты три, не больше. А по дороге — пять от силы! Думаю, надо здесь троих моих людей оставлять. Чтобы высмотрели, да знак подали, когда курвы эти появятся.
Нелюбин раздумывал дальше:
— Да, точно. Троих. Двое останутся наблюдать, а один тишком через горку и на пост. А там еще пара моих сидеть будет. Гонца отправят, а мы уж от Пятигорска… Тут верст десять-двенадцать, не больше…
Плещеев принялся набивать трубку, но покурить ему не выдалось. События покатились как с горки!
— Ваш-бродь… Макар! По тропе трое верхами сюда…
— Может, не сюда? С чего ты взял? — перебил охотника Юрий.
Тот с чуть видимой усмешкой покосился на офицера и продолжил доклад Нелюбину:
— Тут одна тропа только, и она сюда ведет. Дорога чуть подале будет.
— Далеко они? — спросил унтер.
— С полверсты еще. Там низина, и прогал прямой — далеко видно… Не торопятся, едут шагом.
— Макар! Их живьем брать надо, чтобы поспрошать хорошенько — кто, сколько, откуда, — оживился Плещеев.
Унтер кивнул:
— Такожа думаю!
— И — чтобы тихо, без выстрелов…
— Ну, это уж как получится! — хмыкнул Нелюбин, — Но — хотелось бы…
— Может, я… ножами? — Юрий задрал рукава черкески.
Макар покачал головой:
— Извините, ваш бродь… Не знаю я вашего умения. Да и есть у нас кому…
Потом повернулся к охотнику:
— Есть где сесть тихо рядом с тропой?
Тот на секунду задумался, потом довольно кивнул, улыбнувшись:
— Есть!
— Тогда веди!
На месте, определенным под засаду, Юрия посадили за большой выворотень, что возвышался над тропой метрах в семи справа.
— Бо! — обратился к узкоглазому охотнику Нелюбин, — Глухой стрелой! Чтобы живой был, понял?
Тот ощерился в улыбке, совсем скрыв и без того узкие щелки глаз, вытянул из колчана стрелу, на которой вместо наконечника имелась непонятная бобышка. Вроде бы кожаная.
— Листрат! Ты, как всегда — камнем, — подав команду еще одному охотнику, Нелюбин чуть повернулся к подпоручику, — Камни он мечет так, что и ружья ему бы не давать. Ну а вы уж третьего тогда, ваш-бродь. Значит… Дальний — твой, Бо; передний — Листрата. А вам, значит — второй… Нож мечите не ранее Листрата!
Калмык… или — ногаец, шмыгнул влево вдоль тропы — и только его и видели! Охотник-камнеметчик присел метрах в пяти от Юрия за большой ствол дерева. Остальные тоже рассредоточились, но вот куда — Плещеев посмотреть не успел. Присев на одно колено, он постарался расслабиться, прикрыв глаза, уткнулся лбом в один из корней дерева.
«Нож… вот этот, он — самый ловкий у меня. Да, с зазубринкой небольшой. Не снял зазубрину-то, телепень! Ну ничего… нож острый, точенный Некрасом как надо быть!».
Минуты тянулись как сопля из носа — противно, медленно, тягостно.
Плещеев уж забоялся, что может начать сводить ноги — все ж таки поза была им выбрана не из лучших! Но, чу! Вроде бы брякнула железка какая-то. Потом показалось, что он услышал глухой топот копыт.
«Почему-то здесь многие из абреков не подковывают коней! Странно… Почему?».
В голову, как назло — выбрали же время! Полезли глупые мысли. Плещеев закрыл глаза и… вдох-выдох… вдох-выдох… Показалось, что послышался чуть слышимый шорох справа. Немного повернув голову, Юрий приоткрыл глаз. Сосед с камнем в руке, приподнялся и замер, глядя сквозь какие-то лохмы, повисшие на стволе лесного исполина.
«Пора!».
Юрий чуть напряг левую ногу, а правую — медленно подтянул…
— Ха! — как ни старался подгадать момент, бросок охотника был неожиданным.
Выпрямившись во весь рост, подпоручик поймал взглядом откинувшегося в седле всадника. Следом за ним…
«Вот он — мой!».
Бросок вышел — как на картинке! Загляденье, а не бросок! Нож вошел точно в плечо второму абреку, и тот с гортанным вскриком повалился из седла.
Глухой удар! И третий свалился, успев, правда, перед этим потянуться за ружьем у передней луки седла.
«Есть!».
Порскнули, как зайцы из-под деревьев охотники, навалились на разбойников. Плещеев выдохнул, помотал головой, стараясь унять застучавшую в висках кровь. Поднял голову и, вытащив на всякий случай бебут из ножен, вышел на тропу.
— Молодец, ваш-бродь! Вот куда надо — туда и попал. Не то что некоторые! — сплюнул в сторону Нелюбин, протягивая подпоручику метательный нож, уже вытертый об одежду раненого.
— А что случилось? — подпоручик подошел ближе.
— Да этот… абрек один, похоже, башку свернул, когда падал! — покачал головой унтер, — Бо! Ну как так-то? Что ж ты его… не мог поаккуратнее выбить?
Тот покачал головой, улыбнулся:
— Кысмет, однако!
— Кысмет, кысмет… тут мы у них — кысмет! А так… сбежал, сволочь! Легко отделался, паскуда!
Охотники, ловко спеленав захваченных, споро грузили их на коней поперек седел, вязали по рукам-ногам.
«Интересно они им рты заткнули: как хищным зверям — палку поперек рта, кожаными ремешками на затылке стянули. И не закричишь, и не укусишь!».
— Куда сейчас? — спросил Плещеев Макара.
— Куда? Да отбежим немного… версты полторы — в сторонку. Да пообщаемся с этими… Вы, ваш-бродь, наверное, берите казачков, да топайте на пост. Тут уж не заблудитесь. А и мы скоренько туда же подтянемся!
— Не… Не пойдет! Я, может, тоже у этих кое-что спросить хочу! — помотал головой Юрий.
Нелюбин пару секунд вглядывался в подпоручика, потом качнул головой:
— Дело — ваше… Только… некрасивое это все.
— Ничего, переживу! — упрямо наклонил голову Плещеев.
Отбежали они, как сказал Нелюбин и впрямь — версты полторы. В сторонку, где, как сказал один из охотников, ни дорог, ни троп. Еще один распадок. Осмотрелись — никаких следов вокруг вроде бы не было. Часть разведчиков снова заняли позиции, обеспечивая безопасность товарищей, давая им возможность… нужным делом озадачиться.
— Бо! — окликнул Нелюбин ногайца и пояснил подпоручику, — Он у нас мастер языки развязывать… В общем, давай…
— Что спрашивать-то будем? Надо бы определиться! — потребовал Плещеев.
Унтер с интересом посмотрел на офицера:
— А вы как считаете?
— Кто они. Сколько их. Как давно здесь промышляют и что успели сделать. Кто еще знает об их промыслах. Кто заказал такое. Где их основное место.
— Ну… вроде все верно! — кивнул охотник.
— Дай я их поспрошаю, — попросил Юрий.
— Да не скажут они вам ничего! Я имею в виду — по-хорошему не скажут. Я таких тварей уже не раз видел. Они признают только боль и страх боли. Ничего больше! Хотя… Ежели желаете…
Плещеев осмотрел пленных. Мертвец лежал чуть поодаль, неестественно вывернув голову.
«И правда — как сбежал от расплаты!».
Живых абреков разместили чуть врозь. Один — постарше, лет… А вот сколько ему лет — было абсолютно непонятно. Явно больше двадцати, но и седины в клочковатой бороденке не было. Именно ему досталось ножом в плечо, о чем свидетельствовала окровавленная тряпка, которой охотники перетянули рану.
И вообще — абреки не производили впечатления достойных противников, серьезных бойцов. Одежда вся какая-то потрепанная, грязная. Сами — неказистые, невысокие и щупловатые.
Второй — молодой парнишка, и бороды-то толком нет. Юрий прислушался к себе — было интересно, есть ли в нем жалость к вот этому… сучонку? Но — нет, никакой жалости не было. А стоило лишь вспомнить про ту промоину, где колыхались в грязной воде русые волосы, сейчас похожие на паклю, накатывала ярость — высокая, звенящая, опустошающая голову, делающая эту голову пустой как барабан.
Плещеев под внимательными взглядами Нелюбина, Ефима и ногайца, подтащил младшего ко второму абреку поближе, бросил, как куль с картошкой на землю. Потом чуть задумался, повернулся к унтеру:
— А они по нашему-то… понимают ли?
Нелюбин нехорошо, криво усмехнулся:
— Будьте покойны! Все они понимают. Может, говорят коряво, но…
— Ага! — подпоручик вновь развернулся к разбойникам, оценивающе осмотрел их.
Обратился к старшему:
— Слушай сюда, чурка с глазами! То, что ты сдохнешь сегодня — это точно. Но вот как ты сдохнешь — зависит от тебя! Если говоришь то, что нас интересует, то помрешь быстро. Это я тебе обещаю. А если решишь стойкость проявить — подыхать будешь долго и плохо. Ну… Что решишь?
Плещеев, бесцеремонно ухватив горца за сальные спутанные волосы, потянул его голову на себя и распутал кожаные ремни, удерживающие палку во рту захваченного. Абрек активно подвигал челюстью, прошипел что-то непонятное, а потом плюнув в лицо наклонившемуся Юрию.
Вытерев вонючую слюну рукавом черкески, подпоручик усмехнулся:
— В общем-то… ответ понятен. Но я дам тебе еще один шанс… Там в промоине, тела женщин… Ты был, когда их убили?
Абрек ощерился, прошипел:
— Ай, какой баба быль! Дэсят джигитов ее имель. Все имель. Рот имель, жопа ипаль. Девка мала… Ай, какой мала дефка. Узкая, тугой всё… целая биль. Я ипаль… жопа ипаль. Дохлую… Ахмет ипаль…
Абрек мотнул головой в сторону молодого, который, услышав это, замычал, задергался всем телом, испугано вытаращив глаза.
Плещеев почувствовал, как звенящая ярость заполняет его — от живота к голове. Было это сродни… Похожее уже с ним было!
«Точно! Когда Каннут увидел развалины родового замка. Ишь ты… даже что-то помню. И соображать еще могу, значит — какой-то разум в башке остался!».
Видимо, что-то отразилось на его лице, потому как Нелюбин быстро подскочил к подпоручику и оттащил его за плечо от пленных:
— Ваш-бродь, ваш-бродь! Это он нарочно так делает, хочет, чтобы вы разозлились и убили их. Быстро сдохнуть хочет! Вы бы отошли в сторонку, а?
Плещеев стряхнул с плеча руку унтера, оскалился:
— Ты думаешь — я этого не понимаю? Все я понимаю. Нормально… Я спокоен. Почти! Ефим! Дай фляжку с дымкой!
Сделав несколько глотков самогона, он кивнул Макару:
— Нормальный я. Не боись, так просто они не помрут! — а потом снизив голос до шепота, — Думаю молодого на разговор оставить! А этого… этот уже наговорил в достатке!
Нелюбин подумал, посмотрел на пленных и кивнул:
— Согласный!
Плещеев вернулся к абрекам:
— Слушай сюда, шакал! — снова обратился к старшему, — Второй шанс у тебя, третьего не будет! Но сначала… я тебе расскажу, что с тобой делать буду. Ты же правоверный, так? Правоверного мусульманина Аллах в рай за уши тянет. Слышал такое? Так вот… будешь мне здесь выебываться — я для начала тебе уши обрежу. Не за что тебя будет в рай тянуть! Но это… так себе, для начала! Потом… потом я тебе хер с яйцами отрежу и съесть заставлю. Потом… потом башку отрежу и к жопе приставлю. В таком виде тебя точно в рай не возьмут! Кому ты в раю с гуриями нужен — без хуя, без яиц, еще и с головой, растущей из жопы? Ты и на человека-то похож не будешь. Как считаешь, возьмет тебя такого Аллах в рай? Вот и я думаю — ни хера тебя туда не возьмут! И даже здесь… тебя хоронить мусульманам стыдно будет! Покойник ты будешь некрасивый, страшный…
Говоря все это, Юрий больше косился на молодого, оценивал реакцию — проняло ли? И с удовлетворением видел, что — да, проняло!
Снова подошел Нелюбин, отвел подпоручика в сторону, криво усмехнулся:
— Не ожидал, ваш-бродь… Только… тут ценят слово. Сказал — делай! И что скажу… Бо это все сделать сможет. Но вот вы…
— Вот и посмотрим… Ты сейчас больше смотри за пацаном, чтобы он все видел и глаза не закрывал. Бо! — позвал Юрий ногайца, который — вот удивление-то — откликнулся и подошел ближе, — Помоги мне!
Охотник, усмехнувшись, кивнул. Согласился, значит.
Заткнув снова пасть абреку, чтобы криков не было слышно, Плещеев осмотрелся:
— Вот! Как по заказу! — указал он рукой на ствол упавшего дерева, — Тащи его к стволу!
Размашисто пнув разбойника в живот, подняли скрюченное тело, перекинули через ствол, в том месте, где расстояние до земли было около полутора метров, спутали меж собой руки и ноги разбойника, стянув их крепко.
«Что я творю, а? Где тот разумный парень, который вырос в цивилизованном обществе? Дичь же какая-то! Но… Почему я считаю, что так сделать — будет правильно?! Я так считаю? Или… Плещеев? А может — Каннут, дикий нордлинг? Спать-то потом — сможешь?».
Но все эти мысли Плехов прогнал, вспомнив те косы в промоине.
«Не-е-е-т… Только так и надо с этими тварями! Только так! Они понимают лишь силу. На жестокость — еще большей жестокостью. На дикость — еще большей дикостью! Чтобы даже думать о подобном боялись, суки вонючие!».
На удивление Плещеева, отточенный бичак легко справился с ушами. Чуть подумав, Плещеев, подобрал брошенные на землю уши и, подойдя к молодому, бросил их тому на колени:
— Потом, когда до тебя дойдет очередь, ты их первым делом сожрешь!
Вернувшись, задрав полы грязной черкески абрека, Юрий ножом распорол тому на заднице штаны. Отстраненно подумал, что ни мычание, ни извивающееся тело пытаемого никак уже не действуют на него.
«Правильно сказал Нелюбин: сказал — нужно делать! А все остальное… херня это!».
— Бо! — обратился к стоявшему рядом помощнику, — У тебя кожаный шнурок есть? Или простой, но — покрепче.
— Зачем? — спросил стоявший поодаль Нелюбин.
— Яйца с хуем ему перетянуть потуже. Под корень. Чтобы кровью раньше времени не изошел.
Ногаец одобрительно усмехнулся:
— Есть, бачка офицер! — и достав откуда-то из рукава недлинный кожаный шнурок, сноровисто начал перевязывать разбойнику «причиндалы».
Все же Плещеев… спасовал!
— Давай, действуй, Бо! Не раз, поди, приходилось баранов подкладывать? Вот и тут так же… Только это не баран. Этот — хуже! Шакал, собака бешеная!
Юрий отошел к Подшивалову, снова попросил у Ефима фляжку. Потом закурил, стараясь не смотреть в сторону казнимого.
— Э, бачка! — позвал его ногаец, — Дальше что?
— Найди палку… Вот такую! — Юрий руками показал сантиметров семьдесят, — Острогаешь ее. Один конец — ему в жопу. Да забивай подальше, не стесняйся!
— Якши… а зачем?
— Потом, когда голову ему отрежем, башку его на другой конец насадим. Я же обещал ему голову к жопе приделать? Вот… обещание нужно выполнять!
«Бля… что я творю, а? Маньячина! Стоп! Косы! Вспомни про те косы в промоине! Вот так… Лучше? Стало легче? Вроде бы… стало!».
Возня ногайца продолжалась еще довольно долго. Плещеев сделал вид, как будто потерял интерес, но за реакцией младшего абрека все же поглядывал. Тот уже пару раз пробовал сомлеть и потерять сознание, но Нелюбин или Ефим обливали его водой, приводя в себя вновь и вновь.
«Пиздец какой-то! Кровавый перформанс! Похоже, даже Подшивалова проняло все это. А Нелюбин — ничего! Внешне, по крайней мере!».
Когда ногаец закончил, то долго мыл руки в ручье. Плещеев тоже помылся, благо что мыло он уже давно привык возить с собой.
— Ну что… Макар! Второй готов к разговору? Да? Ну вот и славно! Начинай говорить с ним, а я отойду в сторонку. Что-то до ветра захотелось…
Самого разговора Плещеев почти не понял. Вопросы и ответы на них были какой-то дикой смесью языков и наречий. Русские слова проскакивали — хорошо, если одно из пяти!
Плещеев курил, изредка прикладываясь к совсем отобранной у Ефима фляжке. Почему-то не пьянел. В сторону поваленного дерева старался не смотреть. Его отпустило, и сейчас было донельзя противно самого себя.
Рядом присел ногаец. Вот уж кто — «не загонялся» содеянным вовсе! Даже физиономия была вроде бы довольной. Бо нет-нет, да поглядывал на кровавую картину.
— Тебе что — нравится смотреть на это? — не выдержал подпоручик.
— Бачка… Када работа харашо сделана — всегда нравицца! — кивнул узкоглазый, доставая откуда-то из недр своего халата маленькую трубочку-носогрейку.
— М-да… уж! — что еще сказать на такую сентенцию, Плещеев не знал.
— Ты, бачка, не журись! Всё праильна сделали. Эта…, - ногаец махнул рукой в сторону казненного, — Плахой враг. Плахой враг — плахой смерть.
— А враги бывают хорошие и плохие? — заинтересовался степной философией подпоручик.
— Канечна! — с великой убежденностью кивнул степняк, — Хароший враг — рубишь сашха, кинжал — режешь, стрела бьешь. Грудь грудь бьешь. Хароший враг — хароший смерть! Хоронить обычай нада. Уважаю. Эта… плахой враг. Подлый. Убьет из-за куста! Баб нашто убил? Плохо убил! Дефка мала — плохо убил! За што? Баба — сладкий! Баба лубить нада. Не хочешь сам — отдай друг. Нет друг — продай! Убить… Дурак этат враг. Совсем дурак. Злой, глупый. Сабака бешенный! Сабака бешенный — убить нада. Как он баба убил, так и его нада!
«Вот так, мля! И никакой рефлексии. Око за око и зуб за зуб!».
К ним подошел Нелюбин, покачал головой:
— Ты, я посмотрю, Бо, что-то сегодня прямо разговорился! То все — молчком-молчком…
Ногаец пожал плечами, ухмыльнулся:
— Бачка — умный. Бо — умный. Два умный — хороший разговор! Один умный… остальной — нет. Какой разговор?
Плещеев не выдержал и расхохотался, глядя на обескураженную физиономию унтера:
«А он к тому же — юморист, этот степняк!».
С изрядно повысившимся настроением Юрий спросил Нелюбина:
— Ну что этот сопляк рассказал?
— Да, похоже, что знал, то все и рассказал. Есть интересное, есть. По пути поговорим, Юрий Александрович. Убираться отсюда нужно… И так уже… Наделали делов!
Казненного и второго убитого оставили — как есть. Унтер пояснил:
— Может, их и найдут. Через пару недель. Но — нам здесь нужно быть уже через неделю! А лучше — через пять дней.
Молодого абрека оставили в живых, взяв с собой.
— Попозже, в спокойной обстановке еще поговорю с ним. Убить? Убить всегда успеем. Может, что еще интересного расскажет!
Выходило, что сия шайка, чьих представителей они порешили, была невелика. Как и предполагал Плещеев — тринадцать человек. И все — дикие, тут Нелюбин не ошибся. Но была известна юному разбойнику и еще одна банда, примерно такого же количества. Располагалась она чуть дальше к юго-востоку. Ни точное количество ее членов, ни место базирования пацан не знал. Некоторых из разбойников видел, доводилось встречаться, но — не более.
— Подрядил их некий Мата, из рода Борзен. Это — убыхи, живут дальше в горах, почти на побережье Черного моря. Сволочной народ, я вам скажу! — покачал головой Нелюбин, — И вот что интересно… Когда они на встречу с этим Матой ездили, парень видел некоего Рыжего. Я так и не понял: и в самом деле тот — рыжий или это кличка такая. Пацан говорит, Рыжий этот все больше по-турецки разговаривал. Считает, что именно этот Рыжий денег давал на все это: на продукты, порох, на припасы другие.
— А разве турки рыжими бывают? — удивился Плещеев, — Я думал — они все больше черные.
Унтер махнул рукой:
— Там у турок каких только не бывает: и черные, и рыжие, и… всякие! Даже блондинистые есть. Те же — «некрасы»!
Пост оказался и впрямь — буквально «за горкой». Их встретили с радостью и облегчением: товарищи — чтовсе обошлось, а командир поста — что снята обуза с кучей лошадей.
— Ваш-бродь! Поехали ко мне, а? — предложил Ефим, — Баньку протопим, помоемся, за столом посидим. А племяша я пошлю — он вашего денщика предупредит.
Подпоручик согласился. Необходимость помыться была весьма высока!
Как оказалось, охотничьи десятки квартировали в Кабардинке уже не первый год. Договоренность такая у них имелась. Расселяются по два-три человека на подворьях справных казаков. Нормально! Все рядом, свистни — соберутся в полчаса.
Так что сидели они сейчас в доме Подшиваловых — сам Ефим, Макар и подпоручик Плещеев. Сидели за столом, плотно заставленным закусками. После бани уже. Соседки в это раз Юрию не досталось. Да это было и к лучшему, наверное. Ибо что-то вымотался Плещеев за эти три недели — нипадецки!
Грязную, пропотевшую, вонючую одежду в стирку забрали Глаша с Аней, пообещав завтра к вечеру все поправить. В свою очередь, за хлопоты подпоручик пообещал казачкам по платку новому, красивому.
— То не обязательно! — заявили красавицы, но и отказываться не стали.
Дед посидел с воинами немного, посетовал на года и подался почивать. Это он, скорее, проявлял понимание и воинский такт — а ну как поговорить-посоветоваться о чем нужно? О том, что непричастному и слушать не следует.
— Через четыре дня надо выдвигаться. Парнишка этот, разбойник молодой, сказал, что отправили их бивак посмотреть, да по округе пошастать, понюхать, чем воздух пахнет. А через пяток дней и остальная орава нагрянет, — объяснял им, повторяя и для себя, чтобы еще раз уложить в голове — вдруг, что забыл — унтер Нелюбин, — Нам надо загодя там сесть, чтобы уже быть готовыми…
— Людей еще надо, или обойдемся теми, что есть? — спросил Ефим.
— Если все продумаем да сделаем как надо — то и хватит. Твоих казаков вокруг посадим, чтобы никто назад не проскользнул. В самом лагере — я со своими работать буду. Справимся! — кивнул унтер, — Да и опять же… еще народ звать… то и дуван на-больше дуванить придется…
И охотник, и казак понимающе засмеялись. Три лошади разбойников, да их боевая справа — вполне себе неплохая, тянули, по словам Подшивалова, рублей на четыреста пятьдесят-пятьсот. Как объясняли опять же подпоручику, делится все по количеству частей. К примеру, командиру, в данном случае ему, Плещееву, положено пять частей. Ефиму и Макару, как подручным — по три части. Прочим участникам — по одной части. Итого… Пятьсот рублей да на двадцать девять частей… Выходило — по семнадцать рубликов на одну часть. Юрию, за счет увеличенной командирской доли — ажно восемьдесят девять рублей!
«Очень даже неплохо! А то у меня скоро финансы начнут петь романсы. Кстати, о романсах! Надо бы графиню попроведовать. Три недели лечения пропущено, не дело это. Или хочется Софью погладить? Ну-у-у… хочется. Но там же… только погладить, в качестве лечения. А «оторваться» — это нужно в бани заехать, да Машку или Анфиску на вечер ангажировать. А может — сразу двоих? М-да… вопрос — интересный! Анфиска-то — против точно не будет, а вот Маша? Ладно… ебарь-перехватчик. Как там говорил Шукшин? «Я поселю здесь разврат и опрокину этот город во мрак и ужас! В тартарары!». Ладно… видно будет. Да и времени — с гулькин хрен!».
Наутро Некрас привез подпоручику чистую, «парадно-выходную» одежду — чтобы было в чем визитировать знакомый дом.
— Ты вот что… Ты, Некрас, купи-ка два платка хороших, красивых. Хотя…, - Плещеев вспомнил о соседке Анисье, — Покупай три платка. Два — как на баб уже взрослых, а один — девке юной, красивой. Разберешься ли?
Денщик, покачав головой, кивнул:
— Вы, ваш-бродь, с бабами энтими столько средствов тратите — не приведи, Господь!
— А куда деваться? — усмехнулся в ответ Юрий, — Это ладно еще — бабенки из простых. А если бы я за благородной дамой ухлестывал? Сам представь, насколько бы это дороже стало!
— Да уж… Тогда лучше — простые. Без баб плохо, канешна… Но ведь и с ними — морока да раззор!
Визит в дом графини опять вышел — кулуарный. День будний, приема не было, то есть к обеду собрались только свои. Улучив момент, подпоручик спросил у Катеньки:
— Ну как графиня? Как себя чувствует?
Красавица покосилась с интересом, чуть улыбнулась:
— Спасибо, Юрий Александрович, — заметно оживилась тетушка. Бодра, весела, как давно уже не было.
— А вы, сударыня, как себя чувствуете? — посмотрел он на Рыжую.
Та с улыбкой пожала плечами:
— Вроде бы и хорошо… Намедни попробовала петь. Лучше стало дыхание, но… ненадолго.
— Не все сразу, Софья Павловна, не все сразу. Болячка ваша весьма противна тем, что изживать ее нам с вами придется долго.
Графиня определила, что сначала — лечение, а обед и развлечения — позже.
«Оно и правильно!».
Старуху Плещеев подлечил довольно быстро. Там было — и просто, и сложно — одновременно. Просто — потому, что все уже шло по «накатанной колее». Сложно — так как, кроме поддержания в норме давления и сердечной деятельности, Плещеев не видел возможности привести в лучшую сторону изношенный организм.
— Как суставы? Поясница не беспокоит? — в процессе лечения задал вопросы «паранормальный» медик.
— Знаете, голубчик, весьма! Очень даже довольна, — охотно делилась впечатлениями графиня, — Даже Захарий Петрович, доктор мой, удивлен! Ну я уж… как мы с вами договорились, ему причин своей бодрости не раскрываю. Ну что? Все? Ладно, вы уж оставайтесь тогда, а я пойду, по поводу обеда проверю — все ли готово.
По сложившейся уже привычке Плещеев лечил дам в бывшем графском кабинете. Покойный муж хозяйки был, видимо, человек со вкусом, а потому немалое это помещение было обставлено изысканной, но изрядно вышедшей из моды мебелью: массивный стол с затянутой зеленым сукном столешницей; большое и широкое, пусть и довольно изрядно потертое кожаное кресло перед ним; несколько шкафов с книгами; оттоманка у стены; в углу — изящный столик со стульями в гарнитур. Вдоль стен — какие-то этажерки, подставки, полочки с вазами, шкатулками и прочими милыми безделушками. По обтянутым светло-коричневой тканью стенам картины — больше со сценами охоты.
Вот в это-то кожаное кресло, освободившееся после хозяйки, и уселась сейчас Софья. Екатерина уже привычно сидела на оттоманке, чуть облокотившись на боковую поверхность.
— Каждый раз, Юрий Александрович, испытываю некоторое стеснение, когда… приходится развязывать и приспускать лиф платья! — негромко призналась, улыбаясь пациентка.
— Признаюсь, что и сам испытываю определенное волнение, когда вновь и вновь вижу ваши очаровательные плечи, оголенную шейку…, - начал ворковать подпоручик.
Катюша издала «фырк» со своего места, прикрывшись веером.
Софье приходилось чуть оголять плечи, спину и верх груди, дабы «лекарь» имел возможность воздействовать на области сии. Кожа ее была белой и нежной. А россыпь мелких родинок повсеместно — добавляла эмоций Юрию. Так хотелось наклониться и поцеловать эту матовую кожу, пахнущую женским телом с добавлением ненавязчивого аромата какой-то цветочной воды. А уж когда он, зайдя со спины, манипулировал с верхом груди… Виды отсюда открывались — вообще чудесные!
«Так и хочется туда поглубже руки запустить! Вон… когда она чуть наклоняется вперед — даже порой коричневый сосок промелькивает! Блин! Я бы давно уже ей как-то намекнул… что, дескать, а не пора ли нам… трампам-пам… прокатиться по окрестностям. Вдвоем! Подышать ароматом просыпающихся садов, вдохнуть запах свежей, ярко-зеленой листвы. Оценить мягкость свежей травы на полянах, на склонах Машука. Но ведь Катюша эта постоянно рядом! Флиртовать-то она не мешает, да и сама любит поиграть словами. Эдак — невинно, с кучей недомолвок и намеков! Но стоит только чуток «заиграться», в словах обозначить еле видимое откровение — тут же: «Подпоручик! Оставьте эти шутки для казармы!».
Но что интересно! В этот визит Плещеев не почувствовал особого волнения. Нет, желание-то никуда не делось! По-прежнему на языке вертелось пресловутое предложение Ржевского: «Мадам! Разрешите вам…».
«М-да… «Поставить ее раком к дереву и…». Еще что несколько выводит из себя — так это нынешние наряды дам. Талия-то корсетом подчеркнута определенно! Но вот что выше, и уж тем более — что там ниже? Может, у той же Катеньки — ноги кривые? Хотя нет… Я же тогда успел немного пошарить у нее под подолом. Нормальные, стройные ножки! Но все равно… А какие бедра- под этим сонмом юбок разве определишь? Грудь Софы я, допустим, уже разглядел. Почти разглядел! А вот у Кати? Хотя… ну ее — эту Катю! С Софьей всяко попроще будет. Но ведь сколько уже сюда вхож… и — никак! Даже возможности чуть объясниться о намерениях — нет! Пригласить ее к себе домой? Ну — тут уж нет. Это не Анфиска или Маша. Это уж вовсе — даже не нахальство, которое в определенных пределах вполне допустимо, а… хамство, что ли? Так что — да, мысли эти и желания — есть, а вот волнения — нет. А почему? Непонятно… Может быть… Нет-нет да мелькающее в голове воспоминание о том пучке спутанных русых волос в промоине? Вот же… Весь настрой слетел! И никакого раскаяния по поводу казни этого абрека! Никакого — абсолютно! Даже где-то сожаление промелькивает, что все же… признайся честно — спасовал сам пластать этого урода? Спасовал, чего там! На ногайца свалил. И вот… нет, так-то… противно все это было делать! Вот честно — противно. Но — никакого раскаяния!».
— О чем вы задумались, подпоручик! — подала голос с тахты Катенька, — У вас так изменилось лицо…
— Да… Пустое, Екатерина Васильевна! Так… о некоторых мелочах службы вдруг вспомнилось. Не стоит оно того!
В двери кабинета постучали, и Катенька, вспорхнув со своего места, извинившись, вышла.
«Х-м-м… а это — шанс!».
Плещеев, продолжая еле слышно массировать верх груди женщины… даже не массировать, а еле слышно поглаживать кожу, наклонился и посмотрел сзади сбоку на лицо Софьи.
«Да она же млеет!».
— Вам нравится, сударыня? — еле слышно спросил в самое ушко.
Женщина глубоко вздохнула, и также — шепотом:
— Очень…
«Х-м-м… а вот так?».
Юрий чуть подал руки ниже. Еще ниже…
— Юрий… к-х-м-м… Александрович! — шепот Софочки, — Что же вы делаете?
— Красавица! Признаюсь честно… не в силах терпеть!
«Оп-с… а вот и сосочки! И мягонько их так… мягонько. Только кончиками пальцев…».
— Вам нравится? — опять шепот в прелестное ушко.
— Ах… что вы… Катя же сейчас вернется!
— Вы мне не ответили — нравится ли вам?
— Да… да, нравится. Очень…
— А уж как мне-то нравится. Признаюсь честно, красавица… Я так долго этого ждал!
«А груди у нее — классные! Тяжелые такие и довольно упругие!».
— Ну же… Юрий Александрович… Перестаньте. Это… неприлично, то, что вы делаете…
— Неприлично? Но как же хорошо, не так ли?
«Вот теперь, когда они так набухли… Можно пропустить их между пальцев и немного прижать. Чуть-чуть… Вот так!».
Женщина едва слышно ахнула, приподнятые руками Юрия груди заметно трепетали.
— А ведь я могу… не только лечить вас, но и… Пользуясь своим даром, я могу привести в тонус и ваши перси… Они — такие красивые! Мне так нравится держать их в руках. Как бы я хотел провести руками по вашей талии, погладить кожу бедер, поцеловать шелк животика…
— Ну что вы делаете… Искуситель…
— Ну что же я делаю? Я не могу сдержаться… чтобы не провести губами и языком по вашей прекрасной шейке… вот так!
— Ах-х-х… Оставьте, Юрий Александрович! Катя зайдет…
— Софи… разве вы не видите… что я уже давно сдерживаюсь из последних сил… Я вас хочу…
— А вы нахал… подпоручик. Такое говорить даме…
— Но я честен! — «х-м-м… вот так — чуть прикусить ей мочку ушка!».
Хорошо, что паркет в коридоре возле кабинета был достаточно гулким, чтобы Плещеев вовремя услышал шаги. Юрий выпрямился и принялся как ни в чем не бывало массировать женщине плечи.
Зашедшая сюда Екатерина начала:
— Тетушка сказала, что все готово. И спрашивает, когда мы сможем подойти. Ой, а что это у вас… Софья! Что с тобой?
«Что-что? Румянец это, только и всего!».
— Видите ли, Екатерина Васильевна… Так иногда бывает… массаж вызывает прилив крови к голове, а значит, и щечкам…, - принялся объяснять нахальный гусар.
— М-да? Софья, ты хорошо себя чувствуешь? — не очень-то поверив подпоручику, Катенька решила спросить у подруги.
— Да-да… все хорошо! Юрий Александрович прав… Что-то меня в жар кинуло! Ах! Все, вы закончили, не так ли?
— Подпоручик! Пойдемте, я вас провожу, а Софья Павловна приведет себя в порядок и выйдет к обеду…
Шагая вслед за Катрин, Плещеев еще раз убедился:
«Херня это, а не мода! Ну что это такое? Женщина идет, а платье — даже не шелохнется! Какие у нее бедра, какие ножки? Как определить-то?».
Хозяйка встретила их у накрытого стола.
— Ну что же вы? Так и простыть все может. Ну что там, голубчик, наша Соня? Как скоро вы ее излечите? Она недавно петь пробовала. И вы знаете — у нее чудный голос! Вот прямо — само очарование.
— Делаю все, что в моих силах, сударыня. Но дело это — небыстрое.
За обедом Катя «наябедничала» Плещееву на тетушку:
— Вот вы говорили, Юрий Александрович, что тетушке нужно ограничить себя в курении табака. А кроме того, в питие кофе и крепкого чая. А ведь она… по-прежнему и кофе по утрам пьет и курит часто.
Юрий с укоризной посмотрел на хозяйку:
— Ну что вы, сударыня…
Графиня поджала сухие губы:
— Вот еще… Не так уж часто я и курю! Если только после завтрака и обеда. Да и кофе… позволяю себе не более одного раза в день! Привычка! А чай, как вы мне советовали — по примеру островитян, я сливками портить не намерена!
Плещеев вздохнул:
— Воля ваша! Но о вреде этого я вас предупредил.
Графиня перешла в атаку:
— И, кстати, я еще раз спросила у доктора. В отличие от вас, Юрий Александрович, он утверждает, что табак весьма благотворно действует на легкие!
— Я уже говорил вам, Евпраксия Зиновьевна, что наши эскулапы весьма часто заблуждаются в природе того или иного. А так как времени на свое обучение они потратили изрядно, им просто обидно, когда какая-то часть этого времени потрачена зря. Людям свойственно упрямство! А что до курения… тоя же вам уже рассказывал — и как устроены наши легкие, и какое влияние оказывает на них смола, содержащаяся в табаке.
Вредная бабка не преминула заказать после обеда для себя трубку.
— А вам, подпоручик, не нужна трубочка с ароматным табаком? После сытного обеда — так приятно покурить в спокойствии! — ехидно улыбаясь, предложила она.
Плещеев не выдержал и засмеялся:
— Согласен! И от трубки — не откажусь. Только примите во внимание, что я — молод, и организм мой — молод так же. А вот вам бы… поберечься.
— Полно вам, голубчик! Я уж пожила свое! — отмахнулась старуха.
Юрий вспомнил анекдот:
— Врач спрашивает весьма пожилую пациентку: «Сколько вам лет, сударыня?». Та в ответ: «Да уж девятый десяток разменяла!». Врач: «Как?! И вы еще пьете и курите?». Пациентка: «Голубчик! Да я же в противном случае вообще не сдохну!».
Графиня, развеселившись, засмеялась. А вот ее племянница — надула губки:
— Подпоручик! Ну что вы, право… Все какие-то грубости.
Когда он откланялся, проводить его вышла Софья. Пользуясь тем, что в сумрачном холле никого не было, набравшись смелости, Юрий привлек к себе женщину:
— Софья Павловна! Скажите честно… если я вам противен, тоя переболею и не буду докучать вам своим вниманием! Но также нельзя далее, Сонечка — я хочу тебя!
Женщина, слабо упираясь руками в его грудь, прошептала:
— Да что вы, Юрий… Александрович… Прямо как с ума сошли!
— Сойдешь тут с ума, когда такая красавица, как вы рядом… И не иметь возможности…
— Да полно, голубчик… Отпустите меня, увидят же!
— Никто не увидит. Мы прежде услышим, если сюда пойдут… Ну же, скажите мне… Надеяться ли на вашу взаимность?
Наконец, Юрию удалось поймать ее губы своими, и он прильнул к ней в поцелуе. Тот был долгим. Сопротивление женщины, и так вялое, прекратилось вовсе.
«Куй железо, пока горячо!».
И гусар, наращивая мощь приступа, взял ее ручку и положил себе на пах, чуть придержал.
— Ах! Вы совсем… с ума сошли! Отпустите меня…
— Сейчас отпущу, только ответьте мне…
«Ага! А руку-то — не убирает! Ну а… реакция на теплую женскую ручку… воспоследовала!».
— Однако… гусар, у вас и настойчивость? — простонала Софья.
«А как она нежно потискивать принялась!».
— Ну так что же? — шепнул он ей на ушко.
— Ну что вы… зачем вы меня принуждаете…
— Значит… противен, да?
— Вовсе нет! Даже… наоборот. Я всегда рада вас видеть, я даже… волнуюсь, в предчувствии, когда вы приедете.
— Так… Назначьте же встречу! Или… прогуляемся вместе, когда я вернусь?
— Но — где? Это же… неприлично! — пыталась «отбояриться» красавица.
— Возможно… у меня. Или — пленэр! — предложил Плещеев.
— Хорошо… я подумаю. Тут же еще… Катя.
— А насколько вы можете довериться ей?
— Ну-у-у… мы же подруги. С детства. Почти как сестры, и у меня до сих пор от нее нет секретов.
— Так и в чем же проблема? — не понял Юрий.
— Проблема? — женщина вдруг хихикнула, — Проблема в вас, мон шер! Опасаюсь… как бы она вдруг ни взревновала.
— Даже так? — удивился он.
— Да, даже так! А вы — не поняли? — Софья продолжала веселиться.
«А потискивания стали сильнее!».
Юрий опустил взгляд. Женщина — вслед за ним — так же.
— Какой вы… горячий, мой гусар! — сама прошептала ему на ухо.
— Вам… Тебе нравится? — несколько самодовольно улыбнулся Плещеев.
— Это… не так называется. Я сейчас… изнемогаю. Но… Сначала я поговорю с Катей… До встречи, шер ами!
— Не будем ничего выдумывать! — высказался Макар, — Зайдем, как и заходили. Выставим посты, а сами — чуть в сторонке обождем. Как появятся эти головорезы, займем прежние позиции вдоль тропы. Их там будет десять человек. И нас — десять! Точнее…
Унтер покосился на Плещеева:
— Одиннадцать. Да внезапно! Сразу ополовиним их, а потом и добьем!
Юрий почесал висок:
— Ты говорил, что казаков вкруг надо посадить, чтобы никто не вырвался.
— А, да! Точно. На всякий случай. Тогда пробежимся и посмотрим, где станичникам сесть. Там дорог-то толком нету… Хотя… и по горам за ними, как за зайцами бегать не след!
Подал голос и Ефим:
— Поторапливаться нам надо. Скоро с гор вода пойдет — ручьи взбухнут, не пройти будет, не проехать!
— Тоже верно!
Абреков было девять. Почему — девять? Куда подевался десятый? Но — мало ли… Заболел вдруг или еще что приключилось. Разругался с кунаками, да плюнул на дело разбоя.
«Ага! Ты еще скажи — в монастырь, грехи замаливать подался!».
Сработано охотничками было все четко, как по писанному! Р-р-аз! Швыркнула стрела ногайца. Ф-ф-ух-к! Нож Плещеева впился в подмышку еще одного горца. Бах! Бах! Бабах! Загрохотали выстрелы вдоль тропы.
Все случилось настолько быстро, что, когда Юрий потянул второй нож из ножен на правом бедре… убивать было уже некого! Все, кончились абреки.
«И вообще вот… странно. Те же охотники ходят сторожко, с оглядкой! Их в лесу еще и хрен увидишь. А эти… как к теще на блины ехали. Хотя… они же не спецназ никакой. Абреки дикие. Те же разбойники! Говорят, псэхадзэ у абадзинов, те — да! Пластуны, которых еще и поискать. А эти… тати ночные!».
Только перестарались охотники. И Макар, и сам Плещеев — не подумали заранее… Языков — не было. Всех убили!
Когда Плещеев, крепкий задним умом, додумался и сказал об этом Макару, Нелюбин поморщился, подумал, но — махнул рукой:
— Да и хрен с ними! Вырезали банду. Что хотели, то и сделали. Сейчас пробежимся по своему маршруту, только в другую сторону. Посмотрим остальные тайнички, может, еще кого прихватим за яйца. А нет… так чуть позднее, как большая вода сойдет, снова пройдем по этому маршруту. Нас же на все лето сюда, в Пятигорск, направили. Успеем еще здесь погулять…
Так как таиться нужды уже не было, Нелюбин согласился с Плещеевым организовать некий флэш-моб. Выставку достижений, или же — наоборот — предупреждение для возможных последователей абречества.
«Все-таки есть в нас, жителях современной реальности что-то испорченное. Нет чтобы что хорошее придумать… А вот на такие пакости — всегда горазды!».
Показательное выступление под девизом: «Не влезай — убьет!», выглядело неаппетитно. И уж сам процесс подготовки… Благо, что Плещееву никто не предложил: сам придумал, сам и делай!
В общем… Всем убитым абрекам отрезали головы и расставили на вкопанных кольях вдоль тропы. Сами тела за ноги подвязали на окрестных деревьях. Особых эмоций охотники не выказывали, но казаки некоторые — головами крутили. Позитивно отнесся к придумке — Бо. Тот не поленился, сбегал до места казни головореза, и, с помощью еще двух охотников, притащил тело сюда же. Уже изрядно пованивающий трофей водрузили на центральное место экспозиции.
Отъехавшие чуть ниже по тропе Плещеев, Нелюбин и Подшивалов оценили получившуюся картину. Плещеев поморщился, Ефим — покрутил головой:
— Не лишку ли мы, а?
Нелюбин ощерился, сплюнул и поставил точку:
— А вот не хуй здесь! Чтобы неповадно было сукам разным!
Переход назад по маршруту был довольно напряженным — вполне уже можно было нарваться на тех, на кого они и сами охотились. Так что шли сторожко, на мягких лапах!
И Плещеев с удовольствием вдруг почувствовал, что этот переход уже дается ему куда как легче, чем предыдущий. А от прошедшей резни — даже чувство какого-то удовлетворения проявилось!
«Куда идем мы с Пятачком — большой-большой секрет! И не расскажем мы о нем, о нет, о нет, о нет!».
И снова эти переходы по горам. Не быстрые, ибо идти нужно с оглядкой, но и не медленные, так как пройти предстоит немало.
Осмотр одного из обнаруженных ранее лагерей практически ничего не дал. Лагерь был пуст.
— Следочки свежие есть. Дня три, может быть четыре, был один человек. Прошелся по лагерю, посмотрел, но ничего не делал. Нет ничего похожего на какую-то работу! — докладывал один из следопытов.
Нелюбин прошипел с недовольством:
— Твою-то мать… Придется держать это место на контроле. Хрен их знает — может, разбойнички поленились так рано весной выйти, а может, это место вообще про запас держат.
И снова переход к следующему. А вот здесь, получается, они несколько опоздали — лагерь уже был занят. Выдвинутые поближе охотники доложили:
— Четырнадцать человек. Все какие-то разные. Есть и совсем пацаны-сопляки, а есть уже люди в возрасте.
Унтер почесал затылок:
— А вот это похоже — не дикие! Видно, семейное дело затеяли. Вишь, как у них здесь… Разбой как семейный промысел. Вот потом из таких мальчишек и вырастают сволочи распоследние. Привыкают с младых ногтей людей грабить-убивать, да баб насильничать-истязать. Ну и куда их таких? Только под нож!
Основная группа — все казаки и часть охотников расположилась за соседней горкой, в темном и густом орешнике возле ручья. А несколько наблюдателей Нелюбин расставил вокруг разбойничьего бивака.
— Можно отдохнуть пока. Пойдем поутру. Ефим — посты из своих вокруг выстави…
— Поутру это еще затемно? — переспросил Плещеев.
— Зачем затемно? — удивился унтер, — Затемно — можно и ноги переломать. Был бы я только со своими, то можно было и так. Но… Нет, пойдем, как светать начнет: и видно уже будет мал-мала, да и разбойнички на постах расслабятся — ночь прошла, в лагере уже шебаршиться начинают — кто поссать пойдет с ночи, кто — жрать затеет готовить. Чего боятся-то? Вот они и расслабятся, нюх потеряют, да больше в лагерь смотреть начнут, чем по округе. Так что, ваш-бродь, можно малеха почифанить, да и прилечь отдохнуть!
Но отдыхать у них не вышло! Ближе к вечеру со склона ловко, как на лыжах, скользнул к ним один из наблюдателей:
— Макар! Ваш-бродь! Неладное, однако… Сюда в эту сторону — трое подались. Минут через пять-десять здесь будут. Я-то… напрямки, через горку, а они в обход двинули!
Нелюбин прошипев, выматерился:
— И какого хера им на месте не сидится? Чего их сюда понесло?
— Может, заметили чего? — напрягся подпоручик.
— Да не… тогда бы шум поднялся бы! — покачал головой прибежавший охотник.
— Так… Бо! Вон к тем кустам — быстро! Стрелой сработаешь. Ваш-бродь… Вы как — ножом своим — метнете? Чтобы — без шума?
Юрий кивнул.
— Убраться на поляне уже не успеем. Увидят, как мимо проходить будут. Потому — можно наглухо их… Только чтобы — без шума!
Казачки и охотники разбежались по кустам.
Ногаец, севший с луком в руке недалеко от Плещеева, псыкнув ему губами, привлекая внимание:
— Ты, бачка, первого бей. Я — второго. Третий… как выйдет.
Вышедший на полянку молодой абрек замер, и начал открывать рот…
«И правда — сразу заметили следы стоянки!».
— Фы-р-х! — выскользнул первый нож из руки, с чмяканьем входя в грудь абрека.
— Щелк! — тетива щелкнула как будто прямо над ухом офицера.
Не удержав бросок, Юрий метнул второй нож в стоявшего чуть дальше по тропе третьего разбойника. Можно было и не кидать — стрела ногайца уже ткнулась прямо в ямку на шее бандита, прямо меж расстегнутых краев воротника бешмета.
Из кустов к упавшим бросились тени разведчиков.
— А ловко у вас уже выходит, ваш-бродь! С ногайцем-то нашим… Прям сработались в паре! — хохотнул Нелюбин.
Не ответив, подпоручик прошел к упавшим и, вытащив ножи из тел, принялся тщательно вытирать клинки об одежду убитых.
«А то так и завонять могут! А вот «контроль» так делать, буквально распахивая шею — оно обязательно? Можно же и в сердце просто ткнуть. А то… сильно уж некрасиво выходит. Да и кровищей все залили!».
Но Нелюбин, покачав головой, пояснил:
— Не… Правильно — так. Он может и не убит вовсе, а ранен. Ткнете вы его в сердце, а попадете ли? Сразу-то? А он же и заорать еще может! С распаханной глоткой-то — точно не заорет!
Добавил «приятностей» Плещееву и ногаец, с мерзким звуком выдергивая стрелу из глазницы второго абрека.
— Бачка! Хороший стрела не проста сделать. Зачем бросить хороший стрела?
«Какие все… продуманные, мля… и хозяйственные! А мне, может, неприятно все это смотреть и слышать? Может, натура у меня тонкая, интеллигентная. И я еще не настолько охренел, чтобы воспринимать все это, как норму!».
Но вслух, конечно же, Плещеев ничего не сказал.
— Так, ребятушки! Не рассиживаемся, дело нужно доделывать, раз так некстати его пришлось зачинать. Ефим! — унтер раздавал указания, — Твоих — вон туда трое. К лагерю не суйтесь, там мы сами разберемся. На тропе сидите, чтобы ни одна сука не сбежала! Еще трое… по ручью — под лагерь зайдете. Только на ту сторону не лезьте, в кустах сидите. Вдруг кто с перепугу с обрыва сигать затеет? Вот тогда вы его и… упокоите! Еще пара… со мной пойдут, на подхвате будут. Вы, ваш-бродь, вместе с Бо зайдите от коновязи. Там кустики хорошие. И кто-то может с лошадьми копаться. Вот… Почистите там, значит!
Нелюбин осмотрел стоящих вкруг него, кивнул:
— Ну что, православные… Пойдем, пустим кровушку супостатам!
«Надо мне как-то осваивать метод бесшумной ходьбы! Вон как косоглазый идет — чуть пригнувшись, лук с наложенной стрелой в руках. Кажется, что и вовсе под ноги не смотрит! Ан — нет! Ни сучочек под ногой не треснет, ни листва палая не шелестит. И ветки — как будто обтекает, ни одна не шелохнется!».
Плещеев старался идти за ногайцем след в след, но это почему-то получалось плохо: то ветка мешает, то камни неудобные под ногу самисобой попадают.
— Пс-сык! — издал невнятный звук «сын степей», привлекая внимание, — Тута будь, бачка… Ближе — я сам!
Юрий замер. Уже явно ощущался конский запах, но за ветвями кустов коновязи по-прежнему не было видно. Неожиданно… Подпоручик аж вздрогнул! Совсем рядом захрапел конь…
«Почуял он нас, что ли? Или… видно ему нас?».
Ногаец остановился, присел на колено, и, смешно вытянув губы поплямкал ими. Звучно так! Потом чуть потрясся головой, снова издал губами звук, крайне похожий на конский храп. Потом поцокал языком, тоже — странно.
«Он что — с ними разговаривает?».
Но Бо своего добился — кони, невидимые Плещееву с этого места, успокоились. Ногаец снова поднялся и осторожно, приставными шагами снова двинулся вперед.
И тут… бахнул выстрел где-то неподалеку. Плещеев вздрогнул и присел. А за первым выстрелом целой россыпью покатились перекатом…
— Бах! Бах! Бабах!
И заорали за кустами на разные голоса: и гортанные — непонятное, и наши родное: «Мать-перемать!».
Щелкнула тетива лука, стрела ногайца нырнула куда-то в кусты.
«Блин! Я же не вижу ни хрена!».
И Плещеев перебежал чуть левее, где, как казалось, был прогал в кустах. Только привстал, пытаясь разглядеть хоть что-то в сумраке… Как на него, откуда-то справа… Только и успел махнуть рукой, пуская нож в недальний полет.
«Дурень! Какой нож, когда тут вовсю пальба идет!».
Подпоручик не успел поднять карабин к плечу, как по тропе от лагеря к коновязи, вниз, прямо на него — чего-то орущий и замахнувшийся шашкой… Оглушительно бахнул карабин. Бросив его на ремне, Юрий вытянул из кобуры пистолет. Стон и шорох с той стороны, куда он швырнул нож. Подпоручик присел, пытаясь разобрать…
«Вот ты где, родной! И еще, сука, к ружью тянешься?!».
Бахнул пистолет, и тело в кустах затихло.
«Вот так-то, блядь!».
— Ваш-бродь! Свои! Ефим это, не стреляйте! — из-за коновязи вынырнул Подшивалов.
Слева от тропы вышел, вытирая нож тряпкой, ногаец. Усмехнулся, довольный…
— Повоевали, бля…, - Нелюбин шипел разъяренным котом, — Кто просил лезть ближе, а?
— Дык мы и не лезли! — оправдывался казак, — Сели, как ты сказал… Васька-то и говорит: не видно, грит, ни хрена… Пойду куст обойду, гутарит. Кто ж знал, что этот… копченый за кустом тем срать присел? Ну и пальнул в Васятку с пистоля! А я уж… его.
Помощь Васятке не требовалась.
«М-да… Чуб его белесый в ковыле шумит!».
Убит был один казак. Еще один ранен: не сильно, но — неприятно, в ногу. Были раненые и среди охотников. Одному, в короткой рукопашной схватке в самом лагере, к которому охотники умудрились подобраться чуть ли не вплотную, здорово распластали плечо. А еще одному… Плещеев вглядывался в лежащего перед ним:
«Не могу понять — либо он в рубашке родился, либо я чего-то не вижу! Получить кинжалом в брюхо — и без каких-либо повреждений внутренних органов? Или все же — не вижу?».
Произведя контроль всех горцев, оставив одного раненого — «на разговор», охотники снова рассыпались охранением вокруг лагеря.
— Так… Нелюбин! — командирским голосом позвал унтера Юрий, — Унтер! Обеспечьте, чтобы рядом со мной никого не было! Раненых… вот сюда! Да, кладите прямо на стол. На хер все отсюда я сказал! Ефим, поможешь!
Упрямый десятник остался:
— Я тож помогу…
— Хрен с тобой! Шить умеешь? Вот и шей этому плечо. Только… Ефим! Помнишь, как тогда… Жгутик в дымке вымочишь, да в рану вставь! Потом — шить и бинтовать! Я им позже займусь…
— Ваш-бродь…, - позвал его Ефим, — Вы бы прежде себе плечо посмотрели. Вон же… кровь у вас, и черкеска порезана.
«Вот ни хренаж себе! А я и не почуял. Это что же… тот махальщик шашкой все же зацепил меня?».
Расстегнув черкеску и бешмет, Плещеев обнаружил небольшую и неглубокую колотую рану на левом плече.
«М-д-я-а-а… это, похоже, он острием в меня ткнул. Когда уже падал!».
Кровь была, но — как бы и не особо много. Прикрыв глаза, Плещеев сосредоточился на своей руке, поднесенной к ране.
— Эгей… Вон оно как, оказывается…, - сквозь прикрытые ресницы Плещеев увидел озадаченного Нелюбина, который, глядя на его действия, ожесточенно чесал затылок.
— Увидел? — подпоручик дождался кивка унтера, — Значит — молчи!
Посмотрев на зарубцевавшийся багровый шрам на своем плече, кивнул сам себе с удовлетворением, поправил одежду.
— Ну? Чего там у вас? Зашили плечо? — Юрий вернулся к столу.
— Нет еще! — Макар и Ефим сообща склонились над охотником, который сучил ногами по столу, размазывая по доскам столешницы свежую вязкую глину.
Вытерев окровавленные руки о полу черкески, Плещеев кивнул:
— Вы пока возитесь… я покурить успею! — и полез в карман за трубкой.
— Ваш-бродь… А Степка-то кровью не истечет? — Ефим кивнул на раненого в ногу казака.
— Не… Если бы истекал — то уже бы истек! — подпоручик с неудовольствием покосился в сторону сакли, откуда заорал пытаемый горец.
Раздался звук удара, голоса что-то забубнили.
«М-да… обычная такая… работа! «Привыкли руки к топорам, да только сердце не подвластно докторам!».
Плещееву пришлось трижды обходить поляну, поглаживая деревья. Полностью он не мог сейчас вылечить ни казака, ни охотников. Раненный в живот — того вообще под наблюдением бы подержать. Сомневался Юрий в такой вот удаче охотника! Но видно, есть на свете чудеса…
«А сам ты как здесь? Не чудом ли? А умение это твое, лекарское — не чудо? Какой-то тупой я стал в последнее время, что ли?».
Соорудили пару подвязок для крепления к седлам. Что у охотников, что у казаков это было уже в привычных навыках. Пару человек — того, что с брюхом, и раненого в ногу — на эти подвязки. С порубленным плечом сел верхом. Погибшего — по обыкновению — замотав в бурку, разместили поперек седла.
Позади оставался разоренный разбойничий лагерь с многочисленными кровавыми знаками. Теперь уж роль «художника-оформителя» добровольно взял на себя ногаец Боягуз.
— Да уж… сей поиск у нас вышел неудачным! — проводил взглядом тело погибшего казака, увозимое родными, Нелюбин, — В Кабардинке сегодня будет не до веселья. Но… ничего. Бывало и похуже!
— Он второй сын… был. Семья крепкая, казаки еще есть! — попытался чуть сгладить горечь Ефим, — Ладно… Пойду я. Мне еще перед стариками ответ держать…
«Бани сегодня не выйдет! Поеду-ка я домой. Некрас воды нагреет, да и вымоюсь. Хоть так!».
Но на подъезде к дому, на крыльце лавки Плещеев вновь увидел хозяйку.
— Доброго здоровьечка, Юрий Александрович! Со службы, видимо? Оно и видно… Что ж вы так… Заросли вон, что твой черкес. Побаниться бы вам. А хотите, я Пашке крикну, да она баню протопит? Да и одежду вашу в стирку заберет.
Устало улыбнувшись, Плещеев кивнул:
— Добрый день, Варвара Никитична! Да вот… Со службы. В поездке был. А с баней… было бы хорошо. Я был бы вам очень благодарен!
— Ну вот и договорились! Часа через четыре готова будет. А у меня и варенье есть разное — и кизиловое, и айвовое! Вкусное да ароматное. Не побрезгуете со мной у самовара посидеть, после баньки-то?
— Ну что вы говорите, Варвара Никитична! — пожал плечами подпоручик, — Я к вам всегда — со всем уважением. Буду рад составить вам компанию…
Умывшись, тщательно помыв руки, Юрий завалился поспать. Голова была пустая, и усталость растекалась по всему телу. Он не слышал, как за одеждой приходила горничная, как возился за стенкой денщик. Некрас и растолкал его, когда уже смеркалось:
— Юрий Александрович! Ваш-бродь… Пора уж вставать. Прибегала эта… говорит — баня готова. Айдате, я вас попарю хорошенько. Попарю, и усталость смоется…
«М-да… правду ведь говорят: не спи на заходе солнца — голова болеть будет! Голова не болит, но… чумная какая-то! Пусто в ней и гулко!».
В полутемной бане денщик все же рассмотрел багровый рубец на плече подпоручика:
— Это что же — опять, стал-быть, вас попятнали?! Как же вы, батюшка… Что же вы так-то?
— Некрас… Не мороси! Что ты… как баба, прости за грубое слово. Дело наше такое, сам знаешь.
— Эх! То так, то — так! Но ведь… что ж вы поперед норовите-то, а?
— Да не поперед. Так вышло…
— И что же… многих потеряли?
— Одного. Еще трое — ранено. Но, думаю, жить будут…
— А супостатов сколь было?
— В первом лагере — девять. Во втором, где меня ранило — четырнадцать…
Плещеев отвечал лениво, постанывая и покряхтывая под дубовым веником в руке денщика. Но постепенно усталость отпускала, дурная хмарь в голове прояснивалась. Так что, после второго захода он скомандовал:
— Так… ты — иди домой, однако. А меня тут хозяйка на чай зазвала!
— Ага… Вон оно чё! Эгей… вот же баба, а! Стал быть — поручик съехал, а она — вон чего…
— Кто — съехал?
«Значит, Гордеев все-таки решился свалить из-под теплого крылышка Варвары, свет Никитичны? Ну и… глупо! Да и бог с ним, это — его решение!».
А Некрас уже объяснял Юрию, что, дескать, артиллерист нашел себе «фатеру» посправнее.
«Интересно — на какие шиши?».
— Да! Тут же его благородие, капитан Грымов заглядывал. Наказывал передать, что какой-то заказ, дескать, сделали…
«Ну, может, что и сдвинется в нашем предприятии. Может, оттуда и деньги у Максима?».
Вымытый, побритый и благоухающий «вежеталем», подпоручик предстал перед купчихой. Лоск не наводил, потому был одет довольно разгильдяйски: простая рубаха под приведенным в порядок старым доломаном, старые же, но чистые рейтузы.
— Какой вы, право, авантажный мужчина! — стрельнула глазками хозяйка, — Ну, прошу к столу.
После бани, да после продолжительного скитания по горам, стол купчихи был… слюновыразительным!
— Вам водочки, или, быть может — коньяку? — ухаживала за ним хозяйка.
«Это что же — она меня охмуряет? Как ксендзы — Козлевича? А чего… я и не против! Я не такой притязательный, как Максимушка! Вы меня, Варвара, кормите-поите, и вам воздастся! Но… может, я ошибаюсь, и хозяйка прониклась ко мне как к единственному оставшемуся ответственному квартиросъемщику? Или… подлечиться хочет? Раскрутила, поди, Пашу на все подробности… Х-м-м… а там подробности были — разные!».
— К такой закуске, Варвара Никитична, непременно нужна водочка! — благосклонно кивнул подпоручик, — А вы — что же? Неужто не выпьете со мной?
Купчиха немного пожеманилась, налегая на то, что — «вот мадеры, возможно, выпью!». Но гусар был настойчив, упорен, а потому — залихватски махнула Варвара лафитничек «зелена вина».
Плотно закусив, Плещеев предложил повторить!
— А не махнуть ли нам с вами, прелестная хозяйка, на брудершафт?
Раскрасневшаяся женщина засмущалась:
— Ну что вы, господин гусар! И так уж… в одиночестве я вами, за столом. Уж и это — предосудительно. А вы мне целоваться предлагаете! Да и… молоденький вы вон какой, а я-то… женщина в возрасте.
— Увольте, Варвара Никитична! Ну в каком вы таком возрасте! Вы женщина еще… в самом соку!
И далее — «мур-мур-мур!», да и снова — «мур-мур-мур!», видя, как тает купчиха от комплиментов.
«И ведь не сказать, чтобы эти комплименты — вовсе не заслужены! Баба она, конечно, не утонченная. Не Катенька, естественно. Но — крепенькая такая! Вполне еще смачная!».
Тут Плещеев задумался:
«Этак я еще пару рюмок замахну — она и вообще за красотку зайдет!».
Купчиха не была бы таковой, если бы не попыталась перейти к деловой части переговоров:
— Господин поручик изволили съехать…
— Я вас понял, Варвара… к-х-м-м… Никитична! Может, все-таки — на брудершафт… чтобы перейти на ты?
Преодолев весьма слабое сопротивление женщины, Юрий крепко поцеловал ее.
«Губы, конечно, тонковаты! И опять же — целоваться не умеет!».
Но, делая «вид лихой и придурковатый», как бы в раздумьях, подпоручик на секунду замер, а потом и еще раз впился в женские губы — смачно, продолжительно, залихватски. Не преминув воспользоваться случаем и потискать ее за крепкие ягодицы!
— Ну что же вы… Юрий Александрович! — возмутилась женщина, — Разве так можно?
Он притворно пригорюнился:
— Вам… не понравилось?
Женщина смутилась и поскорее «съехала с темы»:
— Так что же… с комнатой?
— Варвара Никитична! Я готов оплачивать и вторую комнату, то есть — поручика Гордеева. Сделаю из одной… кабинет, а вторая будет спальней!
«Тем более… трофейные же будут!».
Купчиха заметно повеселела:
— Вот и славно! А то, знаете ли, искать новых постояльцев… А ну как не понравится вам? А распри и ругань мне здесь ни к чему!
Настрой гусара оказался несколько сбит, и далее разговор потек все больше о делах житейских. Женщина жаловалась о тяготах ведения хозяйства единолично, о нелегкой доле вдовы, о здоровье, которое уже — не то.
— Юрий Александрович! — потискивая платочек в руке, засмущалась хозяйка, — Мне стало известно, что вы обладаете некоей способностью… лечить.
«Х-м-м… ну — догадаться было несложно!».
— Смотрю я вон… Паша прямо порхать начала после того, как вы ей здоровье поправили! И… стесняюсь спросить… Не могли бы вы…
— Варенька! — Плещеев был настроен благодушно: сыт, чуть пьян, чистый — чего еще?
«А чего еще… Похоже — все к тому и идет!».
— Позвольте мне вас так… после столь жаркого поцелуя! Так вот… Варенька! Я и сам хотел вам предложить, но как-то было неловко. Вы могли бы невесть что подумать!
«Вся такая воздушная! К поцелуям зовущая!». И еще — «Знойная женщина! Мечта поэта!».
Вся зардевшаяся женщина пролепетала:
— Поясница у меня… Бывает — так ноет, так ноет! И буквально — в ноги отдает!
«Драть тебя надо! Как Сидорову козу! А там… с божьей помощью — все само и пройдет!».
— Готов приступить хоть сейчас! — кивнул Плещеев.
— Да? Это так… неожиданно. Я вот столько раз пыталась, пыталась… спросить. Да все как-то… неловко было.
— Варенька! — «а ведь ей нравится такое мое обращение!», — Варенька! Что значит — неловко? Мы же все-таки не чужие люди. Не на площади же, случайно встретившиеся! Так что… смущение это — ложное! Будьте смелее, душа моя!
«Ах, как она… поплыла. Этак я научусь доводить дам до оргазма… дистанционно! Но ведь… Максим же с ней не так давно. В смысле — был. И что же… она как будто годами голодала!».
— Только вот, мон шер… Хочу сразу предупредить, чтобы не было неожиданно. Дело в том, что мой мануальный способ лечения предусматривает необходимость контакта рук с женским телом.
«Блин горелый! Что же она так краснеет-то?».
— Мне… говорила… Паша мне рассказала.
— Ты готова, красавица? — «Мля… Дурацки, наверно, сейчас выгляжу! И бровь сама собой изогнулась двусмысленно!».
— Вы что… Юрий Александрович, и впрямь готовы приступить прямо сейчас? — купчиха была смущена и растеряна.
— Ну а почему — нет? Нам же никто не помешает, не так ли?
— Ну-у-у… в надежде на ваше согласие, я отправила и горничную, и кухарку отдыхать.
— Ну вот и славно! Где мы сможем это сделать? — подпоручик встал, размялся, прохаживаясь вдоль стола.
— Наверное… наверное, будет удобно… В моей спальне?
— Отличный выбор, Варенька! Ну-с… пройдемте, посмотрим, что вас беспокоит!
«М-да… Тесновато! Хотя… мебели здесь — с избытком! И вот эта — широкая, что хорошо, но и высокая — что плохо, кровать! Перина еще. А подушек-то сколько! Писец какой-то! Потолок тоже — низковат!».
Кровать от входа в спальню была отделена ширмой.
— Юрий Александрович! Не могли бы вы… обождать за ширмой! — застеснялась женщина.
— Извините! Само собой, Варенька! Просто — задумался! — Плещеев поклонился и вышел к входу.
«А вообще — оно мне надо? Вроде бы и нет. Но сейчас… Уже, похоже — поздно. Ничего, кроме женской обиды, мой возможный отказ не повлечет!».
Мысли о необходимости или отсутствии таковой… адюльтера с хозяйкой, как мелькнули, так и исчезли. Ну и впрямь — а чего такого-то?
«Вот-вот! С проститутками дружбу водить — выходит, можно, а вот с купчихой — нет. Так, что ли? Глупость какая-то!».
К возне за ширмой он не прислушивался. Но потом Варенька подала голос. И был этот голос донельзя смущенным и несколько… пришибленным:
— Юрий Александрович! Я… готова.
Через день, при полном параде, то есть: в подаренном казаками черкесском костюме, при своей знаменитой шашке и чуть менее знаменитом кинжале, в сопровождении Некраса, также одетого по полной гусарской форме, Плещеев прибыл в станицу Кабардинскую.
Прибыл, в общем-то, по событию печальному: предстояло присутствовать на похоронах погибшего казака. Подпоручика специально никто не уведомлял о начале мероприятия, и даже его присутствие было необязательно, но… Посчитал он, что — должен быть! Ибо именно при его пусть и довольно формальном командовании, погиб казак.
Похоже было, что и Подшиваловых, и станичную «головку» его приезд весьма удивил. От командования Второго терского казачьего полка, куда сейчас была приписана станица, присутствовал незнакомый Плещееву молодой хорунжий, представившийся товарищем, сиречь — заместителем командира сотни, в которую и входил погибший.
— Прочих командиров не будет? — спросил он у хорунжего.
— Есаул наш в Ставрополе заболевши. Сотник — сам с припадком лихорадки слег здесь, в Пятигорске. Так что… Один я, за всех командиров.
Юрий попросил Ефима представить его родителям погибшего. Статный, крепкий и нестарый еще казак хмуро принял соболезнования. Матушка погибшего находилась у гроба и, похоже, слов подпоручика вовсе не разобрала.
Выйдя из дома во двор и повернувшись к старикам и казакам, сидевшим вдоль ограды на лавках и стоявшим во дворе, Плещеев поклонился в пояс, замер так на пару секунд, а потом, выпрямившись, сказал:
— Простите меня, славные кабардинцы, что не уберег вашего сына, брата, друга и родича. Второй выход мы всего вместе были. Я Василия и не знал толком, но казаком он был славным, умелым и смелым. Иначе и не взял бы его с собой урядник Подшивалов. А то, что произошло… Как говорится — и на старуху бывает проруха! Сами знаете, и с опытным, матерым воином случается… Смерть подстерегла там, где и не ожидал вроде бы. Но умер он в бою, как и подобает настоящему казаку. Царствия ему небесного, пухом ему земля!
И перекрестился широко, истово.
Присутствующие, поднявшиеся на ноги с началом его речи, повернувшиеся к нему, восприняли ее, судя по всему, благосклонно. Ибо и в ответ принялись кланяться кто — как и что-то бубня в ответ.
По знаку Ефима Плещеев подошел к сидевшему с краю двора деду Подшивалову, Еремею Лукичу. Присел по приглашению того рядом.
— Благодарствую, ваш-бродь, от всего обчества! — негромко прогудел дед, — Казаки у нас гибнут нередко, но вот от их благородий мало кто бывает на поминках. Обычно…
— Так, вон же… хорунжий полковой! — удивился Юрий.
— То — наш казак! Кабардинский он. Сенька — Никодима Кручины сын. Вишь, как: поехал он в Ставрополь, стал-быть, учиться. А потом учебу-то бросил, да и на службу поверстался. По причине некоторой учености — офицерский экзамен сдал. Так что… вроде и офицер он теперь, однако же — свой… Мы его таковым и считаем.
Посидели молчком. Глядя, что курить на таковых поминках-посиделках не запрещено, Плещеев тоже закурил трубочку. Да и переговаривались многие казаки, пусть и негромко. Подшивалов-старший тоже не удержался, вроде как шепотом, однако же, по причине изрядного голоса получалось это откровенно плохо, спросил:
— А вы, ваш-бродь… Поранетых-то не откажетесь ли подлечить?
Юрий покосился на рядом сидящих, поморщился от обилия свидетелей, «явно греющих уши»:
— То — долг мой, ибо вместе в бою том были!
Дед кивнул с удовлетворением, однако разговора не прекратил:
— Мы ж с пониманием… Общество вам подарок соберет!
Резко отмахнувшись рукой, Плещеев пресек это:
— О том и речи быть не может! Они — товарищи мои боевые, невместно на ранах товарищей наживаться!
Еремей Лукич крякнул, кивнул с согласием, и даже вроде бы покосился с превосходством на рядом сидевших стариков, с видом: «Я же вам говорил!».
— К-х-м-м… к-х-м… А ежели не тех… ну, кто в бою с вами не был? То — как? Согласитесь ли?
«Ну а ты что думал? Долго ли этому тайным было быть? Нет, недолго!».
— Смотря что. Не за всякую болячку я возьмусь. Да и как со временем моим… Сам же, Еремей Лукич, понимаешь: сегодня я здесь, а завтра, куда под Тифлис ушлют. Так что…
— И это — тоже понимаем! — кивнул дед, — Ладно… Потом поговорим, не время сейчас.
Плещеев наклонился поближе к уху старика и спросил:
— Откуда слушок-то пошел, а?
Подшивалов поморщился, огляделся и с виноватым видом прогудел:
— Марея… Дура! Бабы — они и есть бабы! Ничё в них не держится. Чуть только полегше ей стало, когда вы помогли… Ну и — по соседкам хвастать, языком чесать! А те-то… уж чуть ли не хоронить ее вскорости собирались, а оно — вон чё! Она уже вскачь по базу, а там и по всей улице, что твой телок по весне. И языком, языком… где надо и где не надо! Ты не думай, ваш-бродь, я ее и вожжами уже выходил-поучил, да где там… Поздно уж! Сам же знашь — слово не воробей, вылетит — не поймаешь!
С досадой, но и с осознанием собственной вины в происшедшем, Плещеев кивнул.
Когда выносили в ограду гроб с телом казака, Юрий сказал Ефиму:
— На руках на погост понесете? Ага… Тогда я с тобой в пару встану, мы ростом вроде бы подходим.
— Ваш-бродь… Может, не стоит так-то? Вам-то это зачем? — удивился Ефим.
— Вот что я тебе, урядник, скажу и повторять не буду. Василий этот… хоть и почти незнакомый мне был казак, но получается, что он мой первый подчиненный, пусть и временный, кто погиб под моим началом. А посему… Должен я так, понятно ли?
Станичное кладбище было неподалеку, на горке, вправо от станицы. А потому, сменяясь, казаки донесли домовину до могилы не утомившись. Слушая молитвы священника, крестясь вслед за остальными, Юрий раздумывал:
«А ведь и вправду — первый мой погибший подчиненный. И сколько их таких еще будет? Испытываю ли я горечь потери? Честно сказать — не особо. Я и правду почти не знал казака. Но все же… есть какая-то грусть в душе!».
На поминках народа было много, потому управителями были накрыты столы в несколько заходов. Плещеева предупредили, что он, как и наиболее близкие и родные, должен будет заходить в третий, последний заход.
Видел подпоручик и охотников во главе с Макаром. Те тоже были и на похоронах, и на поминках. Макар, улучив момент, шепнул Плещееву:
— Дуван-то мы посчитали уже. Но пока не распродавали — мож кто что выберет в счет своей доли…
Юрий кивнул и ответил:
— Я тут слышал, что у младшего брата Василия — коник несправный, вроде как даже до строевого недотягивает. Вот в счет моей доли — выберете с Ефимом коня самолучшего и сведете его к ним. В качестве поклона…
— Да-к… погибшим-то всегда три доли на родных идет! — попытался объяснить и остановить Юрия унтер.
— Пусть! Я сказал: ты услышал! — пресек дальнейшие препирательства Плещеев.
— Сделаем, ваш-бродь…
— Вот то-то же!
Видел Юрий среди казачек, накрывавших столы, Глашу и Аньку Подшиваловых. Но перемолвиться не получилось — не время и не место. Обратил внимание только, что и у той и у другой были платки новые — красивые, яркие, большие — так что кисти платков спускались ниже пояса.
«Не поскупился, выходит, Некрас при выборе и покупке подарков! Ну — и ладно!».
Когда народ начал расходиться, уже смеркалось. Ефим, предупредив подпоручика, отправился к знакомцам-казакам, что лучше знали покойного, чтобы помянуть уже тесным мужским казачьим кругом. Некрас с дедом Подшиваловым отправился домой ранее, потому подпоручик пошел по улице станицы один, неторопливо.
Но — недолго! Ибо обогнала его стайка баб и девок, что, шушукаясь меж собой, кидая на офицера любопытные взгляды, проследовала в том же направлении.
— А что это вы, ваш-бродь, задержались? Или заблукали и не помните, куда идти? — со смехом обратилась к нему одна из казачек.
— Да нет, Глаша… Куда идти — помню, а что не тороплюсь… так перед сном — доктора говорят — полезно гулять.
— Вот как? Ну тогда и я с вами погуляю. А ну как все ж таки заблудитесь впотьмах-то! — с коротким смешком отозвалась казачка, махнула рукой подружкам, — Вы идите, мы следом…
Некоторое время шли молча, Плещеев не знал, что говорить, только косился на женщину. Потом спросил:
— Значит, понравился мой подарок?
— А то! Конечно, понравился. Плат вон какой баский, просто так таскать не будешь. Только в люди куда. И Аньке тож понравился, она уж крутилась-крутилась в нем, все пробовала — то так наденет, то сяк повяжет!
— Я рад, Глаша…
Казачка хихикнула:
— И Анисье понравился. Ажно в краску ее кинуло. Видно, вспоминала что…
Плещеев, не зная, что сказать, почесал затылок, хмыкнул. Женщина с улыбкой смотрела на него. Потом как-то враз сникла и пригорюнилась.
— Ты чего это… понурилась-то?
— Да…, - казачка махнула рукой, — Вот хороший вы человек, Юрий Александрович… А ведь через доброту свою… все перековеркали.
Плещеев опешил:
— Что я перековеркал? Или ты сейчас… про казака этого, Василия?
— Да не про него… Васька-то — тот еще злыдня был. У него, когда жена родами померла, он ведь все ко мне клинья бить пробовал. А я тогда…
— Это — когда же?
— Да после смерти мужа моего. Если б он что-то всерьез, а так… для баловства — я была несогласная.
— Х-м-м… а почему?
— Да не нравился он мне. Я тогда… Скажу честно — на Ефима больше рассчитывала. А этот Ефим… телок и кобель — все ни ну, ни — тпру!
— А сейчас — что я перековеркал? — все-таки решил определиться Плещеев.
Женщина помолчала, а потом с явной издевкой произнесла:
— А то вы не понимаете? Иль и правду не понимаете? Так кто ж свекровку мою, на ноги-то поставил, не вы ли?
— Да разве ж это плохо? — удивился Юрий.
— Ну… Кому — как! Вроде бы и неплохо, а только… здесь и другая правда есть. Баба-то она — с характером, а с возрастом и прямо вредная стала. Я пока еще с мужем-то жила, после свадьбы-то… Ох и шпыняла она меня, ох и грызла! И то ей не так, и это — не эдак! Поедом ела! Потом-то… как мужа схоронили — и вовсе. Считай всё на меня в доме, да во дворе свешали. Анька, правда, подросла — помогать стала. Но опять же, Анька-то — дочь, а я кто? Потом, как спину ей, свекровке-то, прихватило, вроде как более покладистой стала. И чем сильнее ее сгибало — тем более ласковой ко мне была. Под руки уж водили же! А там… Ефим этот! Я же… На что надеяться стала — что хозяйкой в доме буду. А как она оправилась, то снова — здорово! Снова — она хозяйка! И уж… Ведь она Ефиму-то… невестку принялась подыскивать, неугодная я стала. А ведь знала она о нас, догадывалась!
— А Ефим — что же?
— А что Ефим… Этот кобель… Ему же молодую девку подберут, а я, вроде как, и стара!
— Какая же ты — старая, Глаша?! — еще больше удивился Плещеев, — Ты вот какая молодка — кровь с молоком!
— И-е-эх! Юрий Александрович! Вы, как и все мужики, как кутята слепые! Вон… вы как первый раз у нас побывали, Анька-то — как с ума сошла! Все вздыхать начала, да чего-то такое в голове держать. Я уж ей сколько раз…
«М-да… и правда, как кутята слепые!».
— Ну это… Я же даже в мыслях никогда… Девка она совсем юная. Зачем мне это? Да это же… как в дом вам нагадить! Что же я — не понимаю, что ли? Подшиваловы ко мне — с добром, а я — вот так? Не-е-е…
— Вот! Я так ей и сказала… Где господин офицер, а где казачка простая…, - кивнула Глаша.
— Да я не об этом вовсе…, - начал было подпоручик.
— А я — об этом… Вот. Так, вы своим лечением все мои планы и порушили…
— Да уж… Даже в мыслях такого не было! Так что ж мне было… Отказать Ефиму лечить мать, что ли?
— Не знаю я… А только знаете, что еще сказала эта неблагодарная? — горько усмехнулась Глаша.
Юрий помотал головой.
— Когда дядька Некрас платки эти привез… Шипела она мне, что, дескать, на кой черт господину офицеру Анисью в баню спровадила? Не могла, что ли, сама ему спинку потереть?
— Вот ни хренаж себе… Да как я мог? Ты ж… с Ефимом!
— Вот и я о чем! А ей, грымзе этой злобной, только и того, что — платок, видите ли, Анисье. А чего, дескать, такого — ты вдова, баба молодая, с тебя не убудет! А добро-то — все в дом! Говорит, такого человека — офицера и лекаря — надо к своему дому привязывать, а не раздавать благо по дворам!
— Ишь как…, - только и оставалось, как растерянно протянуть Плещееву, в очередной раз почесав затылок.
— Отож! — кивнула женщина, — И вот так… И как теперь быть? Куковать, видно, мне так — вдовой да приживалой. Ефима эта курва оженит, молодая-то — куда больше веса в доме иметь будет. Я бы и к своим, может, ушла, да не дадут. Сын у меня, а дед Еремей внука из дома не выпустит. Да и у моих… брательник женился, уж двое детишек у них. Тесновато стало! Мы куда как победнее Подшиваловых жили…
— И как тут быть? — не понимая, спросил Юрий.
— А я — знаю? Тоже в голове ничегошеньки толком нету. Может, и права свекровка, что не Анисью надо было звать, а самой к вам в баню идти.
Казачка вдруг оживился, прильнула к плечу подпоручика, и, заглядывая ему в глаза, шепотом спросила:
— Аль не оттолкнули бы вы меня, Юрий Александрович, а? А то ведь… в таком разе… и не поблудить мне никак вскорости будет. А Анисья-то… зараза такая, как нарассказывает-нашепчет, как вы в бане миловались, так — аж завидки берут!
Что говорить — Плещеев не знал вовсе. А потому изо рта выходили все больше какие-то беканье и меканье.
— Эх! А ведь вы боевой офицер, да и кобель изрядный! Что ж вы тут теряетесь? — опять горько усмехнулась женщина, — Иль вовсе негожа я вам, а?
— Глаша… ты вот что! Ты вот так, наотмашь не руби, хорошо? Что ты молодка красивая, то я уже сказал… Но вот в дому вашем я предметом ругани быть не хочу. Вот что я могу сказать… Давай, это… Пусть немного времени пройдет. Глядишь — там и видно станет.
В раздумьях и молчании они и подошли к дому.
И в комнате, где стояла уже знакомая ему кровать, ворочаясь без сна, Плещеев все чертыхался и матерился про себя, удивляясь, какие коленца может выделывать жизнь, и как на нее, на жизнь эту могут неожиданно повлиять наши поступки.
«М-да… тут в своей жизни-то — толком не понять и не разобраться, а уж в чужой-то — и подавно. Никогда не вдавался во взаимоотношения в доме Подшиваловых, а — поди ж ты! Как тут все тоже непросто!».
Рапорт по результатам рейда подпоручик подготовил на второй день по возвращении. Ближе к вечеру, если быть точным. Потому как от купчихи он смог выбраться уже далеко не ранним утром — горяча была женщина. Горяча и голодна! А потому банально проспали — и он, и она, утомленные весьма бурной ночью.
В рапорте подробно изложил все обстоятельства их похода, с перечнем потерь своих и противника. Одного лишь не включил в этот рапорт — предупредительные мероприятия по предотвращению набегов впредь. Так, витиевато он — для себя, прежде всего — обозвал тот кровавый перформанс, который они оставили в захваченных и разоренных лагерях.
Рапорт сдал Рузанову — Веселовского на месте не оказалось. Как пояснил адъютант, подполковник убыл по делам в Моздокскую крепость и должен был вернуться лишь через неделю. Потому Плещеев решил заняться своими делами — лечением раненых, приведением в порядок одежды, снаряжения и прочим.
Утром после дня похорон перед убытием домой, Ефиму Подшивалову он предложил раненых доставлять к нему — дважды в неделю. Благо вторая комната освободилась, и было место, где заняться всем этим. Перед отъездом еще раз осмотрел казака и охотников, вновь поудивлялся удачливости раненого в живот — по всему выходило, что и впрямь свезло бойцу!
Подумал Юрий и не стал говорить Ефиму о случившемся вечером разговоре:
«Мало ли! Может, Глаша уже и сама сожалеет о случившейся откровенности? М-да… будь я менее тактичным или более «голодным» вполне можно было воспользоваться минутой слабости женщины. Вот я какой — весь джентльменистый! Ага… себе-то хоть не ври!».
Почти сразу после его приезда, в гости заявилась Варвара, как он уже называл про себя хозяйку.
«Нет, все-таки она точно подглядывает из своих окон за этой оградой! Иначе как бы она узнала, что я вернулся?».
Нет, не для того пришла купчиха… Хотя, может, и для того, но вид сделала: вроде как осмотреть освободившуюся после Гордеева комнату, еще раз обговорить условия найма. Пользуясь случаем, дождавшись, когда Некрас выйдет во двор, подпоручик приобнял женщину, отчетливо сжав ладонями так понравившиеся ему намедни ягодицы:
— Ну что… Не жалеешь о том, что случилось? — шепнул ей на ушко.
Хозяйка зарделась, потупилась на секунду:
— Нет… Хотя, признаюсь, была весьма шокирована и вашим напором, Юрий Александрович, и… вашими умениями. Это же надо так… Я о многом даже и не догадывалась!
Плещеев не стал уточнять — о чем не догадывалась женщина. То ли о таких позах, или же — о минете, а может — и по поводу анала так высказалась.
«Все-таки… в который раз уже говорю: Максим — полный дурень! Потерял такую фемину, и отчего? Дам-с ему восхотелось! Ну-ну… Во-первых — будут ли те дамы вообще, а во-вторых — позволят ли они такое? Хотя… возможно, Гордеев ничего такого с купчихой и не проделывал? Ну — кто ему доктор, в таком разе?».
— Сегодня… придешь ли? — потянулась к нему женщина.
Поцеловав податливые губы, Юрий чуть шлепнул Варвару по попе:
— А ты хочешь?
Та снова отвела взгляд, покраснев щечками:
— Не хотела бы — не спрашивала!
— Хорошо… Только ужин слишком обильный не заказывай, а то буду сонный и квелый! — подмигнул он.
Проводив взглядом женщину, в который раз усмехнулся:
«А одежда сейчас — дурацкая! Вот никак не скажешь, что эти длиннющие, многочисленные и пышные юбки, вот этот салоп, да сверху еще и шаль, скрывают вполне крепкую, без особых «излишеств» женскую фигуру. Не балерина, само собой, но — вполне в соку женщина! Крепкие ноги, ядреная задница. Талия — имеется! Небольшой, мягонький животик… Этакий — шарман-шарман! Небольшая, совсем не провисшая грудь. Не женщина, а мечта поэта!».
Вспомнив прошедшее, подпоручик самодовольно заулыбался. Начал-то он и впрямь — как лекарь-мануал. Зайдя за ширму, Юрий увидел лежащую на кровати ничком Варвару. Тело ее было укрыто льняной белой сорочкой с обилием кружев и оборок. А попа и ноги — прикрыты шелковым покрывалом.
Чуть слышно Варя спросила:
— Вам же… поясницу нужно оголить, не так ли?
— Вы лежите, мон ами, я сам все сделаю…
Приподняв всю эту воздушность воланчиков кверху, обнажил поясницу. Та была и впрямь несколько зажата. Размял ее, постепенно усиливая напор и добавляя силу своего дара, потом чуть поднялся по крепкой спине. Здесь стал более ласковым и нежным. Приходилось даже прислушиваться — уж больно невесомым сделалось дыхание женщины, которая замерла, боясь пошевелиться. Потом опустился, хмыкнув про себя, приспустил покрывало, открыв верх ягодиц.
«Ох, ты ж… Какая красота! Да тут мять и мять! Есть где порезвиться!».
Постепенно, вроде как и ненароком, «лекарь» все больше и больше сдвигал покрывало к ногам и, наконец, увидел все «богатство». Задница ее была крепкая, широкая, смачная!
Варвара не противилась «охальнику». Так что, оставив более тщательное исследование на потом, он перешел к ногам. Бедра… почему-то Юрию захотелось назвать их именно — ляжками, были тоже весьма аппетитны.
«А то, что они пока так крепко сжаты — это временное. Это препятствие мы устраним!».
В процессе Плещеев так увлекся, что даже и не расслышав сразу, что женщина начала прерывисто дышать и даже постанывать. Ноги ее расслабились, и уже без труда пустили меж себя руку наглеца.
«М-да… а она — готова!».
Варя затихла, когда он, плюнув на всю мишуру якобы лечения, принялся судорожно раздеваться. И охнула, когда он, навалившись на ее, вошел. Приподнявшись над ее телом, он периодически наклонялся, чтобы с чуть слышным рыком покусывать ей плечи и шею. Движения, сначала чуть заметные, становились все более размашистыми и резкими. Юрий пропустил тот момент, когда женщина, задрожав, обмякла. Но даже заметив это, продолжал наращивать темп — все сильнее, сильнее. Крепче!
«Как там было? Быстро. Очень быстро. Гораздо быстрее. Быстро, как только возможно. И — еще быстрее!».
Примерно на третьей странице, купчиха снова принялась стонать, а потом и подаваться ему навстречу. Еле слышимые поначалу шлепки тел становились все громче, переходя в оглушительную фазу.
«Эдак она меня еще и скинет!».
Гусар ухватил бедра женщины и рывком на себя заставил ту встать на четвереньки.
«Вот так-то будет лучше!».
«Блин! Но до чего же кровать неудобная! Да и скрипучая же — до умопомрачения!».
Варвара и сама уже порыкивала, вцепившись зубами в кружевную наволочку верхней подушки. А потом принялась подвывать — форте… фортиссимо…
— Нет… Нет, нет, нет… Не в меня! — простонала она.
«Было бы сказано!».
Гусар рывком подтянулся к спинке кровати и, воспользовавшись тем, что женщина тяжело дышала, втягивая воздух широко раскрытым ртом…
— М-м-м-м…, - вроде бы возмущенно, но руки Плещеева были явно сильнее, и прижимали голову Вари к себе крепко.
Когда он закончил содрогаться, предупреждая ее возмущенную отповедь, он потянул купчиху на себя и просунув руку ей между ног, положив ладонь на лобок, выдав все, что мог из своего запаса накопленной природной силы. Женщина задохнулась, потом, проглотив все возмущение, охнула утробно и упала ему на грудь.
«Вот так-то, мля! Кто читер? Я читер!».
Чуть погодя, отдышавшись, со всхлипами, она все же укоризненно спросила, не поднимая головы:
— Что ж вы так-то… Юрий Александрович. Зачем вот так…
— Милая! Разве я чем тебя обидел? Разве тебе нехорошо было? — воркующим шепотом.
Варя помолчала обдумывая.
— Хорошо. Очень хорошо… Но зачем же… в рот-то?
— Я хочу, милая, чтобы меж нами не было ничего, чтобы мы… я или ты назвали бы предосудительным. Ничего не стыдно, нечего стесняться! Тебе хорошо, мне — хорошо. А все прочее — вздор и досужие сплетни. Разве не так?
Женщина помолчала, а потом сдавленно ответила:
— Никогда я такого даже в мыслях… А уж чтобы позволить такое…
— Милая! Я хочу тебе отдаваться полностью. И жду от тебя такого же. Разве это неправильно? Все это останется меж нами, не так ли? Так что — прочь стыд и стеснение! Согласна?
И он, чтобы ускорить ее положительный ответ, принялся поглаживать женское тело. Медленными ласковыми движениями, почти невинными. Потом — все более настойчивыми и бесстыжими. Пустил в ход губы и язык…
— Юрий… Александрович! Ну хоть свечи давайте задуем…, - простонала она.
— Нет, милая. Я хочу, чтобы ты видела меня, я хочу насладиться видом твоего прекрасного тела!
Когда она уже была готова к продолжению «бесстыдства», запустив пальцы к ее густые растрепавшиеся волосы, он вновь потянул ее голову вниз.
— Что… опять? — широко раскрыв глаза, Варя смотрела на него испуганно.
— Ты попробуй! Попробуй сама. Вот увидишь — через малое время тебе и самой это будет нравиться…
— М-м-м…, - она чуть освободилась, — Но… Но я же не умею!
— Ничего страшного. Давай я тебя научу! Вот так… да…
Плещеев сидел под домашним арестом.
«М-да… Ничего не предвещало, ага… И бум-с — как гром среди ясного неба! Хотя… Можно было предугадать, что эти «проделки» могут повлечь за собой. Да, можно было! Колоссальный разъеб получился! Шкандаль… аднака!».
Подпоручику ничего не оставалось, кроме как подтрунивать над собой. Вернувшийся в Пятигорск подполковник Веселовский, сначала принял доклад, поспрошал о подробностях. И… Плещеев снова ничего не сказал о кровавости воздаяния. Ибо — «Знала кошка чью мясу съела!».
Но через пару недель подполковник вновь вызвал к себе Плещеева. С некоторым удивлением Юрий заметил у штаба и Нелюбина, и Подшивалова.
«Это «жу» — неспроста!».
А потом, в кабинете у «начштаба»…
«Ай-яй-яй, господин подполковник! А еще говорили, что русский командно-матерный был придуман сугубо командирами Рабоче-крестьянской Красной Армии. Выходит — нет, и доблестными офицерами Русской императорской армии он вполне используем!».
Хорошо еще, что подполковник орал не сильно, и к тому же… Рузанов, видимо, будучи в курсе дела, постарался обставить так, чтобы рядом из господ офицеров никого не было. А то бы пришлось… Веселовского на дуэль вызывать — за умаление чести офицера!
У самого Плещеева вопросов по поводу такой вздрючки не было. Морально-то он уже был готов. Да и по форме… Он же родился в куда более свободном обществе, в реальности будущего, а потому… уже не был «целочкой» в таковых взаимоотношениях с руководством. Попадать под такой «каток» самому — не приходилось, но… наслышан, наслышан!
Находясь «на ковре» начальства, в «коленно-локтевой позиции», Плещеев искоса поглядывал — оценивал реакцию своих «подельников». Подшивалов был явно подавлен происходящим. А вот Нелюбин… Нелюбин имел вид — как и положено — «лихой и придурковатый»!
«Хитрец! Ой, хитрец! Был бы он котом, я бы с уверенностью мог предположить, что в тапки Веселовского он нассыт этой же ночью!».
Наконец, подполковник выдохся. Оно и правда — кому интересно орать, топать ногами и материться, когда подчиненные не перечат? Никому не интересно! Ибо опираться при любом действии — и «взъеб-тренаж» здесь был не исключением — полагается на среду, сопротивляющуюся воздействию, то есть — твердую. А когда сия среда — не твердая, и не мягкая, а как бы… никакая, то и никакой опоры на нее — не получится!
— Ну ладно… унтер Нелюбин! — кивнул скорее своим мыслям Веселовский, — Охотнички… они и сами привыкли по лезвию ходить, со смертью в обнимку. То есть — ни своей жизнью не дорожат, ни к чужим — пиетета не испытывают. Ладно — казаки! У тех счеты с горцами — давнишние, крови меж ними — предостаточно. Но — вы, подпоручик! Как вы могли… Как вы могли допустить такое… обхождение с пленными? С телами убитых врагов?
«А вот тут — не верю! Переигрывает подполковник. Что — он не знает, что при необходимости пленных допрашивают без лишних сантиментов? Ага… два раза — верю! Отслужить больше двадцати лет, участвовать в нескольких компаниях и остаться в белых перчатках? Ну-ну… Тем более что он — квартирмейстер, то есть должностное лицо, отвечающее в том числе и за разведку в зоне ответственности. Хреновый актер, господин подполковник!».
— Что вы молчите, господин подпоручик?! Сказать нечего?
«Да-да… «а настоящему мужчине — всегда есть что сказать!».
Чуть заметно Плещеев пожал плечами, дескать — да, сказать нечего. Повинную голову — меч не сечет! Хотя… сечет, конечно, да еще и как. Но это — при желании таковом у начальства. И вот, похоже, было, что такового желания у Веселовского не было! Номер отрабатывал, господин подполковник!
«Интересно — «Кто Хмыренку про Хмыря накапал?».
Вариантов-то было — более чем достаточно. Могли казачки проболтаться? Могли. Вот с охотниками — не было уверенности в их болтливости. А казачки — могли. Тем более что далеко не все были согласны с действиями Плещеева и ногайца.
«Тогда уже многие морщились и головами качали!».
«Сучёнок еще мог, так опрометчиво оставленный в живых. Он-то уж наверняка не молчал. И еще важно — кто его допрашивал, уже здесь. На Большой земле, так сказать!».
— Ну так что же… господин подпоручик? — снова обратился к нему Веселовский.
Плещеев вскинулся, демонстративно щелкнул каблуками парадно-выходных сапог от вицмундира. Сапоги эти позволяли такое, не то, что гусарские ботики или татарские ичиги.
— Господин полковник! — «Ну да, здесь уместно по армейской привычке упустить предлог — под-. И начальству приятнее!», — Разрешите свои соображения высказать более приватно!
Юрий чуть покосился на нижние чины. Вообще-то, понужая подпоручика в присутствии нижних чинов, коими, без сомнения, были и унтер, и урядник, Веселовский явно был неправ. Но! Тут был нюанс: Плещеев сотоварищи был в одном поиске, в одной разведгруппе. А Нелюбин и Подшивалов, если разобраться, командовали своими подразделениями — каждый своим. Получалось, все трое — командиры.
«Подельщики», «соучастники». Члены устойчивой преступной группы, в простонародье именуемой — шайкой!».
Веселовский чуть подумал, кивнул своим соображениям и распорядился:
— Вы, орелики, далеко не отлучайтесь! Разговор с вами еще будет. Есть повод, кроме озвученного…
Когда охотник с казаком вышли, Веселовский, выпустив пар и изрядно понурившись, кивнул Плещееву на стул:
— Присаживайтесь, господин подпоручик! И… можете закуривать… Так, я все же хочу узнать, из каких таких соображений вы позволили подчиненным подобные действия.
— Господин подполковник… Вы сами знаете, что длительное время я готовил анализы действий и методов как противника, так и наши, собственные. Кроме прочего, мной был осуществлен сбор статистики за прошлые годы. По моим выводам, ежегодно части русской армии теряют в боях с горцами, и что хуже — при нападениях и в засадах — до тысячи человек. Это только убитыми! И примерно вдвое больше — ранеными. Вам, господин полковник, не хуже моего известно, что очень часто туземцы позволяют себе действия в отношении захваченных солдат и офицеров, которые иначе как зверствами не назвать. Самые изощренные пытки, древние способы казней — все идет в ход у этих дикарей. Мало того… Даже за прошлый год было совершено более двадцати нападений… Это на линии от Пятигорска до Моздока! Более двадцати нападений на мирных поселенцев, цивильных граждан. Как мужского, так и женского пола. Причем методы при этом у абреков ничем не отличаются от методов, применяемых к военным чинам. Пытки, убийства, зверские, групповые изнасилования женщин и даже — детей! И как, по-вашему, я должен относиться к этому? С волками жить — по волчьи выть!
— Голубчик! — Веселовский с явным пониманием обратился к Юрию, — Я все понимаю, но нельзя же так…
— Позвольте спросить… А кто и как именно донес вам о случившемся?
Веселовский хмыкнул:
— Ну… Кто — я вам не скажу. Просто имейте в виду, что по ту сторону гор есть люди… Нет, они не наши агенты. Просто они имеют здесь свои интересы, не связанные с боевыми действиями. Вот… доносят иногда о сложившейся обстановке… Это лишь подтвердило слова того молодого разбойника, которого вы притащили с собой. И сейчас, я вам скажу — многие, очень многие из горских племен возмущены тем, что произошло. И это, несомненно, повлияет на их отношения к нам!
— Позвольте усомниться, господин полковник. Их отношение к нам и так далеко не дружественное. И ничего это не изменит. Ни-че-го! Возмутились, говорите? Пусть эти возмущенные приходят, встретим! А вот мирных трогать — не моги! Вот вообще — не смей, иначе будет очень больно. Вот так я рассуждаю… Я вообще бы… будь моя воля — за каждого убитого солдата убивал бы по десять горцев-мужчин. Институт аманатов они же сами и придумали! Убили солдата — получите ответ. И — либо они поймут, что… нельзя. Либо — у них мужчины кончатся! А за мирных… особенно — за детей я вообще бы сжигал парочку аулов, со всеми их выводками. Тем более что они из поколения в поколение воспитывают их в ненависти к нам. Не мы начали эту войну, не мы! Еще тогда, когда именно из Степи приходили грабители, убийцы, насильники. Заметьте — не с Руси в Степь, а совсем даже наоборот. Да они же и друг друга — режут, грабят, воруют женщин и детей. Продают их как скот туркам и между собой. Как к ним можно относиться?
— М-да… Юрий Александрович… Как-то отравил вас Кавказ, — грустно покачал головой Веселовский.
— Ничего подобного! Мы забываем, что нашу незлобливость, отходчивость и терпение они воспринимают сугубо как слабость. Сильный здесь имеет право на все. Они так веками живут. А потому… «Мне отмщение и аз воздам!».
Подпоручик еще немало говорил с подполковником. И вроде бы Веселовский с пониманием отнесся к его словам. Понял, но вот — принял ли?
— Здесь же еще что… Юрий Александрович… Полагаю, что найдутся среди наших офицеров и те, кто осудит вас. С такими-то методами. Как бы вам обструкцию не объявили!
— Дураков учить — только время терять! А умные, опытные офицеры меня поймут. Они и сами повидали уже многое. И в отношении горцев не обольщаются!
— М-да, Юрий Александрович! Непросто вам служить будет, непросто. Лет эдак пятнадцать назад, при Ермолове… М-да-с… Тогда несколько по-другому все было. А сейчас Петербург диктует политику умиротворения… Вы слышите — умиротворения туземцев! Хотя… Возможно, назначение командующим генерала Засса свидетельствует, что политика в этом вопросе вновь переменится. Поживем — увидим! А пока… мне нужно отлучиться на час-полтора. Берите-ка вы своих… головорезов, да ступайте в трактир, пообедайте. Но! Вина много не пить, ибо к семнадцати часам я вас жду назад. Разговор у нас будет, и разговор серьезный!
«Х-м-м… а о чем разговор? Хотя чего гадать: придет время — скажет!».
Выйдя из штаба, Юрий взглядом нашел «подельщиков» и махнул рукой:
— Пошли в трактир, пообедаем!
Под плотный обед, ограничившись стопкой водки — «Не пьянки ради, а аппетита для!» — повели неспешный разговор. Нелюбин посочувствовал подпоручику:
— А ведь и правда, ваш-бродь, как бы вам солоно не пришлось-то — в общении с господами офицерами. Вы уж простите, но среди вашего брата встречаются такие блаженные, что диву даешься. Порой к врагу относятся лучше, чем к нашему брату — простому солдату. И ведь видно же — сколь многих захватила эта дурацкая мода на черкесский костюм! В горах — понятно, удобнее так. Но ведь он и в горы-то никогда не пойдет, не нужно это ему. Но вот с костюмом тем — восхваление этих горцев пошло. Дескать, и смелые они, и умелые. Храбрые до одури. А того не видят, что это только одна сторона целкового. А на другой-то стороне — что? Дикость, жестокость, кровожадность без меры. Хуже волка, ей-богу! Волк-то что? Он, когда сытый, скотину резать не будет. А эти… абреги — они и голодные режут, и сытые — тем хуже. Тогда они куражиться начинают!
Плещеев пресек разглагольствование унтера:
— Ладно! То беда небольшая. У меня и так-то знакомцев особенно нет, поэтому та потеря невеликая.
— Зря все же мы так-то… с дохлыми этими…, - почесал затылок Подшивалов, — Надо было просто зарезать их и делу конец. А сейчас — шуму будет…
Макар зло ощерился:
— Ничё! Проглотят, не подавятся. Глядишь — так бы еще раз десяток, подумали бы копченые как мирных резать, да баб сильничать!
— Я вот думаю… порочная то практика — их убитых горцам продавать. Если еще на обмен наших павших… То да, дело нужное, похоронить тела своих как положено. А продавать… А так бы — пропал с концами, и пусть думают, в каком овраге его волки доедают! — раздумывал подпоручик.
Нелюбин поддержал его:
— И правильно! Мы вот когда в горы идем — разве продаем местным тех, кого порешили? Да мы бы уж озолотились в таком разе!
Ефим засмеялся:
— Да у вас же разве есть такая возможность? Глупость это! Как бы вы потом оттуда ноги унесли?
— Ладно! То не нами начато, не нам и заканчивать сие! Вы мне лучше скажите: что думаете — о чем разговор будет? — спросил Юрий.
Ефим пожал плечами, а Нелюбин усмехнулся нехорошо:
— А чего тут гадать? Загонят нас куда ни то, куда черти еще не заносили. Там, где пожарче, да злых абреков побольше. Да ладно, чего там?! Наше дело телячье… Лучше о хорошем поговорим — о дуване, да о монете звонкой. Получается, у нас двадцать три лошади. Все — хорошие или еще лучше. Кабардинцы! Вы, ваш-бродь, не передумали ли коняшку брату Василия отдать? Нет? Ну, тогда — двадцать две лошадки. А это, если на круг — две, а то и две с половиной тысячи рубликов. Да еще справа всякая. Там тоже есть очень даже ничего и шашки с кинжалами, и ружья с пистолями. Еще клади — тысяча, а то и полторы! Предлагаю не спешить с продажей: сейчас приезжие на воды повалят. Много их будет, а там люди все денежные, не бедные. Может, выйдет и подороже, что продать.
И Подшивалов с Макаром принялись считать доли — пять, значит, Плещееву, да по три — им двоим. Погибшему тоже три доли — родным. Остальным — по доле. Выходило — очень неплохо! Рядовым — по сотне, а Плещееву — целых пять сотен, что его откровенно радовало!
В назначенное время Плещеев, Нелюбин и Подшивалов сидели в кабинете подполковника Веселовского. Хозяин кабинета расхаживал позади стола, вынуждая время от времени сидевших выворачивать шею, когда Веселовский обращался к тому или иному.
«Где-то я читал, что Сталин вот также любил ставить подчиненных в неудобное положение. Видно, прием этот давно придуман!».
Веселовского интересовало, как далеко заходили охотники в этой части Кавказа. Нелюбин пояснил, что верст на тридцать округу точно знает. Дальше… Дальше еще на двадцать — бывал несколько раз, но не более. Подшивалов же на аналогичный вопрос ответил, что неоднократно бывал в Тифлисе, Владикавказе. Хаживал по горам в области Сванов, но вот далее к западу, ближе к Черному морю — не бывал.
— Понятно…, - разочарованно пробормотал подполковник, — Значит, надо озадачиться проводником.
— Господин подполковник! Может, вы прямо скажете, что вас интересует, а мы уж сообща подумаем, как это выполнить! — предложил Юрий.
— Выполнить, выполнить…, - с досадой произнес Веселовский, — Вот что я вам скажу… То, что на Кавказе вовсю промышляют агенты Стамбула — это вы и сами знаете. То известно всем. На юге Дагестана и вдоль Каспийского побережья — там все больше персы шалят. Но то от нас далеко и пока нам неинтересно… А вот здесь, у нас под носом… Оружие, деньги, припасы разные — порох, свинец… Все это сочится от наших недругов весьма изрядно. И все это — существенно подкрепляет это противостояние с Российской империей. Это понятно?
Присутствующие нескладно, в разнобой подтвердили, что — да, понятно.
— А как это все сюда попадает? С юга или с побережья? — спросил подпоручик.
— И так, Юрий Александрович, и эдак! Южные тропы — то все больше забота руководства в Тифлисе. А вот с побережья… Это к нам ближе, а, следовательно, более интересно. Слабы на берегу еще наши позиции. Береговая оборонительная линия вроде бы и создана, но… Небольшие крепости, шверпункты, а то и отдельные редуты, соединенные тонкой прибрежной ниткой дороги. Отойди чуть в сторону от крепости — и все, нет там нашей власти. А патрулирование по морю пока еще крайне жидкое, хлипкое и очень… периодическое. Вот и тащат к нам с Турции все что ни попадя. А отсюда — захваченных в набегах рабов. Точнее и скорее — рабынь и детей малых. Очень уж там ценятся кавказские женщины.
«Подельщики» переглянулись: «Только что об этом разговор был!».
— Да и эмиссары турецкие очень уж вольготно там себя чувствуют — как у себя дома шныряют! И, стоит признать, хоть до нас и доходят разные сведения, но они часто слабо проверяемы и больше походят на слухи. Но вот что интересно… Тот молодой абрек, которого вы в первый раз притащили, упоминал про некоего рыжего турка, что гостил у убыхского вождя. И еще рассказал тот парнишка, что вроде бы «рыжий» этот… уже не раз там мелькал. В разных местах.
Веселовский расстелил на столе карту и обвел пальцем одну из областей к юго-западу от Пятигорска.
«Эгей! Да это же… верст двести от нас! Ну… пусть не двести, но — больше сотни — точно! Туда просто так-то, по горам идти неделю будешь, а если скрываясь, тишком… А если «пошуметь»? Да на нас там все окрестные джигиты слетятся — как мухи на… к-х-м-м… мед. Как-то… Похоже, что задание — в один конец. Он что… Веселовский — не понимает этого?».
Подшивалов — это было заметно — с весьма кислой миной уставился на карту. Нелюбин был задумчив, но тоже — невесел.
Веселовский был вовсе не дурак, и реакцию подчиненных отследил:
— У нас есть там люди, которые могут приютить и спрятать. На время, конечно… А потом и провести назад, так, чтобы никто не узнал.
«Ага-ага… прямо вот так все просто. Тогда, что же любой казачьей полусотне не предложили такое?».
— Но нужны люди, которые по горам ходят привычно! — пыхнул трубкой подполковник.
— Господин подполковник…, - начал Нелюбин, — Такое дело с кондачка не решается! Да и у меня… задача же какая? Патрулировать окрестности Пятигорска. Верст тридцать-пятьдесят к югу — это понятно. А вон туда… Это надо с господином капитаном Васильевым разговаривать…
— Это все — понятно! — кивнул «начштаба», — И с Васильевым я свяжусь и с вашим командованием полковым согласую. Думаю, вполне смогу на все лето ваш десяток к себе вытребовать. Да и не говорю же я, что прямо вот завтра туда идти! Нет… Подождем, пока весенние воды с гор сойдут, пока ручьи да речки в берега вернутся. А вот ближе к середине лета… А вы пока, унтер, как более опытный охотник, подумайте — сколько человек вам нужно, кто нужен, какое снаряжение, лошади ли… Или лучше пешком идти?
— А мне что делать? — поинтересовался Плещеев.
— Вам? А что — вам? Вы, Юрий Александрович, как я знаю — в последнем деле вновь рану получили, не так ли?
Рана на плече подпоручика уже практически затянулась, но продолжала немного ныть и стесняла движения рукой.
— Вот и лечитесь! Если вы пойдете с десятком Нелюбина, то вы мне здоровым нужны. Еще… подумайте — может, какие соображения возникнут. Десяток же ваш, урядник…
Веселовский повернулся к Подшивалову:
— … поступает в распоряжение штаба линии. Курьерская и фельдъегерская служба, поручения разные. И под рукой будете, если все же надумаем наведаться к тому рыжему в гости. Все понятно? Вопросы имеются? Нет? Ну вот и правильно — планы, пусть и дальние, я вам обрисовал, думайте…
А еще через три дня Плещеева попытались убить.
Выехав из дома в намерении посетить дом графини Воронцовой — для лечения хозяйки и Софочки, которая почему-то вдруг решила «крутить динамо» …
«С чего бы вдруг, а? Все какими-то намеками да отговорками. Улыбочки эти — лукавые! Как понять этих женщин?».
… он верхом объехал рыночную площадь. Чуть придержал коня, пропуская следующие по довольно узкой улочке телеги, как вдруг что-то кольнуло его, сбило с мысли…
«А чего это арба с хворостом так поздно на рынок следует? Местные же пораньше приезжают. Да и обычно такие дровосеки развозят свой товар с рынка в сопровождении — дворника ли, слуги ли хозяев дома, которые и показывают продавцам, куда везти, да где сгружать!».
С передка арбы вдруг сорвался пацан лет пятнадцати и с диким визгом бросился к нему, размахивая кинжалом. Юрий по наитию пнул «визгуна» в грудь и даже попал, отбросив нападающего в сторону. Конь под ним взвился на дыбы и заплясал со ржанием. Подпоручик увидел, как поднявшийся на арбе седобородый старик вытаскивает из-под хвороста не менее древний карамультук. Времени за пистолетом тянуться не было, и Плещеев метнул в старика нож, вырвав тот из ножен на запястье. Попал, что характерно! Пацан, кошкой изогнувшийся после пинка, бросился на гусара вновь. Но тут уж не сплоховал его конь! Чёрт снова поднялся на дыбы и с храпом забил передними ногами. И пацан рухнул на землю.
— Готов! — констатировал какой-то солдат, подскочивший сюда на подмогу офицеру, — Ишь как башку-то ему жеребец размозжил!
Смотреть на мальчишку было неприятно, с разбитой копытом головы в пыль дороги обильно текла кровь. Подпоручик подошел к завалившемуся на хворост старику и выдернул из груди того нож, вытер о полу пропыленного чекменя.
— Вот сучёнок! Коня порезал! — пробормотал Юрий, разглядывая длинную царапину на правой ноге жеребца.
«Съездил, мля… поблядовал! Ладно… возвращаться нужно. Рану коню промыть да полечить. Тут, похоже, серьезного ничего нет!».
Прибежавшему патрулю во главе с незнакомым унтером, Плещеев кивнул на убитых, объяснил ситуацию.
«Интересно — они шли убивать именно меня? Или так — на кого Аллах пошлет? Скорее — первое!».
— Вот и посидите дома, голубчик! Нечего вам лишний раз по городу шастать. Считайте себя под домашним арестом, господин подпоручик! — подвел итог докладу Веселовский.
— Позвольте… господин подполковник! — опешил Юрий, — За что же домашний арест?
— А то не за что? — притворно удивился «начштаба», — Да вы, батенька, с памятью поссорившись? Могу напомнить… Первое — это нарушение обычаев и правил войны. Второе… Второе — убийство двух местных жителей. Я понимаю, что они на вас напали, пытались убить. Но! Пока идет проверка, извольте не отлучаться с места жительства. Вот так! Отдыхайте, господин подпоручик. Отдыхайте!
«Дахусим!» — пробормотал подпоручик про себя волшебное заклинание, — «Что у меня, занятий не найдется? Да — полно! Тем более что это вынужденное затворничество долго не продлится. Веселовский сам сказал: к середине лета надо будет организовать и провести тот опасный рейд. Да, из разряда: «Пойди туда, не знаю куда! Найди то — не знаю что!». Будем искать по всему западу Среднего Кавказа некоего «Рыжего», который предпочитает говорить по-турецки!».
В силу характера Плехов имел склонность к упорядочиванию своего собственного жития. Здесь, видимо, повинны были и гены: батя — строитель, специальность, приучающая к порядку в деятельности, мать — бухгалтер, что тоже… Потом — юрфак универа, общая усидчивость и скрупулезность в изучении различных отраслей права. Аналитические способности, пусть и не такие, природой данные, как у Светки Чертковой.
Только вот взбрыки сознания и эмоций порой… Ну, тут уж Евгений возлагал вину на некоего Каннута и, отчасти на самого Плещеева.
И вот в последнее время бытие подпоручика, с этими продолжительными рейдами изрядно отличалось от того, к чему привык и что нравилось. А потому, получив возможность вынужденного отдыха, Юрий решил заняться некоторым перфекционизмом. Внимательно осмотрев бывшую комнату поручика Гордеева, он через Некраса нанял небольшую бригаду рабочих, что довольно быстро — буквально в несколько дней, привели в порядок это помещение.
«Здесь будет спальня! Моя комната чуть побольше, а потому там останется что-то вроде кабинета!».
Воспользовавшись появившимися деньгами, Плещеев, посмеиваясь над собой, оформил эту спальню в духе… этакого гарема — низкая, но широкая кровать, которая уже была в наличие; обилие ковров вокруг — как на полу, так и по стенам; и просто россыпь подушек различной мягкости и размеров. Получилось немного темновато, но… Вполне! Зона интима холостяцкой берлоги!
«Зеркала бы еще — над кроватью! Но, блин, недешевы они сейчас!».
В углу расположился небольшой поставец с самой необходимой посудой сверху, а в нижнем отделе, с двумя створками — немногочисленные пожитки и белье, как постельное, так и нательное. Дополнял немногочисленную мебель этой комнаты платяной шкаф с одеждой.
Разбирая и сортируя свое имущество, с некоторым удивлением Юрий обнаружил деревянный ящик. Старая полировка была изрядна побита, потрескалась потемневшим от времени лаком.
— Некрас! А это что такое? — ткнул пальцем в ящик подпоручик.
— А-а-а… это… А вы что же, батюшка, не помните разве? — немного удивился денщик, — Тоже… как его там? Несессер, во! Вам же, вы сами говорили, его тетушка московская презентовала. Перед отъездом сюда вы у нее в гостях были. Вот она, стал-быть, и отдала его вам. Это ейного покойного супруга вещь…
— М-да? Чего-то и не припомню…
Плещеев, как было уже сказано ранее, бывал несколько раз в гостях у этой тетушки, бездетной вдовы.
«Ага… Правда, насколько помнится, те дни Плещеев неудержимо заливал горе случившейся опалы и ссылки на Кавказ. Может, потому так все слабо припоминается? Тогда же… вроде бы и с сестрицей сводной повидался. Но там — вообще все смутно и непонятно. Лишь общее неприятное впечатление от нехорошего скандала, в который превратилась та встреча! Ладно, любопытно посмотреть, что это за несессер!».
В реальности, неоднократно разъезжая по командировкам, Плехов, естественно, имел несессер. Но та небольшая кожаная сумка на замочке-молнии никак не напоминала этот вот сундучок.
«А вещица интересная! Правда — явно знавала лучшие времена. Видно, что лет ей уже немало!».
Разобравшись с защелкой, на которую закрывалась крышка, подпоручик поднял последнюю.
«О как тут… интересно и замысловато получается!».
Под верхней крышкой имелось немаленькое зеркало, что тоже имело вид весьма ненового. А потом — многочисленные отделы и отдельчики, выдвигающиеся и раскладывающиеся в разные стороны. Чего тут только не было! Одних ножниц — пять: от больших, по виду совсем напоминающих портняжные, до совсем небольших, маникюрных.
Щетки…
«Ну — это явно одежная. Вот эта… а хрен его знает, для чего она! И совсем небольшая. Ага… расчески. Большая — это для волос на голове, вот эта… не знаю для чего! А эта, коротенькая и узкая, на ручке — усы, что ли, расчесывать?».
Флакончики, пузырьки, шкатулки и шкатулочки… Большинство содержимого — непоправимо испортилось и даже засохнуть успело. Только и можно было предположить, что вот это — было кремом, а это, похоже, пудра, засохшая в брусок.
Выходило, что когда-то полный комплект всего этого, по мере выхода из строя или утраты отдельных предметов, доукомплектовывался подходящими по размеру. Потому часть из предметов была явно серебряной, часть — по виду — из бронзы, а некоторые — медными.
Ниже — еще один выдвижной ящик — только уже с походно-полевой посудой. Даже кофейник медный присутствовал! Рюмки серебряные, вилки-ложки дополнялись простыми тарелками из обливной керамики.
— Старый уже несессер! — прокомментировал его интерес Некрас, — У вашего-то батюшки такой же имеется. Но поменьше этого. И комплект весь серебряный…
Для наведения окончательного порядка в комнате была приглашена горничная. У Паши уже явно виднелся небольшой животик, что выступал из-под юбок забавным холмиком. Женщина была явно чем-то недовольна, потому, прибираясь, принялась что-то бубнить себе под нос. Поначалу Плещеев не прислушивался, занимаясь разбором имеющегося имущества, но потом…
— Стало быть, добралась эта грымза до сладенького! Как та кошка до миски со сметаной! — бормотала Паша.
Юрий прислушался, а потом, заулыбавшись, встал и, подойдя к горничной, обнял ее.
— Ты чего сердитая такая?
Не встречаясь с ним взглядом, но замерев под его поглаживаниями, женщина вздохнула и негромко высказала обиду:
— Я говорю… значит, все-таки… затащила она вас к себе в койку, да?
— Ты про Варвару сейчас? — засмеялся подпоручик.
— Ну а про кого еще-то? — насупилась Паша.
— Ну-ну-ну… не ревнуй, милая! У меня и до того женщины были. Да и сейчас… Так что, ревновать — это дело зряшное! Неужели тебе меня мало?
— Да вот… Редко что-то вы меня к себе звать стали! — осмелилась женщина на прямое обвинение.
— Так ведь я и дома с наступлением тепла стал реже бывать. Да и ты — в положении, значит, пошалить так, как раньше — уже не выйдет!
— Но вы же сами говорили… что можно, если аккуратно…
Юрий повернул ее к себе, погладил по волосам, забранным под чепец, нежно поцеловал в губы. Потом прошелся ладонью по выступающему животику.
— Я смотрю у тебя все в порядке со здоровьем. И младенец растет хорошо — я не вижу никаких проблем.
— Так может… Ну…
Паша, глядя ему в глаза, поддернула юбки и присела на колени.
«Ох, хорошо! Научилась она… Молодец какая!».
— Подожди, милая! Я хочу, чтобы и у тебя удовольствие было…
Плещеев потянул горничную на ноги, развернул к себе спиной.
— Обопрись о столик. Вот так. И аккуратненько, чтобы не повредить ни тебе, ни младенцу…
Когда повеселевшая Паша уже собиралась уходить, Плещеев сказал:
— Ты меня не ревнуй! Если мы с тобой и Варварой меж собой ругаться не будем, то и ты недовольной не останешься, и она в накладе не будет. Поняла ли, милая?
Горничная остановилась, задумавшись, а потом несмело обратилась:
— Ваше благородие, Юрий Александрович! Позвольте с просьбой к вам обратиться?
Плещеев хмыкнул и разрешил.
— Захар мой… Бестия эта рыжая. Простыл ведь по весне! Телега как-то в ручье застряла, вот он и вытягивал ее. Ноги застудил. Вроде и вылечился, да все кашляет, да говорит, что в поясницу у него отдает. Христом-богом прошу — поглядите его, а? А ну как эта хворь и далее грызть его затеет?
Юрий поморщился, но был вынужден согласиться. Осмотрев рыжего приказчика, Юрий вынес вердикт, для себя, прежде всего:
«Я бы назвал это бронхитом. Не особо сильным и вне стадии обострения. Почки еще, видимо, подстужены. Ну, это мы быстро наладим!».
Плехов чувствовал, что его внутренний запас силы… Подрос, что ли? Вроде бы и не слишком заметно, но ему уже не было необходимости после каждого лечения бегать и «обниматься с березками»! И какой-то минимальный уровень уже пополнялся сам. Навыки, похоже, росли.
Можно было ограничиться парой сеансов, но Юрий решил довести дело до конца. Привел в норму легкие и почки приказчика, занялся общим фоном здоровья. Разминая в очередной раз рыжего прощелыгу, от скуки больше Плещеев спросил:
— А что, Захар, ты с батюшкой Варвары, хозяйки нашей — знаком ли?
Рыжий приподнял голову от кровати, где и происходило лечение:
— С дядькой Никитой, что ли? Вестимо, знаком! То дядька же мой… Как не знаком-то?
— Так ты, выходит, брат Варвары, что ли?
— Не… не брат. То я только так сказал, что Никита Саввич — мой дядька. Так-то, получается, он мой дед. Не родной, правда, а троюродный, выходит. Мамки моей двоюродной тетки сродный брат.
«М-да… Хрен пойдешь! «Нашему забору — троюродный плетень!».
— И как он купец — крепкий ли?
— Так все дело — под ним же! Варвара-то… так только хозяйка. Можно сказать, представитель семьи. А за весь товар, как проданный, так и купленный — я перед Никитой Саввичем отвечаю.
Юрий хмыкнул:
— Прямо вот ты отвечаешь? Не Варвара?
Захар заверил:
— Говорю же… Варвара — она только отца представляет. А все расчеты — то на мне всегда было…
— Так что за купец-то Никита Саввич, дед твой. Купи-продай, или что серьезное?
— Скажите тоже, ваш-бродь… Купи-продай! Не-е-е… Саввич крепко на ногах стоит! Окромя лавок у него еще и лабазы имеются. Мельниц одних — три штуки. А уж третий год он и с сахаром затеял дело. А что… Земли-то у него нет, вот он и заключил подряд с несколькими поселениями вкруг Ставрополя — свеклу они сеять начали. А он, стал-быть, ее у них скупает, да на сахар перерабатывает! Растет Саввич, пусть не быстро, но — растет! Масло давить начали. Сахар, масло…
— Погоди! Так, насколько я знаю, дело это такое… Так, с кондачка не получится! Это что же… Получается, у него и мастера-химики есть? Ну — кто ведь процесс-то ставит?
— Есть! Сначала-то он все больше с учителями разными советовался, кто в этой химии микитит. А потом уж пару скубентов к себе принял, из тех, что недоучки. Но — ничё-о-о… Он их и доучиться заставил, робют на него теперь.
«Трум-пурум-пурум-пум-пум… Х-м-м… Если у этого купчины есть какое-то производство и химики… Может есть смысл с ним попробовать поговорить по поводу всех этих новинок? И мин сигнальных и прочего… из моих задумок?».
— А вот… Кузня есть ли у него? Или какой цех по работе с металлом? — продолжал опрос Юрий.
— Есть! Даже не кузня… Мастерская — я бы так назвал. Не цех, но… Там они больше для себя работают. И на мельницах тех, и в маслобойке, и на сахарном заводике — всегда же что-то требуется. Вот — чтобы к другим не бегать, решил Саввич все это у себя изготавливать.
— Значит, говоришь… Развивается твой родственник, да? — спросил подпоручик.
— А то! Саввич — он такой, своего не упустит! Он, ваш-бродь, спит и видит — как бы со второй гильдии в первую махнуть! Это же… Это же — какой кураж! Купец первой гильдии! Не хухры-мухры, понимать надо! — Захарка вроде даже загордился, как будто это он сам собрался идти в купцы первой гильдии.
— А вот еще вопрос: он к нам в гости-то — не собирается ли? В Пятигорск-то?
— Почему — не собирается? Собирается! Он же хоть раз в год — но приезжает, своими-то глазами поглядеть — как тут все у нас. Чаще, конечно, дважды в год — весной и осенью. Но — раз в год, не реже, да побывает, проверит тут все!
«М-да… поговорить, что ли, с ним, с купцом этим? Вдруг, что и получится?».
После разговора с Захаром, во время очередной ночи в спальне купчихи… Точнее — в очередной перерыв между приступами «любовной лихорадки», как прозвала сие явление сама партнерша, разминая и массируя Варе спину и то, что ниже, Юрий спросил:
— А что, Варенька, приедет ли твой батюшка в гости?
Женщина, которая млела под его руками — казалось, что только не мурчала от удовольствия, замерла, а потом, потянувшись, спросила:
— Ну что вы, право, Юрий Александрович… Прям всю негу с меня согнали! Вопросы такие…
— Ну, как согнал — так и снова нагоню! — засмеялся соблазнитель-массажист, — Или не веришь?
Варвара осторожно вывернулась из-под него, села повыше на кровати, подтянув и подложив под спину подушку, поправила растрепавшиеся волосы и, усмехнувшись, признала:
— Как не верю? Верю… Вы порой одними касаниями меня в трепет приводите.
Она уже вовсе не стеснялась его и не просила задуть свечи. И, как он и говорил, вполне полюбила… К-х-м-м… Ласкать его губами и языком. И получалось это у нее все лучше.
Женщина хитро уселась, сложив руки под грудью, подняв их, оценила воздействие картины на гусара и подтянула ножки ближе к груди, открывая для взгляда красивые бедра.
— Юрий Александрович! Вот — так-таки и нужно вам в такой-то момент разговоры о делах заводить?
Плещеев обвел оценивающим взглядом всю картину, чуть усмехнулся:
«А она явно похорошела! И так-то была женщиной вполне симпатичной, а сейчас… Груди я ей поправил, кожа… ну — не то, что как у девушки стала, но… упругая, бархатистая. Бедра крепкие, литые. Животик, благодаря нашим «упражнениям» почти исчез. Да и вообще… Нет, определенно — хороша!».
— Нравлюсь? — женщина заулыбалась, верно оценив его взгляд.
— Очень! — признал Юрий.
Варя мгновенно сменила выражения лица и, надув губки, протянула:
— А ежели так… Так что ж вы… Ладно там — Пашка эта, мерзавка. Но ведь к вам и эти бегают… Девки оганесяновские. Яж не раз их видела, как они к вам приходят! Как вам не совестно… со шлюхами-то?
«М-да… Не успела какие-то отношения завести, и уже — ревность. Не-не-не… Этого нам не надь! Осаживать надо. Но — не резко!».
— А ты что же — ревнуешь, что ли?
Варя принялась накручивать локон на палец:
— Ну-у-у… Не то что ревную. Но… сие может же… У них ведь там, сколько кавалеров бывает? Да ведь и люди разные. А ну как — болезнь какая срамная?
Плещеев засмеялся:
— Варенька! Ты как будто забыла, с кем дело имеешь. Я ведь болячки всякие сразу вижу, мне даже не надо до человека притрагиваться. Да и подлечиваю я их…
— За плату, небось? — купчиха кивнула, ей это было понятнее.
— Нет, не за плату. Я фактически на них тренируюсь. Можно сказать — руки набиваю по лечению вот этому. Тебе же нравится, как ты сейчас выглядишь и как себя чувствуешь, да? Во-о-о-т… А на ком бы я так… упражнялся? И им польза, и мне — навыки.
— Вон оно как…, - протянула Варя, — Тогда… тогда понятно! Но ведь… Вы же с ними и… того! Или скажете — нет?
Плещеев снова усмехнулся, покачал головой:
— Варюша… А вот давай ты меня ревновать не будешь, ага! Тебе хорошо со мной? Хорошо! И для здоровья польза и для внешнего вида. Мне и самому приятно помочь тебе. Так что… давай без глупостей этих — ревностей всяких. Вот, к примеру… Я тут один амулетик решил сделать. Ну и пробовал — как оно может быть, да что у меня в итоге получилось. А на ком попробовать? Ну-у-у… вот только на них!
Женское любопытство — это дело такое, его если вовремя запустить, то оно все остальное собой затмит и все мысли дурные из головы — выдует!
— А что за амулетик? — ожидаемо подалась к нему женщина.
— Да вот…, - Юрий прошлепал к своей одежде и достал из кармана штанов коробочку с серебряной цепочкой и маленьким амулетом на ней. В виде сердечка.
Поразмышляв, он решил, что дарить Маше амулет из серебра несколько… расточительно. Хотя даже эта мысль была не главной! Просто на первых порах Плещеев решил подстраховаться: а ну как не выйдет? Или — выйдет плохо? Ладно, если девушка какую хворь подцепил — тут он ей помочь сможет. А если — «залетит»? А избавляться от плода Плещеев даже в мыслях не хотел. Вот не лежала у него душа к этому, и все тут! Потому подпоручик в очередной визит к «православному» ювелиру присмотрел набор из кубачинской бронзы. Та же цепочка вкруг пояса и маленькая подвеска на ней. Только — не серебряные, а — бронзовые! Но тоже — очень красивые, с растительным орнаментом и качественно сделанные. В довесок к этому амулету Юрий решил сложить в подарочный набор еще и браслетик. Только не принятый сейчас на Кавказе — массивный, дутый и с каменьями, а ту же цепочку — только плоскую, с застежкой. В комплект еще вошли и маленькие серьги и кулончик на шею. Все — также бронзовое, красиво покрытое зернью и канителью. Очень интересно и даже изысканно выглядели эти безделушки.
«Лев Львович» подобрал для подарка два набора — одни для Маши, другой — для Анфиски. Все это Плещеев тщательно «зарядил», а потом еще и проверял неоднократно — как быстро расходуется «сила». Оказалось, что предметы, если их держать рядом, почти не расходуют ее и как будто взаимно дополняют друг друга.
«Путанки» сначала с осторожностью и видимым недоверием взяли подарки, но потом, когда «распробовали» и убедились в их надежности… Очень бурно отблагодарили «лекаря»! Неоднократно они приходили к нему в гости, чтобы он мог проверить состояние амулетов, а также — состояние здоровья девушек. Все было в порядке! И потому сейчас…
— Ой, какая прелесть! — восхитилась Варя, — Только почему такая длинная цепочка? Ее что — в несколько раз на шею наматывать?
Плещеев объяснил. Подробно объяснил, рассказав, что девушки неоднократно приходили к нему именно за этим.
— Х-м-м-м… И вот прямо — точно-точно не понесешь? — закусив губку, задумалась купчиха, — И ничего со здоровьем не случится?
— Пока что опыт показывает, что — да: и не понесешь, и не заразишься! — подтвердил Плещеев.
— Как интересно-о-о…, - протянула Варя, — Так это же… Это же как выходит…
Женщина размышляла сейчас вслух, не обращая внимания на подпоручика.
— Это же — без страха блудить можно! — продолжала Варя.
Юрий хмыкнул:
— Только молвы все-таки нужно остеречься.
Женщина отмахнулась:
— Так это-то — понятно! Ой, Юрий Алексеевич! А ведь я вам таких клиенток быстро найду! У вас же с руками отрывать сии амулеты будут!
Плещеев с недоверием хмыкнул:
— Прямо уж! Пятигорск наш невелик. Сколько их таких продашь здесь? Три? Пять?
Варя засмеялась:
— Ничего-то вы, ваше благородие, не понимаете! Любовь-то… она не смотрит — Пятигорск-то или столица. Вот прямо с ходу знаю, кому штук пять предложить! А потом? Уже сейчас дамочки на воды прибывать начинают. А дальше? И все ведь хотят… ну… романтизм там, воды, господа офицеры…
Юрий пожал плечами. Он действительно до этого не был вхож в общество и не волочился за прибывшими на воды дамами.
Меж тем купчиха взяла верх над женщиной:
— А почем предлагать будете — не думали? Как не думали?! Ну что же вы так?
— Ну, полагал по себестоимости самого украшения, потом сколько-то накинуть…
Варя посмотрела на него, как на убогого:
— В самом деле? Вы сейчас не шутите? Нет, так дело не пойдет! — женщина была сейчас сама деловитость! — Я сама закажу несколько штук… Так! Штук пять — из серебра. Но вот пару, а то и тройку штук нужно делать из золота. И вы правы… Не нужно их делать массивными и большими. Такие вот — изящные вещицы. А почем… Тут нужно подумать! Для состоятельной женщины предложить такое задешево — заведомо заронить сомнения в действенности изделия и наложенных чар. Тут нужно бить на то, что это — редкость редкостная и цены немалой. Штучное изделие! Позвольте мне этим заняться, Юрий Александрович?
— М-да… Эксклюзив, однако! А впрочем — займитесь, Варенька. Надеюсь, что вы меня сильно не обманете?
— Ну что вы… Юрий Александрович! Я хоть и купчиха, но ведь и представление о честности имею. К тому же… как же я буду обманывать того, с кем мне так хорошо? — немного надулась женщина.
Видя, что Юрий улыбается, она сменила настрой и вновь с деловитым видом принялась расспрашивать.
— Да, эти женские дни должны прекратиться. Поэтому лучше дождаться прекращения оных в очередной раз и лишь потом — на второй или третий день надеть амулет. А еще через три дня… Да, уже можно быть уверенным, что он поможет. Что? Как назад вернуть, если хочет женщина понести? Да снять его и уже через неделю все вернется на круги своя.
— Юрий Александрович! А вот если моих близких знакомых полечить? Ну — очень близких! Конечно же — молчок! Да, я понимаю — можно сделать инкогнито. И конечно же, недешево.
Сговорились, что таковых людей Варвара сначала будет представлять ему просто за чаем как будто — ненароком. Чтобы он и посмотреть мог — что там к чему со здоровьем, да ей пересказать. А уж она-то — цену и назначит. Нет, ломить сверх здравого предела — не будет!
— Тут же еще как, Юрий Александрович…, - пробормотала Варя, — Я же тоже рискую!
— Чем же? — удивился Плещеев.
— Ну как — чем, как — чем? Умыкнут вас у меня, вот и все! Есть, знаете ли, такие оторвы… К мужчинам сами в штаны лезут! А если вот это все — так они в лепешку расшибутся, чтобы вас у меня отнять.
— Да перестань! — засмеялся он, — Ты женщина красивая. Мне нравишься, и в постели — огонь. Так чего же мне еще искать? Только… не ревнуй меня, и все будет хорошо. А то, знаешь ли, бывают такие собственницы — вроде и все ее устраивает, а вот — взгляда мил-дружок вокруг бросить не имеет права!
Варвара чуть задумалась, а потом, тряхнув головой, сказала:
— Все! О делах закончили. Я снова хочу как на качелях — вверх-вниз, вверх-вниз. Чтобы голова кружилась и дух захватывало.
И женщина, облизнувшись, ловко перекинула ножки и поползла к нему, нацеливаясь на то, о чем еще недавно без брезгливости и не помышляла.
Нелюбин, вкупе с Ефимом, умудрились, почти не поругавшись, оптом сдать лошадей ставропольским офицерам, людям, по-видимому, с деньгами. Также на удивление быстро разошлись и оружие, и снаряжение разбойных шаек.
Только одно ружье Плещеев оставил все же себе — очень уж хвалили именно ствол этого карамультука и унтер, и урядник. Шестигранный кованый ствол, три винтовых нареза, длина ствола — чуть ли не полтора метра.
«Казенник придется переделывать. Возможно — просто отрезать, к едрене-фене! Сделать казнозарядным, под папковый патрон? Да вот не знаю — выйдет ли? Потянут ли такое местные «кустари с мотором»? Или просто — оставить штуцером, пусть и с капсюльным воспламенением заряда? Ну… приклад-то и ложе — однозначно в переделку. Что еще? С такой длиной ствола и общей балансировкой оружия — так и просится поставить сошки. А еще… Точно! Диоптрический прицел! На конце ствола — мушка закрытая, как у бати была на мосинском карабине. Прицел откидной с диоптром. Чтобы можно было пристрелять на разные дистанции. Или все-таки — открытый, секторный? Не знаю… Подумать надо. Читал где-то, что диоптры раза в три точнее открытых прицелов. И будет это такое оружие — не ближнего боя!».
Пришедшие к нему в гости, на «рюмку чая», подельники, кроме денег, принесли и известия:
— Мы же не только по горам бесчинствуем, кровушку проливаем… — закусывал после рюмки Макар, — Но и кое-какие знакомства имеем — там, в «серой», как вы ее назвали, ваш-бродь, зоне. Так вот… Порешили мы во втором лагере, почитай, весь мужской состав клана Дзагоевых. Это такие… разбойники поневоле. Раньше клан этот был весьма силен и богат, но… Как часто случается на Кавказе: долгое время дружили не с теми, с кем надо; и воевали не за того, за кого бы стоило. В общем, повыбили ихних мужичков. Захирел этот клан. Вот они, стал-быть, и решили сменить профиль, пограбить немного, жирка накопить. Ну а тут… Аллах решил по-другому и послал, значится, нас. И все, не стало клана! Тот старик и малец, которые на вас здесь напали — чуть не последние мужчины в роду были.
Ефим коротко хохотнул:
— Пиздец роду! Сейчас его соседи, да родственнички совсем растащат. И хорошо, если просто туркам не продадут, а по себе людей разберут.
— Получается… кровников у нас нет? — спросил Плещеев.
Не то чтобы он боялся, но все равно — одно дело жить просто, пусть и с оглядкой на место жительства и службы, а другое — вот так: постоянно настороже, ощетинив затылок!
— Ну-у-у… тут бы я с уверенностью не говорил. Навряд кто специально пойдет, но ведь какие-то кунаки у мужчин были. Так что при случае, могут и припомнить! — покачал головой казак.
— А как они определили, что именно я с вами был? Вы сами-то — понятно, что личности известные. А про меня — как узнали? — задумался подпоручик.
Ефим хмыкнул:
— Тоже — велика невидаль! Мы же в горы уходили из Кабардинки, можно сказать — в открытую. Сколько нам по пути разного народа попадалось? И местных — тоже хватало. А потом, когда известия дошли, что разбойников побили… Что же тут сложного — прикинуть, кто куда уходил в силах достаточных, да что потом случилось? Да и похороны Василия — тоже дело нетайное было. Так что… семи пядей во лбу быть не обязательно. А вы, Юрий Александрович, примету верную имеете — глаза-то! Где еще таких найти? Вот… А потом, когда эти двое в город приехали, наверняка у них тут знакомцы были. Было кому подсказать!
— Ладно, тут, как я понял, поделать уже и нечего. Ну а вы чем занимаетесь-то? — спросил подпоручик казака и охотника.
Ефим с видимым довольством ответил:
— Десяток наш — при штабе пока оставили. То курьерами, то так… по разным надобностям…
— Я своих по тройкам разбил! — в свою очередь, пояснил Нелюбин, — Господин полковник сказал, чтобы далеко не совались. Так что шаримся верстах в двух-трех за линией постов, присматриваемся, кто чем дышит.
Когда уже Нелюбин и урядник собирались уезжать, Ефим чуть придержал коня и, наклонившись с седла, спросил:
— Ваш-бродь… Вы уж извините за навязчивость, только непонятно мне. Да и дед спрашивает: что ж вы к нам не заезжаете-то? И поранетых сюда доставлять на лечение указали. Иль обидели мы вас чем?
Плещеев помялся, не зная, как тактичнее объяснить свое нежелание влезать в свары семьи Подшиваловых, а потом мысленно махнул рукой:
— Знаешь, Ефим… Хорошо меня в вашем доме привечали, спорить не буду. Только уж прости меня, но в ваши семейные склоки я лезть не хочу! Ты же тоже — хорош гусь! С Глашей миловался, да? А теперь что же? Мамка твоя на ноги встала, снова все вожжи в доме к себе прибрала, да еще и невесту тебе подыскивать принялась. А та же Глаша — в приживалках оказалась. А виной тому — я, так получается? Ведь она себя уже хозяйкой мнила, да твоей женой. А оно — вона как повернулась! Так что… Извини…
Ефим насупился, поиграл желваками скул, прошипел в сердцах:
— Вот же ж… Бабы! Дуры долгогривые!
— А ну-к, постой! — ухватился за узду Плещеев, — Ты в таком настрое только хуже сделаешь, понял? Бабы, бабы… А бабы, вишь ты, тоже человеки! И у них тоже какие-то думки есть. А ты… Да и дед твой! Все отмахиваетесь от этого, дескать — невместно мужчинам в эти дрязги встревать. Как бы оно еще и хуже ни сталось!
— Ладно, ваш-бродь… Разберемся! — кивнул казак, — Думаю, еще наладится все, да снова вы в гостях у нас будете…
В один из дней навестили его Грымов с Гордеевым. Грымов был настроен вполне доброжелательно, а вот в поведении Максима присутствовала некая долька натянутости. Это Плещеев почувствовал быстро. Грымов отчитался, что после первого заказа последовали и другие — на несколько сигнальных пистолетов с запасом патронов, да несколько комплектов «сигналок» были заказаны некоторыми командирами частей. С того перепало Плещееву сто рублей.
— Еще столько же пришлось выдать нашему учителю-химику, чтобы не сильно уж рвался обнародовать свое открытие! — признал капитан.
— М-да… как-то у нас все это… несколько приостановилось! — задумался Юрий.
Грымов согласно хмыкнул, а Гордеев в очередной раз смолчал.
— Я вот что подумал… Надо бы нам кого-то из заводчиков к этому делу привлечь. Продать ему все наши изделия — за процент с продаж. Вот вы, господин капитан, в Ставрополе частенько бываете… Не слышали ли чего о купце Растеряеве Никите Саввиче? — поинтересовался Плещеев.
Грымов слегка задумался:
— Слышать-то слышал, но вот лично — не знаком. Какие-то мастерские у него есть, это точно. Но вот насколько он способен все это поднять — не знаю.
— Он отец хозяйки моей. По слухам, должен скоро сюда приехать, для ознакомления с делами местными. Вот и думаю — может с ним побеседовать? — предложил подпоручик.
На том и порешили.
За чаем Юрий не выдержал и спросил у бывшего соседа — чем вызвана его холодность в нынешнем общении.
— Видите ли, Юрий Александрович…, - поморщился поручик, — Весь Пятигорск полон слухами о ваших рейдах. И об их результатах, если это так можно назвать. Весьма неоднозначных, даже можно сказать… кровавых! Так что… вот и думаю: уместно ли русскому офицеру ведения войны таковыми средствами и способами? Не пятнает ли честь мундира подобное?
Тон Гордеева, его слова, вытянутые «через губу», изрядно рассердили Плещеева.
— Я, господин поручик, полагаю, что честь мундира русского офицера пятнает неспособность защитить мирных обывателей от набегов, грабежей, убийств и изнасилований со стороны туземцев. Одно дело — когда две стороны сходятся в честном бою… С той и другой стороны имеются воины, которые бьются открыто, грудь в грудь. А совсем другое — когда шайка разбойников… Неважно какой она народности! Когда шайка разбойников нападает на мирных граждан, убивает их со всей жестокостью, насилует малолетних детей… Это, по моему глубокому убеждению, совершенно другое. Можно оказать благородство по отношению к раненому или плененному врагу… Честному врагу! Но! Никак нельзя оказывать благородства убийце, насильнику и палачу. Изуверу, который не просто убивает свою жертву, а глумиться над ней, усиливая жестокость и наслаждаясь мучениями ее! А посему… «Мне отмщение и аз воздам!». «Каковой мерой мерите — таковой и вам отмерено будет!».
— Но позвольте, господин подпоручик! — попытался возразить Гордеев.
Юрий, не обращая на него внимания, обратился к Грымову:
— Вы в курсе ли, господин капитан, что там… рядом с первым лагерем разбойников мы нашли тела. Женщины и девочки. Это пропавшие прошлым летом жена и дочь убитого пасечника. Девочке было, как мне сказали, менее двенадцати лет. А захваченный нами раненым абрек, куражась и плюясь нам в лицо, рассказал, как они насиловали эту девочку. Всей оравой разбойничьей, человек десять, а то и более! Оттого она и умерла…
Грымов окаменел лицом.
«Ага! Капитан — отец двух дочерей. И потому Грымову это — ой как больно, оттого что — близко!».
— Я слышал что-то…, - прокаркал сипло Грымов.
— А почему он вам это рассказал? — похоже, что с недоверием, спросил Гордеев.
— А помереть, собака, хотел без мучений! — усмехнулся Юрий, — Рассчитывал, что мы озлобимся и прирежем его быстро.
— М-да-а-а…, - оттянув пальцем вдруг ставший узким воротник мундира поручик.
— Но мы… Сдержались! — нехорошо улыбнулся Плещеев, — А оттого сволочь эта… померла нехорошо!
— И все же… Нельзя уподобляться этим зверям! — взмахнул руками поручик.
— Да? Вы так думаете, Максим Григорьевич? — усмехнулся Юрий, — А как же — «Око за око и зуб — за зуб?». А вы, господин капитан, тоже думаете, что нам нужно было оказать абрекам помощь и привезти их в наш лазарет? Чтобы вылечив, можно было отдать их таким же разбойникам — взамен наших пленных?
Грымов справился с волной охвативших его чувств:
— Нет. Я так не думаю! Не уверен, что смог бы столь же хладнокровно воздать им, но… Считаю, что они заслужили то, что получили!
«Сложности, сложности… Это я дома сижу. А если бы куда в свет выбрался? В то же офицерское собрание или в ресторацию. Или в дом графини. Не пришлось бы мне увещевать этих… либералов местных, в погонах? Да не словом увещевать, а саблей или пистолетом. Дуэль бы мне, конечно же, улучшила карьеру, ха-ха! Жалею ли я о том, что сделано? Да вот хрен там! Есть только некий дискомфорт и неловкость, что тогда переложил всю грязь казни на ногайца. Чистоплюй, мать твою!».
— И вообще, господин поручик… Мы с вами выбрали стезю нелегкую, но почетную. Сия дорога вполне может привести нас с вами к преждевременной смерти. Но даже не это главное, на мой взгляд…, - Плещеев отхлебнул уже изрядно остывшего чая и, чуть подумав, продолжил, — Смерть — она же никого не минует. Хотелось бы, конечно, когда-нибудь в далеком будущем, в окружении детей и внуков, в благополучии душевном и материальном. Но… Это не нам с вами решать, тут уж… «кому что рок назначит!». Но вот что важно понимать… Война, каковой профессией нами выбрана, — это, милостивый государь, не эффектная дуэль между равными противниками. Не рыцарский поединок на глазах у млеющих дам! Это… пот, кровь и грязь. Да-да, не хмурьтесь — именно грязь! С чего вы, батенька, решили, что воевать можно в чистых перчатках, в красивом мундире, с высоко и горделиво поднятой головой? Нет… Начать воевать в красивой позе — можно! Только очень быстро ваш мундир будет безнадежно выпачкан грязью, кровью и, пардон, — кишками и дерьмом! И вы либо научитесь воевать именно так, либо… падете сами. И ладно — если просто сами, но ведь и подчиненных за собой потащите!
Видя, как перекосило от его речи Максима, Юрий усмехнулся и продолжил:
— И ведь всегда воевали именно так. Всегда! Только вот в красивые книги для юношей и романтических мадемуазелей такое не запишут. Но мы же с вами люди военные, и должны четко представлять, что нас ждет. Вот, к примеру, взять… прошлую Великую войну. Да-да… С Буонапартом! Полагаете, что везде было красиво и благородно, да?
Гордеев молчал.
— Как бы не так! Вы знаете, что в Москве захватчики расстреливали жителей? Не одного, не двух! Пачками стреляли! Прицепиться-то можно было к любому, и причины найти. Тот, дескать, оказал сопротивление наполеоновским солдатам; этот — поджег помещение для постоя войск… Да много можно было придумать! Солдаты, опьяненные безнаказанностью, да и просто — вином, схватили и… раскладывают девушку или молодую женщину — с определенными намерениями. А отец или муж — хватается за топор, оглоблю… И уже — сопротивление войскам! А то, как же?
Или вот — другое… Слышал я как-то, как шел корпус Мюрата. Корпус этот — примерно семь тысяч человек. И, представьте, заходил этот корпус на отдых… два-три дня. Пусть — неделя! Заходит корпус в большое село. Хорошее такое село, небедное. И что? Пищу для кавалеристов — где брать? Скажете — в обозе? Х-м-м… Так отстал этот обоз, на несколько дней отстал. Знаете же — Мюрат любил быструю, маневренную войну. Вот обозы и не поспевали! Так вот… пропитание для семи тысяч человек. А в селе том — ну от силы триста человек населения. Ладно, пусть будет — пятьсот! Так вот… Как вы думаете, как быстро съедят запасы этих пятисот человек семь тысяч молодых, здоровых мужчин? За день? За два? Хорошо — пусть будет — за неделю. Но — съедят! А готовить — на чем? В большей части дворов — печи по-черному. То есть дымно, грязно, да и места мало. То есть лучше — на кострах! А дрова для костров — где брать? Так вот же — под навесом! А кому не хватило тех дров? Да забор разберут. И через два-три дня и от построек ничего не останется, смею вас уверить! А еще… все те же забавы. Семь тысяч молодых мужчин! И в каждом дворе — бабы или девки. Удержатся кавалеристы? Ой, сомневаюсь! Опьяненные своей и чужой кровью, подогретые вином и местной брагой — не удержатся! Значит — изнасилования, а потом и убийства отцов, мужей, братьев. А вы говорите… невместно! Честь мундира! Согласен, оскотиниться нельзя, но и… в белых перчатках — не воюют!
— Но — пытки! — пытался спорить поручик.
И тут вмешался Грымов:
— Двенадцать лет назад был я с батареей в южной Грузии. Там набег был… Из Турции. Набежали всякие-разные и ведь немало их было! Вот мы сначала их остановили, а потом гнать затеяли, назад — за рубеж. Вышли к вечеру, к одному ущелью. Неширокое, примерно шагов триста-четыреста в ширину, ну чуть пошире, может быть. И дорога идет вдоль ущелья, а переправа через него — верст через десять, не меньше. Стали на ночевку, но вот поспать у нас не вышло. Уже темнеть начало, как на той стороне ущелья конные появились. Башибузуки, значит! В нас не стреляют, да и далеко же — прицельно-то не попасть! И орудия наши, как назло — в нескольких верстах от нас застряли. Там тропа совсем уж никчемушная была. Но орут что-то, руками машут… А потом… притащили они несколько человек в нашей форме… Как потом уже узнали — авангард они наш в засаду приняли. Вот — раненых, да пленных… На колья и посадили. До утра мы эти крики слышали… Стрелять пытались. Тут хоть не бандитов этих пострелять, а солдатам сделать облегченье… но — никак. Далеко было!
Гордеев явно смутился и уже не казался надутым. Скис поручик!
— Так как же быть? — пробормотал он.
Снова заговорил Плещеев:
— Говорят, Чингисхан, когда начал свое становление как хана всея степи, вырезал одно племя. Всех мужчин. Всех возрастов. Всех, кто выше тележной чеки. Я не Чингисхан, но полагаю, что каждому — свое! С воинами — воевать, разбойников — развешивать на деревьях. Остальных — выселять на равнину, в окружение казаков и других русских людей. А не нравится такое: вон — Турция за хребтом. Туда на хрен! Чтобы и не пахло здесь ими!
Папаша его любовницы Варвары был этаким — эталонным купцом! Невысокого роста, коренаст, мордат и довольно пузат. Седая борода не до пояса, но — весьма окладиста. Одет, как и положено купцу российскому: шаровары черного сукна, заправленные в сапоги бутылками; рубаха темно-синяя, шелковая, а поверх нее — жилет, с цепочкой часов, соблюдающихся в кармане.
«Как на картинке! «Кому живется весело, вольготно на Руси?». Свитки только нет, это, наверное, по причине летней жаркой погоды. А так — вылитый купчина толстобрюхий. Хотя брюхо — не особо-то и толстое. Имеется, не отнять. Как признак успешности и зажиточности, не иначе!».
Сама хозяйка была явно не в своей тарелке: имелась неприсущая ей в обыденности суетливость, перемежающаяся периодами скованности. Плещеева пригласили на обед, как он и просил Варвару. Стол был накрыт весьма добротно, хотя и без особых разносолов. Юрий с купцом приняли для аппетита по рюмке крепкой настойки, не торопясь, закусили. Варя не столько обедала с ними, сколько вскакивала непрестанно и убегала то по одной надобности, то по другой.
Когда обед подошел к концу, а за трапезой ни сам Плещеев, ни купец о делах не заговаривали, Никита Саввич предложил пройти на веранду, да выкурить по трубочке, под наливку. Раскрытые окна веранды второго этажа смотрели на Машук, откуда долетал легкий ветерок. Усевшись за легким, плетенным из лозы столом, на такие же кресла, они, не торопясь, набили трубки. Юрий с интересом поглядывал на оппонента, что не осталось тем незамеченным.
— И што эта вы, ваш-бродь, так меня разглядываете? — усмехнулся купец.
— Да я почему-то полагал, что вы из староверов, которым табак пить каноны не позволяют, — пожал плечами подпоручик.
— С чего вы взяли-то, что я из старообрядцев? — удивился Никита Саввич.
— Да как-то сложился на Руси уже образ, что ежели купец из успешных, то он непременно из старообрядцев.
Купец снова хмыкнул, попыхал трубкой, раскуривая ее, косясь периодически на Плещеева:
— Не… То не так! Оно, канешна, старообрядцы — купцы куда как зажиточные… Но ведь тут как же? Они же всегда друг за дружку стоят, помогают своим. Где советом, где связями, а где и капиталом напрямую. Но я не из раскольников. Тятя мой еще мальцом на побегушках у купца в Самаре бегал. Потом — до приказчика дослужился. Уже в зрелом возрасте в Ставрополь переехал, да свое дело начал. А я уж после подхватил…
Плещеев все никак не мог отделаться от мысли, что крутилась в голове. С кем-то Никита Саввич у него ассоциировался.
«Что-то из старых фильмов, которые смотрел когда-то как бы не в детстве и мельком. Вот названия фильма никак не могу вспомнить! То ли… «Угрюм-река», то ли еще что-то из подобного. Какой-то… Михал Лукич… Кафтанов, что ли? А откуда это? Да бог весть! Но — волчара, несомненно! Этакий взгляд с прищуром, брошенный коротко из-под густых бровей. Ухмылочка легкая, промелькивающая на губах. Себе на уме купчина!».
— Штош… Ваше благородие! Может, еще по маленькой, под табачок-то? — снова усмехнулся купец.
— Да я и не прочь! — улыбнулся Юрий, — Оно так-то и разговор пойдет легче!
— Варька! — гаркнул купец.
На веранду выскочила Варвара, которой отец и поручил:
— Ну-тка… Мне рюмку горькой! «Ерофеича» неси. А ваш-бродь?
— Варвара Никитична! А мне рюмочку коньяка, если не затруднит! — с улыбкой попросил он женщину.
Когда та вышла, Никита Саввич, проводив дочь взглядом, развернулся к подпоручику:
— Коньяк этот… Не люблю — клопами воняет! А что, ваш-бродь… Дерешь, поди, Варьку-то? — и не обращая на несколько опешивший вид подпоручика, кивнул сам себе, — Дерешь! Я сразу понял. Ишь как она-то… Прямо расцвела: бойкая стала, улыбчивая, да довольная жизнью-то… Оно, если посудить, канешна, — грех! Но то ведь грех-то какой? Невеликий. Все грешат! Не согрешишь — не раскаешься. Да и на здоровье, вроде как, жаловаться перестала…
Юрий не обратил внимание на новый взгляд купца, брошенный на него исподлобья.
«Ну ты гунди, гунди! Мне от твоего гундежа не холодно и не жарко! Только вот разговор куда-то не туда пошел. О делах же поговорить собирался!».
— Опять же… Дочка ведь она мне, а если дочка здорова, весела, да жизнью удоволена, то и ругаться, вроде как и нечего. Не девка, чай, чтобы за ее девство трястись! А что, ваш-бродь, правда ли, что вы лекарь не из последних? — купец прищурился и чуть наклонил голову набок.
Плещеев цыкнул зубом и лениво ответил:
— Вот у вас, Никита Саввич, к примеру — шея напрочь заклякла. Ни повернуть, ни нагнуть голову. К вечеру, стало быть, и головные боли часты. Не так ли?
Купец хмыкнул:
— Ишь как! Но то — дело известное, большого ума не надо. Видали, небось, как я всем туловом поворачиваюсь…
— Хозяин-барин, Никита Саввич! Только если бы вы могли тут задержаться на месяцок, то я бы вам шею немного поправил. Не совсем вылечил, сразу скажу! Но — поправил.
— А чего ж не совсем вылечить? — деланно удивился купец.
— То дело не быстрое, очень уж у вас все запущено. А за месяц, если по два раза в неделю… Облегчение бы вам точно было бы! Там же не только лечение необходимо, но и после оного… зарядка там, упражнения специальные, чтобы шею вновь не запустить. Это у молодых все от бога дадено, а с возрастом — за собой следить нужно, чтобы простое недомогание не перешло в тягостную хворь!
— Ишь как! — цокнул языком Никита Саввич, — Чудес, стало быть, не делаете?
— Побойтесь бога, Никита Саввич! — засмеялся Юрий, — Где я, а где — чудеса?! Умею кой чего, что-то могу. Но если чудес нужно, то — к попам, в церкву!
— Ага, от них дождешься! — хмыкнул купец, — Но на месяц я тут задерживаться не могу — дела ждут! Недели на две, разве что… А о чем вы, Юрий Александрович, поговорить-то хотели?
«Ну вот — не прошло и года!».
— Видите ли, Никита Саввич… Есть у меня тут знакомцы. Люди все неглупые, голову на плечах имеют не только чтобы в нее есть. Вот мы как-то сообща и придумали несколько вещиц. Вещицы те, если их в дело пусть, обещают весьма неплохие деньги принести. Да что там — неплохие?! Очень даже хорошие деньги! Но вот как сами понимаете, дела у нас другие, и стезя воинская. Потому и решили искать тех людей, что из серьезных и какие-то капиталы для начала имеют.
Купец скептически скривил губы, немного насмешливо «хекнул» и протянул:
— М-да? Так уж прямо и интересные те вещицы? А ежели полюбопытствовать — позволите?
И Плещеев потянулся за ташкой, которую принес с собой, наполненную образцами их «придумок».
Первыми на стол перед купцом Плещеев выложил предметы сигнального снаряжения: непосредственно сигнальный пистолет, патроны к нему, а затем и сигнальные мины.
Пояснил:
— Вот это мы разработали сообща. Начало пользоваться спросом. На данный момент разными воинскими частями и начальствующими лицами закуплено всего этого снаряжения примерно на сумму в шестьсот рублей. И это — за полгода. Думаю, как распробуют — заказывать станут больше и чаще.
Но купец был настроен довольно скептически, это было видно по его физиономии. Покрутив пистолет и патроны, Никита Саввич отложил их на стол:
— Спорить не буду! Возможно, все это дело нужное, и даже спросом будет пользоваться. Но! Вы забываете, где снаряжение для армейцев, и кто такой есть — я. Ежели только решат все это в дело пустить, сразу же появятся те, кто и рангом меня повыше, и капитал имеет с моим не сравнить, да и покровители будут куда как весомые.
«М-да! А ведь он прав. Всегда военные подряды были вещью вкусной, даже — сладкой. А потому… Прав купец! А мы — не правы, не подумали об этом!».
— Согласен! — Юрий кивнул, — Но! Можно же оформить привилегию, и по первости неплохо на этом заработать. А потом, когда… И — если! Это все примут, тогда и продать привилегию, что тоже — деньги неплохие.
Купец в задумчивости снова взял в руки патрон и покрутил его:
— Ага… Картон. А пропитывали чем?
— Воском. Пока — воском. Да, дорого выходит! Но, как я слышал, возле Моздока купцы уже вовсю качают земляное масло. И даже керосин, или как его еще называют — белую нефть — начали выпаривать. А там одним из отходов производства имеется парафин… Что-то вроде искусственного воска получается. Химикам подумать — как его можно очистить и на горячую пропитывать картон уже им. Ну, это так — на подумать! Сам я в этом ничего не понимаю.
— Ага…, - купец кивнул, но было видно, что Плещеев его пока по-прежнему не заинтересовал.
Следующим предметом, извлеченным из ташки, был коробок спичек. Это был вовсе не тот коробок, к которому привык Плехов в реальности: простой, незамысловатый, сделанный из картона или же тонкой фанеры, как делали в Советском Союзе. Здесь это была деревянная коробочка, довольно тщательно изготовленная и даже красиво отполированная — ну не было здесь фанеры, да и картона еще того, дешевого- не было. А который был — своим качеством для этих целей не подходил совершенно. Спички у них вышли довольно длинные — длиной в два вершка, почти десять сантиметров.
«Большие? Ну… да. Точнее — непривычные!».
Да и толщиной они были заметно больше привычных сновидцу. Но что поделать — их приходилось делать почти вручную. Ни станков, ни навыков у изготовителей.
«Х-м-м… а может это и к лучшему? Такая спичка дольше горит. А уж древесина на Руси никогда дефицитом не была — чай не в Европах живем!».
Плещеев извлек одну спичку и демонстративно зажег ее о боковую поверхность коробочки. Оппонент поморщился:
— Спички? Это дело такое… И вредное, и дюже опасное — вспыхивают они не когда тебе нужно, а когда им самим приспичит! — и усмехнулся получившемуся каламбуру, — Ими, как я слышал, даже барышни травиться удумали, прости господи! Отрава — как есть! Да и дороги они, опять же. То есть, вредные, загораются чуть ли не сами по себе, да и производство их — не копеечка!
Плещеев демонстративно закрыл коробочку и резко потряс ее на вытянутой руке. Никита Саввич снова поморщился и протянул опасливо:
— Вы, ваш-бродь, поосторожнее бы! Не дай бог, спалите здесь все!
— А вот и нет! — засмеялся Плещеев и снова энергично, как погремушкой, затряс коробком, — Как видите, Никита Саввич, ничего не происходит! Спички сами по себе не вспыхивают! Однако…
Он вновь продемонстрировал, что спички от коробочки загораются вполне надежно.
— Тут мы тоже покумекали с товарищами, да заменили кое-что в составе. Потому спички стали вполне безопасными! И как отрава — куда как слабее. Нет, при желании, наверное, что-то и произойдет с человеком, ежели он вдруг их все обгрызть решит. Может, облюется или еще что… Пронесет его, может быть. Но белый фосфор, который и был тем самым ядом и который вспыхивал беспричинно, здесь заменен. А теперь представьте, Никита Саввич, сколько их можно будет продавать по всей России, если две причины, по которым их и боялись, устранены!
Вот здесь купец уже задумался. В задумчивости взял в руки коробочку со спичками. Достав одну — осмотрел внимательно. Потом также внимательно осмотрел коробку. Покачал ее в руке, сначала несмело, потом — все сильнее и сильнее побрякивая спичками внутри нее.
— М-да… А вот это и впрямь уже интересно. Да, ваш-бродь, интересно! Что-то еще?
Плещеев достал следующую коробочку, и, раскрыв ее, высыпал содержимое на стол. Эти мелкие предметы были для него привычны, даже обыденны и банальны. Но здесь и сейчас о них еще никто не знал.
— Вот… Вот это мы решили назвать — скрепки. От слова — скреплять! Как видите, они изготовлены двух видов. Одни — из простой тонкой проволоки, другие — из той же проволоки, но покрытой неким составом. Этот состав не даст железу ржаветь, а значит, и пачкаться!
— И что сие такое? Что вы ими задумали скреплять? — крутил купец в руках одну из скрепок.
У Плещеева имелось все для демонстрации полезности задумок, в том числе — и листы бумаги.
— А вот… Извольте видеть! Чтобы бумаги не рассыпались по отдельности… Вот так вот — раз! И они вместе. Удобно? Конечно же!
«Чувствую себя… М-да! Ну хоть не «Гербалайф»!».
— И представьте, Никита Саввич, сколько на Руси разных контор, казенных присутствий и прочих делопроизводительских учреждений! И всем этих скрепок надо, и всем — побольше! А ведь они теряться будут. Значит, нужны будут постоянно!
Купец молчал, продолжая крутить в руках скрепку, то разгибая ее, то снова скручивая. Потом все же ответил:
— Да, согласен — интересная фитюлька! Ежели дело наладить… М-да…
— Дальше показывать? — усмехнулся Юрий.
— А у вас еще что-то есть? — несколько удивился купец.
— А то, как же?! Имеется… — жестом фокусника подпоручик извлек из коробки следующую железячку — теперь уже кнопку!
«А дырокол и скоросшиватель мы сотоварищи решили оставить на потом. Сладится с этим купцом — пустим в дело! Нет? Будем искать компаньона дальше!».
Продемонстрировав листы бумаги, пришпиленные кнопками в оконной раме, Плещеев пояснил:
— Сие тоже для различного рода контор будет весьма кстати!
Но купец не был бы купцом, если бы не вернулся к брошенной ранее вскользь фразе:
— А вот вы сказали, что неким составом железо сие покрыто. Что это, ежели не секрет? Блестит, чуть ли не как серебряное…
— А это, Никита Саввич, еще одно наше изобретение!
Плещеев сам точно не помнил, когда было изобретено покрытие железа цинком, то есть — цинкование, или оловом — то есть лужение. Из школьного курса помнил только, что и для того и для другого состава есть два способа: горячий и электролиз. Про второй способ — не помнил вовсе.
«Да и вряд ли сейчас этот способ известен. Опыты с электричеством — только-только начинаются. Про горячие же способы…».
Подсказал что-то из оставшегося в памяти все тому же Грымову, а уж тот совместно со все тем же учителем-химиком путем многочисленных опытов, методом подбора, проб и ошибок…
Плещеев цыкнул зубом, как будто нехотя кивнул:
— Вот, извольте! Мы не намеревались поначалу раскрывать сие, но… Если уж вы так внимательны и дотошны! Вот — тонкий железный прокат. Его, как я уже слышал, используют для кровли…
Купец кивнул:
— Знаю! Только дорого сие. И делают такой прокат только в Туле, да в Москве и в столице. Дело хлопотное и недешевое. Сам думал крышу себе на доме перекрыть, но… Как приценился, так и охнул! А ведь потом еще и красить такую крышу надо!
— Вот! И само железо недешевое, и с покраской его чуть не каждые пять лет возись. А здесь, если это же железо один раз покрыть таким составом — лет пятнадцать, а то и двадцать простоит точно и ржаветь не будет! Главное, чтобы не ударить чем-либо, сколов да царапин чтобы не было. А уж как блестеть сия крыша будет, а? Представьте, Никита Саввич! Красота же! Под солнышком ежели? Неужто не найдутся люди состоятельные, которым деньги не главное, а главное — красота, да чтобы все вокруг видели, как крыша на его доме сверкает серебром?!
И Плещеев вытащил из ташки стопочки листов кровельного железа. Маленьких листиков — в размер ладони всего! Часть этих листиков была — все то же железо, а часть — оцинкованные пластинки.
«Наглядное пособие! А как иначе?».
— Ну как? — спросил он у явно заинтересовавшегося купца, — Красота же, не так ли?
Тот отвлекся от перебора пластинок и гаркнул в коридор дома:
— Варька! Ну-к… Неси-ка еще «Ерофеича», а то этот степлился. Да и закуску обнови, что ли!
После выпивки и закуски, — Никита Саввич зыркнул в сторону Юрия из-под бровей:
— И за сколько же… Позвольте поинтересоваться! Вы хотите все это продать?
«Клюнул, песий сын! Точнее — даже не клюнул, а заглотил блесну целиком!».
— А вот по этому поводу, Никита Саввич… Нужно разговаривать не со мной, а с моим старшим товарищем, капитаном Грымовым. Он у нас старший, стал-быть, в нашей компании! И не о продаже идет речь, а о процентах с прибыли.
Последняя фраза купцу явно не понравилась. Впрочем, было видно, что не понравилось ему и наличие какого-то «старшего» у подпоручика.
«Да-да… Он, скорее всего, решил «развести» меня, как того кролика — дать сотен пять или шесть, да и делу конец! А чего? Дочку его… того-этого! Живу здесь, как квартирант. То есть, в чем-то уже и не чужой человек. А тут, видите ли, с каким-то капитаном договариваться! Да и процент, опять же!».
По поводу визита Грымова и переговоров договорились на завтра. И правда — чего время тянуть?
А вот Грымов сумел удивить Плещеева.
«Вот же… собака сутулая! Смог улучшить свои позиции перед переговорами с купцом, да и нас с Гордеевым — обскакать. Но… тут его понять можно, чего там!».
Капитан взял да втихушку и выкупил у владельца ту мастерскую, в которой производились и пистолеты сигнальные, и патроны с минами!
— Вы, Юрий Александрович, меня извините, но… Не предупреждая вас, я выкупил у старика-владельца ту мастерскую. Кое-какие накопления у меня имелись, вот… А старик уже давно поговаривал, что хочет в Тулу перебраться — у него там дочь замужем. Поймите правильно, вы с поручиком люди молодые, неженатые, детьми еще не обзавелись. А мне нужно думать о будущем!
— Да я разве ж против?! — пожал плечами Плещеев, — Есть у вас деньги, вложили в дело. Разве плохо? А мы с Максимом свои проценты, надеюсь, получим. Да и задумки еще есть! Если все дело дальше пойдет полюбовно, можно и еще чего-нибудь в ход пустить.
Грымов в очередной раз с интересом посмотрел на Плещеева, но тот тему развивать не стал, а капитан не счел возможным настаивать. На сам торг Грымова с купцом Плещеев не остался: полагал, что капитан сможет внятно изложить их позицию, а потом и отстоять ее. Да и вера в Грымова у Юрия не пропала, честь у этого офицера все-таки была, и совсем уж «кидать» своих товарищей он был точно неспособен.
А дальше… Дальше у Грымова с купцом явно что-то стало налаживаться. Плещеева не беспокоили, но уже с утра пораньше оба они умелись смотреть ту мастерскую, потом еще куда-то ездили, после чего снова заседали в столовой Вариного дома, судили-рядили. Даже ругались, как рассказала Юрию прошмыгнувшая к нему в спальню под покровом ночи хозяйка.
Пока Никита Саввич гостил в доме дочери, посещать последнюю в ночную пору было бы уж совсем неуместно. Но, видно, не выдержала сама купчиха и прокралась на третью ночь в гости к любовнику.
— Изрядно поднабрались батюшка с господином капитаном! Вот я и воспользовалась случаем, что он спит в спальне моего покойного мужа без задних ног, прокралась к тебе. Ты мне рад?
— А то! Конечно же, рад! — Плещеев, схватив женщину в объятия, поволок ее на тахту, показывать всю степень его радости от ее визита.
А через некоторое время:
— Так что, говоришь, ругались сильно? — Юрий попыхивал трубкой, раскуривая табачок.
— Ну не то, что ругались, но спорили сильно! — поясняла Варвара, — Батюшка потом сетовал, что с капитаном вашим спорить — что с жидом торговаться! Пенял, что, дескать, не удалось сбить ваш процент меньше десяти.
— И что, Никита Саввич-то — сильно заинтересовался нашим предложением? — продолжать интересоваться подпоручик.
Женщина кивнула:
— Сильно! Это я могу судить по тому, что раньше-то он, когда приезжал, сидел в книгах амбарных, все проверял; потом в магазине, да на складе все пересчитывал; да с Захаром разъезжал. А то, бывало, и поколотит Захарку! — хихикнула Варя, — А сейчас-то… Немного полистал книги эти, а потом, после разговоров с вами — даже не заглядывал в них. И товар не проверял!
Женщина подвинулась к Юрию поближе, приобняла его рукой и прошептала:
— А мне сказал… Ты, говорит, держись за этого офицерика молодого покрепче. Мню, говорит, что большую пользу через него получить сможем. Ну и вот…
— Что — ну и вот? — не понял Плещеев.
Варя крепче прижалась к нему и снова тихо засмеялась:
— Так вот, я и держусь. Разве не чуешь?
Юрий — чуял!
«М-да… Тут, как говорится — и пользы ради, и здоровья для!».
Подпоручик поглядывал на задремавшую у него на плече женщину и раздумывал:
«Как-то этот сон… Не то что неинтересный, но какой-то… Не очень красочный, что ли! Больше рутины, меньше удивительного. Как в книгах про попаданцев: быт, немного прогрессорства, изредка — подвиги. Хотя… И подвиги какие-то кровавенькие, излишне натуралистичные. Х-м-м… а не ты ли сам являешься причиной этой кровавости? Может, потихоньку в маньяка превращаешься? Вроде бы в роду психопатов не было.
Да и с женщинами — тоже. Нет, они тут есть, но уж с прежним сном, где я был Каннутом — не сравнить! Там-то… м-да… Баб-с было с избытком! Да все красотки, одна другой краше. А здесь все проще и реалистичнее. Нет, я вовсе не хандрю и не жалуюсь, но местных дам-с с теми — не сравнить. И уж со Светкой Чертковой — тем более. Да и Юлька… Ух, она бы тут смотрелась как жгучая фемина неземной красоты!
Здесь же все проще… Хотя чего мне жаловаться?! Вот лежит нагая женщина. Не красавица? Ну-у-у… Да. Но и не совсем уж — невесть что. Тем более сейчас, когда я ей поправил здоровье и немного — внешность. И отдается она мне тоже — как в последний раз. Так что не греши, ваш-бродь — все у тебя здесь в норме.
И вот ведь — далеко не дурочка эта Варя. Не особо умна, но по-житейски сметлива, и хитрованка: именно она сама додумалась, что не следует разглашать способности Плещеева как лекаря. Ни к чему привлекать излишнее внимание! И так уже…
Вот пару заряженных медальонов она по каким-то своим знакомым продала, но не более. Х-м-м… или это она так «свое» защищает? А то — ну как начнут соблазнять подпоручика разные «пациентки»? А зачем это ей, чтобы любовника увели? Хитра, хитра — не отнять!».
Капитан Грымов рассказал Юрию и Гордееву о результатах переговоров:
— Сошлись на десяти процентах от прибыли. Соответственно, вам, Юрий Александрович, и мне — по три процента. Вам, Максим, и нашему химику — по два процента. Завтра проедем к стряпчему, нужно будет все по правилам оформить договором…
Физиономия Максима выражала не очень радостные чувства — маловато показалось поручику.
— Господин поручик! — суховато объяснил Грымов, — Купцу нашему нужно будет еще привилегии оформить на все наши задумки. А это, как ни крути, тысячи по полторы, а то и две на каждое изобретение выйдет. В нашем государстве, у чиновничьей братии издавна повелось: не подмажешь — не поедешь. Чтобы без проволочек, да с нужным результатом! И все это придется делать в столице. Ни у меня, ни у вас таких денег нет. Да и времени — раскатывать по столицам… А посему, полагаю, что нам и этих десяти процентов будет предостаточно. Это когда производство наладится, да продажи пойдут!
Грымов перевел взгляд на Юрия:
— Однако же, все прочие задумки будут оцениваться отдельно. Вы говорили, Юрий Александрович, что есть у вас еще мысли о подобном?
Плещеев кивнул и не вдаваясь в подробности:
— Надо еще подумать-покумекать. А пока… Вот так — с бухты-барахты не хочется к купцу подходить!
А еще через некоторое время события, тянувшиеся неторопливой чередой, вдруг взбрыкнули и понеслись вскачь. Первым вестником окончания затянувшегося безделья стал Некрас, вернувшийся с базара:
— Ваш-бродь! На рынке-то, что деется! Шумит народишко-то!
— А чего он шумит? — Юрий отложил в сторону шашку и кинжал, которыми отрабатывал уже привычный комплекс упражнений.
— Так что говорят-то?! По слухам, абреги опять силой крепкой полезли. Шамиль-то… Сволота такая — не живется ему спокойно! Говорят, что несколько крепостиц за Сунженским хребтом обложили. А сколько-то и вообще — захватили! Чуть ли не Грозную штурмом взяли. В гарнизоне тревогу объявили, войска собирают. Говорят — колонну будут формировать, нашим на подмогу идти.
«М-да… вот и кончилось мое спокойное сидение под домашним арестом!».
— Интересно, интересно…, - пробормотал подпоручик, и, стянув с себя штаны, приказал денщику:
— А ну-ка… слей мне воды — обмоюсь. Пока завтракать буду, да в порядок себя приводить, седлай-ка Черта. Доеду до штаба, разузнаю все обстоятельно. А то… Может, все только слухи?
Денщик в который раз укоризненно покачал головой:
— Ваш-бродь… Я, канеш, все понимаю. Тут для вас чужих баб вроде как и не осталось. Но все же… Что же вы так — телешом-то, да по ограде? Неприлично вроде как!
Юрий рассмеялся:
— Это ты, что ли, черт старый, меня застеснялся? А если женщин взять… То тут ты и сам сказал — чужих здесь для меня нет. Если только Дунька твоя? А оставшиеся… Меня в разных видах видывали. Давай — лей, не стой столбом!
В штабе удалось перехватить озабоченного Веселовского.
— Это хорошо, господин подпоручик, что вы сами додумались приехать! Я уж думал за вами посылать, да замотался в последние дни.
Уделив Плещееву несколько минут, господин подполковник подтвердил слухи, бытовавшие на базаре Пятигорска, а частью развеял их. Получалось, что наступление горцев и впрямь состоялось и до последнего времени развивалось довольно успешно для «борцов за свободу Кавказа». Они смогли взять неожиданным приступом пару небольших крепостиц, обложить осадой еще парочку размерами побольше. Но Грозная держалась! И мало того, что держалась: с помощью подоспевших от Моздока линейных частей «мюридов» удалось отбросить от крепости.
Однако часть нападавших, отойдя от крепости, сумела переправиться на левый берег Терека и кровавой косой прошлась по небольшим гарнизонам, постам и пикетам, заодно грабя и разоряя казачьи прибрежные станицы.
«Нет, таких «соседушек» никому иметь не захочется! Врагу не пожелаешь! Только под нож всех этих… джигитов! Под нож! Выпалывать как сорняк, чтобы и духу их тут не было!».
Кроме этого, Веселовский рассказал, что практически одновременно с набегом «шамилей», на черноморском побережье Кавказа также начались многочисленные нападения на прибрежные крепости и посты русской армии. Там, правда, по словам Веселовского, все было не так серьезно: все-таки многочисленные племена шапсугов и прочих абадзехов не смогли договориться и сплотиться в единую силу. А потому эти нападения были, где посерьезнее, а где — быстрые наскоки и такая же быстрая ретирада.
«Им вождя недоставало: настоящих буйных мало — вот и нету вожаков!».
— Господин подполковник! Жду ваших указаний! — вытянулся перед начальником Плещеев, — Куда распорядитесь отбыть?
Веселовский чуть удивленно глянул на подпоручика, усмехнулся и покачал головой:
— Нет, голубчик! Для вас задача не поменялась. Я жду человека, который должен донести последние сведения о происходящем в западной части Кавказа.
— Вы, господин подполковник, все о том же «рыжем» речь ведете? — прищурился Юрий, — Полагаете, что эти нападения — скоординированы? И именно этим «рыжим»?
Подполковник задумался, покрутил кончик бакенбардов:
— Не совсем уж так вот — скоординированы! Все же западные, прибрежные горцы и бандиты Шамиля — это очень разные люди. И цели у них разные. Но вот подготовить все это… Подогреть этот котел до нужного состояния, так бы сказал… М-да, полагаю, что здесь не обошлось без кого-то со стороны!
— Деньги, оружие? — уточнил Плещеев.
— Да. И то и другое! А еще — обещание всецелой поддержки со стороны той же Турции. Я почему говорю, что Шамиль и причерноморские разбойники — суть разное? Шамиль… Он, без сомнения, связи с Турцией не теряет, это так. Но вот турки его… Не то чтобы не любят, но относятся к нему с известной долей настороженности и недоверия. Он, Шамиль-то наш, честолюбив и властолюбив безмерно. Пока у него дела плохи… К примеру, как несколько лет назад под Ахульго! Так, он не стесняется просить у османов и денег, и оружия, и людей. А как только что-то у него начинает получаться — так забывает о своих покровителях. Так уже было не раз, и не два. И Порте это крайне не нравится! А горцы побережья… те издавна связаны с Диваном. Можно сказать — с руки у турок кормятся! И никогда не скрывали своей привязанности к южному хозяину…
Веселовский помолчал, думая о чем-то своем, потом встрепенулся и указал Плещееву:
— Так что, господин подпоручик, задача у вас будет прежняя: западная сторона гор и поиск этого неведомого «рыжего»! Ступайте домой, но готовьтесь выступить по моему сигналу. Вам все понятно?
— Так точно, господин подполковник! — щелкнул каблуками гусар.
Со слов подполковника Веселовского, Плещеев понял, что домашний арест с него снят, и время до выступления у него есть. Несколько дней. Возможно — неделя или чуть более. А потому как сидеть дома, общаясь только с Некрасом, Варварой да ее отцом…
Хотя последний, развив бурную деятельность в самом Пятигорске, разрешив все вопросы, связанные с задумками самого Юрия и его товарищей, укатил в Ставрополь, откуда намеревался стартовать в столицу для оформления необходимых документов.
В общем, заскучал подпоручик, сидя дома. Хотелось проехаться по городу и окрестностям, поглазеть на приехавшую на воды публику. Отдыхающих и лечащихся с каждым днем в городе становилось все больше. И ничего людей не останавливало: ни Шамиль с пристяжью, ни его кровавый набег, ни проблемы русской армии на побережье Черного моря. Партикулярные сограждане хотя и шептались об ужасах и страшностях диких горцев, периодически оглядывались со страхом на имеющихся в городе людей в горской одежде, но тем не менее, замыслов о лечении и оздоровлении не оставляли. И уж тем более — никто из приехавших не разбегался в панике, стремясь вернуться в центральную Россию, где безопасно, привычно и даже скучновато!
Тем более что Шамиль-то со своими горцами — вона где: верстах в ста, а то и поболее! А тут же — армия, гарнизон, пушки-крепости! А прибрежные черкесы и того далее: вообще где-то за дальними горами!
«Люди, если чего-то захотят — могут убедить себя в чем угодно! Легкомысленность? Или фатализм по отношению к собственной судьбе? Здесь вообще люди… К-х-х-м… Как бы это сказать? Вроде того — бог дал, бог взял, что уж теперь? Причем у горцев, у татар местных, тоже наименование сему имеется — кысмет, однако! Судьба-индейка и против нее не попрешь. В эти времена как никогда силен бог — русский Авось. «Бог не выдаст — свинья не съест!». Ха-ха-ха! Вряд ли бы Шамилю понравилось, если бы он узнал, что проклятые гяуры еще поминают возможность встречи с ним, бормоча про себя именно эту пословицу! Назвать, пусть и неосознанно, воина ислама свиньей — это, знаете ли, либо глупость несусветная, либо геройство огроменное! «Авось пронесет! Небось не допустят бравые вояки этих дикарей к курортной местности!».
Так раздумывал Юрий, неторопливо следуя верхом на своей красавце-жеребце по заполненным публикой улицам Пятигорска.
Периодически встречались… Очень даже интересные «экземпляры». Очень интересные! Настолько, что рука сама начинала подкручивать кончик уса, а губы расплывались в бравой и чуточку похабной улыбке. Даже пару раз не удержался и весьма фривольно подмигнул прелестницам. А то, что большинство из них следовало в компании зрелых матрон, или даже — мужчин… Бог весть — мужья то были или отцы! Так это бравому подпоручику было сугубо параллельно и даже — перпендикулярно! Никто не может встать между доблестным гусаром и предметом его страсти! Тем более, если предмет страсти дает вполне определенные авансы: будь, то легкая улыбка, игривый взгляд или легкомысленное помахивание веером.
И надо признать, что вид Плещеева явно вызывал интерес у части… Да что там — части?! У большинства встречающихся дам и девиц! Ну а как же? Вид бравый, сам собой — недурен, конь — красавец. И хотя подпоручик по уже известным причинам был одет явно не в полное форменное обмундирование, а так — с бору по сосенке…
Высокие сапоги, никак к гусарской форме не относящиеся, черные чикчиры, черная же «венгерка», расшитая серебряными позументами и бранденбурами. На голове — фуражная черная шапка с серебряной, в тон полковому цвету, отделкой. Сабля на боку, рукояти пистолей, выглядывающие из седельных кобур — сам себе нравился подпоручик!
К тому же — на физиономию очень недурен, фигурой статен, широкоплеч, да с узкой талией. И еще: в противовес большинству офицеров он категорически не носил бакенбарды! А имеющиеся усы — стриг коротко, только чтобы были. Не культивировал, то есть растительность на лице. Получились этакие… Короткие, вполне себе пижонистые усики, только по краям чуть завитые вверх.
Почему-то весь его внешний вид, так диссонирующий обычному виду господ офицеров, воспринимался обществом как некая фронда; показной, пусть и непривычный, но оригинальный шик. А его поведение — частые «сидения» в доме, редкие выходы в свет, эти странные утренние пробежки наперегонки с конем?
Потом, опять же… Этот недавний, больше похожий на сплетни слушок о кровавости его ухарства, храбрости до безрассудства? Ведь далеко не каждый офицер мог похвастаться участием в глубоких рейдах на территорию горцев.
Ранения, заметный шрам на наглой физиономии. А еще — довольно предосудительная в свете дружба с «охотниками», которые ассоциировались у штатской публики с головорезами и башибузуками не меньшими, чем самые дикие горные абреки? Опять же — частые поездки к казакам Кабардинки. И слухи о поэтическом и певческом таланте.
«М-да… Чем не овеянный черным, страшным флером герой-любовник? Почти демон. И все никак не стихающие шепотки о причинах, приведших Плещеева на Кавказ. Если мне не изменяет интуиция, то образ у меня сложился… М-да… А ведь многие дамы помоложе и девицы… к-х-х-м-м… «Шипром» писают от таких персонажей!».
Плещеев-Плехов даже придержал коня и задумался:
«А вот надо ли мне было впутываться во все эти рейды, разведвыходы? Риск для жизни: мама — не горюй! Нет бы — служить и служить, как служил ранее! Протянул бы лямку лет этак до пяти-семи, а потом вышел в отставку поручиком. А что? Поместье — имеется. Батюшка… Но тот — тоже не вечен. Жил бы себе в поместье, маялся дурью. Пейзанок пое… к-х-м… Как там присказка бытовала: «Эхма! Было б денег тьма — купил бы деревеньку, да и еб там баб помаленьку!». Чем не жизнь? Ведь так живут большинство нынешних помещиков. М-да-а-а… уж! Но ведь скучно же. Скучно! Да… А так — не скучно? Что это тебя так взбудоражила мысль о скором «выходе»? Маньяком адреналиновым становлюсь, что ли? И ведь явно взбодрился, как конь при звуках полковой трубы. Даже… х-м-м… даже что-то на «дам-с» прямо вот потянуло! Черт, еще эрекции мне тут не хватало!».
Не стоило будить лиха, пока оно спит тихо! Не успел подпоручик в поисках ответа на свое поведение задуматься, как его окликнули.
«Ага! Все как будто сговорилось против бедного Юрочки и его нервов! Старая графиня. Но это — пусть! Но ведь она в компании с одной интересной брюнеткой и не менее, а, возможно, и более — интересной шатенкой!».
Плещеев чуть подал коня в сторону, и возле него остановилась коляска, в которой сидели «бабуля» графиня Воронцова, а рядом с ней молча улыбались ему «Катенька» и «Софочка».
— Добрый день, голубчик! Добрый день! Что же вы, подпоручик, совсем позабыли свою старую, больную пациентку? Ну ладно — меня позабыли! Но ведь вы позабыли и наших прелестниц — Катю и Софью! Как же так? Ветреный вы мальчишка! — старуха явно посмеивалась над несколько растерянным видом Юрия.
— Добрый день, графиня! Добрый день, прелестная Екатерина Васильевна! Приветствую вас, обворожительная Софья Павловна! — не покидая седла, раскланялся Плещеев, — Прошу прощения, графиня, но ваши претензии правомерны лишь отчасти: не по своей воле был вынужден становиться вновь затворником. Многоуважаемое начальство решило, что мое поведение нарушает некие нормы, и вот — домашний арест!
Графиня отмахнулась:
— Да знаем мы ваши невзгоды! То я просто шучу. Но, как вижу, меру наказания вы отбыли сполна, ежели легко и свободно катаетесь по городу, да еще и в хорошем настроении? Мы с девушками видели, как вы браво подкручивали ус… во-о-о-н той коляске, где виднеется розовая шляпка.
— Ничего-то от вас не скрыть, милые дамы! Никак не укрыться от ваших проницательных взоров. Грешен! Но ведь день какой хороший, и наказание я отбыл. А тут… прямо столичный променад с прекрасными цветами!
— Да уж, цветов здесь как в столичной оранжерее! — проворчала бабка, — Только могли бы быть и более внимательным: когда рядом такие как Катя и Софья — к чему прочая флора?
Плещеев не выдержан и рассмеялся. Потом спрыгнул с седла, и, держа коня в поводу, подошел ближе к коляске.
«Да, старуха права — Катюша чудо как хороша! Не отстает от нее и рыжая чертовка!».
— Чем могу загладить свою вину, прелестные дамы? — поклонился Юрий.
— Вина ваша столь обильна, что прощение заслужить — стоит очень постараться! — продолжала «троллить» старая графиня, — Но могу подсказать способ: в последние дни общество города изрядно поредело. А все эти несносные горцы, будь они неладны! Господа военные умчались предаваться своим любимым забавам — войне и присущему ей кровопролитию. А посему девочки мои заскучали. Так вот… Не соизволите ли прибыть к нам на обед?
— С радостью, ваше сиятельство, с превеликой радостью! Вот только и мне вскорости предстоит отправиться примерно в ту же сторону, а потому по времени я ограничен! — расшаркивался в оправданиях Плещеев.
— Ну, это дело нетрудное! Завтра же ждем вас к обеду, подпоручик. И приготовьтесь пением и приятным обхождением искупать свои вины перед моими красавицами! — хлопнула его по плечу веером графиня.
— Всенепременно, ваше сиятельство, всенепременно! — улыбнулся подпоручик, — Дамы! Целую ручки и до завтра, красавицы!
Направляясь домой, Юрий про себя с усмешкой подумал:
«Дамочки эти вельми хороши! Только вот… «Динамо» какое-то, в самом деле! Катенька та все больше слегка заигрывает, будоража кровь, но… Не стоит ждать от нее ничего серьезного. Да и Софья… тоже, похоже, больше попой крутит, чем чего-то позволит в реальности. А я б ей… к-х-м-м… вдул! Хороша, чертовка этакая. Тут даже и не скажешь, кто более сердиться заставляет: Катюша, с ее взглядами, и легкими улыбками, или же — «рыжая», которая вроде бы более «конкретна», но в результате все тот же — «пшик»! Ладно… Съездим завтра, повеселим народ и сами повеселимся. Только вот… как гласит народная мужская мудрость: перед такими свиданиями, нужно получше сексуально выложиться, чтобы не тупить перед красотками, не зависеть от их красоты и кокетства. А посему Варе сегодня предстоит бурная ночь! Ха-ха-ха… Как представляется — она будет и не против!».
Женщина и впрямь была не против. Когда уже под утро она обессиленно откинулась на смятые, буквально сбитые в жгуты и мокрые от пота простыни, то простонала:
— Милый… Ты сегодня превзошел сам себя. И уж тем более — все мои ожидания! Но я совсем выбилась из сил…
«Это хорошо! Глаза шалые, как будто пьяные. И улыбка — довольная-предовольная!».
Нашарив рядом с софой початую бутылку с красным итальянским вином из ближней колонии, Плещеев шумно, с перерывами на отдышку, сделал несколько глотков:
— Извини, милая… Но тебе же понравилось, не так ли?
— Очень… Только немного саднит там, внизу. И еще сзади — тоже. И если ты меня чуть подлечишь… То я буду не против! Дай мне вина!
Варя требовательно протянула руку и жадно припала к горлышку сосуда.
— Мне сегодня к обеду надлежит быть в доме графини Воронцовой. Потому, Варенька, могу задержаться и не прийти к тебе вечером! — предупредил он подругу.
Женщина оторвалась от вина, прищурив один глаз, посмотрела на Юрия, хмыкнула и протянула:
— Так вот, почему ты, как с цепи сорвался! Вон оно что… Ну — это и правильно! Будут там перед тобой хвостами крутить разные. А так… хоть закрутитесь, профурсетки благородные, всего выпью, ничего не оставлю! Полечи меня и продолжим!
Плещеев захохотал:
— Ничего от тебя не скрыть, все-то ты понимаешь! Чем мне и нравишься. Иди ко мне, хорошая… Давай, мы тебе здоровье поправим…
День был будний, а потому и не прием это был, в доме графини, а всего лишь обед. Но, будучи предупрежденными о скорой отлучке подпоручика, и сама хозяйка, и ее красивые домашние потребовали, чтобы Плещеев остался и на поздний ужин, скрасив им скуку отсутствия многочисленных гостей в мундирах различного фасона.
К некоторому удивлению Юрия, кроме перечисленных, здесь были два доктора: первый, тот, что пользовал хозяйку уже многие годы, седой старичок…
«Помню-помню — пикировались мы как-то с ним! Неглупый человек и интересный собеседник!».
Вторым же был уже ранее знакомый подпоручику врач офицерского лазарета, Москвин Матвей Емельянович.
«Х-м-м… а этому-то, что тут делать? Ранее я его здесь никогда не видел!».
Кроме двух красоток, Кати и Софьи, была еще одна молодая дама, высокая, стройная, но на лицо — далеко не красавица.
«Как-то вот так ранее описывали англичанок: рост высокий, при стройности фигуры имеется некоторая сутулость, или, точнее сказать, общая нескладность. И лицо подкачало — вытянутое, этакое — лошадиное. И нос — большеват, даже для такого лица. В общем… так себе! Ха-ха-ха… Это хорошо, что я всю ночь с Варькой прокувыркался: оценки более здравые, взвешенные, точные. Ничего не застит взора! А так бы еще подумал — ноги-то у нее длинные, эти ноги бы — да на эполеты!».
Плещеева представили даме. Оказалось — жена полковника Кащеева, командира всей гарнизонной артиллерии. Агнесса Карловна.
«Ну точно — иностранка! Хотя… Нет, скорее — из рода обрусевших немцев. Получается, ейный мужик — командир Грымова? Ага, ага… Что-то такое слыхал: не показывается он особо в Пятигорске, предпочитая проводить время в Ставрополе. Должность еще у него довольно забавно звучит — командир батарейной батареи. Сие значит, что является муж этой… «лошадки» командиром всех пушек, кроме полевой артиллерии. То есть, всех артиллерийских подразделений, размещенных по крепостям, крепостицам и прочим укрепленным пунктам. В общем-то, командир немалого ранга. Только вот командовать приходится все больше Грымову! То ли муж «лошадки» — лентяй, то ли — трус, то ли — пассия у него в Ставрополье имеется. Да впрочем — пусть его! И ее — тоже — пусть! На фоне Кати и Сони она вообще не выглядит, но апломба, похоже, хватает. Интересно — зачем она здесь?».
Хотя «лошадка» сразу перешла с места в карьер! Не успели завести светскую беседу, как она довольно бестактно спросила у Плещеева — не претит ли тому подобные методы ведения войны с горцами? Графиня на сей демарш ответила молчаливо поджатыми недовольно губами, но вот Катю и Соню, судя по виду, этот вопрос тоже весьма интересовал.
— Видите ли, Агнесса Карловна… Это на обычной, нормальной войне требуется соблюдать общепринятые нормы и правила. На европейской войне, я бы так сказал. А здесь нам приходится сталкиваться с дикостью местных племен, у которых в ходу совсем уж средневековые правила ведения боевых действий. Они, горцы эти, не гнушаются ничем — ни грабежами, ни насилием и убийствами пленных или мирных жителей, в том числе — стариков, женщин и детей. То есть, в наше время это более присуще разбойникам с большой дороги. А с волками жить — по-волчьи выть, извините! Полагаю, вести себя куртуазно в отношении дикого разбойника — глупо. Удел такового — болтаться в петле на ближайшем дереве! Что я, в соответствии с силами и возможностями, и намереваюсь делать.
— Но позвольте! А как же кровавые пытки и жестокие казни? — вытаращила и так немаленькие глаза госпожа полковница.
«Или полковничиха — как правильно?».
— Пытки не являются самоцелью в данном случае. Это лишь способ заставить разбойника выдать соучастников татьбы, рассказать об их планах и ранее содеянном. Даже на правильной войне сие бывает необходимо, мне не дадут соврать присутствующие здесь доктора. Насколько я знаю, уважаемые наследники Гиппократа и Асклепия, вам в молодости приходилось участвовать в боевых действиях и походах? — обратился Юрий к врачам.
Те, хоть и не были рады привлечению их к неприятной теме разговора, но были вынуждены признать, что — да, военная необходимость иногда требует применения таковых методов.
— Это не афишируется широко, но… В разных армиях мира такое, пусть нечасто, но применяется…, - кивнул Москвин.
— Признаюсь, — продолжил отповедь Плещеев, — Здесь присутствуют также и эмоции, уважаемая Агнесса Карловна. Когда сталкиваешься с последствиями звериной сущности местных дикарей… Ярость накатывает просто неудержимо! Вы все, я уверен, знаете о нашей страшной находке — останки тел жены и дочери убитого прошлым летом местного колониста, пасечника. И как после такого благородно отнестись к горцам?
Но «Ксюша Собчак» не унималась.
«Похоже, ее не волнует жестокое убийство простых людей! Что ей, дворянке и жене высокого чина какие-то крестьяне?!».
— Более того! В начале прошлого лета окрестности всколыхнула история с пропавшей вдовой статского советника Булычева. Они пропали вместе с дочерью, не припоминаете? — обратился подпоручик к даме.
Москвин поправил его:
— Юрий Александрович! Это было позапрошлым летом!
— Пусть так, благодарю вас, Матвей Емельянович! Так вот… Припоминаете, Агнесса Карловна? Да, саму советницу тогда нашли через короткое время. Да, нашли. Убитой. Перед тем как ее убить, ее изнасиловали. Жестоко, крайне жестоко и разными способами. Как ее убили… Вы уж извините, я рассказывать не буду. Подробности, полагаю, излишни!
— Да уж, тут вы правы, господин подпоручик! — кивнул доктор, — Не стоит, право, волновать дам такими картинами!
— Тем более, перед обедом-то! — недовольно «каркнула» хозяйка дома, — Нашли же тему для разговора!
— Разрешите, я все же закончу, господа и дамы? — чуть виновато развел руками Плещеев, — Так вот… А дочь советницы, юную пятнадцатилетнюю барышню, так и не нашли. То есть, эти разбойники утащили ее с собой. И только бог знает: где она сейчас, жива ли, и что ей пришлось претерпеть. Как полагаете — что заслуживают совершившие сие? На мой взгляд, самые изощренные пытки будут самым малым, чем можно отплатить за такое! Вот таким будет мой ответ на ваш вопрос, Агнесса Карловна. Как аукнется, так и откликнется! Или, говоря более возвышенным языком: «Какой мерой меряете, таковой и вам отмерено будет!». Кстати, такое вполне понимаемо местными горцами. А доброта и всепрощение… Они их воспринимают как слабость, не более того!
— Полноте вам! Хватит о всяких неприятностях! — пресекла дальнейший разговор на эту тему графиня, — Решили приятно провести время, пообщаться, а тут такое… Да и обед уже готов. Пожалуйте к столу!
«Х-м-м… странно! Эта «лошадка» вполне удовлетворилась ответом. Я думал, будет хуже. И создается такое впечатление, что ей, в общем-то, было и неинтересен мой ответ. Как будто инициатором этой темы была вовсе не она! Может, эта дура просто являлась устами чьего-то интереса? Соне-то было все это неприятно, но она прислушивалась. А вот Катя… Катя слушала внимательно! Попросила приятельницу поинтересоваться? Да, впрочем, и ладно!».
За обедом речь зашла о разном. Но нет-нет да всплывала тема набега горцев на крепости в Чечне, а также их десант на правый берег Терека.
— Нет сомнения, что этот набег мы отобьем и загоним их, как и прежде, в горы. Но вот сколько крови это будет стоить? — поморщился Юрий на вопрос о его мнении.
Благо, что доктора вдруг переключились на хозяйку и ее вдруг воспрявшее здоровье.
«М-да… как говорится — шила в мешке не утаишь!».
— Но позвольте, господа! Вы уж совсем превозносите мои умения. Я вовсе не бог, и молодость вернуть не могу, как ни старайся. Чуть поправить здоровье, и только! Откуда это во мне? Бог весть! Могу только предположить, что какие-то умения передались мне от бабки, в девичестве — Абашидзе. Но ничего конкретного сказать не могу, она умерла, когда мне было несколько лет. И я до прибытия сюда, на Кавказ, даже не предполагал, что могу что-то сделать как лекарь! — пытался откреститься Плещеев.
— Но ведь раненые казаки и охотники-нижегородцы…, - начал было Москвин.
— Да, я смог остановить кровотечение. Но ведь и раны были не так уж опасны! Своими умениями я лишь смог подвигнуть организм на более быстрое заживление, не более того. Как правило, все эти люди — молодые здоровые мужчины. Крепкий организм, здоровое и полноценное питание, уход родных и близких…
— Но ведь и у вас самого шрама на щеке уже почти не видно! — настаивал доктор.
— И что? Шрамы и сами постепенно сходят, да редким исключением. Там, где все серьезно, где человек не может выздороветь сам, я тоже ничего поделать не могу! — отбояривался подпоручик.
Только заметно было, что доктора продолжают пребывать в сомнениях. А еще — Софья смотрела на него с чуть прикрытой улыбкой. Похоже, она понимала, что сейчас Плещеев просто лжет. Катерина тоже поглядывала на него с сомнением. И с большим интересом пялилась на него Агнесса, мать ее, Карловна!
После обеда, а точнее — выпитого за обедом вина, все ощутимо расслабились, и разговоры пошли более приятные для Юрия. Доктора, усевшись на диван возле раскрытого окна, раскурили трубки, а графиня принялась рядом за столиком раскладывать пасьянс.
— Юрий Александрович! Голубчик! Не споете ли нам что-либо свое? — попросила его хозяйка дома, — Очень уж мне импонируют ваши романсы.
Пришлось петь, тем более что петь для Плещеева было куда предпочтительнее, чем отвечать на неудобные вопросы. Красавицы и примкнувшая к ним Агнесса с удовольствием слушали, улыбаясь и перешептываясь. А потом более пожилая часть компании решила прогуляться по саду.
И тут снова — Агнесса!
— Слышала я недавно одну очень интересную новость, мои дорогие! — начала она, обращаясь к дамам, — Вы не поверите! Я-то — точно сначала не поверила, представьте себе!
Начало вроде бы не предвещало ничего неприятного для Плещеева, и он непозволительно расслабился, продолжая перебирать струны.
— Появился тут у одной моей шапочной знакомой некий амулет… Право, мне даже неудобно рассказывать при нашем гусаре! — и она кокетливо покосилась на Юрия.
— Ну же, Агнесса! — улыбнувшись, подтолкнула к продолжению рассказа Екатерина, — Юрий Александрович у нас вполне себе тактичный молодой человек. Скромный и очень щепетильный в вопросах чести. Он никому и ни за что не расскажет, не так ли, господин подпоручик?
— Да, а еще я красив, умен, очень талантлив и крайне одарен в плане куртуазности… Ну, вы понимаете, о чем я? — Плещеев как мог, выдавил из себя наиболее похотливую улыбку.
«Блин! С Варей нужно было побольше, побольше… Ага. Запас прочности истончается. И все же — как она улыбается, эта Катенька!».
— Так вот, милые мои…, - продолжила супруга артиллериста, — Достался ей по случаю один интересный амулет. Внешне-то — так, ничего особенно: безделушка серебряная. Правда сделана интересно и носится тоже необычно: тонкая цепочка, надеваемая на талию, под одежду. Имеется и небольшая подвеска в виде серебряного же, чуть выпуклого сердечка. В общем, миленько, но не более того. Но вот действие этого амулета — очень интересное, по ее словам. Очень интересное! Как она мне нашептала на ушко: пока дама носит сей предмет на поясе, то может не опасаться последствий… к-х-м-м… общения с предметом страсти…
Агнесса говорила горячо, чуть наклонившись к приятельницам и поглядывая мимолетно на подпоручика. Дамы слушали вроде бы внимательно, но улыбки нет-нет да промелькивали на их устах.
«Х-м-м… театр какой-то! Любительский, похоже. Вполне себе видно, что дамы уже обсудили эту новость, пошептались, а этот разговор больше для того, чтобы выпытать у меня — так ли это, насколько все это правда!».
— Да-да, предметом страсти! — закивала Агнесса Карловна, явно переигрывая с интригой, — С мужчиной, я имею в виду. Вы же меня понимаете, да?
Софья тщетно пыталась спрятать улыбку, а Екатерина чуть посмуглела щечками — застеснялась, стал-быть…
— Причем, по словам моей знакомой, сей амулет не только предупреждает даму от незапланированной тягости, но и очень надежно защищает от всяких дурных болезней! — продолжала «токовать» полковница.
При упоминании неприличных напастей Катюша еще больше смутилась и прикрылась веером, а Соня, прикрыв губки рукой, отвернулась.
«Ну-у-у… отрицать свою причастность к этому амулету будет, наверное, глупо. По крайней мере, уже у пятерых женщин Пятигорска такие имеются. И пусть с девушками из бань эти дамы вряд ли знакомы и даже наверняка — никогда не пересекались, то вот амулеты, проданные Варей… Я же даже не спросил — кому она их продала! Да и бизнес же сам пытался «замутить» на этом. К-х-м-м… только вот что не продумал: а будут ли платить дамы за такие предметы? Или, как рассказывал маг Филип — каждая вторая норовит заполучить таковой за постельные утехи. А оно мне надо? Вроде бы и нет, но… Вот если бы Соня или Катя… Да чего ты сам себе врешь? Естественно, подарил бы эти амулеты и просто так, по принципу — а вдруг что обломится? Что та, что другая — явно мне нравятся. Но вот…».
— Так что же вы, Юрий Александрович?! Что можете нам пояснить по данному поводу? — подпоручик, задумавшись, ушел в себя и не расслышал последних слов Агнессы.
«М-да… а что говорить?».
— Милые дамы… Даже не знаю, как объяснить… Если только с самого начала? — решился Плещеев, потом, чуть задумавшись о порядке повествования, начал:
— Видите ли… В прошлом году случилось мне в стычке с горцами получить пару ранений, — Юрий машинально потер еле видимый шрам на щеке, — Ранения сии были не столь тяжелы, сколь неудобны: плечо, разрубленное шашкой, не давало ни лечь поудобнее, ни двигаться. А щека… Не только есть толком не мог, но даже и пить было крайне неудобно. Приходилось претерпевать, так скажем. Раздражало это меня до крайности! Вот как-то… Доктор Москвин первым заметил, что раны мои заживают не в пример быстрее, чем у других лечащихся в лазарете. Вот я и попытался разобраться и понять — как я могу все это дело ускорить. И, как видите, и, возможно, слышали, — у меня получилось. Потом… Потом решил попробовать подлечить своего денщика. Старый гусар: болят раны, да и в общем здоровье уже не то, что в молодости…
Дамы слушали с интересом, и только полковнице было интереснее — про дамские заботы:
— Ну а про амулеты эти?
Подпоручик сдержанно улыбнулся:
— А далее… Я понял, что мне ведомы некоторые симптомы болезни у окружающих…
Агнесса с горящими глазами не преминула снова перебить:
— А вот про меня — что можете сказать? Каково мое здоровье?
Плещеев окинул взглядом женщину:
— Полагаю, что у вас имеются некоторые проблемы с желудком. Побаливает периодически, не так ли? И… И, как мне кажется, бывают боли в позвоночнике.
«Гастрит у нее, скорее всего. Ну и позвоночник… Точнее: ближе к шее и в районе плечевого пояса. Может, потому и вынужденно сутулится?».
Агнесса ошарашенно откинулась на спинку кресла. А Софья с улыбкой спросила у полковницы:
— Так ты по-прежнему не веришь, да?
Кащеева отмахнулась от приятельницы:
— Теперь-то — что? Так что там с амулетами, Юрий Александрович?
— Ну-у-у… потом… Потом я решил подлечить одну…, - подпоручик пощелкал пальцами, не зная, как подать свое знакомство с «обслуживающим персоналом» бань.
— У Оганесяна, да? — усмехнулась Софья Павловна, явно указывая, что дамам ведомо существенно больше, чем полагал подпоручик.
Плещеев цыкнул зубом, покачал головой:
— Ничего-то от вас не скрыть, милые дамы…
— Так! Вы их вылечили, а потом снабдили и амулетами, не так ли? — Кащеева излишней тактичностью не страдала, пояснив приятельницам, — Эти мужчины… Все как один — одинаковы! Нет бы приударять за приличными женщинами, а они нет-нет, да все в этот вертеп разврата погружаются. Ну, то — ладно! И что же? Когда вы их снабдили своими волшебными «штучками»?
— Х-м-м… да уж более полугода, как мне кажется! — задумался Плещеев.
— Ага…, - удовлетворенно кивнула Агнесса, — Значит, точно работают эти амулеты! Слышала я, дорогие мои, как-то разговор моего благоверного и одного… к-х-м-м… его подчиненного. Очень уж они восхищались некими этуалями. Впрочем, то — пустое! А вот скажите, голубчик — а как долго они работают, эти амулеты?
— Ну-у-у… за полгода пока не разрядились! Я проверял! — Плещеев проболтался, а поняв это, несколько сконфузился, вызвав смех Агнессы и улыбки других дам.
— Замечательно! — воскликнула Агнесса и, наклонившись к Юрию, улыбнувшись, прошептала, — А как бы их заполучить, эти ваши вещицы?
«Казалось бы… циничен уж сверх меры, а вот поди ж ты — почему-то этот форменный допрос в присутствие Софьи и Кати смущает меня донельзя!».
— Я могу подготовить их. Только… Не сейчас: мне на днях уезжать. Вот по возвращении, я думаю, это можно было бы устроить.
Дальнейший разговор, к радости Юрия, был прерван вернувшимися представителями старшего поколения: Плещеев уже не мог смотреть в сторону Сони и Кати, пылая румянцем от смущения. Узнав, что разговор шел о здоровье, как завуалировала тему Кащеева, к нему с удовольствием подключились пожилые «эскулапы». Правда, выразив признание в необъяснимости способностей подпоручика, отнеся их к сфере неведомого, оба доктора довольно скептически прошлись по бытовавшим в обществе в целом предрассудкам и общей дремучести в медицине даже у просвещенных людей.
Их рассуждения сначала удивили подпоручика, потом несколько развеселили, а затем вызвали желание мягко осадить докторов:
«М-да… все время забываю, что медицина сейчас — это вовсе не та наука, что в будущем, в реальности. Там даже простому обывателю подчас ведомо то, что здесь и опытным докторам неизвестно!».
Опять же зачем-то вступил в спор со «старичками»:
— Полагал бы, что вы несколько строги к людям. Да, подчас они не задумываются над причинами собственных хворей и недугов. Полагают, что на это и существуют ученые доктора. И что здесь не так? Да и докторов ежели взять… Давно ли сами доктора полагали, что головной мозг не более, чем железа для выделения слизи, которая и проистекает у многих из носа? Признайтесь, ведь так? И не подумайте, что я сейчас надсмехаюсь над вами. Я прекрасно понимаю, что человечество постоянно развивается и пополняет свои знания об окружающем мире, и в том числе — об организме человека и методах, и способах его лечения. И большой поклон вам, докторам, за вашу работу!
Если врач графини вполне благосклонно воспринял речь подпоручика, то Москвин выслушал Плещеева, не скрывая сарказма, и не преминул съязвить:
— Можно подумать, что сейчас кто-либо знает человека лучше, чем его доктор!
Юрий засмеялся:
— А лучше всего может разобраться в человеке патологоанатом. Да и то — не каждый!
Москвин сморщился, но потом махнул рукой и тоже улыбнулся.
— Вот вы, Матвей Емельянович, сами весьма скептически отнеслись к моим словам… Помните — там, в лазарете, о мази, которая позволяла заживать ранам быстрее. А между тем, в том самом темном народе бывает, что и промелькивают вполне здравые мысли. Не будете же вы отрицать пользу различных настоек, отваров и прочих снадобий из трав? Нет? Ну вот… К примеру, как доктора в прошлом армейские, вы знаете, что чаще всего потери войска несут не от ранений на поле боя, а от болезней, травм и хворей, приключающихся по причинам вполне банальным и житейским. Плохая пища, дурное обмундирование, а подчас и отношение лиц, начальствующих косит наших воинов как бы не сильнее, чем матерый супостат! А ведь еще со времен Римской империи известно, что добротно устроенный военный лагерь или временный бивак — предупреждает многие, многие заболевания. Не так ли? Качественная, а лучше всего — кипяченая вода, здоровая пища, обувь и одежда, соответствующая внешним условиям, дисциплина и налаженный быт снизят небоевые потери если не вовсе, то сократят их до минимума! Личная гигиена каждого воина и соблюдение санитарных правил места расположения войск — краеугольные камни здорового воинства!
Доктора важно покивали, соглашаясь с Плещеевым, но Москвин все же не удержался, чтобы не подпустить «шпильку»:
— Весьма удивлен познаниями столь юного офицера. Откуда же таковые знания?
Плещеев хмыкнул:
— У нас, у Плещеевых, в роду все военные, начиная, пожалуй, со времен Ивана Грозного. И опыт, и знания передаются от старших младшим. Вот, к примеру — еще дед мой, царствия ему небесного, рассказывал, что ту же дизентерию, или — упаси бог — холеру, можно перенести войску куда легче, пользуя больных весьма простым морковным супом!
— Позвольте! Морковным супом? — удивился Матвей Емельянович.
— Ну да! Дед рассказывал, что пользовал его подчиненных какой-то доктор-немец морковным супом.
«Как подчас помогают, казалось бы, никчемные знания, почерпнутые случайно в интернетах!».
— Я даже рецепт почему-то запомнил. Наверное, потому, что, будучи ребенком, решил, что очень уж варево должно быть противным! — засмеялся Юрий, — А рецепт прост: требуется полтора фунта моркови варить в литре воды. Потом протереть отваренный овощ через сито или терку и снова варить в литре воды до состояния супа-пюре. Вот этим и спасал, как рассказывал дед, басурманский доктор больных солдат. Дед еще удивлялся, что практически всех на ноги этот немец ставил. Кстати! Сей рецепт вполне может быть употреблен не только в войсках, но и в гражданском обществе. Не секрет, что простое население у нас подчас проживает в условиях далеких от санитарно-благополучных. И чем южнее расположен тот или иной населенный пункт, тем более население оного подвержено всяким кишечным заболеваниям.
— Поражает меня глубина ваших знаний, Юрий Александрович! — похвалила Плещеева хозяйка дома, — Откуда сие?
Подпоручик пожал плечами:
— Я, уважаемая графиня, читать люблю. Можете не поверить, но в минуты безделья нет лучшего занятия, чем чтение. Ибо даже и не предполагаешь, когда тот или иной опыт ранее живших людей может пригодиться.
— Похвально, похвально! А чем же еще интересуется на досуге молодой офицер? — графиня явно была намерена поднять рейтинг Юрия в глазах присутствующих дам.
— Да много чем, ваше сиятельство! К примеру…
— А вот модой интересуетесь ли? — вмешалась Агнесса Карловна.
— Модой? А почему же нет? Конечно, интересуюсь. Особенно — женской! — постарался скрыть улыбку Плещеев.
Слова его вызвали удивление и живейший интерес у красавиц.
— И что же вы думаете о нынешней моде? — спросила Екатерина.
— Честно признаться… Меня несколько удручает складывающаяся сейчас у прекрасной части нашего общества тенденция, — вздохнул Юрий.
Дамы переглянулись, и удивленная Софья спросила:
— Что же вас удручает, Юрий Александрович?
— Боюсь показаться вздорным и остаться непонятным, но… Вот, казалось бы — еще недавно в моде был ампир. Прелестные наряды дам; легкие платья, удобные как в повседневной жизни, так и на светских мероприятиях. Красавицы казались в них порхающими мотыльками, чудесными бабочками. А сейчас…
— А что сейчас? — удивленно переспросила Екатерина.
— Не понимаю — зачем вся пышность современных модных юбок? Ладно бы — корсеты, они хоть тонкость талии подчеркивают, но юбки? — вещал подпоручик.
— А чем корсеты вам не приглянулись? — перебила его полковница.
— Да это же просто вредит здоровью дам! Это же немыслимо: так утягивать талию, используя вовсе уж какие-то пыточные конструкции! Что там у вас? Китовый ус, а то и стальные полосы. А дышать-то как?
— Красота требует жертв! — припечатала Агнесса.
— Красота? Позвольте! Утянутая до невозможности полноценно дышать дама на балу, где требуется порхать мотыльком, очаровывая мужчин… Да еще и масса народа в помещении, и все активно двигаются, дышат. Свечи еще во множестве сжигают воздух! И так дышать-то нечем, а тут еще этот корсет! Вот и обмороки у красавиц. А обморок от недостатка свежего воздуха… Вот, доктора не дадут мне соврать: никому еще обморок на пользу не шел!
— Все же вернемся к юбкам! — пряча улыбку, предложила Софья.
— М-да… Юбки. Струящаяся ткань платьев ампир. В движении она так подчас облегала стройные ножки и…
— Задницы! — припечатала, рассмеявшись, графиня.
— К-х-х-м-м… Я хотел бы как-то по-другому охарактеризовать эту часть тела красавиц, ну да — ладно! — задумался Плещеев, — Так вот… весь вид женщин был настолько притягателен, что — просто ах! И дух захватывало у истинных ценителей женской красоты. А сейчас… Что может понять бедный ценитель? Это бедра настолько… м-да… широки, или это куча ткани и обручей с валиками к тому же? А как в этом сидеть-то?! Право — мне вас жаль, милые дамы. Очень жаль! Все это… столько слоев, что… Тяжело же, наверняка! А если погода стоит теплая, или даже — жаркая? Можно только посочувствовать, ей-ей!
— Право, мне очень жаль, Юрий Александрович, что не именно вы законодатель женской моды! — засмеялась Екатерина, — Было бы очень интересно посмотреть, что вы предложили бы в качестве художника дамских костюмов.
Тут Плещееву подсудобила хозяйка:
— Думаю, что наш гусар, как ценитель женских ножек и прочих частей тела, предложил бы что-нибудь предельно откровенное!
Юрий прищурился, глядя на красоток:
— А представьте, сударыни: то же самое платье ампир, но длиной… примерно до середины бедра!
Графиня замерла, а потом расхохоталась. Компанию ей составили Софья и полковница, Екатерина же снова смутилась, премило порозовев щечками, и пробормотала, вызвав еще больший смех:
— Позвольте! Но это же… намного короче ночной сорочки получается. Как же в таком в свет выйти?
«Эх, Катюша! Видела бы ты, в чем в реальности девушки и молодые женщины ходят!».
Похоже, что взгляд подпоручика был предельно откровенным. Оценив сей взгляд, графиня предложила молодежи:
— Прогулялись бы по саду перед ужином! Как ратует наш гость — свежий воздух и активное движение идут на пользу организму, да и аппетит нагуляете!
Прогулявшись по аллеям сада, Катя и Соня устроились на диванчике качелей, а Плещеев и полковницей — напротив них, на садовой скамье. Две красавицы чуть покачивались, а полковница вновь приступила к допросу подпоручика:
— Юрий Александрович! А что вы скажете на то, ежели я попрошу вас меня полечить?
Плещеев задумался, а потом как будто нехотя постарался объяснить:
— Видите ли, сударыня… Я же не доктор…
— Позвольте! Как — не доктор, если вы лечите и у вас это хорошо получается?
Юрий видел, что Катя и Софья внимательно слушают их диалог.
— Я хотел сказать, что опыта лечения людей у меня не так много. А оттого и личное отношение к процессу еще не настолько, пардон, цинично. То есть… Я не могу пока абстрагироваться от пациента. А если пациент этот — молодая привлекательная дама… Извините, но эмоции определенного толка мне очень сложно сдержать. Ведь для лечения мне нужно… Как бы это сказать? Контактировать руками с телом пациента. Вот! Опять же… привлекательная дама, опять извините меня — в неглиже, и мне приходится весьма плотно касаться ее тела. Вот… Понимаете меня? Ведь я еще не старик, а посему… В общем, сложно это, крайне сложно!
Плещеев видел, как, скрывая улыбку, прикрылась веером Софья, а Екатерина, как будто заинтересовавшись чем-то в листве деревьев, отвела взгляд. И лишь настырная полковница продолжала «пытать» бедного подпоручика:
— Но ведь этих… как бы их назвать-то? Пусть будут — горничных из бань вы же лечили?
Тут уж пришла пора покраснеть Юрию.
«А вот какого черта, спрашивается? Почему все это на меня так действует? Чего я стесняюсь? Не мальчик же! Откуда тогда такое стеснение? Полковница? Да прям там! Будь мы наедине, ничего бы меня не смутило, так бы прямо и спросил: голой оказаться не стесняешься? Нет? А если я вдруг возжелаю… А я ведь точно возжелаю, пусть она и не красавица! Отдашься? Х-м-м… скорее всего — все она прекрасно понимает, и, скорее всего, будет не против. Но вот присутствие при разговоре… Сони? Нет, скорее — Кати! Почему-то смущает. Втюрился, что ли, ваше благородие? Х-м-м… да нет, здесь что-то другое. Похоже, что это эмоции больше самого Плещеева, чем сновидца Плехова. Тоже — странно, потому как я уже давно не разделяю этих эмоций. Мои они, а не внесенные чьим-то разумом и восприятием. Значит — Катя? Катя, Катя, Катя… Да нет, трезво рассуждая: она, без сомнения, хороша! Но вот… опять же — трезво рассуждая! Эротизма все же больше именно у Софьи, есть в ней какая-то блудливость, что возбуждает. А Катя… Точно — не мое это! Это, сцуко, подпоручик так неровно дышит к красавице! Тогда что? Добавим порцию цинизма?».
Помогла ему, как ни странно, сама Агнесса:
— Ах, вон оно в чем дело?! То есть… они были изначально согласны на адюльтер, да? Так сказать — рассчитались за услуги лекаря, да?
Юрий хмыкнул, покачал головой:
— Ну-у-у… специально так никто не договаривался. Просто они… с пониманием отнеслись к побочному эффекту от лечения для самого лекаря. Вот так… сказать.
Агнесса удивленно посмотрела на него, а потом, не выдержав, расхохоталась. Вслед за ней тихо засмеялась Софья. Катя же теперь прикрывалась веером, и лишь глаза поверх края сего «гаджета» тоже смеялись.
— Полно вам, Агнесса Карловна, смущать нашего гусара! — сквозь смех попеняла приятельнице Екатерина.
Кащеева в ответ фыркнула и протянула:
— Оксюморон какой-то — смущать гусара! Это как раз-таки гусарам свойственно смущать дам, а не наоборот…
Катерина вновь заступилась за подпоручика:
— Наш гусар еще не настолько зрел, чтобы покрыться броней цинизма и беззастенчивости!
И снова Агнесса покачала головой:
— Да-да, милочка! Как же — верю! Спорить не буду — наш друг еще юн, но… Знакомая моя… Та, что про медальон или амулет тот хвасталась, говорила, что хозяйка усадьбы, где снимает флигель наш герой, в последнее время чудо как расцвела. Прямо говорит, удивительно похорошела! С чего бы это? Может, наш пострел везде поспел?
Выручила Плещеева в итоге горничная, которая передала компании известие о накрытии столов к ужину и приглашении хозяйки к столу.
За ужином переговаривались больше старшая половина общества. Графиня затеяла какой-то спор с докторами. Юрий к их разговору не прислушивался, досадовал про себя, что приглашение графини и общение с дамами вылилось в вот такое вот все…
Дамы тоже больше молчали, видно, обдумывали что-то свое.
«М-да… Обдумывают они! Именно что: «Дать или не дать?». Или, как вариант: «Ни дать ни взять!». Полковница, похоже, для себя уже решила: «И дать, и взять!». Ладно. Ну их! Как же сложно все с этими благородными дамами. Насколько проще общаться с простыми женщинами!».
Кащеева уехала несколько раньше его, пока подпоручик раскланивался с графиней, «припадал к ручке» Екатерины и Софьи. Куртуазно же все должно быть, а как же!
Но когда он проехал по улице чуть далее, свернув на дорогу, ведущую к дому, то увидел коляску, стоявшую у обочины.
— Садитесь, подпоручик! — окликнула его полковница, — Нам по пути какое-то время. А коня вон уздой привяжите к задку коляски. Нам нужно договорить, не находите?
Уже стемнело, и под кожаным верхом коляски было вовсе темно. Присевшему рядом с женщиной Юрию было почти не видно ее лица.
— Так что же вы хотели обсудить, Агнесса Карловна?
«Х-м-м… как будто непонятно что. Насколько ее гложет нетерпение — вот в чем вопрос!».
— Не представляйтесь глупее, чем есть, Юрочка! — шепнула ему, почти прислонившись головой к его плечу женщина, — Все вы понимаете. И я все понимаю. Чего же мы будем друг другу голову морочить? Когда, Юрий?
Плещеев покосился на спину кучера. Полковница хмыкнула:
— Степана не стесняйтесь. Он меня с детства знает, еще в усадьбе моих родителей служил.
— И вы готовы, мадам? Если да, то к чему готовы, позвольте спросить? — довольно развязно спросил подпоручик, почти соприкасаясь лицом с лицом женщины.
Та засмеялась, немного отстранилась от него, пихнув его кулачком в плечо:
— Мальчик! Не думаешь ли ты, что в моем возрасте меня можно чем-то смутить? Скажу откровенно… Ты мне нравишься, но не более того. Уж поверь мне: молоденьких поручиков у меня было немало. А вот лечение и этот амулетик — меня очень интересуют. Очень! Так что… Полагаю, что будет даже интересно: вдруг, чем да и удивишь?
«М-да… Вариного «противоядия» что-то не хватает. И ведь не нравится она мне, но вот ее откровенность и готовность… Они заводят, как ни крути!».
Договорились, что произойдет «все это» после возвращения Юрия из похода. Перед тем как он вышел из коляски, дама, засмеявшись, шепнула:
— И не вздумай там, в походе, сложить голову! Будет очень глупо с твоей стороны! Очень глупо!
Подъезжая к дому, Плещеев поймал себя на мысли, что совсем не понимает, что может связывать эту… х-м-м… довольно прожжённую особу и тех же Софью и Катю.
«А может, вся это «недотрожистость» Екатерины Батьковны и Сонечки — суть лукавство? Может такое быть? Да хрен их знает. Сонечка-то наверняка скелетов в шкафу имеет в достатке, а вот Катя… Но — тоже может быть. Вполне может быть!».
Прибыв по вызову в штаб линии, Плещеев застал некоторую суету и оживление, что было довольно странно. Многие штабные отправились вместе со сформированной колонной разного рода войск в сторону взбурлившей в очередной раз Чечни, и поэтому Юрий полагал, что штаб практически опустел. Однако адъютант командующего, поручик Рузанов шепотом объяснил ему, что произошло и что повлекло сие оживление: оказалось, что с очередным курьером в штаб прибыл приказ о присвоении подполковнику Веселовскому очередного звания. Вот оставшиеся штабные и создали суету, решая — что подарить начальнику штаба и вообще — как сие хорошее дело отметить.
Однако сам, теперь уже полковник, Веселовский, хоть и поблагодарил подпоручика за поздравление, однако отметил, что в сложившейся ситуации считает неуместным какое-либо «отмечание» данного пусть и хорошего, но крайне несвоевременного известия.
— Присаживайтесь, голубчик, присаживайтесь! Я вызвал вас несколько ранее, чем прибудут ваши попутчики. И вот по какой причине…
Веселовский, потирая как будто озябшие руки, прошелся по кабинету, провожаемый внимательным взглядом Юрия.
— Вот что я хотел у вас спросить, дорогой мой подпоручик… Точнее, даже не спросить, а… Как бы это правильно выразиться? Предложить. Наверное, так будет вернее, да — предложить! Не желаете ли отказаться, Юрий Александрович, от намечающегося рейда?
Плещеев несколько опешил, хмыкнул про себя, и, почесав затылок, спросил:
— Не понимаю, господин полковник, чем вызвано ваше предложение. Что случилось, Петр Васильевич?
Веселовский немного смутился, но потом, видимо, собрался с мыслями и принялся за довольно сбивчивое объяснение:
— Видите ли, в чем дело, голубчик… Если ранее проведенные вами набеги были хоть и опасны… Это — безусловно! Но… Вот предстоящее дело… Оно как бы — из ряда вон, так бы я сказал. Прежде же как? Вы хоть и выходили из зоны ответственности наших постов и крепостей, однако оперировали в непосредственной от них близости. То есть… Подмога была неподалеку. А здесь же… Определенное расстояние, и — весьма немалое, вам предстоит пройти по местности, которая не то, чтобы выходит за пределы нашей возможной помощи, но и… Да что скрывать?! По явно враждебной местности, заселенной нетерпимыми к нам племенами!
Веселовский снова прошелся по кабинету, потом махнул рукой и, приняв решение, подошел к стоявшему у стены металлическому шкафу, открыл его и вытащил на свет божий початую бутылку коньяка. Достав из секретера пару лафитников, наполнил их янтарной, ароматной жидкостью:
— Давайте, голубчик! Как я слышал от кого-то из штабных, бытует у вас интересная поговорка: «Не пьянки ради — здоровья для!».
Коньяк, провалившись в подпоручика густым комком, наполнил желудок приятным теплом, принявшимся расползаться по телу: потеплели и сделались чуть ватными ноги, слегка зашумело в голове, в теле образовалась приятная бодрость и готовность ко всему.
— Да-с… Так вот! Я хотел сказать, что уровень риска в предстоящем деле — он явно превышает разумные пределы. Я бы и отказался от сей операции, но… Уж больно заманчивым представляется результат! Ежели получится захватить этого… рыжего мерзавца, — продолжил после паузы полковник.
— Ваше высокопревосходительство! — Плещеев вскочил, — Мне несколько непонятны ваши сомнения. Разве я дал повод сомневаться в моей готовности?
Громкие эпитеты типа: храбрость, отвага, мужество и прочее — Плещеев полагал невозможными к использованию.
«Это со стороны должно присваиваться воину, но никак не именоваться им самим: иначе похвальба пустая выходит!».
— Ну что вы, голубчик! Ну что вы?! — Веселовский, подойдя к Юрию, опустил руку на его плечо и усадил подчиненного на стул, — Никто и не сомневается в вашей… к-х-м-м… готовности к выполнению сего поручения. Вы показали уже себя вполне сложившимся офицером. Я бы сказал — настоящим «кавказцем»! Вам не занимать всех черт, присущих настоящему русскому воину. Но вот… Здесь другое, Юрий Александрович. Да-с, другое. Вы за весьма непродолжительное время смогли зарекомендовать себя весьма неординарной личностью. Здесь и ваши предложения по организации службы, и задумки, которые вы воплощаете вместе со своими товарищами — Грымовым и Гордеевым… Да и, чего греха таить? И мне ведь не чужды моменты наслаждения прекрасной музыкой и стихами. А вы, голубчик, сумели в немалой степени развеять имеющую место быть скуку нашего гарнизона. Вы стали весьма примечательной личностью. Ваши песни поют люди! И, пусть я и невеликий знаток лирики, но… Не хотел бы я быть виновником вашей возможной гибели. Вот так…
Плещеев снова вскочил:
— Ваше высокоблагородие! — возможно, чуть более громко, чем следовало, рявкнул подпоручик, — Полагаю верным, что я прежде всего офицер, русский офицер, а не стихоплет и певун, и уж вовсе не выдающаяся личность в чем бы то ни было. Включая сюда разного рода придумки и безделушки.
— Весьма, голубчик, весьма! — полковник потрепал Плещеева по плечу, — Однако же, должен заметить, что вы зря так уничижительно поименовали ваши изобретения: все эти ракеты и сигнальные мины. Они, знаете ли, начали пользоваться все большим спросом. В первую очередь у тех офицеров и командиров, кто относится к службе не спустя рукава, кто привык ценить жизни и здоровье своих подчиненных. Да-с… Ну что же? Я, признаться, другого ответа от вас и не ожидал. Да! Не ожидал. И сам, знаете ли, грешил в молодости залихватской отвагой и наплевательским отношением к опасностям. Ну так что же… Значит, дожидаемся ваших попутчиков — охотников и казаков. После этого я доведу до вас ситуацию и объясню, с чем вам придется иметь дело.
— Так точно, господин полковник! Бог не выдаст — свинья не съест! — кивнул Плещеев.
Макара Ковязина и Ефима Подшивалова Плещеев не видел уже изрядно времени. В то время, пока он, прямо скажем — прохлаждался, и тот и другой, после краткого отдыха продолжили нести службу. Казак — со своим десятком, Макар же, со своими «разбойниками» продолжал лазить по ближним пределам и чуточку — за ними.
Поздоровавшись кивком с прибывшими, Юрий негромко спросил:
— Все ли благополучно? Все ли живы-здоровы?
Ефим в ответ шепнул:
— Слава богу, все в здравии.
Ковязин подтвердил слова казака, молча улыбнувшись.
— Ну что же, приступим! — скорее сам себе сказал Веселовский и развернул на столе перед ними большую карту участка кавказских гор, — Что хочу сказать в самом начале… Общая ситуация, вкратце: что на востоке вдоль линии, по Тереку, что в Чечне, так же как и на побережье — все крайне сложно. Практически одновременно… Да, с разницей всего в несколько дней, представьте! Западные, прибрежные горцы напали на крепости Черноморской линии, а Шамиль с присными, выйдя с гор Чечни и Дагестана, напал на ряд наших крепостей в предгорьях. Несомненно, нападения эти были хорошо скоординированы. Почему я так думаю? Горцы и прежде постоянно беспокоили наши крепости, посты и шверпункты набегами и обстрелами, что на востоке, что на западе. Но никогда их действия не были столь одновременными и такими изрядными силами.
Полковник встал и прошелся по кабинету.
— Кроме того, есть люди, которые точно указали, что те же прибрежные черкесы получили помощь от турок. Как деньгами, так и оружием. К Шамилю тоже направлялись эмиссары Порты. Несколько таких малых караванов перехвачены южнее, в грузинских пределах. Но бог весть — всех ли перехватили, или кому-то удалось проскользнуть незамеченным.
Как вы, должно быть, в курсе дела, неоднократно в рассказах мелькали упоминания о некоем рыжеволосом иностранце, который частенько появляется у черкесов. Имеются все основания полагать, что человек этот связан с этим общим возмущением горских племен. Как я уже говорил, нами предприняты определенные меры к установлению мест, в которых сей «рыжеволосый» появляется особенно часто, а также — с кем он имеет дело, кто его привечает из вождей племен.
Так вот… Есть у нас данные, что в настоящее время человек этот находится примерно вот здесь…
Веселовский, подойдя к столу, ткнул пальцем в какую-то отметку на карте.
«Х-м-м… судя по всему, от нас это… верст двести, даже побольше. Хотя… тут карты точностью масштабов не «страдают»!».
— А что здесь находится? — Юрий осмотрел карту, пытаясь высмотреть из имеющихся на местности названий знакомые, но не преуспел в этом.
— Здесь есть небольшой аул, который является родовым одному из родов Шаджимба. Есть такой род у абадзехов. Весьма злокозненный и из самых непримиримых! — ответил Веселовский, потом обратился к Ковязину:
— Десятник! Вам же приходилось бывать в тех краях?
Макар отвечать не торопился, задумчиво водил пальцем по карте, что-то прикидывая.
— Не совсем здесь, ваше высокоблагородие. Чуть севернее — да, бывал пару раз. Восточнее… Вот здесь примерно! — указал он на карте, — Здесь я места знаю более или менее уверенно. А далее мы не совались: мест не знаем, и народишко там больно уж дикий.
— М-да… Ну, проводник у вас будет. Дойдете сюда… Здесь все больше селения сванов, а они к нам настроены вполне дружелюбно. Не союзники пока, нет; но будучи непримиримыми врагами черкесов, они порой оказывают нам ту или иную помощь. Так вот… Здесь оставите отряд поддержки: мы смогли наскрести в помощь вам три десятка казаков из Кабардинки…
Подшивалов кивнул, и, чуть повернув голову к подпоручику, шепотом пояснил:
— Все из старших возрастов, но казаки справные, и вояки серьезные.
— Так… Далее! Отсюда пойдете в меньшем составе: лишь десяток охотников и десяток Подшивалова. Выйдите сюда. А здесь уже… По обстоятельствам! Вам нужно будет точно определить местонахождение этого «рыжего» путем наблюдения. Возможно, он будет в самом ауле. А может быть… Вот где-то здесь… Да, здесь! Есть что-то вроде личной усадьбы рода. Не знаю, что там точно. Может, башня, как в горном Дагестане; может быть — зимнее подворье. Так что, здесь уже нужно будет думать по месту.
В задумчивости подпоручик приподнял руку и, дождавшись кивка начштаба, спросил:
— Известны ли силы, возможно, там находящиеся? Прошу понять правильно: будет нас два десятка, и ежели там вдруг окажется сотня воинов, то… Просто — не осилим!
— Х-м-м… А вот здесь нам на руку именно обострение ситуации! Все наличные силы черкесов сейчас разбойничают на побережье. Как говорят люди, помогающие нам на той стороне, в аулах остались старики, бабы с детьми, да раненые, что оставлены выздоравливать. Конечно же, какая-то часть воинов оставлена на охране аула, но полагаю, что не сильно большая. Как подсказывает опыт, в таких случаях в аулах и впрямь остаются лишь старики с древними фузеями, да мальцы, не годящиеся в набег. Нет, у этого «рыжего» наверняка имеется какая-то свита, но не думаю, что больше десятка. В крайнем случае — два десятка. Но последнее — навряд ли…
— Еще вопрос, ваше высокоблагородие! — снова спросил Юрий, — А вот наша цель… Она — какова? Выкрасть эту бестию или…
Веселовский с удовлетворением кивнул:
— Ваш вопрос к месту, подпоручик! Цель — выкрасть эмиссара. Сделать для этого все возможное и живым… Не скажу — целым, это уж совсем задача непосильная. Но — живым доставить ко мне.
— Х-м-м… А если…, - Плещеев не успел закончить вопроса, как полковник ответил:
— Да! Снова вы правы: если вывезти его сюда не представиться возможным ни при каких обстоятельствах, то… Да! Вы все правильно понимаете. Но! Хотелось бы побеседовать с этим господином. Представляется, что очень уж он сведущ в вопросах дальнейших планов наших противников.
Они еще обсуждали те или иные вопросы, которые могут возникнуть в ходе подготовки к выходу, или при выполнении задания. Но вроде бы все понятно…
— Выход через три дня! — подвел итог Веселовский.
«До чего же тягостно и даже — муторно, когда вроде бы все готово, но время еще остается. И тянется это время, тянется. И чем дольше оно тянется, тем больше накручиваешь себя! Надо чем-то отвлечься. А чем?».
Так размышлял гусар, возвращаясь ближе к обеду из станицы Кабардинской. Нет, там он не ночевал, хотя вчера предложение такое от Подшивалова и поступало. Своего рода епитимью наложил Плещеев на род Подшиваловых: «Не желаете навести порядок во взаимоотношениях в доме? Ну и хрен с вами, но в гости я к вам не поеду!».
Подпоручик встретился с хорунжим, который был назначен старшим в тех трех десятках казаков, что определены к ним в поддержку. Убедился в здравости старшего и готовности к выступлению у подчиненных; проверил «охотничков» и десятка самого Ефима. Ну, там и проверять-то ничего не надо было: люди куда опытнее самого гусара. Проверил саки, что собрал ему самому Некрас — не придраться! Прошло два дня. А что еще делать?
«И вот… «крайний» день, а как же муторно! Чем заняться? Завалиться к Варьке и затеять дневной «сеанс»? Нет, не поймет. А по-быстрому «перепихнуться»? Так времени-то это много не займет! Что делать, что делать?! Снимать штаны и бегать, блин!».
Но, как говорится у известного баснописца, «На ту беду лиса бежала!».
Точнее — две «лисы», и не бежали, а мирно себе ехали в коляске под управлением кучера. Одна «лиса» — и впрямь лиса, даже колер подходит. Вторая — не иначе как «чёрно-бурая»! Да-да-да… Прогуливались в коляске Екатерина свет Васильевна, а с нею и ее приятельница — Софья ибн Павловна.
Подпоручик остановил коня и с улыбкой смотрел на приближающуюся коляску. С удовольствием, надо отметить, смотрел. Ибо были две красотки… Впрочем, когда они выглядели по-другому?!
Когда коляска по знаку Катеньки остановилась рядом, подпоручик, придуриваясь, вытянул ноги из стремян, залихватски уселся на седло практически в позе «лотос», и, покачивая головой, затянул, отбивая ритм ладонями по голенищам сапог:
Он с удовольствием и удовлетворением смотрел сквозь прикрытые как будто бы в упоении ресницы, как улыбаясь, смотрят и слушают его красавицы.
Когда он закончил петь и лихо спрыгнул с седла на землю…
«Хорошо, что Черт, как будто понимая важность момента, все это время стоял не шелохнувшись! Вот был бы номер, если бы я брякнулся с коня на землю! Конфуз, однако!».
Красавицы, смеясь, захлопали ему в ладоши:
— Браво, гусар! — воскликнула Соня.
— Браво, браво, Юрий Александрович! — вторила ей Катюша.
Юрий подошел к коляске и улыбаясь спросил:
— Понравилась ли вам, красавицы, песня?
— Очень! Очень понравилась! А что это за песенка премилая? — наперебой выражали восторг дамы.
— Мне говорили, что она похожа на какую-то испанскую песню. Только вот испанского я не знаю вовсе! — пожал он плечами.
— Но там поется про трех красавиц! — приподняла бровь Катя.
— Согласен, здесь не сходится, — повинился Юрий, — А куда держат путь прекрасные дамы?
— Дамы держат путь, намереваясь развлечься и подышать свежим воздухом! — пояснила Софья.
— Х-м-м… А что если… Если…, - Плещеев раздумывал, — Если я приглашу вас в гости?
— В гости? Вот как? — опешили женщины.
— Ну а почему бы и нет? — развел руками Юрий, — У вас в гостях я был неоднократно, почему бы не пригласить вас к себе?
Софья задумалась, а Катя, пожав губки, прошипела:
— Это… Это неприлично! Дамы идут в гости к мужчине, моветон!
— Чего неприличного-то? — удивился подпоручик, — Вас же двое, и белый день на дворе…
«Хотя… в реальности… М-да! В реальности-то — и двое вполне… к-х-м-м… Но здесь — не там. Здесь такое, наверное, и вовсе не мыслимо!».
Соня несколько растерянно повернулась к подруге:
— А правда — почему неприлично? Нас же действительно — двое.
— Неуместно дамам, пусть и двоим, посещать жилище мужчины! — продолжала негромко морализаторствовать брюнетка.
— Да с чего бы? — снова удивился гусар, — Выпьете чаю, посмотрите, как я живу.
Похоже, что Софья уже приняла решение, только Катя все нудила:
— Это… это — предосудительно. О нас могут подумать невесть что!
— Да бросьте, Катерина Васильевна! — отмахнулся Юрий, — Ну… не хотите заходить в жилище бедного гусара, мы можем посидеть и в беседке. Я вам спою, вы выпьете чаю. Пообщаемся, да поедете домой. Что здесь предосудительно?
— Люди могут подумать…, - попыталась найти аргументы против посещения Катя.
— Люди могут надумать себе что угодно абсолютно на пустом месте. Таковы люди. Завтра я уезжаю и буду отсутствовать какое-то время, — настаивал Плещеев.
Женщины что-то поняли, подобрались и переглянулись.
— Знаешь, Катя… Я, пожалуй, приму приглашения Юрия Александровича, — протянула, не отрывая взгляда от подпоручика, Софья.
— Как? Даже одна? Ты чего, Софи? — опешила Екатерина.
— Полагаю, что в гостях у подпоручика мне ничего не грозит. Не так ли, Юрий Александрович? — похоже, что рыжая уже приняла решение, и даже протянула к нему руку, собираясь покинуть коляску.
— Нет! Ну это уже никуда не годится! — всплеснула руками подруга, — Хорошо! Но перед тетушкой будешь оправдываться сама. Едем вдвоем!
«Ишь как! А я уж думал — будет шанс «охмурить» рыженькую!».
Высадив дам из коляски, сопроводив их до беседки, Юрий заглянул в дом и негромко, но выразительно рявкнул:
— Некрас! — дождавшись, когда денщик выглянет из своей коморки, скомандовал:
— У меня две гостьи. Рысью на рынок! Купишь там свежей зелени, сыра, бастурмы. Люля-кебаб купи побольше. У этого… у татарина, который чуть дальше от входа лавку держит. У него вроде бы всегда из свежего мяса. Вино-то у нас есть? Не все еще выпил?
И не слушая обиженный бубнеж ветерана, продолжил командовать:
— Накроешь в беседке. Да! Еще, как накрывать будешь, попроси Авдотью, чтобы самовар поставила. Да спроси у нее что-нибудь к чаю: у них всегда что-нибудь есть. Плюшки там какие-нибудь, варенье, мед, может быть… Все! Одна нога здесь, другая — уже здесь! Аллюр — три креста, гусар! Понял? Три креста!
«Хорошо, что я не раз уже показывал Некрасу, как накрывать «поляну» по-быстрому: шашлык там, сыр, бастурма, зелень-мелень… Блин! Про лепешки ему не сказал! Но, надеюсь — сам додумается!».
Чуть запыхавшись, он проследовал в беседку. Софья с интересом оглядывалась, а Катя что-то продолжала нашептывать подруге, имея при этом несколько насупленный вид.
— А у вас ничего здесь… миленько! — проворковала Сонечка.
«Чего здесь миленького? Обычный двор, вовсе не сад в имении графини!».
Но надо признать, что благодаря стараниям Некраса, «ценным» указаниям самого подпоручика и вложенным им деньгам, а также нанятым людям, двор удалось превратить из обычного рабочего заднего двора купеческого дома во вполне уютный дворик. Беседка так вообще стала очень симпатичным местом отдыха.
«Надеюсь, что дамы не обратят внимание на строение типа «сортир надворный, обыкновенный», который притулился в углу, за конюшней, возле забора?».
— А где же ваша гитара, подпоручик? Кто споет нам красивые песни? — улыбнулась Сонечка.
— Гитара? Х-м-м… гитара… Гитара у меня в кабинете! — почесал нос Плещеев, — Пройдем туда? Тем более что денщик здесь накроет стол…
Софья улыбнулась, а Катя, хмыкнув, посмотрела язвительно на подругу:
— Ну вот! Сначала нас приглашали посидеть в беседке. Потом — зовут в кабинет. А что далее? Предложат осмотреть спальню?
Юрий не выдержал и расхохотался:
— Признаюсь честно, Екатерина Васильевна, где-то в глубине души я бы всеми фибрами желал именно такого развития событий. Но… Но… Но понимаю, что сие попросту невозможно. Объекты моего поклонения чересчур высокоморальны, и, я бы сказал, чрезмерно целомудренны. Но гитара и правда — там. Мне принести ее сюда? Или все же пройдем в дом? Кроме необходимости накрыть стол есть еще одно обстоятельство: как вы видите, сейчас солнце светит именно с этой стороны. В беседке душновато, а вот через час-полтора здесь будет тенисто и гораздо лучше. Так как — идем?
Дамы еще пошептались, а потом вперед выступила Соня:
— Мы согласны. Только… Х-м-м… Юрий Александрович, стесняюсь спросить… А где у вас…
Плещеев с пониманием кивнул головой, и, не обращая внимания на покрасневшую щечками и ушками Катю, подошел к Соне, довольно беспардонно развернул ее лицом к «объекту» и шепнул на ушко:
— Вот там, видите? Я сейчас зайду в дом, но буду ждать вас в прихожей. Да! Умывальник вот, за беседкой. Полотенце… Свежее, заметьте! Там же на крючке! Ну все, не буду вас смущать…
«Да-да… А в книжках красавицы никогда не писают и не какают. И даже не хотят! А в жизни… Вот как бы сидели эти красотки много дольше? И потом — за столом? Как на иголках, не думая ни о том — что есть и что пить, и все мысли только о… Вот то-то же!».
«День и ночь. День и ночь все идем по Африке. Все по той же Африке! И только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог!».
Не, хреновая песня, не строевая вовсе: речовка совсем под шаг не подходит. Здесь нужно что-то более ритмичное, как у пендосов. Пусть и смысла никакого, но зато в лад и шагать, и даже бежать трусцой помогает. Х-м-м…
Как в одном старом фильме про «гвардейцев-десантников» главный герой напевал под нос песенку про забавного медведя-философа. Попробовать?
— Хорошо живет на свете Винни-Пух!
У него жена и дети — он лопух!
И ведь он грустить не станет…
О! Совсем другое дело — вполне подходит!».
Распадок между невысокими горушками, поросший кустами, сменился недлинным подъемом. Солнышко начало припекать, а, значит, нижняя рубаха под чекменем снова противно прилипнет к телу. Особенно на спине, на которой висит пошитый по эскизам подпоручика ранец. Из жесткой парусины, крашенной в зеленый цвет.
«И ранец этот… зараза такая! Весьма ощутимо тянет плечи. А еще навешано на мне столько, что впору позавидовать местным ишакам!».
Но сетовать возможно только про себя, ибо вслух это все произносить невместно: все нагружены, что твои мулы!
И тут опять поднимается волна раздражения от непонимания: как так-то? Он и занимается постоянно, и даже бегает… периодически, чтобы держать в тонусе ноги и «дыхалку», но… Вот он бегает, занимается… А эти охотнички, да и казачки в придачу — не бегают, не занимаются, но идут ровным шагом и по их виду не скажешь, что им сейчас тяжело. Нет, не как на прогулке, но сосредоточенно и спокойно шагают вперед, как какие-то механизмы. А он, весь такой спортивный, поджарый, «красивый сам собою», потеет, пыхтит и изнемогает под тяжестью навьюченного! Привычка у спутников, не иначе. Старая, давно устоявшаяся привычка.
«Тут не быстрые длинные и мускулистые ноги требуются, а привычные к хождению по горам колени, голеностоп и поясница. И все это у местных имеется. А у тебя — нет! Будем надеяться, что — пока нет!».
Первые тридцать верст от Пятигорска до последней в линии крепости, они проделали все вместе: охотники ковязинского десятка, казаки Подшивалова, и три десятка казаков-кабардинцев под командованием пожилого хорунжего. В упомянутой крепости остался десяток казаков с частью заводных лошадей, парочка повозок типа «арба кавказская, скрипучая».
«На всякий случай!».
Казакам, оставшимся полагалось патрулирование местности, уход и присмотр за имуществом, ну и обязанность выступить навстречу возвращающемуся отряду, когда будет необходимо.
Для подачи сигналов у Плещеева имелась ракетница с минимальным набором патронов разного цвета огня. Красный — «Веду бой. Необходима подмога». Дается такой сигнал в направлении противника. По возможности. Понятно, что запускать сию ракету положено на таком расстоянии, чтобы могли увидеть из крепости. Ракета зеленого огня положена для опознания: «Я — свой!». Черный дым — просто оповещение об опасности. Ну и несколько просто белых, осветительных ракет.
Оставив в крепости десяток казаков, договорившись о порядке взаимодействия с командиром гарнизона, их отряд «смертничков» повернул строго на запад. Здесь Плещееву еще бывать не доводилось: в прошлый раз ходили они южнее. Но что там, южнее, что здесь — пейзаж все тот же: поросшие густым лесом горы, проплешины пастбищ на склонах, ущелья с малыми речками и ручьями. И совсем уж редко — когда неподалеку располагалось какое-нибудь селение — встречались небольшие поля, засеянные какими-то злаками.
К селениям они не подходили, огибали их стороной, шли по неведомым тропам, которыми вел их довольно пожилой, молчаливый горец. Проводник этот дожидался отряд в крепости. Общался с ним больше Макар на какой-то дикой смеси русского, и, похоже, что турецкого языка, с изрядным вкраплением местных диалектов, которые подпоручик не знал вовсе. Вот и получалось, что подпоручик вроде бы командует отрядом, но на данном этапе, в общении с горцами был он бесполезен аки для зайца стоп-сигнал!
Почему — «смертнички»? Ну… Чем дальше отряд забирался в неведомые места, тем больше сомневался Юрий в благополучном завершении миссии. Больно уж далеко они ушли от мест, где возможно было надеяться на помощь русских войск. И с каждым днем уходили все дальше и дальше! Подпоручик хмурился, поглядывая по сторонам, оглядывая длинную ленту растянувшегося по тропе сводного подразделения.
«Вообще-то, лучше было бы идти все тем же составом! Десяток охотников и десяток казаков. А так… Сорок человек, за все с заводными лошадьми! Тут даже слепой и глухой увидит-услышит, сделает выводы, а то и расскажет кому ни попадя!».
Но сам Плещеев понимал, что выполнить задание в прежнем составе, да в такой удаленности от своих баз и постов? Нет, выполнить-то можно, если не брать этого «рыжего» живым. Пришли, втихушку порешили всех и тихо ушли. Но… Так бывает только в книжках или тупых фильмах про отважных разведчиков. Всегда случиться что-то, что вовсе не предполагалось «к случению». Случайный выстрел, завязавшаяся перестрелка, появившиеся свои раненые и убитые… И вот уже поредевший отряд с гирями на ногах в виде пленных, тел боевых друзей, раненых сослуживцев — хрен уйдет от вцепившейся в загривок погони!
«А погоня будет? Х-м-м… А куда она денется? Обязательно будет! Тут неслучайные люди вокруг живут. Здесь нас любят, как собачка Соня крепкую горчицу!».
Было бы расстояние поменьше — ушли бы рывком. Но… Далеко, далеко они забирались в эти враждебные горы.
Но через несколько дней Макар чуть развеял тяжкие думы Плещеева, пояснив, что идут они пока по землям сванов, которые к русским относились… Скажем так — сложно, но без особой вражды.
— А почему они сложно относятся? — спросил подпоручик охотника.
Тот замялся, формулируя ответ. Ответил все тот же проводник, который сидел неподалеку:
— Потому что вы, русские, странные люди! — было заметно, что горец подбирал слова.
Русский его был плох, с чудовищным акцентом, но понять его было возможно.
— И чем же мы странные? — хмыкнул Плещеев.
— Тем, что, придя сюда, вы стараетесь быть добренькими. Не отвечаете на удар кинжалом в спину, не мстите за своих убитых. Не караете тех, кто идет в набег на ваши земли, угоняет у вас скот, крадет ваших женщин, — абрек помолчал, но продолжил, — Здесь…
Он поднял руку и покрутил пальцем вокруг:
— Здесь живут простые люди. Мы привыкли, что на добро надо отвечать добром, а за зло — карать злом. Так было всегда! С соседом нужно дружить, но если твой сосед — бешеный пес, то его нужно убить. Убить его, его сыновей, забрать его скот, забрать его женщин. Так — справедливо! А если на каждый удар вы пытаетесь договориться миром… Как вам верить? Сегодня мы поддержим вас, а завтра на нас нападут абыхи, шапсуги или еще кто. А вы снова будете с ними договариваться, простите им нашу и вашу кровь. Вас, русских, много… Наверное, поэтому вы не цените своих близких. А нас — мало! Каждый убитый — это брешь в нашей обороне, это нерожденные дети, это разрушенное хозяйство. Нельзя прощать, нельзя! На удар нужно отвечать только ударом. На кровь — еще большей кровью! Только так…
Подпоручик поморщился: сказанное горцем вполне отвечало его собственным мыслям:
— Не все русские такие уж добренькие. У нас тоже есть кому ответить ударом на удар.
Проводник кивнул:
— Да, есть. Я это знаю. Но как только ваши воины начинают воевать по законам гор, их тут же осуждает ваше общество и наказывает ваша же власть… Вот я и говорю — вы странные люди.
— Почему же ты тогда помогаешь нам, Базнар? — усмехнулся Макар.
— А я не видел от вас зла. Вы стараетесь делать добро. Плохо только то, что добро это вы делаете и тому, кто его заслуживает, и тому, кто ненавидит вас. Сейчас вы идете, чтобы убить Шаджимба. А эти собаки другого не заслуживают. Потому я помогаю вам.
«М-да… Философия, однако! И как тут спорить? А я не знаю! И ведь всегда, всегда русские ведут себя так — глупо, по мнению других. Что — мало нам срали на головы в разные времена? Или в реальности не так? Да все так, все именно так! Нам срут всякие неблагодарные сволочи, а мы утираемся и снова и снова улыбаемся этим засранцам! Когда это началось и когда закончится?».
Проводник вел их довольно странно, по мнению Юрия. Петляли они — что твой пьяный заяц! Какие-то участки проходили неторопливо, вразвалочку. А где-то абрек гнал их вперед, перемежая быстрый шаг с бегом.
«А вообще-то… Что странно: я думал, что здешние места населены куда как плотнее. Ан — нет! Подчас за весь день нет ни одного признака жилья, как будто мы где-то в глухой сибирской тайге. Или заселены эти земли были позднее, в будущем?».
— Режутся они здесь испокон веку, оттого и земли тут во многом пустые стоят! — пояснил ему Макар, — Все эти прибрежные горцы, которые давно уже тяготеют к туркам — те более зажиточны. И всегда у них был промысел — ходить на восток или на север в поисках хабара. Живут они по завету: что твое, то — мое, а что мое — не замай! Они даже меж своими родами воровство почитают за честь. Угнать у соседа овец — доблесть. Убить соседа — великая доблесть! Украсть бабу или девку — успех.
— А куда они пленников девают? — Юрий догадывался, но желал подтверждения.
— Ха, ваш-бродь! Молодая девка-целка, если ее турку продать, двести целковых на наши деньги! Бабенка помоложе — пусть дешевле, но тоже немало. Пацанят еще покупают, тех, что еще не воины. Лет эдак до десяти-двенадцати.
— А их куда?
— Да тоже — туркам! Их в войско свое готовят и воспитывают, перекрещивают в мусульманство, да перевоспитывают. А то и для утех берут. У них, у басурман этих клятых, хоть и за грех то почитается, но… Много у них таковых любителей. Тьфу ты, сволота, падаль, прости господи!
Десятник со смаком сплюнул, а потом еще и утер рот рукавом.
— А остальных… Ну, остальных людей в захваченном селении-то? — продолжал расспросы подпоручик.
— А под нож! Стариков, старух — всех! Если мужчину раненым захватят… То — тут уж что за род у него такой. Если побогаче его род — для выкупа держат, или на своего кого поменяют.
— М-да… Дикари! Я читал, что в Африке… Это земля такая, там все больше черные люди живут…
— Ага, слыхал. Даже видеть приходилось — на юге Грузии видывал у башибузуков!
— Так вот… Там тоже прибрежные племена ходят вглубь земель, подальше от моря, ловят там таких же негров, да продают белым, чтобы рабами на тех работали.
Макар кивнул:
— Вот то-то! Везде одно и то же! Как по мне… Земля здесь больно хороша, и погоды славные. Выгнать бы отсюда всех… Вон — в Турцию! А здесь наших православных расселить, что землю бы обрабатывали, да разное растили.
— А если кто против? Ну — в Турцию если не захочет? — не унимался Плещеев.
— А чего? — снова хмыкнул десятник, — Готов жить в ладу с другими — пусть его. А нет, так…
Охотник, чуть вытащив кинжал из ножен, со стуком задвинул его назад.
За день они проходили, по прикидкам Плещеева, немного — верст двадцать-двадцать пять, не более. И опять, по здравому размышлению подпоручика, идти нужно было по-другому: двумя десятками и — пехом! Лошади — они не люди, уход за ними занимал много времени. Утром, вечером… Да и на стоянках днем приходилось тщательно осматривать копыта и подковы четвероногого транспорта.
Да и идти можно было по-другому, если бы на «своих-двоих»! Где-то срезать через горку, где-то — пройти по каменистому руслу речушки. А так… Там коней не проведешь — ноги себе переломают! Все больше в поводу приходилось лошадок вести — больно уж тропы проводник выбирал неудобные. Но то понятно — где больше неудобств, там меньше люди шарятся!
На пятый день пути, к вечеру, проводник предупредил, что скоро будет точка промежуточной остановки.
— Дневку там сделаем. Отдохнем, поедим по-человечески. Базнар сказал, что там что-то вроде старой кошары есть, какие-то постройки остались. Распадок, ручей, склоны кустами поросли. Там оставим казачков. А сами с десятком Ефима вперед двинем!
Подпоручик кивнул. С заместителями ему откровенно повезло — Ефим и Макар между собой уже определились по порядку движения; посты на стоянках и походные заставы определялись тоже ими. Получалось, что за ним оставалось лишь формальное руководство и представительство от командования. Было немного досадно, но Плещеев понимал, что в службе Подшивалов и Ковязин понимают куда больше него, а потому — лишний раз не лез, просто внимательно наблюдал, мотая на ус.
— А там сколько останется? — уточнил Юрий.
— Проводник сказал, что еще верст двадцать до того аула…
«Х-м-м… еще день пути. Ладно, живы будем — не помрем!».
Место и впрямь было укромным, чуть в стороне пройди, сотню метров дальше — хрен заметишь! Когда расположились, обустроились, Базнар-проводник объяснил:
— Вон за той горой уже земли рода Шаджимба! И еще… завтра к вечеру я жду троих своих людей! — и посмотрел на русских с вызовом.
— Это еще зачем? — удивился Макар, — Такого уговора не было!
— Эти псы — наши кровники! Старые кровники! Я потому и согласился вести вас, потому что буду резать их как собак! И не беспокойтесь: мои родичи — опытные воины, знают, как стрелять, умеют рубиться не хуже вас! — было видно, что горца «закусило» и он не отступит, — И денег мне не надо платить!
Подшивалов, Макар и подпоручик переглянулись, и потом Юрий пожал плечами:
— Пусть его. Четверо опытных людей не помешают.
— Нашумят еще, когда не надо! Не работали они с нами! — возразил охотник.
— Нет! Не будем шуметь. Будем делать, что ты скажешь! — помотал головой Базнар.
Ковязин поморщился, цыкнул зубом:
— Ладно! Но только слушать меня во всем, понятно? — и дождавшись кивка абрека, чуть успокоился.
— Пойду, к ручью спущусь: сил нет терпеть — все тело зудит. Рубаха уже от пота коробом встала! — объяснил подпоручик, — Обмоюсь, пока ужин готовят…
— Погоди, ваш-бродь! — остановил его Ефим, — Никитка! Ну-к… сходи с Юрием Александровичем, погляди вокруг, пока он обмоется.
От Плещеева не укрылось, как переглянулись, улыбнувшись, Макар с Подшиваловым.
«Ну да! «Благородие» и «неженка»! Но ходить, почесываясь как свинья — не желаю!».
После ужина, попивая чай, Плещеев сидел разморенный, уставившись в тлеющие угольки небольшого костерка.
«Ишь ты! Ефим-то какой насупленный в последние дни ходит! Ничего! На обиженных воду возят!».
— Ефим! Ты на меня не супься, понял? — негромко сказал Юрий, — Я, может, чего и не понимаю в ваших станичных обычаях, только не нравится мне все это… Как у вас там все сложилось.
Подшивалов что-то буркнул в ответ, а Макар, поднявшись с кошмы, усмехнулся и сказал:
— Ладно! Вы тут гутарьте, а я пройдусь — посты проверю!
Дождавшись, пока фигура унтера ловко растворится в темноте, Плещеев спросил:
— Ну и какого хрена ты молчишь?
— Да-к… Что говорить-то? Не знаю даже! — пожал плечами казак, — Я, Юрий Александрович, и сам не знаю, как все это назад вправить. Мамка уперлась, как… В доме разлад. Уж дед ей грозил: выпорю, грит, как сидорову козу, дуру старую! Ан — нет, ни в какую! Блядь, говорит, эта Глашка, а не честная вдова…
— Х-м-м… а ты тоже считаешь, что Глаша — блядь? — удивился Юрий.
И то неприятно было, что Ефим промолчал.
— Та-а-а-к… А не ты ли сам ее… этого-самого… охмурил? То есть — сначала сам пристроился, а сейчас — баба виновата, да? — возмутился подпоручик.
— Да я чё? Я-то — ничё же… Ну так ведь… Эта… Сучка-то не всхочет, кобелек не вскочет! И эта… вы бы потише бы, ваш-бродь, а? К чему другим-то знать наши неурядицы? — попросил тихо Подшивалов.
— Ах ты, тля такая! Стыдно ему стало, да? А как вдову брата родного катать-укатывать — стыдно не было? — опешил Юрий.
— Ну дык… Тогда-то во мне блуд взыграл. А теперь-то что? Не то что стыдно… Но неловко как-то.
— Тьфу ты! Получается, сам ты в этом — первый виновник! — выругался Плещеев, — Если бы ты по-мужски настоял, сказал свое слово, то и мать бы твоя отступилась. А так… получается — мамка тобой командует! Эх… А ведь матерый казак же! И что теперь?
— А что теперь…, - пробубнил Подшивалов, — Мать сказала, к осени девку мне подберет ладную да справную. Да, грит, чтобы честная была.
— Да и хрен с вами, живите как хотите! Только с Глашей — как теперь быть, а? А племяш твой — как к этому отнесется — ты подумал? Да ну тебя… Все! Я спать пошел!
Уже лежа на кошме, укрываясь буркой — ибо ночи в горах ох и свежие — Плещеев яростно зачесался.
Лежащий неподалеку Макар тихо засмеялся:
— Ваш-бродь! Неужто вошек подхватили?
— Вошек, вошек… Щетина чешется — спасу нет! Зараза такая! — прошипел Юрий.
— Это у вас с непривычки так! Потом, коли борода отрастет, перестанет зудиться-то. А ведь у вас, Юрий Александрович, масть такая, что ежели бороду отпустить — то от местных и не отличить будет. Вам бы еще какой местный говор постичь, так и вообще — за абрека бы сошли! — продолжал балагурить охотник.
— Да, говор постичь… А сколько их тут, говоров-то этих? Я уж и не пойму — то ли четыре, то ли пять насчитал.
— Да кто ж их ведает? Знаю только, что здесь, у моря, черкесы по одному говорят, в Чечне или там… ингуши — по-другому. К югу если, к Персии — так третий говор. У армян, да грузинцев — тоже свои языки.
— И что же — все их учить? Так и жизни не хватит! — засомневался подпоручик.
— Да зачем все? Они тут все на части делятся: те, кто к нам прислоняется, все хоть чуток, но по-русски понимают; а те, кто против — по-турецки. Выходит — один турецкий ежели освоить — и уже довольно.
— А ты что же — знаешь турецкий? — удивился подпоручик.
— Ну-у-у… знаю, не знаю, а объясниться могу! — самодовольно хмыкнул Макар, — Ладно! Давайте почивать. Денек завтра отдохнем, по округе оглядимся, да и дальше потопаем…
Но Плещееву почему-то не спалось. Вроде и устал за последние дни — не высказать, а вот поди ж ты! А тут и «романтизьм» какой! Небо над ним было звездно-звездным. Воздух свежий, как будто густой, напоенный ароматами неизвестных трав и цветов. От неба вниз взгляд переведешь — тьма египетская, хоть глаз коли — ни хрена не видно! Лишь чуть видимые на фоне звездного неба верхушки гор обозначают, где кончается земля и начинается пропасть бескрайняя. Изредка неподалеку всхрапывали кони, чуть слышно переступали копытами по земле.
«М-да… романтизьма полная! Еще бы не храпел кто-то где-то рядом. А ведь это не охотники, те спят тихо-тихо. Кто-то из казачков наяривает, да такие рулады, что просто… Опять же — воздух свежий, ага. Но порой ветерок меняется и доносит до спального места ароматы конских «яблок». Да и кулеш тоже… Котлы плохо помыли, что ли? Вот же… И вроде бы незачем подпоручику приглядывать: а вот же ж — просмотрели отцы-командиры. И хорунжий тот, и десятник, и Подшивалов. Надо будет с утра носом кого-то натыкать, а то сварят снова кулеш, да в грязном котле. Так и до дрисни недалеко!».
Кто-то негромко пробурчал, послышался звук удара, и «храпун» заткнулся.
«Вот! Уже другое дело! Теперь — тишина полная!».
Не успел подпоручик так подумать, как где-то громко пустили газы.
«Да что б вам! Как кони, честное слово! Ну как тут быть, а? Как при моей тонкой душевной конституции все это слышать-видеть-обонять? Нет… буду думать о Софье и Екатерине. Это куда как приятнее!».
И ведь ничего не ожидал подпоручик от визита этих красивых дам, но что-то где-то внутри ворочалось: «а вдруг?». Никакого «вдруг» не случилось, что и требовалось доказать, но… Как же приятно было с ними общаться! Прямо вот… млел Плещеев от общества рыжей и брюнетки. Млел! Ловил себя на мысли, что непроизвольно нет-нет, да улыбается. А чего улыбается? А и сам не ведает!
«Выглядел, наверное, я в это время — преглупо!».
Рассыпался, как говорится, мелким бесом перед красотками, мурлыкал им что-то, мурлыкал. Но ведь видно было, что им тоже — приятно такое обхождение!
«Все-таки — большая разница, когда ты общаешься с ними в обществе, а когда — вот так, почти наедине!».
Дамы тоже были… к-х-м-м… настроены весьма куртуазно. Даже — Катюша, которая поначалу смущалась, а потом-то — и ничего, вполне развеселилась, и нет-нет, да постреливала глазками, розовела щечками.
А Сонечка…
«В какие-то моменты казалось, что только присутствие подруги не дает Софье Павловне пасть… Да, пасть! В объятия гусара. Как тот камешек, который стоит так, что чуть тронь его… Да что там — тронь?! Дунь на него и покатиться, покатиться, увлекая за собой все большее количество собратьев и создавая этакую лавину, что сметет остатки разума у женщины, увлечет и похоронит под собой и самого гусара! Лавина чувств! М-да… А Сонечка-то… Похоже, натура весьма… Да, весьма увлекающаяся! Этакая штучка, что просто — огонь! А ее губки, что так блудливо изгибались в улыбке обещая… М-да… Многое обещая! И своими пушистыми длинными ресницами еще так — блым-блым-блым! И вот прямо — ах! Она тогда совсем уж напоминала мне ту лису из старого фильма. Вот просто — стопроцентное совпадение! Интересно, как еще она при такой блудливости так блюдет себя? Она же должна направо-налево себя раздаривать! А может это просто маска, а? Может быть такое? Вполне… А жаль, коли это — маска! С такой феминой бы — да в пучину греха!
Но — нет! Екатерина-то тоже штучка не менее знойная. Просто она другая, совсем другая! Но тоже, как улыбнется, как посмотрит карими, чуть масляными глазами… М-да! И из гусара — дух вон!
А уж как они на пару прелестно «троллили» подпоручика, а? Это же насколько сыгранный дуэт! Если бы там присутствовал именно Плещеев, а не Женя Плехов в его обличии — все, бери его за рупь двадцать, выкручивай ему мозги и руки, как тряпку, честное слово! Выкручивай и… делай с ним «что хошь!».
Да-да… Плещеев, Плещеев, а сам-то — хорош! Сознайся — отдался бы дамам всей душой и телом? Да отдался бы, чего там! Слаб, слаб и безволен ты, сновидец сраный, перед таким женским обаянием и не меньшим женским коварством. А они были коварны? Или — честны в эмоциях? Да, коварны, коварны, чего там! Играли они со мной, как… Как опытная куртизанка с юным гимназистом! Как кошка с маленьким мышонком. И ведь все что угодно готов был сделать, да?
Как там в фильме: «Имя, сестра! Скажи его имя!».
М-да… Рита Терехова-то — тоже… Ух!
Ладно… Чего-то ты разволновался, ваш-бродь, разошелся не на шутку! Спать надо. Послезавтра тебе местные черкесы покажут Кузькину мать. А ты тут — фемины, красавицы, фейерверк эмоций! Спи давай, ловелас занюханный!».
Дамы были несколько смущены. Как водится, Катя — побольше, а Соня — чуть менее. Плещеев сделал вид, что все в порядке и ничего такого не произошло. Ну ведь и правда — захотелось людям в отхожее место, чего тут, дело-то житейское.
«Х-м-м… а вот вопрос по отхожим местам как-то не раскрыт ни в фильмах, ни в книгах. Если только предметно в интернетах не шариться!».
Одним из самых первых дел, которые Плехов проделал, попав в этот сон: удалил на хрен из-под старой, тогдашней еще кровати ночную вазу. Нет, может быть так сейчас и принято у благородных, но… Как-то не по себе — отлил, а паче того — погадил, прикрыл крышкой и поставил назад под кровать? Ага… а само чувство дискомфорта от присутствия в непосредственной близости «этого»? Да и… Ну, воняет же!
Поэтому — на хрен, не переломятся ноги, двадцать-то метров пройти по двору, до сооруженного «скворечника». Внутри будки тоже все сделали по требованию тогда еще корнета: стульчак невысокий, крышкой прикрываемый, сиденье, выполненное из гнутой, толстой лозы, должным образом отшлифованное. Внутри стульчака — кадушка, которую Плещеев велел опоражнивать ежедневно. А еще — обдавать ее после этого горячей водой с хлоркой, благо последняя сейчас уже вполне известна. Что еще? А вытяжное отверстие в задней стенке помещения, под потолком. Вот! Такое вот прогрессорство в отдельно взятом сортирном вопросе.
В банях у того же Оганесяна уже вполне функционируют ватерклозеты, да и в доме графини все по уму сделано. Но это все — далеко не везде, очень далеко. Скорее уж — исключение из правил.
Что еще, чтобы не возвращаться к вопросу? Х-м-м… Отсутствие туалетной бумаги. М-да-с… Имеется такое неудобство. Но будучи человеком не совсем уж бедным, а, более того — культурным в какой-то мере, Плещеев заставил Некраса прикупить полотна простого, нетолстого, да нарезать небольшими кусками. Вот!
А потом… Потом Плещеев открыл для себя мусульманский обычай всего этого дела, даже чуток вник в него. К примеру, в качестве подтирки мусульманину положено использовать либо камень… Ну это уж вообще как-то… Либо — воду, приготовленную к употреблению в небольшом глиняном кувшине с длинным носиком и ручкой, называемом — кумган.
Нет, сам-то Плехов не раз бывал в разных там Турциях-Египтах, а потому новинкой для него это не стало. В тамошних туалетах, наряду с привычной туалетной бумагой повсеместно распространены эти кувшины. И даже нашел для себя это весьма удобным, хотя поначалу было непривычно. Руки только помой после процедуры и все. Но это и так понятно, да?
Так что — гордость, не гордость, но некое удовлетворение от собственного сортира Плещеев чувствовал. Ага…
Пригласил гостий в свой кабинет, дал им время осмотреться, что дамы и проделали с явно видимым любопытством.
— А у вас здесь уютно, Юрий Александрович! — с некоторым удивлением протянула Катюша, — Уютно, продумано, комфортно. И — чисто. Не ожидала!
«Ага. А ты думала тут берлога одиноко холостяка? Да еще и молодого. Типа — бардак, везде пустые бутылки разбросаны, детали дамских туалетов, грязное нижнее белье в ассортименте. Нет уж, я хоть и ленивый человек, но до наведения порядка все же дотошный. Тем более что все это горничная делает. Кстати, ей же, горничной этой, рожать уже вот-вот! Надо кого-то на замену найти!».
Дамы не торопясь разглядывали скромное обиталище подпоручика.
— Позвольте! А кто нарисовал все эти картины? — в очередной раз удивленно переглянулись красавицы.
— Ну уж, скажете тоже — картины! — несколько смущено шаркнул ножкой Юрий, — Так… почеркушки небрежные.
Некрас свой портрет уволок к себе в каморку, а наброски, разной степени завершенности, вставил в заказанные рамки и развесил по стенам, под руководством самого гусара.
«Даже стеклом закрыл, чтобы не пылились! Х-м-м… а стекло сейчас недешево, надо признать! Почему-то, как мне сказали, не катают еще стекло большими листами. И даже не знают, как это делать. Впрочем, я и сам не знаю!».
И в целом в комнате все получилось ничего себе — премиленько! На стене большой ковер с развешенными шашкой «горда» и кинжалом «базалай», пару пистолей трофейных еще из тех, что поантуражнее. Еще один ковер на полу. Картины по стенам…
Прищурившись, наставив на Плещеева пальчик, Екатерина Васильевна, протянула:
— Вот только не говорите нам, что и рисунки сии тоже вы написали! Еще один талант, да?
Юрий пожал плечами:
— Ну отчего же? Я и рисовал. Бывает, знаете ли… Когда задумаешься о чем-либо, или от безделья мучаешься. А рука сама начинает что-то выводить. Но как вы видите, рисунки сии только итальянским карандашом сделаны, с добавками серебряных. То есть, картинами это точно не назвать. Ведь картины же — масло, акварель или еще что. А это — баловство, не более того!
— Но ведь красиво же! — возразила Соня, — Да и пейзажи как узнаваемы, да, Катенька? И вот… Сценки эти — чудо как хороши!
Были среди пейзажей, несколько бытовых сценок: базар с несколькими торговцами и покупателями; артиллеристы на бастионе…
«Чего-то они тогда с орудием возились под руководством Грымова!».
Были еще сценки с горцами, бабы у Подкумка, пестрая отдыхающая публика у источников.
Софья погладила по тисненной лайковой коже, покрывающей мягкий диван — некую смесь из оттоманки и софы, а потом уселась, покачалась немного и откинулась на мягкую же, кожаную спинку:
— А здесь, значит, вы принимаете дам, жаждущих исцеления, не так ли?
«И бровку изогнула, как будто в невинном вопросе. А губки-то дрожат, дрожат в сдерживаемой улыбке!».
— И что… Прямо вот совсем нагими их лечите, или же все-таки возможно оставаться в неглиже? — продолжила допрос «лиса».
— Софья? — возмутилась, чуть покраснев, Катя, — Как ты можешь?
— А что — Софья? Что такого? Интересно же! Может… Может, и я себя не очень хорошо чувствую!
И рассмеялась, зараза такая!
— Софья Павловна! Можете верить, можете — нет, но… Я не люблю обманывать людей, а тем более — женщин. Весь опыт человеческий свидетельствует от том, что нехорошо это и чревато для самого обманщика, прежде всего. Потому я откровенно говорил, что лучше всего лечение происходит, когда мои руки соприкасаются с телом пациента. Не знаю, почему так. Возможно потому, что я, как лекарь еще слаб и неопытен. А может быть, силы мои настолько невелики, бог весть! Так вот… Что есть — то есть. И я не лгал, что сам вид нагого женского тела воздействует на меня определенным образом. Но это же и понятно, да?
Соня улыбнулась, а Катя — фыркнула, якобы возмущенно.
— И уж тем более… Прошу понять меня правильно! И вид женщины, и, более того — взаимодействие моих рук с нагим телом… В общем, не счел себя вправе скрывать, что таковое и для меня является нелегким испытанием. Полагаю, что вы и сами понимаете…
— Ах, давайте оставим эту тему…, - начала Катя, закатив глазки.
— Нет, ну почему же? — не согласилась Софья, — Скажите, Юрий Александрович, а вот… С Агнессой Карловной вы уговорились с лечением?
Плещеев пожал плечами:
— Не находите, что вопрос сей несколько нескромен, Софья Павловна? Но… Скажу так: мы сговорились оставить этот вопрос до моего возвращения из похода.
Катюша, только что возмущавшаяся и «закатывавшая глазки», снова фыркнула:
— Да уж… Наша Агнессочка своего не упустит!
— Катя! — чуть укоризненно уставилась на подругу Соня, — А вот у меня другой вопрос. Может, он покажется вам несколько откровенным… Юрий Александрович! Скажите, а что, вам Агнесса Карловна — понравилась?
Юрий чуть удивленно задумался:
«К чему клонят эти две красотки?».
— Н-у-у-у… Скажем так — вы и Катерина Васильевна несравненно более красивы. Это — без сомнения. А Агнесса… к-х-м-м… Карловна… Ежели она решится на лечение, то… Может она просто более смелая?
— Смелая? Х-м-м… Более откровенна — так будет вернее! — сморщила красивый носик Катя, — Но хватит уж об этом. Хватит! Я вот о чем хочу спросить, Юрий Александрович… Смотрю я — у вас на полке стоит томик Виктора Гюгота. Книга новая, не так давно у нас переведена. У меня она имеется на французском. И как вам показалось сие произведение?
Библиотека подпоручика была «весьма обширна» — аж семь разных книг. А что поделаешь: и выбор в Пятигорске довольно скромен, чаще всего ограничивается дамскими и рыцарскими романами, да и стоимость сейчас книг… М-да-с! До пяти рублей доходит стоимость обычной книги. А уж если с богатыми иллюстрациями и вовсе — даже думать больно!
— Видите ли, Екатерина Васильевна, я хоть и говорю по-французски, но погружен в знание сего языка не до такой степени, чтобы свободно читать книги, на нем написанные. Нет того удовольствия от чтения, часто ловлю себя на мысли, что приходится задумываться о смысле. А посему покупаю книги только на русском. Что касается же этого произведения, то…
Виктора Гюго, а именно: «Собор Парижской богоматери», Плехов читал еще к школе, а потом пришлось перечитать и в более зрелом возрасте, когда вдруг стали модны мюзиклы по некоторым произведениям.
— Оно, без сомнения, относится к романтической литературе, что мне, как мужчине…
Плещеев развел руками.
— Не то, что неинтересно, но… Представляется несколько вычурным, так скажу. Хотя стоит признать, что автору удалось очень красочно подать исторический материал, хоть сюжет книги и полностью выдуман.
— А мне она показалась излишне страшной! — призналась Катя, — Я так плакала в некоторых сценах.
«Ну еще бы! На то и был направлен замысел автора!».
— Откровенно жестоких сцен в романе хватает, соглашусь с вами. Но… В жизни приходится сталкиваться с еще более жестокими картинами. Мне было искренне жаль бедную Эсмеральду. Тем более что она, по сути, была еще ребенком. Да, красивая девушка, но совсем юная и отчего-то совсем-совсем не искушенная в жестокостях жизни. Что, согласитесь, для человека из низов общества — довольно странно. Сочувствие вызывает и несчастный горбун…
Дамы принялись щебетать, обсуждая перипетии романа, а подпоручик с улыбкой слушал их, кивая и поддакивая в нужных местах.
— А знаете, в последнее время набирает интерес и популярность такие жанры театрального искусства, как оперетты или водевили. Вам, Софья Павловна, как представителю этого искусства, должно быть это интересно?
Софья улыбнулась, кивнула головой:
— Да, я, как вы знаете, являюсь владелицей театра в Киеве. Сейчас там всем руководят директор театра и управляющий всем этим сложным и беспокойным хозяйством. Но после Рождества я планирую уехать в Киев. Есть у меня задумка о том, чтобы после закрытия зимнего сезона, собрать всю труппу и приехать сюда, на гастроли. И артисты не будут терять квалификацию, да и подлечиться на водах смогут.
«Ага. А еще — театр не будет терять выручку от «мертвого» летнего сезона! Молодец, не только о салонной жизни думает, но и про финансы не забывает!».
— Х-м-м… А вот… Есть у меня наброски… После прочтения сей книги и навеяло. Не желаете ли послушать?
Плещеев взял гитару:
— Прошу строго не судить! Еще раз — это только наброски. Как вы помните, влюбленных в Эсмеральду было трое. То есть: горбун, священник и юный Феб. Представьте… Некая ария всех троих, признающихся в любви юной танцовщице.
Плехову приходилось не раз слышать этот отрывок из мюзикла — как русский вариант, так и французский. Еще бы! Это звучало из всех утюгов, и не только в России, но и как бы не по всему миру.
«М-да… Нет, так-то я и ранее видел, как действует эта песня на женские умы и души. Но здесь что-то… Катюша даже прослезилась, а Соня… Да уж! Не было бы здесь подруги — прямо сейчас можно было бы… к-х-м-м…».
Восторгов женщин не было предела! Подпоручик даже удостоился поцелуев от обеих дам. Жаль, правда, что только в щечку, но… Приятно, черт возьми! Тем более, получилось даже приобнять красоток. Э-х-х-х…
Весь флер разрушил Некрас, который доложил, что стол в беседке накрыт.
Сам обед был нетороплив и, как говорится, прошел в теплой, дружественной обстановке. Болтали «ниачем», много смеялись — больше женщины. Плещеев сыпал шутками-прибаутками и анекдотами. Правда, приходилось тщательно фильтровать на отсутствие явной скабрезности и соответствие времени. Но успех имел, явно имел!
К его удивлению, дамы вкушали простую, в общем-то, пищу не жеманясь. Только Катя посетовала, что кавказская пища ей нравится, но видится несколько островатой. Запивали все красным сухим вином, которое было весьма недурно.
Потом снова вернулись в кабинет, ибо стол необходимо было убрать и накрыть заново — к чаю. В кабинете, чуть разомлевшие от еды и выпитого, дамы казались милыми и домашними. Соня попросила «приоткрыть тайну» на процесс, как она выразилась, стихотворения. Расслабившийся Плещеев, махнув рукой, подал ей свою большую тетрадь с набросками, «почеркушками» и прочими деталями «творчества».
«Раззява, блин! Совсем памяти не стало!».
На полях страниц были во множестве разбросаны рисунки, подчас несколько гротескные, иногда — определенно шаржевой наклонности, и нередко — с намеками на некоторый эротизм.
Увлекшись беседой с Катей, Юрий и не заметил, как Соня частенько улыбается, иногда приподнимает в удивлении брови, поглядывая то на него, то на подругу.
— Что там, Софья? Почему ты так посматриваешь на нас? — первой заметила неладное Катерина.
Рыжая засмеялась:
— Здесь, милочка, очень интересно! И даже не стихи и эпизоды их написания… Хотя это тоже очень интересно — посмотреть, как из отдельных строк и четверостиший рождается законченное произведение. А вот некоторые заметки, зарисовки… Вот, к примеру, ты, Катенька!
— Где? Ну-ка, дай посмотреть! — подскочила с софы Катя.
«Слава богу, что там ничего предосудительного нет. Просто карандашный набросок портрета!».
— Х-м-м… ну, Юрий Александрович, тут вы мне здорово потрафили! — с удовольствием разглядывала рисунок брюнетка, — Не такая уж я красавица. А вот такого платья, чтобы настолько были открыты плечи, у меня нет. Фантазия, да?
Плещеев пожал плечами, смущенно улыбаясь.
— Могли бы уж и написать портрет полностью. Я бы не отказалась вам попозировать, — посмотрела она на него явно с симпатией.
— Х-м-м…, - их отвлекло очередное восклицание Софьи, — Юрий Александрович! А здесь у вас точно бурно разыгралась фантазия.
Очередной эскиз изображал саму Софью. Был он выполнен немногими, как будто беспорядочными штрихами, но… Женщина была изображена сидящей на кровати со спины вполоборота, но… голой.
— Простите, Софья Павловна… Вы, без сомнения, правы, здесь я дал волю воображению. Извинить меня может только тот факт, что сия папка не предназначалась для просмотра кем бы то ни было.
Катерина засмеялась:
— Но с фигурой, Софи, он не совсем угадал…
Обе женщины внимательно рассмотрели рисунок. Катя почему-то с удовольствием, а Соня — с каким-то ревнивым выражением лица.
— А вот эта папка… Разрешите посмотреть! — углядела Екатерина выглядывающий из выдвижного ящика секретера корешок папки для рисунков.
И не успел Плещеев возразить, как папка была извлечена и женщины, склонившись друг к другу, принялись рассматривать рисунки, наброски, эскизы. А там было на что посмотреть!
«К-х-х-м… Только вот содержание! Ростовцев, да и прочие офицеры осмотрели бы все это с удовольствием. Даже — с бурным обсуждением!».
Содержание папки было, с точки зрения нынешней морали, несколько предосудительным. Это были наброски и первые пробы рисунков всех позировавших Плещееву женщин. И этуалей из бани, и горничной, и самой хозяйки дома.
«Ну не отбирать же у них папку силой!».
Изучение «творчества» гусара заняло у дам изрядное время.
«Аж затихли разглядывая!».
Наконец, оценка «границ падения» гусара была произведена.
— Юрий Александрович! — удивленно посмотрела на него Екатерина, — Вы… эротоман?
Плещеев досадливо задумался, не зная, что ответить, потом вздохнул:
— Не знаю, что вкладываете в содержание этого определения именно вы, Екатерина Васильевна. Что касается меня самого… Так ведь я никогда и не скрывал, насколько я люблю женщин. Ведь вы прекрасная половина человечества. Создатель сделал вас умнее, душевнее, терпимее нас, мужчин. И уж тем более — красивее! Это — безусловно! Так что… Как можно не восхищаться вами, я решительно не понимаю!
— Всеми? — с улыбкой переспросила Соня, — Вам нравятся все без исключения женщины?
«Вот сейчас, будучи в компании мужчин, впору заявить, что нет некрасивых женщин, просто водки бывает мало! Но — не поймут!».
— Нет… К моему сожалению — не все. Возможно, в каждой из женщин есть своя изюминка, но мы, мужчины, как правило, грубы и довольно прямолинейны. От недостатка ума, не иначе… Первое, что мы оцениваем — это внешность женщины, а вот потом — все остальное.
Катенька засмеялась:
— Вы лукавите! Даже сейчас, вознося оду женщинам, вы наверняка думаете в первую очередь именно о греховной стороне общения женщин и мужчин.
— Нет, я не лукавлю, здесь вы неправы! Потому как считаю, что ничего греховного в том нет. Это неотъемлемая сторона этих отношений. Отрицать сие — суть ханжество, но и делать ее, эту сторону, единственной — значит впадать в блуд и ничего более.
— А вы, значит, в блуд не впадаете? — женщины уже откровенно веселились.
— Х-м-м… Возможно, вы правы. Но, по крайней мере, я отношусь хорошо ко всем женщинам, с которыми имел… или имею отношения.
— Даже с этими… горничными из бани? — Софья была удивлена.
Плещеев посмотрел на эскизы. Девки получились у него хорошо. Красивые они, обе. И никакого порока в рисунках не было.
— Да, даже с ними…
— Однако! — дамы были удивлены.
Чай пили уже более сдержано. Разговор не был таким непринужденным, а красавицы казались странно задумчивыми.
Воспоминания плавно перешли в сон, который…
— Ваш-бродь! Пора вставать! — негромко окликнул Юрия Макар.
«Эх-ма… Кажется, и не спал вовсе!».
После моциона Плещеев занялся тем же, чем и все остальные — обхаживанием коней. Поглядывая по сторонам, снова нахмурился:
«Сорок с лишним человек, а лошадей почти вдвое больше. Вьючные же еще почти у каждого! И такая орава… Как нас еще не заметили — бог весть! Или везение неимоверное, или же и впрямь прав проводник: и места здесь глухие, и народ с сопредельной территории подался в разбой на побережье. Но все равно… Вся эта затея придумана крайне неудачно, на живую нить и вообще все держится буквально — «на соплях»!».
Однако занятие по уходу за лошадьми было сродни чистке оружия — вполне себе медитативное, в процессе которого, подпоручик успокоился, положившись на авось. После этого народ разбрелся по интересам, но все же времени зря не терял: кто ремонтировал сбрую, кто точил оружие или же приводил в порядок одежду. Отдых на дневке — он только отдыхом называется: никто не валяется «дудкой кверху», не спит, не шатается праздно по лощине. К тому же, как заметил Плещеев, хорунжий, взяв на себя обязанности по выставлению постов, вполне исправно следил за их сменой, а также несением службы.
— Бо! — позвал Юрий калмыка-ногайца, — Смотри-ка, что покажу!
Решив похвастаться, подпоручик отвязал от низа ранца увесистый тканевый сверток, и извлек механизм, который ему успели сделать на заказ в мастерских. Теперь уже — грымовских.
— Штой-та? — поинтересовался степняк.
Юрий протер металлические плечи, приложил их к деревянному ложу, вставил и туго затянул винт крепления, которым крепилось и стремя, выступающее впереди. Потом кивнул заинтересовавшемуся Ефиму:
— Ну-к… подсоби! Одному неудобно, руки-то всего две!
На пару они выгнули плечи и накинули тетиву арбалета, свернутую из нескольких тонких проволок.
— Ишь ты! Какой ловкий самострел-то! — подошедший Макар, попросил взглядом, покрутил изделие в руках, приложился, — Сильно ли бьет?
— Опробовать успел — на тридцати шагах дюймовую доску прошибает. Правда, болт в ней застревает, дальше не летит! — с некоторой гордостью за свою задумку ответил Плещеев, — Это я задумал — как часовых при необходимости снимать.
Утвердившись в стремени, подпоручик рывком двух рук за тетиву взвел арбалет.
— Ручной, что ли? А не слаб? — засомневался охотник.
— Можно было и помощнее сделать, но тогда нужно было бы со взводом что-то кумекать — козью ногу там, или винтовой механизм придумывать. Это и сложнее, и тащить куда неудобнее — нелегкие они, приспособы эти. Да и быстрее так-то!
Ефим, Макар, а потом и Боягуз опробовали взведение арбалета.
— А силен ты, бачка! — признал степняк, — Как ты взвел, я думал — легко. Ай, нет — тугой совсем.
Из опыта занятий в спортзалах, по выполнении упражнения «становая тяга», Юрий «на глазок» определил силу натяжения арбалета килограммов в восемьдесят или около того. Насколько он знал, примерно столько же должен быть мощью и лук того же Бо.
«Сын степей» почесал затылок и выдал вердикт:
— Лук — лучше!
— Чем же? — несколько обиделся подпоручик.
Бо кивнул:
— Никита! Набей сена в драный мешок, проверим сейчас.
Как было уговорено, мешок повесили в метрах двадцати пяти, расположив его напротив обрывистого склона лощины: чтобы стрелы и болты потом не искать.
— Щелк! — ударила тетива лука по наручу степняка.
— Хлоп-с! — ударил арбалет.
Попали и степняк, и подпоручик.
— Не понял, бачка? — с усмешкой посмотрел на Плещеева охотник.
Юрий чуть подумал, но покачал головой:
— Нет, не понял! А чего — оба же попали! И твоя стрела, и мой болт мешок пробили и дальше полетели. Ты о чем говоришь?
— Еще стреляем! — кивнул ногаец.
Выстрелили еще по паре раз. Плещеев все никак не мог поймать мысль, крутящуюся в голове — что же имел в виду Бо, критикуя его оружие?
— Ай! Хватит, бачка! Громко твой самострел стреляет. Лук — тише! И это еще у меня наруч, а если я наруч тряпкой оберну — так вообще тихо будет. Ты выстрелишь… За полста шагов все услышат!
«Твою же мать! Точно! Похвастался, называется! Самый умный, блин!».
Удар тетивы арбалета был существенно громче щелчка лука кочевника.
К вечеру прибыли родичи проводника. Трое серьезных мужчин лет тридцати, не моложе. Молчаливые, хмурые, в старых чекменях, в ноговицах, видавших виды. Да и папахи изрядно вытерты. Но оружие, даже со стороны было видно — ухоженное. Серьезное такое оружие, рабочее, не парадное. И подпоручик кивнул головой проводнику — согласен, дескать!
Плещеев лежал на вершине невысокой горушки, в компании Макара и Ефима. Чуть поодаль устроился на скудной, уже рыжеватой, выгоревшей под солнцем траве проводник Базнар. Укрывшись в кустах, рассматривали будущее поле преступной деятельности. Рекогносцировку проводили значит, если выражаться военно-научно.
Сюда они дошли не в пример быстрее, чем шли до этого. Как и предполагал Юрий, оставив лишних людей, всех заводных коней в той заброшенной кошаре, шли ходко, почти всегда — верхами. В нескольких местах только вели коней в поводу, и уже чуть позднее обеда прибыли на место. Охотники, по команде Ковязина, парами рассыпались по округе, остальные же начали «обживаться» в густом орешнике неглубокой балки, окруженной лесом.
Плещеев разглядывал окрестности в подзорную трубу, пытаясь понять, где тут и что.
«Труба эта еще… Вроде бы уже около ста лет известен сей девайс, однако качество по-прежнему не на высоте. Или мне такая досталась?».
Трубу подпоручик купил по случаю, у того же ювелира-выкреста. Была она далеко не новая, изрядно «поюзаная», о чем говорили многочисленные царапины и потертости бронзовых трубок. Судя по полустертым надписям — как бы даже не английская. Кратностью, как уверял сын библейского народа — четырнадцать. Хотя тут Юрий сомневался, как казалось — не более десяти.
Смотрели в трубу по очереди.
«Молодцы, чё! И что мы поняли? А ни хрена не поняли! Нет, так-то видно, что вправо по долине, почти за поворотом, среди деревьев виднеются крыша строений. Версты как бы не две, а то и поболее. Почти прямо напротив нас, на склоне горы, в некоем более или менее плоском месте, тоже заросшим лесом — тоже что-то есть. Проглядывают там то ли сараи какие-то, то ли дома. Чуть выше, на почти голом склоне — еще какие-то развалины. Отсюда не понять, что это такое!».
Плещеев прошипел, привлекая внимание проводника, коротко махнул ему рукой:
— Давай, смотри, Сусанин. Смотри да объясняй, что у нас тут и где!
Горец той трубе не удивился — ну да не совсем же он дикарь! Внимательно осмотрел склон горы, не торопясь, поводил трубой по долине и принялся объяснять. Выходило, что те дома, в дальнем краю долины — это и есть тот самый аул, который родовой у местных разбойников. Напротив, в седловине…
«Или, лучше сказать — на террасе, заросшей лесом!».
Вот эта самая усадьба, или как это называется у местных, которая типа — заимка, загородный дом или дача главного разбойника.
— Ты там бывал? Сколько домов, сараев? Сколько человек там может разместиться? — насыпал вопросов проводнику Юрий.
Проводник ответствовал, что вот прямо на территории именно этой дачи — нет, не бывал. Но с более или менее полной уверенностью может утверждать, что домов там жилых — два. Один побольше, для «элиты». Другой, поменьше — для пристяжи. Еще конюшня обязательно, пара хозяйственных сараев.
— Откуда знаешь? — переспросил Плещеев.
Горец цыкнул зубом:
— Здесь все так строят!
По людям… То есть — по предполагаемому противнику! Как говорится, тут — «хэзэ».
«Ага! Разведка и планирование операции у нас — на высоте!».
Но и проводник, и Макар почему-то утверждали, что вряд ли там нужно ждать более полутора десятков воинов. Ну, может быть еще человек пять обслуги, из местных.
— Вы, ваш-бродь, еще не совсем привыкли к местным порядкам, — взял слово Макар, — Но ежели этот рыжий басурманин здесь, то в большом доме он живет. То есть, он сам да пара спутников: как водится, помощник, да лакей. Ну, еще может быть… Если он с Турции сюда заявился, то пара-тройка турок с ним, в качестве представителей. Из местных… Из местных если только кто из старейшин будет в том доме. А простых туда селить невместно. В малом доме — охрана. Человек до десяти. Обслуга… Ну, пусть будет человек пять-шесть, вряд ли больше. То есть, всего человек двадцать.
— Нас немногим больше. Как нас учили, в атаке, наступающие должны иметь трехкратное превосходство в силах. Это — минимум! А лучше — пятикратное. Рубится фактически один на один… Да и аул почти под боком. Наверняка кто-то что-то услышит. Вдруг выстрел какой? Да думаю — без этого не обойдется! Сколько оттуда подмога будет скакать? Минут пять? Десять? Ладно… еще на сборы десять-двадцать минут. Получается, нам на все про все — полчаса, не больше! Управимся ли? А если управимся — сколько нас останется? Да раненые…
— Немного не так рассуждаете, ваш-бродь. Вот сами подумайте: те же воины, они же — что? Да половина их на постах будет стоять. А посты мы вырежем! Постараемся, чтобы — тихо. То есть… в постройках будет уже не двадцать человек, а десять- двенадцать. Выходит, по два наших на одного ихнего. Да и внезапно, тишком, пока они еще спросонок… Не, все у нас получится!
— Да? А отходить как будем? А как — раненые, или, не дай бог — убитые?
— Тут вы правы, забирать нужно всех: и павших, и раненых! — согласился Макар, потом покрутил головой, пошушукался с проводником, — Коней и коноводов оставим… Вон там!
Охотник указал на край долины, противоположный аулу.
— Базнар говорит, что там тропа есть, по ней и уйдем. Она, правда, не совсем в нужную нам сторону ведет, но то и к лучшему. Отойдем верст на десять — пусть они головы ломают, куда мы двинули. Они же чего ждать будут? Что мы будем отходить либо на север, к «черноморцам» в гости, либо на восток, к себе. А мы пойдем… на юго-восток. Пущай на своих же, местных врагов думают. Оторвемся, потом свернем к себе. А далеко в сванские земли они ходить поостерегутся. Там их тоже не любят и могут встретить со всей душой! А дойдем до кошары, соединимся со своими — тогда попробуй нас взять за рупь, за двадцать! Четыре десятка воинов — это уже не хухры-мухры. Навряд ли они сунутся, не будет у них такой силы.
Вмешался проводник, указав на те непонятные развалины чуть выше «дачи»:
— Там есть кто-то. Видно, днем присматривают за окрестностями!
По очереди попялились в трубу.
— Не могу понять! — с досадой пробормотал Ковязин, — Пацаненок, что ли? Больно мелок, как мне кажется…
Плещеев удивился про себя:
«Ни хрена ж себе — зрение! Пусть и с трубой, но… здесь больше версты будет. Так-то видно, что кто-то есть… Вроде бы. Но вот кто именно?».
Решили посадить здесь наблюдателей, чтобы по возможности разглядели жизнедеятельность «дачников»: кто, сколько, что делает. Пара охотников ушла вниз, к тропе от «дачи» к аулу: тоже понаблюдать, да дорогу посмотреть, как пройти можно будет. Еще парочка разведчиков была направлена к самому аулу — глядеть за бытом горцев, и попробовать определить, какую ораву «помогайников» стоит ожидать после «кипиша». А что последний будет — к ворожее не ходи!
«Это что хорошего — хрен дождешься, а какая кака — так непременно вылезет!».
Вернувшись в лагерь, еще раз обсудили диспозицию. Охотники, как и прежде, снимают посты, казаки — частью в оцеплении, чтобы ни одна падла не проскочила, частью же — поддерживают «зачистку» «дачи». Горцы-союзники? Тоже на «зачистку»! То уж проводник настоял.
Плещеев предложил переночевать, да еще один день посмотреть-понаблюдать, но был раскритикован и охотником, и Подшиваловым.
— Ничего особого мы не высмотрим. Может, только так — деталюшки мелкие. Но вот стоять тут, под носом вражьим дольше необходимого не хочется. Какая-нибудь падла обязательно что-то заметит — это уж как водится! Да и люди перегорят, настрой спадет — тоже ничего хорошего…
Плещеев был вынужден признать, что правы товарищи. Он и сам чувствовал, как свивается, стягивается у него внутри какая-то пружина. Заниматься чем-то, не думать о предстоящем было все труднее. И перегореть, как сказал Ефим — не хотелось!
«Ладно! Подергаем судьбу за цыцки. Посмотрим, есть ли у нас удача!».