Anne Helen Petersen

CAN’T EVEN

«Миллениалы обречены». Так Энни Лоури назвала статью, которую написала после пары недель тотального карантина, вызванного распространением вируса COVID-19. Она подробно разобрала множество ситуаций, в которых миллениалы как поколение полностью облажались. «Миллениалы вышли на работу в период наихудшего кризиса со времен Великой депрессии», – пишет она. «Обремененные долгами, неспособные разбогатеть и застрявшие на низкооплачиваемой, бесперспективной работе, они никогда не обретут той финансовой безопасности, которой наслаждались их родители, бабушки, дедушки или даже старшие братья и сестры». И теперь, в наилучшем для зароботков возрасте они столкнулись с «экономической катастрофой мощнее Мирового экономического кризиса, и это почти гарантирует, что миллениалы станут первым поколением в современной американской истории, которое окажется беднее своих родителей»[1].

Для многих миллениалов подобные статьи будут не столько откровением, сколько доказательством: да, мы облажались, но нам не везет уже долгое время. Даже когда фондовый рынок рос, официальные показатели безработицы снижались, и экономическая ситуация конца 2010-х годов была якобы благополучна, только единицы чувствовали себя хотя бы отчасти в безопасности. На самом деле, мы просто сидели как на иголках, ждали, когда почва уйдет из-под ног; ощущение только что достигнутой хоть какой-то финансовой безопасности, устойчивой занятости и в то же время уверенности в том, что это не исчезнет, было метафоричным. Неважно, как усердно и долго ты работал, как предан был своему делу, как сильно радел за него. Ты все равно оставался один, паникуя и снова удивляясь тому, насколько ошибочен был заготовленный поэтапный план действий, в котором утверждалось, что если ты сделаешь то-то, то придешь к тому, что было запланировано.

Но, опять же, миллениалов этим не удивишь. Мы не ждем, что работа или компании, которые ее предоставляют, будут существовать вечно. Столь многие живут под шквалом долгов, которые того и гляди их поглотят. Мы устали от попыток сохранить хоть какое-то равновесие: в отношениях с детьми, близкими, в финансовой сфере. Нас приучили к нестабильности.

На протяжении десятилетий для миллионов людей в регионах США и во всем мире нестабильность была образом жизни. Бедность и статус беженца приучают к этому. Однако отличие в том, что миллениалы (особенно белые из среднего класса) так себя не позиционировали. Как и предыдущие поколения, нас кормили меритократией и исключительностью: у всех нас способности льются через край, а чтобы их раскрыть, нужно упорно трудиться и быть этим одержимым. Независимо от своего положения можно обрести стабильность, если усердно трудиться.

Задолго до распространения COVID-19 миллениалы начали понимать, насколько опустошающей, насколько удручающе фантастичной на самом деле была эта сказка. Было также понятно, что люди продолжают рассказывать ее своим детям и сверстникам: в редакционных колонках New York Times, справочниках – потому что отказаться от нее – значит признать, что рухнула не только американская мечта, но и вся Америка. Потому что извечные песни о стране возможностей и доброжелательной мировой сверхдержаве – ложь. Это крайне обескураживающая мысль, но те, кто не руководствуются привилегиями «белизны», «белого» класса или гражданства, уже давно ее поняли. Некоторые только сейчас осознают масштаб бедствий. Другие давно все осознали и мирились с этим всю жизнь.

Составляя текст в разгар пандемии, я поняла, что COVID-19 – великий проявитель. Стало понятно, кем и чем ты дорожишь, что тебе нужно, чего ты хочешь, кто думает о других, а кто – только о себе. Пандемия показала, что «незаменимые» сотрудники – на самом деле «расходный материал», укрепила системный расизм и, как следствие, повысила уязвимость перед болезнью. Она показала некомпетентность нынешнего федерального руководства, опасность годами взращиваемого недоверия к науке, в результате которого производство медицинского оборудования превратилось в бизнес, ставящий прибыль превыше всего. Наша система здравоохранения сломана. И социальные программы тоже. Мы не в состоянии проводить испытания. Сломана сама Америка, а вместе с ней и мы.

Когда COVID-19 только начал распространяться в Китае, я вносила последние правки в книгу. Когда города начали закрываться, мы с редактором задумались, как отразить тектонические эмоциональные, экономические и физические изменения, которые сопровождали распространение болезни. Но я не хотела вклинивать комментарии в каждую главу, делая вид, будто каждый раздел написан с учетом этих сдвигов. Это было бы трудно, и мне это казалось чем-то странным, фальшивым.

Взамен я хочу предложить читателям воспринимать каждый довод в этой книге, каждый анекдот, каждую надежду на перемены как преувеличение и приободрение. Работа и раньше была дерьмовой и нестабильной, теперь это только усилилось. Воспитывать детей всегда было изнурительно и казалось невозможным, а теперь и подавно. Так же и с ощущением, что работа бесконечна, что новости подавляют нас и что мы слишком устали добиваться чего-то, хоть отдаленно напоминающего настоящий досуг или отдых. Последствия следующих нескольких лет не изменят отношения миллениалов к выгоранию и нестабильности, которая его подпитывает. Во всяком случае, это лишь сильнее укоренится в поколенческой идентичности.

Но все может измениться. Таков рефрен этой книги, и это тоже остается правдой. Возможно, чтобы выразить это чувство, нам всего лишь нужен неопровержимый поворотный момент: возможность не просто порассуждать, но придумать другой план, другой образ жизни, выбравшись из-под обломков старого и исходя из новой ясности, принесенной пандемией. Я не говорю об утопии как таковой. Я говорю об ином отношении к работе, личной ценности, стимулам прибыли и о радикальной идее, что каждый из нас имеет значение, что мы действительно важны и достойны заботы и защиты. Не благодаря трудоспособности, а просто так. Если вы думаете, что это слишком радикально, я не знаю, как убедить вас заботиться о других людях.

Это правда, что миллениалы обречены, как говорит Лоури. По крайней мере, в нынешней системе. Но тот же мрачный прогноз верен и для широких слоев поколения X, бумеров и подтвердится для поколения Z. Основная ясность, которую привнесла пандемия, заключается в том, что сломалось, испоганилось или провалилось не какое-то одно поколение. А вся система.

«Мне кажется, у тебя выгорание, – мягко предположила редактор BuzzFeed по Skype. – Возьми пару отгулов».

Это был ноябрь 2018, и, если честно, меня очень оскорбила эта мысль. «Нет у меня выгорания, – ответила я. – Я просто пытаюсь понять, о чем хочу писать дальше».

Сколько себя помню, я работала без остановки: сначала аспирантом, потом профессором, теперь журналистом. В 2016 и 2017 годах я ездила за политическими кандидатами по всей стране, охотилась за историями, часто писала тысячи слов за день. В ноябре за неделю я успела проинтервьюировать выживших после стрельбы в Техасе и после этого отправиться на неделю в крошечный городок в Юте, чтобы выслушать истории десятков женщин, бежавших из полигамной секты. Работа воодушевляла и заряжала меня силами, именно поэтому остановиться было почти невозможно. К тому же я успела отдохнуть после выборов. По идее я должна была посвежеть. А то, что я готова была разрыдаться при каждой беседе с редакторами? К делу не относится.

Но все же я согласилась взять пару выходных как раз перед Днем благодарения. Знаете, чем я занималась? Пыталась написать проект книги. Не этой, а более тяжелой и обязательной к написанию. Естественно, лучше мне не стало, потому что я стала работать еще больше. Но к тому моменту я уже ничего не чувствовала. Сон не помогал, спорт тем более. Я ходила на массаж и к косметологу; мне понравилось, но эффект был непродолжительным. Вроде бы помогало чтение, но все интересные мне темы были связаны с политикой, отчего я просто возвращалась к вопросам, которые меня выматывали.

Только ноябрьские ощущения не были для меня в новинку. Уже несколько месяцев я мучилась от одной мысли о подготовке ко сну и ритуалов, которые нужно исполнить, чтобы ответственно добраться от дивана до кровати. Меня не радовал отпуск, точнее, отпуск был еще одним пунктом в списке дел. Я одновременно возмущалась и жаждала встречи с друзьями, но, как только переехала из Нью-Йорка в Монтану, бросила попытки завести новые знакомства. Я чувствовала себя оцепеневшей, апатичной, попросту… пустой.

Сейчас я понимаю, что совершенно, дико, полностью выгорела, но я не осознавала этого, ведь мое состояние не было похоже на знакомое мне изображение или описание выгорания. Не было никакого драматического выхлопа, бессилия, я не восстанавливалась на пляже или в уединенной хижине. Я думала, выгорание – это как простуда, которую подхватываешь и выздоравливаешь, поэтому и не успела заметить симптомы. Я месяцами тлела, как кучка углей.

Когда редактор сказала о выгорании, я вскипятилась: как другие целеустремленные достигаторы, я не билась в стены, я их обходила. Выгорание противоречило моим представлениям о работоспособности и личности журналиста. Хотя я отказывалась называть это выгоранием, было видно, что внутри меня что-то сломалось: мой список дел, а точнее, его нижняя часть, аккуратной постыдной стопочкой так и переходила из недели в неделю.

Ни одна из этих задач, по сути, не была важной. Заурядные текущие ежедневные дела. Но что бы я ни делала, я не могла заставить себя отнести ножи на заточку, отдать на подбивку любимые ботинки, разобраться с бюрократией или позвонить и найти клеймо, чтобы мою собаку нормально зарегистрировали. В углу комнаты месяцами стоял подарок, который я все никак не могла отправить другу, а на столе лежало возмещение за контактные линзы на ощутимую сумму. Все эти затратные, не приносящие удовлетворения задачи казались одинаково невыполнимыми.

И я знала, что не единственная сопротивляюсь спискам дел: интернет переполнен историями людей, которые не могли заставить себя разобраться в регистрации на голосование, или подать заявление на страховую выплату, или вернуть одежду, которую заказали в сети. Если я не могла понять, о чем хочу писать, я, в конце концов, могла написать о явлении, которое в шутку назвала «деловой паралич». Я начала анализировать огромный пласт статей, в основном написанных миллениалами и опубликованных на сайтах для миллениалов. Они писали о повседневных стрессах «взрослости» – этим словом принято описывать страх перед выполнением или чувство гордости за выполнение задач, которыми обычно занимаются родители. В одной статье говорится: «Как правило, современный миллениал рассматривает зрелость как ряд действий, а не как состояние. Таким образом зрелость становится глаголом». И часть зрелости – это выполнение задач из нижней части списка дел несмотря на их трудность.

По мере чтения стало ясно, что на самом деле существует три типа взрослых задач: 1) раздражающие потому, что вы раньше с ними не сталкивались (оплачивать налоги, заводить друзей за пределами школы); 2) раздражающие потому, что подчеркивают, что быть взрослым – значит тратить деньги на крайне скучные вещи (пылесосы, газонокосилки, лезвия); 3) не просто раздражающие, но еще и отнимающие много времени и чрезмерно запутанные (найти терапевта, подать заявку на медицинскую компенсацию, отказаться от кабельного телевидения, отписаться от спортзала, объединить кредиты на учебу, выяснить, можно ли и каким образом стать участником государственных программ поддержки).

Взрослость – и, как следствие, выполнение задач из списка дел – это тяжело, потому что жить в современном мире одновременно и проще, чем когда-либо, и непостижимо сложнее. В этом плане я поняла, почему избегала задач, зависших в моем списке дел. Ежедневно нам нужно выполнять задачи, ходить в места, для которых в первую очередь нужны наши умственные силы. Но эти силы всегда заканчиваются, и когда вы притворяетесь, что полны энергии, наступает выгорание.

Но мое выгорание не ограничилось растущим списком незакрытых дел. Если быть честной с самой собой – по-настоящему, так, что становится не по себе, – эти дела были лишь самым явным признаком гораздо более серьезного недуга. Что-то случилось не только с моей повседневностью. Что-то было неправильно со всей моей зрелой жизнью.

Оказалось, что все эти дела отвлекали не только меня, но многих миллениалов от величайшей задачи – задачи постоянно работать. Где я научилась постоянно работать? В школе. Почему я постоянно работала? Потому что боялась не найти работу. Почему, с тех пор как я ее нашла, я постоянно работаю? Потому что я боюсь ее потерять, потому что моя ценность как работника и как человека теперь единое целое. Я не могу избавиться от ощущения нестабильности, ощущения, что все, ради чего я тружусь, может исчезнуть. И не могу примирить эту мысль с идеей, которую вбивали в меня с детства: если я буду усердно работать, все получится.

Тогда я составила список литературы. Я прочитала, как бедность и экономическая неустойчивость влияют на нашу способность принимать решения. Я изучила определенные тенденции в студенческом кредитовании и домовладении. Я увидела, как мода на «планируемое воспитание» среди родителей в 80-х и 90-х годах связана с переходом от свободных, неструктурированных игр к организованным занятиям и спортивным лигам. Начала вырисовываться схема, я наложила ее на свою жизнь, заставив себя пересмотреть собственную историю и то, как я ее представляла. Я пошла прогуляться со своим партнером, не таким «престарелым миллениалом», как я, который вырос в разгар эпохи в еще более академически и финансово конкурентной среде. Мы сравнили, чем за пару лет мое детство стало отличаться от его детства? Как наши родители моделировали и продвигали идею работы как всецело поглощающего занятия? Как мы сформулировали для себя цель «досуга»? Что именно обострило мои трудоголические наклонности в аспирантуре? Почему мне нравилось писать диссертацию на Рождество?

Я начала писать, пытаясь ответить на эти вопросы, и не могла остановиться. Черновик раздувался: 3 000 слов, 7 000, 11 000. За день я с легкостью написала 4 000 слов. Я пыталась выявить состояние, которое стало настолько привычным, настолько вездесущим, что я перестала осознавать его как состояние. Оно просто стало моей жизнью. И теперь я подбирала слова для его описания.

Я писала не только о личном опыте работы, деловом параличе или выгорании. Я писала о трудовой этике, тревоге и усталости, характерных для мира, в котором я выросла, контекста, в котором я поступала в колледж и пыталась найти работу, реальности жизни во время крупнейшего экономического краха со времен Великой депрессии, быстрого и повсеместного распространения цифровых технологий и социальных сетей. Короче говоря, я писала о том, как быть миллениалом.

Впервые психологический диагноз «выгорание» поставил психолог Герберт Фрейденбергер в 1974 году, описав случаи физического или психического упадка в результате переутомления[2]. Выгорание существенно отличается от истощения, несмотря на связь этих состояний. При истощении человек устает настолько, что не может дальше заниматься делами; при выгорании он устает и заставляет себя работать в течение нескольких дней, недель, а то и лет.

Когда вы находитесь на пике выгорания, чувство удовлетворения, которое приходит после выполнения изнурительной задачи – сдачи экзамена, завершения масштабного рабочего проекта – никогда не приходит. «Переутомление, испытываемое при выгорании, сочетает в себе сильное желание завершенности и мучение от того, что оно недостижимо, что всегда есть какая-то потребность, тревога или отвлекающий фактор, которые невозможно заглушить», – пишет Джош Коэн, психоаналитик, специализирующийся на проблеме выгорания. «Выгорание наступает, когда исчерпаны все внутренние ресурсы, но возможности освободиться от нервной тяги продолжать работу нет»[3]. Это ощущение иступляющей усталости, которая никак не проходит даже после сна и отпуска. Вы понимаете, что едва держитесь на плаву и даже малейший сдвиг – болезнь, поломка машины, сломанный водонагреватель – может потопить вас и вашу семью. Это сведение жизни к одному бесконечному списку дел и ощущение, что вы превратились в рабочего робота с физическими нуждами, которые вы изо всех сил стараетесь игнорировать. Кажется, что разум испепелен, как выражается Коэн.

В своих работах о выгорании Коэн добросовестно упоминает своих предшественников: о «меланхолической мировой скорби», как он выражается, говорится в книге Экклезиаста, ее диагностировал и Гиппократ, а в эпоху Возрождения она стала признаком недоумения от ощущения «неумолимых перемен». В конце 1800-х годов «неврастения» (или нервное изнурение) поражала пациентов, измученных «темпом и напряженностью современной промышленной жизни». Общие условия выгорания не (так уж и) новы.

Но современное выгорание отличается своими силой и распространенностью. Выгорают люди, совмещающие работу продавцом с плавающим графиком, водителем в Uber и уход за детьми. Выгорают работники стартапов, которые едят модные ланчи, бесплатно стирают одежду и каждый день ездят на работу 70 минут. Научные сотрудники, преподающие четыре курса в адъюнктуре, выживающие на талоны на питание, пока занимаются исследованиями, чтобы урвать продление преподавательского контракта. Выгорают внештатные графические дизайнеры, работающие по собственному графику без медицинского обслуживания и оплачиваемых отгулов. Выгорание стало настолько распространенным явлением, что в мае 2019 года Всемирная организация здравоохранения официально признала его «профессиональным синдромом», возникающим в результате «хронического непреодолимого стресса на рабочем месте»[4]. Все чаще и именно среди миллениалов выгорание становится не просто временным недугом. Это наше текущее состояние.

В каком-то смысле логично, что миллениалы ощущают этот феномен наиболее остро: несмотря на то что это поколение часто изображают как сборище недоучек, на самом деле наше взросление приходится на один из самых непредсказуемых и тревожных периодов человечества. По данным Pew Research Center, самым молодым миллениалам, родившимся в 1996 году, в 2020 году исполнилось двадцать четыре года. Самым старшим, родившимся в 1981 году, исполнилось тридцать девять лет. Согласно демографическим прогнозам, нас в США сейчас больше, чем представителей любого другого поколения, – 73 миллиона[5]. Мы в первую очередь не ищем работу, а пытаемся что-то предпринять, сталкиваемся с потолком зарплат на имеющихся должностях. Мы не только выплачиваем кредиты на учебу, но и думаем, как начать откладывать деньги для наших маленьких детей. Мы балансируем между стремительно растущими ценами на жилье, расходами на содержание детей и медицинское страхование. А обещанная безопасность взрослой жизни, похоже, так и не наступит, как бы мы ни старались устроиться в жизни или урезать и без того ограниченный бюджет.

Пока термин «миллениалы» не присвоило наше поколение, были и другие претенденты на звание определения миллионов людей, родившихся после поколения X. Все они отражают отношение общественного сознания: были и «поколение Я», которое подчеркивало нашу эгоцентричность, и «эхо-бумеры» – отсылка к тому, что почти все наши родители принадлежат к самому многочисленному (и самому влиятельному) поколению в истории Америки.

Термин «миллениал», как и основная суета вокруг него, возник в середине нулевых, когда первая волна его представителей пошла на работу. Наши ожидания были слишком высокими, нас отчитывали, мы недобросовестно относились к работе. Мы были избалованными и наивными, нас не научили жить в этом мире – вот такой ярлык навесили на наше поколение, и всем было плевать, что мы боролись с Мировым экономическим кризисом и пережили его, в каких студенческих кредитах мы погрязли, насколько недоступными стали для нас многие вехи взрослой жизни.

Как ни странно, чаще всего говорят, что миллениалы считают, будто все им обязаны, даже если они ничего не сделали. И хотя мы как поколение, пытаемся избавиться от мысли, что каждый из нас уникален и чего-то достоин, большинство миллениалов скажут вам, что в детстве они не считали себя особенными, зато в их мире нужно было добиться, что называется, «успешности». Нужно трудиться, чтобы поступить в колледж, трудиться в колледже, на работе, тогда ты станешь успешным. Это не «вкалывать на заводе с утра до ночи», но по-прежнему требует трудолюбия.

Тем не менее репутация миллениалов не меняется. Отчасти ее устойчивость, как вскоре станет ясно, можно объяснить давно зародившейся тревогой о методах воспитания 80-х и 90-х годов, так как остаточные тревоги бумеров о воспитании переросли в критику поколения в целом. Но отчасти это связано и с тем, что у многих из нас были завышенные ожидания и противоречивые представления об устройстве мира, – их мы усвоили благодаря сложному, взаимодополняющему переплетению взглядов родителей, учителей, друзей и средств массовой информации, окружавших нас. Главный посыл воспитания миллениалов был обманчиво простым: все дороги должны вести в колледж, благодаря которому, приложив больше усилий, мы воплотим американскую мечту, возможно, уже без оградки, но обязательно с семьей, финансовой безопасностью и чем-то похожим на счастье.

В детстве нас учили, что, если достаточно усердно работать, можно победить систему – и американский капитализм, и меритократию – или, по крайней мере, с ней ужиться. Но кое-что произошло в конце 2010-х годов. Мы оторвались от работы и поняли: невозможно победить систему, если она сломана. Мы – первое поколение со времен Великой депрессии, среди которого многим придется хуже, чем нашим родителям. Доминирующая популярность карьерного роста в конце концов пошла на спад, как раз в наши самые прибыльные годы. Мы утопаем в студенческих кредитах – примерно $37 000 на каждого кредитора, – которые навсегда затормозили нашу финансовую жизнь. Мы массово переезжаем в одни из самых дорогих районов страны в поисках насыщенной, высокооплачиваемой работы мечты. Мы меньше откладываем и тратим большую часть ежемесячных доходов на содержание детей, аренду или, если нам посчастливится каким-то образом найти деньги на первоначальный взнос, ипотеку. Самые бедные беднеют, а средний класс пытается остаться средним классом.

И это только финансовые показатели. Мы чаще испытываем тревогу и впадаем в депрессию. Многие предпочли бы почитать книгу, а не пялиться в телефон, но мы так устали, что у нас хватает сил только бездумно листать ленту. Если у нас и есть страховка, то она плохая, а пенсия мизерная. Наши родители приближаются к тому возрасту, когда им все сильнее необходима наша помощь, финансовая в том числе.

И выжить можно только при одном условии: если зациклиться на том, чтобы ни на секунду не останавливаться на достигнутом. Но в какой-то момент что-то даст сбой. Студенческий кредит или еще что-нибудь. Экономика рухнет или еще что-нибудь. Не будет хорошей работы или еще что-нибудь. И это всеобъемлющее чувство, что вы пытаетесь построить прочный фундамент на зыбучих песках. «Уязвимость витает в воздухе», – как выразился социолог Эрик Клиненберг[6]. Миллениалы живут с ощущением, что будут работать вечно, умрут, не успев выплатить студенческие кредиты, потенциально собственноручно разорят своих детей или будут стерты с лица земли глобальным апокалипсисом. Возможно, я преувеличиваю, но такова новая норма, и тяжесть жизни среди такого рода эмоциональной, физической и финансовой неустойчивости просто ошеломляет, особенно когда так много общественных институтов, от церкви до демократии, которые раньше обеспечивали ориентиры и стабильность, похоже, больше не справляются.

Кажется, что сейчас как никогда трудно поддерживать свою жизнь и жизнь семьи в порядке, достатке и слаженности, особенно когда от нас требуют соответствия строгим и часто противоречивым ожиданиям. Мы должны много работать, но соблюдать «баланс между работой и личной жизнью». Мы должны быть невероятно внимательными матерями, но не быть наседками. Мы должны сохранять равноправные отношения с женами, но при этом не терять свою мужественность. Мы должны создавать в социальных сетях образ, но не переусердствовать с этим в жизни. Мы должны быть в курсе всех событий и новостей, рассуждать о повестке дня, но при этом не поддаваться на весь негатив и продолжать выполнять все вышеперечисленные задачи.

Миллениалы пытаются справиться сразу со всем, без поддержки или подстраховки, поэтому они и становятся выгоревшим поколением. Люди других поколений выгорали – это факт. В конце концов, выгорание является симптомом жизни в современном капиталистическом обществе. И во многом наши трудности меркнут в сравнении с тем, через что прошли другие. Мы не пережили ни Великой депрессии, ни ужасающей гибели людей в мировую войну. Научные достижения и современная медицина существенно повысили наш уровень жизни, но финансовый кризис все же изменил экономическую траекторию нашей жизни; наши войны не «великие», они крайне безызвестны и бесконечны, они истощают наше доверие к правительству, ведутся теми, кто считает, что военные действия – единственный путь к экономической стабильности. И не забудьте про изменение климата, которое требует глобальных усилий и настолько масштабной системной перестройки, что ни одно поколение или даже нация не сможет справиться с ним в одиночку.

Широко распространено мнение о том, что, несмотря на некоторые законные чудеса современного общества, наш потенциал ограничен. Но мы боремся, потому что не умеем по-другому. Для миллениалов выгорание является основополагающим понятием: оно как нельзя лучше описывает, кем нас воспитали, как мы взаимодействуем с миром и думаем о нем, наш повседневный опыт. И он присущ многим. Это обычное явление.

Статья про выгорание миллениалов, которую в конце концов опубликовали в интернете, собрала более семи миллионов просмотров. Я задумывала ее как личное эссе, которое расширила в попытке охватить опыт целого поколения. Судя по откликам, у меня получилось. Одна женщина рассказала мне, что она так вымоталась в престижной аспирантуре, что ей пришлось бросить учебу, и последний год она работала в собачьем питомнике, выгребая какашки. Учительнице начальной школы в Алабаме постоянно говорили, что она «святая», раз берется за такую работу, несмотря на то что сил на преподавание у нее оставалось все меньше и меньше. Этой весной она уволилась. Мать двоих детей написала мне: «Недавно я описала себя психотерапевту как «уже не соображающий ходячий список дел»». Каждый день мне приходили тысячи новых длинных эмоциональных писем. Постепенно до меня дошло, что я просто сформулировала то, о чем раньше мало кто говорил. У нашего поколения не было единого словаря, поэтому нам было трудно сформулировать специфику происходящего для других поколений.

И это было только начало. На следующих страницах я попытаюсь расширить и дополнить первоначальную статью, опираясь на обширные академические и исторические исследования, ответы более трех тысяч людей на созданные мной опросы, а также бесчисленные интервью и беседы. Невозможно понять нашу жизнь, не изучив экономические и культурные силы, повлиявшие на наше детство, и давление, с которым столкнулись наши родители, воспитывая нас. Поэтому мы разберем и их. Мы рассмотрим масштабные, макроуровневые изменения в способах организации и оценки труда, а также в том, как рабочие и финансовые «риски» распределяются между компаниями и теми, кто обеспечивает их работу. Мы исследуем, чем нас изнуряют социальные сети, как исчез досуг, почему воспитание детей стало «сплошной радостью без веселья»[7] и как работа стала такой хреновой и осталась такой для большинства.

«Говоришь, выгорела? Попробуй пережить Великую депрессию и Вторую мировую войну!» После выхода статьи такую критику мне присылали на почту чаще всего. Обычно она исходила от бумеров, которые, как это ни парадоксально, не пережили ни того, ни другого события. Другие потрясающие перлы: «Крепитесь, жизнь не сахар» и «В 80-е годы я пахал как лошадь, но, как видите, на выгорание не жалуюсь». Как я поняла, все это разные вариации заведенной шарманки бумеров: хватит ныть, миллениалы, вы еще не знаете, что такое тяжелая работа.

«У меня уже в семь лет было дел невпроворот». Вот что рассказала мне Кейтлин, девушка смешанной расы, выросшая в пригороде Вашингтона в 1980-х годах. Сначала она ходила на всяческие кружки: плавание, бейсбол для детей, рисование – каждый день после школы был чем-то занят. В средней школе она смогла сама выбрать факультативы и увлеклась танцами и театром. Родители работали на полную занятость, а отец часто бывал в разъездах, поэтому гувернантка возила ее на занятия, забирала после и проверяла домашнюю работу после школы. Ее мама очень переживала за оценки – ей нужны были только пятерки и четверки – и следила, чтобы она всегда общалась с «правильными» ребятами.

«Повзрослев, я поняла, что переживаю, если ничего не делаю, – говорит Кейтлин. – Мне стыдно, если просто отдыхаю. Даже в колледже я поняла, что, если буду сдавать восемнадцать-девятнадцать предметов в семестр, работать в кампусе, вступать в клубы, волонтерить, участвовать в спектаклях и мюзиклах, я все равно буду чувствовать, что делаю недостаточно».

Стефани, белокожая девушка, родилась в 1982 году и выросла в Северном Айдахо, в нескольких милях от канадской границы. Ее отец был лесорубом и работал с трех часов утра до ночи; мать сидела дома со Стефани и ее четырьмя братьями и сестрами. Все ее бабушки и дедушки, пара тетей и дядь жили неподалеку, и она хорошо со всеми общалась. Уже в раннем детстве им с братьями и сестрами разрешали кататься на велосипедах по округе; летом они ходили в начальную школу неподалеку и часами играли без присмотра. Вместе с двоюродными братьями и сестрами они допоздна играли на улице в пни жестянку, захват флага, казаков-разбойников, опять же, без присмотра.

В средней школе семья Стефани переехала за город на участок площадью 200 соток. «Мы часто строили крепости, жгли костры и, по сути, были предоставлены сами себе», – рассказала она. Ее мама учила ее читать, но особо не вмешивалась в домашние задания. У них не было никакого «расписания», они только ходили в церковь по воскресеньям и раз в месяц собирались всей семьей в доме ее бабушки и дедушки, чтобы отпраздновать чей-нибудь день рождения.

Кейтлин и Стефани росли за тысячи километров друг от друга в разных социально-экономических условиях и в разное время. Их примеры – две парадигмы воспитания детей и представления о том, как должна выглядеть «подготовка» ко взрослой жизни, одна из которых на протяжении детства миллениалов все сильнее вытесняла другую. Люди знали о происходящем сдвиге, но его практически никто подробно и пристально не изучал. По крайней мере, до Аннет Ларо.

С 1990 года Ларо, социолог из Пенсильванского университета, пять лет следила за 88 детьми, начиная с третьего класса. Так же как Кейтлин и Стефани, они были из разных экономических и расовых слоев; они ходили в разные школы и совершенно по-разному представляли внеурочные занятия.

В ходе исследования Ларо и ее ассистенты максимально незаметно внедрялись в быт детей и их семей и проводили с ними много времени, как дома, так и во дворе. Целью было понять в мельчайших подробностях, как менялось воспитание детей и связанные с ним представления о детстве в разных социально-экономических группах. Они познакомились с «малышом Билли» Янелли, белым мальчиком, который жил в небольшом аккуратном доме; его родители бросили среднюю школу. Его мать работала уборщицей в богатых семьях в пригороде, отец был маляром. В школе он учился на четверки, но вел себя несносно; учительница называла его «балбесом». За исключением одного спортивного кружка, после школы малыш Билли часто играл с соседскими детьми или с родственниками, большинство из которых жили неподалеку.

Стейси Маршалл, чернокожая девочка, жила в пригородном районе для среднего класса с сестрой и родителями, которые переехали с Юга, чтобы в будущем дети могли учиться в колледже в этом районе. Ее отец был государственным служащим, мать работала в сфере, которую сейчас называют «технологической». Стейси училась играть на фортепиано, была искусной гимнасткой, а летом ездила в лагеря. Когда ее не хотели брать в программу для одаренных и талантливых в школе, мать организовала ей повторные пробы. Несмотря на то, что Маршаллы хорошо зарабатывали – достаточно, чтобы покупать девочкам самые модные игрушки и одежду, – они всегда беспокоились о деньгах и боялись сокращений в промышленности.

Или Гаррет Талингер, один из трех братьев, выросший в почти полностью «белом» и престижном районе пригорода. Его родители окончили университеты Лиги плюща, много работали и едва успевали ездить в командировки по работе консультантами. У них был бассейн, постоянная уборщица и членство в элитном частном загородном клубе. Но родители редко говорили о деньгах, даже когда мать Гарретта ушла с работы, чтобы проводить больше времени с семьей, а расходы пришлось урезать.

Талингеры жили по «расписанию», которое было переполнено отборочными, тренировками и играми, на многие из которых нужно было выезжать. Гарретт участвовал в специальных лигах и турнирах по трем видам спорта, учился играть на фортепиано и саксофоне. Он был способным учеником и хорошо вел себя на уроках, но при этом часто переутомлялся, «соперничал и враждовал» со своими братьями и обижался, что родители не зарабатывают достаточно, чтобы отправить его обратно в дорогую частную школу, в которой он учился раньше. Во многом жизнь Гарретта похожа на дурацкий стереотип о миллениалах: вечно занятой, богатенький и, что довольно легко представить через пару лет, выгоревший.

Ларо обнаружила разделение между родителями, которые практиковали то, что она назвала «планируемым воспитанием», и родителями, как правило, принадлежавшими к низшему классу, которые отказывались или не могли постоянно заниматься с детьми и составлять будущее резюме. Не то чтобы родители из низшего класса были плохими, просто навыки, которые они взращивали в своих детях, включая независимость и воображение, не ценятся на буржуазном рабочем месте. Чтобы на такой работе заметили, нужны планы, обстоятельное резюме, умение легко и уверенно общаться с авторитетными людьми, врожденное понимание того, как работает должностная лестница. Нужны связи, готовность к многозадачности и стремление работать сверхурочно.

Некоторых миллениалов воспитывали таким образом, а они то сопротивлялись, то примирялись с благими намерениями своих родителей. Другие всю жизнь боролись за то, чтобы перенять и примерить на себя те модели поведения, которым их никогда не учили. Очень многое зависит от того, когда, где и как вас воспитывали: были ли ваши родители женаты или разведены, жили ли вы в городе или посреди открытых просторов, какие «занятия» были вам доступны, не говоря уже о том, были ли они вам по карману. Но общая для всего поколения черта не меняется: «преуспеть», будучи ребенком-миллениалом, по крайней мере в соответствии с общественными стандартами среднего класса, означало подготовить себя к выгоранию.

Принципы планируемого воспитания могут показаться знакомыми, потому что именно их представили и негласно признали «правильным» воспитанием 30 лет назад. Расписание ребенка – начиная со сна и заканчивая конкурсными танцами, музыкой или спортом – важнее расписания родителей; благополучие ребенка и, куда важнее, его потенциальная успешность превыше всего. Детское питание должно быть домашним; игры для малышей должны быть развивающими; при необходимости следует привлекать частных репетиторов.

В рамках планируемого воспитания ребенок должен развить большой словарный запас, не бояться задавать вопросы влиятельным взрослым, отстаивать свои собственные потребности, а также научиться договариваться и быть готовым к соблюдению расписания в раннем возрасте. Он должен стать коммуникабельным, хорошим и многозадачным сотрудником. Другими словами, каждая сфера жизни ребенка может быть усовершенствована для подготовки к его дальнейшему выходу в трудовой мир. За годы до наступления взрослой жизни они становятся маленькими-взрослыми, с сопутствующими тревогами и ожиданиями.

По своей сути планируемое воспитание – это метод среднего класса. Но за последние 30 лет его идеалы распространились далеко за классовые границы, став основой «хорошего воспитания», особенно для тех, кто выпал или опасался выпасть из среднего класса. И хотя никто за пределами научного сообщества не называл это «планируемым воспитанием», бумеры из разных уголков США рассказывали мне, как они стремятся к любой работающей вариации идеала

Например, когда Сью и ее муж воспитывали своих детей-миллениалов в Филадельфии, они оба были «синими воротничками» и жили от зарплаты до зарплаты. В ее понимании планируемое воспитание – это ежемесячно экономить, чтобы покрыть расходы на обучение в местной католической школе.

С 1983 по 1987 год Рита одна воспитывала двоих детей, переезжая из города в город. Она знала, что было бы полезно волонтерить в школе детей, но из-за графика не успевала, несмотря на то что они жили всего в квартале от школы. И хотя семья жила за чертой бедности, она все равно откладывала $10 в месяц, чтобы обеспечить те «развивашки», которые она могла себе позволить – летний поход с палатками.

Синди, испаноязычная мать из Южного Техаса, всегда еле сводила концы с концами, особенно после того, как их с мужем сократили. По ее словам, этот опыт сблизил их семью и укрепил их в вере. Несмотря на финансовые трудности, они с мужем сосредоточились на детях. Она помогала их учителям с трудоемкими заданиями, сопровождала выездные экскурсии и мероприятия, занималась сбором средств. «Мы жили и многим поступались ради наших детей, – говорит она. – Сначала дети, потом брак».

В силу моего возраста (я же престарелый миллениал) и места проживания (как и Стефани, я жила в маленьком городке в Северном Айдахо), мои родители либо пропустили, либо не повелись, либо забили, либо у них просто не было возможности принять многие постулаты планируемого воспитания. Но это не значит, что моя мама, как главный воспитатель, целенаправленно или случайно не использовала некоторые его методы в моем детстве.

По ее словам, главные постулаты родительской философии моей мамы в основном строились на знаниях, которые она получила на занятиях по педагогике, особенно по психологии развития. «Я искала занятие, которое формировало бы твое мышление с ранних лет, – говорила она мне, например, про чтение двух книг каждый вечер, – и чтобы привить любовь к чтению, и чтобы придерживаться расписания и четко понимать, когда тебе пора спать», и кормила три раза в день, не разрешая много перекусывать.

Я ходила в детский сад на три часа в день в подвале нашей церкви, насколько я помню, он мне очень нравился. Поскольку моя мама подрабатывала из дома, она могла забирать меня, подвозить и присматривать за мной все остальное время. За мой детский сад не было конкуренции, никто даже в очередь не вставал. В начальной школе я доходила за пять минут до автобусной остановки и 15 минут тратила на всю дорогу до школы. Примерно с четвертого класса, когда моя мама вернулась на работу, мне разрешили оставаться дома одной после школы – этим временем я дорожила больше всего, тогда я постоянно ела мини-пиццу и смотрела «Звездный путь: следующее поколение».

В отличие от многих миллениалов из среднего класса, меня отправили на факультативы только во втором классе, на фортепиано. Моя мама играла и считала, что научиться читать ноты и знать, «каково это – играть», очень важно. «Мне не была важна дисциплина, или другие достоинства, или важность игры перед зрителями», – недавно рассказала она.

Поскольку моя мама, переехав в Айдахо, бросила работу учителя в элитной частной школе в Миннесоте, она чувствовала, что «чем-то обязана» нам с братом: она стала президентом родительского комитета, ее избрали в школьный совет. В городе было не так много «развивающих» кружков, но она записывала меня туда, где было свободно, обычно если мне что-то сильно нравилось: я была скаутом, продолжала играть на фортепиано. Я любила писать, и она поощряла это, предлагая мне писать сочинения с одной из ее подруг, которая преподавала английский в старшей школе. Я любила читать, но по соглашению я должна была на каждую свою книгу читать «Клуб нянек»[37] (легкое, успокаивающее чтение).

«Я хотела, чтобы ты была образованной», – рассказала мне мама. Что любопытно, образование формировалось за пределами классной комнаты, порой очень завуалированными способами. Она готовила меня ко взрослой жизни, точнее ко взрослой, профессиональной, культурной жизни среднего класса. Нас с братом брали в рестораны, где мы учились хорошим манерам и знакомились с «разной» едой (одно из моих самых ярких дегустационных воспоминаний детства – эскарго, «изысканная» пища в стиле 80-х годов). Нам устраивали «шикарный» ужин за хорошие оценки, чтобы поощрить, по словам моей мамы, «достижение, на которое ушло много времени». Родители также вывозили нас за пределы нашего маленького городка – в Сиэтл или Спокан – и водили в музеи, чтобы мы знали, как вести себя в обществе.

И все же все это планируемое воспитание меркло на фоне бесконечных игр почти полностью без присмотра. Мы жили в глухом переулке относительно нового района. Поблизости не было парков, но за нашим домом была огромная полоса незастроенной земли, которую все называли «джунглями», что в детстве создавало ощущение если не реальности, то неограниченной дикости.

В нашем районе было много детей, и мы долгими часами играли вместе: у меня во дворе, у них во дворе, а затем, став старше, на улицах и в «джунглях». Мы были соседями с моим первым другом детства, поэтому казалось, что между нашими домами нет границ. Мы вместе катались на велосипедах, делали крепости из поваленных рожковых деревьев, часами ловили кузнечиков. Лето было таким диким бескрайним простором, на котором то тут, то там встречались уроки плавания, турпоходы и неделя в Каникулярной библейской школе. Но в основном каждый развлекался как мог: на улице, на велосипеде, в бассейне, в своей комнате.

У нас с братом было в основном беспечное детство, которое, как и многие миллениалы, мы периодически противопоставляем чрезмерно контролируемой жизни современных детей. Другие взрослые миллениалы тоже вспоминают о свободе: Райан, выросший в среднеклассовом пригороде Канзас-Сити штата Миссури, вспоминает бесконечные дневные посиделки дома с братьями, пока родители работали в 80-х и ранних 90-х. «Мы часто торчали дома и терроризировали друг друга, – говорит он. – Я залезал на дерево на заднем дворе, чтобы спрятаться от братьев, а они брали шланг и обливали меня, чтобы я спустился. Когда хотя бы один из родителей был дома, мы могли без присмотра играть во всем районе».

За Мэри, родившейся в 1985 году в сельской Вирджинии, в детстве «почти не присматривали»: ее отец был священником богатой общины, но у них никогда не было нормальных денег. «Я играла и читала одна в поле за домом, – вспоминает она, – бродила одна по церковному городку через дорогу, училась готовить странную еду на кухне и долго бродила одна по окрестностям».

Эмили выросла на ферме в Иллинойсе, ближайший маленький город был от них в 8 км. «Я могла вскочить на лошадь, когда захочу, – говорит она, – прыгать с тарзанки в стог сена, искать раков под мостом и строить свой городок в лесу».

Но большинство таких свободных миллениалов, с которыми я общалась, либо были уже взрослыми, либо выросли в сельской местности, где не было преступности. По мере распространения идеалов планируемого воспитания укрепилось поведение «родителей наседок», которое охарактеризовано неотрывным вниманием к детям; «наседки» проводят с детьми больше времени, особенно после школы и в выходные, хотя раньше эти дети были предоставлены сами себе.

В статье «Гипероберегаемый ребенок», опубликованной в журнале Atlantic в 2014 году, муж Ханны Розин отмечает, что их дочь, которой тогда было десять лет, за всю свою жизнь, вероятно, провела без присмотра не более десяти минут[38]. Розин усилила присмотр и одновременно попыталась обезопасить детские игры после двух ключевых событий конца 70-х годов. Сначала в 1978 году в Чикаго малыш серьезно поранился на трехметровой горке. Его мать, которая шла по пятам, прежде чем он провалился в щель на вершине горки, подала в суд на Чикагский парковый округ и компании, ответственные за строительство и установку горки.

Иск, который впоследствии был удовлетворен за $9,5 миллионов, был одним из нескольких, которые положили начало волне «реформ детских площадок» по всем США. Тогда на тысячах детских площадок по всей стране поменяли крепления, ставшие внезапно «опасными», на якобы более безопасное и почти всегда стандартизированное новое оборудование (когда я училась в начальной школе, на смену качелям-балансирам и каруселям пришли горки, сделанные из жесткого электризующегося желтого пластика; престарелые миллениалы наверняка помнят такие).

А потом в 1979 году в Манхэттене пропал шестилетний Этан Патц, после того как мать наконец разрешила ему самому ходить до остановки школьного автобуса. Эта история гремела в национальных новостях и наряду с похищением и убийством четырехлетнего Адама Уолша из Флориды породила панику по поводу пропавших детей, «опасных незнакомцев» и повсеместной угрозы растлителей малолетних. В начале 80-х годов на упаковках молока впервые стали появляться фотографии пропавших детей; 38 миллионов человек посмотрели документальный фильм о похищении Уолша, названный в эфире 1983 года просто «Адам»; Рональд Рейган объявил день исчезновения Патца Национальным днем пропавших детей.

При всеобщем переполохе «преступления против детей» на самом деле не обострялись в начале 80-х годов, а с начала 90-х годов они вообще пошли на спад. «Ребенок из счастливой, полной семьи, который идет на автобусную остановку и не возвращается домой – это по-прежнему национальная трагедия, а не эпидемия», – пишет Розин. Но ощущение возросшей опасности для детей, хоть на игровой площадке, хоть в общественном месте, вынудило родителей (у которых есть возможность и время) не пускать или сократить пребывание в этих местах.

Переживание из-за «опасных незнакомцев» во многом вытеснило другие тревоги, связанные с изменением понимания семьи, увеличением числа работающих матерей, ослаблением сообщества и присущей ему сплоченности. Многое родители не могли контролировать, но где и как играет ребенок, находится ли он под постоянным присмотром – вот что было в зоне их ответственности.

К 2000-м годам, когда миллениалы пошли в среднюю школу и колледж, «родителей наседок» стало пруд пруди – их было легко распознать, а еще легче высмеять. Но еще в 1996 году социолог Шэрон Хейс описала это явление в своей книге «Культурные противоречия материнства» (The Cultural Contradictions of Motherhood). «В целом, – писала она, – методы надлежащего воспитания детей трактуются как ориентированные на ребенка, сформированные экспертами, требующие эмоционального вовлечения, труда и финансовых затрат»[39].

Решающим словом здесь является «трактуются»: если родители из среднего класса посчитали определенный стиль воспитания идеальным, не факт, что по опыту он будет лучшим. Например, как показывает Ларо, в воспитании детей низшего и рабочего классов некоторые принципы имеют огромную ценность, но почти не встречаются в планируемом воспитании. Один из самых важных – «естественное взросление», когда родители сознательно или бессознательно не контролируют ребенка, что развивает в детях любопытство, независимость и умение самостоятельно договариваться со сверстниками.

На практике поворот к планируемому воспитанию означал отказ от одичалой, бродячей жизни, о которой мы с Розин с такой любовью вспоминали. Уличные игры превратились в соревновательные лиги, которые курировали и тренировали взрослые. Дети все реже искали и проверяли свои личные границы, реже общались с другими детьми, реже развивали иерархию, правила и логику сообщества без присмотра, а также реже учились состоятельности и независимости, нужным при выполнении небольших задач в одиночку (похода в магазин, прогулки до автобусной остановки, возвращения домой в пустой дом и разогревания мини-пицц). «Раньше управление рисками было деловой практикой, – пишет Малкольм Харрис в книге «Дети в наши дни: человеческий капитал и формирование миллениалов» (Kids These Days: Human Capital and the Making of Millennials), – Теперь мы так воспитываем детей». У такой стратегии были последствия, но иногда их проще заметить, если понять, что было до них. Дэниэль, белая девушка, выросшая на окраине Орландо, вспоминает, что в детстве за ней практически никто не следил, она свободно бегала по району. Она была самой бедной среди друзей, и ее семья периодически получала талоны на питание. Насколько она помнит, по расписанию она ходила только на хор, потому что им можно было заниматься бесплатно в школе. «Мои родители никогда не учились в колледже, поэтому я не думаю, что они понимали, насколько важно «нагружать своих детей, чтобы их заявление на поступление выглядело хорошо», – вспоминает она. – Я думаю, им было важнее, чтобы у нас было где жить и что есть».

Сейчас она благодарна за такое отношение: «Я с детства понимала, как работа может перемолоть тебя и выплюнуть обратно, знала преимущества свободного времени», – сказала она мне. «Пара моих друзей, которые чуть помладше меня, относятся к работе гораздо серьезнее (и принимают близко к сердцу), а я не могу отделаться от мысли, что мое полудикое распущенное детство не имеет к этому никакого отношения».

Как и Дэниэль, я все больше убеждаюсь, что благодаря «естественному взрослению» мне удавалось избегать выгорания. Чего не скажешь про многих детей-миллениалов. Как отмечает Розин, «в наши дни родители часто беспокоятся о том, что дети растут слишком быстро. Но иногда кажется, что детям вообще не дают спокойно вырасти; они просто искусно подражают взрослым». Дети среднего класса становятся маленькими взрослыми все раньше и раньше, но, как показывает возрастающий нарратив «взрослости», они не всегда готовы к реалиям взрослой жизни. Они постоянно «таскались» со взрослыми и усвоили внешние признаки взрослости, но им не хватает независимости и уверенности в себе, которые свойственны менее управляемому и защищенному детству.

Возьмем, к примеру, историю Майи. Она белая, родилась в 1996 году – под конец поколения миллениалов – и росла в среднем классе, в пригороде Чикаго, пока оба родителя работали. Они жили в «хорошем» районе с кучей ее ровесников, которых она никогда не видела: «Я не чувствовала сплоченности, единения, мы не играли вместе и не встречались», – вспоминает она. Всех детей, в том числе и ее, уже запрягли другими занятиями, подальше от соседей. «Я всегда чувствовала, что меня больше «обрекали» на занятия, чем составляли мне «расписание». Обрекали на детский сад, на кружки, на факультативы после школы, на ожидание, пока меня заберут родители. Мне казалось, меня заставляют жить в школе».

Она вспоминает, что ее родители следили только за оценками и внеклассными занятиями и не научили её, как заводить друзей или как проводить свободное время. Мама учила ее дарить подарки всем учителям, она писала всем взрослым открытки на праздники, конспектировала каждую конференцию или публичное выступление. Майя до сих пор практикует эти привычки в несколько измененном виде и называет это «безумно дотошным поведением учительского любимчика», но это можно также назвать подготовкой к покорению работы.

Мать Майи была очень добросовестным родителем и умела хорошо воспитывать, часто повторяя: «Со мной можно делиться всем». Но когда Майя хотела поговорить о своем теле, или о негативных мыслях, или о навязчивых страхах, ее мать быстро терялась. Она отвела Майю к психотерапевту, и, похоже, не хотела напрямую вникать в тяготы воспитания. Сейчас Майя связывает усталость, стыд и выгорание с привитой в детстве занятостью. «Я вспоминаю, как спала пять часов, вспоминаю список занятий, которые мне нравились, диплом, в который я вложила душу, и понимаю, что если бы я еще сильнее напрягалась, то навредила бы себе и ненавидела бы свои увлечения, – сказала она. – Но мой практичный мозг ответил на это: «Ты должна была навредить себе. Теперь не отыграешься»».

Гиперопекаемый, гипероберегаемый ребенок по стереотипам вырастает слабым и ленивым. Но, по моему опыту, «лень» миллениалов скорее относится к экономическому благополучию: либо семья никогда не испытывала трудностей, либо полностью изолировала ребенка от нестабильности в детстве или зрелости. Самым ленивым милениалам среди моих знакомых было наплевать на любые последствия их ошибок, включая экономические. Но таких миллениалов можно по пальцам пересчитать. Большинству из опекаемых детей среднего класса также прививали чувство необходимости неустанно беспокоиться о поддержании или получении статуса класса: больше суетиться, как говорит Майя, активнее налаживать связи, больше стажироваться, меньше спать. Поэтому многие миллениалы определяют себя исключительно через работоспособность, успешность и осторожность, вместо того чтобы прислушиваться к себе, рисковать, экспериментировать и даже терпеть неудачи.

Аманда из пригорода Детройта до сих пор не научилась проводить свободное время. Поступив в начале 2000-х годов в колледж, она оказалась предоставлена сама себе, потому что у нее больше не было забитого расписания. «Став свободной, я почувствовала себя ленивой и бесполезной, – вспоминает она, – из-за чего я у меня понизилась самооценка». Сейчас, если она ничем не занята, ей кажется, что она зря тратит время. Она начала ходить на терапию после того, как из-за приступа тревоги оказалась в реанимации, но ей трудно прислушаться к советам терапевта и перестать стыдиться за отгулы для себя. Даже если она весь день «протупит» под Netflix или будет отдыхать, ей будет стыдно, потому что она не знает, чем она хочет заниматься, кроме работы.

Некоторые миллениалы не связывали гиперопеку родителей с классовой тревогой. Они оправданно, взвешенно реагировали на настоящую, а не мнимую угрозу и на системный расизм. Риэнн, которая в раннем детстве жила в Гэри, штат Индиана, вспоминает, как все наглухо запирались и запрещали ей ходить в определенные районы. На ее окнах были железные решетки, а задний двор был огорожен шлакоблоками. К ним несколько раз вламывались в гараж, кто-то даже пытался проникнуть в дом. «Я росла с мыслью о том, что жить страшно, иногда люди поступают ужасно, и нельзя быть «слишком осторожной»», – говорила она. «Мы никуда не ходили в одиночку. Нам нельзя было играть на улице без непрестанного надзора».

Все немного изменилось, когда они переехали из Гэри на участок в пригороде, где они были единственной черной семьей в районе. Им стали меньше угрожать взломы и преступления, но семья сталкивалась с постоянным притеснением, особенно со стороны гольфистов, которые играли на поле, граничащем с их задним двором. «Подвыпившие белые мужчины шумели, выпытывая у нас с братом, не прислуга ли наши родители, – вспоминает она, – и расспрашивали о работе и доходах мамы с папой».

До переезда Риэнн и ее брат играли в основном дома или на заднем дворе, не пересекались с другими детьми и всегда, всегда находились под присмотром. После переезда они катались на велосипедах и роликах по ближайшей округе, при этом оставаясь в зоне действия раций, которые им купил отец.

Риэнн с удовольствием училась в детстве и юности, и ее учительница-мать была «исключительно внимательна» к ее школьным успехам. Но для родителей важнее была безопасность, а не образование. Белые родители в такой ситуации были бы наседками, но для черной семьи это была просто необходимая мера. Она усвоила, что мир изменчив, и ничто, особенно их классовая стабильность, не постоянно. «Мы часто обсуждали, что комплексные системы, на которые полагаются люди, на самом деле не созданы для того, чтобы работать для всех», – вспоминает Риэнн. «Мои родители также четко понимали, что, скорее всего, всегда найдется человек, которого оскорбит наша сущность и положение в обществе. Они учили нас, что образование – это путь к независимости и мы должны трудиться не покладая рук, чтобы освободиться».

В шестом классе Риэнн перешла в преимущественно белую школу. Она обнаружила, что учителя и сверстники постоянно преуменьшают ее труды. «Меня очень задела мысль, что мне «придется работать в два раза усерднее, чтобы добиться хотя бы половины», – рассказала она, – и с тех пор я не останавливаюсь». Она была лучшей в классе, в каждом клубе, в каждом комитете. «Будучи занятой, я чувствовала себя «в своей стихии», потому что у нас было принято «суетиться», – объяснила она, – быть в движении, всегда совершенствоваться, всегда чему-то учиться. В каком-то смысле казалось, что пока ты бежишь, тьма в мире никогда не наступит». Родители Риэнн практиковали планируемое воспитание, прекрасно осознавая нюансы, которые нужны для успеха черной женщины в белом мире.

Что ж, эта стратегия сработала. Риэнн почти тридцать. У нее несколько высших образований и семья. «Я многого хочу добиться, и я по-прежнему живу в ритме продуктивности, – сказала она мне, – Но как же я устала».

Родители-бумеры переживали по тем же причинам, что и все остальные родители. Но они также были глубоко озабочены созданием, поддержанием и «передачей» статуса среднего класса в период повсеместной нисходящей мобильности, приучая поколение работать любой ценой, пока они не добьются своего. Это беспокойство породило новый набор родительских идеалов, привычек и стандартов, заложенных в основе «хорошего», амбициозного воспитания[40]. Неважно, были ли они согласны с реальной действенностью этих практик или нет, куда важнее, как родители-бумеры заставляли себя их выполнять.

И пока родители усердно старались стать «хорошими», их дети вникали, чем вообще полезна сама работа. Как пишет Кэтрин С. Ньюман в книге «Впавший в немилость» (Falling from Grace), с понижением статуса семья усваивала один важный урок: «можно играть по правилам, оплачивать счета и все равно попрощаться с американской мечтой. Никто не гарантирует, что в конце концов вас наградят за все усилия»[41].

Бренна, которая росла в 80-х и 90-х годах в округе Марин, штат Калифорния, с детства осознавала, что только благодаря ее «смышлености» ее семья может обрести финансовую безопасность. Ее родители потеряли статус среднего класса, когда у ее отца, телевизионщика, обнаружили опухоль мозга. Ее матери-домохозяйке пришлось вернуться на работу. Они по-прежнему считали себя представителями среднего класса, выискивая пути, как устроить Бренну в престижную частную школу, несмотря на зыбкое финансовое положение.

Подростком Бренна составила себе более жесткий график и сосредоточилась на оценках; она думала, а ее родители укрепляли эту веру, что оценки помогут восстановить стабильность семьи и вернуть их в средний класс. «Только после колледжа я поняла, – признается она, – что на самом деле не оценки делают людей богатыми». К тому времени она переняла мамино отношение к работе – она самостоятельно обеспечивала семью после того, как отец Бренны скончался, когда ей было 16 лет. «Сейчас мама работает из дома, и ее почти невозможно уговорить прогуляться или взять отпуск», – рассказала Бренна. «Я замечаю, что делаю также, и с трудом выделяю время на поход в кино с мужем или приготовление ужина».

Эми росла на Среднем Западе и рассказала мне, что, когда ее отца уволили с завода в начале 80-х годов, ее семье «пришлось полностью измениться». Ее мама вышла на полный рабочий день; отец нескольких лет не мог найти «хорошую» работу на полную занятость. Она перешла на льготные обеды, а родители просто не могли оплатить желаемые мероприятия и занятия: поездки в лагерь, путешествия. ««Мы не можем себе этого позволить» можно было на подушках вышивать», – говорит она.

«Я кардинально изменилась», – объяснила Эми. «Я сразу поняла, что работа не гарантирована». Когда она задумалась о карьере, то рассматривала только стабильные варианты, обеспечивающие полную финансовую безопасность. Она первая из родных поступила в колледж и считала, что только юриспруденция и медицина гарантируют финансовую обеспеченность. «Я была уверена, что юристы и врачи много зарабатывают», – говорит она.

А вот вам Пэм из Флинта, штат Мичиган. Ее родители были учителями, поэтому закрытия заводов GM[42], из-за которых в те годы ушла половина ее класса, затронули ее не напрямую. Они переезжали «из Мичигана в Теннесси, вслед за заводами, – объяснила она, – из домов в трейлеры, из трейлеров в квартиры». Из-за колебаний численности населения ее родителей и других учителей регулярно сокращали: увольняли в конце учебного года, а затем вновь нанимали на новый учебный год, в зависимости от количества детей. Профсоюз учителей объявил забастовку, что только усилило чувство незащищенности; обе ее старшие сестры были вынуждены покинуть штат, чтобы найти работу, когда их мужей уволили с производства.

«Я впитала их незащищенность, – говорит Пэм, – А когда я узнала про профессуру, мне показалось, что это единственная надежная работа в мире, и я решила стать профессором колледжа». Только она не понимала, как выход на рынок труда в 2008 году может разрушить ей перспективы трудоустройства. Как мы увидим, несоответствие между вроде бы «самой надежной работой в мире», будь то научная деятельность, медицина или юриспруденция, и реалиями посткризисной экономики сильно повлияет на выгорание миллениалов: если даже упорный труд не может обеспечить ни саму работу, ни безопасность, то что может?

В моем детстве было так: если твой родитель – врач, то у твоей семьи будут хорошие вещи; у других детей родители – другие врачи, значит у них будут вещи получше. Так зачастую и строится иерархия высшего класса в маленьком городе: профессионалы высшего среднего класса отличаются лишь нюансами и практикуют облегченный вариант «стратегии яппи». Мой отец пошел в медицину в том числе потому, что он знал, что это средство достижения образа жизни среднего класса, вокруг которого крутились его родители.

В детстве я почти не замечала, что у моей семьи финансовые трудности, что в те первые годы отец едва закрывал студенческие кредиты и ипотеку или что моя мама чувствовала себя неуютно на мероприятиях, где другие жены врачей были одеты в платья от Nordstrom, а она – в то, что сшила сама годом раньше. Но в этом и суть высшего среднего класса: они редко говорят о деньгах, по крайней мере, о их нестабильности. Ни между собой, ни тем более со своими детьми. В конце концов, это привычка среднего класса – избегать разговоров о неприличных деталях сохранения статуса или просто прикрываться «тяжелой работой».

В результате до десятого класса я почти не чувствовала классовой неустойчивости, даже когда в моем городе произошли кардинальные перемены: и после принятия законов о праве на труд, которые подорвали влияние профсоюзов, поддерживающих синих воротничков из среднего класса, и после судебных разбирательств о лесопользовании, которые постепенно ликвидировали высокооплачиваемые рабочие места на лесозаготовках и лесопилках по всей области. Я помню, как в окнах домов по всему городу висели таблички «Это домохозяйство поддерживается деревянным долларом», но поскольку детей учат молчать о финансовых проблемах, а моя семья не испытывала их напрямую, я считала это общественным кризисом, а не финансовым.

У нас в городе большинство знакомых мне родителей были рабочими из среднего класса с «хорошей работой». В течение 80-х и 90-х годов они переживали периоды безработицы из-за обрушения лесной промышленности и общей нестабильности, после того как в 1986 году был принят закон о праве на труд и профсоюзы начали исчезать. Среди них были фермеры, которым все чаще приходилось искать подработку, чтобы подкрепить непредсказуемый доход от земли. Были и те, у кого никогда не было «хорошей» работы, или те, кто сменил «хорошую» работу на двухсменку или на две работы. Были сотрудники торговли, матери-одиночки, работавшие в две смены, чтобы содержать семью. Люди с родителями, не знающими английский. Уборщики, парикмахеры, бармены, санитары, другие сотрудники, которых не поддерживал профсоюз. Практически невидимки. Некоторые не работали; некоторые едва-едва сводили концы с концами, их принято называть работающими бедными.

В детстве миллениалов их семьи в похожих городах переживали (или осознавали и боялись) нисходящую мобильность. Сильнее всего этот процесс затронул разведенных женщин, но эту проблему практически никто не изучал. До развода мужчины в таких семьях были основными или единственными кормильцами. После развода матери «обходились» 29–39 % от прежнего дохода[43]. Ленор Вайзман, автор книги «Революция развода» (The Divorce Revolution), отмечает, что если уровень жизни мужчин после развода часто повышается (в среднем на 42 % в первый год), то уровень жизни женщин и их несовершеннолетних детей резко снижается (в среднем на 73 %). Если вы или ваши родители переживали развод, скорее всего, вы интуитивно улавливаете эту математику.

Тем, кто не сталкивался с разводом, или благополучно его пережил, скорее всего, трудно понять эти показатели: разве отец не будет, как и раньше, финансово поддерживать семью? Конечно, нет: алименты могут покрывать только основные расходы по уходу за ребенком; их редко хватает, чтобы обеспечить прежний уровень «семейного дохода» (более того, в 1980-х годах средний размер алиментов на ребенка также снижался и едва ли половине удалось получить причитающиеся им выплаты).

По иронии судьбы, причиной такой нисходящей мобильности отчасти стало появление «полюбовного развода», впервые принятого в штате Калифорния в 1969 году, который позволял обеим сторонам подать на развод без доказательств нарушений с обеих сторон. Это облегчило женщинам, состоящим в несчастливых и/или жестоких браках, возможность уйти от своих мужей, но общество почти не заботило, что будет с этими женщинами после развода.

Большинству разведенных женщин было невероятно трудно, почти невозможно заработать на финансовую независимость. Они не ленились, но многие бросали работу, чтобы воспитывать детей. После развода им часто было трудно или невозможно восстановиться в должности или даже найти работу. Их бывшие мужья, напротив, работали и строили карьеру на прежнем рабочем месте; Ньюман называет это «профессиональной мобильностью» – это способность в случае увольнения искать работу или найти работу того же уровня.

Нисходящая мобильность после развода и сопровождающее ее чувство неустойчивости влекут за собой цепочку психологических последствий: дети сталкиваются не только с распадом семейной ячейки, но и осознают финансовое положение своей семьи, классовый статус и что они могут себе позволить, а что нет. В семьях бывшего среднего класса это также часто приводит к тому, что детям приходится просить, умолять родителя о «лишних деньгах», которые не покрываются алиментами: на ремонт машины, очки, стоимость лагеря или репетиторство.

Именно это произошло, когда мои родители развелись, когда мне было шестнадцать лет. Моя мама была учительницей, она помогла отцу закончить медицинский институт, а затем бросила работу, чтобы заботиться о нас с братом, в основном из уважения к более высокому зарплатному потенциалу отца. Когда мои родители разводились, мама наняла хорошего адвоката, чтобы добиться финансового свидетельства того, что она потеряет после развода, то есть алиментов.

В этом ситуация моей мамы – и, соответственно, моей семьи – была уникальной. Она смогла закончить магистратуру, которую решила не получать, пока отец учился в медицинском. Оплата многих занятий, необходимых для моего «образования», была предусмотрена в бракоразводном договоре. Но были и другие незначительные финансовые нюансы в грандиозной схеме экономических лишений, которые все равно сильно пошатнули меня. Так и происходит при нисходящей мобильности, будь то развод или потеря работы: она выбивает почву из-под ног. Впервые в жизни я остро осознала, что такое деньги – не свои собственные, но те, которыми каждый из родителей мог пользоваться ежемесячно. Я знала, что мы не можем позволить себе ипотеку на дом, в котором жили всей семьей, и во время поисков нового жилья я точно знала, какой дом, в каком районе мы можем себе позволить. Я знала, каково это – просить, умолять и доставать родителей ремонтом машины, на которой я ездила в школу, хотя я изо всех сил старалась не показывать своим друзьям и остальному миру классовую неустойчивость.

Уточню: даже после развода моя семья еще могла поддерживать образ жизни среднего класса. Но чтобы сделать это и попытаться меньше зависеть от отца, особенно когда закончились алименты, моя мама заняла строгую позицию по отношению к себе как к работнику, которую позже переняла и я. Точнее, привычку постоянно работать. Я не осуждаю ее за это: она была напугана, злилась и отчаянно искала хоть толику экономического благополучия. Но я видела, как работа, словно пролитый стакан воды, топила все стороны нашей жизни. Мама заполняла журнал, пока мы смотрели телевизор; писала по вечерам после того, как мы ложились спать. Пытаясь подзаработать в дополнение к той небольшой сумме, которую ей платили за преподавание в местном колледже, она начала писать учебники по математике, что отнимало у нее все больше времени на выходных и летом.

Я обсуждала с мамой этот период – чего ей стоило, спустя много лет, выработать другое, не такое воинственное отношение к работе. Не ее вина, что я так реагировала на экономические трудности нашей семьи, что я лишь решительнее избегала подобной ситуации в собственной жизни. Например, я не стремилась построить свою карьеру и обрести финансовое благополучие с помощью отношений и никогда не буду, чтобы не поставить все под угрозу из-за разрыва. Я училась в аспирантуре, когда хотела учиться в аспирантуре. Я скептически относилась и продолжаю относиться к необходимости брака. И я усвоила, что бесконечная работа лучше всего помогает лишь в том, чтобы меньше паниковать из-за невозможности все контролировать. Может, это логичная защитная реакция, но, как подтвердят многие миллениалы, она редко бывает здоровой или управляемой.

В заключении «Впавшего в немилость» Ньюман мрачно, но, стоит сказать, революционно рассуждает о последствиях повсеместной нисходящей мобильности: «Нисходящая мобильность – это не просто согласие на низкооплачиваемую работу, потеря стабильности или с ужасом наблюдаемое исчезновение материального комфорта; это также нарушение «завета»», – пишет она. «Ожидания среднего класса настолько меняются, что они начинают сомневаться в основах, на которых строилась их жизнь».

Большинство выгоревших миллениалов, с которыми я знакома, пришли к переосмыслению своих ожиданий, но им понадобилось время. А точнее десятилетия: даже увидев, как нашим родителям перекрыли кислород, как их бросили, как напряженно они боролись за американскую мечту, мы от нее не отказались. Мы старались работать больше, лучше, эффективнее, получали кучу дипломов, чтобы достичь ее. И все, включая наших родителей, единогласно настаивали на первой и самой необходимой остановке на этом пути: колледж, самый лучший, любой ценой.

К 11 классу ученик по прозвищу «Фрэнк Углубленка», имел настолько плотное расписание, что даже не успевал обедать. Он углубленно изучал все предметы – отсюда и прозвище – и все для того, чтобы Фрэнк смог поступить в Гарвард: «Ксанаду его матери, билет в жизнь, свободную от неудач». В конце концов Фрэнк поступил в Гарвард, но перед отъездом в университет в середине 2000-х годов он написал в своем блоге:

В 1970-х годах стали возрождаться кадровые агентства. Они (по крайней мере с виду) специализировались на привлечении замужних женщин, жаждущих быстрого заработка и готовых трудиться, и выступали быстрым и невероятно легким решением неотложных потребностей компаний в рабочей силе. Реклама одной из ведущих фирм, предлагавшей «девушек Келли», обещала, что временный работник:

Первое, что я слышу утром, – приложение Sleep-Cycle, которое вроде как отслеживает мои движения, чтобы «мягко» разбудить меня, когда я заканчиваю спать. Я отключаю его и вижу первые оповещения от различных новостных приложений: дела плохи и становятся только хуже. Пока я валяюсь в кровати, мой большой палец по непонятным причинам открывает Instagram[127], но я не собираюсь смотреть, что выложили другие, я проверяю, скольким людям понравилась фотография, которую я выложила вчера вечером. Я проверяю личную почту. И рабочую. Я удалила приложение Twitter, но не страшно: всегда можно просто открыть Chrome и зайти на Twitter.com.

Я встаю с кровати и несколько раз кричу Алексе, чтобы она включила NPR. Я включаю душ. Пока он греется, я проверяю Slack, чтобы узнать, нужно ли что-то сделать, пока Восточное побережье не проснулось. Выйдя из душа, я слышу, как по радио играет что-то интересное, поэтому, пока стою в полотенце, я ищу песню в интернете и добавляю ее в твит. Еще раз захожу в Slack, на этот раз для того, чтобы «отметиться» команде о планах на день. Я одеваюсь, пью кофе и сажусь за компьютер и где-то полчаса читаю статьи, пощу их в Twitter и жду, пока их лайкнут. Я публикую прочитанный пост на странице Facebook с 43 000 подписчиков, которую я веду уже десять лет. Через пять минут проверяю комментарии. Я напоминаю себе, что пора заняться работой, забывая при этом, что вроде как уже работаю.

Кажется, уже правда пора писать. Я открываю черновик в Google Docs. Ой, то есть я захожу на сайт магазина одежды, чтобы проверить, появилась ли скидка на те вещи, что я положила в корзину на прошлой неделе. Ой, то есть на самом деле я кидаю ссылку в Slack, чтобы все знали, что я в сети и работаю. Я пишу двести слов в черновике, потом решаю, что мне надо подписать контракт на выступление, который лежит у меня в «Позорной папке». У меня нет ни принтера, ни сканера, и я не могу вспомнить пароль от онлайн-подписи. Я пытаюсь сбросить пароль, но мне довольно мило сообщают, что я не могу использовать ни один из трех последних паролей. Кто-то звонит по сиэтловскому номеру; они не оставляют сообщения, потому что моя голосовая почта переполнена вот уже шесть месяцев.

Я торчу в электронной почте, а вкладка «Промоакции» каким-то образом выросла с двух до сорока двух за три часа. Виджет отписки, который я установила пару месяцев назад, перестал работать, когда админы на работе заставили всех сменить пароли, и теперь я трачу кучу времени на удаление рассылки от West Elm[128]. Стойте, пришло уведомление от Facebook: новый пост на странице приюта для собак, где я взяла своего щенка! Кто-то, с кем я со школы не общалась, что-то выложил!

На LinkedIn мой книжный агент празднует пятилетие своей занятости, как и бывший студент, которого я едва помню. Я обедаю и, как и много лет подряд, с отвращением листаю один блог. Трамп постит плохой твит. Кто-то написал плохую статью. Я еще что-то калякаю, пока мы в Slack вроде бы неотложно обсуждаем мускулатуру Джо Джонаса.

Иду в спортзал. На велотренажере я читаю то, что увидела в Twitter и сохранила в Pocket[129]. Отвлекаюсь на групповой чат один, два, пятнадцать раз. Я читаю то, что мне нравится, притормаживаю на велосипеде, чтобы глотнуть воды и твитнуть об этом. Я заканчиваю тренировку и иду в ванную, где у меня выдается минутка, чтобы снова заглянуть в телефон. Я еду в продуктовый магазин и застреваю на длинном светофоре. Беру телефон, на котором написано: «Похоже, вы за рулем». Я вру своему телефону.

Я расплачиваюсь в продуктовом и проверяю Slack. Сажусь в машину, еду домой и отвечаю другу внутренней шуткой. До дома пять минут; я переписываюсь со своим парнем. Я выгуливаю собаку по красивым тропинкам и постоянно достаю телефон, чтобы их сфотографировать. Вернувшись домой с пивом, я сижу на заднем дворе и «расслабляюсь»: читаю интернет, пишу твиты и заканчиваю редактировать статью. Я пишу маме вместо того, чтобы позвонить. Я выкладываю в Instagram фото с прогулки с собакой и думаю, не слишком ли много собачьих фотографий я выкладываю в последнее время. Я готовлю ужин и прошу Alexa включить подкаст, в котором люди обсуждают новости, которые я не запоминаю.

Я ложусь в постель, серьезно настроенная прочитать давно начатую книгу – ого, ничего себе, какой смешной TikTok. Я проверяю лайки под фотографией собаки, которую все-таки опубликовала. Я проверяю почту, другую почту и Facebook. Больше проверять нечего, поэтому самое время открыть Delta[130] и проверить количество миль. Ой, что-то я зачиталась; пора установить SleepCycle.

Мне и стыдно, и лень описывать довольно обычный день моей цифровой жизни, и я даже не считала все те разы, когда проверяла телефон или социальные сети, или переходила от черновика к интернету, как, например, сейчас – дважды, пока я писала это предложение. В США одно исследование 2013 года показало, что миллениалы проверяют свой телефон 150 раз в день; другое исследование 2016 года утверждает, что в среднем мы тратим шесть часов и девятнадцать минут в неделю листая ленту, отправляя сообщения и нервничая из-за почты[131]. Никому из моих знакомых не нравится телефон. Большинство из них даже понимают, что все преимущества телефона – Google Maps, экстренный вызов – скорее отвлекают, чем помогают.

Мы это понимаем. Да, телефоны отстой. Мы прекрасно понимаем, что приложения специально разработаны так, чтобы вызывать привыкание. Мы знаем, что утопические обещания их создателей повысить эффективность работы, установить более прочные связи, улучшить качество и пересылку фотографий, сделать новости доступнее, а общение проще на самом деле создает больше работы, больше ответственности, потенциально делает нас бо́льшими неудачниками.

Отчасти проблема в том, что эти цифровые технологии, от мобильных телефонов до часов Apple, от Instagram до Slack, потакают нашим худшим привычкам. Они срывают наши лучшие планы по самосохранению. Они лишают нас свободного времени. Они всячески мешают нам заниматься тем, что нас действительно заземляет. Они превращают прогулку по лесу в возможность самооптимизации. Они – самые навязчивые и эгоистичные существа, с которыми мне доводилось взаимодействовать. Они заставляют нас обрамлять впечатления, которые мы с ними переживаем, подписями о будущем и считать, что путешествие состоялось только тогда, когда оно задокументировано для всеобщего потребления. Они крадут радость и уединение и оставляют только усталость и сожаление. Я ненавижу их, они меня раздражают, и мне очень тяжело жить без них.

Отдых от гаджетов не решает проблему. Единственное долгосрочное решение – сделать проблемы видимыми. Надо назвать конкретные приемы, которыми цифровые технологии колонизировали нашу жизнь, усугубили и усилили выгорание во имя эффективности.

Лучше всего эти технологии умеют напоминать нам о том, чего мы не делаем: кто тусуется без нас, кто работает больше нас, какие новости мы не читаем. Они крепко держат наше сознание на крючке ради таких необходимых, защитных, восстановительных процессов – опустошения и подавления. Технологии безостановочно пичкают нас уведомлениями, напоминаниями и взаимодействиями. Они так подсвечивают каждую деталь нашей и чужой жизни, что их невозможно игнорировать. Естественно, мы продолжаем там сидеть.

Как и многие другие аспекты выгорания, миллениалам знакомо и цифровое истощение. Но у нашего поколения свои отношения с цифровыми технологиями, которые, по крайней мере сейчас, только лишь ухудшаются. Наше юношество в значительной степени формировалось под их влиянием, но мы также отчетливо помним, какой была жизнь до их появления. Эти воспоминания зависят от возраста и класса, но общая черта не меняется: в детстве мы обходились без смартфонов, но наши студенческие годы и взрослая жизнь были обрамлены цифровыми камерами, зарождавшимся Facebook и постоянной доступностью, пусть и телефонов-раскладушек.

Эти технологии изменили подход многих миллениалов к планированию, флирту, поведению и ответственности за это поведение в общественных местах. Мы стали по-другому фотографировать, приобретать и слушать музыку, проводить время за компьютером, изменилось и количество времени перед экраном. Казалось, что все меняется, становится легче, дешевле или проще, но все равно это происходило постепенно. У моего первого «смартфона»[132] была дерьмовая камера, а на загрузку одного письма уходило десять минут. Я все еще слушала компакт-диски в квартире и в машине. Я смотрела Netflix по DVD на ноутбуке. Я вела блог на WordPress. Я знала, что у кого-то есть Blackberry, но до меня он еще не добрался.

Медленно, а затем, казалось бы, по щелчку, все изменилось. iPhone стал доступен за пределами AT&T[133]. Netflix запустил стриминг. А потом и Hulu, Amazon и HBO. Стал модным Twitter и практически разрушил блогосферу. Молодые миллениалы перестали пользоваться Facebook, когда там зарегистрировались их родители. Взлетел Instagram, а вместе с ним и определил курс на эстетизацию и «упаковку» впечатлений для публичного потребления.

Телефоны стали нашим продолжением и основным средством организации жизни. Я проверяю на нем почту. Я обналичиваю чеки с помощью телефона. Я бронирую квартиры с помощью телефона. Заказываю продукты, еду и одежду с помощью телефона. Я скидываюсь на напитки, используя телефон, рассчитываю свой маршрут в метро, используя телефон, корчу смешные рожицы новорожденным детям моих друзей, используя телефон. Я больше не беру с собой журналы в спортзал, а беру только… телефон. Вместо кабельного я смотрю AppleTV. Я перестала пользоваться iPod, цифровой камерой, записной книжкой, магнитофоном и дисководом. У моего нового компьютера его даже нет.

На это ушло десятилетие, но большинство моих знакомых миллениалов подверглись аналогичной технологической консолидации. Мой брат до 2017 года сопротивлялся покупке смартфона; другие успешно отказывались от социальных сетей или вовсе их игнорировали. Но эти случаи – скорее исключения. Большинство из нас теперь живет в телефонах и приложениях: они помогают нам выполнять поручения, путешествовать, работать, заниматься спортом, организуют нас, хранят наши воспоминания, связи, финансы и дружбу.

Именно поэтому так трудно ограничить наши отношения с телефонами, не то что отказаться от них. Для многих отказ от телефона означает отказ от жизни. Эта новая реальность вызывает сильный стыд: мол, те, кто сильнее привязан к телефонам, это неполноценные люди, ну или люди со слабой волей. Но телефон (а точнее, приложения) был создан для того, чтобы сначала создать потребность, а затем удовлетворить эту потребность уникальным, невоспроизводимым способом – и все это под видом продуктивности и эффективности. Поддаваться его обещаниям – не значит быть слабым; просто вы человек, неистово пытающийся выполнить все, что от вас требуется.

Но прежде чем мы разберем конкретные способы, которыми телефоны поощряют наши худшие привычки и усиливают выгорание, мы должны единогласно решить, почему объект с сервисами, которые мы ненавидим, создан, чтобы усугубить нашу никчемность. Если коротко: ради денег. Они поступают благодаря манипулированию, удерживанию и притягиванию внимания, которое продается рекламодателям, что, в свою очередь, приносит деньги приложению – в итоге телефоны становятся неотъемлемой частью нашей жизни.

Под «экономикой внимания» имеется в виду покупка и продажа нашего времени, которое мы привыкли проводить с «выключенным» сознанием, прогуливаясь на улице, залипнув в одну точку на светофоре, тех 17 минут перед сном. Эта экономика оккупирует свободные трещины нашей жизни и основана на тонком, повторяющемся срезе основных событий; это так заметно, что генеральный директор Netflix отпустил свою знаменитую шутку о том, что главный конкурент компании – это сон[134].

Десятки исследований и статей подтверждают то, что мы уже интуитивно понимаем: проверка социальных сетей, по крайней мере чего-то позитивного или интересного, высвобождает дозу дофамина, химического вещества, вызывающего удовольствие в нашем мозге. Мозг обожает его, поэтому он постоянно ищет его, чтобы получить хоть толику: из новых фотографий, лайков, комментариев; человек, который разработал кнопку Like, называет это «яркими вспышками псевдоудовольствия»[135]. Тот же принцип применим и к самим телефонам: необязательно всегда ждать уведомлений на главном экране, когда мы берем телефон в руки. Главное, что иногда мы замечаем что-то новое, стоящее нашего времени.

Но раньше социальные сети были другими. Вспомните свои первые разы на Facebook: до новостной ленты, до лайков. Вы заходили на сайт (на компьютере!), а потом проверяли его только к вечеру. Но добавление лайков и изменение цвета «оповещений» с синего на красный, чтобы люди не могли их игнорировать, стимулировало повторные, навязчивые возвращения на сайт. В течение многих лет нужно было обновлять сайт, чтобы увидеть новости на Facebook, Twitter или Instagram; в 2010 году Лорен Брихтер ввел функцию «тянуть для обновления» в Tweetie, которая теперь стала стандартом в приложениях не только социальных сетей. Сейчас эта функция почти не нужна: есть технология, которая может автоматически обновлять приложение, но она работает как своего рода рычаг игрового автомата, удерживая пользователя вовлеченным гораздо дольше, чем когда он обычно выходил из приложения.

Опять же, так тоже было не всегда. Snapchat не всегда предупреждал вас, когда кто-то просто печатает. Новостные сайты не всегда отправляли пуш-уведомления. Как и приложения для медитации, знакомств, изучения испанского языка или Starbucks, New England Patriots[136] или игры 2048. Sephora не предупреждала вас, когда вы проходили мимо магазина, а Google не просил оценить поездку в метро по окончании. Но без внимания – повторяющегося, навязчивого внимания – эти приложения стали бы бесполезными. Или, по крайней мере, их ценность бы снизилась. Поэтому они мягко побуждают, манипулируют и командуют вниманием: через уведомления, а также через геймификацию, чтобы вовлечь вас в совсем невеселые занятия, например, следить за прогрессом постоянного клиента в Delta.

В наши дни именно с помощью телефона большинство миллениалов проверяют банковские счета, закупаются на Amazon, ищут такси, строят маршрут, слушают музыку, смотрят TikTok, фотографируют, перепродают одежду, находят рецепты, следят за спящим ребенком и хранят билеты (на самолет, фильм, автобус, концерт). Что-то из этого по-прежнему можно делать без телефона, но все чаще для этого используют приложение. Вот как телефоны поселяются в нашей жизни: не одним или пятью приложениями, а целым вихрем атак на внимание. Пользователь является мнимым бенефициаром этого технологического прогресса, но мы от зависимости только теряем: приватность, внимание, автономию. Выигрывают только компании, которые ради прибыли снова и снова так эффективно используют наше стремление к удобству.

Когда у меня только появился iPhone, мне казалось, так странно, что я в любой момент могу найти любую информацию. Сейчас разлука с телефоном похожа на синдром фантомных конечностей. Когда я только начинала пользоваться iPhone, я могла оставить его дома на весь день и даже не заметить его отсутствия. В прошлом году я забыла его дома, когда уехала на выходные, и почувствовала себя совершенно потерянной. Я прекрасно знаю, как оповещения и пуши манипулируют мной, и до сих пор прихожу в восторг, когда выхожу из Lyft и чувствую вибрацию в кармане: кто бы это мог быть? А, точно, это просто приложение в пятисотый раз просит меня оценить водителя. Я крыса, дергающая рычажок в надежде сожрать яд, который на вкус как конфетка, пока не раскусишь.

Конечно, из-за работы я сижу в сети дольше, чем большинство, из-за нее я почти сильнее всех привязана к Twitter. Но есть и другие путы, общие и уникальные: Pinterest, сториз Instagram, Poshmark[137], спорт-приложения, кроссворды, Slack, школьные приложения, приложения для зачатия, для планирования питания, фитнес-приложения и переписки, которые по иронии судьбы единственные соединяют нас с реальной жизнью. И неважно, следуете ли вы советам по снижению зависимости: избавление от пушей и почтовых оповещений может остановить уведомления, но модели поведения уже никуда не денутся. Можно удалить приложение, как я удалила Twitter, и все равно найти другие способы доступа к нему. Можно перевести телефон в авиарежим после восьми вечера, что я и делаю, и все равно обнаружить тягу к телефону в восемь утра.

Почему соблазн так силен? Частично это, конечно, зависит и от дофамина. Но мне кажется, что интереснее общее заблуждение, что с телефоном я могу делать сто дел, как конченная, и быть всем для всех, включая саму себя. Привлекает не блестящий черный прямоугольник, а идея, что жизнью можно так безжалостно, потрясающе действенно, безупречно управлять.

Это, конечно же, ложь. Неважно, сколько исследований о том, что многозадачность на самом деле подавляет способность выполнять задачи, мы прочитаем: мы убеждаем себя, что интернет делает нас лучше, эффективнее, еще чуть-чуть и вообще заживем. Мы сконцентрируемся на работе; мы справимся с деловым параличом с помощью приложений; мы будем поддерживать порядок в доме с помощью других приложений; мы разработаем социальную сеть, которая одновременно развивает и совершенствует личный бренд и при этом почти не требует внимания; все вокруг будут знаменитыми и уникальными благодаря перепискам!

И когда ничего из этого не сбывается, мы нервничаем, из-за чего набираем еще больше дел, пытаясь справиться с ситуацией, и вообще теряем любую продуктивность. Наше внимание катится в пропасть. Я думаю, что полезно разобрать те виды приложений, которые особенно способствуют выгоранию: 1) социальные сети, ориентированные на миллениалов; 2) новости; 3) технологии, которые внедряют работу в нерабочие сферы нашей жизни.

Facebook сформировал (и испортил) представления о социальной жизни многих миллениалов в десяти– и двадцатилетнем возрасте. Но сейчас большинство знакомых мне миллениалов практически отказались от него. Facebook токсичен, Facebook политичен, а то, что компания использовала нашу личную информацию, невозможно игнорировать. Большинство моих друзей-миллениалов стали пользоваться им почти исключительно ради групп: частных, публичных и тайных, посвященных подкастам, хобби и дискуссионным интересам.

Часть молодых миллениалов до сих пор пользуется Snapchat; Twitter не отпускает многих писателей, академиков и просто «зубрил»; у Pinterest другое психологическое очарование. Сообщества Reddit вызывают привыкание. LinkedIn – это Twitter для выпускников магистратуры. Но платформа, явно ответственная за выгорание, – это Instagram. Выглядит нелогично: Instagram уже давно привлекал тем, что это Facebook без драмы, квинтэссенция милых фоток, что когда-то сделало Facebook действительно интересным. Но создавать и отбирать эти милые фотографии утомительно. Так же, как и смотреть на эту бесконечную ленту жизней, которые на вид не только круче твоей, но еще и сбалансированнее, собраннее. Лента Instagram постоянно и незамысловато пилит вас темами, в которых вы не преуспели.

Прямо сейчас я вижу в ленте фотографию воспитанного щенка в прекрасном утреннем свете, как муж постит фотографию идеальной растрепанной стрижки жены в стиле Наташи Лионн, подруга из колледжа держит на руках ребенка в орегонском конопляном поле, репортерша из Монтаны стоит на каменистом траверсе возле Национального парка Глейшер, гламурный свадебный образ другой репортерши в Болгарии, рекламу купальника, который я смотрела вчера, размытую фотографию крутого караоке в будний вечер от псевдо-друга, писатель, с которым я не разговаривала два года, заканчивает черновик книги, очень яркую фотографию ребенка друга, которого видела один раз, знакомого соседа на реке после рыбалки, мою лучшую подругу из колледжа на вечеринке у бассейна с незнакомыми мне людьми.

Я описала каждую из тревог, которые вызывают эти фотки:

От Рождества до Нового года шесть дней. И теперь я ненавижу каждый.

Довольно очевидно, что рождение ребенка может обострить все те предпосылки, тревоги и истощение, которые характерны для выгорания миллениалов. Но совсем другое дело, особенно если у вас нет детей, попытаться понять, как на самом деле ощущается это обострение.

«Ты думаешь, что все под контролем, пока что-то не выбивает тебя из колеи, и ты срываешься, – рассказала Лиза, мать двоих детей из пригорода Пенсильвании. – Ты внезапно осознаешь, что твоему ребенку обувь мала на два размера, и начинаешь реветь: я ужасная мать, я жестоко обращалась со своим ребенком, потому что утонула в рутине. Малыш ведь не объяснит, что ему жмут ботинки. Ты соглашаешься разделить выходные с супругом, и он уходит играть в гольф на семь часов, и ты так бесишься на него, когда он возвращается, что тебе уже плевать, что завтра «твой день», потому что ты ничего не запланировала и не знаешь, чем себя занять, потому что нет таких женских увлечений, которые длились бы семь часов».

«Это настолько сильное изнеможение, что уже ничего не чувствуешь», – объяснила Лорен, которая недавно переехала из США в Великобританию. «Иногда я просыпалась по утрам и просто смотрела в окно, мне хотелось плакать, но такая роскошь, как эмоции, мне была недоступна. Мне либо говорили: «Вот что значит быть мамой!», либо приходил какой-нибудь специалист с Озабоченным Взглядом и викториной о послеродовой депрессии. Не думаю, что я представляла опасность для детей. Я думаю, что я просто замучилась, мне никто не помогал, а некоторые еще и винили меня за любое проявление недовольства».

«Из-за родительского выгорания мне кажется, что я больше никогда не захочу ни о ком заботиться», – говорит Эми, белая девушка из крупного американского города. «Я не хочу досконально помнить все детали чьего-то дня. Я ловлю себя на мысли, что становлюсь раздражительной и вспыльчивой на своих детей из-за мелочей. Я могу не замечать носки, которые давно валяются посреди гостиной, и легко срываюсь, если мне подкидывают очередное дело, когда у меня их и так уже семь. Меня бесит, что я обижаюсь на мужа за то, что он работает вне дома, что у него есть привилегия опаздывать домой из-за завала на работе. Временами мне кажется, что я слишком ничтожна для такого важного звания, как мама».

«Я не совсем согласна с концепцией «выгорания»», – объясняет Дженни, которая воспитывает детей в городке в западном штате. «Больше как в той цитате Дэвида Фостера Уоллеса о золотой рыбке и воде: одна рыбка спрашивает другую: «Как вода?». Другая рыбка отвечает: «Что еще за вода, твою мать?»».

Исторически сложилось так, что родители вынуждены были решать, кому из детей придется бросить школу, чтобы работать, или кого из детей больше кормить. Эти ужасные решения никому не давались легко, и отношение к ним не менялось. Современная культура воспитания детей полна особенно сложными и обманчивыми трудностями, тем более что их так часто отрицают или умеряют. Она навязывает идеалы, которые невозможно достичь современными сценариями ухода за детьми, и возлагает вину за неудачи общества на отдельных родителей. Это порождает возмущение и отчаяние, особенно у женщин, которые доверяли идее равноправного партнерства. Подобно парадигме переработок, она приравнивает усталость к критериям успешности, таким как навык, талант или самоотдача. Поэтому «лучшие» родители отдают себя до тех пор, пока от них самих ничего не останется. И, что хуже всего, почти ничего не указывает на то, что это правда идет детям на пользу.

В отличие от «проблемы без названия», прекрасно описанной в эпохальной книге Бетти Фридан «Загадка женственности» в 1963 году, у этой проблемы есть название, и имя ему – родительское выгорание. Оно наступает в результате изменения представлений о «хорошем воспитании», упрямых «подсчетов», кто сильнее устает, и перегруженности работой вне производства. Но прежде всего, это результат устаревшего устройства американского общества, при котором в каждой семье кто-то всегда оставался дома присматривать за ребенком, тогда как сейчас таких семей становится все меньше.

Родительское выгорание бывает не только у матерей. Но поскольку в традиционных семьях матери продолжают выполнять подавляющую часть домашней работы, больше всего оно затрагивает именно их. Бремя домашнего труда только увеличивается, если учесть, что неполных семей становится все больше: по состоянию на 2017 год около одной пятой детей в США жили с матерью-одиночкой[170]. Хоть женщины и освободились от многих явных форм семейного порабощения и сексизма, другие формы продолжают процветать, возвышенные идеологией идеальной современной женственности. От современных матерей ожидают, что они будут изящно справляться и с напряженной работой, и со своими детьми, отношениями, домашним пространством и своим телом. Они «открыты» давлению быть всем для всех и всегда, кроме себя самих.

Но как мы до этого дошли? Присмотритесь к методам воспитания ваших родителей, и вы заметите истоки сегодняшнего дорогого, тревожного и параноидального воспитания. Во-первых, все боялись, что увеличение мировой опасности угрожает благополучию детей. Эти угрозы можно было нейтрализовать, но только будучи бдительными и осведомленными, что постепенно вылилось в тотальную слежку не только за своими детьми, но и за методами воспитания других родителей. Во-вторых, все боялись нисходящей мобильности: классовое положение семьи было нестабильным, и «вливанием» в детей буквальных или образных ресурсов можно было хоть как-то защититься от этого сползания.

Выгоревшие родители-бумеры почувствовали это; теперь это чувствуют и их выгоревшие дети-миллениалы. Посмотрите на еще более прокачанную версию «планируемого воспитания», пропитавшую детство многие ребят среднего класса, учившихся без перерыва как в школе, так и на факультативах, с запланированным еще до рождения поступлением в колледж, потому что Instagram-аккаунты, родительские обсуждения в Facebook, блоги, рассылки, подкасты и книги по воспитанию, которые наполняют медиа-рацион буржуазных матерей, только укрепляли важность образования.

Но это не отвечает на вопрос, почему, в частности, матерям стало так плохо жить. Ответом, конечно же, будет патриархат, только обернутый в обманчивые речи о равенстве и прогрессе. Как доказывают многочисленные историки, женщины издавна возмущались обыденными, отупляющими домашними обязанностями, но редко осмеливались противоречить общественному представлению о радостной, самоотверженной матери. Когда в 1960-х и 70-х годах женщины начали выходить на профессиональный рынок, свобода и выбор, которые долгое время были уделом мужчин, стали резко выделяться. Не все женщины хотели жить вне домашней сферы. Но многие женщины хотели иметь возможность выбора.

Конечно, миллионы бедных женщин, особенно темнокожих и смуглых, поколениями работали вне дома. Как и многие бедные люди сейчас, они работали неофициально (в чужом доме) или непостоянно (приезжая на заработки сезонно). Но когда белые женщины из среднего класса вышли на работу, причем туда же, где работали белые мужчины из среднего класса, все как-то засуетились.

Засуетились, но и выдохнули: для многих семей дополнительный доход был спасением. Но это успокоение нейтрализовал стыд за то, что муж перестал самостоятельно обеспечивать свою семью, и за все другие проявления «хрупкой мужественности». И как же вернуть мужчинам былую уверенность в своей мужественности? Убедить их, что по сути ничего не изменится: пусть женщина и работает в офисе по восемь часов в день, но она все равно останется женственной и ухоженной, будет успевать подавать ужин вовремя, а дети ничего и не заметят. Другими словами, она останется домохозяйкой с полной занятостью, даже если при этом она работает вне дома на полную занятость. Отсюда растет «вторая смена» – термин, который популяризировала Арли Рассел Хохшильд одноименной книгой 1989 года. Она показала, как матери фактически работали в две смены каждый день: одну на «официальном» рабочем месте, а другую – дома.

Хохшильд утверждает, что вступление женщин в оплачиваемую экономику было «главной социальной революцией» нашего времени[171]. Но, как она отмечает, феминистская составляющая этой революции сильно «просела»: женщины стали работать вне дома столько же, сколько и мужчины, а домашние обязанности при этом поровну не делились. В результате «первую» смену (работа матери вне дома) часто ставили под угрозу или обесценивали, чтобы сохранить вторую, домашнюю смену. Отцы, работающие в одну смену, напротив, могли беспрепятственно продолжать развивать свою карьеру.

Конечно, эти отцы чаще помогали в быту, чем их собственные отцы: с 1965 по 2003 год доля мужчин с неоплачиваемой семейной работой выросла с менее чем 20 % до почти 30 %[172]. Но с 2003 года эта цифра застопорилась. Исследования время затрат, проведенные Бюро трудовой статистики, показывают, что женщины, работающие за зарплату вне дома, по-прежнему ответственны за 65 % обязанностей по уходу за детьми[173]. Иными словами, отцы никогда даже близко не выполняли столько же бытовых дел.

Общественные программы не учитывают переход к модели обоих работающих родителей, хотя сегодня все реже родители в семьях остаются дома. В Америке до сих пор не существует обязательного оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком; трудно, а то и невозможно найти субсидированный и доступный детский сад; школа работает всего девять месяцев в год и две трети рабочего дня. Одним словом, навязанные обществом ежедневные и ежегодные ритмы детей несовместимы с рабочим ритмом большинства родителей.

В прошлом, даже когда миллениалы были детьми, с этой несовместимостью можно было хоть как-то справиться: ребенок мог прийти домой из школы и погулять с бабушкой или дедушкой, или с повзрослевшим братом или сестрой, или уйти в гости. Некоторых называли «безнадзорными», так как после школы они открывали дом ключами, которые всегда висели на шее и часами ждали родителей с работы. Вскоре культурные стереотипы вокруг этих детей обросли огульными обвинениями в том, что эта безнадзорность портит их характер. Оставшись дома одни, дети устраивали пожары. Они были одинокими. Они постоянно смотрели телевизор. И в итоге вставали на путь подростковой преступности. И к этой картине прибавилось осуждение родителей, которые позволяли своим детям оставаться дома без присмотра.

Сегодня все больше матерей выходит на работу, а альтернативных вариантов ухода за детьми по-прежнему не хватает. Но вместо того, чтобы дать детям больше свободы или изменить рабочий график, мы ввели обязательный постоянный контроль. Во многих начальных школах запрещено отпускать ребенка после уроков и даже сажать на школьный автобус без сопровождения взрослых. Как говорили мне в разных уголках страны, позволить своему младшекласснику вернуться в пустой дом – значит ждать проверку из службы защиты детей.

И неважно, если родитель считает, что ребенок в состоянии безопасно находиться дома один. Другие взрослые донесут на него. Как отмечает Ким Брукс в книге «Малые животные: воспитание в эпоху страха» (Small Animals: Parenthood in the Age of Fear), когда Барбара В. Сарнека, когнитивист из Калифорнийского университета в Ирвайне, разрешила своему сыну третьекласснику поиграть после школы в соседнем парке, где было много взрослых, но не она сама, другой родитель написал ее мужу, а директор начальной школы написал ей. Брукс также вспоминает неприятные последствия после того, как она оставила своего четырехлетнего ребенка в машине на пять минут, чтобы забежать в магазин за наушниками[174]. Не полиция «поймала» ее. Кто-то на парковке, совершенно ей не знакомый, снял ее на мобильный телефон, а затем передал видео в полицию.

Как и во всем, что касается воспитания детей, стандарты наиболее строги среди родителей среднего класса, живущих в городах и пригородах. И хотя (белые) родители среднего класса часто следят за правопорядком, именно они чаще всего избегают уголовных последствий за свои действия. Как отмечает Брукс, когда в штате Вирджиния ей предъявили обвинение в «содействии правонарушению по отношению к несовершеннолетнему», она смогла позволить себе приличный костюм, сигнализирующий прокурору и судье: «Я не представляю угрозы для моих детей или общества». Она также смогла позволить себе хорошего адвоката, который максимально упростил процесс и выбил ей наказание в виде общественных работ и занятий по воспитанию детей. Ей пришлось столкнуться с общественным порицанием и стыдом, но это ничто по сравнению с тем, что могло бы случиться с ней или ее детьми, не будь она белой женщиной из среднего класса.

Именно поэтому учителя, директора, родители и их сверстники навязывают новый стандарт: если родитель не может изменить свой график, чтобы забрать своего ребенка после школы и присмотреть за ним, подразумевается, что он платит кому-то другому или какой-то службе, которая делает это за него. Статистика подтверждает это: данные переписи населения показывают, что с 1997 по 2013 год число американских младшеклассников, которые после школы проводили время в одиночестве, сократилось почти на 40 % – с одного из пяти детей в 1997 году до одного из девяти в 2013 году. Отчасти этот сдвиг можно связать с увеличением гибких условий труда (родители работают больше, но часы можно двигать, что на практике обычно увеличивает количество работы или отвлекает от нее или от воспитания детей). А отчасти отнести и к увеличению доступности дополнительных кружков, многие из которых финансируются частными и государственными партнерствами, вроде Afterschool Alliance[175], основанного в 2000 году.

Поясню: в кружках нет ничего плохого. Они замечательные! Во многих малообеспеченных районах их полностью субсидируют. Но миллионы американских семей их просто не тянут. В одном из школьных округов Нью-Джерси родитель рассказал мне, что они не могут решать, утром или днем ребенку посещать детский сад; а за «полный день» нужно доплачивать $600 в месяц, плюс расходы на внешкольный уход. В районе Баллард, Сиэтл, в очередь на программу продленки нужно вставать за три года; недельный уход (три с половиной часа в день) стоит чуть меньше $500. В ИМКА в Канзасе недельный уход (около трех часов в день) по-прежнему стоит $105.

Иными словами, штатная работа обоих родителей обходится очень дорого: средняя стоимость ухода за ребенком по стране, по данным одной из правозащитных организаций, составляет почти $8 700 в год. В некоторых штатах средняя стоимость года дошкольного образования составляет около $13 000; в целом расходы на уход за детьми для семьи с работающей матерью выросли на 70 % с 1985 по 2012 год. Для родителей-одиночек это еще более тяжелое испытание: в среднем 36 % их дохода уходит на оплату услуг других лиц по уходу за детьми[176].

Конечно, они справляются. Справляются потому, что меняются сменами, полагаются на друзей и семью, устраиваются на подработку, не откладывают накопления или снисходительно относятся к студенческим кредитам. Но не у всех есть надежные друзья или семья под боком, а подработка не то же что работа на полную ставку. Поэтому некоторые матери, которые хотели бы работать, не видят другого выхода, кроме как уволиться.

Годами считалось, что женщина должна оставаться дома в первые годы жизни ребенка, а затем по желанию возвращаться на работу, когда ребенок достигнет более позднего школьного возраста. Но когда расходы на уход за детьми были намного ниже, это решение едва ли было экономическим императивом; многие женщины (среднего класса) просто так поступали.

Многие миллениалы, выросшие в таких семьях, в том числе и я, наблюдали за тем, как их родители жили по такому сценарию. В 2015 году в рамках одной большой статьи я выслушала сотни женщин-миллениалов, говоривших о том, что они узнали о рождении детей, совместном воспитании и работе, наблюдая за своими мамами-бумерами. Они рассказывали о тяжелой работе и многозадачности, и при этом говорили о сочувствии своим матерям: «Я знаю, что она отказалась от многих вещей, которые хотела сделать в жизни (колледж) или шла на компромисс (карьера) из-за детей», – рассказала одна женщина, выросшая в Вайоминге. «Я всегда клялась, что так не поступлю».

Кто-то видел, как наши мамы разводились, не наладив хоть какую-то карьеру. Некоторые просто слышали, как наши мамы говорили, с плохо скрываемым или полностью неприкрытым сожалением, об упущенных после ухода с работы возможностях. Кто-то видел, как трудно сводить концы с концами на одну зарплату, особенно когда она по какой-то причине испаряется. А некоторые решили подождать или не заводить детей. Но большинство знакомых мне женщин просто решили, что будут поступать по-другому, чтобы не сожалеть, как их матери. Они продолжат строить карьеру и заведут детей, даже если это будет означать, что большая часть их зарплаты, по крайней мере в первые годы, будет уходить на уход за детьми. По крайней мере, у них будет выбор.

Хоть родители и проводили больше времени на работе, представление об «осуществимом», «приемлемом» или даже «доступном» воспитании не менялось. Для решения этой проблемы не было принято массовое, широкомасштабное законодательство; подавляющее большинство работодателей не изменили свою политику, чтобы подстроиться под родителей. Вместо этого от «хорошего» родителя стали просить еще больше: чтобы ребенок был успешным, счастливым, продуктивным или амбициозным. Чем больше родители работали вне дома, тем больше трудились и дома.

Давайте я повторю, потому что это просто потрясающе. Вместо того чтобы быть проще к себе как к родителям, учитывая все изменения в ожиданиях на работе, все более уязвимое классовое положение и огромные долги, которые мы набрали, чтобы сохранить этот статус, мы продолжаем завышать ожидания. Ничего освободительного в появившихся возможностях для воспитания детей нет, они тошнотворно удушающие.

В какой-то мере так было у родителей-бумеров, но в большей степени это характерно для родителей-миллениалов. Сейчас как никогда много информации о «хорошем» воспитании, отчего, соответственно, проще ошибиться. Больше домыслов о том, как можно навредить своим детям, отчего, следовательно, страшнее, что это случится. Дети обходятся дороже, и у семей практически не остается денег на их содержание после удовлетворения самого необходимого. Методы воспитания детей более публичны, за ними пристально следят. Работодатели предлагают мнимую гибкость, но только при этом требуют увеличения рабочих показателей.

И противоречий – вариантов! – предостаточно. Нужно участвовать в жизни детей, но не слишком; нужно любой ценой отправить детей в колледж, даже если к своему образованию вы относитесь скептически; нужно развивать самостоятельность ребенка, но никогда не оставлять его без присмотра; нужно одобрять эмансипацию женщин, тогда как дома женский труд обесценивается; нужно чествовать пользу разнообразия, одновременно зацикливаясь на том, учится ли ваш ребенок в «правильной» школе; нужно научить их здоровым отношениям с технологиями, при этом находясь в зависимости от собственных телефонов. И это в том случае, если у вас вообще есть время беспокоиться о чем-то из перечисленного: как отмечает Элизабет Керрид-Халкетт, «воплощать нюансы и выборы материнства в жизнь (а не просто быть матерью и заботиться о своих детях) – скорее роскошь, чем обыденность»[177].

Современное воспитание так или иначе постоянно вызывало сомнения в собственной компетентности. Но никогда еще эти сомнения не распространялись так сильно и в стольких направлениях. Сложно сказать, как и про все ожидания, идеалы и идеологии, кто на самом деле обеспечивает соблюдение этих стандартов воспитания. Их никто не любит, и все же они держатся, порождая своего рода неофициальное полицейское воспитательное государство, декларирующее себя в сплетнях, пассивно-агрессивных комментариях на Facebook и «благонамеренных» комментариях на форумах поддержки мам.

По крайней мере, так обстоит дело у буржуа, твердой верхушки среднего класса, преимущественно белого населения, которое является истинным создателем и арбитром этих норм, мерилом, по которому измеряется и признается неудовлетворительным современное воспитание детей. Неважно, если у вас нет дополнительного дохода, чтобы покупать экологически чистые продукты, откладывать деньги на оплату колледжа или постоянно присматривать за детьми после школы. Неважно, отказываетесь ли вы из-за принципов или из-за денег, если вы хотите для себя или своих детей совсем другого. Отказаться от стремлений – значит объявить себя в глазах всего общества заведомо плохим родителем.

Возьмем, к примеру, широко обсуждаемую тему грудного вскармливания: «лучшая» материнская практика, которую, по крайней мере относительно, нахваливают, потому что она «бесплатна» и, если нет медицинских осложнений, теоретически доступна всем матерям. Но консультанты по вскармливанию не бесплатны. Так же, как и молокоотсосы, лактационные вкладыши, бутылочки, мини-холодильники, специальные бюстгальтеры и топы, которые помогают матерям справляться с реалиями длительного кормления грудью, если они не с ребенком. Кормление занимает очень много времени – роскошь, которой у многих работающих матерей, особенно бедных, просто нет. По словам Синтии Колен, социолога здравоохранения, только 12 % работающих женщин и 5 % низкооплачиваемых работниц имеют доступ к хоть какому-то оплачиваемому отпуску; в результате «большинство женщин вынуждены отказываться от дохода, чтобы кормить грудью»[178].

А после грудного вскармливания хочется кормить детей сбалансированно. Социолог Кейтлин Дэниел обнаружила, что бедные родители точно знают, какие виды продуктов наиболее полезны для здоровья детей. Но любой родитель знает, сколько еды выбрасывается, когда вводишь новые продукты питания и расширяешь рацион ребенка, а при жизни на талонах на питание это огромный риск. Дэниел рассказывает об одной бедной матери из своего исследования, которая изо всех сил пыталась обеспечить здоровое питание на свои незначительные средства, в том числе искала помятые овощи по скидке и готовила их с рисом, фасолью или пастой. «Если эти блюда доедать, то они относительно недорогие», – объясняет Дэниел. – Но, когда дети от них отказываются, доступное блюдо превращается в финансовое бремя. Неохотно эта мать соглашалась на замороженные буррито и куриные наггетсы, которые предпочитала ее семья»[179].

Дело не в том, что бедные родители не знают, что такое хорошее воспитание. Дело в том, что из-за различных сил оно становится недоступным. Для белых представителей среднего класса отказ от участия в таких практиках может обернуться социальным остракизмом. Но для темнокожих или смуглых родителей такой отказ способствует социальной стигме о лени и невежественности всей расы. А в некоторых случаях это может быть использовано как доказательство преступной халатности. В 2014 году женщина из Южной Каролины разрешила своей девятилетней дочери во время летних каникул поиграть в известном парке, пока сама была на работе[180]. До этого она разрешала дочери играть на ноутбуке у нее на работе, но, когда ноутбук украли, дочь попросила пойти в парк. Когда кто-то из взрослых в парке спросил, где ее мать, она ответила: «На работе». Женщина вызвала полицию, мать была арестована за «противоправное поведение в отношении ребенка», а дочь передали во временную приемную семью.

Во многом история похожа на случай профессора Калифорнийского университета в Ирвайне, которая разрешила своему сыну пойти на детскую площадку после школы. Но последствия были совершенно разными: профессор ограничилась пассивно-агрессивным электронным письмом мужу и звонком директора школы. Женщину из Южной Каролины обвинили в преступлении и отобрали у нее ребенка. И это зависело от расы и класса: мать из Южной Каролины – черная, а ее ребенок был в парке, пока она работала в «Макдоналдсе». Профессор – белая, да и в общем профессор.

Каждый якобы имеет право решать, как воспитывать ребенка, если это не несет прямой угрозы для него. Но в современном обществе белые представители среднего класса по-прежнему устанавливают стандарты наилучшего воспитания. Если по правилам победить невозможно, это не значит, что эти родители не будут заставлять всех (в том числе и себя) играть до изнеможения.

Выгорание наступает, когда разница между идеальной и настоящей реальностью становится невыносимой. Как в работе, так и в воспитании детей. Общая черта миллениалов заключается в том, что нам внушили мысль о том, что неудачи – например, неспособность найти надежную работу, накопить на дом или избежать лавины медицинских долгов – можно списать на то, что мы просто плохо стараемся. Как говорит социолог Вероника Тиченор, «работа не изменилась. Все по-прежнему работают так, будто у каждого дома есть жена. Каждый должен быть идеальным сотрудником и не должен отлучаться, чтобы позаботиться о больном ребенке. Если семье трудно найти в этом равновесие, то это их личная проблема. У всех семей одна и та же проблема? Значит, она уже социальная»[181].

И все же мы продолжаем относиться к этой социальной проблеме как к личной. Точнее, считаем ее проблемой матерей. На женщин издавна возлагалась задача примирения или успокоения тревог, сопровождающих общественные перемены, и современным матерям тоже приходится с этим сталкиваться. Когда женщины начали выходить на профессиональный рынок труда, возникшие опасения об «осиротевших» детях, неухоженных домах и женоподобных отцах-домоседах нужно было как-то подавить, чтобы обратная реакция не свела на нет весь достигнутый небольшой прогресс. С молчаливого согласия женщины могли работать, но только если они соответствуют всем остальным общественным требованиям. Они могут быть амбициозными, но при этом должны быть милыми; властными, но при этом сексуальными; трудолюбивыми, но при этом хорошо готовить; разносторонними, но при этом добросовестными домохозяйками; лидерами, но при этом женственными; трудоголиками, но при этом любящими родителями. Для ясности: мамы-бумеры тоже зависели от многих из этих ожиданий, но от них почти не требовали выполнять и демонстрировать эти качества в интернете для массового потребления.

Мужчины участвуют в создании и укреплении этих идеалов, но главными арбитрами успеха или неудачи являются другие женщины. Это один из самых вредных элементов патриархального контроля: женщины, которых он порабощает, становятся главными исполнителями его идеологии. И наиболее ярко это проявляется в конкурентном мученичестве, описанном многими женщинами с разным отвращением: «Белые/желчные женщины, кажется, сделали мученичество своей философией воспитания», – рассказала Кайли, белая женщина из Чикаго. «Виноватой себя можно почувствовать от чего угодно: и от покупки ВСЕГО НЕОБХОДИМОГО, и от непрошенных советов по грудному вскармливанию, и от того, что ребенок толстеет. Мне кажется, мы скорее усложняем себе жизнь, чем просто живем».

Функционировать таким образом, постоянно включая одни и те же стандарты, которые только бестолково усложняют жизнь, психологически невыносимо. И к тому же просто изнурительно. Тем более когда все это подавленное разочарование некуда девать, кроме как на конкуренцию с другими мамами: «Вместо того, чтобы предложить справедливую демонстрацию сообщества или решение проблем, мамы почти всегда пытаются превзойти ваш источник родительского отчаяния своими похожими, но явно гораздо более серьезными проблемами», – объясняет Лорен, которая называет себя «белой бедной студенткой колледжа» на Тихоокеанском Северо-Западе. «Мы могли бы с легкостью помочь друг другу: одна развлекает детей, пока другая отдыхает пару часов в одиночестве, но тогда мы бы признали, что нам нужна помощь и мы явно не справляемся с родительскими обязанностями. Лучше смертельной хваткой судорожно цепляться за факел мученичества».

Кэти, живущая в пригороде Новой Англии, отмечает, что это самопожертвование переплетается с тем, что она называет «инстаграм-воспитанием»: «когда публикуешь только красоту, великолепные отпуска, улыбающихся детей, но дичь – никогда». А когда все-таки постишь или пишешь в блоге о ней, то «обязательно заостряешь на ней внимание». Сейчас друзья и родственники в основном следят за семьей в Instagram и Facebook. Это места для документирования (всегда светлой и очень милой) повседневности, но они заточены под зрелище: поездки, шикарные празднования дня рождения, самые милые наряды, самую неразлучную семейную жизнь. Саша, белая мама высшего среднего класса из Бруклина, описывает инстаграм-мамочку как «классную, состоявшуюся маму, которая ведет суперорганизованный календарь семейных встреч, хочет заниматься классным сексом независимо от того, во сколько дети легли спать, умеет разделять работу и дом и никогда не разрешает своим детям смотреть телевизор или есть хлопья на ужин».

Но инстаграм-воспитание – это лишь современное проявление культа «занятости», которое специалист в области коммуникаций Энн Бернетт отслеживала в течение многих лет по семейным праздничным письмам: длинным, описательным отчетам о проведенном семьей годе, которые отправляют по праздникам. Накопив приличный объем, она заметила закономерность в том, как авторы писем (почти всегда матери) описывали жизнь семьи: как бесконечный, плотный, неистовый поток хлопот. Она начала понимать, что на самом деле они соревнуются: «Речь идет о демонстрации статуса», – сказала Бернетт Бриджид Шульте, автору книги «Перегруженные». «Если ты занят, значит, ты важен. Ты живешь полной и почтенной жизнью»[182]. Занятость, другими словами, это очень определенный класс.

У инстаграм-мамочек и мамочек-мучениц есть одна общая черта. Для них это работа. Сначала они ее гасят, изображая материнство суматошным, но легким («такое приключение!») и всегда прекрасным и нетрудным занятием. Затем, поскольку не работать – это не нормально, они педалируют его, чтобы прояснить для себя, своего партнера, семьи, своих сверстников, как много они на самом деле работают. Наступает противоречие, и управление им (вдобавок к идеальному воспитанию и раздражающей жертвенности) просто порождает еще больше работы.

Труд настолько расширяется, что от истощения ему невозможно сопротивляться даже при осознании всей абсурдности ситуации. Селия, которая определяет себя как латиноамериканку и инвалида, живет в городе на Среднем Западе с мужем и ребенком. «Многие требования к воспитанию больше похожи на домохозяйкину возню», – говорит она. ««Запрещать ребенку сидеть в телефоне» означает, что ты никогда спокойно не разберешь посудомоечную машину и не помоешь голову. А если будешь приучать ребенка ко сну, то навсегда испортишь ваши с ним отношения. Или ты должна вводить «самоприкорм», даже если тебе некогда нарезать еду, потому что, если будешь кормить ребенка пюрешками, у него никогда не разовьются рецепторы и он растолстеет от пакетированного питания». Селия может четко сформулировать эти предубеждения и все же признается, что каждый день пугается от того, что она может как-то навредить ребенку.

Многие женщины могут подробно перечислить набор задач, правил и привычек, которые отличают «хорошее» материнство, и при этом признать, что в сутках просто не хватает часов, чтобы хотя бы попытаться соблюсти их все. И все же женщины по возможности пытаются. Так поступают миллениалы: если система настроена против тебя, просто старайся сильнее. Это помогает объяснить одну любопытнейшую статистику последних 40 лет: работающие женщины уделяют столько же времени воспитанию детей, сколько мамы, сидящие дома, в 1970-х годах. Метафора второй смены вовсе не метафора: они работают на двух работах полный рабочий день[183]. И для того, чтобы успевать и там, и там, они меньше спят и тратят гораздо, гораздо меньше времени на себя и свой досуг.

Действительно, они тратят больше времени на «новую семейность», которая лучше всего проявляется в том, что Рейчел, которая вместе с женой воспитывает пятилетнего ребенка в окрестностях Мемфиса, называет «ГРЕБАНЫМ МАТЬ ЕГО ПИНТЕРЕСТОМ»[184]. «Из четырех полуздоровых продуктов, которые ест мой ребенок, я должна каждый день делать съедобных бабочек на обед, – говорит она. – А потом еще наряжать на школьные праздники, делать полезные поделки, которые должны улучшать мелкую моторику и при этом отвлекать от экрана, и подбирать все так, чтобы у всего была одна тема». Если традиционное занятие вроде, например, вязания действительно приносит удовольствие, матери стыдятся его монетизировать: Эрика живет в пригороде Бостона, а ее семья «испытывает финансовые трудности», по ее же словам. Она постоянно читает на Pinterest статьи типа «21 абсолютно законная подработка для мам-домохозяек». «Я постоянно думаю, не начать ли мне бизнес по вязанию, – говорит она, – вместо того, чтобы просто расслабиться с хобби, от которого я получаю удовольствие».

«Исследования времени показывают, что матери, особенно те, которые работают в штате за зарплату, одни из самых вечно занятых людей в мире, – пишет Шульте в «Перегруженных», – особенно матери-одиночки: они страдают не только от переизбытка ролей, но и от «плотности задач» – так социологи называют интенсивную ответственность и обилие дел, возложенных на мать в каждой из этих ролей»[185]. Мариэль Клоин, изучающая семейное использование времени в Нидерландах, объясняет проблему Шульте «переизбытком ролей»: «они постоянно переключаются с одной роли на другую»[186]. За пять минут мама может сначала переписываться с нуждающейся подругой, потом резать фрукты для детского перекуса, потом проверять рецепт в интернете, потом разнимать ссорящихся в соседней комнате детей, потом слушать рассказ партнера о его рабочем дне.

Все оставшееся свободное время они по большей части проводят с детьми или постоянно отвлекаются на детей. Женщины занимаются спортом вместе с детьми. Выходят в свет с детьми. «Мне так нужно одиночество, что я ложусь спать очень поздно, просто пытаясь побыть наедине с собой, – объясняет Кэти, проживающая около Атланты. – Пытаясь выкроить минутку одиночества, я еще больше устаю». Мари – белая девушка, относящая себя к среднему классу, живет в Помоне, штат Калифорния, со своим мужем-индийцем и свекровью. Она постоянно спорит с мужем, сколько ей принимать душ: «Мой муж жалуется, что я сижу в ванной по 30, 45 минут, и я поняла, что на самом деле, когда я говорю, что хочу принять душ, я имею в виду, что хочу немного времени для себя: помыться, расслабиться, подумать».

Работая вне дома, вы вините себя, что не проводите оставшееся время с детьми. Эми поразилась, как трудно было вернуться к работе, на которую часто нужно выходить по вечерам и выходным – она работает библиотекарем полный рабочий день. «Я заставляю себя максимально с пользой проводить время вместе с сыном и чувствую себя виноватой за то, что уделила время себе, когда могла бы побыть с ним», – говорит она. Если ты не воспитываешь ребенка, то ты разговариваешь о воспитании. «Я не хочу обсуждать своих детей и их проблемы, когда общаюсь с соседями или друзьями, – говорит Кристина из Атланты. – У меня есть другие дела, помимо детей, другие интересы. Моя мама определенно не обсуждала мои занятия на соседских вечеринках, в отличие от меня. Мужья из этого дерьма выкручиваются».

Конечно, от современных отцов ожидают присутствия, участия – ожидают, но не требуют. «Моему мужу не нужно стремиться/добиваться успехов/постоянно совершенствоваться, чтобы считаться отличным профессором/мужем/отцом/общественным деятелем», – объясняет Брук, белая женщина из среднего класса, живущая в сельской местности Северной Каролины. «Может, и мне не надо, но мне постоянно кажется обратное. Нет ничего хуже постоянного чувства, что ты делаешь недостаточно».

Напротив, чтобы отцы почувствовали свою «достаточность», им нужно быть, так сказать, «чуть участливее собственных отцов». Что варьируется от простой смены подгузника до принятия роли родителя-домохозяина. В среднем это все равно только 35 % их труда, даже если сами отцы не хотят этого признавать: 41 % отцов считает, что они «равно делят» обязанности по уходу за ребенком[187].

Как пишет Дарси Локман в книге «Это модно: матери, отцы и миф о равных отношениях»: «образ современного вовлеченного отца сильно приукрашен»[188]. Культура отцовства изменилась, но это не означает, что отцы, даже те, кто стремился к равенству до появления детей, руководствуются им дома. Исследование, проведенное в 2015 году Институтом семьи и труда, показало, что только 35 % работающих бездетных мужчин-миллениалов верят в «традиционные» семейные роли «мужчин-кормильцев и женщин-воспитательниц»[189]. А среди миллениалов-отцов это число подскочило до 53 %. Как сказала Алисса, которая определяет себя как испаноязычную, белую и коренную американку, «я не знала, что мой прогрессивный муж не такой уж и прогрессивный, пока мы не начали разделять родительские обязанности».

Существует масса объяснений такому неравному распределению труда: мужчины не так хороши в многозадачности, они не кормят грудью и поэтому не могут так же ухаживать за ребенком в младенчестве, женщины завышают ожидания о том, как мужчины должны выполнять задачи. Локман методично разбирает и опровергает каждое из этих представлений. Например, мужчины не «от природы» плохи в многозадачности. Их приучили не быть многозадачными, в отличие от женщин. «Если взглянуть с другой стороны (с точки зрения власти) на все, что мы называем половыми различиями, сразу многое проясняется», – говорит Локман нейроученый Лиз Элиот. «Мужчинам крайне на руку предположение, что различия между мужчинами и женщинами жестко закреплены»[190].

Но это не значит, что во всем виноваты мужчины: как и женщины, большинство из них почти не видели примеров по-настоящему равноправных отношений. Устоявшиеся модели ухода за детьми (и «опыт» в этом уходе) изменить крайне сложно. Но даже те мужчины, которые пытаются выполнять свою часть работы по дому (укладывать спать, стирать), все равно редко разделяют чуть ли не самое тяжелое бремя «психической нагрузки». Психическую нагрузку в семье несет тот (почти всегда женщина), кто выполняет роль сродни «менеджеру управления домашним хозяйством», как описывает французская художница комиксов Эмма.

Менеджер не просто выполняет работу по дому, он держит в голове расписание всего домашнего хозяйства. В конечном итоге они отвечают за здоровье семьи, уход за домом, телами и стареющими родителями, поддержание сексуальной жизни, эмоциональную связь с детьми, следят за тем, чтобы счета были оплачены, чтобы здоровались с соседями, чтобы ремонтников вызывали, чтобы праздничные открытки доходили до адресатов, чтобы отпуск был запланирован за полгода, чтобы бонусные мили не сгорали, чтобы собака была выгуляна. Груз такой тяжелый, и, сколько бы задач вы ни выполнили, кажется, что легче он не становится.

Женщины говорили мне, что, читая комикс Эммы, который часто вирусился в сети, они плакали: они никогда не видели, чтобы их работу показывали, не говоря уже о признании. Эта работа почти незаметна, но еще сложнее просто передать ее – даже самым благонамеренным партнерам. «Я называю этот случай «мог бы спросить»», – говорит Дебби, мама из высшего класса во Флориде. «Я люблю своего мужа и считаю его правда одним из лучших людей, но он помогает только тогда, когда его просят. Он моет посуду после ужина, только если я прямо попрошу его об этом, и то он никогда полностью не убирается на кухне. Даже если я прямо прошу его сделать что-то, я не знаю, нарочно или случайно он халтурит, но делает он все неправильно».

Как объяснил Локман Майкл Киммел, автор книги «Мужчины в Америке» (Manhood in America), мужчины всячески стараются «избегать» равного труда. «Мужчины часто говорят мне: «Моя жена все время на меня наезжает из-за того, что я не пылесошу: смотрю я бейсбол, а она приходит и говорит: «Ты бы хоть пропылесосил». Ну я пылесошу, а потом она говорит, что я пропылесосил не очень тщательно. Так что я просто решил, что больше не буду пылесосить». Я говорю им: «Что ж, это интересный ответ! Допустим, я как ваш начальник поручил бы вам отчет и, оставшись недоволен тем, что вы сдали, сказал бы вам об этом. Вы бы ответили: «Ну, тогда я больше никогда не буду его делать!»?».

Когда я пересказываю эту историю лично или в интернете, некоторые отвечают, что проблема заключается в том, что один из партнеров (мать) рассматривается как начальник, а другой (отец) – как работник. Согласна, это не идеальный сценарий. Но так и бывает, когда один из партнеров не хочет или явно отказывается выполнять равную работу в доме.

«Мужчины так сильно упрямятся, говоря, что это того не стоит», – объясняет социолог Лиза Уэйд[191]. Поэтому многие женщины примиряются с неравенством. «Материнство несправедливо», – сказала мне подруга. «Ты с ума сойдешь, если будешь пытаться чего-то добиться от него. Я просто стараюсь сосредоточиться на том, что делает меня цельной личностью, и по мере сил сглаживаю дисбаланс». Вы благодарны за то, что «он один из лучших», хотя эта позиция, как пишет Локман, «таит что-то вроде женского подчинения, которое вообще было бы неприемлемым во многих семьях XXI века… «Он с радостью помогает, если я прошу» – это еще одна задача, а не равные отношения».

Многие женщины считают, раз у них все лучше, чем у других, то у них нет «права» жаловаться. Локман заимствует из социологии «теорию относительной депривации», чтобы объяснить эту неразговорчивость: «Только когда женщина чувствует себя более обделенной, чем члены референтной группы, она чувствует себя вправе категорично высказываться». Ваш партнер не самый плохой; он делает больше, чем его отец или муж вашей подруги, вот они действительно хуже всех. Как сказала мне Сара, мама среднего класса из Вашингтона, округ Колумбия, «70 % обязанностей на мне, 30 – на нем, и мне еще повезло (и это полный бред)». Джилл, проживающая в пригороде на Среднем Западе, с трудом добилась разделения 55 на 45. «Мы много спорили и обсуждали, чтобы прийти к этому, но все равно полностью не уравнялись, – сказала она. – Но я понимаю, что у меня партнерский вклад получше, чем у большинства знакомых, поэтому я не смею испытывать судьбу».

Из-за того, что структурные проблемы сильнее влияют на тех, кто не такой обеспеченный, защищенный или гибкий, некоторые женщины также чувствуют себя неблагодарными, если озвучивают, как им все равно хреново из-за системы. «Вот тогда я правда ненавижу себя», – объяснила Сара, представительница высшего среднего класса из пригорода Среднего Запада. «У нас очень много привилегий. У нас достаточно надежная работа, мы зарабатываем более $200 000 в год, и у нас минимальный долг. Мне кажется, что я не имею права жаловаться на выгорание, потому что у многих людей все еще хуже, чем у меня. Я не экономлю и не беспокоюсь о счетах. Мне так стыдно за то, что я жалуюсь, что я почти никогда не возмущаюсь».

Если неравенство не так остро, это не означает, что его не чувствуют. «Я могу часами говорить о выгорании и о том, как я чувствую каждый гребаный день, что у меня ничего не получается», – рассказала Рене из среднего класса, живущая в Нью-Джерси. «Я злюсь на всех, кому семья помогает и дает поддержку. И я просто ненавижу своего мужа, ведь так много повседневных и больших забот лежат на мне. Мы оба работаем целый рабочий день, но все на мне. Как же сильно я злюсь». Видимо, гнев особенно сильно вспыхивает, когда партнер отдыхает: «Особенно в наших отношениях заметна разница в том, сколько времени я на ногах по выходным, и сколько он сидит, – объяснила Сара из пригорода Филадельфии, – и дрыхнет».

Локман ссылается на множество исследований о мужских «досуговых привилегиях»: например, работающие матери детей дошкольного возраста в 2,5 раза чаще встают с ребенком посреди ночи. Отцы младенцев в выходные уделяют досугу в два раза больше времени, чем матери[192]. Мне вспоминается друг, который, будучи отцом новорожденного, по крайней мере один день в каждый осенний выходной ходил на разогревочную тусовку и футбольный матч и возмущался, что его жена запрещает ему ходить и в субботу, и в воскресенье. Дело не в том, заслуживают ли отцы свободного времени; дело в том, что многие считают его «правом», даже когда свободное время матери сокращается до нуля.

Иногда ярость долго копится: когда вы осознаете, что решение, которое должно было пойти на пользу семье, в основном идет на пользу только партнеру. Дженнифер из пригорода на Юге определяет себя как квир-цисгендерную женщину. Первые четыре года жизни ребенка она была замужем за гетеросексуальным цисгендерным мужчиной. До того, как у них появились дети, она думала, что он будет хорошим отцом: как и многие другие мужья, он выражал стремление поровну делить труд по уходу за детьми. Когда у них родился первый ребенок, муж учился в медицинском университете, и Дженнифер, по образованию юрист, нашла гибкую работу с относительно низкими почасовыми условиями, что позволило ей взять на себя большую часть домашних обязанностей. Позже, когда им не удалось найти сад с подходящим ее работе графиком, ей пришлось уволиться. «Мне казалось, я сделала правильный выбор в пользу семьи, – объяснила она, – хотя, по сути, я отказалась от карьеры юриста».

Но чем чаще она отказывалась от работы, тем больше ей приходилось работать по дому, особенно после рождения второго ребенка: «Ожидания ко мне лишь росли, а партнер все чаще отказывался помогать, настаивая, что слишком устал для этого». Он всегда отказывался вставать, если кто-то из детей просыпался посреди ночи, убеждая, что ему необходимо хорошо выспаться перед работой.

Во многом мужчины в семьях по всей стране руководствуются благими намерениями и даже отвергают ярлыки «традиций». Один родитель вынужден остаться дома; другой до ночи сидит на своей напряженной работе, надеясь, что однажды это принесет плоды: «Ты скорее уступишь своему супругу и сама разберешься, – объясняет Дженнифер, – с мыслью, что однажды расслабишься, успокоишься, встанешь на ноги, с надеждой, что он не разведется с тобой до того, как это произойдет».

Муж Дженнифер, как и многие партнеры тех, кто трудится дома, считал все домашние заботы ее «работой». Но, как отмечает Дженнифер, эту работу не оплачивали, ей приходилось быть на связи двадцать четыре на семь, у нее не было перерывов. И если она просила его о помощи или не успевала что-то сделать, в воздухе так и повисало молчаливое сомнение: а достаточно ли она старалась? Она спала, пока он был на работе? Смотрела слишком много телевизор? Она чувствовала, что ей не доверяют, ее не ценят и, что самое главное, она вымоталась.

«Я видела, как усугубляется ситуация в моем браке, хотя я несколько лет кормила семью, и это у меня были лучшие карьерные перспективы, – говорит Дженнифер. – Но то же самое я видела и у своих друзей, которые так и не развелись, потому что не знают, как жить иначе». В конце концов, неважно, как сильно вы злитесь или устали, когда у вас нет других выходов. И другим трудно понять, почему вы так злитесь и устаете, когда они не видят ценность вашей работы дома или вне его.

Из-за нестабильной экономики родители уязвимы. Борьба с этой уязвимостью, как правило, зависит от их нынешнего класса и, если брать шире, от степени незащищенности, которую они испытывают. Например, есть разница между переживаниями о том, хватит ли ребенку еды на неделю, и о том, что ребенок не может поехать с друзьями в дорогой летний лагерь для подготовки к поступлению в колледж.

На практике обе стратегии основаны на выгорании и порождают его. Но быть бедным – это особый вид утомления. Утомительно быть стигматизированным обществом, ориентироваться в социальных программах для помощи, за которые в основном стыдно. Один социальный работник однажды сказал мне, что, по его мнению, американский аппарат помощи намеренно и безмерно нудный, чтобы отпугнуть самых нуждающихся. Принятие решений и многозадачность, которыми и так трудно жонглировать, когда ты хорошо питаешься и имеешь безопасное и постоянное место жительства, чрезвычайно усложняются, когда ты не владеешь этими элементами.

Исследователи обнаружили, что бедность возлагает на бедных «когнитивную нагрузку»: они тратят столько умственной энергии на поиск способов удовлетворения базовых потребностей, что почти ничего не остается, скажем, на поиски посещение вечерней школы, не говоря уже о том, чтобы найти силы на выполнение заданий[193]. Своевременно оплачивать счета трудно даже выгоревшим представителям среднего класса; подумайте, насколько это сложнее, если у вас нет компьютера или лишних денег на талон.

В книге «Скудость: почему ценно владеть ничем» (Scarcity: Why Having So Little Means So Much) экономист Сендхил Муллайнатан и психолог Эльдар Шафир разбирают, как «скудость захватывает разум». Как объяснил Шафир в интервью CityLab, «когда вы ограничены в ресурсах, будучи бедным, вы просто чаще не замечаете чего-то, не сопротивляетесь тому, чему должны, чаще забываете что-то, чаще выходите из себя, меньше уделяете внимания детям после школы». Бедные родители не «приходят» к выгоранию. Они никогда из него не выходили.

Лоррейн – белая девушка, относящая себя к низшему классу, стала матерью-домохозяйкой, когда они с мужем не могли позволить себе детский сад. Они снимают квартиру, но сильно зависят от семьи и продуктовых талонов, чтобы свести концы с концами. «Я не могу позволить себе водить дочь в ясли, и мы не ездим отдыхать, – говорит она. – Я постоянно беспокоюсь, хватает ли подгузников, а там, где я живу, почти нет общественного транспорта и пешеходных зон, и часто мне даже не на чем отвезти нас в парк». Из-за этого выгорание усиливается, особенно когда ее окружение придирается к обычным царапинам и синякам дочки и ассоциируют это с тем, что она иногда посещает домашний детский сад или церковные ясли. Неважно, насколько усердно она старается быть «правильным» родителем; другие всегда будут стыдить ее за то, что она делает недостаточно.

Нана определяет себя как израильскую еврейку, она живет в небольшом пригороде. Она говорит, что «постоянно боится, нервничает, тревожится и оторвана от общества», будучи бедной матерью-одиночкой. Она выбрала карьеру, которая позволила бы ей больше быть с сыном, но теперь, чтобы прокормить семью, работает сверхурочно по вечерам. «Работа никогда не кончается, – говорит она. – Деньги – это нестабильная вещь. Из-за них мне гораздо труднее быть рядом с сыном». Лорен «финансово из низшего класса», она учится на Тихоокеанском Северо-Западе, воспитывает двоих детей вместе с мужем, который работает по ночам и спит днем. Ее выгорание усиливается «лишним стрессом, когда она пытается понять, как оплачивать счета, как урезать бюджет и насколько расходы и доходы будут расходиться в каждом конкретном месяце».

А когда вы «пытаетесь перебраться в средний класс» и при этом воспитываете ребенка с особыми потребностями, каждая задача усложняется в геометрической прогрессии. «Хотите обсудить родительское выгорание? – спросила Мередит, белая девушка, проживающая близ Питтсбурга. – Идите к родителям детей с особыми потребностями. Мы изобрели родительское выгорание». Мередит описывает выгорание как ощущение, «когда жонглируешь сотней дел и знаешь, что некоторые уронишь, но не знаешь какие, насколько жизненно важными они будут и что будет, когда ты их уронишь». Она постоянно пытается придумать, как втиснуть в расписание «еще одну терапию» для ребенка, но при этом сомневается: «А она вообще помогает? А нам она доступна? С кем нужно ради нее бороться?» Шерил определяет себя как белую нейроотличную[194] квир-персону, она постоянно ухаживает за своими детьми с инвалидностью. Ей кажется, что она постоянно противится желанию сдаться, потому что никак не может «сделать все правильно». «Что это вообще значит? – спрашивает она. – Но если я и дальше продолжу вкалывать, то умру – откинусь от переутомления или сердечного приступа».

Деньги могут помочь облегчить симптомы экономически обостренного выгорания. Но облегчение симптомов – это не лечение. Стефани, латиноамериканский профессор колледжа, винит выгорание в разрушении своего брака. Когда она обрела стабильность (и статус верхнего среднего класса), она смогла развестись, найти психотерапевта и, по ее словам, «не перегореть». Но тревога от финансовой незащищенности никуда не ушла. «Воспитанная родителями из рабочего класса, я всегда беспокоюсь о сбережениях, и мне кажется, я не смогу помочь своим детям ни в чем, кроме колледжа, – говорит она. – И я всегда чертовски устаю и просыпаюсь с мыслью о том, чем платить за летние лагеря и брекеты».

Родители из верхнего среднего класса вроде Стефани не переживают об основных финансовых расходах. Их беспокоит нисходящая мобильность: если дети Стефани не поедут в летний лагерь или не поставят брекеты, они потеряют статус среднего класса? Может прозвучать глупо, но это реальный и мотивирующий страх: упасть в статусе – значит разрушить выстраданную восходящую мобильность бабушек и дедушек, родителей или вас самих. Как это унизительно не по-американски. Именно поэтому многие родители еще глубже загоняют себя в состояние выгорания, чтобы избежать этого.

Возьмем Кейси, которая живет на дальних окраинах Филадельфии и определяет себя как белую представительницу среднего класса. Она работает адвокатом, а ее муж – медбратом. Но у них четверо детей, и недавно они объявили о банкротстве. «Если у нас не будет денег, как мы отправим наших детей в летние лагеря и найдем репетитора для нашего ребенка с особыми потребностями? – спрашивает она. – Как мы будем ходить на дни рождения и поддерживать социальные планы, если у нас нет на это денег?» И они, как и миллионы других людей, едва поддерживающих образ жизни среднего класса, глубоко влезли в долги.

Мередит называет себя «слишком образованной белой леди» и объясняет свое выгорание через гнев «обычно от неустанной работы, пересекающейся с неустанной работой по дому» вместе с «отвратительной» задачей по поддержанию имиджа в районе. «Мы должны содержать дом в порядке, чтобы угодить ТСЖ, – объясняет она, – а если друзья детей чем-то занимаются, моему мужу стыдно, что наши дети в этом не участвуют, поэтому я их отпускаю, чтобы муж перестал спрашивать об этом, но потом я единственная слежу за тем, куда девать инвентарь для занятия и за чистотой». Дальше она говорит: «Мне стыдно перед собой за то, что я выгораю из-за #проблембелыхбогатыхженщин, потому что по сравнению с проблемами других людей это просто мелочь».

Несмотря на их экономическое благополучие, Мередит говорит, что при принятии родительских решений она «руководствуется мыслью «Будет или нет мой ребенок жить в моем подвале в тридцать лет?»». Другими словами, как обеспечить детям независимость, как финансовую, так и психологическую? У Алексы, живущей в маленьком городке на севере штата Айдахо, уровень выгорания значительно снизился, когда ее семья переехала с Восточного побережья, где «было гораздо тяжелее покупать правильные вещи и позволить себе частную школу». В Айдахо им хватает денег, чтобы работать меньше и доплачивать за уход за детьми, включая няню. «Мы чувствуем себя уверенно, – говорит она, – но откладывать деньги на колледж по-прежнему очень непросто».

Из-за этой тревоги часто хочется делать больше. Некоторые миллениалы из среднего класса росли при плотном расписании, но это ничто по сравнению с тем, как им же теперь приходится планировать расписание своих детей аж в младенчестве. В книге «Детский праздник: родители, дети и новые ожидания от игр» Тамара Р. Моуз опросила родителей по Нью-Йорку о детских праздниках и негласных «правилах» их организации. Неудивительно, что она обнаружила, что главными инициаторами таких встреч являются не дети, а родители, которые, несмотря на плотное расписание, всегда находили время для развлечений. Не потому, что родители так освобождаются (часто оба родителя присутствуют на праздниках), а из-за «социальной связи», или классовой связи, как для родителей, так и для ребенка.

Переход от «встретиться поиграть» к «детским праздникам» формализует эффект случайности в жизни ребенка. Из непосредственного («Я пойду поиграю к Эмили») он переходит к опосредованному родителями событию, рассчитанному на то, что взрослые организуют поделки, закуски и общение. И поскольку это происходит под руководством родителей, именно они решают, с какими другими родителями «правильно» общаться: почти всегда те того же класса, уровня образования и стиля воспитания, что и они сами. Таким образом, утверждает Моуз, детские праздники становятся основным местом «воспроизводства» элитного социального класса даже в таком экономически разнообразном Нью-Йорке.

Родители из среднего класса могут быть возмутительными (пусть и подсознательно) снобами, но их страх перед «плохими» родительскими привычками другой семьи – это просто другая версия старой классовой тревоги и нестабильности. Когда родители пытаются наладить связи с «правильными» семьями, на самом деле они пытаются подстраховаться, чтобы ребенок сохранил эти буржуазные связи, привычки и знакомства до конца их жизни. В рамках этой логики встречи с «неправильной» семьей подобны инфекции, грозящей навсегда заразить ребенка нисходящей мобильностью.

В зависимости от места родителей в экономическом спектре, они могут тратить кучу сил, организовывая «грамотные» детские праздники, или скрывать, что их семья не подходит для таких встреч. Эми, белая мать из Торонто, рассказала, что ненавидит устраивать детские праздники; не из-за самих детей, а потому что не хочет, чтобы другие родители узнали об их классовом статусе. «Я боюсь, что дети расскажут своим родителям, что мы снимаем квартиру и у нас нет собственного дома, – сказала она. – Я не знаю, чем их кормить, чтобы казалось, что мы едим как все, переживаю, что у меня дома недостаточно чисто и что наша мебель из ИКЕА слишком простоватая». Она всегда предлагает забирать и развозить детей, создавая себе больше забот, чтобы другие родители не видели их жилищные условия.

В интервью Малкольму Харрису сама Моуз рассказывает о том, что она, как чернокожая мать, судорожно следит за тем, чтобы ее дети играли «правильно»: «Я всегда хотела, чтобы мы поддерживали образ порядочной черной семьи, так как я знаю стереотипы о черных семьях и их детях, – говорит она. – Поэтому я всегда убиралась до блеска, всегда предлагала детям хорошую еду, причем хорошую, то есть натуральную, фрукты и овощи, а не вредные чипсы и тому подобное»[195]. Другими словами, это труд – доказывать белым буржуазным родителям, что твой ребенок достоин контактировать с их ребенком.

Харрис сравнивает детские праздники с частной школой, в которую «богатые родители увозят своих детей из общества и изолируют их в местечке со списком гостей и платным входом». На самом деле это отличное описание дня рождения современного буржуазного ребенка. В детстве один день рождения я отметила на роллердроме, а другой – в стиле моей любимой книги («Одиннадцатый час»). Мама до сих пор мне это припоминает. Но я сама режиссировала эти вечеринки и составляла списки гостей. Современная вечеринка, особенно для маленьких детей, почти до абсурда откровенно пытается воспроизвести классовость.

«День рождения не обязательно предназначен для ребенка, хоть многие и пытаются представить его как праздник, посвященный имениннику», – пишет Моуз. Напротив, это проявление «паники»: «потребность сохранить идентичность матери и роль в обществе» и продемонстрировать «экономически и, следовательно, классово выгодную позицию»[196]. В сериале «Большая маленькая ложь», где якобы рассказывают об убийстве, но на самом деле о сохранении класса, когда Рената Кляйн (Лора Дерн) узнает, что ее мужа арестовали за мошенничество и их имущество подлежит ликвидации, она в ответ устраивает пышную вечеринку в стиле 70-х годов для своей маленькой дочери. Нет сомнений, для кого и для чего предназначена эта вечеринка.

«Большая маленькая ложь» – мелодрама, но ее сюжет вращается вокруг лишь слегка преувеличенных версий современных тревожащихся родителей. Я разговаривала с женщиной по имени Джули, которая описывает свою семью как белую, принадлежащую к верхнему слою среднего класса; недавно они переехали из городка недалеко от Вестчестера, штат Нью-Йорк, где «всех было просто СЛИШКОМ МНОГО». Обычная для матери покупка: куча гигантских кресел-подушек с Yogibo для детской игровой комнаты (стоимость: $100 каждая). «Я просто решила, что не буду за ними гнаться и буду заниматься своим делом, – говорит она. – Но потом, конечно, мой сын захотел отпраздновать день рождения с надувными домиками. В итоге мы потратили больше семисот долларов на вечеринку для двенадцати детей».

Даже такие родители, как Джули, оказываются втянутыми в «социальный ритуал» дней рождения. Детишки, в конце концов, просто думают, что идут на вечеринку, а не на изящно завуалированную демонстрацию классовой неуверенности, которая заставляет всех взрослых, участвующих в празднике, тихо ненавидеть себя.

Если воспитание детей – как и работа, и технологии – стало настолько сложным, почему мы ничего с этим не делаем? Если очевидно, что это настолько распространенная в обществе проблема, почему мы продолжаем обманывать себя, думая, что ошибаемся сами? Возьмем, к примеру, доступный и надежный уход за детьми. Его возмутительно тяжело найти. Бывает надежный, но дорогой, а дешевый редко бывает надежным. Стресс от ухода за детьми регулярно побуждает одних родителей бросать любимую работу, других – работать гораздо дольше, чем они хотели бы, только чтобы покрыть расходы.

Недорогой, общедоступный уход за детьми – не только за маленькими, но и за младшеклассниками в период до и после школы – стал бы настоящим открытием. Многим родителям стало бы намного легче, и особенно матерям. Мы поддерживаем фермеров, мы поддерживаем развитие местного бизнеса, полностью финансируем государственное школьное образование. Так почему мы игнорируем уход за детьми?

По-видимому, есть две взаимосвязанные и крайне удручающие причины: мужчины по-прежнему не расценивают домашний труд как труд и мужчины преобладают в законодательных органах и в большинстве корпораций. Они не рассматривают современное воспитание детей – его стоимость или сопутствующее ему выгорание – как проблему, и уж тем более кризис, потому что они не могут или отказываются сопереживать этому. Неважно, считают ли эти они себя консерваторами, «сторонниками женщин» или даже «феминистами»; важно то, что это не стало приоритетом для законодателей или корпораций.

И хотя в политике и деловом мире есть женщины, которые выступают за такую политику, они не занимают столько позиций во власти, чтобы претворять ее в жизнь, а если занимают, то часто на своих платформах демонстрируют, что изменения не нужны. Марисса Майер, бывший генеральный директор Yahoo, как известно, согласилась только на двухнедельный декретный отпуск после рождения первого ребенка; это показатель культуры труда, которая не учитывает реалии родительства, и при этом готовность Майер действовать в соответствии с этой культурой косвенно укрепляет ее.

Конечно, есть и исключения: компания Patagonia[197] первая учредила субсидированные детские учреждения на местах; в Фонде Гейтса каждому сотруднику положен год отпуска по уходу за ребенком (недавно его сократили до шести месяцев и добавили $20 000 для оплаты расходов по уходу за ребенком). Но решений на корпоративном уровне недостаточно: мы знаем, что раздробленность рынка гарантирует, что они будут распространяться только на определенный класс и эшелон работников. Помощь при родительском выгорании не должна быть привилегией среднего класса. В конце концов, если она доступна исключительно представителям верхушки среднего класса, то страх «опуститься» в низший класс не уходит. Иначе говоря: можно избавиться от расходов на уход за ребенком, но избавиться от бесконечных статусных дней рождений или погони за идеалом в Instagram не получится.

У причин родительского выгорания системный характер. Именно поэтому решения должны быть комплексными. На самом деле все просто: измените фундаментальную схему воспитания детей, и изменятся состояние родителей. Именно поэтому решение проблемы родительского выгорания не придет из таких книг, как «Мамуля выгорела», написанной психологом и семейным терапевтом, или «Дорогая, перестань извиняться», написанной экспертом по эмансипации вроде Рейчел Холлис. В этих книгах отражаются симптомы переутомления (Ты не обязана быть идеальной! Избавься от чувства материнской вины!), но не рассматриваются более серьезные, структурные причины. Как убедительно доказывает Локман, достижение в семье надежного, справедливого разделения труда наиболее вероятно, если нерожавший родитель возьмет продолжительный отпуск, желательно один[198]. В это время труд, который в противном случае остался бы невидимым, и в том числе, что особенно важно, психическая нагрузка, становятся видимыми.

Но для этого необходимо изменить политические установки. Нельзя избавиться от родительского выгорания изучением Библии или ведением дневника по утрам, как предлагает Джессика Тернер в книге «Неудобное время», или умением ругаться по-взрослому, как утверждает Джанси Данн в книге «Как не возненавидеть мужа после рождения детей». Не хватит и «заботы о себе» – понятия, введенного Одри Лорд для описания того, как уметь восстанавливаться после изнурительной борьбы с системным угнетением, которое присвоили привилегированные белые женщины, чтобы позволить себе отказаться от многих стандартов и планов, которые они (осознанно или нет) помогали увековечивать. Вы можете заставить себя чувствовать себя лучше (временно), но мир от этого не исправится.

Невозможно в спокойствии воспитывать детей, не сравнивать их с кем-то или не нервничать. Но можно значительно уменьшить все эти переживания. Чтобы это произошло, мы должны признать, что только прогрессивных идеалов в воспитании детей недостаточно. Нынешняя версия патриархального капитализма разрушает эти идеалы, независимо от того, насколько искренне и глубоко их придерживаются, и заменяет их регрессивными противоположностями: подчеркнуто неравным распределением домашнего труда, общим обесцениванием женского труда и работой, созданной в пользу тех, кто не обременен основными обязанностями по уходу за ребенком.

Это не значит, что, начав вести дневник, посетив психотерапевта, чтобы договориться разделять домашние обязанности с партнером, или выговорившись друзьям, вы не заметите улучшений. Но это не облегчит жизнь другим родителям или вашим детям, когда они станут родителями. Я часто вспоминаю один из лучших советов, которые мне давали, о том, как на самом деле уменьшить выгорание: думайте не только о том, как уменьшить свое выгорание, но и о том, как ваши действия провоцируют и раздувают выгорание у других.

Этот совет полезен не только мужчинам-партнерам, читающим эту главу, но и всем, независимо от степени выгорания и статуса родителя. Если вы хотите избавиться от переутомления, меньше обижаться, злиться до исступления, париться, начать себя уважать, тогда нужно действовать, голосовать и выступать за решения, которые улучшат не только вашу жизнь или жизни людей, которые выглядят, говорят и ведут себя, как вы, и имеют похожие семьи, но и жизнь всех.

В последней главе кое-чего не хватает: меня. я не родитель и, если не произойдет каких-то кардинальных изменений в жизни, им не буду. Люди не рожают детей по самым разным причинам: они не могут зачать ребенка, им не нравятся дети, они думают, что не будут хорошими или уверенными родителями, они просто не хотят этого. У меня нет детей по нескольким причинам, и все они в конечном итоге связаны с выгоранием и культурой, которую оно пропагандирует.

Все больше миллениалов, и я с ними, «откладывают» основные этапы взросления: я оформила пенсионный план только в 31 год. Купила дом только в 37, и то только потому, что переехала из Нью-Йорка. Я до сих пор не вышла замуж и не планирую. Не потому, что я не планирую долгосрочные отношения с партнером, а потому, что я просто не вижу в этом необходимости. Или вот дети: если бы я забеременела прямо сейчас, меня считали бы «старородящей».

Но решила ли я повременить с этими событиями или же общественные реалии не оставили мне другого выбора? Можете поспорить с поступлением в аспирантуру, но я решилась на нее с четким пониманием, что в итоге буду стабильно работать. Я защитилась, как только смогла, но не успела получить диплом до 30 лет. Я знала людей, которые завели детей в аспирантуре – Рожай, пока здоровая! Будешь писать диссертацию, пока ребенок спит! – но я и так постоянно работала, и работать столько же, одновременно заботясь о ребенке, казалось не иначе как чудом.

Я закончила университет и после этого несколько лет искала работу по всей стране, из сбережений у меня не было и тысячи долларов – тоже не лучшее время для рождения ребенка. А потом я стала журналистом, жила в Нью-Йорке, в квартире, где едва помещалась с собакой, ежемесячно выплачивая четверть зарплаты в счет погашения студенческого кредита. Тем временем мои подруги стали рожать. Они обсуждали коляски (дорогие) и роды (заоблачно дорогие). Мне бы едва хватило на покрытие страховки. Потом они начали обсуждать планы по уходу за детьми, как их родители будут сидеть с ребенком день или два. Я поняла, что у меня сидеть не будет никто. Они говорили о нянях, хотели нанять одну на всех и платить ей вдвое больше, чем мне платили чуть больше десяти лет назад. Откуда я возьму деньги хотя бы на часть этих расходов, а также на аренду жилья в Нью-Йорке и выплаты по студенческому кредиту?

Одна подруга вообще ушла с работы. Другая перешла на четырехдневную неделю, но задач выполняла столько же. На работе не было укромного места, чтобы сцедиться. Даже самые ярые феминистки из моих подруг, казалось, смирились с тем, что их мужья не вытягивают равное распределение домашних обязанностей. Я видела, как усердно они работали изо дня в день и как накапливалась усталость. Они так любили своих детей, и я любила их детей. Я люблю детей! Я была няней! Они нашли рабочий подход. Почему я не могу?

Какая информативная формулировка: они нашли рабочий подход быть родителем. Работая интенсивнее, дольше, многообразнее. Раньше дети были трудовой необходимостью: ртом, который нужно было кормить, но который также облагораживал объем обязательной работы. Но современные стандарты воспитания полностью превратили детей в работу. Нужно работать вне дома, чтобы заработать на оплату их планируемого воспитания, а также на усилия, которые придется для этого приложить. На книги, которые нужно прочитать, группы, в которые нужно вступить, отупляющие групповые занятия музыкой, которые нужно посещать, стресс при выборе школы, которому нужно сопротивляться, на растущее выученное осуждение, полностью поглощающее естество. Работать, работать, работать.

Вот почему я не могу представить себя на этом месте: я и так уже загоняю себя в могилу, разрываюсь на части, с трудом выживаю. Если я буду больше работать – без поддержки, собственного жилья или сострадания – то окончательно рассыплюсь.

Я знаю, что мне возразят: воспитание детей превыше всего. Оказавшись в таком положении, вы бы смогли как-то приноровиться. Но моя отрасль и специальность и без этого нестабильны. Без возможности постоянно работать я лишусь возможности выделяться. Конечно, у меня будет любимый ребенок. И при этом, скорее всего, я буду частично или полностью безработной.

Когда люди задумываются о рождении ребенка, они часто говорят, что для этого нужно «все просчитать»: они перестанут тратить деньги на эту статью бюджета или привлекут члена семьи, чтобы он заменил дневного воспитателя. Или убедят себя с помощью различных удобных заблуждений, что будет не так уж трудно или что сложности быстро закончатся.

У меня просто не получается все просчитать. Особенно финансы. Но даже когда я уехала из Нью-Йорка и стала стабильно зарабатывать, у меня не получалось учитывать другие вещи. Я столько лет работала как проклятая и в конце концов благодаря большой удаче оказалась в теоретически безопасном месте: на работе, в своей жизни, с моим партнером. Я достаточно прочитала и увидела, чтобы понять, как в моем конкретном сценарии дети могут все это разрушить.

Я хочу пояснить: сами по себе дети не являются социальными проблемами. Дети – это замечательно. Когда я разговаривала с родителями об их выгорании, я обязательно спрашивала их о том, что радует их больше всего, и они отвечали очень благородно. Но современная организация нашего общества – школы, работы, взаимодействия гендера с этими институтами – превращает детей в маленькие живые бомбы. Не столько их самих, сколько ожидания, финансовые и трудовые реалии, которые им сопутствуют.

Каждый день люди решают, что готовы к крушению ради детей. И, если честно, десять лет назад я решила пойти на другое крушение: огромный студенческий кредит. И в наши дни дети – гораздо более дорогостоящий источник разрушений, чем докторская степень, но толкают нас к решению рожать все те же побуждения: нам просто кажется это правильным, наилучшим возможным выбором, кажется, что мы об этом не пожалеем. Наша жажда размножения, как и жажда знаний, затуманивает сознание, лишает способности отрицать, что суровая действительность действительно сурово с нами обойдется.

Можно сказать, что так мыслят миллениалы (я уникальный, и если я буду больше работать, то все изменится) или американцы, или просто люди, поскольку наш разум вынуждает нас воспроизводить наш вид. Наши тела, в конце концов, тысячелетиями примерно так и поступали: иначе как убедить женщин проходить процесс родов, снова и снова? Но всю историю современной цивилизации женщины также постепенно осознавали, что могут выбирать наравне с мужчинами: сначала не рожать столько детей, а затем, сейчас, не иметь детей вообще.

Я решила не иметь детей. Я понимаю, что кому-то это покажется эгоизмом и что потакание себе стало необходимым способом самосохранения. Но если наше общество продолжит недоброжелательно относиться к родителям в целом и матерям в частности, все больше миллениалов будут отказываться от детей.

В августе 2019 года NPR выпустил статью о миллениалах под названием «Меньше секса, меньше детей». В статье, как и во многих других материалах подобного жанра, вину за этот спад возлагают на онлайн-знакомства, увеличение времени нахождения в интернете, а также на то, что молодые мужчины и женщины отдают предпочтение карьере. Рашми Венкатеш, тридцатилетняя замужняя доктор наук, рассказала NPR о том, как она представляла себе «полностью сформированную профессиональную жизнь и полностью сформированную семейную жизнь». Но она просто не могла представить, как повлияет на ее карьеру декретный отпуск в три или четыре месяца или как она будет оплачивать дальнейший уход за ребенком. Идея полностью сформированной семейной жизни «отошла на второй план»[199].

Истории, как у Рашми или у меня, встречаются все чаще. И они не единичны; накапливаясь, они приводят к значительным статистическим изменениям. Только в 2017–2018 годах рождаемость снизилась на 2 %. Общее число рождений стало таким же низким, как 32 года назад. Кто не заводит детей и переживает «сексуальную засуху»? Миллениалы. И хотя увеличение времени нахождения в интернете, приложения для знакомств и карьерные амбиции могут быть прямыми причинами уменьшения секса и уменьшения количества детей, настоящая причина – выгорание.

Мы проводим больше времени в интернете, потому что это наша работа – сидеть там или потому что мы настолько устали, что единственное, на что мы способны в, скажем так, свободное время – быстренько полистать соцсети или новости. Мы зацикливаемся на приложениях для свиданий не потому, что так свидания лучше, а потому, что так эффективнее: строка в расписании, которой можно уделить пять минут между делами. Свиданий становится меньше не потому, что люди не знают, как интерпретировать онлайн-общение, как предполагают некоторые, а потому, что свидания отнимают много времени, которое можно было бы посвятить работе, на знакомство с одним или несколькими людьми. Или же после долгого дня, проведенного за компьютером, мы изо всех сил пытаемся заставить себя пообщаться с кем-то, кроме своей собаки. Мы перестали заниматься сексом не потому, что нам не нравится; мы просто выбились из сил.

Мы не ждем и отказываемся от детей не потому, что дорожим карьерой сильнее, чем детьми. Мы просто не понимаем, как в нашем обществе, в его нынешней конфигурации можно сделать и то, и другое, не потеряв при этом себя. Женщин и так считают гражданами второго сорта. В статусе матери их положение только усугубляется, им приходится работать еще усерднее, чтобы доказать обратное или жить так, чтобы отказаться от этой участи.

Годами американцы смирялись с проблемой выгорания. Многие наши родители поступали также в надежде на лучшую, более безопасную жизнь без выгорания для нас; и все же мы сами продолжаем смиряться с ним и сегодня. Мы работаем больше за меньшие деньги, а в своей усталости и нестабильности виним собственные недостатки, а не общество. Но отказ от решения проблемы выгорания имеет последствия: разумеется, для каждого человека, но также и для страны в целом.

Я не спекулирую. Взгляните на Японию, где коэффициент рождаемости в 2018 году составил всего 1,42. Чтобы население страны не менялось – даже не росло, а хотя бы не менялось – требуется коэффициент рождаемости 2,07. Но год за годом число рождений в Японии уменьшается. Рождаемость в 2018 году была самой низкой с тех пор, как в стране начали вести ее учет в далеком 1899 году.

В 1995 году только 10 % японок в возрасте от 35 до 39 лет никогда не были замужем. В 2015 году почти четверть женщин этой возрастной группы не состояли в браке. Если взглянуть шире, то легко понять, почему: выйдя замуж, работающие женщины по-прежнему должны выполнять большую часть домашних обязанностей и ухода за детьми. Они часами развешивают белье, моют посуду, готовят, заполняют бесконечные бумаги для детских дошкольных учреждений: журналы активностей, ежедневные записи о занятиях и питании, подписи на каждом домашнем задании. Японская версия родительства с Pinterest – тщательно продуманный обед, оформленный в определенной тематике.

Согласно одному исследованию правительственных данных, японки, работающие более 49 часов в неделю, по-прежнему еще и выполняют около 25 часов работы по дому. Их мужья в среднем занимаются домом меньше пяти часов. И даже если мужчины хотят чаще помогать с домашними обязанностями, корпоративная культура переработок практически лишает их этой возможности. От работников всех сфер ждут, что они будут регулярно развлекать клиентов и начальство, затмевая американские стандарты[200]. Отказаться от работы, в общем, нельзя, что объясняет, почему в 2018 году только 6 % японцев, работающих в частном секторе, действительно взяли отпуск по уходу за ребенком. Из целого года, доступного работающим отцам, обычный мужчина берет всего пять дней[201]. Как сказала Кумико Немото, профессор социологии Киотского университета, в интервью New York Times: «Очевидно, многим женщинам с работой очень трудно найти мужчину, готового растить ребенка»[202].

И выгорание побеждает: в 2017 году сотрудники четверти японских компаний в месяц работали более восьмидесяти часов сверхурочно, часто бесплатно[203]. Работникам положено 20 дней отпуска в год, но 35 % из них не используют ни одного дня. В Японии даже существует слово для обозначения самоубийств от переутомления – «кароси». Это слово вошло в широкий обиход в 1980-х годах, когда Япония встала на путь мирового господства. Но тогда переутомление также означало пожизненную безопасность: человек посвящал себя работе, которая, в свою очередь, благодарила долгосрочной заботой о нем и его семье. Но все изменилось, кроме продолжительности рабочего дня и корпоративного давления.

В последние годы японское правительство предпринимает усилия, чтобы остановить то, что оно считает кризисом рождаемости и труда, угрожающим будущему всей нации. Оно проводило кампании в поддержку рождаемости и брака, вводило «премиальные пятницы», которые обязывают работодателей разрешать всем работникам уходить в последнюю пятницу месяца в три часа дня без вычета зарплаты, а также предпринимали попытки ограничить обязательную сверхурочную работу без оплаты[204]. В январе 2019 года министр охраны окружающей среды страны попал в заголовки, объявив, что планирует взять отпуск после рождения ребенка: целых две недели, распределенные на три месяца. Но многие японцы по-прежнему скептически относятся к тому, что любые из этих изменений приведут к существенным переменам. Матерям в Японии больше не приходится работать до десяти вечера, только это не значит, что и их мужьям можно так же или что у тех же самых женщин останется возможность повышения по службе или другие преимущества на рабочем месте, если они не смогут доказать свою преданность делу наравне с коллегами-мужчинами.

Япония ждала, пока наступит кризисная ситуация, и только потом решила действовать. Но эти действия не позволяют комплексно решить как проблему культуры выгорания, так и гендерного дисбаланса, который ей сопутствует. Столкнувшись с перспективой вкалывать до изнеможения в одиночку – и добиваться успеха – или вкалывать до изнеможения, при этом поддерживая дом, пока их карьера буксует на каждом повороте, неудивительно, что так много японок отказываются от брака, материнства или от мысли, что женственность требует и того, и другого.

Япония уникальна, скажут люди. У нас такого не будет. Но идеологические терзания и противоречия Японии не сильно выделяются на фоне Соединенных Штатов или любой другой страны. Случай Японии не уникален, но поучителен: это четкий сигнал о том, что, когда общество игнорирует, стимулирует, ценит или иным образом стандартизирует выгорание, оно ставит себя под удар. Возникающий в результате дисбаланс может быть заметен не сразу. Но со временем трещины в самых сокровенных идеологических основах нации – что упорный труд вознаграждается, что лучшие добиваются успеха, что образование первостепенно, что все наладится – разрастаются зияющей пустотой. В Америке мы пытаемся на скорую руку заполнить эти трещины очередной работой: очередными письмами, занятиями для детей, постами в социальных сетях. Мы продолжаем работать до изнеможения, иначе что будет, если мы остановимся?

Но постепенно что-то начало меняться. Может, вы сломались, хотя вряд ли. Может быть, вам надоело постоянно читать посты о «лайфхаках» и захотелось выкинуть телефон в окно. Может, вы поехали в отпуск и ничего не почувствовали. Может, вы поняли, что бессмысленно листали Instagram на светофоре. Может, начали что-то осознавать, пока читали эту книгу. Как бы ни выглядел этот сдвиг, откровение остается неизменным: так быть не должно.

Это невероятно освобождающая мысль: необязательно все должно быть, как нас учили, «так, как есть». Если мы примирились с нынешней реальностью, это не значит, что так и надо. Потому что это правда, которая не теряет своей сути, если другим приходится с ней мириться: мы не должны выбирать между успехом в работе и процветанием как личности. Мы должны прислушиваться к своему организму, когда он всеми известными ему способами говорит, что нужно остановиться. Воспитание детей не должно быть соревнованием. Досуга должно быть больше. Нужно максимально отдалиться от неравенства в домашних обязанностях. Мы не должны так переживать, пугаться, тревожиться по любому поводу.

А если мы откажемся работать до тех пор, пока все мы или планета не умрем? Или начнем отрицать, что заслуживаем дерьмовой зарплаты за значимую работу? Что если мы не позволим работе просочиться в каждую щель нашей жизни? Фондовый рынок не должен быть показателем нашего экономического здоровья. Частный капитал должен быть запрещен или строго регулироваться. Богатые не должны быть такими богатыми, а бедные – бедными. И мы не должны оправдывать ни одну из этих непростительных реальностей во имя старых, испорченных мифов о нашей сущности и принципах, особенно когда их сохранение приносит пользу только тем, кто уже находится у власти.

Нам не нужна анархия как таковая, но нужно признать, насколько мы близки к краху и насколько мы готовы к существенным изменениям. В конце концов, обе тенденции можно легко использовать. Можно провести кривую линию между выгоранием, отчаянием и экзистенциальным кризисом, которые его сопровождают, и белым национализмом, яростным женоненавистничеством в интернете и неофашизмом. Вместо того чтобы определить истинную причину наших эмоциональной и финансовой нестабильности, миллениалы обращали и будут обращать свой взор и вину туда, куда им скажут. На других матерей, на иммигрантов, на людей, отличающихся от нас, или более напуганных, чем мы. Отчаяние толкает людей на решения, которые в данный момент имеют какой-то смысл и обещают какое-то облегчение. И если такие решения непозволительны, это не значит, что они необъяснимы.

Выгорание охватило нынешнюю стадию капитализма. Оно изменяет и заражает каждое взаимодействие; оно преследует каждое решение. Оно отупляет и растаптывает нас; мы так к нему привыкли, что забыли, как его бояться. Мы только сейчас начинаем замечать его долгосрочные последствия и относиться к ним серьезно. А это еще и значит, что настало время действовать.

Но у меня нет для вас четкого списка действий. Я стараюсь как могу показывать, а не указывать. Все прочитанные мною книги об экономике или о нашей невольной зависимости от телефонов, или о родительском переутомлении заканчивались решениями. В одних были удобные чек-листы и коробочки с «ежедневными советами», которые могли бы изменить повседневность; в других – обширные, подробные стратегические решения. Все эти идеи были убедительными, интересными и совершенно бесполезными. Очередной способ подвести себя и, по сути, весь мир.

Вот почему этим проектом, с первоначального замысла в виде статьи и до книги, я никогда не собиралась говорить вам, что делать. Я не могу исправить вас, когда вас сломало общество. Поэтому я попыталась дать вам возможность ясно увидеть себя и окружающий мир. Так что взгляните на свою жизнь. На свои представления о работе. На свои отношения с детьми. На свои страхи, телефон и электронную почту. Внимательно оцените свою усталость и напомните себе, что ее не снимет ни одно приложение, ни одна книга по саморазвитию, ни одна система питания. Таков симптом жизни миллениала в современном мире. И в зависимости от расы, класса, работы, долгов и иммиграционного статуса он лишь усугубляется. Но вы в силах изменить это. Вы не можете оптимизировать себя, чтобы победить его, или работать усерднее, чтобы он быстрее прошел. Но вы можете найти и почувствовать солидарность со многими людьми, которые чувствуют себя если не точно так же, то хотя бы похоже.

Вот что мы можем сделать. Мы можем объединиться в нашем сопротивлении привычному порядку вещей. Мы можем отказаться винить себя в масштабных провалах общества, но при этом понимать, как страх потерять и без того хлипкое положение заставляет чрезмерно защищать имеющиеся у нас привилегии. Мы можем признать, что недостаточно пытаться улучшить что-то для себя. Мы должны улучшить жизнь для всех. Именно поэтому реальные, существенные изменения должны исходить из государственного сектора, и мы должны массово голосовать за тех политиков, которые будут неустанно агитировать за это.

Мы не должны оценивать себя и других по количеству выполняемой работы. Мы не должны обижаться на своих родителей, бабушек и дедушек за то, что им было легче, чем нам. Мы не обязаны мириться с мыслью, что расизм или сексизм останутся с нами навсегда. Мы можем понять впечатляющую и радикальную мысль: все мы ценны просто потому, что мы есть. Мы можем чувствовать себя не такими одинокими, не такими опустошенными и такими живыми. Но потребуется много усилий, чтобы осознать, что добиться этого, на самом деле, можно не бесконечной работой.

Миллениалов принижают и превратно воспринимают, обвиняют в том, что они борются с ситуациями, ко обречены на провал. Но если у нас хватило выносливости, способностей и ресурсов загнать себя работой так глубоко в могилу, то у нас хватит сил и на борьбу. У нас мало сбережений и нет стабильности. Мы едва сдерживаем свой гнев. Мы – кучка тлеющего пепла, плохое воспоминание о своих лучших чертах. Недооценивайте нас на свой страх и риск: нам больше нечего терять.

Безмерная благодарность этим людям: Каролине Вацлавяк и Рейчел Сандерс, моим редакторам в BuzzFeed, за то, что помогли довести первоначальную статью о выгорании от замысла до завершения и в целом доработали мои дикие идеи; остальным членам команды BuzzFeed Culture, бывшим и нынешним (Скаачи Кул, Пьеру Домингес, Элисон Уиллмор, Бим Адевунми, Томи Обаро, Майклу Блэкмону, Шеннон Китинг); моему непоколебимому агенту Эллисон Хантер, которая была со мной с самого начала и помогла мне приспособиться к редакторской проницательности и терпению моего редактора Кейт Наполитано, которая освещала мне путь через три совершенно разные книги. Спасибо также сотрудникам Janklow & Nesbit и HMH, которые содействовали каждому шагу и терпели мою периодическую неспособность разобраться со своей позорной папкой. Моим подругам, которые были со мной до выгорания, или почти в его начале, которые помогали мне жить нормально вдали от интернета (Алайне Фулд, Анне Пеппер, Бет Рэндалл, Лорен Стратфорд, Гретхен Фоске, Меган Фрейзер, Лорен Гамильтон, Кили Ранкин, Кейт Белчерс), а также моим любимым феминисткам по переписке (Дори Шафрир, Джули Герштейн, Дженне Вайс-Берман). Джейсону Уильямсу, который помог мне возродить воспоминания об учебе и воспитании детей в 1980-х годах в северном Айдахо, и моим фактографам Клементине Форд и Йену Стивенсону, чья работа незаметна, но поистине бесценна. Моей давней группе в Facebook – вы знаете, про кого я, – которая помогла сформулировать многие идеи, и буквально тысячам людей, которые проходили опросы, отвечали на твиты и вопросы о том, как выгорание стало фоном вашей собственной жизни. Эта книга получилась благодаря вашим свидетельствам. Моей маме, Лоре Брекен, умопомрачительному и талантливому редактору, которая помогла почистить каждое предложение книги, и моему брату, Чарльзу Петерсону, истинному и прекрасному историку XX века, который помог развенчать мои самые громкие утверждения, переформулировать и обосновать их. И моему партнеру Чарли Уорзелу, который, помимо того, что живет историей, которую я здесь рассказываю, вычитал каждое слово и во всех смыслах помог мне и этой книге стать лучше. Ты мой человечище.

Annie Lowrey, “Millennials Don’t Stand a Chance,” Atlantic, April 13, 2020.

H. J. Freudenberger, “Staff Burn-Out,” Journal of Social Issues 30, no. 1 (1974): 159–65.

Ibid.

“Burn-out an “occupational phenomenon”: “International Classification of Diseases.” World Health Organization, May 28, 2019.

Richard Fry, “Millennials Projected to Overtake Baby Boomers as America’s Largest Generation,” Pew Research Center, March 1, 2018.

Erik Klinenberg, Palaces for the People: How Social Infrastructure Can Help Fight Inequality, Polarization, and the Decline of Civic Life (New York: Crown, 2018), 10.

В книге «All joy and no fun» Дженнифер Синьор рассказывает про то, как дети влияют на разные аспекты жизни родителей (здесь и далее – прим. перев.)

Kristen Bialik and Richard Fry, “Millennial Life: How Young Adulthood Today Compares with Prior Generations,” Pew Research Center, February 14, 2019.

Tiana Clark, “This Is What Black Burnout Feels Like,” BuzzFeed News, January 11, 2019.

Tressie McMillan Cottom, “Nearly Six Decades After the Civil Rights Movement, Why Do Black Workers Still Have to Hustle to Get Ahead?” Time, February 20, 2020.

Judith Scott-Clayton, “What Accounts for Gaps in Student Loan Default, and What Happens After,” Brookings Institute, June 21, 2018.

Hunter Schwartz, “Old Economy Steve Is a New Meme That Will Enrage Millennials Everywhere,” BuzzFeed, May 25, 2013.

Taylor Lorenz, “‘OK Boomer’ Marks the End of Friendly Generational Relations,” New York Times, January 15, 2020.

Tom Wolfe, “The ‘Me’ Decade and the Third Great Awakening,” New York Magazine, August 23, 1976.

Marc Levinson, An Extraordinary Time: The End of the Postwar Boom and the Return of the Ordinary Economy (New York: Basic Books, 2016), 5.

Elliot Blair Smith and Phil Kuntz, “CEO Pay 1,795-to-1 Multiple of Wages Skirts U.S. Law,” Bloomberg Businessweek, April 29, 2013.

Louis Hyman, Temp: How American Work, American Business, and the American Dream Became Temporary (New York: Viking, 2018), 4.

Jacob S. Hacker, The Great Risk Shift: The New Economic Insecurity and the Decline of the American Dream (New York: Oxford University Press, 2019), xiii.

Robert Putnam, Our Kids: The American Dream in Crisis (New York: Simon & Schuster, 2015), 1.

Levinson, An Extraordinary Time.

Цит. по: Barbara Ehrenreich, Fear of Falling: The Inner Life of the Middle Class (New York: Pantheon, 1989), 68–69.

Midge Decter, Liberal Parents, Radical Children (New York: Coward, McCann & Geohegan, 1975).

Ehrenreich, Fear of Falling.

Ibid.

Hacker, The Great Risk Shift, 40.

Ibid., 27.

Joseph C. Sternberg, The Theft of a Decade: How Baby Boomers Stole the Millennials’ Economic Future (New York: Public Affairs, 2019), 72.

“Workplace Flexibility 2010: A Timeline of the Evolution of Retirement in the United States,” Georgetown University Law Center; “Employee Benefits Survey,” U.S. Bureau of Labor and Statistics.

Michael Hiltzik, “Two Rival Experts Agree – 401(k) Plans Haven’t Helped You Save Enough for Retirement,” Los Angeles Times, November 5, 2019.

Maurice A. St. Pierre, “Reaganomics and Its Implications for African-American Family Life,” Journal of Black Studies 21, no. 3 (1991): 325–40.

Ehrenreich, Fear of Falling, 3.

Matthias Doepke and Fabrizio Zilibotti, Love, Money, and Parenting: How Economics Explains the Way We Raise Our Kids (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2019), 70.

Ehrenreich, Fear of Falling, 10.

Katherine S. Newman, Falling from Grace: The Experience of Downward Mobility in the American Middle Class (New York: Free Press, 1988).

Ehrenreich, Fear of Falling, 210.

Dylan Gottlieb, “Yuppies: Young Urban Professionals and the Making of Postindustrial New York” (Unpublished PhD dissertation, Princeton University, May 2020).

«Клуб нянек» (The Baby-sitters Club) – это серия романов Энн М. Мартин, выходящая с 1986 по 2000 год. Сюжет вертится вокруг четырех подружек из выдуманного городка Стонибрук. Они руководят местной службой нянь под названием «Клуб нянек». В романе, например, затрагиваются темы развода или переезда.

Hanna Rosin, “The Overprotected Kid,” Atlantic, April 2014.

Sharon Hays, The Cultural Contradictions of Motherhood (New Haven: Yale University Press, 1996).

Doepke and Zilibotti, Love, Money, Parenting, 14.

Newman, Falling from Grace, 229.

GM – General Motors

Ibid., 202.

Alexandra Robbins, The Overachievers: The Secret Lives of Driven Kids (New York: Hyperion, 2006).

“Percentage of the U.S. Population Who Have Completed Four Years of College or More from 1940 to 2018, by Gender,” Statista.com

“Educational Attainment in the United States: 2018,” United States Census Bureau, February 21, 2019.

Ellen Ruppel Shell, “College May Not Be Worth It Anymore,” New York Times, May 16, 2018.

W. Norton Grubb and Marvin Lazerson, The Education Gospel: The Economic Power of Schooling (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004).

Malcolm Harris, Kids These Days: Human Capital and the Making of Millennials (New York: Little, Brown and Company, 2017).

Ibid.

Аналог электронного журнала

Неспособность к изучению и пониманию арифметических операций

Хрустящие овсяные отруби

Do What You Love – занимайся любимым делом

Amanda Mull, “America’s Job Listings Have Gone Off the Deep End,” Atlantic, June 13, 2019.

Ibid.

Miya Tokumitsu, Do What You Love: And Others Lies About Success and Happiness (New York: Regan Arts, 2015), 7.

Sara Robinson, “Why We Have to Go Back to a 40-Hour Work Week to Keep Our Sanity,” Alternet, March 13, 2012.

Tokumitsu, Do What You Love, 7.

Ibid., 113.

“Great Recession, Great Recovery? Trends from the Current Population Survey,” U.S. Bureau of Labor Statistics, April 2018.

Christopher Kurz, Geng Li, and Daniel J. Vine, “Are Millennials Different?” Finance and Economics Discussion Series, 2018.

Tokumitsu, Do What You Love, 88.

J. Stuart Bunderson and Jeffery A. Thompson, “The Call of the Wild: Zookeepers, Callings, and the Double-Edged Sword of Deeply Meaningful Work,” Administrative Science Quarterly 54, no. 1 (2009): 32–57.

Ellen Ruppell Shell, The Job: Work and Its Future in a Time of Radical Change (New York: Currency, 2018).

STEM (Science, Technology, Engineering, Mathematics) – модель образования, объединяющая науку, технологии, инженерию и математику в единую систему

Guy Standing, The Precariat: The New Dangerous Class (New York: Bloomsbury Academic, 2014), 7.

Ibid., x.

Ibid., 23.

Salariat – от англ. salary – зарплата

Hyman, Temp, 7.

David Weil, The Fissured Workplace: Why Work Became So Bad for So Many and What Can Be Done to Improve It (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014), 50.

Ibid., 46.

Ibid.

Laurel Wamsley, “Denver Post Calls Out Its ‘Vulture’ Hedge Fund Owners in Searing Editorial,” NPR, April 9, 2018.

Tara Lachapelle, “Lessons Learned from the Downfall of Toys “R” Us,” Bloomberg Business, March 9, 2018.

Matt Stoller, “Why Private Equity Should Not Exist,” BIG, July 30, 2019.

Abha Bhattarai, “Private Equity’s Role in Retail Has Killed 1.3 Million Jobs, Study Says,” Washington Post, July 24, 2019.

Sarah Todd, “The Short but Destructive History of Mass Layoffs,” Quartz, July 12, 2019.

Daisuke Wakabayashi, “Google’s Shadow Work Force: Temps Who Outnumber Full-Time Employees,” New York Times, May 28, 2019.

Ibid.

Weil, Fissured Workplace, 14.

“Survey Shows Two in Five Women in Fast-Food Industry Face Sexual Harassment on the Job,” National Partnership for Women and Families, October 5, 2016.

Weil, Fissured Workplace, 7.

Samantha Raphelson, “Advocates Push for Stronger Measures to Protect Hotel Workers from Sexual Harassment,” NPR, June 29, 2018.

“Hands Off, Pants On: Harassment in Chicago’s Hospitality Industry,” a report by Unite Here Local 1, July 2016.

В настоящее время отмена решения суда обжалуется, и на момент написания этого текста результат неизвестен.

Weil, Fissured Workplace, 8.

Hyman, Temp, 270.

Karen Zouwen Ho, Liquidated: An Ethnography of Wall Street (Durham: Duke University Press, 2009), 3.

Louis Jacobson, “What Percentage of Americans Own Stocks,” Politifact, September 18, 2018.

Alex Rosenblat, Uberland: How Algorithms Are Rewriting the Rules of Work (Oakland: University of California Press, 2018).

Zeynep Ton, The Good Jobs Strategy: How the Smartest Companies Invest in Employees to Lower Costs and Boost Profits (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2014), viii.

Крупнейшая в мире сеть складов самообслуживания

Американская частная сеть супермаркетов

Ibid., 8.

Ibid., 10.

Hyman, Temp, 82.

Ibid.

Ibid.

Ho, Liquidated, 89.

Ibid., 90.

Ibid., 56.

Ibid, 95.

Jodi Kantor and David Streitfeld, “Inside Amazon: Wrestling Big Ideas in a Bruising Workplace,” New York Times, August 15, 2015.

Jonathan Crary, 24/7: Late Capitalism and the End of Sleep (New York: Verso, 2014), 13.

Jia Tolentino, “The Gig Economy Celebrates Working Yourself to Death,” The New Yorker, March 22, 2017.

Люди, интересующиеся антропоморфными животными

Sarah Krouse, “The New Ways Your Boss Is Spying on You,” Wall Street Journal, July 19, 2019.

Ibid.

Ruppel Shell, The Job, 128.

Ceylan Yeginsu, “If Workers Slack Off, the Wristband Will Know (and Amazon Has a Patent for It).” New York Times, February 1, 2018.

Emily Guendelsberger, “I Was a Fast-Food Worker. Let Me Tell You About Burnout,” Vox, July 15, 2019.

“Key Findings from a Survey on Fast Food Worker Safety,” Hart Research Associates, March 16, 2015 (http://www.coshnetwork.org/sites/default/files/FastFood_Workplace_Safety_Poll_Memo.pdf)

Sarah Kessler, Gigged: The End of the Job and the Future of Work (New York: St. Martin’s Press, 2018), xii.

Rosenblat, Uberland, 5; 9.

Farhad Manjoo, “The Tech Industry Is Building a Vast Digital Under-class,” New York Times, July 26, 2019.

Kessler, Gigged, 9.

Ibid., 19.

Платформа, на которой клиенты могут найти фрилансера для выполнения разных, в том числе бытовых, задач

Aaron Smith, “The Gig Economy: Work, Online Selling, and Home Sharing,” Pew Research Center, November 17, 2016.

Kessler, Gigged, 103.

Ruppel Shell, The Job, 62.

Alex Rosenblat, “The Network Uber Drivers Built,” Fast Company, January 9, 2018.

Ibid.

Eric Johnson, “Full Q&A: DoorDash CEO Tony Xu and COO Christoper Payne on Recode Decode,” Recode, January 9, 2019.

Деятельность компании Meta (Instagram и Facebook) запрещенна на территории РФ.

Магазин мебели и декора

Приложение для того, чтобы сохранять истории, которые хочется прочитать позже

Приложение американской авиакомпании

Joanna Stern, “Cell Phone Users Check Phones 150x a Day and Other Fun Facts,” ABCNews, May 29, 2013; Jonah Engel Bromwich, “Generation X More Addicted to Social Media Than Millennials, Report Finds,” New York Times, January 27, 2017.

«Умный» телефон

Крупнейшая в мире телекоммуникационная компания и один из крупнейших медиаконгломератов

Rina Raphael, “Netflix CEO Reed Hastings: Sleep Is Our Competition,” Fast Company, November 6, 2017.

Paul Lewis, “Our Minds Can Be Highjacked,” Guardian, October 6, 2017.

Приложение клуба по американскому футболу из Бостона

Площадка, на которой пользователи из Канады, США и Австралии могут покупать и продавать новую или подержанную одежду, обувь и аксессуары

Sponsored contend – спонсорский контент – реклама в личных блогах

Cal Newport, Digital Minimalism: Choosing a Focused Life in a Noisy World (New York: Portfolio/Penguin, 2019).

Katherine Miller, “President Trump and America’s National Nervous Breakdown,” BuzzFeed News, March 26, 2017.

Американский политический деятель, советник президента США Дональда Трампа

Американский политик, с 2019 член Палаты представителей США

Brad Stulberg, “Step Away from the 24-Hour News Cycle,” Outside, December 1, 2018.

Fear of missing out – Синдром упущенной выгоды

Nick Stockton, “Who Cares About My Friends? I’m Missing the News!” Wired, September 2017.

Программа мгновенного обмена сообщениями

Rani Molla, “The Productivity Pit: How Slack Is Ruining Work,” Recode, May 1, 2019.

John Herrman, “Slack Wants to Replace Email. Is That What We Really Want?” New York Times, July 1, 2019.

John Herrman, “Are You Just LARPing Your Job?” Awl, April 20, 2015.

Неделя сдачи всех проектов, когда ты чувствуешь себя зомби

“American Time Use Survey – 2018,” Bureau of Labor Statistics, June 19, 2019.

Международная сеть сендвич-магазинов

Juliet Schor, The Overworked American: The Unexpected Decline of Leisure (New York: BasicBooks, 1993), 66.

Ibid, 1.

Anna Weiner, Uncanny Valley (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2020). Русский перевод: Анна Винер. Зловещая долина. Что я увидела, попав в IT-индустрию. М.: Эксмо. 2020.

Andrew Barnes, The Four-Day Week: How the Flexible Work Revolution Can Increase Productivity, Profitability, and Wellbeing, and Help Create a Sustainable Future (London: Piatkus, 2020), 2.

Bill Chappell, “4-Day Workweek Boosted Workers’ Productivity By 40 %, Microsoft Japan Says,” NPR, November 4, 2019.

Robert Booth, “Four-Day Week: Trial Finds Lower Stress and Increased Productivity,” Guardian, February 19, 2019.

Ex Parte Newman, 9 Cal. 502 (Jan. 1, 1858).

Judith Shulevitz, The Sabbath World: Glimpses of a Different Order of Time (New York: Random House, 2010).

Elizabeth Currid-Halkett, The Sum of Small Things: ATheory of the Aspirational Class (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017).

Американский либеральный политический подкаст

Noreen Malone, “The Skimm Brains,” Cut, October 28, 2018.

Kelsey Lawrence, “Why Won’t Millennials Join Country Clubs,” CityLab, July 2, 2018; “New NFPA Report Finds Significant Decline in Volunteer Firefighters,” National Volunteer Fire Council, April 16, 2019; Linda Poon, “Why Americans Stopped Volunteering,” CityLab, September 11, 2019.

Robert D. Putnam, “Bowling Alone: America’s Declining Social Capital” Journal of Democracy. Johns Hopkins University Press,Vol. 6, Number 1, January 1995 pp. 65-78

Klinenberg, Palaces for the People, 18.

Благотворительная образовательная организация (PEO – Philanthropic Educational Organization) – международная женская организация, предоставляющая возможности обучения женщинам по всему миру

Частная некоммерческая образовательная волонтерская организация, нацеленная на улучшение сообществ и социальной, культурной и политической структур гражданского сообщества

Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения (NAACP – National Association for the Advancement of Colored People)

Gretchen Livingston, “About One-Third of U.S. Children Are Living with an Unmarried Parent,” Pew Research, April 27, 2018.

Arlie Russell Hochschild, The Second Shift (New York: Penguin Books, 2003), 235.

Darcy Lockman, All the Rage: Mothers, Fathers, and the Myth of Equal Partnership (New York: Harper, 2019), 16.

Table 10: Time Adults Spent in Primary Activities While Providing Childcare as a Secondary Activity by Sex, Age, and Day of Week, Average for the Combined Years 2014–18, Bureau of Labor Statistics, https://www.bls.gov/news.release/atus.t10.htm.

Kim Brooks, Small Animals: Parenthood in the Age of Fear (New York: Flatiron, 2018).

НКО, обеспечивающая детям доступ к недорогим, качественным кружкам

Elizabeth Chmurak, “The Rising Cost of Childcare Is Being Felt Across the Country,” NBC News, March 8, 2018.

Currid-Halkett, Sum of Small Things, 84.

Ibid.

Caitlin Daniel, “A Hidden Cost to Giving Kids Their Vegetables,” New York Times, February 16, 2016.

Conor Friedersdorf, “Working Mom Arrested for Letting Her 9-Year-Old Play Alone in Park,” Atlantic, July 15, 2014.

Lockman, All the Rage, 15.

Brigid Schulte, Overwhelmed: Work, Love, and Play When No One Has the Time (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2014), 45.

Claire Cane Miller, “The Relentlessness of Modern Parenting,” New York Times, March 26, 2019.

Смотри: Emily Matchar, Homeward Bound: Why Women Are Embracing the New Domesticity (New York: Simon & Schuster, 2013).

Schulte, Overwhelmed, 25.

Ibid, 29.

“Raising Kids and Running a Household: How Working Parents Share the Load,” Pew Research Center, November 4, 2015.

Lockman, All the Rage, 25.

Claire Cane Miller, “Millennial Men Aren’t the Dads They Thought They’d Be,” New York Times, July 31, 2015.

Lockman, All the Rage, 90.

Ibid, 156.

Lockman, All the Rage, 33.

Anadi Mani, Sendhil Mullainathan, Eldar Shafir, and Jiaying Zhao, “Poverty Impedes Cognitive Function,” Science 341, no. 6149 (2013): 976–80.

Нейроотличный – человек с нетипичной неврологией, например аутизмом, дислексией и другими отличиями в устройстве мозга

Malcolm Harris, “The Privatization of Childhood Play,” Pacific Standard, June 14, 2017.

Tamara R. Mose, The Playdate: Parents, Children, and the New Expectations of Play (New York; New York University Press, 2016), 144.

Американский ритейлер одежды

Lockman, All the Rage, 219.

Sam Sanders, “Less Sex, Fewer Babies: Blame the Internet and Career Priorities,” NPR, August 6, 2019

Makiko Inoue and Megan Specia, “Young Worker Clocked 159 Hours of Overtime in a Month. Then She Died.” New York Times, October 5, 2017.

Motoko Rich, “A Japanese Politician Is Taking Paternity Leave. It’s a Big Deal,” New York Times, January 15, 2020.

Motoko Rich, “Japanese Working Mothers: Record Responsibilities, Little Help from Dad,” New York Times, February 2, 2019.

Tomoko Otake, “1 in 4 firms in Japan Say Workers Log over 80 Overtime Hours a Month,” Japan Times, October 7, 2016.

Philip Brasor, “Premium Friday Is Not About Taking a Holiday,” Japan Times, February 25, 2017.