И.Д.Скорин Мы — из уголовного розыска

Обычная командировка

Допрос продолжался долго...

— Итак, вы не хотели его убивать?

— Нет.

— Зачем же нанесли удар?

— А я его не ударял. Парировал нож и просто-напросто отбросил. В самбо есть такой прием: подножка назад с колена. Я провел его быстро, почти рефлекторно.

— Вы хорошо знаете самбо?

— У меня первый разряд.

— Если бы вы применили другой прием, без броска, чем это могло кончиться для Славина?

— Очевидно, я обезоружил бы Сергея и доставил в милицию. В худшем случае — повредил бы ему руку.

— Почему же вы не применили другой прием?

— Не успел. Некогда было выбирать. Он сказал, что убьет меня. Я посмотрел ему в глаза и поверил.

— Как он замахнулся ножом? Сверху?

— Нет. Замах был необычный. Славин выхватил нож из внутреннего кармана пиджака, резко отвел вооруженную руку вправо и ринулся на меня.

— За что он хотел вас убить?

— Не знаю.

— У вас есть какие-либо просьбы, заявления?

— Нет.

Старший инспектор уголовного розыска полковник милиции Дорохов сегодня утром прилетел в этот южный город из Москвы. Побывал у городского прокурора, в отделе внутренних дел, познакомился с делом по обвинению Олега Лаврова и сразу вызвал его на допрос. Если верить Лаврову, то дело запутано крайне и в нем ничего не ясно. Если ему не верить, то все очень просто: Лавров, распоясавшийся хулиган, знающий самбо. Не рассчитал силу броска и убил человека, Сергея Славина.

Отправив арестованного в камеру, Дорохов решил разобраться в первых впечатлениях. Из материалов дела полковник знал, что Олег Лавров — механик завода сельскохозяйственных машин, студент второго курса вечернего отделения технологического института, единственный сын обеспеченных родителей. Мать — врач, отец — полковник в отставке. Да, держался Лавров молодцом. Говорил смело, не опуская глаз. Зачем он сказал о других приемах, позволявших без вредных последствий обезоружить Славина? Что это — настоящая честность или игра? Ну, допустим, самбист-перворазрядник знает, что от каждого из способов удара ножом существует не менее десятка различных приемов защиты. Мог предполагать Лавров, что Дорохов этого не знает? Вряд ли. Он наверное знает, что сотрудников уголовного розыска обучают самбо. Следовательно, неумно скрывать, что в самбо есть и другие приемы. Лавров говорил, что замах ножом был необычный, справа и сбоку. Ах, да, да, припомнил Дорохов, есть такой удар, коронный удар старо-мексиканской школы. А как бы он, Дорохов, парировал этот удар? Отбил бы руку нападавшего, ушел влево и вперед, затем ребром правой ладони ударил по тыльной стороне вооруженной руки. Нож вылетел бы в сторону. А потом? Потом правая рука должна была бы машинально лечь на плечо противника. Да! — удивился полковник, блестящее положение для подножки назад с колена. Лавров парень высокий, 180 сантиметров, не меньше, и если допустить, что покойный Славин был не коротышка, то для броска следует опуститься на колено. Значит, что же, Лавров не врет? Похоже, что не врет, решил Дорохов. Он закурил, пододвинул к себе бумагу. Верхний лист разделил пополам. С левой стороны написал: «объективно установлено», с правой: «проверить, разобраться». Вывел цифру один и записал: «Лавров вызвал скорую помощь» (из дела Дорохов знал, что Олег с ближайшего телефона позвонил в скорую помощь, назвал свою фамилию и сообщил о случившемся). На другой стороне листа появилось: «Еще раз уточнить время и очередность появления свидетелей на месте». Полковник задумался. Обычно преступники стараются как можно быстрее скрыться с места преступления. Мог уйти Лавров, совершив убийство просто из хулиганства? Уйти незамеченным, бросив Славина? Конечно, мог. И полковник сделал новую запись, требовавшую проверки, а на левой стороне листа появилась строчка о том, что Лавров сам пришел в милицию и сам рассказал, что совершил убийство. Дорохов отодвинул бумагу и начал рассуждать. Умный парень Лавров? И тут же решил — умный! А как должен поступить умный преступник, который по неизвестным причинам, скорее всего, из хулиганства и из-за просчета в собственной силе, совершил убийство? Стоит ли ему бросать работу, учебу, дом и куда-то бежать? Нет, не стоит. Все равно найдут, все равно поймают — это знает каждый мальчишка. Когда была вызвана скорая помощь? Дорохов перелистал страницы дела, отыскал нужный документ и прочитал: «В 23 часа 42 минуты...» Так, в это время еще не все люди спят. Мог предположить Лавров, что его кто-то видел, ну, скажем, из окна дома? Мог. Мог допустить, что его узнали? По всей вероятности, мог: ведь он живет в этом районе с детства. А раз узнали — сообщат куда следует и его найдут. Что же ему в таком случае делать? Конечно, лучше всего пойти и сообщить о случившемся, только рассказать историю о нападении и ждать снисхождения за явку с повинной. Логично для умного человека? Логично. Полковник прошелся по кабинету, посмотрел в окно и обернулся на стук в дверь.

В кабинет вошел коренастый мужчина в темном костюме. Это был старший инспектор уголовного розыска Киселев. Дорохов еще утром познакомился с ним.

— А, это вы, капитан!

— Что новенького, Александр Дмитриевич? — искоса поглядывая на стол, на заметки полковника, спросил Киселев.

Дорохов понял настроение капитана и решил сразу же «поставить все точки над «i».

— Что новенького, говорите? Больно быстро вы захотели новостей. Сами занимались этим делом почти неделю и ничего «новенького» не добыли, а с меня требуете за полдня, — Дорохов улыбнулся. — Хитрите, капитан. Я ведь знаю, как вы восприняли мой приезд, думаете: «Вот я работал, работал, и вдруг появился этот «начальничек», и еще неизвестно, как он оценит мою работу, согласится с очевидными фактами или начнет их опровергать. Заведет дело в тупик и уедет, а мне тут потом за него все расхлебывать».

— Что вы, товарищ полковник, что тут думать. Мне с этим Лавровым все ясно. Вот сегодня мы с вами были у городского прокурора и он говорил, что нужны факты. Я искал нож, но его никто не видел. Искал свидетелей нападения на Лаврова, но их нет.

— Вы раньше, до этого случая, знали Лаврова?

— Нет, товарищ полковник. Это по части инспектора Козленкова, да и сам начальник наш, товарищ Афанасьев, несовершеннолетними и молодежью занимается. А я уже восемнадцать лет разыскиваю скрывшихся преступников, алиментщиков, без вести пропавших.

— А где товарищ Козленков?

— Он с утра работает по этому делу. Будет вечером.

— У Афанасьева когда в больнице были?

— Неделю назад. Плохо у него. Давление держится высокое, и про дела врачи совсем разговаривать не позволяют. Почти год болеет, неделю-две поработает — и опять в больницу.

— Он о деле Лаврова знает?

— Нет. Я хотел с ним посоветоваться, но начальник городского отдела не разрешил. Да зря вы с Лавровым мудрите. Он врет, выпутывается, — Киселев помолчал и еще с большим убеждением закончил: — Врет. Мне это ясно.

— А мне — нет. Мне, к сожалению, ничего не ясно... пока, — Дорохов выделил последнее слово. — И придется начать все сначала, — он решительно повернулся к Киселеву. — Давайте-ка съездим на место происшествия. Это далеко?

— Квартала четыре.

— Тогда лучше пойдем пешком.

В камере было прохладно. Вернувшись с допроса, Лавров разделся, аккуратно сложил брюки, повесил ковбойку. Оставшись в одних трусах, подошел к полке, на которой лежала краюха черного хлеба, два белых батона, несколько яблок и пачек десять сигарет «Новость». Достал сигарету, улегся на нарах и задумался.

Лавров был один. Это в первый день его посадили в общую камеру, а потом какой-то начальник приказал перевести его. Хорошо, что он один: можно думать, сосредоточиться и никто не лезет с разговорами и расспросами... Вот уже который день его преследовала одна-единственная мысль: Олег никак не мог понять, не мог решить для себя, почему этот Славин хотел с ним расправиться. Олег знал Сергея-парикмахера: несколько раз у него стригся, иногда встречал на улицах, в Доме культуры. Но он, Олег, никогда с ним не ссорился, наверное, даже не сказал ему и десяти слов. За что же Сергей хотел его пырнуть ножом? Олег отчетливо помнил тот вечер. Сегодня пошли всего шестые сутки, а кажется, что прошел уже год. Он — убийца... Какой же он убийца? Ведь если бы он не стал обороняться, то лежал бы в земле, а на его месте сидел Сергей. Сидел бы? А может, его еще и не успели бы найти. Интересно, пошел бы Славин так же, как он, с повинной? Тогда зачем он выбрал этот безлюдный двор и арку, где не было ни души? Наверное, не хотел, чтобы были свидетели. Как же он узнал, что Олег пройдет именно там? Следил? Наверное, следил: ведь от подъезда, где живет Степан, на улицу можно выйти и по-другому. Сказать полковнику, что за ним следили? А стоит ли? Еще неизвестно, для чего он приехал и поверит ли Олегу. Когда Олега повели на допрос, он сначала подумал, что вызывает Киселев и снова будет уговаривать, чтобы Олег не врал про нож и сказал, что просто была драка и убил он Славина случайно, по неосторожности. Но как же он может случайно убить ни в чем не повинного человека? Ведь он применяет приемы самбо только в исключительных случаях. Тренер чуть ли не ежедневно твердил на занятиях, что знание самбо дает преимущество перед другими, что это преимущество ни в коем случае нельзя использовать без крайней необходимости, что нужно беречь спортивную честь...

Олег обжег пальцы догоревшей сигаретой, отбросил окурок, встал, прошелся, взял с полки яблоко. Хотел надкусить красный блестящий бок, но задумался. Яблоки принесла мама, бедная, вечно озабоченная мама... Она всегда волновалась то за здоровье Олега, то за отца, торопилась к своим больным, хлопотала по дому. Капитан Киселев разрешил свидание с родителями. Мать бросилась к нему, обняла и, видимо, едва сдерживалась, чтобы не расплакаться, а отец молчал. И показался совсем-совсем старым. Мама строго велела: «Ты, Олежек, говори правду, только правду», а отец сказал: «Я верю, сын, что ты защищался».

Конечно, если бы накануне не подвернулся Степка Крючков, наверное, ничего и не случилось бы. Надо же, нализался и свалился на центральной улице. Не мог же Олег его так оставить. Он вспомнил, как тащил Степана домой. Оказалось, у того была причина напиться: жена ушла и оставила Степана с годовалой дочкой. Откуда только берутся такие женщины? Ну, ушла к другому, бывает. Но бросить маленького ребенка?!. Когда друг чуть-чуть отрезвел и начал изливать свое горе, девочка проснулась, заплакала. Олег накормил ее, благо в холодильнике оказалось молоко. Потом Степан заснул, а девочка долго не могла успокоиться, и Олег никак не решался уйти, оставить ее с храпевшим на всю квартиру отцом. На следующий день он опять пришел к Степану. Нет, сначала зашел с ребятами в общежитие и кинотеатр, а часов в десять вечера, сказав Зине, что ему нужно побывать у одного знакомого, отправился к Степану. На этот раз Степан был трезв. Олечка спала, и они долго разговаривали. В основном говорил Степан. Жаловался, ругал жену. Сказал, что взял отпуск за свой счет, отвезет дочку к тетке в деревню и будет просить ее к осени переехать к нему. Олег оставил приятелю пятьдесят рублей: уходя, его жена забрала все деньги, до копейки. Посидел еще немного и заторопился: было уже половина двенадцатого. Что произошло потом, Олег помнил до мелочей. Когда он вышел из подъезда, накрапывал теплый дождь и на скамейках и в беседке никого не было. Олег пересек двор и, подходя к арке, услышал сзади быстрые шаги. Он оглянулся и в ярком свете люминесцентных ламп увидел приближавшегося мужчину. Он сразу узнал Сергея-парикмахера. Тот шел, шатаясь, видно, был пьян. Откуда он появился, Олег не заметил.

— Лавров, подожди! Есть дело! — издали крикнул Сергей.

Олег удивился, так как никаких дел с парикмахером не имел. Ему не хотелось разговаривать с пьяным, и он посоветовал:

— Пойди проспись, Сергей! Отложим все дела до завтра! — повернулся и вошел в арку. Он слышал, как Славин, выругавшись, бросился за ним и крикнул:

— У тебя не будет завтра. Я тебя кончу сегодня.

Олег не испугался, но его поразила наглость в общем-то всегда вежливого и тихого парикмахера. Он остановился и повернулся лицом к Сергею. Тот был в трех шагах. Олег увидел, как Славин выхватил из внутреннего кармана пиджака большой охотничий нож, замахнувшись, отвел руку в правую сторону и ринулся на него. Под аркой было очень светло, и Олег увидел в глазах парикмахера отчаянную решимость. Все остальное произошло почти мгновенно. Олег сблокировал вооруженную руку. Сергей взвыл, пытался вырваться, и Олег сделал бросок. Нож, звякнув, отскочил в сторону. Олег ждал нового нападения, но вдруг изо рта упавшего Славина поползла струйка крови. Олег бросился к нему, приподнял, попытался отыскать пульс, потом выскочил на улицу и, заметив пожилых женщину и мужчину, подбежал к ним, стал просить побыть с человеком, которому плохо, пока он вызовет скорую помощь. Те согласились и вошли в арку. Олег увидел других прохожих, заметил, как в глубине двора мелькнул чей-то силуэт. Он бросился к телефону. «Скорая» приехала очень быстро. Олег ждал, что скажет врач, нагнувшийся к Славину. Но тот, выпрямившись, развел руками, коротко бросил: «Убийство» — и приказал шоферу вызвать по радиотелефону следователя и милицию. Олег как-то сразу обессилел и, пошатываясь, преследуемый словами врача, побрел... Он сам пришел в городской отдел милиции. И вот с той ночи никак не может понять, что же произошло под аркой и куда делся выпавший из руки парикмахера нож. Олег хорошо запомнил его: широкое лезвие и белая ручка, скорее всего, из пластмассы.

Дорохов и Киселев вышли на улицу. Дорохов, высокий, подтянутый, походил на тренера спортивной команды. Он шел легко и свободно. Рядом с ним Киселев в темном, застегнутом на все пуговицы пиджаке изнывал от жары. Он надевал этот костюм редко, по торжественным дням. Сегодня он не хотел выглядеть провинциально перед столичным начальством, но теперь мучался от неуместного парада. Киселев рассказывал Дорохову, что их город был захолустным, но со строительством завода расцвел. Когда-то здесь — Киселев указал на окружавшие дома — были бараки, пустыри и мусорная свалка. В этом году построили кинотеатр. А раньше на его месте была толкучка, и сюда съезжались все окрестные спекулянты и жулики. Преступлений было много, значительно больше, чем сейчас.

Дорохов думал: преступность, конечно, изменилась, преступники — тоже. Редко, совсем редко встречаются теперь рецидивисты с прежней профессиональной закалкой. Многие преступления исчезли вообще. Реже стали совершаться дерзкие преступления. Но что до этого людям? Они не хотят ни хулиганства, ни краж, ни тем более убийств, и им нет дела до того, что было раньше. Все считают, что сейчас надо жить спокойно. И из-за того, что преступность действительно изменилась, никак нельзя успокаиваться.

Дорохов не заметил, как они пересекли сквер и подошли к просторной беседке. Киселев дотронулся до руки полковника:

— Вот смотрите, Александр Дмитриевич. Здесь стояли сараи, а на месте беседки была голубятня, большая, в несколько этажей. Принадлежала она троим хозяевам. Их голуби славились далеко за пределами города. К ним приезжали голубятники из разных мест. И здесь же собиралось жулье. Пьянки, драки, поножовщина... Больше десяти лет нет этой голубятни, сами голубятники куда-то исчезли, а традиции остались. Теперь в этой беседке клуб местных хулиганов. Чего только ни делали: и разгоняли их, и дружинников здесь целую группу держим... А они продолжают собираться, по вечерам концерты закатывают: две-три гитары, аккордеон — и поют.

— Может быть, в этом нет ничего дурного?

— Если бы только пели! Пьют, в карты играют, дерутся.

— Это плохо. Поближе бы с ними нужно познакомиться...

Киселев усмехнулся:

— Наш начальник уголовного розыска и Козленков их всех наперечет знают, да толку-то мало...

Они вышли из сквера и подошли к маленьким домикам-гаражам. Киселев сыронизировал:

— Автопарк собственников. Частных машин у нас много. На заводе заработки хорошие, ну, вот и отвел горисполком это место частным владельцам. Тут у них свои порядки.

За гаражами началась новая улица. Три больших дома вплотную примыкали друг к другу, образуя букву П.

Киселев подвел Дорохова к арке.

— Вот здесь, Александр Дмитриевич, все и произошло.

Дорохов осмотрелся. Высокая арка тоннелем проходила сквозь здание, и через нее был виден утопавший в зелени двор. Киселев указал на противоположный дом:

— Видите тот средний подъезд? Там живет Крючков, оттуда и вышел Лавров. А здесь, посередине, мы обнаружили труп Славина.

Дорохов постоял под аркой, походил по двору, посмотрел на люминесцентные лампы и решил: «Побываю здесь еще раз, вечером, когда будет темно. Другая картина будет». Спросил:

— А почему вы до сих пор не допросили Крючкова?

— Уехал он, Александр Дмитриевич. От него ушла жена, оставила ему ребенка, и он повез дочку к родственникам в деревню, а куда — неизвестно. Взял на десять дней отпуск и уехал.

— Может быть, этот Крючков что-нибудь знает?

— Может быть, — нехотя Киселев добавил: — Судился он за хулиганство, да и со Славиным его частенько встречали.

— Нужно его разыскать, — решил Дорохов.

Они еще походили по двору и направились в городской отдел. По дороге Дорохов спросил:

— Где у вас помещается заводская дружина?

— Штаб во Дворце культуры.

— Далеко?

— Да нет, будем проходить мимо.

— Давайте заглянем! — предложил Дорохов.

Капитан замялся, видно, ему не очень хотелось идти к дружинникам, и попросил:

— Может быть, в другой раз? Скоро восемь часов, а мне сегодня надо проверять постовых милиционеров.

— Тогда идите, — кивнул Дорохов, — я один зайду.

Дворец культуры, как и все здания вокруг, был новым. У парадного входа крикливые афиши сообщали о танцах под радиолу и о том, что входной билет стоит полтинник, а длинноволосая девушка с огромного щита оказалась Евой, которой хочется спать. Полковник, познакомившись с репертуаром, вздохнул, покачал головой и направился к более скромному входу с надписью, выполненной на окантованном стекле: «Штаб народной дружины завода».

В просторной комнате вдоль стен были расставлены стулья. Буквой Т стояли два стола, один небольшой, письменный, а другой длинный, почти во всю комнату.

За маленьким столом сидел мужчина лет двадцати пяти — двадцати восьми, который довольно сердито что-то возражал обступившим его дружинникам. Их было много, человек двадцать, но все были настолько увлечены спором, что никто не заметил появления Дорохова. Он прислушался. Бойкий паренек лет девятнадцати рассказывал:

— Нет, ты посуди сам. Я им вчера говорю — нужно соблюдать порядок, а они мне в ответ: «Пошел ты... сами сначала научитесь порядку». Я предлагаю идти в штаб, а один из них спрашивает: «А если я не пойду, что, бить будешь?»

— Подожди, Звягин, — перебил его здоровенный парень. Он был старше первого года на три-четыре и казался самым высоким среди собравшихся.

— Нужно что-то придумать, Рогов. С того дня, как все это случилось, шпана просто распоясалась. На что уж меня все слушались, а сегодня в обеденный перерыв подходят в столовке два пьянчуги, из тех, кто крутятся возле беседки, и так нахально спрашивают: «Допрыгались, дружиннички? Вас еще не разогнали? Зря! А то вы хуже бандитов стали».

— Ну и что же ты им, Кудрявцев, ответил? — спросил Рогов.

— А я им сказал: пусть не надеются. Дружина как была, так и будет, и это мы ихнюю компанию разгоним, а если нужно будет, то и беседку разберем.

Другой дружинник подхватил:

— Правильно сказал Кудрявцев, дружина была и будет. Но нам нужно что-то срочно предпринять. Тебе бы, Евгений, в городском штабе посоветоваться. Может, в партком сходить. Наша дружина вот уже который год первенство в городе по общественному порядку держит, а тут такой случай... Я считаю, что ослаблять работу мы не имеем права.

— Да! Как же дальше? — к столу протиснулась худенькая девушка невысокого роста. — Нет, ты скажи, Женя, — спросила она Рогова, — как нам быть дальше? Позавчера вечером иду через сквер мимо беседки, там человек десять ребят, пьют водку и под гитары орут песни. Увидели меня и зовут: «Зинуха, заходи, выпей с нами за упокой души Сереги-парикмахера, а заодно и за упокой своего приятеля — его ведь все равно расстреляют». А потом спрашивают: «Правда, что скоро дружину разгонят?»

Все зашумели. Кто-то предложил всем вместе всыпать хулиганам по первое число. Кто-то посоветовал посылать в обход дружинников не как обычно, парами, а пятерками. Одна из девушек сказала, что двое из ее группы — Лида Ермилина и Жора Старков — решили уйти из дружины.

Рогов встал.

— Пусть уходят Старков и Ермилина, пусть и другие испугавшиеся бегут из дружины — держать не будем. Был я сегодня в городском комитете партии, был и в штабе города. Там сказали, что коллектив завода доверил нам охрану общественного порядка в микрорайоне и никто нас этого доверия не лишал. — Он хотел добавить еще что-то, но заметил Дорохова и с недовольством спросил: — Что вам, товарищ?

— Вы начальник штаба? — осведомился Дорохов.

— Да.

— Я к вам.

— У вас что-нибудь срочное? Может быть, зайдете в другой раз?

Полковник достал из бумажника сложенный вчетверо листок и протянул Рогову. Тот взял его, развернул, быстро прочитал и подошел к Дорохову. Бегло взглянул на протянутое удостоверение личности, сильно пожал полковнику руку и повернулся к дружинникам.

— Ребята! Полковник милиции Дорохов приехал из Москвы, чтобы разобраться с делом Олега.

Дружинники обступили их.

Зина Мальцева тоже было хотела подойти к ним, но, заметив на столе оставленный Роговым листок, остановилась, взяла его в руки и стала читать. Это была телеграмма: «Москва. Начальнику уголовного розыска Советского Союза. Лучший дружинник комсомолец Лавров, защищаясь, убил нападавшего. Его арестовали, ему не верят. Просим затребовать дело, объективно разобраться. Секретарь комитета комсомола завода Зверев. Начальник штаба дружины Рогов». Наискосок на бланке была наложена резолюция: «Дорохову А. Д. Немедленно вылетайте. Изучите все на месте. Исполнение доложите».

Зина решительно растолкала ребят, подошла к Дорохову и с надеждой спросила:

— Олега освободят?

Он предложил:

— Давайте поговорим, ребята, только по очереди. Несколько слов скажу я, а потом — вы.

В комнате воцарилась тишина. Дорохов коротко рассказал, что ознакомился с делом, разговаривал с Олегом, был на месте происшествия, но сделать выводы еще не может и не знает, можно ли верить Лаврову.

Заговорило сразу несколько человек:

— Лаврова мы знаем давно. Некоторые даже учились с ним в школе. Вместе работаем на заводе, занимаемся спортом, ходим в институт. Вот уже три года в одной дружине. Лаврову мы верим. Если он говорит, что у парикмахера был нож, значит, нож был на самом деле.

— Тогда у меня просьба, — Дорохов окинул взглядом внимательно слушавших дружинников. — Помогите отыскать этот нож, — и обратился к Рогову: — Если у вас есть минут тридцать-сорок, проводите меня, пожалуйста.

Когда Дорохов попрощался с ребятами, к нему подошел молодой человек, который в отличие от остальных не принимал участия в общем споре, и доложил:

— Я — инспектор уголовного розыска городского отдела лейтенант Козленков. Прикреплен к заводской дружине, а сейчас работаю по делу Лаврова. Слышал о вашем приезде, но представиться не успел.

— Отлично, — Дорохов пожал инспектору руку и предложил: — Пойдемте вместе с нами, нужно поговорить.

Уже выходя из комнаты, Дорохов почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд.

— Вас, кажется, зовут Зина?

— Да.

— Когда вы завтра освободитесь?

Девушка смутилась.

— Я в отпуске, часов в двенадцать буду свободна.

— Ну и прекрасно. Как освободитесь, приходите ко мне в городской отдел.

Дорохов и его спутники подошли к жилому дому, стоявшему рядом с кинотеатром.

— Может быть, товарищ полковник, вам лучше без меня зайти к Лавровым? Думаю, что нас с Киселевым им видеть не очень приятно. Я подожду вас внизу.

Дорохов согласился с Козленковым. Вдвоем с Роговым они поднялись на лифте на пятый этаж и остановились у двери, обитой черным дерматином. На маленькой медной табличке было выгравировано: «Лавровы». Рогов позвонил и, услышав за дверью женский голос, попросил:

— Калерия Викторовна, это я, Рогов. Можно к вам на минутку?

Дверь открылась. При виде Рогова и незнакомого мужчины женщина непроизвольно запахнула ворот домашнего халата.

— Есть что-нибудь новое? — ее голос дрогнул.

— Полковник Дорохов приехал из Москвы, хочет побеседовать с вами, — объяснил Рогов.

— Коля, к нам Рогов с товарищем, прими, — сказала женщина кому-то в глубину квартиры, а сама скрылась за одной из дверей.

В прихожую вышел высокий, худой мужчина. Поздоровался с Роговым, лаконично представился Дорохову и провел их в просторную комнату. Подошел к столу, заваленному бумагами, и остановился, словно не зная, занимать ли ему гостей разговором или продолжать работать. Молчание явно затягивалось, но вскоре появилась переодевшаяся хозяйка. Она непринужденно протянула Дорохову руку. «Какое хорошее лицо, — подумалось ему. — А Олег очень похож на мать».

Дорохов дал прочесть Лавровым телеграмму, посланную Роговым, и рассказал о цели своего приезда.

— Так вы хотите найти истину... — иронично протянула Калерия Викторовна. — А вот местные товарищи считают, что она у них в кармане...

Дорохов несколько изменил направление разговора:

— Расскажите мне об Олеге. Как он рос, чем увлекался. В общем, какой он?

— Олег у нас самый младший, — тихо начала она. — В детстве был болезненным, к тому же у него плохо со зрением — сильная близорукость...

Дорохов вспомнил прищуренные глаза парня. Осторожно спросил:

— А он постоянно носит очки?

— Постоянно, — вздохнула мать. — У него минус четыре. Очки он надел еще во втором классе. Дети в таком возрасте иногда бывают жестоки: «Очкарик да очкарик». Олег самолюбив. Тогда у него и появилось желание стать сильным. С тринадцати лет начал заниматься самбо. Два года его не принимали в секцию, но потом уступили его упорству.

Дорохов внимательно слушал и одновременно старался решить новую задачу. Если Олег плохо видит, то мог ли он рассмотреть нож? При плохом зрении он мог принять за него что-то другое. Не тут ли разгадка?

Калерия Викторовна рассказывала, с каким упорством сын «вырабатывал характер».

— Терпеть не мог домашнюю работу: «ни уму, ни сердцу», а делал.

Она понимала, что увлекается подробностями, но не могла остановиться и говорила о друзьях сына, о недавно возникшей привязанности. Рассказала, что Олег дружит с Зиной Мальцевой, что она часто бывает у них, а когда случилось это несчастье, взяла отпуск и почти все дни проводила здесь. Хорошая девушка: добрая, ласковая, отзывчивая.

— Лера, может быть, мы предложим нашим гостям чаю?

Дорохов сумел отговорить хозяйку:

— Уже скоро одиннадцать, нам пора идти, а хотелось бы еще поговорить... Скажите, Калерия Викторовна, какой у Олега характер — мягкий, уравновешенный, вспыльчивый?

— Трудно определить человека однозначно. Добрый? Да. Когда нужно быть добрым, но не без разбора, не слюнтяй. Честный? Я уверена, что да.

— Он действительно никогда нам не лгал, — подтвердил отец Олега.

— У меня еще вопрос. Часто ли Олег возвращался домой поздно? И всегда ли трезвым?

— Олег не пьет. Один окулист сказал ему, что от алкоголя ухудшается зрение. Потом самбо — спорт не любит пьяниц.

— Ясно. Вы, конечно, понимаете, что сказать что-нибудь о деле я просто еще не в состоянии, но истину мы все-таки отыщем, — Дорохов улыбнулся. — Вы мне обязательно звоните.

Дорохов знал, что вещи иногда могут рассказать о своем хозяине очень много. Прежде чем уйти, он попросил разрешения взглянуть на комнату Олега.

Узкая комната показалась Дорохову почти пустой. Здесь не было ни картин, ни дорогих портьер, как в других комнатах. Небольшая тахта, письменный стол, над ним — книжные полки. Рядом с дверью — секция шведской стенки, на деревянной платформе — боксерская груша, на полу — несколько пар гантелей разного веса. На столе лежало несколько общих тетрадей, технический справочник, две авторучки. Казалось, хозяин комнаты только что вышел, скоро вернется и снова сядет за конспекты. Дорохов посмотрел книги: «Философия», учебник по сопротивлению материалов, англо-русский словарь. На другой полке выстроились книги по спорту: учебник по дзю-до, выпущенный в тридцатых годах, толстый современный учебник по самбо, книги по боксу, гимнастике и даже по стендовой стрельбе. Художественной литературы не было. Калерия Викторовна, наблюдавшая за Дороховым, объяснила:

— Здесь у Олега только учебники и книги по спорту. Вся наша библиотека помещается в коридоре. Он много читал, но говорил, что хорошая книга на полке мешает ему заниматься, отвлекает.

«Серьезный парень», — подумал Дорохов об Олеге, выходя из квартиры Лавровых.

— Обратили внимание, Александр Дмитриевич, что Лавров немного прихрамывает? — спросил Рогов.

— Да, заметил.

— У Николая Федоровича нет левой ступни. Его ранили под Берлином, за несколько дней до конца войны. Хороший он человек, и она славная. В прошлом году ей заслуженного врача РСФСР присвоили. Тяжко им, тяжко потому, что уж очень верят сыну.

— Да, верят, — согласился Дорохов. — Слушайте, Женя, я отнял у вас целый вечер, а мне хочется побывать на месте происшествия. Понадобится еще час. Мы с Козленковым на службе, а вот вы — другое дело. Вы не торопитесь?

— Да что вы, — обиделся Рогов, — но, может быть, я лишний?

— Нет, конечно, пойдемте, — улыбнулся Дорохов.

Втроем они направились к дому, где был убит Славин. Козленков и Рогов вели полковника проходными дворами, и поэтому пришли быстро. Дорохов взглянул на часы. Двадцать три часа тридцать минут. Почти то же самое время. Арка была ярко освещена, во дворе горели люминесцентные лампы. Дорохов припомнил, что в тот вечер шел дождь. Сегодня дождя не было. Они прошлись по двору, подошли к подъезду, где жил Степан Крючков, а потом направились к арке. Дорохов попросил Козленкова снова вернуться к подъезду, немного постоять там, а потом идти к Рогову. Рогова он послал в арку. Сам отстал, вошел в беседку, потом направился к клумбе. Зачем-то пробрался в кусты жасмина, росшие в центре двора, подождал, пока Козленков подошел к Рогову, и, крадучись, приблизился к ним. Под аркой спросил Рогова, видел ли тот, где он шел. Рогов не понял и извиняющимся тоном ответил, что наблюдал за Козленковым, а Дорохова не заметил. Полковник еще раз вернулся в центр двора, что-то поискал на земле, но потом, безнадежно махнув рукой, возвратился к своим спутникам.

Нужно сказать, что у Александра Дмитриевича была своя особенность, свой пунктик. Начиная работать по какому-то новому делу, он обычно по нескольку раз бывал на месте, где совершилось преступление. Сообразуясь с обстановкой, пытался мысленно воспроизвести картину случившегося. Понять и разобраться в действиях человека, решившего совершить преступление, а потом представить все его дальнейшие поступки. На месте всегда лучше думалось. Вот и сейчас он пытался найти то, чего не заметил днем. Искал, ничего не находил, но кое-какие предположения у него появились...

Обратно возвращались молча. Шли через сквер. Около опустевшей беседки, той самой, в которой собирались хулиганы, остановились. Дорохов предложил:

— Посидим, покурим?

Первое, что бросилось в глаза, — чисто выметенный пол. Ни окурков, ни пыли. Рогов заметил удивление Дорохова и улыбнулся.

— У них тут свой порядок. Где-то в кустах прячут веник, ведро, тряпку, стаканы, а то и закуску. Когда расходятся, по очереди, но, конечно, не те, кто верховодят, убирают.

— А Славин бывал здесь? — вдруг спросил Дорохов.

— Бывал, — ему ответил Козленков. — Здесь многие бывают. Соберутся выпить — и сюда. Беседка у них называется «подожди немного».

— Оригинально, — усмехнулся Александр Дмитриевич. — Ну, так вот, дорогие мои коллеги, о Лаврове. Все, что есть в уголовном деле, удивительно четко работает против него. Вот посудите. Лавров говорит, что парикмахер был пьян. По заключению биологической экспертизы, в организме Славина алкоголь полностью отсутствует. Лавров говорит, что был нож, а его никто не видел. Есть и третье, не менее важное обстоятельство. Лавров говорит, что Славин хотел его убить. Но за что, не знает. И никто этого не знает.

— Так вы, Александр Дмитриевич, Олегу не верите? — не выдержал Рогов.

— При чем тут это — верю или не верю? Я говорю о фактах, имеющихся в деле, и все они — против Лаврова. Криминалисты, следователь, прокурор, наконец суд, в первую очередь рассматривают факты.

— Так что же делать?

— Набраться терпения и искать новые факты. У меня есть кое-какие сомнения... — медленно проговорил Дорохов.

— Какие именно?

— Понимаете, товарищи, Лавров, как говорят юристы, мог добросовестно заблуждаться. А вдруг ему только показалось, что у Славина был нож? Ведь могло случиться и так, все-таки у него плохое зрение.

— Если считать, что нож Лаврову привиделся, то как же быть со словами? — Рогов встал. — Ведь парикмахер прямо сказал, что убьет Олега. На слух-то Олег не жалуется.

— Хорошим слухом, Женя, тут не отделаться. Сколько у вас в дружине ребят?

— Около трехсот. В активе — больше сотни. Двадцать человек я выделил в помощь Николаю, — он кивнул в сторону Козленкова.

— Тогда давайте сделаем так. Вы, товарищ Козленков, пригласите завтра вечером своих помощников в городской отдел. Днем, надо полагать, они на работе? И вы, Женя, приходите. Договорились? — Дорохов взглянул на часы. Было около часа. — Ну, что? По домам? Как говорится, утро вечера мудренее.

— Вы, товарищ полковник, в гостиницу? — спросил Козленков.

— Да.

— Если позволите, я вас провожу, мне по пути.

— Идемте.

Они попрощались с Роговым и медленно побрели по аллее.

Шли молча. Дорохов присматривался к своему спутнику, а тот, видимо, ждал вопросов. Полковник хотел представить себе, что за человек этот инспектор. Он знал, что для работника уголовного розыска важна выдержка, а Козленкову в сдержанности не откажешь. То, что он сам решил не идти в квартиру Лавровых, не желая мешать беседе, Дорохову понравилось, и он расценил это как проявление такта. Нравилась и спортивная подтянутость Козленкова.

— Что вы думаете о деле Лаврова? — спросил полковник.

Козленков, не задумываясь, ответил:

— Верю Лаврову. Только никак не пойму, почему Сергей хотел его зарезать? Я Олега знаю чуть ли не с детства. Знаю и Сергея. Мы ведь почти ровесники. Все мы тут друг друга знаем. Олег честный малый.

— Считаете, что Лавров говорит правду?

— Да.

— А почему Киселев думает иначе?

— Киселев? — Козленков как-то замялся, стал говорить медленнее, подбирая слова. — Знаете, Захар Яковлевич к молодым людям относится по-своему. Он терпеть не может тех, кто носит длинные волосы. В его представлении все они — балбесы и пижоны. Ходят с гитарами и поют — плохо. Носят расклешенные брюки — еще хуже. Он часто повторяет, что в его время молодежь была не такая. Потом, прокурор сказал: «Давайте доказательства». Мы стали их искать и не нашли. Киселев решил, что этих доказательств нет вообще. И еще одно. Захар Яковлевич постоянно имеет дело с закоренелыми преступниками или негодяями, которые скрываются от собственных детей. Может быть, он потерял веру в человеческую порядочность? — Козленков задумался, а потом предложил: — Вам бы, товарищ полковник, с Афанасьевым, с нашим начальником уголовного розыска, поговорить. Правда, он в больнице.

— А разве он знает об убийстве Славина?

— Знает. Я к нему потихоньку от врачей хожу. Это он мне велел вместе с дружинниками искать нож и свидетелей. И сегодня я у него был. Рассказал о вашем приезде. Он обрадовался.

Дорохов и Козленков подошли к гостинице. Прощаясь, полковник попросил инспектора с утра быть в городском отделе. Ему явно понравился этот молодой человек.

Дежурная по гостинице, пожилая женщина, передавая Дорохову ключ, сказала, что около десяти часов вечера ему звонил капитан Киселев.

— Он что-нибудь просил передать?

— Нет, только спросил, возвратились вы или нет, — женщина помедлила. — У нас в гостинице душ работает круглые сутки... Есть электрический чайник... Если хотите...

— Спасибо. С удовольствием. Сначала душ, а потом чай.

В своем номере Дорохов открыл окно и дверь на балкон, заглянул в чемодан. Обычно там всегда оказывалось что-то съедобное. Дома знали его манеру. Знали, что, взявшись за новое дело, он пропустит обед, ужин, и подсовывали всякую снедь. И на этот раз Александр Дмитриевич обнаружил два целлофановых пакета: в одном была сухая колбаса, кусок сыра, шпроты и сардины, в другом — домашнее печенье, жестянка с чаем и конфеты.

Александр Дмитриевич взял один пакет, запер номер и спустился на первый этаж к дежурной. Женщина удивленно взглянула на сверток в руках Дорохова и сказала, что думала, полковник будет пить чай у себя в номере. Но Дорохов ответил, что чаевничать лучше всего вдвоем.

Женщина накрыла салфеткой маленький столик, поставила два стакана в подстаканниках, тарелки с фаршированным перцем и домашними пирожками и ушла за чайником.

Когда чай, темный, точно устоявшийся гречишный мед, был разлит по стаканам, полковник предложил:

— Давайте знакомиться. Меня зовут Александр Дмитриевич.

— Знаю, знаю, — перебила женщина. — Дорохов, полковник милиции, прибыл к нам из Москвы, срок командировки неизвестен. Заглянула в вашу карточку. Меня зовут Нина Николаевна. Я дежурный администратор. В этой гостинице работаю уже лет двадцать. Начала еще в старой, тогда это была не гостиница, а дом приезжих, — Нина Николаевна отхлебнула чаю. — Вы к нам по делу Лаврова? — Дорохов кивнул. Нина Николаевна спохватилась: — Берите, пожалуйста, перец, пирожки, не стесняйтесь.

Дорохов положил себе перца, взял пирожок, стал с удовольствием есть. Нина Николаевна продолжала:

— Обоих я знаю. Сергей у нас тут в парикмахерской поначалу работал, года три как перешел в салон. Ничего был парень. Раньше они с матерью в соседнем бараке жили. Очень убивается женщина. Вчера встретила в магазине, идет вся в черном и сама черная... Мы с ней чуть не столкнулись, а она меня и не заметила. Жалко мне Сергея. Погиб уж больно глупо. Не знаю, что у них там с Олегом получилось. Люди разное говорят...

— Что же все-таки говорят, Нина Николаевна?

— Разное. Вам-то лучше знать, что правда, а что болтовня.

— Не успел я еще узнать-то. Только ведь приехал, сами знаете.

— Ну, одни рассказывают, что Сергей хотел расправиться с дружинником, только за что, никто не знает, а кто-то болтает, будто видел, как Сергей следил за Лавровым.

Дорохов насторожился, отставил стакан и хотел что-то спросить, но, видимо, решил дать Нине Николаевне высказаться до конца и продолжал слушать с еще большим вниманием.

— Другие ругают дружинников, мол, они распоясались, людям прохода давать не стали, нарочно убили парикмахера. Пристали к пьяному и били до тех пор, пока тот не скончался. Что здесь правда, что нет — не знаю. А Олег с моим внуком вместе учился, раньше часто бывал у нас. Парень он честный. В мать. Отца-то я мало знаю, а мать Олега, Калерия Викторовна, наш участковый врач. Справедливая женщина.

— Нина Николаевна, а кто рассказывал вам насчет того, что Сергей следил за дружинником?

— Кто-то говорил, но кто, убейте — не помню.

— Может быть, припомните?

— Если припомню, скажу обязательно.

Чайник опустел. Женщина стала убирать со стола. Дорохов поблагодарил ее, поднялся в номер и улегся в постель.

Он долго ворочался, изо всех сил старался заснуть, пробовал считать, вспоминал стихи. Ни один из способов не действовал. Чай? Чепуха... Что-то другое не давало ему покоя, вспоминались обрывки разговоров, лица, но все это забивала какая-то навязчивая мысль. Какой-то вывод, которого он, Дорохов, еще не сделал. За окном посветлело. Часы показывали без нескольких минут четыре.

Решение пришло внезапно. Дорохов вскочил, умылся и вышел из номера. Нина Николаевна удивленно взглянула на часы и, открывая парадную дверь, не вытерпела:

— Что это вам не спится?

— Видно, уж слишком крепкий чай был, поброжу немного и вернусь.

Дорохов быстро пересек пустую улицу, прошел под той самой аркой, где был убит Славин, и, не задерживаясь, вошел во двор. Миновав беседку, направился к кустам жасмина. Он стал медленно обходить их, пробрался в самую гущу. Там оказалась маленькая свободная площадка. Наверное, здесь не раз прятались мальчишки, играя в казаков-разбойников. Верхние ветки кустов были довольно редкими. Они полностью закрывали Дорохова и вместе с тем позволяли видеть весь двор: подъезд, где живет Крючков, и тротуар, идущий вдоль дома. Он опустился на корточки и обнаружил, что и внизу голые ветки не закрывали обзор. Чахлая трава была почти вытоптана, несколько молодых побегов жасмина сломано и засохло. Выше некоторые ветки также были надломаны. Ветки были сломаны на уровне его глаз, и Дорохов решил, что для мальчишек это высоковато. Придя к выводу, что в кустах кто-то прятался, полковник стал осматриваться. Нашел несколько окурков, но, рассмотрев, отбросил: за неделю они не могли приобрести столь древний вид. Нашел старую, со сломанными зубьями, расческу: она, видимо, тоже лежала здесь давно. Расширяя круг поисков, Дорохов выбрался из кустов и заметил небольшой шарик скомканной бумаги. Он поднял его, развернул, расправил и прочел: «Холодок. Москва. Фабрика Бабаева». Немного в стороне валялась еще одна скомканная обертка. Он хотел развернуть ее, но раздумал и снова забрался в кусты. Прикинув направление, в котором оказались конфетные обертки, был вынужден повернуться лицом к арке. Размахнувшись как можно сильнее, бросил скомканную обертку и, проследив за полетом, отправился ее искать. К величайшему удивлению Дорохова, рядом на земле лежал еще один тугой шарик. Бережно спрятав их в сигаретную коробку, полковник долго бродил вокруг кустов, но ничего больше не нашел. Теперь его интересовало, были ли конфеты в карманах Славина? Он хорошо помнил все, что было записано в протоколе: ключ, зажигалка, пачка «Беломор-канала», в которой осталось четыре папиросы, любительские права на управление автомобилем, тридцать два рубля денег. Но те, кто составлял протокол осмотра, могли и не записать, что в кармане была конфета или скатанная шариком обертка...

Гостиница уже просыпалась. Возле дежурного администратора стояло несколько человек, оформлявших документы, и Дорохов проскользнул мимо Нины Николаевны незамеченным. У себя в номере полковник выключил репродуктор, который должен был вот-вот заговорить, и, улегшись в постель, мгновенно заснул.

Утро началось для Дорохова с сюрприза. Только он достал из сейфа дело и стал читать протокол осмотра места происшествия, где описывалось содержимое карманов Славина, как вошел капитан Киселев. Он вынул из папки несколько исписанных страниц и, не скрывая удовольствия, положил их перед Дороховым.

— Бросьте вы, Александр Дмитриевич, перечитывать эти материалы, там все ясно, все известно. Почитайте-ка вот эти протокольчики.

Дорохов молча взял документы. Это были показания свидетелей. Первым лежал протокол допроса слесаря Бориса Воронина, 19 лет, ранее не судимого, не женатого и т. д. Воронин рассказал:

«3 августа этого года я вместе со своим приятелем Левой Капустиным пошел в кино. По окончании сеанса вместе с остальными зрителями стали выходить на улицу. В толкучке случилось так, что какая-то девушка споткнулась о мою ногу и упала. Я стал ее поднимать, но в этот момент к нам подошли дружинники, несколько раз ударили меня и Капустина, скрутили нам руки и отвели в штаб. Особенно нахально вел себя дружинник в очках. Фамилию его я не знаю, но, если нужно, могу узнать. Называли его Олегом. Этот дружинник сбил Капустина с ног, а меня схватил за руку и вывернул ее так, что она болит до сих пор. Сначала нас привели в штаб, потом отправили в милицию, а утром народный суд мне и Капустину дал по 15 суток за мелкое хулиганство. Еще раньше Капустин мне рассказывал, что среди дружинников есть несколько человек, которых нужно опасаться: Кудрявцева из общежития, он гирями занимается, и одного очкарика (последнее слово было зачеркнуто, а в низу страницы исправление оговорено: зачеркнутое «очкарик» не читать)...»

«Ну и ну», — подумал Дорохов.

— Кто допрашивал? — спросил он у Киселева.

— Сам, товарищ полковник.

Дорохов стал читать дальше: «...дружинника, который носит очки, он неоднократно бил наших ребят. Есть и еще несколько таких, которые действуют кулаками». Дальше шла служебная фраза: протокол записан правильно — и подпись Воронина.

В следующем протоколе были зафиксированы показания Льва Капустина. В анкетной части сообщалось, что ему 17 лет 9 месяцев и он работает учеником на заводе. Судим за кражи два раза. Эти показания были несколько подробнее: «Дружинника в очках — Лаврова я знаю почти полгода. Он меня просто ненавидит. Где бы я ни появился, он ко мне все время придирается. Несколько раз прогонял со сквера, из Дворца культуры. Мало того, он сказал и другим дружинникам, чтобы и те меня задерживали и приводили в штаб. Лавров при всяком удобном случае бил ребят. 3 августа он пристал ко мне и моему приятелю Воронину за то, что мы нечаянно толкнули девушку. Бориса Лавров ударил, а меня, когда я хотел заступиться, отбросил в сторону. Я отлетел на несколько метров, упал и сильно расшибся. Потом мы же оказались виноватыми, нас привели в суд и дали по пятнадцать суток...»

— Значит, все это произошло за три дня до убийства Славина?

— Точно!

— Как разыскали этих свидетелей?

— Они сами попросились ко мне на прием и дали показания. Они сидят тут, у нас. Отбывают наказание за мелкое хулиганство.

— Понятно.

— Вот видите, Александр Дмитриевич, Лавров-то рукоприкладством давно занимается. Поискать — наверное, были и другие такие же случаи. На их фоне убийство Славина будет выглядеть совсем иначе.

Но Дорохов снова вернулся к протоколу осмотра и спросил:

— Скажите, Захар Яковлевич, вы не знаете, всё ли записали в протокол из того, что обнаружили в карманах Славина?

Киселев удивленно пожал плечами.

— Конечно, всё. Я сам был на месте.

— А где одежда Славина?

— Вернули матери. Всё вернули. Да вы посмотрите, в деле должна быть расписка.

Дорохов перелистал несколько страниц, нашел расписку, прочел ее и предложил:

— Давайте съездим с вами домой к Славину.

— Тут нечего ехать. Это совсем рядом. В квартире я у них не был, но дом знаю. А что вы там хотите найти?

— Ничего особенного. Хочу посмотреть... Поговорить...

Киселев собрался забрать показания Капустина и Воронина, но Дорохов попросил:

— Оставьте. Еще разок прочту.

В кабинет вошел Козленков.

— Пришли? Вот и отлично. У меня к вам просьба: пока мы с Захаром Яковлевичем ходим к матери Славина, познакомьтесь с этими показаниями и соберите все данные о ребятах.

Козленков взглянул на протоколы.

— Я их обоих знаю, товарищ полковник!

— Еще лучше, но все-таки поинтересуйтесь. Мне хотелось бы иметь о них самые свежие данные.

Славины жили в пятиэтажном доме, в микрорайоне, который ничем бы не отличался от других, если бы не обилие зелени. Нет, здесь росли не тополя и липы. Дома окружал настоящий фруктовый сад. Плоды оттягивали ветки и, конечно, были соблазном для детворы. Киселев объяснил:

— Тем жильцам, которые получили квартиры на первых этажах, выделили под окнами крохотные участки земли вместо балконов. Ну, а заместитель председателя исполкома у нас мастер на всякие благоустройства. Собрал всех первоэтажников, помог достать саженцы, консультации разные организовал. И вот результат. Сначала с мальчишками беда была, а потом и они увлеклись, всяких кормушек птицам понастроили. У нас в городе таких вот районов несколько и, знаете, здесь меньше хулиганства, меньше пьянок. Думается, что садоводство — очень доброе дело.

Дорохов не ответил. Не потому, что не разделял мыслей Киселева, просто он обдумывал предстоящую беседу.

Им открыла худая женщина в черном кружевном платке. На ее землистом лице выделялись лишь темные провалы глаз. Стоя в дверях, она невидящим взглядом скользнула по лицу Дорохова, но, заметив Киселева, преобразилась, вся как-то подобралась, а глаза стали злыми.

— Что надо? Загубил со своими подручными сына, а теперь мне покоя не даешь. Что, Лаврова выгородить хочешь? — ее хриплый голос перешел почти в крик. — Не дам, не позволю! До Москвы дойду, а правды добьюсь! — И, обратившись к Дорохову, тихо и горестно запричитала: — Одна я осталась, совсем одна. Убили Сереженьку-то.

Она закрыла лицо концом платка и устало прислонилась к косяку.

Киселев повысил голос:

— Успокойся, Степановна. Мы к тебе по делу. Вот полковник из самой Москвы приехал, поговорить с тобой хочет.

— О чем говорить-то? Теперь Сереже никакие разговоры не помогут. Ну, раз пришли, проходите, — и она, посторонившись, пропустила их в коридор.

Квартира была двухкомнатной. Первое, что бросилось в глаза Дорохову, это чистота и полосатые домотканые половики. Они закрывали пол в коридоре, устилали довольно большую, видимо, парадную комнату.

Хозяйка повела их на кухню. Здесь тоже лежали половики, и чуть ли не половину кухоньки занимал большой сундук с постелью.

Хозяйка вытащила из-под стола табуретки и жестом пригласила присесть.

— Да, Матрена Степановна, я понимаю ваше горе, тяжело вам, очень тяжело, но и нас вы должны понять, — начал Дорохов, с участием глядя на женщину, присевшую на край сундука. Ее большие, жилистые руки безвольно свисали вдоль туловища. — Трудно небось сына-то было растить?

— А то легко. Вот Афанасьев знает. На его глазах рос.

— Не балова́л?

— Как не балова́ть, балова́л, конечно. Так ведь одна я его поднимала, мой-то на фронт ушел, а Сергей родился уж без него. Работала я. День и ночь на заводе. Присматривала за ним бабка, а ей тогда было чуть не восемьдесят лет. Как же ему было не балова́ть! И из дому бегал. Побежишь, когда есть-то нечего... После армии самостоятельным стал. Работу хорошую, чистую нашел. И зарабатывал неплохо. Бережливый был, деньги-то домой приносил, не пьянствовал. Давно бы уж женился, да хотел сначала автомашину купить. Говорил, будет жена — ей на тряпки подавай, дети пойдут — тоже деньги нужны. И права получил еще в прошлом году, да вот на́ тебе, — старуха вытерла глаза.

— А друзья-то, друзья у него были? Хорошие ребята? — спросил Дорохов.

— Самостоятельный был, не таскался с парнями. А знакомые были, много, говорил: клиенты. Прошлый год я ему предлагала именины справить, когда ему 28 стукнуло, а он отвечает: «Чего деньги зря тратить, будет кругло, тридцать, тогда и справим», — женщина отвернулась: — Полтора года до тридцати не дожил...

— Я ведь у вас потому про друзей сына спрашиваю, чтобы узнать у них, может, между Сергеем и Лавровым вражда была или тот угрожал когда-нибудь вашему сыну. Ведь сами понимаете, что вот так, не из-за чего, нельзя убить человека.

— Нельзя или можно, не знаю. Знаю, что нет у меня теперь сына, убили. И кто убил, знаю. А угрожать моему сыну не за что. Ни он никому не угрожал, ни ему никто не угрожал. Мне не верите, поговорите с Жорой-парикмахером, вместе они работали, одно время ходили вместе.

— А нельзя ли взглянуть на комнату Сергея?

Женщина насторожилась и с неприязнью посмотрела на Дорохова.

— Зачем? Не дам в его вещах копаться. Пусть так и останется, как при нем было.

Дорохов успокоил ее, сказал, что посмотрит только с порога. Проходя мимо серванта, дольше, чем было удобно, смотрел на горку карамели в стеклянной вазочке. Потом вошел в комнату Славина, у дверей которой как страж застыла мать.

Комната оказалась маленькой, метров десять. Лишних вещей не было: небольшой шкаф для одежды, тахта, однотумбовый письменный стол, на котором лежал магнитофон «Романтик». В углу стояла радиола «Ригонда». На стене над тахтой были приколоты кнопками фотографии нескольких красавиц с журнальных обложек. На некоторых из них линии причесок были исправлены. «Модели», — решил Дорохов.

— Думала, женится, спальню ему тут оборудую. Уж и деньги накопила, хотела гарнитур подарить... Теперь вот памятник закажу...

Провожая Дорохова и Киселева, женщина добавила:

— Приходил к Сергею несколько раз механик с нашего завода, Костя Богданов. Серьезный человек. Спросите у него, какой был у меня сын, может, ему веры больше будет, чем мне.

Дорохов и Киселев молча шли по улице. Посещение матери убитого не прояснило ни единой детали, но оставило горький осадок в душе.

— Интересно бы заглянуть к этому Сергею в письменный стол, может быть, у него дневник есть? — проговорил полковник.

— Вряд ли. Кстати, мне в прокуратуре предлагали произвести в квартире Славина обыск.

— Ну и что же? — остановился Дорохов.

— Как что? Вы же сами видели, в каком состоянии мать Сергея. В лучшем случае она со своими жалобами не дала бы мне дослужить до пенсии, в худшем — сама попала бы в психиатрическую больницу. Ее на заводе знают — общественность горой за нее встанет. Да и какие у нас есть основания компрометировать покойного?

— Что же вы ответили прокурору?

— То же самое, Александр Дмитриевич, что и вам. Я отказался проводить обыск в квартире Славина, так как считаю это нарушением нашей законности.

Вернувшись в кабинет, Дорохов включил настольный вентилятор, опустил на окне шторы и пожалел, что не сделал этого перед уходом. На улице начало припекать, и кабинет, выходивший на солнечную сторону, нагрелся, словно печка.

Дорохов вздохнул и вытащил уже наполовину исписанный блокнот. После каждой командировки оставался у него такой блокнот — заполненный до конца (значит, дело шло не так уж и быстро) или наполовину, а то и меньше. Усевшись за стол, полковник вытряхнул из сигаретной пачки найденные ночью обертки от «холодка» и задумался. Итак, в карманах у Славина этих конфет не было, не было их и у него дома. Но, может быть, его кто-то угостил, может быть, он случайно купил их в каком-нибудь ларьке? Интересно, а не сохранились ли на этих обертках отпечатки пальцев?

В кабинет вошел Киселев.

— Захар Яковлевич! Нельзя ли вызвать сюда эксперта-дактилоскопа?

— Пожалуйста! — капитан направился к двери. Но Дорохов снял трубку и протянул ее Киселеву.

— По телефону. Пока эксперт придет, мы покурим. Много ли у вас нераскрытых преступлений? — неожиданно поинтересовался полковник.

— Да нет... В этом году повисли две квартирные кражи, одно мошенничество и хулиганство в сквере, возле той самой беседки. Вернее, не хулиганство, а драка с телесными повреждениями. Потерпевших двое, оба избиты, оба в больнице отлежали. Знают, кто их бил, а не говорят. Вот и все нераскрытые. С прошлого года у нас магазин один остался, трикотажный. Воры разных шерстяных вещей вывезли чуть ли не полмашины. По этому делу мы много работали, но все безрезультатно. Установили, что у преступников была машина, но какая именно, не знаем. Скорее всего, микроавтобус УАЗ или рижский РАФ. Всех своих перебрали, наверное, «гастролеры» какие-то. Этим делом сам Афанасьев занимался.

— А у соседей как?

— У соседей по-разному. В Степном районе всегда тишь да гладь, вот только в начале лета взяли магазин, тоже на машине.

— Раскрыли?

— Нет. Недавно я разговаривал с начальником райотдела, говорит, никак не найдут. А вот другой район, Железнодорожный, очень беспокойный. Райцентр — узловая железнодорожная станция, так что там проходной двор, преступлений много, и нераскрытые есть. Недавно магазин «Ткани» обворовали, взяли несколько рулонов дорогих материалов. Милиционер воров заметил и пытался задержать, но они машиной сбили его с ног и скрылись, а он с переломом бедра попал в больницу. Перед кражей преступники угнали «Москвич», потом бросили.

Киселев рассказывал, а Дорохов делал у себя в блокноте какие-то пометки. Оба и не заметили, как в кабинет вошла пожилая женщина.

— Вызывали, товарищ капитан?

— Как же, как же, просил. Позвольте представить вам, товарищ полковник, нашу криминалистическую науку — старший эксперт Анна Сергеевна Смирнова, тоже капитан милиции, великий специалист дактилоскопии.

— Ну, уж и великий, — улыбнулась Смирнова.

Дорохов пододвинул к эксперту найденные им бумажные шарики. Она достала пинцет и небольшое увеличительное стекло и, расправляя каждую обертку, стала их внимательно рассматривать.

— Что же вы хотите знать, полковник, об этих конфетах?

— Все, и главное, кто их съел, — усмехнулся Дорохов.

— Это криминалистике неизвестно, — в тон ему ответила женщина. — Я могу сказать вам только, что конфеты одной партии.

— Скажите, Анна Сергеевна, нельзя ли на этих бумажках отыскать следы пальцев?

— Думаю, что нельзя. Нет, следы здесь, бесспорно, есть, я их проявлю, но вот использовать эти отпечатки для идентификации личности нам не удастся. Во-первых, слишком мала поверхность. Во-вторых, бумага была настолько скомкана, что отпечатки папиллярных узоров наверняка стерлись.

— Ну что ж, нельзя так нельзя, — вздохнул Дорохов. — А жаль. Мне думается, что тот, кто съел эти конфеты, нас с Киселевым очень интересует. А вы, Анна Сергеевна, любите конфеты? Как вы думаете, за какое время можно съесть три или четыре «холодка»?

— Сказать трудно. Это дело вкуса.

— Товарищ полковник! — не вытерпел Киселев. — А при чем тут эти «холодки»?

— Откровенно говоря, — усмехнулся Дорохов, — этого я и сам пока толком не знаю. Кстати, поручите кому-нибудь из ребят узнать, есть ли эти конфеты в магазинах, и хорошо бы купить их десяток, а если их нет, пусть выяснят, когда продавались.

Едва Киселев ушел, в дверь кабинета осторожно постучали.

— Входите, входите, — дважды повторил Дорохов.

В комнату робко вошла девушка, Александр Дмитриевич не сразу признал в ней Зину Мальцеву. Она была совсем не такой, как вчера в дружине. Видно, ее покинула решительность. Дорохов подумал: словно школьница, только передника не хватает.

— Заходите, Зиночка, — он встал ей навстречу, подвинул стул и сам сел рядом. — Не смущайтесь, располагайтесь поудобнее. Поставьте свой роскошный портфель на пол — здесь вы ничем не рискуете, — ему очень хотелось вызвать улыбку на ее бледном лице. Но глаза девушки смотрели все так же грустно и даже с некоторым укором.

Дорохов взял у нее большой истрепанный портфель, удивился его тяжести и бережно поставил на пол.

— Ну, рассказывайте, — решительно сказал он.

— Я не знаю, что... — почти прошептала девушка.

— Как это — не знаю? — Дорохов повысил голос, увидев, что губы девушки задрожали. Он знал, что самый худший способ успокоения в таких случаях — жалость и сочувствие. — Женой стать собираешься, а не знаешь, какой у тебя жених. Ведь любишь?

— Люблю, — почти с вызовом бросила она.

— Ну и прекрасно, люби, если он, конечно, того заслуживает.

— Да как вы можете так говорить, когда... разве вы знаете его! Таких и нет больше. Это такой парень... Я из-за него и в институт не пошла.

— Времени на подготовку не оставалось?

— Да вы не так меня поняли, совсем не так. Если уж Олег сказал, что профессия должна быть как любовь — одна и давать такое же счастье, я ему не могла не верить.

— Ты права, девочка, если любишь свое дело, это великое счастье. Хотя и затрепали мы эти слова, — задумчиво сказал Дорохов.

— Ну вот, а он говорил, что нельзя выбирать профессию по принципу, где конкурс меньше или институт поближе к дому. Он говорил, что прощупать ее, эту будущую профессию, прочувствовать нужно, — Зина раскраснелась, ее серые глаза стали синими. — Вы думаете, Олег не мог сразу поступить в институт? Да он лучшим учеником в школе был, а пошел на завод. Говорил, что ему стыдно будет рабочим в глаза смотреть, если он со студенческой скамьи пойдет руководить ими, не умея молотка держать в руках. А он умел, кстати, куда больше, чем другие. Никакой работы не стеснялся. Он все удивлялся, почему многие из нас боятся, а то и стесняются «неинтеллектуальной» работы. Как он срамил нас!

Зина поймала взгляд Дорохова: — Вы, наверное, не верите мне. Но он такой, я ничего не придумала. Хотите верьте, хотите нет, — голос ее упал. — Я вот специально сейчас вспоминаю, что бы отрицательное в его характере или поступках найти, и ничего не могу ни придумать, ни вспомнить.

Телефонный звонок прервал разговор. Дорохов снял трубку.

— Товарищ полковник! Козленков докладывает. Разрешите зайти?

Александр Дмитриевич, подмигнув девушке, спросил:

— Как, нам Козленков не помешает? Ну и отлично. Заходите, пожалуйста.

Козленков появился тотчас, видно, звонил из соседнего кабинета, положил на стол тонкую папку и, поняв жест полковника, присел на стул.

— Тут мне Зина рассказывает об Олеге. Где у вас показания тех двух ребят? В папке? — Дорохов вынул оба протокола, подал их Зине, попросил прочесть.

Зина даже задохнулась от гнева.

— Стервецы, вот стервецы... извините, Александр Дмитриевич, никогда не ругаюсь, а тут такое...

— Да вы не волнуйтесь. Что, этих ребят и вы знаете?

— Не только знаю, но и была там, возле кинотеатра, когда их наша группа задержала за хулиганство. Они испортили людям вечер. Приставали к девушкам, ругались, у выхода из кинотеатра драку устроили. Встали, руки в стороны и начали девушек ловить, визг, задние напирают, передние падают. Мы никак не могли сквозь толпу пройти. Звягин кое-как пролез, схватил хулиганов за шиворот, а они вырываются. Капустин ударил Звягина по лицу, вырвался и бежать, его Олег задержал, но поскользнулся, и оба упали. Тут подоспел Карпов и я, мы своего подшефного — под руки и в штаб, а Воронина Звягин и девушки привели, Олег потом уже, позже пришел.

— Почему подшефного? — Дорохов перестал читать рапорт.

— Капустина в конце зимы из детской колонии освободили досрочно, он там за кражи из ларьков сидел. Ну, вот райком комсомола и поручил нашей дружине над ним шефство организовать. Вы вчера видели в штабе такого парня — Семена Кудрявцева? Вот его и определили шефом Капустина и к нему в бригаду устроили. Кудрявцев от своего подшефного первое время чуть не плакал. Ну, а потом как будто отношения у них наладились, и парень вроде к лучшему изменился. А тут встретились они с Борисом Ворониным... Оба только что экзамены в техникум сдали, на радостях выпили и пошли развлекаться в кинотеатр. Самое сложное было потом, когда акт стали составлять: думали мы, думали и решили все безобразия в акте не записывать. Про сопротивление не написали и про то, что Звягина они ударили.

— Это почему же?

— Кудрявцев просил. Да и мы с ним согласились. Если бы все написали как было, не видать бы Капустину техникума, ему бы за хулиганство не пятнадцать суток, а год дали.

— Пощадили, значит, филантропы...

Когда Зина уже собиралась уходить, Дорохов поймал ее нерешительный взгляд, переведенный с портфеля на него.

— Знаю, знаю. Передача?

Зина кивнула.

— Можно?

— Что там?

— Книга и так, кое-что я испекла.

— Оставляй на мой страх и риск.

Девушка ушла, и Александр Дмитриевич сразу же спросил Козленкова, что он думает по поводу показаний Воронина и Капустина. Тот пожал плечами.

— Наверное, этим парням все-таки попало.

— Как попало? — удивился Дорохов.

— Как вел себя с ними Лавров, не знаю, но то, что Кудрявцев всыпал Капустину, это мне известно. Вы, товарищ полковник, поговорите сами с Кудрявцевым и Роговым, тогда лучше разберетесь.

— Поговорю, обязательно поговорю. Со всеми. Насчет «холодка» вам удалось что-нибудь узнать?

— Нет у нас в продаже этих конфет. А вы курить хотите бросить?

— Да нет, не собираюсь. Хочу кое-что проверить. Соображение тут одно появилось.

Козленков достал блокнот, полистал его и прочел:

— «Холодки» были у нас в продаже два месяца назад. Наш торг 3 июня 1970 года получил 100 килограммов этих конфет. Передали их в два магазина, и там за два-три дня распродали.

Дорохов взглянул на часы. Шел третий час.

— Когда удобнее побывать у Афанасьева?

— Удобнее всего сейчас, — не задумываясь, ответил Козленков.

— Тогда идемте.

Дорохов и Козленков отыскали начальника уголовного розыска в саду. Ему запретили спать после обеда, и он, устроившись в беседке, сидел с пачкой газет. Афанасьев, видно, ждал их прихода. После знакомства и обмена положенными в таких случаях любезностями майор начал разговор.

— Очень рад вашему приезду, Александр Дмитриевич. Чувствую, что мои «сыщики» с этим делом запутались, а сам сделать ничего не могу. Перед ноябрьскими хотел грипп перехитрить, не обратил на простуду внимания, так с тех пор никак не выкручусь. Приду, немного поработаю — и опять то сердце, то давление. Сейчас врачи обещают, что еще дней 10-15 и выпишут, — Афанасьев в шутку поплевал через левое плечо, улыбнулся: — Не сглазить бы. Насчет Лаврова. Обоих я их знаю. Олега похуже, а Сережку Славина с детства. Раньше мы в одном бараке жили. С его отцом вместе в сорок первом ушли на фронт. В сорок четвертом вернулся я домой с белым билетом. Сережке уже три года исполнилось, а отец погиб, даже не узнав, что у него сын родился. Когда рос этот пацан, беды с ним Степановна натерпелась вдосталь. Да и мне досталось. После демобилизации я в уголовный розыск пошел. Сбежит Сергей из дома, соседка в слезы — и ко мне. И мы его ищем. То из Ленинграда его привезут, то из Белоруссии. Поначалу все ездил отца искать, а потом воровать стал. Дважды в колонии побывал. Мать извелась с ним вся, поседела. Уговорил я нашего военкома, и за полгода до срока взяли Сергея в армию. Домой вернулся он совсем другим человеком. Посерьезнел. Стричь, брить научился. Стал приличным мастером. Я его несколько раз проверял, думаю, как у него со старыми делами? Но нигде ничего. Выпивать иногда выпивал, в картишки поигрывал по мелочи. Года два назад мы с ним откровенно поговорили. Видно, передали ему дружки, что я им интересовался. Так он подошел ко мне на улице и говорит: «Вы, дядя Боря, не беспокойтесь, я больше в тюрьму не сяду, то все по молодости было». Степановна, мать Сережки, как встретит меня, все сына нахваливает: то он ей одно купил, то другое. Зарплату и там приработки какие, все до копейки отдавал. Что тут произошло, никак в толк не возьму.

Афанасьев помолчал, потянулся к сигаретам, что возле себя на скамейку положил Дорохов, потом отдернул руку и снова заговорил.

— У нас в уголовном розыске народу раз-два и обчелся. Я, Киселев и три инспектора. Одного из них вы знаете, — он кивнул в сторону Козленкова, — другой в отпуске, а третий уехал сдавать экзамены, в юридический поступает. Киселев у нас на розыскных делах постоянно сидит. Два других инспектора текущими делами занимаются, а мы с Николаем взяли себе работу с молодежью. Не знаю, как вы, а я считаю, важнее этой работы у нас нет. Не будет правонарушителей среди несовершеннолетних и молодежи — меньше окажется взрослых преступников. Ворами да грабителями становятся-то не сразу. Начинается с ерунды, с какой-нибудь мелочи, повзрослеют — за более крупное возьмутся. Смотришь: чуть ли не на глазах вырос преступник. Тогда его куда труднее исправить. Простите меня за прописные истины, но не все их понимают.

Афанасьев говорил с жаром, разволновался, и Дорохов пришел ему на помощь.

— Я полностью с вами согласен, Борис Васильевич.

— Это хорошо, а то есть такие, что думают иначе, говорят, нечего с ними цацкаться. В тюрьму их нужно сразу, тогда живо исправятся. А ведь среди таких парней есть много хороших, только жизнь у некоторых, бывает, не так складывается. Ну, а дружинники — основные наши помощники. Лаврова я помню. Сто́ящий, справедливый, выдержанный. Я ему несколько раз серьезные задания давал.

— Может, за эти задания с ним и хотели свести счеты? — спросил Дорохов.

— Все может быть, Александр Дмитриевич, но причем здесь Славин? Он у меня ни разу ни по одному делу, даже косвенно, не проходил. Если Сергей действительно решил расправиться с Лавровым, то для этого должны были быть веские основания. Крючкова не нашли? — обратился майор к Козленкову.

— Нет, Борис Васильевич. У него через четыре дня кончается отпуск. Приедет — поговорим.

— Знаете, Александр Дмитриевич, Степан Крючков, по-моему, должен пролить свет на это дело. Парень разбитной, общительный, но... Вам про беседку в сквере рассказывали? Так он там в первой пятерке. Любит выпить, не прочь подраться, хотя теперь ему по возрасту уже и не полагалось бы. С Лавровым они приятели, хотя, как эта дружба сложилась, не представляю. Степан судился за хулиганство, но кражами не занимался, это точно. Года три назад была тут у нас воровская группка, так его однажды приглашали на дело. Но Крючков не только отказался, а и ребят отговаривал. Мне потом об этом один из участников рассказывал. Я вызывал Крючкова, спрашивал. Он буркнул, что запамятовал, и все. Кстати, Коля говорил мне, что на месте происшествия была какая-то супружеская пара, забыл фамилию. Вы с ними не разговаривали?

— Нет.

— Может быть, следует вам самому побеседовать, может, они какие-нибудь детали припомнят?

— Поговорю обязательно.

— И еще, Александр Дмитриевич, просьба у меня к вам. Кража из магазина висит, выберите время, посмотрите... Покоя она мне не дает.

— А я уже сегодня просил Киселева дать мне это дело. Обязательно познакомлюсь.

Майор взглянул на часы и встал:

— Вы извините меня, товарищ полковник, но здесь процедурная сестра строже армейского старшины. Опоздаю на процедуру — она всем врачам нажалуется.

Дорохов и Козленков проводили Афанасьева к большому четырехэтажному больничному корпусу и, попрощавшись, ушли.

Вечером, около семи часов, к Дорохову пришли дружинники. Их привел начальник штаба. С парнями были две девушки — Зина Мальцева и другая, та, что вчера в штабе стояла в сторонке. Александр Дмитриевич про себя отметил, что большинство ребят он видел вчера, но были и незнакомые. Рогов протянул список полковнику; в нем значилось двадцать четыре фамилии.

— Штаб нашей дружины выделил вам в помощь свой актив.

Дорохов еще раз оглядел собравшихся. Все сидели чинно, настороженно, видимо, понимая, что им предстоит важное дело.

— Вот что, друзья, мне нужна ваша помощь. Нужно обойти квартиры во всех трех домах, во дворе которых все произошло, и поговорить буквально с каждым жильцом. Тех, кого не будет сегодня, придется навестить завтра. Но самое важное — не пропустить ни одного человека. Нужно отыскать всех, кто пришел в тот вечер домой после одиннадцати. Может, кто-нибудь видел во дворе Лаврова или Славина, а может быть, и еще кого-нибудь. Нужно узнать, подходил ли кто-нибудь к месту убийства и что там видел. Постарайтесь выяснить, не было ли у кого-нибудь в тот вечер гостей, когда они разошлись и где живут. О ноже спрашивайте осторожно, лучше в конце разговора. Я бы на вашем месте беседовал спокойно, вежливо. Думаю, вам следует отправиться парами. Сейчас мы раздадим вам списки квартир. Побывать нужно в каждой. Если есть вопросы ко мне, пожалуйста!

— Есть, — во весь свой огромный рост поднялся Семен Кудрявцев. — А как быть с теми, которые нам что-нибудь расскажут про нож или драку, приглашать к вам сюда?

— Не надо никого никуда приглашать, товарищ Кудрявцев. Поговорите, самое основное запишите, если сомневаетесь, что не запомните, и доложите.

— А что делать, если нас в квартиру не пустят? — спросила Елена Павлова.

— Тогда пригласите с собой управляющего домами или участкового инспектора, на время вашей работы ему приказано постоянно находиться во дворе.

— А вдруг мы узнаем, что люди, приходившие в гости, живут в другом конце города?

— Обязательно их нужно найти и расспросить. Если в чем не разберетесь, посоветуйтесь со мной. Я буду все время здесь, в кабинете. Нет больше вопросов? Хорошо. Тогда желаю вам успеха.

Дружинники ушли. Дорохов подвинул к себе два объемистых тома дела и открыл тот, на обложке которого было написано «Кража из трикотажного магазина». Листая документы, Александр Дмитриевич делал заметки в своем блокноте.

Вот ему попался список «посещающих беседку в сквере». Возле каждой фамилии был указан возраст, адрес и коротко — компрометирующие сведения. Об одних говорилось, что они играют в карты, другие постоянно пьянствуют, третьи хулиганят и дерутся. Дорохов стал внимательно изучать фамилии. Шестым в списке оказался Степан Крючков, двадцати шести лет, техник механического цеха, злоупотребляющий спиртными напитками и любитель картежных игр. Четырнадцатым по счету в списке был Сергей Славин, о котором говорилось, что он угощает подростков водкой, играет на деньги в карты и пользуется авторитетом. Одним из последних оказался Капустин. Дорохов отыскал протоколы допросы свидетелей по делу Лаврова, которые принес Киселев, заглянул в список и понял, что именно Капустин несколько раз замечался в кражах, был в колонии, освобожден досрочно, в беседке постоянный посетитель, зачинщик хулиганства и драк.

Полковник набрал номер телефона дежурного по городскому отделу и спросил:

— Где капитан Киселев? Ушел с дружинниками? А Козленков тоже? Тогда, будьте добры, доставьте ко мне осужденного за мелкое хулиганство Капустина.

Зина Мальцева и Петр Звягин закончили обход квартир в одном подъезде. Им не удалось узнать ничего нового, и они понуро направились в другой подъезд, тот самый, где жил Крючков. Когда они уходили из городского отдела, Дорохов попросил их узнать у дворника, управляющего домом или соседей, куда уехал Крючков, и сейчас Зина предложила:

— Зайдем к его соседям. Они, наверное, лучше других знают, где он.

Они поднялись на третий этаж и позвонили. Дверь долго не открывали, а потом женский голос спросил, кто они и что им нужно, и только после того, как к женщине подошел мужчина, их впустили в квартиру. Хозяйкой оказалась немолодая полная женщина в просторном халате и с полотенцем в руках, которым она все время вытирала потное лицо. Хозяин был худой, низкого роста, в полосатой пижаме, давно вышедшей из моды. Женщина привычным движением оттеснила мужчину в сторону и очень быстро заговорила, пересыпая русские и украинские слова.

— И что вы всё ходите, всё выспрашиваете, всё высматриваете? Мы с Егором ничего не знаем. Что видели, то и сказали. У него, — женщина кивнула в сторону мужа, — после убийства давление поднялось. А я как засну, каждую ночь покойников вижу. Хиба ж вы не знаете, что старым людинам волноваться нельзя? Мы ж пенсионеры, нам доктор велел каждый вечер в садочке сидеть, прогуливаться. А тут на глазах убивать стали. Раньше мы думали, что вы, дружинники, порядок наводите, а теперь знаем, что от вас одни неприятности. Тот высокий хлопец, ну, в очках который, подошел к нам и сказал, что его знакомому плохо, что он просит нас побыть возле него, пока он вызовет скорую помощь, мы согласились, и что из этого получилось? Одни неприятности. Подошли, смотрим — лежит Сергей-парикмахер. Раньше, когда Егор еще работал, через день к нему бриться ходил. Муж и говорит: «Смотри, Олекся, ему плохо», а я посмотрела, пощупала руку — пульса нет, и говорю: «Нет, Егор, ему уже хорошо. А вот нам с тобой будет плохо. Мы пошли гулять и мало того, что вымокли под дождем, так еще попали в свидетели». Тут стали подходить люди. Подошел симпатичный, такой видный, хорошо одетый мужчина. Он тоже пощупал пульс у парикмахера и сказал: «Ему теперь уже ничем не поможешь».

Хозяин выглянул из-за плеча своей мощной супруги, хотел что-то объяснить, но женщина снова оттеснила его, повысила голос и продолжала сыпать словами. Они больше ничего не знают и сожалеют, что остались ждать, когда приедет «скорая», а не ушли, как тот симпатичный мужчина.

Звягин перебил женщину:

— Скажите, а разве в милиции вас допрашивали не вместе с тем человеком?

— Нет. Нас допрашивали вместе с Егором, а тот человек повернулся и ушел. Он сказал, что торопится.

Зина тоже что-то хотела спросить, но ее жестом остановил Звягин.

— Мы в общем-то к вам по другому вопросу. Вы не знаете, куда уехал ваш сосед Крючков?

— Куда он уехал? Конечно, знаю! В село к своей тетке. Повез Олечку в деревню. Я говорила ему: слушайте, Степан, зачем вам везти дочку, оставьте ее нам. У нас с Егором нет детей, и мы ее выкохаем. Он сказал, что девочке будет лучше у тетки. Где живет эта тетка? В селе. В каком? Вот в каком, мы не знаем. Да вы спросите Степана сами. Когда он приедет? Наверное, дня через три-четыре.

Мальцева и Звягин вышли из квартиры с облегчением. Несколько раз свободно вздохнув, Зина спросила:

— Как ты думаешь, Петр, стоит нам рассказать полковнику про этого видного и прилично одетого человека?

— Стоит, Зиночка, стоит, только давай не будем торопиться. Может, узнаем, как его фамилия или как зовут. Мы еще вон сколько квартир должны обойти, — он протянул ей список.

Капустин оглядел Дорохова, кабинет, уселся на стуле и стал ждать вопросов. Дорохов, в свою очередь не скрывая любопытства, смотрел на парня. Прежде чем начать разговор, он хотел составить себе о нем представление. «Парень как парень, — размышлял полковник, — рост 170, хорошо сложен, неплохо одет, глаза живые, с хитринкой, видно, привык быстро схватывать обстановку. Но откуда у мальчишки такая самоуверенность? Ага! Вошел в роль «трудного», привык, что все с ним нянчатся, все опекают, даже целая дружина, а вот интересно, как с ним установил контакт его бригадир Кудрявцев? Все ли у них обошлось гладко? Боюсь, что однажды он не вытерпел и намял бока своему подшефному. Ну да это мы еще проверим, вначале я ему немножко подыграю», — решил Дорохов, достал протокол допроса, повертел его в руках и протянул Капустину.

— Это ваши показания?

Капустин взглянул на свою подпись и, облокотившись на стол, небрежно ответил:

— Мои. Я давно собирался о безобразиях дружинников куда следует написать. Обнаглели они, гражданин полковник.

«Ага, все-таки гражданин, — мысленно отметил Дорохов, — и чин мой знает. Кто же тебя просветил? Значит, знаешь, что привели на допрос к полковнику, который в три раза старше тебя, и все-таки решил нахальничать? Ладно. Я с тобой буду предельно вежлив».

— Скажите, пожалуйста, Капустин, а кто из дружинников особенно безобразничает? О Лаврове вы рассказали, а как другие?

Капустин, прежде чем ответить, поудобнее уселся, достал из кармана сигареты, спросил разрешения закурить. Дорохов разрешил, но, чтобы скрыть усмешку, отвернулся к телефону, потом снова повернулся к. Капустину. Тот продолжал играть роль поборника справедливости.

— Все они одинаковые. Я уже рассказывал про Лаврова, надо бы еще вам разобраться с другими, они тоже не лучше. Как что не по их, сейчас с кулаками. Они всем нашим ребятам прохода не дают. Вот поговорите с Ворониным, он вам тоже расскажет, — Капустин продолжал говорить, а Дорохов думал, что он не может, просто не имеет права не преподать ему урока. Вот здесь, сейчас, не откладывая на дальнейшее, чтобы мальчишка понял, что наглость не может быть безнаказанной, чтобы этот урок он запомнил на всю жизнь и знал в конце концов, что потребительское отношение к окружающим — отнюдь не самая правильная линия поведения даже для «трудных». А может быть «трудными» становятся только из-за нашего попустительства?

Полковник озабоченно взглянул на часы. Было около восьми часов вечера. Он извиняющимся тоном обратился к Капустину:

— К сожалению, нашу интересную беседу я должен на некоторое время прервать, и, если вы не возражаете, мы ее продолжим через минут 20-25, а пока я прикажу вас отвести к дежурному.

— Уж лучше в камеру, гражданин полковник, там как раз сейчас ужин.

— Хорошо, — согласился Дорохов и приказал дежурному его увести.

Через двадцать минут Капустин, довольный, улыбающийся, на правах старого знакомого вошел в кабинет. Едва он осмотрелся, как лицо его от удивления вытянулось. Он рассчитывал застать одного чудаковатого полковника, которому он, как он успел сообщить своему дружку Воронину, «залил мозги», а в кабинете оказались и Рогов, и Карпов, и его опекун Кудрявцев. Между ними стоял свободный стул, и полковник предложил его Капустину. Тот сел осторожно, на краешек, опасливо поглядывая на своих соседей.

— Ну что ж, Капустин, — предложил Дорохов, — расскажи о безобразиях дружинников. Хотя обо всех-то не надо, поведай нам сначала о том, что творит Кудрявцев. Ты ведь в его бригаде работаешь?

Но Левку словно подменили. Не было уже уверенного в себе человека, небрежно ведущего беседу. На стуле молча сидел провинившийся мальчишка.

— Так вот, товарищи, если Капустин стесняется, я постараюсь точно передать вам, что он мне только что говорил. О безобразиях Лаврова он уже дал показания, потом я их вам прочту, но Капустин сожалеет, что не написал жалобу на других дружинников, занимающихся рукоприкладством. Кстати, он недоволен и вами, Кудрявцев. Вы что, били Капустина?

Семен, красный как рак, поднялся со своего стула.

— Бил, два раза. Только, товарищ полковник, я его еще выпорю. Пусть отсидит свои пятнадцать суток и вернется к нам в общежитие. Его отдали в мою бригаду, а меня назначили шефом. Я с ним носился, уговаривал, а он не хочет работать, и все тут. Отвернусь — он где-нибудь в закутке спрячется и спит. Я его спрашиваю: «Будешь работать?» А он мне отвечает, что он вор-законник, а им работать не полагается. Ну, я и согрешил, снял с него брючонки, голову между ног — и ремешком. Я этот способ на себе проверил, он подходящий. Батя у меня строгий был. А я подумал, что раз я шеф, так это что-то вроде нареченного отца, а раз отец, значит, имею право, — Семен повернулся к Капустину. — Что, Левка, рассказать, за что я тебя второй раз выпорол?

— Не надо, Сеня.

Парень совсем сник, не осталось ни тени бесшабашности и наглости.

Дорохов наблюдал за Капустиным и решил начатый разговор довести до конца. Он попросил заместителя начальника штаба рассказать, как составлялся акт о последнем хулиганстве Воронина и Капустина.

— Что тут рассказывать, — начал Евгений, — ты же, Лева, и сам знаешь. Вспомни, сколько мы с Семеном вечеров с тобой над математикой просидели. А Лена Павлова? Она тебе про грамматику и синтаксис, а ты ей пакостные анекдоты. Знаете, товарищ полковник, Жора Старков с ним литературой занимался, так он говорил, что ему русские классики стали по ночам сниться.

Карпов снова повернулся к Капустину.

— Ты что думаешь, почему мы с тобой возились? Для отчета в горкоме комсомола? Нет, брат. Не все в тебе человеческое пропало, вот и решили не пускать тебя больше в тюрьму. Ты вот экзамены сдавал, а мы с Семеном под дверями в техникуме торчали. Болели за тебя. Ну, и с хулиганством этим, если бы мы всё в акт записали, как ты ругался, как Павла Звягина ударил, тебе бы год дали. Значит, прощай техникум!

Семен Кудрявцев сидел молча, сосредоточенно, потом вдруг стал рассматривать Левины брюки, стряхнул с них какую-то пылинку, покачал головой.

— Эх, Левка! Дружинников ругаешь, а ведь наши ребята скинулись и костюмчик с рубашкой тебе купили. Твоей-то получки едва на босоножки хватило, а ты говоришь — дружинники. Лаврова ругаешь, а тот акт Олег составлял, ты его благодарить должен, а ты узнал, что человек попал в беду, и на него наврал.

Левка совсем согнулся и, чтобы скрыть слезы, еще ниже опустил голову, молчал. Сейчас перед Дороховым сидел несчастный, запутавшийся мальчишка. Ушли дружинники, и они снова остались вдвоем. Полковник пододвинул графин и налил в стакан воды.

Парнишка облизнул пересохшие губы, жадно сделал несколько глотков. По-детски, кулаком, протер глаза.

— Садись, Капустин, поближе, поговорим. Как же ты, Лева, в людях не научился разбираться? Неужели не понимаешь, кто у тебя друзья? Думаешь, те, кто водкой поит в беседке? Нет. Ты вот прошлый раз за кражи из ларьков сел в тюрьму один?

— Один, — насторожился Капустин.

— Герой! Никого не выдал. Все дело на себя взял.

— Так ведь за групповые больше дают.

— Ну и что же, дружки, которых ты выгородил, передачи тебе в колонию возили? А когда освободился, пальтишко, костюмчик преподнесли? В техникум устроили?

— Ничего никто мне не преподносил. Избили за то, что с дружинниками связался. Хотели еще раз бить, да Сергей не разрешил.

— Какой Сергей?

— Славин... парикмахер.

— И его послушались?

— Еще как! — Капустин разговорился. Александр Дмитриевич понимал, что ему удалось установить психологический контакт с парнем, и очень сожалел, что придется прервать разговор, не выяснив все окончательно. Но прервать его было нужно. Стали возвращаться с задания дружинники, а Дорохов обещал разобраться с каждой группой.

Дружинники, все, кто был на задании, явно устали и были недовольны своим первым походом. Никому из них не удалось узнать что-нибудь новое. Время было позднее, и Дорохов решил ребят не задерживать, всем ведь им утром на работу.

— Пусть вас не расстраивает сегодняшняя неудача. Многие из вас не успели обойти и половины квартир, так что отчаиваться нечего. Завтра, я думаю, собираться здесь не стоит. Отправляйтесь прямо по адресам, а вот вечером зайти в городской отдел нужно, может быть, у вас будут новости, а может быть, — полковник сделал паузу, — они появятся у меня. А сейчас всего доброго.

Зина задержалась в кабинете, видно, хотела что-то сказать Дорохову, но ее потянул Звягин:

— Пойдем, пойдем, ведь договорились!

Проснувшись чуть свет, Александр Дмитриевич отправился в душ. Когда вернулся в номер, хотел было побриться, но потом решил: в парикмахерской. В гостиничном буфете наскоро проглотил несколько бутербродов и вышел на улицу. Ему сразу удалось отыскать огромную стеклянную коробку, на которой неоновые трубки составили французское слово «Салон». Полковник вошел. Он еще вчера узнал, что Бронштейн работает в утреннюю смену и что директор «Салона» тоже будет утром. Оказалось, что мужской зал находится на втором этаже. Дорохов медленно поднялся. Несколько мастеров, скучая, ждали клиентов. Они лениво переговаривались, но, как только заметили посетителя, умолкли. В углу мужчина средних лет, не очень высокого роста, с маленькими усиками и копной вьющихся волос, склонился над своими инструментами. «Жорж», — решил Дорохов и направился в угол.

— Можно к вам?

— Пожалуйста, — ответил парикмахер. — Вы впервые у нас?

— Да, но мне рекомендовали вас, хочу побриться.

Руки Жоржа были уверенными и быстрыми. Когда острая бритва сняла с лица остатки мыльной пены, Александр Дмитриевич начал говорить.

— Собственно, я к вам по делу. Хотелось расспросить о Славине. Мне поручили расследование.

Руки Жоржа чуть сильнее прижали к лицу горячую компрессную салфетку. «Хорошо, что не бритва», — подумал Дорохов.

— «Шипр»? — словно оттягивая прямой разговор, спросил Жорж.

— Терпеть не могу «Шипра», — Александр Дмитриевич взглянул на выстроившиеся флаконы и попросил: — «Свежесть», пожалуйста.

— Странно. Все ваши коллеги любят «Шипр», — говорил Жорж, меняя пульверизатор. — Славина я знаю давно. Мы еще вместе с ним в доме приезжих работали, а здесь, — Жорж указал в сторону стеклянной стены, на место, где читала книгу молодая мастерица, — вот там он работал. Хороший был мастер. Сначала мы дружили. А в общем немногое я могу вам о нем рассказать.

Вместе с Дороховым Бронштейн подошел к кассе, подождал, пока полковник расплатился, и предложил:

— Может, нам лучше поговорить внизу, в кабинете директора? Я только уберу инструменты.

— Хорошо, — согласился Дорохов.

В кабинете директора за столом сидела молодая женщина. Дорохов протянул ей свое служебное удостоверение. Она указала ему на стул.

— Спасибо. Меня зовут Александр Дмитриевич, а вас?

— Наталья Алексеевна. Что же вас интересует в нашем заведении?

— Модные прически, — пошутил Дорохов. — Я к вам, Наталья Алексеевна, насчет Славина.

— А... — чуть разочарованно протянула женщина. — Большое несчастье. Мать его до сих пор забыть не могу. Хороший был мастер.

— А человек?

— Как человека я его мало знала.

В этот момент в кабинете появился Бронштейн. Дорохов попросил:

— Не найдется ли у вас комнатушки, где мне можно будет побеседовать с Григорием Абрамовичем?

— Разговаривайте у меня, а я все равно собиралась обойти парикмахерскую. Понадоблюсь — Жора меня найдет.

Жора — Григорий Абрамович Бронштейн, наморщив лоб, старался подобрать слова, чтобы не обидеть покойного и вместе с тем поточнее дать ему характеристику.

— Трудно мне, товарищ полковник, в двух-трех словах рассказать, какой был Сергей. Года два я с ним дружил, вместе гуляли, иногда выпивали, иногда в компании ходили, а потом у нас дружба распалась. Не ссорились, не ругались, а стали встречаться только здесь, в парикмахерской.

— А почему?

— Не знаю.

— Может, кого не поделили?

— Да нет, зачем же. У нас разные вкусы, — Жорж замялся. — В общем, чепуха какая-то, — он пожал плечами. — Сегодня я заплатил, завтра я, послезавтра я... В общем-то я не жадный, поймите меня правильно. Но почему же так должно быть?.. Я его клиента не возьму, по-вежливому, конечно, но попрошу, чтобы подождал пять минут, если он отлучился. А ведь если меня минуты нет, скажет — совсем ушел... Короче, уж больно деньги любил, — решительно закончил Бронштейн. — Больше, значительно больше, чем друзей. А я ведь ему даже помогал. Попросит — подмени на час-другой, я — пожалуйста. И даже работу в его карточку писал.

— Добрый вы человек, Григорий Абрамович, и часто вам так приходилось? — улыбнулся Дорохов.

— Да бывало... девчонку он какую-то завел, никому, правда, не показывал. Парень от нее бегал к нему с записочками. Телефона-то в нашем заведении нет.

— Дама-то, видно, «великосветская», если пажа имела... Брат, наверное?

— Да нет, — рассмеялся Жорж, — Борька Воронин с завода, у него сестры нет.

— Скажите, Григорий Абрамович, а новых друзей Сергея вы знаете?

— По-моему, друзьями он так и не обзавелся. Встречал я его в разных компаниях, сегодня с одними, завтра с другими.

— Выпивал часто?

— Когда угощали. В прошлом году задумал машину купить, так после такой стал, что копейку зря не потратит. Пойдем в кафе перекусить, так он сначала все два раза пересчитает и выберет, что подешевле.

— У меня к вам последний вопрос. Дрался Славин часто? Ну, были случаи, когда он ссорился, кому-нибудь угрожал, дал по физиономии?

— Нет, товарищ полковник, ни разу я не слышал, чтобы Сергей где-нибудь подрался, но почему-то молодежь к нему относилась с уважением, больше того, многие даже слушались. У нас в сквере беседка есть. Я часто туда хожу песни послушать, приду, сяду где-нибудь поблизости на скамейку и слушаю, а Сергей всегда прямо в беседку. Ему сразу место кто-нибудь уступит, водки предложит. Однажды, года два назад, пристали ко мне несколько парней: «похмели да похмели». Потом подошел еще один и говорит: «А ну, мотайте отсюда, чего к Серегиному другу пристаете», и те ушли, чуть ли не извиняясь. На следующий день я Сергею рассказал, а он смеется и говорит, что мне, наверное, послышалось.

Дорохов попросил отыскать Наталью Алексеевну и вместе с ней показать ему шкаф, где хранятся личные вещи и инструменты Славина.

Втроем они спустились в подвал. В большой просторной комнате, отделанной кафелем, по стенам стояли узкие высокие шкафы. Все они закрывались на внутренние замки, и Наталья Алексеевна принесла с собой целую связку ключей.

— Это дубликаты, — объяснила она, — я храню их у себя, на всякий случай, а так у каждого есть свой ключ. Вот этот шкаф № 14 был закреплен за Сергеем Славиным.

Она отыскала ключ и открыла дверцу.

На вешалке сиротливо висел белый халат, под ним стояли легкие белые резные туфли, а рядом — небольшой черный спортивный чемоданчик.

Дорохов сначала осмотрел карманы халата. В нижнем оказалась начатая пачка «Беломор-канала» и металлическая газовая зажигалка, в другом — носовой платок, в верхнем кармане торчала трехцветная шариковая ручка. В глубине кармана лежала маленькая, сложенная вчетверо бумажка. Александр Дмитриевич бережно ее развернул. На листке, вырванном из небольшого блокнота, четкими, почти печатными буквами было выведено несколько слов: «Сегодня, а не завтра, как договорились, жду в буфете возле ЖДС». Ни подписи, ни даты на записке не было. Не было и имени, кому она адресована.

Эта записка могла пролежать в кармане халата Славина и неделю, и месяц. Дорохов протянул ее Бронштейну. Тот прочел и удивился:

— Отчаянная женщина, сама назначает свидание, сама идет в буфет и, наверное, сама будет платить, потому что вряд ли Сергей стал бы тратиться даже на очень красивую. По-моему, вот эту самую записку принес Борька, когда Славин ушел обедать. Я ему советовал подождать, а он сказал, что некогда, и убежал... У меня как раз было два клиента, и я их обслуживал. Когда вернулся Сергей, я сказал, что был Борис и оставил ему под мыльницей послание.

— Когда это было?

— Не помню точно, но, наверное, дня за четыре или пять до убийства. В тот день я пришел с обеда, а Сергей — сразу ко мне: «Слушай, Жора, будь друг, выручи, поработай за меня, я часа на полтора раньше смотаюсь, а потом, когда понадобится, я за тебя отработаю». Я согласился и нескольких человек обслужил от его имени. У нас с планом строго, — Бронштейн взглянул на Наталью Алексеевну.

В чемоданчике оказались бритвы, машинки для стрижки и несколько флаконов одеколона. Директриса отметила, что этих марок она со склада никогда не получала.

Дорохов стал прощаться.

— Одну минутку, товарищ полковник, а почему вас так Славин после своей смерти заинтересовал?

— Все очень просто, Григорий Абрамович, должен же я докопаться до причины, из-за которой поссорились Славин и Лавров, — он взглянул на директрису и улыбнулся: — Не иначе, здесь замешана женщина.

На улице, отойдя на приличное расстояние от салона, Дорохов остановился и еще раз прочел записку. «Буфет у ЖДС». ЖДС — наверняка железнодорожная станция. Но к этому городу не подходит железная дорога. До ближайшей станции 40 километров. Не могла же знакомая назначать свидание за полсотни километров от дома. Не могла? А почему? Если она не хотела афишировать своего знакомства со Славиным, она могла сесть в автобус или такси и проехать эти километры. А может быть, в городе есть какое-то предприятие, учреждение или завод, который называется этими тремя буквами? Нужно спросить у Киселева или Козленкова, решил полковник и спрятал записку. Вспомнив Козленкова, Дорохов усмехнулся. Не прост, совсем не прост. Ловко он вчера его, старого воробья, заставил проверять капустинские показания. И ведь знал, что Левка наплел, но не стал убеждать его в этом, не стал доказывать. Молодец, получится из него хороший работник уголовного розыска! Кстати, зачем понадобилось Воронину и Капустину оговаривать дружинников, особенно Лаврова? Что это — по собственному почину или по чьей-то подсказке? Случайно ли, что Воронин носил записки парикмахеру, а потом дал ложные показания о его убийце? Дорохов знал, что люди, осужденные по указу о мелком хулиганстве, отбывают наказание в камерах предварительного заключения, но днем их водят на работу и они могут встретиться с кем угодно. Посоветуюсь с Николаем Козленковым, он их тут всех знает. Интересно, как у него дела? Кого они с дружинниками разыскали сегодня?

Дорохов шел на завод, решив познакомиться еще с одним приятелем Славина. Может быть, он что-нибудь знает и, наконец, даст какую-нибудь новую зацепку?

В заводском комитете Дорохову предоставили свободную комнату и вызвали через главного механика Константина Богданова. Вскоре к нему пришел невысокого роста мужчина лет 30-35. На нем ладно сидели джинсы. Черная шелковая рубашка облегала крутые мускулистые плечи, ее короткие рукава едва прикрывали хорошо тренированные бицепсы и всем напоказ открывали довольно грубые татуировки. «Морские», — решил Дорохов. На левой руке своего посетителя он увидел массивный браслет и квадратные часы «Сейка». Эти часы весом больше ста граммов почему-то за последнее время стали входить в моду, хотя их продают втридорога. Достать «Сейку» даже в Москве не так-то просто. За одни эти часы можно было бы купить, ну, скажем, пяток наших, тонких, элегантных, с абсолютно точным ходом. Вошедший задержался в дверях. На его лице было недоумение. «А лицо-то ничего, приятное, — констатировал Дорохов, — умные глаза, красивый, прямой нос, четко очерченный подбородок». Каштановые, слегка вьющиеся волосы Богданова были подстрижены с претензией на моду. «Пижон», — подумал он про себя и спросил:

— Вы Богданов?

— Да...

— Это я оторвал вас от работы и попросил зайти. Садитесь, пожалуйста.

Богданов устроился на стуле и продолжал с явным недоумением рассматривать Дорохова. Полковник протянул ему свое удостоверение. Богданов прочел его раз, другой и, возвращая, спросил:

— Что же вам от меня нужно?

— Мне поручили дело об убийстве Славина, — начал полковник.

— А... — протянул Богданов. — Я знал Сергея. Жалко. Был славный малый.

— Так вот, у меня есть кое-какие неясности, а мать Славина сказала, что вы с ним дружили.

Богданов вздохнул.

— Дружил. Может быть, той дружбы, которая подразумевается под этим словом, у нас и не было. Но мы встречались, Сергей часто бывал у меня дома. В прошлом году мы вместе ездили в отпуск в Сочи.

— Расскажите мне о Славине поподробнее, пожалуйста.

— Особенно мне рассказывать нечего. Он был хороший парень. Добрый, отзывчивый. Очень увлекался музыкой, у нас у обоих магнитофоны, — Богданов говорил медленно, подбирая слова, и четко формулировал фразы. — Я не сторонник пьянства, и Сергей не очень-то любил выпить. Это, пожалуй, основное, что нас сблизило. Он был холостой, я тоже. Иногда ходили на танцы. Иногда — к знакомым девушкам. Три года назад я купил «Москвич-407», не новый, и сам его отремонтировал. Славин в то время учился на курсах шоферов и мечтал тоже приобрести машину. Когда мы познакомились, я как раз приводил в порядок свое детище и Сергей напросился мне помогать, для практики.

— Вы знаете, как он погиб?

— Со слов матери и из разговоров знаю, что его убил Лавров, дружинник. Во время ссоры.

— А из-за чего они могли поссориться?

— Мне трудно сказать, но говорят, этот дружинник задиристый. Конечно, наводить порядок нужно, это доброе дело. Но ходят слухи, что дружинники не всегда пользуются, так сказать, дозволенными средствами.

Перед Дороховым сидел совершенно спокойный человек. Сдержанная настороженность, явно проявившаяся вначале, совершенно прошла.

— Скажите, а что за девушка была у Славина?

— У него разные были, он не отличался постоянством. Последнее время дружил с одной врачихой. Серьезная женщина. Раза три мы вместе выезжали за город на моей машине.

— Как вы думаете, не знаком ли с ней Лавров?

— Не знаю. Думаю, что нет. Дружинник-то совсем мальчишка, а та женщина в возрасте. Мне лично представляется, что все это несчастье не имеет какой-либо серьезной почвы. Лавров мог сделать Славину замечание, Сергей человек вспыльчивый, что-нибудь ответил резкое, дружиннику не понравилось. Больше того, допускаю, что Сергей мог ударить Лаврова, а тот самбист — не рассчитал своих действий.

Дорохов достал сигареты, закурил, предложил своему собеседнику, но Богданов отодвинул пачку.

— Благодарю вас. Бросил, уже больше двух месяцев.

— У меня к вам еще один вопрос. Лавров показывает, что Славин ему угрожал, даже собирался его убить, в руке у него был нож.

— Наверное, ничего не остается Лаврову, как свалить все на Сергея. Но если бы у Славина появился враг, думаю, мне он рассказал бы об этом в первую очередь. А нож у Сергея был, — опередил очередной вопрос полковника Богданов. — Складной, туристический, с вилкой и ложкой. Он с этим ножом всегда за город ездил, в отпуск тоже брал.

— Лавров описывает другой нож, большой, охотничий с пластмассовой ручкой.

— Такого ножа я у Сергея никогда не видел.

— Я хочу вас попросить, напишите все, что мне рассказали.

Богданов задумался.

— Уж лучше вы сами, а то почерк у меня дрянной, да и не силен я в изложении.

Дорохов отыскал несколько чистых листов бумаги, записал биографические данные, предупредил Богданова об ответственности за ложные показания и быстро написал протокол. Как выяснилось, Константин Иванович Богданов в прошлом был моряком Северного флота. Он внимательно прочел каждую страничку, взял ручку и вывел: мною прочитано, записано с моих слов верно, в чем и расписываюсь.

На улице парило нестерпимо. Дорохов снял пиджак, перекинул его через левую руку и направился в городской отдел. Наступил обеденный перерыв, а идти в столовую или кафе совсем не хотелось.

— Скажите, пожалуйста, где у вас рынок? — остановил Дорохов проходившую мимо женщину.

— Рынок, — та улыбнулась. — Рынки — это у вас, москвичей или ленинградцев, а у нас базары. Вот направо пройдете два квартала и там увидите.

Дорохов знал южные базары, крикливые, расцвеченные всеми летними красками, любил праздно бродить по ним, прицениваться, рассматривать и не думать о самом главном, о том, что забросило его в эти края. Только вот беда, не может он не думать. Вчера надеялся, что эти две беседы внесут какую-то ясность, а сегодня, наоборот, все запуталось. Жорж говорит, что Славин жадный, а Богданов описывает его добряком. Жорж рассказывает, что Сергей никогда не ввязывался ни в одну драку, избегал их, а Богданов рассказывает, что Славин вспыльчив и запросто мог повздорить с первым встречным, и не только повздорить, но и при случае закатить оплеуху.

Дорохов, не торгуясь, купил большой зелено-серый арбуз, пристроился с ним возле продавца и попросил нож. Пожилой мужчина протянул ему основательно сточившийся нож. Беря его в руки, Дорохов сразу же узнал узбекский «пчак». Александр Дмитриевич разрезал арбуз, с удовольствием откусил красную прохладную мякоть и стал вспоминать. Есть у него дома в собственной коллекции ножей несколько «пчаков», но их лезвия украшают маленькие пятиконечные звездочки, а здесь полумесяцы. Очевидно, этот нож намного старше своего хозяина и сделан до революции.

— Интересный у вас нож.

— Источился весь. У меня он уже почти пятьдесят лет да у хозяина, наверно, столько же прожил. В 1926 году послали наш казачий эскадрон в помощь Киргизскому кавалерийскому полку на борьбу с басмачеством. Слышали такой город, Джала-Лабад? Там стояли. Разгромили мы одного курбаши, тогда я себе ножичек этот на память и взял...

Все время, пока Дорохов ел арбуз, он перебирал в памяти разговор с Богдановым и старался в чем-то разобраться, но никак не мог понять, что именно его волнует. Не дослушав продавца арбузов, он ушел с базара. Что же его так насторожило в поведении или облике Богданова? Он вспомнил татуировки на его руках: на левом предплечье, снаружи — большой неуклюжий, от локтя до кисти, якорь, обвитый цепью. На правой руке спасательный круг, на пальцах той же руки четыре буквы: «Море» — обычные морские наколки, выполненные плохим специалистом. Обычные ли? Богданов сразу заметил, что Дорохов их рассматривает, и объяснил, что все это по глупости наколол, когда служил на флоте.

В городском отделе Дорохов сразу же, как вошел в кабинет, включил вентилятор. Пристроив пиджак на спинке стула, полковник достал из сейфа свои бумаги, оба тома прошлогодней кражи и начал листать документы.

Внезапно отодвинув в сторону недочитанное дело, на чистом листе бумаги Александр Дмитриевич нарисовал нож, «пчак», которым только что резал арбуз. Узкое, сточенное лезвие казалось нереальным, не законченным, и полковник пририсовал к первому второй нож, лезвием в противоположную сторону. И сразу старый нож превратился в хищный обоюдоострый кинжал. Александр Дмитриевич выбрал мягкий черный карандаш и обвил кинжал неширокой лентой. У вершины ручки лента закончилась злой треугольной головкой с раскрытой пастью, маленьким глазком и длинным тонким жалам.

Александр Дмитриевич полюбовался своим рисунком, даже посмотрел на него издали, словно проверяя, все ли ему в нем удалось, и хотел еще что-то дорисовать, но тут вошел капитан Киселев, и полковник свое «художество» отодвинул в сторону.

— Скажите, капитан, что такое «ЖДС»?

«Ну вот, вчера «холодок», сегодня «ЖДС». Кинжал какой-то со змеей нарисовал от нечего делать», подумал про себя Киселев, но сдержался.

— Железнодорожная станция, наверно, в сокращенном виде.

— И я так подумал. Но ведь у вас в городе нет железнодорожной станции.

— Нет, товарищ полковник! До ближайшей сорок километров.

— А может быть, у вас в городе есть какое-нибудь учреждение с таким сокращенным названием? Нате, прочтите сами, — и отдал записку, ту, что нашел в кармане халата Славина.

Киселев повертел записку, даже посмотрел на свет.

— Может быть, Александр Дмитриевич, это какой-нибудь Жуков Дмитрий Сергеевич!

— Возможно. Но самое интересное, что записку Славину принес Борис Воронин. Тот, что сидит у вас за мелкое хулиганство и рассказал о безобразиях дружинников. Не думал я, что он еще и в роли почтальона выступает.

— Давайте его вызовем и спросим.

— Конечно, спросим, только не сразу. Нужно поручить Козленкову его еще раз проверить и поподробнее собрать сведения об этом парне.

— Его половина городского отдела как облупленного знает.

— Неважно. Пусть заново Козленков поинтересуется. Впрочем, я ему сам об этом скажу. Что-то мне теперь вся эта история совсем перестала нравиться.

Киселев промолчал.

— Был я утром в парикмахерской. Там одно говорят. Потом пошел на завод, отыскал Богданова, техником он у главного механика работает, — тот другое рассказывает. Между прочим, этот Богданов чуть ли не целиком повторяет официальную версию убийства Славина. Вы его знаете?

— Не знаю я Богданова, а что касается Лаврова, то просто убежден, что еще несколько дней — и вы сами со мной согласитесь.

— Боюсь, что нет. Боюсь, что здесь все значительно сложней, чем кажется. У меня к вам две просьбы: первая — прикажите дежурному доставить ко мне Лаврова, и пусть этот дежурный не сетует, если я передам Олегу передачу.

— От себя, что ли? — съязвил Киселев.

— Нет, капитан, не от себя, а от его невесты. Вторая просьба — поручите дежурному вызвать завтра ко мне, ну, скажем, к 9 часам утра начальников уголовного розыска Степного и Железнодорожного районных отделов вместе с сотрудниками, которые ведут дела по кражам из магазинов. С делами, конечно. Сами подготовьтесь доложить, что сделано по магазинной краже.

— А в связи с чем, если будут спрашивать?

— А в связи с моим приездом. Ну, посудите сами, разберемся мы с вами с делом Лаврова...

— Дай-то бог.

— Надеюсь, бог даст, с нашей помощью, конечно. Вернусь я в Москву, доложу, что всё в порядке, задание выполнил, меня мое начальство спросит, как оперативная обстановка в городе? Конечно, я должен вспомнить и нераскрытую вашу кражу. Ну, а у меня опять спросят, нет ли таких краж в соседних районах? Я отвечу — есть, ну, хочешь не хочешь, а следующий вопрос будет о том, какую я практическую помощь оказал по этим делам. Ехать в эти районы пока мне недосуг. А сюда затребовать дела в самый раз. Короче, пусть к девяти ноль-ноль соберутся.

Двое суток прошло с их первого знакомства, а Олег сдал за это время. Под глазами появилась синева, лицо осунулось. Пропал тот ершистый вид, с которым он явился к Дорохову на первый допрос. Перед ним был глубоко несчастный человек, начавший терять самообладание и понявший, что все случившееся может закончиться для него плохо.

Полковник усадил Лаврова, отпустил конвой и обдумывал, как вывести этого парня из подавленного состояния. Сейчас Дорохов почти был убежден, что если он сумеет расшевелить Лаврова, вернуть ему оптимизм, то сумеет получить ответ на единственный вопрос, который собирался задать. Четкий толковый ответ был необходим Дорохову, он позволил бы все расставить на свои места.

— Олег, я вчера не вызывал вас просто потому, что у меня не осталось времени.

Парень опустил голову. «Не тот ключ», — решил Дорохов.

— Я был у тебя дома, разговаривал с отцом, с матерью, был в дружине, на заводе. Теперь я знаю о тебе значительно больше, чем в день нашего знакомства.

Дорохов помолчал, внимательно взглянул на парня и тихо добавил: — Мы ищем, все ищем тот нож.

Но Олег сидел все так же безучастно.

— У меня вчера была Зина. Возьми вон тот портфель. Кстати, я не смотрел, что там, так уж не обессудь, взглянем вместе: не полагается мне вот так передачи передавать без проверки, хотя твоя невеста вряд ли положит что-нибудь неподходящее или я совсем не разбираюсь в людях.

Олег несколько оживился и тут же стал выкладывать содержимое портфеля. В пергаментной бумаге были завернуты булочки, кусок сырокопченой колбасы, десяток крупных яблок. Учебник по сопротивлению материалов, две тоненькие чистые тетрадки и записка.

Лавров близко поднес ее к глазам и прочел:

«Олежек, родной, крепись. Я верю Александру Дмитриевичу, все будет хорошо. Каждый день бываю у тебя дома. Наши ребята тебе тоже верят. Целую тебя, мой хороший. Зина».

«Значит, разбирает и без очков», — отметил про себя полковник.

Настроение у парня явно изменилось. Он сел как-то прямее, только книгу отодвинул в сторону.

— Учебник не надо, Александр Дмитриевич. Без очков-то мне тяжело читать.

Дорохов положил руку на телефон, хотел позвонить, но потом вспомнил что-то:

— В очках ты хорошо видишь?

— Нормально.

— Значит, там, под аркой, не мог ошибиться?

— Не мог. Когда нож выпал, я даже заметил сетку, нарезанную на пластмассовой ручке, правда, может быть, она не нарезана, а отпрессована, точно сказать не могу.

— У меня к тебе, Олег, просьба, и очень важная: вспомни, что с тобой происходило за последнее время, ну, скажем, за две недели или за десять дней до случившегося. Где ты бывал? С кем встречался? Ты помнишь историю с Ворониным и Капустиным?

— Возле кинотеатра? Помню.

— Вот и нужно вспомнить все другие подобные случаи, может быть, и не такие яркие. Одним словом, попытайся вспомнить каждый свой шаг. А впрочем, давай сделаем так: вот тебе тетрадь, шариковая ручка, пиши. Главное, чтобы ничего не упустить, не спи и думай, — улыбнулся Дорохов, отпуская Лаврова. — Да, подожди, — он набрал номер телефона. — Товарищ дежурный! Это полковник Дорохов. Возьмите у меня Лаврова и верните ему очки. Те самые, что у него изъяли при аресте. Под мою ответственность.

После обеда Дорохов вернулся в кабинет и решил до конца изучить дело о краже из магазина. Ему предстояло подготовиться к завтрашнему разбору, а в связи с этим нужно было обдумать кое-какие вопросы.

Кража была дерзкой. Преступники накануне ноябрьских праздников подобрали ключи к двум замкам, а на складе магазина, где лежала основная часть только что полученного товара, замок на решетчатой двери открыть не смогли. Тогда они между прутьями решетки вставили домкрат и раздвинули их.

Шерстяных изделий взяли довольно много. Среди них были дамские костюмы и платья, кофты, мужские свитера. Такое количество не легко продать. Обычно преступники попадаются на сбыте, но здесь не всплыло ни одной вещи.

«Вывезли? — подумал полковник. — А может быть, сбывают постепенно, мелкими партиями, а основная часть где-то лежит до сих пор?»

Когда Дорохов закончил изучение обоих томов и записал целый перечень вопросов, к нему снова пришел Киселев. Плюхнулся в кресло и начал рассказывать:

— В оба района сам позвонил. Явятся с делами завтра утром. Кстати, о Борисе Воронине. Нет ничего нового. Работает электриком в отделе главного механика. Живет с матерью и отцом, поступил в заводской техникум. От какой женщины приносил записки парикмахеру, узнать не удалось. На заводе много женщин. Есть красивые, одинокие. Но чтобы кто-то из них пользовался услугами Воронина или дружил со Славиным, не замечали. Давайте вызовем его и поговорим.

— Давай, Захар Яковлевич, только завтра, — попросил Дорохов. — Я еще с Капустиным разговора не закончил.

— Кстати, я тоже узнал о «холодке». Нет в продаже у нас этих конфет. Были в позапрошлом месяце, и их сразу расхватали. Вам Козленков докладывал? Все говорят, что «холодок» нравится детям. Но берут его и мужчины, те, что курить бросают.

— Да, да, бросают курить... Совершенно верно... — Дорохов задумчиво прошелся по кабинету.

Капитан ушел, а полковник вызвал Капустина.

Лева вошел, когда Дорохов читал документы о Борисе Воронине, оставленные капитаном. Он молча кивнул ему, указал на стул, а сам углубился в справку. В ней не было ничего интересного, вернее, почти не было. Александр Дмитриевич взял карандаш и синей жирной чертой дважды подчеркнул: место работы Воронина — отдел главного механика, тот самый отдел, где работали исчезнувший Степан Крючков и симпатичный Богданов. Капустин, насупившись, сидел на краешке стула и ждал от Дорохова новых подвохов. «Видно, дошел до него вчерашний урок, — подумалось полковнику. — Однако есть в нем что-то такое располагающее, наверное, Кудрявцев со своими ребятами именно это и уловил». Дорохов подмигнул Левке.

— Ну, что нос повесил? Думаешь, снова мораль читать буду? Нет, брат, сегодня мне некогда. Есть деловой разговор.

Парень облегченно вздохнул и даже подался вперед.

— У меня к вам просьба.

— Давай.

— Порвите тот протокол, где я про Лаврова рассказал. Я там все наврал.

— О протоколе потом. Хорошо, конечно, что сам решился об этом заговорить. Но сейчас у меня к тебе один очень важный вопрос. Не буду скрывать, что ответ на него явится проверкой твоей честности, Лева.

Капустин снова насторожился и не очень уверенно пробормотал:

— Спрашивайте.

— Я хочу знать, как и почему вы с Борисом решили оговорить Лаврова. Только если будешь отвечать, говори правду или не отвечай совсем.

Капустин вздохнул, немного помолчал, рассматривая ногти.

— Расскажу. Что убили парикмахера, нам утром сказали. Мы с Борисом вышли из камеры умываться, а один малый, что сидел с Лавровым, как раз мусор выносил после утренней уборки. Проходя мимо, шепнул про Сергея. Днем нас повезли на работу — овощи на базу перебирать. Сказали каждому, что за день полагается сделать, а Борька говорит: «Ты тут за двоих вкалывай, а я махну через забор и из дома пожевать чего-нибудь принесу да про Серегу узнаю». К концу работы он вернулся, колбасы притащил и два батона, а узнать ничего не узнал. Потом через два дня снова домой рванул, а вечером лежим в камере, он и говорит, что Сергея убили дружинники. Они решили расправу устроить. Вот нас посадили, парикмахера убили, а потом за других примутся, ну, за тех, кто в беседке собирается. Полежали, поговорили и решили пойти к капитану и немного поднаврать на «очкарика», чтобы он не выпутался.

— Кто предложил — ты или Борис?

Наверное, впервые в жизни Левка на подобный вопрос ответил искренне и без сомнений:

— Борис, но и я, конечно, согласился, — Капустин все-таки не смог удержаться от привычки выгораживать приятелей.

— Кстати, расскажи, Лева, что за ребята в беседке собираются?

— Наши, заводские. Приходят туда, песни поют, на аккордеоне и гитарах играют. Кто с бутылкой, но больше так. Из дворов гоняют, говорят, спать не даем. Из подъездов — тоже. Во Дворец культуры без билетов не пускают. Вот и идут в беседку. Выпить соберутся, вдвоем, втроем сложатся на бутылку — и в беседку. С четырьмя рублями в ресторан разве пойдешь? Да и не пустят, если прямо со смены. В кафе или буфете можно, конечно, закуску взять, но водку увидят и прогонят. Куда идти? В беседку. Там и посидеть, и поговорить можно.

— В карты играют?

— Не только в карты, но и в домино.

— А кто там у вас всем заправляет?

— Гена и еще «Зюзя».

— Они что ж, судились?

— Почему судились? — неподдельно удивился Капустин. — Гена песни всякие сочиняет, музыку придумывает. Он даже на конкурс посылал, только вот ответа до сих пор нет. В Доме культуры он, знаете, какой джаз организовал? А потом поссорился с директором, и тот его выгнал.

— А кто такой «Зюзя»?

— Васька с автобазы. У него есть маленькая книжка, и он туда сокращенно анекдоты записывает. Как услышит новый, так в книжку. Хочет потом, под старость, напечатать.

— А судимых там много?

— Есть, — смутился Капустин. — Вот я судимый, потом Борька Воронин, еще Толик, Лешка недавно из колонии вернулся.

— А из взрослых кто?

— Взрослые тоже приходят. Степан Крючков на гитаре хорошо играет. Федя-баянист. Иногда парикмахер заходил. Многие бывают.

— Ты меня не понял, Лева. Я спросил, кто из взрослых — постоянных посетителей беседки раньше судился?

— Степан Крючков судился за драку, парикмахер за кражи. Дядя Леша после войны за вооруженные налеты двадцать лет был в заключении. Только он еще в прошлом году в Сибирь завербовался. Жалко, что уехал, хорошие песни знал и рассказывал занятно.

— А о преступлениях у вас идет разговор?

— Бывает. В прошлом году, когда обворовали наш трикотажный магазин, мы все гадали, чья это работа.

— Ну и как?

— Решили, что «залетные». Ну, теперь там, наверное, только и разговору про Лаврова да Серегу-парикмахера. Мы-то уж с Ворониным вторую неделю в беседке не были, здесь, в милиции, живем.

Дорохов изучающе смотрел на Капустина и думал, спросить ли у него о записках, которые носил Воронин Славину. И решил: еще рано, спрошу после разговора с Борисом. Отправляя Капустина в камеру, полковник предупредил:

— О нашем разговоре — никому ни слова. Особенно Борису.

— Ладно, — не очень уверенно ответил Левка.

Дружинники продолжали работу. Они заходили в квартиры, спрашивали, выясняли. Но им явно не везло. Мальцева и Звягин снова направились в подъезд, где были накануне. Они несколько раз звонили в квартиру Крючкова, надеясь, что, может быть, кто-то откликнется. Но раскрылась дверь соседей. На пороге появилась вчерашняя знакомая, и сразу зашумел словесный ливень.

— Вы зря звоните. Он еще не приехал. Я его тоже жду. Вдруг ему не повезло и он приедет с Олечкой. Вот тогда я ему буду нужна как воздух. Он скажет: «Олекса, присматривайте за моей девочкой», и мы вместе с Егором будем присматривать.

— Ты меня звала, Лесинька? — за спиной женщины появился ее тщедушный супруг.

— Нет, Егор, я тебя не звала. Я говорю молодым людям, что жду, когда Степан отдаст нам свою дочку.

— Тогда почему мы все тут стоим? Почему мы не зовем молодых людей в квартиру?

— А может, молодые люди торопятся, — возразила женщина.

— Мы действительно торопимся, — начала Зина, но ее остановил Звягин.

— Если можно, мы зайдем, — сказал Павел и чуть ли не насильно втолкнул в дверь Мальцеву.

В комнате Звягин обратился к хозяину.

— Вчера вы, Егор, Егор... — парень забыл отчество и мучительно старался вспомнить.

— Михайлович, — с поклоном подсказал пожилой мужчина.

— Вчера, Егор Михайлович, вы говорили, что после вас туда, ну, на место убийства, пришел молодой человек.

— Ничего он не говорил, — перебила Звягина хозяйка. — Это я говорила. Ну, пришел, так и что? Вы знаете, сколько туда сбежалось народу?

— Подожди, Александра. Раз дружинник спрашивает, ему нужно рассказать подробно.

— Нет, вы подумайте! — всплеснула руками женщина. — Ему мало, что мы всё подробно написали, ему еще надо рассказать. Егор, я прошу тебя, иди и ложись в постель и не волнуйся, я расскажу сама все, что надо.

— Надо, надо, — ворчливо повторил Егор Михайлович, нехотя удаляясь.

Женщина, завладев полем брани, победно взглянула на дружинников.

— Вы хотите знать подробности? Так прочтите протокол, там гражданин следователь все записал на двух страницах. Он записал, я прочла и расписалась. Больше мы с Егором ничего не знаем...

Звягин хотел что-то спросить, но теперь Мальцева чуть ли не насильно вытащила его из квартиры.

— Павел, они определенно что-то скрывают.

— Честно говоря, я тоже так подумал и хотел поговорить...

— Бесполезно, — махнула рукой Зина. — А ты завтра как работаешь? С утра?

— Нет, во вторую.

— Тогда придем пораньше и, как только женщина уйдет, поговорим.

— Что же, мы ее караулить будем?

— Покараулим. В магазин-то она, наверное, ходит.

— Ну что ж, это идея.

Александр Дмитриевич разыскал по телефону Козленкова и попросил зайти к нему. Когда тот появился, показал ему записку, найденную в халате Славина. Николай несколько раз прочел ее.

— Есть, товарищ полковник, в Железнодорожном районе возле вокзала новое кафе. Может, тут о нем говорится? Но почему понадобилось встречаться там, а не у нас, здесь? Может быть, провожали кого-нибудь в отпуск? И ждать поезд решили в кафе?

— Возможно. Но самое интересное я еще не сказал. Записки Славин получал не раз, и всегда приносил их Борис Воронин.

— Воронин?.. — не сумел скрыть удивление Козленков. — Любопытно. Я по вашему заданию наводил справки о нем и о Капустине, но за последнее время никто ничего плохого о них не говорит. Вот только дома у Бориса я давно не был.

— Пока не ходи... Завтра поговорим с ним, тогда решим, что делать дальше. Я хотел сегодня Воронина вызвать, кстати, и Киселев предлагал, но воздержался. Если в этих записках и встречах не все чисто, днем, когда отправят их на работу, Воронин кого угодно предупредит. Слушай, Николай, а ты завтра что делаешь?

— Двое дружинников свободны, и мы договорились с утра продолжать вместе поиски.

— Возьми ты этих ребят и понаблюдай за овощной базой, где работают мелкие хулиганы. Мне Капустин рассказывал, что Воронин частенько с работы сбегает. Кстати, оказалось, что инициатива дать ложные показания на Олега принадлежит тоже Воронину.

— Хорошо, Александр Дмитриевич. С Воронина глаз не спущу.

— И еще, Коля. Давай пройдемся да посмотрим на злополучную беседку. Уж очень много о ней разговоров. Ты завсегдатаев-то тамошних знаешь?

— Знаю.

— Вот и отлично, и я хочу с ними познакомиться.

В сквере Дорохов и Козленков свернули в боковую аллею и направились к беседке. Еще издали до них донеслась песня. Под переборы гитары пели несколько человек. Пели стройно, вполголоса. В песню тихо вплетался аккордеон. Смолкали певцы — и аккомпанемент звучал громче. Дорохов не знал этой мелодии, а слова нельзя было разобрать.

— Красивая песня!

— Это у них что-то новое.

Лейтенант уверенно направился к кустам и, указывая на скамейку, кем-то перенесенную с аллеи в самую гущу деревьев, предложил:

— Посидим, послушаем?

— Давай, — согласился Дорохов и протянул Козленкову сигареты. — Покурим, послушаем, а ты расскажи мне об этих музыкантах.

— В беседке постоянных посетителей с десяток, а кроме них заходят разные парни. Сегодня один, завтра другой. Иной вечер — человек двадцать соберется. Если в клубе новый фильм идет или концерт какой, то в беседке сидит какой-нибудь горемыка, оставшийся без билета. По-моему, всю компанию как магнит притягивают Геннадий Житков, Павел Львовский и Васька Зюзин.

— Расскажи о каждом поподробнее.

— Житков работает на заводе лекальщиком, ему 27 лет, он на год старше меня, холостой, зарабатывает хорошо, живет с родителями, почти не пьет, с детства любит музыку, играет на разных инструментах. В прошлом году ездил специально в Москву и купил аккордеон, большой, итальянский, очень дорогой. Он на него деньги копил несколько лет. Когда был пацаном, сбежал из дома и поехал поступать в музыкальное училище, его приняли, месяца два проучился, а потом исключили. За что, так толком и не знаем. Сам он об этом не любит рассказывать. Слух у него исключительный. Сидит в кино, услышит новую песенку, а назавтра в беседке ее без всяких ошибок на аккордеоне выдает. За ним по пятам ходит его дружок Павел Львовский. У того гитара. Он помоложе Житкова, но ему под стать — играет отлично. Павел учится в нашем заводском техникуме на последнем курсе. Сначала они оба в музыкальном кружке в техникуме были, а потом во Дворец перешли. Житков джаз организовал. Прекрасный джаз. Но он распался по Генкиной вине. Ушел он, а за ним и Павел тоже. Там на Житкова несколько неприятностей свалилось. Играл он на клубном аккордеоне. Появился во Дворце культуры новый массовик, не из умных, надо прямо сказать. Забрал у Житкова аккордеон, с которым тот не расставался. Не доверил. Этого парень не смог перенести, ушел. Через несколько дней во Дворце культуры — кража. Исчезли саксофон, флейта и этот самый аккордеон. Массовик поднял шум, немедленно к нам, все это, мол, дело рук Житкова и Львовского. Борис Васильевич сам с кражей разбирался, несколько раз с Геннадием и Павлом разговаривал. Через пять дней или через неделю встретил меня Житков и говорит: «Передай Афанасьеву, что все инструменты на чердаке семиэтажки лежат целехоньки. Кто их украл, знаю, но не скажу, только учтите, я к этому делу никакого отношения не имею». Мы — туда, и нашли всё. Борис Васильевич послал меня за нашим экспертом, она там же, на месте, отыскала на инструментах много отпечатков пальцев, а потом у себя в картотеке нашла преступника. Тоже нашего, местного — Кирилла Ермолаева. Он, кстати, никакого отношения к посетителям беседки не имел. Кражу совершил один. Во Дворец культуры два раза лазил. Сначала взял аккордеон, а потом все остальное. Я Геннадия несколько раз спрашивал, как он узнал про инструменты, но тот ни мне, ни Борису Васильевичу ничего не сказал. Афанасьев уговаривал Житкова вернуться во Дворец культуры, а он говорит: «Пока тот на месте, ноги моей во Дворце культуры не будет». Павел Львовский считает Житкова своим учителем и от него ни на шаг. Играют они хорошо, у Пашки голос хороший, ну, вот и липнут ребята, а им приятно. Им ведь слушатели нужны.

— Какой же у них репертуар?

— Самый различный. Один раз иду вечером: в беседке полно народу, а эти двое полонез Огинского играют, и все притихли, слушают. А другой раз блатные песни чуть ли не во всю глотку орут. Тут был у нас один тип — Алексей Приходько. Уже в возрасте, ровесник нашего Афанасьева. Раза четыре судился за ограбления. Мы к нему присматривались и выяснили, что он ни на какие преступления не ходит, но совет любому дает, кто бы к нему ни обратился. Расскажет, как лучше замок открыть или в квартиру забраться. Никак мы его изобличить в подстрекательстве не могли. Так он столько блатных песен знал, что и не пересчитаешь. Голоса никакого, а память отличная. Чуть ли не с нэповских времен песни помнил. В Сибирь на лесозаготовки завербовался. Борис Васильевич туда в милицию подробное письмо о нем написал. Третий заводила — Зюзин Васька, слесарем на автобазе работает. На работе исполнительный, серьезный, а где парни соберутся, Зюзин совсем другим становится: кривляется, паясничает, анекдотами сыплет, словно из мешка. И где он их только отыскивает?

В подтверждение слов лейтенанта беседка взорвалась от хохота.

Дорохов встал и предложил:

— Пойдем туда, познакомимся с этой братией.

В беседке запели новую песню. Теперь уже можно было разобрать и слова:

«Централка, все ночи полные огня, Централка, зачем сгубила ты меня? Централка, я твой бессменный арестант, Пропала юность и талант В стенах твоих... Опять по пятницам пойдут свидания И слезы горькие моей жены...»

Песня звучала все громче и громче, оставался еще один куплет, а певцы вдруг замолкли: они увидели Дорохова и Козленкова.

— Ну, что же вы перестали? — усмехнулся Дорохов. — Пойте. Отличная песня, ей лет сто, а может быть, и больше, а сочинили ее знаете где?

В беседке возле стола сидело человек десять парней. Чуть в стороне, на отдельной скамье, расположились двое гитаристов и аккордеонист. При появлении незнакомого человека, которого сопровождал всем известный Козленков, кто-то убрал со стола стакан, кто-то прикрыл газетой закуску: хлеб, несколько помидоров и остатки селедки.

Ребята явно насторожились.

— Говорят, вы бойкие, отчаянные, а оказывается — вы и говорить-то стесняетесь. Подвинься, — попросил полковник крайнего из сидящих за столом, сел, оглядел всех, приподнял газету. — Не богато у вас.

Дорохов отщипнул немного хлеба, медленно разжевал.

— Ну, ладно. Молчите — значит, не знаете ничего об этой песне. Сам расскажу. В начале прошлого века в тайге, за Иркутском, построили для революционеров большую каторжную тюрьму и по имени царя Александра назвали ее Александровский централ. Много там погибло людей — хороших, настоящих, талантливых. Вот там и родилась эта горькая песня... Ну, что ж молчите? Хорош ваш клуб, ничего не скажешь. Тесновато, правда, да и крыша малость протекает. Ну, сейчас-то ничего, а зимой куда же?

Шустрый парень лет девятнадцати, тот, что спрятал стакан, объяснил, что осень и зима у них теплая, а крышу можно починить. Другой парень сказал, что иногда их пускают в общежитие, в Красный уголок. Но там строго, что хочется, не споешь, а в одиннадцать комендант тушит свет и всех разгоняет. «Что мы, деточки, что ли?» Парень презрительно сплюнул через плечо. Но было видно, что ребят все-таки волновала зимняя проблема.

За столом, напротив Дорохова, сидел молодой человек постарше. Он внимательно смотрел на полковника, а потом спросил:

— Вы полковник из МУРа?

— Не совсем так, — улыбнулся Александр Дмитриевич. Отвечая, он думал, что уж больно быстро распространилась весть о его приезде, и так ли случайно дошла она до беседки?

Рассматривая собравшихся, Александр Дмитриевич выделил парня, сидевшего в центре. На нем была белая водолазка, а его старательно расчесанные длинные волосы локонами спускались на плечи. Он сидел настороженно и зло посматривал на Дорохова и Козленкова. Заметив, что привлек внимание, он спросил:

— К нам приехали дружинников выгораживать? Они и так никому прохода не дают. Мы им, видите ли, мешаем, живем не так. Песни не те поем, водку пьем. А пьем-то на свои, — парень дурашливо растопырил руки. — Ну, а что плохого мы делаем? — с вызовом обратился он к Дорохову.

Козленков подошел к говорившему, похлопал его по плечу:

— Так уж и ничего? А ты, Вася, расскажи полковнику пару своих анекдотов, и он сам разберется. От твоих рассказов даже вон у того серого кота шерсть дыбом встает. Или лучше похвастай, как Лешку Цыплакова избил.

— Не бил Зюзя Цыпленка, — вмешался худой высокий парень, сидевший рядом с Дороховым. — А попало ему за дело. Он у пацана в ремесленном взял деньги и не отдает. А этот пацан год их копил на фотоаппарат.

— Так, так, значит, у вас тут не только веселье, но и суд, и расправа, — усмехнулся Дорохов. — Пойдем, Николай, не будем мешать. Счастливо оставаться.

Ребята нестройно ответили и, как только полковник и Козленков отошли от беседки, запели им вслед озорную «Мурку».

— Вы обратили внимание, что музыкальная тройка все время молчала?

— Да, не снизошли до разговоров.

— Но и не помешали. А это уже сдвиг. Один раз мы пришли с Роговым, хотели поговорить, а они такой концерт закатили, что и слова не вымолвишь. Тот, что у вас про МУР спрашивал, это Толька Щекин, живет с матерью, отец от них ушел, а он учиться бросил, мать извел, работать не хочет. Устроим его куда-нибудь, он неделю походит, а потом сбежит, говорит, нет призвания. В прошлом году весной его за кладовки судили. Все обшарил в округе. У кого варенье, где компот или еще что-нибудь съестное — всё тянул. Афанасьев вызвал к себе Житкова, Зюзина и еще двух из их компании и спрашивает: «Пили вчера водку?» Говорят: «Пили». — «Яблочки моченые Толькины понравились?» Те молчат, а Борис Васильевич начал их срамить. Рабочие, мол, люди, а ворованное лопаете. Мало того, мальчишку на кражи толкаете. Водку покупаете и Щекина угощаете. Денег у него нет, ответить нечем, стал лазать по кладовкам, вам закуску достает. Срамил, срамил, и Зюзин пообещал со Щекиным поговорить и не пить, если неизвестно, откуда выпивка и закуска. Потом мы все-таки отправили Щекина в колонию. Он год там пробыл. Вел себя хорошо, и мать его забрала. Сейчас работает и, по моим сведениям, не ворует. Лешка, длинный такой, что рядом с вами сидел, тоже недавно освободился. Два года ему дали за кражу из квартиры. Дома у него уж больно плохо. Отец пьет и ежедневно устраивает скандалы. Мы его дважды за мелкое хулиганство сажали. Надоели Лешке все домашние неурядицы, и решил он уехать из дома, а перед отъездом кое-что из соседской квартиры прихватил. Когда освободился, пришел к нам в городской отдел, просил помочь. Устроили мы его на работу, осенью обещали дать место в общежитии. Я с него глаз не спускаю, как будто все нормально. В общем, Александр Дмитриевич, я так понимаю: в беседку ребята идут от того, что деваться им некуда. Одни повеселиться хотят, другим дома невмоготу сидеть. В кино сходил один раз, другой, а на третий — нет полтинника на билет. Или уже все картины видел. Идти во Дворец культуры — там надо вести себя чинно, благородно. До этого они еще не доросли, опять-таки танцы не все любят. Вот и идут сюда. Здесь все свои, никто не воспитывает, никто не говорит, что они «шпана отпетая», как в клубе случается. Привольно им здесь...

— Ну, а насчет преступления тоже договориться можно? — спросил Дорохов.

— Открыто, чтобы все знали, — нет. Я в этом твердо уверен. Почему? Да просто потому, что большинство собирающихся в беседке не примут участия ни в таком разговоре, ни в преступлении. Вот я вам рассказывал про кражу музыкальных инструментов, помните? Как-то я с Житковым разговорился и из любопытства спросил, почему он не забрал себе аккордеон, когда тот на чердаке был спрятан. Генка удивленно посмотрел на меня и говорит: «Зачем же мне аккордеон, если он краденый?» Я думаю, что если они и строят преступные планы, то где-нибудь с глазу на глаз. Подраться, похулиганить они способны, а вот грабить или воровать не пойдут, — Козленков раскурил сигарету, затянулся и задумчиво добавил: — Пока, по крайней мере.

— Как думаешь, Николай, если бы Житков или, скажем, Зюзин вдруг решились что-то украсть и пригласили кого-нибудь из тех, кто возле них крутится, пошли бы с ними на преступление?

— Наверное, пошли, — не очень быстро произнес Козленков.

— Следовательно, вся твоя уверенность в безобидности беседки основана только на добропорядочности тех парней, которых сейчас модно называть лидерами. А если на смену им придет дядя, вроде того, что вовремя завербовался в Сибирь? Он ведь тоже имел авторитет. Тут все значительно сложнее. Конечно, смешно считать, что дело в самой беседке. Сломать ее не трудно, но будут собираться в другом месте. Ты справедливо заметил, что посетители беседки пока, именно пока, на преступление не пойдут. Но ведь в таких компаниях, к сожалению, очень быстро распространяется дурное влияние. Мальчишки-то не имеют серьезных увлечений, интересы их довольно примитивны, не развиты. Да и что опасно — пьют они частенько и считают, что это в порядке вещей. Вам с Роговым нужно подумать, как «приручить» этих ребят. Жаль, что дружинников они считают чуть ли не представителями враждебного лагеря... Особенно важно вернуть расположение Житкова. Попробуйте. Единого рецепта здесь нет. И вот что, Коля. Думаю, что не всех ты там раскусил. Кто-то пытается эту компанию прибрать к рукам. Если не выясним сейчас, будет поздно. Боюсь, что с Ворониным все далеко не просто.

В первом часу ночи Александр Дмитриевич был уже у себя в номере. Собираясь улечься спать, не удержался, взял из вазы желтую, мягкую грушу и вышел на балкон. Дневная жара спа́ла, дышалось легко. Дорохов перегнулся через перила и стал смотреть на улицу.

Прямо против гостиницы прижалось к дому несколько телефонных будок. Спохватившись, Александр Дмитриевич быстро набросил пиджак, вышел на улицу, перебежал ее и вошел в будку. Набрал 02, подождал, пока ему ответит дежурный по городскому отделу.

— Товарищ капитан, это Дорохов. Попрошу вас, срочно передайте по телетайпу в Москву, в управление уголовного розыска. Где взять телеграмму? Я сейчас продиктую. Записывайте: «Прошу проверить и немедленно сообщить, какие компрометирующие сведения есть на...» Записали? Повторите, пожалуйста, фамилию, имя и отчество, так, хорошо, мою подпись. Звание не надо, знают. Только просьба, — Дорохов оглянулся по сторонам: соседние автоматы были пусты, — вы эту телеграмму никому не показывайте. И новому дежурному накажите, чтобы ответ отдал лично мне. Спасибо.

Насвистывая мотив песенки, которую услышал возле беседки, Дорохов вернулся в гостиницу.

Рано утром, свежий, потому что отлично выспался, гладко выбритый, в хорошем настроении, Дорохов пришел в городской отдел. В дежурной части встретил Киселева.

— С добрым утром, Александр Дмитриевич!

— С добрым, с добрым. Что нового?

— Происшествий не было. Степняки уже прибыли, узловчане с полчаса назад звонили и сказали, что выезжают. Где собираемся? У вас?

Полковник встретил приехавших, с каждым познакомился, попросил сесть. Собралось всего шесть человек: трое узловских, двое из Степного и Киселев. Заглянув в свои заметки, Дорохов встал.

— Я пригласил вас, чтобы посоветоваться, обменяться мнениями. Начнем с узловчан. У вас две нераскрытых кражи?

— Две, товарищ полковник!

Встал невысокий, подтянутый майор, лет тридцати восьми — сорока. На кителе у него поблескивал университетский ромбик.

— Садитесь, пожалуйста, — попросил Дорохов. — Не будем слишком официальны, — он заглянул в список собравшихся, отыскал фамилию майора. — Рассказывайте, Виталий Александрович.

Майор Чернецкий, не торопясь, не заглядывая в записи, как человек, хорошо знающий то, о чем говорит, начал докладывать.

— Первая кража была в июле прошлого года, с субботы на воскресенье. Преступники открыли навесной замок на сарае, вплотную примыкающем к стене обувного магазина, и разобрали кирпичную кладку. Пробрались в склад магазина и украли сто с лишним пар мужской модельной обуви. Туфли были разные: французские, австрийские — импортные. Кражу обнаружили в понедельник, когда открыли магазин. У воров была автомашина, но какая, не узнали: сарай выходит во двор, а там некоторые жильцы имеют свои автомобили. Когда приехали на осмотр, уже нельзя было разобрать, где чьи следы. На месте взлома и в самом магазине следов тоже не нашли. Судя по всему, у преступников были хорошие инструменты. По делу много работали, но кражу раскрыть до сих пор не смогли. Следующая кража была недавно, 4 августа этого года. Сначала преступники угнали автомобиль «Москвич». Это было в 21 час 15 минут, мы точно установили. Хозяин машины подъехал к дому, остановился у подъезда, на минуту вошел в квартиру положить какие-то вещи, вышел, а автомобиля нет. Он сначала думал, кто-то пошутил, а потом прибежал к нам в отдел. Я как раз у дежурного был. Приказал по радио сообщить постовым и патрульным милиционерам, инспекторам ГАИ. Через час машину заметил наш постовой. Обходя свой пост, он направился к магазину «Ткани», хотел проверить, все ли там в порядке. От магазина ему навстречу — «Москвич». Кузов — фургон, краска — «белая ночь». Постовой решил: «Тот самый, который только что угнали». Кинулся наперерез, думал задержать угонщиков, но они поехали прямо на него. Он вовремя отскочил, но задним крылом его все-таки задели и сбили с ног. Лежа, он успел дважды выстрелить в преступников и хорошо заметил, что их было двое. Оба взрослые, в темных рубашках, без головных уборов. Мы немедленно подняли на ноги весь состав. Прочесали город, станцию, окраины и через сорок минут нашли машину. Бросили ее прямо на дороге. Оказалось, пуля пробила запасной баллон и застряла в стенке сиденья, не причинив вреда преступникам. В машине на полу, между сиденьями, нашли этикетку магазина «Ткани». Бросились туда — замки целы, пломбы на месте. На всякий случай вызвали заведующего. Вместе тщательно еще раз все осмотрели. На задней двери пломбы сорваны, три замка открыты, причем без единой царапины. Перед уходом воры наружный замок снова закрыли, кое-как даже пломбы подвесили. Украли несколько рулонов дорогих материалов. По этому делу тоже пока ничего нет.

— Преступников милиционер сможет опознать?

— Нет, товарищ полковник, не сможет. Он не успел рассмотреть их. Кстати, машиной они пользовались меньше двух часов и, судя по спидометру, проехали всего 7 километров. Хозяин машины до угона ездил за город, хотел узнать расстояние и точно запомнил показания спидометра. Мы перевернули у себя буквально все. Проверили возможные версии, сигналы, всех подозрительных, но, — он развел руками, — и преступники, и похищенное точно канули в воду.

— Какое расстояние от места угона машины до места обнаружения? — спросил Дорохов.

— Если заезжать к магазину, то получается около трех километров, точнее 2700 метров.

— Есть у вас что-нибудь добавить?

— По фактам и обстоятельствам — нет. Предположения и выводы есть.

— Порассуждаем чуть позже. Послушаем начальника уголовного розыска Степного района. Пожалуйста, товарищ Григорьев.

— У нас кража была 27 апреля, также с субботы на воскресенье. Магазин стоит в центре станицы. Новый, недавно построили. Преступники по переулку ночью подъехали на «Москвиче» к задней стене магазина, забрались на крышу, сдвинули на кровле лист шифера и проникли на чердак. Прорезали потолочное перекрытие и спустились в подсобное помещение. Там полки, ну, они по ним, как по лестнице. Из кабинета директора унесли маленький железный ящик. В нем были документы и тысяча девятьсот рублей. У нас магазин смешанный. В одной стороне промтовары, а в другой — продукты. В гастрономическом отделе воры взяли головку сыра, несколько банок сардин и десятка полтора бутылок марочного коньяка. Там мешок с рисом стоял. Так они рис высыпали и все в мешок сложили. И у нас орудовали двое, если судить по следам. Но, кроме следов протектора шин, мы никаких вещественных доказательств не нашли. Сторож магазина живет напротив. Он немного прихворнул и всю ночь сидел возле своего окошка, но ничего не видел.

Дорохов предложил:

— Перерыва делать не будем. У меня всего несколько вопросов, а потом поговорим. Скажите, товарищ Григорьев, машину кто-нибудь видел?

— Нет, товарищ полковник, только следы.

— Отпечатки пальцев где-нибудь отыскали?

— Ни одного. Шесть окурков от сигарет «Опал». Есть анализ слюны.

— У вас, товарищ Чернецкий, в магазинах есть отпечатки пальцев?

— Тоже нет.

— А в автомашине?

— В «Москвиче» мы каждый следочек обработали, но кроме пальцев владельцев не оказалось ни одного мазка. Окурки были от «Беломор-канала» и две обертки от конфет.

— От каких конфет? — заерзал на стуле капитан Киселев.

— Конфеты московские, фабрики имени Бабаева. «Холодок». Хозяин машины и его жена их терпеть не могут.

— Интересно. Очень интересно, — улыбнулся Дорохов.

В кабинет вошел старший лейтенант милиции.

— Товарищ полковник! Вас к телефону, в дежурную часть.

— Из Москвы?

— Нет, по местному. Говорят, очень срочно.

— Извините, товарищи. Прошу подождать.

— Александр Дмитриевич? — раздалось в трубке. — Здравствуйте, это Зина Мальцева. Олег говорит правду, нож был. Мы со Звягиным нашли свидетелей. Они видели нож. Приезжайте скорее, — голос девушки дрожал и прерывался.

— Где вы находитесь? — обдумывая, как поступить, спросил Дорохов. — В том доме, где все случилось? Корпус «А», квартира 58? А говорите откуда? Из автомата? Подождите минутку. Есть машина?

— Есть, товарищ полковник.

— Зина, вы слышите меня, Зина? Ждите во дворе, сейчас приеду. Старший лейтенант, передайте капитану Киселеву, что я на некоторое время отлучусь, а они пусть пока сделают перерыв.

Зина от нетерпения не могла стоять на месте. Она то шла к подъезду, то возвращалась. Заметив милицейскую «Волгу», бросилась навстречу автомобилю.

— Александр Дмитриевич! Мы еще в первый день подумали, что она врет и не разрешает мужу говорить правду. Пришли второй раз — она просто не дала ему рта раскрыть. Сегодня мы со Звягиным засели в беседке. Как только она ушла — сразу к нему, и Егор Михайлович все рассказал. Идемте скорее.

Дорохов толком ничего не понял, но поспешил за Зиной. Дверь им открыл Звягин. Видимо, он уже неплохо освоился в чужой квартире.

В просторной чистой комнате за столом сидел хозяин квартиры. Он был взъерошенный, какой-то растерянный, все время прятал глаза. Увидев Дорохова, покорно встал, а дружинники, перебивая друг друга, рассказали Дорохову, что Егор Михайлович Кривоконь вместе со своей женой первыми подошли к убитому и оба увидели нож.

— Да, я там видел нож. Большой, блестящий, с белой ручкой. Потом подошел молодой человек, взял этот нож, подержал его у меня под носом и спрятал в карман. А мне сказал, чтобы мы с Олексой помалкивали. Он ушел, а мы молчали. Но вот эти дети, — он указал на дружинников, — мне, старому человеку, начали объяснять, что такое правда, и мне стало стыдно, стыдно за себя и за жену. И я подумал, что не имею права молчать. Пусть теперь меня судят, так мне и надо, но я расскажу все как было. Когда мы гуляли, к нам подбежал высокий юноша в очках, сказал, что человеку плохо, и стал просить, чтобы мы с ним побыли. Под аркой я увидел парикмахера. Он лежал на боку и даже не стонал. Недалеко от него, с правой стороны, валялся большой нож с белой ручкой. Олекса нагнулась к парикмахеру, а к нам подошел еще один молодой человек, пощупал у парикмахера пульс, потом сказал, что дело плохо, и взял нож. Я заметил у него татуировку. На каждом пальце было наколото по одной букве, и я прочел: «Боря». Он был немножко пьяный и замахнулся ножом, потом говорит, чтобы мы не боялись, что он шутит, но если мы расскажем, что видели его и этот нож, то он нас найдет даже на том свете. Когда мы шли в милицию, жена мне говорит: «Егор, зачем нам на тот свет? Давай будем тихо жить на этом и никому не скажем, что был нож и этот решительный молодой человек. Если нужно милиции, пусть сами ищут». И мы не сказали.

Дорохов, Звягин и Кривоконь уехали в городской отдел, а Зина осталась ждать возвращения хозяйки. Она должна была передать, что ее срочно вызывают в милицию.

Пока допрашивали Егора Михайловича, а Киселев копался в архивах, отыскивая человека с татуировкой «Боря», Дорохов собрал приглашенных. Он извинился за то, что вынужден временно прервать разбор дел, пообещал продолжить его несколько позже, а тем временем по телефону приказал доставить к нему арестованного Лаврова. И вдруг остановил Чернецкого.

— Чуть не забыл. У тебя напротив железнодорожной станции есть буфет?

— Есть, — удивился майор. — Новый, красивый, месяца два как построили.

— Тогда вот, возьми записку, — порывшись в документах, Дорохов отыскал листок, который обнаружил в кармане халата парикмахера. — Иди к Киселеву, он тебе все расскажет. А сам в буфете порасспрашивай, кто у них был в субботу перед кражей. Думаю, что приезжали на автомашине.

В дверях появился Лавров в сопровождении конвоира, и Дорохов, кивнув Чернецкому, указал Олегу на стул. Прежде чем сесть, тот положил на стол исписанную тетрадь.

Дорохов остался наедине с арестованным, подошел к нему и похлопал по плечу.

— Все, Олег. Кончились твои неприятности. Твоя невеста, заметь, именно она, отыскала свидетелей, видевших нож.

Дожидаясь прихода Кривоконь, Зина Мальцева от возбуждения просто не могла себе найти места. Ей хотелось куда-то бежать, с кем-то говорить, и она боялась, что, когда освободят Олега, он один выйдет на улицу и один побредет домой. Ей представилось, как Калерия Викторовна и Николай Федорович встретят Олега и, конечно, разволнуются... «Пойду-ка я позвоню им, подготовлю». Зина бросилась к телефонной будке.

Из автомата девушка вышла успокоенная и медленно побрела на свой наблюдательный пункт. Возле подъезда она остановилась. Ей подумалось, что она ждет напрасно, что, пока она звонила, Кривоконь уже вернулась домой, а она тут стоит зря и, может быть, оттягивает освобождение Олега. Девушка устремилась в подъезд, перескакивая через две ступеньки, взбежала по лестнице. На ее звонок никто не открыл. Зина постояла на лестничной площадке и так, на всякий случай, позвонила в квартиру напротив. На пороге появился высокий, плотный мужчина. Он был в расстегнутой серой рубашке и синих джинсах, но босиком и, увидев девушку, спрятал что-то за спину. Довольно грубо спросил:

— Что надо?

— Вы уже вернулись, а где Олечка? — от неожиданности Зина растерялась и говорила явно не то, что нужно. Крючков буркнул, что это не ее дело, и резко закрыл дверь. Девушка позвонила снова. Не дожидаясь, пока откроется дверь, она начала говорить:

— Откройте, Степан. Неделю назад меня посылал к вам Олег. Я приходила несколько раз, но вас не было.

Крючков открыл дверь и сердито спросил:

— Что же Олег сам не пришел?

— Ну, как же он может прийти! — Зина прижала к груди руки. — Он ведь в тюрьме.

— Олег? В тюрьме? Глупость какая-то. Вы что, разыграть меня решили? — рассердился Крючков. — Зайдите и расскажите все толком. На это не обращайте внимание, — он пнул босой ногой тряпку и объяснил: — Занимаюсь уборкой. Идем на кухню, там уже прибрал.

Степан критически осмотрел Зину.

— Что же случилось с Олегом, вы толково, по-человечески, можете рассказать?

Зина начала:

— Седьмого августа, когда Олег вышел от вас, на него напал Славин, хотел убить — замахнулся ножом.

— Подожди, — перебил ее Крючков, — это какой же Славин?

— Сергей-парикмахер.

— Серега? Странно!

— Ну вот, Олег оборонялся и применил самбо, выбил нож, а парикмахера отбросил, Славин упал, ударился головой об асфальт и умер. Олега арестовали, потому что нож исчез и ему не верят, что Славин напал первый.

— А я ничего не знал! Где это случилось?

— С той стороны двора, под аркой.

Крючков вскочил, закурил новую сигарету.

— Какой был нож?

— Олег говорил — большой, с белой ручкой, а на ней насечка.

— Куда же он делся?

— До сегодняшнего дня никто не знал. А сегодня ваш сосед рассказал, что видел нож, но его забрал какой-то тип, который припугнул их с женой. Если, мол, скажут, то он этим же ножом их зарежет. У того типа на пальцах руки наколоты четыре буквы: «Боря».

— Ошибся Егор Михайлович, — пробормотал Степан и метнулся в комнату, прямо на босу ногу надел сандалии и грубо потребовал: — Ты иди. В милицию. Я туда сам приду и принесу нож. Я знаю этот нож и знаю, где он находится.

Дорохов углубился в записи Лаврова, но прочесть их ему не пришлось.

В кабинет точно пуля ворвалась Зина. Сначала она бросилась к Олегу, обняла его, а потом, застеснявшись, отошла в сторону, начала рассказывать, что нашла Крючкова и он очень взволнованный убежал куда-то, сказал только, что за ножом.

Дорохов встал, подошел к девушке и потребовал повторить точно, что сказал Крючков.

— Степан говорил, что он знает, у кого нож, возьмет его и принесет вам.

— Вот это уж совсем плохо, — Дорохов подошел к телефону и поспешно набрал номер. Увидев входящего ответственного дежурного, отодвинул телефон:

— Я как раз вам звонил.

— Вам телеграмма из Москвы.

В телеграмме говорилось: «На ваш запрос сообщаем, что интересующий вас человек судим четыре раза за квалифицированные кражи из магазинов, признан судом опасным рецидивистом. Последний раз освобожден из мест заключения 6 лет назад. Один год проживал по месту рождения, а потом уехал, не указав нового местожительства. Имеет татуировки. На левом предплечье кинжал, обвитый змеей».

Дорохов попросил дежурного распорядиться, чтобы весь транспорт, имеющийся в городском отделе, и сотрудники всех служб никуда не отлучались. Вошедший в кабинет Киселев с удивлением слушал эти распоряжения.

— Что-нибудь случилось, Александр Дмитриевич?

Дорохов протянул ему телеграмму, тот прочел, хотел что-то спросить, но полковник его остановил:

— Соседи разъехались?

— Да нет, сидят у меня в кабинете.

— Тогда пусть останутся, наверное, и им найдется работа. У меня к тебе просьба: возьми Лаврова, отыщи свободный кабинет и посади его там, а чтобы ему не было скучно, пусть с ним побудет Зина. Кстати, вопрос о его освобождении согласуйте с прокурором. Мне думается, что еще некоторое время ему не следует показываться в городе. И вместе с Чернецким и Григорьевым заходите ко мне.

Степан Крючков почти бежал. Он готов был к любой ссоре, к скандалу, даже драке. Решил, что возьмет его за горло и заставит отдать нож. В квартиру буквально ворвался и с порога начал кричать и ругаться.

— Ты что, Степан, с ума сошел? — холодно встретил его Богданов. — Орешь на всю лестницу, дурак. Заходи, поговорим.

— О чем говорить с тобой? — продолжал орать Степан. — Отдай нож парикмахера, ну, тот, что я ему сам делал.

— Нож Сереги? Зачем он тебе вдруг потребовался?

— Я отнесу его в милицию, чтобы зря не путали хорошего парня.

Богданов по-прежнему был спокоен, он прошел на кухню, принес бутылку коньяку, две рюмки, наполнил их, и Крючков, заметив, что руки у него совсем не дрожат, как-то и сам успокоился.

— Отнесешь нож и скажешь, что взял у меня? — Константин сделал глоток. — В легавые решил податься?

— Если даже и не скажу, то тебе от этого легче не будет. Мой сосед, которому ты пригрозил, уже час сидит у московского полковника и дает показания. Он, правда, кое-что напутал с татуировкой, но я думаю, что там разберутся, — Крючков говорил спокойно, так как понял, что криком ничего не добьется.

Богданов допил коньяк, налил еще рюмку, встал, с сожалением посмотрел на Степана.

— Ну что же, я предполагал такой вариант. Идем. Нож в твоем гараже, отдам.

— За что вы хотели убить Лаврова?

— Это длинная история, да и не твоего ума дело, — Богданов пристально смотрел на Степана, что-то обдумывая. — Впрочем, если тебя интересует, расскажу: обмолотили мы с парикмахером магазин удачно. Едем домой, а нам навстречу — постовой, я говорю «отверни», а Серега — прямо на него и сбил. Мы смылись. Милиционер, наверное, отдал концы. Приехали домой, все хорошо, все спокойно. Стали прятать тряпки. Серега понес, я остался у машины, а там товару как на складе. Ну, смотрю, а мимо — дружинник. Я поднял капот и делаю вид, что копаюсь в моторе, а он остановился, подошел ко мне и спрашивает, нет ли спички, ему, видите ли, закурить надо. Я говорю — нет, а он снова пристает с вопросом: «Что, искра в баллон ушла, может, помочь?» Да нет, говорю, спасибо, нашел уже эту проклятую искру. Он постоял, посмотрел, увидел тюки: «В отпуск собираешься?» На юг, говорю, думаю махнуть, к морю, ну, он и ушел. Хорошо, что Серега из гаража не вышел. А через день мы увидели, как он тебя, пьяного, тащил чуть ли не через весь город. Ты ведь наверняка разболтал ему про наши дела? Не знаешь какие? Удивительно!

Богданов открыл гардероб, не спеша одел темно-серый костюм, сунул в карман чистый носовой платок.

— Пошли.

Степан отставил, не пригубив, свою рюмку и вышел вслед за Богдановым. Они шли быстро. Пересекли несколько улиц, вошли в сквер, миновали беседку, где еще никого не было, и подошли к гаражам. Крайний слева, из ребристого железа, принадлежал Крючкову. Вернее, это был гараж его отца, и достался он Степану по наследству. После того, как отец с матерью поехали в отпуск на машине и погибли в автомобильной катастрофе, гараж долгое время пустовал. Потом Степан, поддавшись уговорам Богданова, разрешил ему оставлять в нем «Москвич». Они перешагнули канаву, вырытую перед гаражом, Богданов открыл навесной замок, с трудом оттащил перекосившуюся дверь. Они вошли.

Машины Богданова в гараже не оказалось.

— Где же твой «Москвич»?

— Ты очень любопытный, Степа. Я же тебе говорил, что предвидел, что полковнику захочется встретиться со мной еще раз, ну, и на всякий случай приготовился.

В гараже было темно. Крючков, нашарив выключатель, зажег свет.

Богданов стоял рядом и что-то обдумывал.

— Слушай, Степа, а зачем тебе все это нужно? Ты же сам влипнешь в нехорошую историю. Мы с Сергеем воры. Но и ты не лучше выглядишь: кто поверит тебе, что гараж уступил мне просто так. Если заглянешь в ремонтную яму, то увидишь краденые тряпки. Думаешь, тебе поверят, что ты об этом не знал? Помнишь, я твоей Ирке подарил платье? Так ведь оно краденое. И свитер тебе отдал тоже краденый. А туфли черные с тупыми носами?

— Но ведь я же тебе платил за них деньги! — возмутился Крючков.

— Вот об этом-то никто и не знает. Будь уверен, сам на допросе я о деньгах твоих не вспомню. Может быть, тебе нужны гро́ши, Степа? У меня есть. Разойдемся по-красивому.

— Отдай нож.

— Нож? Ну, что же, бери, вон там, за верстаком.

Степан отодвинул верстак и увидел белую ручку ножа. Он нагнулся, хотел достать его, но в этот момент большой разводной ключ, который почему-то называют «французским», обрушился ему на голову. Богданов точно направил удар, но Степан, услышав сзади какое-то движение, инстинктивно обернулся, и ключ только задел его. Крючков упал за верстак. Он слышал, как Богданов процедил сквозь зубы:

— Иди, гад. Доноси, если сможешь.

Выскочив из гаража, он начал закрывать дверь. Она не поддавалась, скрипела, а Степан постепенно приходил в себя. Вдруг его рука нащупала ребристую рукоятку ножа. Крючков, шатаясь, поднялся. Теплая густая кровь заливала глаза. Всем своим весом Крючков навалился на дверь, и она открылась. Впереди мелькнула фигура бегущего Богданова. Едва сдерживая крик от боли, охватившей голову, Степан бросился следом. Он бежал тяжело, одной рукой отирал кровь, а в другой зажал нож.

Впереди показалась беседка. В ней уже собралось несколько парней. Они столпились у стола, не замечая приближающихся Богданова и Крючкова, и тогда Степан закричал:

— Эй, Зюзя, держи его! Смотри, что гад со мной сделал!

Парни растерянно смотрели на окровавленного Крючкова. Потом бросились к Богданову. Он сунул руку в карман брюк.

— Не подходите. Всех перестреляю.

Ребята остановились, только Зюзя сделал несколько шагов вперед. Его опередил Степан. Продравшись сквозь кустарник, он прямо шел на Богданова.

— Не бойтесь. Нет у него ничего в карманах. При мне он одевался.

Зюзя схватил Богданова и обшарил его карманы.

Крючков тоже подошел к Богданову и резко рванул пояс его модных брюк. Крючки и пуговицы посыпались в траву.

— Теперь не уйдет.

— За что он тебя? — спросил Зюзя, стягивая с себя рубашку. — Давай завяжу, а то смотреть на тебя страшно.

Пока Зюзя неумело обматывал Степану голову, тот объяснял:

— Вор он, да и подлец порядочный. Хотел смотаться, а меня подставить вместо себя. Я не соглашался, ну, вот он и решил от меня избавиться. Мало ему одного. Ну, пошли...

— Куда? — испуганно спросил какой-то паренек.

— Как куда? В милицию, там его какой-то полковник ждет не дождется.

— А, из Москвы! Он у нас вчера был, ничего мужик.

Вся ватага направилась в городской отдел, беседка опустела.

Богданов шел молча, обеими руками поддерживая спадающие брюки. Молча двигались и остальные, только Степан изредка сквозь зубы стонал и ругался. Процессия с каждым шагом обрастала. Присоединялись знакомые и просто любопытные прохожие. Когда поравнялись с Дворцом культуры, кто-то предложил: может, в дружину? А то Степану чего доброго не дойти.

Рогов, Звягин, Кудрявцев опешили, когда к ним ввалилась вся компания «беседочников». В комнате стало тесно. Степан положил на стол нож. С усилием, превозмогая боль, прошептал:

— Вызывайте милицию и скорую помощь.

Дорохов решил попить чаю. А что ему оставалось делать еще? Допрашивать Богданова? Рано. Со Степаном Крючковым он успел вдосталь наговориться в больнице. Уйти в гостиницу нельзя: нужно дождаться, когда сотрудники вернутся с обысков. Оставался чай. Потягивая его, полковник отдыхал.

Кто-то постучал в дверь. Дорохов взглянул на часы: ночь, одиннадцать часов. Стук повторился. Дорохов крикнул:

— Войдите!

Вошли начальник штаба дружины Рогов и еще какой-то парень лет двадцати пяти.

— Александр Дмитриевич, наш секретарь заводского комитета комсомола хочет с вами познакомиться.

— Товарищ Зверев!.. Знаю вашу фамилию, знаю. Я к вам тоже ведь собирался... — он пожал крепкую руку парня и автоматически набросал про себя его словесный портрет: брюнет, лицо открытое, приятное, на лбу шрам, старый — видно, в детстве отчаянный был, загорелый — наверное, мало сидит в кабинете. Одет просто, значит, без претензий. Держится свободно, независимо.

— Чем кончилась лавровская история, вы, товарищ Зверев, знаете. Но у меня к вам есть другое дело. Вы в беседке бывали, ну, в той, что в сквере?

— Был раза два. Возле. И Рогов мне о ней рассказывал.

— Нет, это все не то. Рогов и его дружинники ребят из беседки разогнать хотели, а саму беседку сломать. Мне думается, что это неправильно. Там нужен комсомольский вожак, умный и обаятельный — спортсмен, турист или кто-нибудь в этом роде. В общем, интересный человек. Чтобы не речи толкал, не нотации читал, а сумел бы всех заинтересовать увлекательным делом и постепенно перевел бы в клуб. В этой беседке — готовый музыкальный ансамбль, есть и чтецы-декламаторы. Репертуар, конечно, не тот, — улыбнулся Дорохов. — Но будет очень плохо, если дирижировать в беседках начнут Славины или Богдановы, а они, имейте в виду, уже пытались.

Беседа затянулась далеко за полночь. Полковник рассказал комсомольцам о том, что он видел в других городах. Говорил об успешной организации шефства, об объединении ребят по интересам. Зверев и Рогов тоже высказали немало ценных соображений. Провожая их, Дорохов почувствовал удовлетворение — посетителями беседки займется комитет комсомола завода.

Совсем рассвело, когда в кабинете Дорохова собрались все местные и приехавшие из соседних районов работники. Несмотря на бессонную ночь, настроение у всех было приподнятое.

Киселев подвел итоги операции:

— В квартире Богданова мы ничего не нашли. Ни одной подозрительной вещи, разве что около килограмма конфет «холодок». Попалось несколько писем, среди них есть интересные, наверное, наведут они нас на тех, кому сбывались краденые товары. В гараже Крючкова нашли 32 пары туфель, много шерстяных платьев и кофт и ткани с последней кражи — полностью. Самое интересное оказалось в «Москвиче», что стоял во дворе у Бориса Воронина. Посмотрели мы — как будто ничего нет. Стали обыскивать, ощупывать и под приборной доской, возле руля, в специальных зажимах нашли пистолет, исправный, заряженный. В спинке заднего сиденья обнаружили тайник, в нем — деньги, около трех тысяч рублей, и документы с фотографией Богданова, но на другую фамилию. Думаю, что этот ворюга почувствовал, что вот-вот его раскусят, и приготовился незаметно сбежать. У парикмахера, — Киселев взглянул на Дорохова, припомнив разговор о законности обыска, — Козленков и Григорьев нашли шерстяные вещи, семь пар туфель, а в тайнике, в полу, — облигации трехпроцентного займа на две тысячи триста рублей. — Киселев помолчал, а потом попросил: — Может, теперь, товарищ полковник, вы нам кое-что объясните? В ваших выводах до сих пор не все ясно.

— Ну что ж, раскрою, как говорится, свои карты. Начну с убийства Славина. Когда мне рассказали, что за парень этот Лавров, я ему поверил. Поверил не потому, что он мне понравился. Просто его честность объективно подтверждалась. Сразу возник вопрос, почему Славин, абсолютно трезвый, решил расправиться с дружинником? Не мог же он вот просто так взять нож и начать следить за первым встречным? Редко, очень редко бывают безмотивные убийства. Вот я и стал искать мотив. Кроме того, мне пришло в голову, что если убийство Лаврова подготавливалось заранее, то кто-то заинтересованный в этом деле мог наблюдать за непосредственным исполнителем — Славиным. Проверяя это предположение, разыскал обертки от конфет. Сначала я подумал, что их мог съесть сам Славин. Но потом выяснил, что он конфет не любил. Вполне логично было предположить, что нож взял наблюдавший. Нет ножа — и картина сразу меняется. Но так мог поступить только умный, хладнокровный, закоренелый преступник. Вот и пришлось мне вспомнить дедукцию и индукцию и от частного случая — покушения на жизнь Лаврова — перейти к общему — оперативной обстановке. Сразу нашлись кражи из магазинов. Во всех — разный почерк. В одном случае — пролом стены, в другом — подбор ключей, в третьем — пропил потолка. Можно было подумать, что действовали разные преступники. Но меня насторожило, что ни на одном месте преступления не оказалось следов. Ни обуви, ни пальцев. Сначала это показалось странным, а потом решил, что это вполне закономерно, что, если хотите, это — почерк опытных преступников, и, как ни парадоксально, подумалось, что разные способы краж — тоже маскировка. Дальше сам собой напрашивался вывод, что воры живут здесь, в самом городе. Тут они обворовали один магазин, а потом переметнулись к соседям. Дома-то ведь проще засыпаться, тем более что парикмахера очень многие знали.

Когда я нашел у него в халате записку, где говорилось о буфете напротив железнодорожной станции, полученную накануне кражи, то почти полностью уверился, что Славин — участник краж. При знакомстве с Богдановым бросились в глаза его татуировки. Особенно якорь. Он был неуклюжий, а тушь разных оттенков. Долго не мог додуматься, какую именно татуировку он в якорь переделал. Потом уже сообразил, что это был кинжал, обвитый змеей. Одно время у блатных модны были такие кинжалы. Ну, а самое главное, подвела Богданова старая привычка. Он прочел протокол, расписался, снова прочел и давай прочерки делать там, где строчки его ответов до конца страницы не доходили. Это была оплошность совершенно недопустимая. Когда-то была такая манера у преступников: боялись, что что-нибудь допишут в протоколе, вот и не оставляли ни одной свободной строки в своих показаниях. Как ни конспирировался этот матерый жулик, подвела его излишняя осторожность. А диктовал ему ее животный страх, когда пень за медведя принимают. Внешне Богданов держался хорошо. Но только внешне. Запросил я Москву. Ответ вы знаете. Кстати, еще до получения телеграммы, как только вы, Виталий Александрович, сказали о конфетной обертке в «Москвиче», сразу подумал — все правильно. Теперь еще раз насчет Лаврова. Именно страх толкнул преступников на попытку его убить. Сейчас объясню. Меня долго преследовал вопрос: где же пересеклись пути Лаврова, Славина и Богданова? Попросил Олега припомнить все, что с ним произошло, где он был, с кем встречался, о чем разговаривал последние дни. Исписал он целую тетрадь, и как вы думаете? Так и не вспомнил, что видел Богданова со своим автомобилем, когда тот со Славиным прятал краденое. Что касается его дружбы с Крючковым, то она давнишняя, с детства. Оказывается, Лавров очень переживал, когда Степан совершил хулиганство и был осужден. Считал себя виновным, что не удержал друга вовремя. Через день после кражи Богданов увидел Лаврова вместе с Крючковым и решил, что ему конец. Уговорить парикмахера убрать Лаврова Богданову не стоило большого труда, ведь он сбил в Узловой милиционера, а это в лучшем случае покушение на убийство. Вот, пожалуй, и все. Хотя еще несколько слов. Когда Богданов послал парикмахера на расправу, он решил понаблюдать за ним. Вот так в жасминовых кустах появились обертки от «Холодка». Теперь, если позволите, дам вам один совет. Несмотря на занятость, хоть изредка встречайтесь и обсуждайте свои дела. И еще — побольше занимайтесь молодежью. Как бы это сказать получше? — Дорохов замолчал, подыскивая слова, и закончил: — Нужно в душу ребятам заглядывать, только по-дружески.

Все разошлись, в кабинете остались Дорохов и Киселев.

Полковник, задумавшись, смотрел в окно, а потом спросил Киселева:

— Ты можешь найти гербовую печать?

— Могу. У дежурного есть.

— Тогда знаешь что, отметь мне командировку и закажи билет на утренний рейс, я как раз успею. Устрою своим домашним праздник, они раньше чем через десять дней меня не ждут, а я уж больно по дочурке соскучился.

Киселев вышел из кабинета и быстро вернулся.

— Послал Козленкова в аэропорт, он привезет вам билет в гостиницу, а вот печать. Давайте вашу командировку.

Прощаясь, Дорохов почувствовал, что у Киселева не осталось и следа от той настороженности, с которой он его встретил.

В номер к полковнику Козленков пришел вместе с Киселевым. У Николая в руках была небольшая плетеная корзинка. Он поставил ее на пол и из кармана извлек билет.

— Достал, Александр Дмитриевич, на первый рейс, через сорок минут вы будете в воздухе.

Дорохов спрятал билет, расплатился, хотел взять свой чемодан, но Киселев его опередил:

— Мы с Козленковым вас проводим.

Николай, улыбаясь, пододвинул корзину к полковнику.

— А это вам. Персики.

— Да что вы, ребята, у нас в Москве фрукты на каждом углу!

— Это персики особенные, — запротестовал Козленков, — их наш Захар Яковлевич сам выращивал.

Дорохов приподнял газету, прикрывавшую корзину, а Киселев попросил:

— Возьмите, Александр Дмитриевич, от чистой души, вашей дочке. Я ведь тоже первоэтажник, и вместо балкона у меня под окнами сад. Эти персики я привез из Крыма, посадил, вы́ходил — и вот уже третий урожай.

Прощаясь, Дорохов подумал, что из этой командировки он увезет с собой не только персики и полностью исписанный блокнот, — он увезет в памяти много фамилий хороших людей.

На «пенсии»

Десять суток просидеть за решеткой, в противной, пропитавшейся карболкой и еще какими-то запахами клетке трудно. Трудно вдвойне, если знаешь, что не виноват, знаешь, что выполнял свой долг. Плохо без работы и прогулок, к тому же отвратительно кормят. Миска бурды на завтрак да такая же порция на ужин. Если бы не передачи, то хоть пропади. Правда, появилась уйма свободного времени...

Детства он почти не помнил, зато отчетливо сохранилась в памяти школа. Учился он прилежно и окончил ее с медалью. А сколько потом было этих медалей! Конечно, каждая медаль, приз или диплом доставляли большое удовольствие его другу и наставнику, старшему лейтенанту милиции Акимову. Они проработали вместе целую вечность — восемь лет, и если бы не эта болезнь, наверное, все было бы по-прежнему. Легкая простуда, на которую он даже не обратил внимания, дала осложнение, и его списали за невозможностью дальнейшего использования в уголовном розыске.

Сейчас, лежа на соломенном матраце, он в который раз перебирал в памяти события последнего месяца. Правду говорят, если не повезет, то уж не повезет. В тот день к нему пришел Акимов и, усевшись на пороге, начал говорить. Он не все понял из слов друга, разобрал главное — ему нельзя больше работать, потому что после болезни пропало его основное качество — обоняние.

Так думал, а он наверняка все понимал и умел думать, этот огромный служебно-розыскной пес — Амур.

Амур слушал Акимова внимательно, а тот говорил и украдкой смахивал слезу. Говорил, что никогда не забудет Амура, что теперь у него уже не будет такого умного и добросовестного помощника, что ему пришлось взять другую собаку, так как он проводник, а проводнику без собаки нельзя, но он, Акимов, еще не знает, что из нее получится. Перебирая медали и жетоны парадного ошейника, Акимов рассматривал их так, как будто раньше никогда не видел. Амур помнил все награды наперечет. Несколько было за красоту шерсти и фигуры — за экстерьер. Бо́льшая часть — за состязания. Амур любил эти состязания. Ему нравилось идти по рингу перед публикой и судьями, идти впереди других собак. Команды он выполнял четко и с удовольствием, а когда разрешалось проявить инициативу, с особой сноровкой показывал все, что знал.

Когда Амур заболел, ему не помогли ни лекарства, ни врачи, хотя в питомнике очень хороший врач — Галина Викторовна. Она поднимала на ноги почти издыхающих собак. Все помнят, как три года назад ранили Ладу — красивую восточноевропейскую овчарку с дымчатой шерстью. Она пошла на задержание вооруженного бандита, ловко схватила крепкими зубами руку с пистолетом, но не заметила, что в другой руке у преступника был нож. Бандит ударил Ладу ножом. В питомник ее привезли полуживую. Ох, и переполох тогда поднялся! Начальник питомника и проводники разволновались, а собаки устроили такой лай, что их едва усмирили. Галина Викторовна сделала Ладе операцию и спасла ее. Вместе с Акимовым Амур навещал больную. Лада выздоровела и снова начала работать. Амур встречался с ней изредка: то на тренировочной площадке, то в машине, когда везли на дежурство, и даже пытался ухаживать...

После того, как Акимов попрощался с Амуром, он заходил еще несколько раз, приносил сахар и вкусные вещи, от которых пахло домом. А однажды Амур, бросившись к нему навстречу, услышал, что от его друга пахнет собакой. Другой собакой. Амур понял, что это конец, что у Акимова есть уже другой помощник. Амур отошел в дальний угол вольера и заскулил. И в тот день, и на следующий Амур не притронулся к еде. Нет, он не объявлял голодовку. Ему просто не хотелось есть. Ему ничего не хотелось. Он забился в утепленный угол своего жилья, положил голову на вытянутые лапы и предался молчаливой тоске. Несколько раз к нему заходил дежурный по питомнику, приходила и Галина Викторовна. Но что значили их ласковые слова, когда у него не было больше друга...

Потом пришел начальник всего служебного собаководства подполковник Иван Егорович. Проводники его побаивались, а собаки ему доверяли. Амур знал, что он понимает собак, не дает их в обиду и держит в строгости людей. Взять хотя бы случай, когда во время тренировки молодая собака испугалась лестницы и не пошла вверх, а ее проводник, тоже молодой, ударил трусишку поводком. Подполковник отчитал проводника, приласкал собаку, пустил на лестницу Амура, еще нескольких опытных взрослых собак, а затем молодую — и та пошла.

Подполковник опустился на корточки рядом с Амуром, приласкал его, почесал за ухом и начал говорить:

— Что же нам делать с тобой, Амур? Ты здоровый, сильный, хорошо тренированный пес. Хорошо знаешь свою работу. Но без чутья нам ведь нельзя. В городе столько посторонних запахов на следах, а теперь ты их не разберешь. Вспомни, как трудно тебе было летом, когда преступники испортили свой след.

Занималось летнее утро, дежурство уже подходило к концу. Амур дремал в небольшом вольере, возле дежурной части, где помещали собак, привезенных из питомника в суточный наряд. Он хорошо усвоил, что на дежурстве тишине и покою не следует верить. Просто нужно ждать. Когда Амур услышал быстрые шаги и заметил побежавшего куда-то шофера, сразу понял: что-то случилось, придется ехать. Вскоре с полевой сумкой и парадным ошейником прибежал Акимов. Ох, этот Акимов, любил он блеснуть! Любил приехать на происшествие и показать собравшимся Амура при всех его регалиях. По давно заведенному порядку Амур снял с гвоздя туго скрученный в жгут длинный поводок и зажал его в зубах. Акимов открыл дверь и показал на микроавтобус, к которому уже спешили эксперт с кожаным чемоданом и врач в белом халате. Появилась и женщина-следователь. Видно, новый работник, раньше Амур на дежурствах ее не видел. Амур застыл у двери: не мог же он так, как эти мужчины, лезть вперед, не пропустив женщину. Последним вышел самый главный — подполковник Виктор Иванович. Пока все садились, Акимов успел надеть на Амура тяжелый от медалей ошейник.

Амур очень любил эти поспешные, но без суматохи выезды, любил смотреть в окно, ловить встречный ветер, в котором всегда, даже в жару, была свежесть и прохлада. Амур стоял посередине автобуса и смотрел на Виктора Ивановича. Тот, поймав его взгляд, как обычно, понял и подвинулся, пропустил Амура к окну. Акимов ослабил поводок, и Амур высунул голову в открытое окно.

За окном мелькали дома и деревья; во встречном потоке воздуха убавилось городских запахов, пропал раздражающий бензин, не осталось копоти и гари. Амур понял, что они едут на окраину, и прислушался к разговору. Виктор Иванович рассказывал:

— Рыбак встал чуть свет. Шел мимо магазина, заглянул к сторожу, хотел узнать, как ему вчера ловилось. Обошел магазин, а сторожа нигде нет. Видит: двери склада открыты. Вошел — а там убитый сторож.

При слове «склад» Амур сразу же представил себе множество запахов, представил, как трудно будет ему отыскать тот, самый главный запах, который нужно запомнить. Не любил он эти склады: обязательно что-то разольют, разбросают самое пахучее, а ему разбирайся. Ну да ладно, не впервой, разберемся.

Автобус остановился возле нового магазина. Первым вышел Амур. Акимов отпустил его на всю длину поводка и позволил осмотреть лужайку, отдохнуть от поездки. Между тем члены оперативной группы окружили мужчину с длинными удочками. До Амура долетел, видимо, конец его рассказа. Хозяин удочек говорил:

— В склад я не заходил, заглянул в дверь, увидел, что дружок лежит на полу, и бросился к телефону.

Амур подумал, что прежде чем искать след, нужно хорошо обнюхать этого рыбака, чтобы потом не спутаться.

Акимов привязал Амура к дереву, а сам вместе с Виктором Ивановичем и врачом направился к магазину. Амур наблюдал, как они шли — медленно, уставившись себе под ноги. С благодарностью подумал, что оба стараются для него, хотят не затоптать следы, по которым ему предстоит работать. Когда Акимов и подполковник скрылись во дворе магазина, Амур стал рассматривать рыболова. Мужчина как мужчина, конечно, взволнован, повторяет свой рассказ следователю, а та записывает все в блокнот. Их разговор закончился, и рыболов с опаской подошел к Амуру. С любопытством, не стесняясь, стал его рассматривать. Пересчитал медали и спросил у следователя, сколько же Амур раскрыл преступлений. Та пожала плечами: много, но сколько, она не знает. Конечно, не знает. Этого и сам Амур не знает. А рыбак снова спросил, за что у него награды, за пойманных преступников? Вот чудак, подумал Амур. Собакам дают награды только на выставках да на соревнованиях. За раскрытые преступления иногда награждают Акимова или его начальника. А Амура, конечно, хвалят и угощают чем-нибудь вкусным. Если бы Амур умел, он рассказал бы, что на руке у Акимова часы за пойманных ими грабителей, дома — радиоприемник и фотоаппарат за раскрытые кражи и разбои, что есть у его друга и грамоты, и даже медали за преступников, которых они поймали вместе. Но не может же он заставить Акимова таскать все это с собой на происшествия, достаточно и этого надоевшего ошейника.

Из двора магазина выбежал довольный и веселый Акимов. Амур не сразу понял, чему радуется его друг, а тот бежал и кричал:

— Живой, живой старик, лежал связанный с кляпом во рту!

Акимов быстро снял парадный ошейник, спрятал его в полевую сумку, проверил, хорошо ли закреплен поводок, и направился с Амуром к магазину. Амур едва поспевал за ним. Полагалось идти у ноги, а друг торопился, и ему, Амуру, пришлось бежать трусцой, словно какой-то шавке.

Старик сторож, не переставая проклинать бандитов, рассказывал, что на него напали двое верзил, отняли ружье, связали, засунули в рот тряпку, забрали товары и скрылись. Он показал то место, где его подкараулили, когда он обходил магазин, рассказал, что веревку, которой его связали, грабители принесли с собой. Акимов дал понюхать веревку Амуру, спрятал ее в целлофановый пакет и приказал искать. Виктор Иванович велел инспектору из уголовного розыска сопровождать Амура и Акимова, будто они сами не справятся с какими-то двумя преступниками.

Амур вспомнил, что сразу же нашел нужный запах, взял след и быстро побежал. Акимов-то привык и поспевал за ним, а инспектор скоро запыхался. След пересек две улицы, большую рощу и вывел на пригорок. Амур запомнил запах преступников и шел уверенно. Это был противный запах, вернее какая-то смесь: пахло грязными ногами, водочным перегаром, табачным дымом и еще чем-то, но чем, Амур никак не мог разобрать. Он даже замедлил бег, пытаясь вспомнить, чем же это пахнет еще. Они спустились с пригорка. Пересекая канаву, Амур в полную силу легких втянул воздух и чуть не упал. На него нахлынула волна сладковатого, удушливого запаха. Если бы он принюхался осторожно, то такого ошеломляющего впечатления не было бы, а тут, разгоряченный азартом погони и бегом, он дышал глубоко и втянул в себя огромную дозу какого-то дурмана. Амур бросился в сторону, попытался обойти удушливое место, закружил, сделал петлю, вышел на дорогу, но всюду было одно и то же. В безветренном воздухе противно пахло тем же, чем пахнут у людей носовые платки. След растворился, исчез в новом всепоглощающем запахе.

Амур вернулся к Акимову, всем своим виноватым видом показывая, что потерял след. Акимов понял это сразу. Понял это и тот паренек, который бежал с ними. Но вот почему он его потерял, они не догадались. Они стали искать следы машины или лошади, решив, что бандиты уехали. А чего там искать, понюхали бы, и сразу стало бы ясно. Акимов решил вернуться к магазину и еще раз пустить Амура по следу. А инспектор сказал: «Бегайте сами» — и пошел по дороге направо, в поселок.

Вдвоем с Акимовым они вернулись к магазину. Во дворе за переносным столом сидела следователь. Виктор Иванович что-то говорил ей, а она записывала. Подполковник спросил:

— Ну, что? Неужели след потеряли?

Амуру стало не по себе. Он поджал хвост и виновато растопырил уши. Подполковник потрепал его по шее.

— Как же так, Амур? Ты же лучший специалист по следам, и вдруг такой конфуз? Товарищ Акимов, примените еще раз. А где же инспектор?

— Пошел в поселок, — доложил Акимов. — Решил искать сам.

— Жаль. Мне больше некого с вами послать. Обходитесь сами.

Амур опять взял след, и они с Акимовым побежали. У канавы все повторилось снова.

Акимов сел на траву рядом с Амуром.

— Что же случилось здесь, дружок мой Амур? Давай разберемся, давай вместе понюхаем.

Поблизости никого не было, и Акимов опустился на четвереньки. Вдруг он обрадованно что-то схватил в траве. Это была зеленая пластмассовая пробка. Акимов понюхал ее сам и протянул Амуру. Амур сразу же отвернулся. От пробки пахло тем, что поглотило запах следа. Акимов заговорил:

— Понятно, Амур. Ни одна уважающая себя собака с хорошим чутьем не любит одеколона. Значит, бандиты здесь его разлили. Зачем? Для того, чтобы сбить тебя со следа. Если их здесь ждала машина, им можно было просто сесть и уехать. Потом, сколько мы прошли по следу? Километра три, не меньше. Зачем же бандитам рисковать, тащиться с вещами, если у них машина? Можно было сесть в нее где-нибудь поближе. Нет, Амур, инспектор ошибся. У бандитов не было машины. — Амур обрадовался и завилял хвостом: и на этот раз Акимов его понял. Старший лейтенант продолжал: — Если бандиты живут в том поселке, куда ушел инспектор, и не имеют машины, зачем им идти по дороге, где их могут заметить? Им лучше идти рощей, ведь она подходит почти к поселку. Почему же они именно здесь залили свои следы одеколоном? Почему именно здесь захотели нас обмануть? — Акимов посмотрел в сторону небольшой деревни и, погладив по голове Амура, спросил: — Слушай, Амур, а может быть, эти проходимцы живут вот тут, неподалеку, в деревне? Тогда есть резон, прежде чем отправиться домой, на всякий случай запутать следы. Давай пойдем вон той тропинкой. С награбленным они наверняка шли огородами. Вот мы огороды и осмотрим. Там и отыщем их следы, не хватит же у них одеколона на всю округу.

Возле крайнего дома деревин, у колодца, стояла женщина с пустыми ведрами. Ей, наверное, никогда не приходилось видеть проводника с собакой, и она удивленно их рассматривала. Акимов подошел, поздоровался, достал из колодца ведро воды, потом второе, наполнил ведра женщины. Зачерпнул третье, в небольшую поилку, сделанную рядом с колодцем, налил воды Амуру. Сам напился из ведра. А женщина все стояла, не решаясь спросить, зачем они пожаловали в деревню. Акимов рассказал ей, что в пригороде ночью ограбили магазин и вот они с Амуром ищут бандитов. Спросил, нет ли у них в деревне каких-нибудь шалопаев, которые рискнут на эдакое дело.

Женщина подцепила ведра коромыслом и, подумав, сказала:

— Нет у нас в деревне своих шалопаев. А вот у Нюшки, в пятой избе с того края, посмотрите. У нее часто гости бывают. Разные.

Сказала и ушла. Акимов достал из полевой сумки целлофановый пакет, вынул веревку и подозвал Амура.

— На, понюхай, а то, наверное, забыл, чем эти бандиты пахнут. Зайдем, конечно, и к Нюшке, но ты нюхай. Эти мерзавцы могут быть и у кого-нибудь другого.

Первыми отреагировали на их появление деревенские собаки: одни, поджав хвост, бросились восвояси, другие, отбежав в сторону, подняли лай, однако скоро притихли, так как Амур шел молча и сосредоточенно. Из некоторых дворов вышли люди. Впереди из калитки здоровенный парень вывел мотоцикл. Установил его на подножку и стал копаться в моторе.

Тщательно принюхиваясь, Амур старался не пропустить нужный запах и, когда они с Акимовым подошли к Нюшкиному дому, верхним чутьем схватил его. Он забеспокоился, попросил поводок подлиннее и, бросившись к воротам, нашел потерянный след. Амур даже взвизгнул от удовольствия и потянул во двор. Акимов приказал Амуру вести себя тихо, отстегнул поводок от ошейника, приготовил пистолет, и они вошли в дом. В комнате за столом сидели женщина и двое мужчин. Рядом, на диване, горой лежали плащи, кофты, костюмы. Амур сразу понял, что след, по которому он шел, оставили именно эти двое. Он заворчал, и тогда один из бандитов бросился к открытому окну. Команду старшего лейтенанта Амур выполнил молниеносно и успел схватить убегавшего, когда тот перегнулся через подоконник. Ох, и крик же поднял этот тип! Когда Амур втащил его в комнату, оба грабителя подняли руки. Акимов усадил их в пустом углу, велел Амуру охранять, а сам несколько раз свистнул в свисток. Перед тем как в дом вбежали люди и тот инспектор, который ушел в другую сторону, Акимов, в одной руке сжимая оружие, другой надел на Амура парадный ошейник.

Инспектор остался в доме у Нюшки, а они с Акимовым повели бандитов к магазину. Шли через всю деревню: впереди бандиты, за ними — Амур весь в медалях и рядом — старший лейтенант...

В соседней клетке застонала и завозилась маленькая собачонка с грязной шерстью и слезящимися глазами. Амур встал, подошел к проволочной сетке и с грустью посмотрел на соседку. Ему было жаль беднягу, но он ничем не мог ей помочь. Подождал, пока та успокоилась, вернулся на свое место. Лег, прикрыл глаза и опять стал вспоминать.

Амур вспомнил тот день, когда к нему пришел начальник питомника. Он успокаивал его, говорил, что не хочет отдавать его в сторожевую службу, где Амуру придется сидеть на цепи круглые сутки, что он, Амур, своим трудом заслужил лучшую долю, что для собаки нет пенсии, но подполковник обязательно устроит его к хорошим людям.

Амур знал, как живут домашние собаки: ничего не делают, спят на мягких постелях, вкусно едят. Не раз он им завидовал. Особенно тогда, когда приходилось мокнуть под дождем, плестись по слякоти, сознавая, что в такую погоду искать след бесполезно. Но работа есть работа, и он трудился: в стужу, в дождь, в жару. Конечно, хорошо бы пожить в тепле. В питомнике его жилье не отапливалось даже зимой: не полагается служебно-розыскных собак делать неженками. Бывало, проторчит весь день на морозе, едва согреется, возвращаясь в машине, и снова на холод. И еда не ахти какая: больше овсянка да мясные обрезки, что-нибудь вкусное перепадает редко. А потом в уголовном розыске служба уж больно беспокойная. Того и жди, что кто-нибудь пырнет ножом, как Ладу.

Однажды под вечер подполковник пришел с невысоким пожилым мужчиной. Назвал его Николаем Михайловичем и сказал Амуру, что это его новый хозяин. Чтобы Амур лучше понял, пристегнул к ошейнику поводок и торжественно передал его Николаю Михайловичу в руки. Уходя из питомника, Амур бросил взгляд на длинные ряды вольеров, на тренировочную площадку. Они миновали медпункт, и ему стало не по себе. Отяжелели и словно сами останавливались ноги, видно, не хотели уходить из питомника, где прошла вся жизнь.

В машине, которой управлял его новый хозяин, Амур жалобно заскулил. Всю дорогу Николай Михайлович его успокаивал, рассказал, что, как и Амур, он тоже не работает, уже на пенсии, что рядом с его домом лес и они там будут гулять, что квартира у него большая и Амуру будет привольно, его будут любить и ласкать.

Его встретили хорошо. Накормили, хотя он не был голоден. В коридоре, в теплом, чистом углу, устроили мягкую, удобную постель. Амур сразу уснул.

Утром Амуру показали всю квартиру. В белой чистой миске дали вкусную еду. Угостили сахаром, хотя он ничего не сделал и, конечно, никак его не заработал. Днем Амур улегся на балконе, на солнце, дремал и думал, что ему здесь хорошо, что теперь он будет жить спокойно, без всяких дежурств и происшествий.

Амур быстро привык к Николаю Михайловичу, ему понравилась его ласковая жена Антонина Павловна, хотя, конечно, никого из них нельзя было сравнить ни с Акимовым, ни с Галиной Викторовной, ни тем более, с подполковником. У Николая Михайловича была машина, правда, маленькая и скрипучая, но на происшествия он почему-то не выезжал, никого не задерживал, не заставлял Амура искать след.

Прошла неделя, другая, и Амур начал скучать. Иногда от безделья он просто не находил себе места. Полежит в одном углу, потом пойдет в другой. Заглянет в комнаты, посмотрит, что делает Николай Михайлович, проведает на кухне Антонину Павловну — и снова спать, пока не отлежит все бока. Другой раз было просто совестно подходить к миске, и Амур решил: плохо без работы. Он с радостью брался за все, что мог. Но разве это работа — шагать рядом с Николаем Михайловичем и нести из магазина сумку или газеты? Однажды он сам напросился тащить мусорное ведро, но оттуда так отвратительно несло перцем и лавровым листом, что пришлось его бросить. Хорошо хоть оно не упало.

Как-то под вечер Амуру почему-то пришло в голову, что за ним должен прийти Акимов. Придет и заберет его в уголовный розыск, в питомник. Ну, ладно, он теперь не может ходить по следу, так зато может задерживать вооруженных преступников, может помочь Акимову обучить его нового помощника... И он стал смотреть на дверь, стал прислушиваться к шагам на лестнице. Улегшись на подстилку головой к порогу, Амур задремал и во сне стал жалобно, по-щенячьи взвизгивать.

Николай Михайлович сел рядом с ним на маленькую табуретку.

— Не можешь без работы, псина? Я вот тоже сколько лет на пенсии, а никак не привыкну. Проснусь ночью и не сплю. Думаю, как там мой завод. Всю жизнь трудился, с четырнадцати лет. Ты даже и не представляешь, как раньше был нужен. Я ведь главным инженером на большом заводе работал. Без меня, брат, ни один важный вопрос не решался. А сейчас вот в очередях по магазинам толкаюсь. Все у меня есть: квартира, машина, дача. Пенсию большую платят, а я хочу работать, про завод забыть не могу.

Амур поднял голову, взглянул на Николая Михайловича и увидел в его глазах тоску, ту самую, которую слышал в его голосе. Ту самую, что одолевала и его, и понял, что у них одна беда, что оба, получив отдых, заслуженный отдых, мечтают о работе. Амур почувствовал, что Николай Михайлович стал ему ближе. Поскуливая, он встал, подошел к новому хозяину, лизнул ему руку и положил свою огромную голову на колени.

— Не скули, Амур, — продолжал Николай Михайлович, — не смотри на дверь. Не жди, не придет твой Акимов. У него есть другой помощник. Ему некогда, а может, он просто жалеет тебя, не хочет расстраивать. Я вот так же, как и ты, ждал. Бросался к телефону на каждый звонок. Думал, вот понадоблюсь, вот позовут. Сначала приходили, успокаивали, даже советовались. А теперь и приходить перестали. Заняты они там на заводе, своих дел по горло. В общем, им не до нас с тобой. Давай-ка вместе учиться отдыхать. Это, брат, сложная наука. Я ее несколько лет никак не осилю. Идем, побродим — полезно перед сном.

Гулять так гулять. Амур взял с тумбочки свой ошейник, поводок и стал ждать, пока Николай Михайлович сменит пижаму на костюм.

Гуляли они долго. Ходили на пруд и смотрели, как катаются на лодках. Прошлись по улицам, купили в ларьке сигарет. Домой возвращались через сквер. Вечер был теплый, от политых газонов и асфальта поднималась прохлада. Они выбрали свободную скамейку и решили отдохнуть. Николай Михайлович задремал, даже стал похрапывать. Амур наблюдал, как постепенно пустел сквер. Женщины увезли коляски с детьми. Потом нехотя разошлись старухи. С дальних лавочек ушли парочки. Мимо прошла компания парней, горланивших песню, от которой Николай Михайлович проснулся. Амур на всякий случай встал. Знал он таких парней. Сейчас орут песни, ругаются, а потом затевают драку или еще что похуже.

Николай Михайлович закурил.

— Ложись, Амур. Вот покурю, посидим еще немного — и домой. Уж больно хорошо здесь, а дома жарко, душно. Давай завтра соберемся и махнем на дачу.

Но на дачу уехать им не пришлось. Вместо дачи Амур попал в клетку.

Цокая каблуками белых туфель, мимо прошла молодая женщина. Видимо, сокращая расстояние, свернула в боковую аллею, но едва она скрылась за деревьями, послышался крик. Женщина звала на помощь. Амур вскочил, взглянул на Николая Михайловича и понял, что тот растерялся, но все-таки взял со скамьи поводок и тоже встал. Парень и девушка с соседней скамейки быстро ушли. Амур натянул поводок, и Николай Михайлович медленно пошел за ним. Пройдя шагов двадцать, они увидели, что какой-то мужчина схватил женщину в белых туфлях. Она вырывалась, пыталась высвободить руки, кричать, но хулиган зажал ей рот, и ее голоса почти не было слышно.

Николай Михайлович не знал, что делать, а Амур нетерпеливо ждал. Перед ним была работа. Его обычная, повседневная работа, к которой он привык, которую он отлично знал и о которой совсем недавно тосковал. Но работу нельзя начинать без приказа, и Амур ждал приказа. Вместо того чтобы крикнуть «руки вверх» или «сдавайся», как всегда в таких случаях требовал старший лейтенант, Николай Михайлович стал ругать хулигана. Тот процедил сквозь зубы:

— Ты что же, дряхлый маразматик, со своим домашним псом в чужие дела ввязываешься? Пера захотел?

Он шагнул в их сторону и выхватил нож. Это было уж слишком. Тут нечего было ждать приказа. Амур вырвал из рук Николая Михайловича поводок и в два прыжка оказался рядом с хулиганом. Амур не боялся ни ножей, ни пистолетов. Акимов научил его, как и в каком месте брать вооруженную руку. В следующий прыжок Амур вложил всю свою силу, все свое умение. Преступник взвыл от боли и выронил нож. Амур сжал челюсти чуть сильнее, чем следовало, но, наверное, так и было нужно, ведь рядом стоял не Акимов, а Николай Михайлович. Когда Амур отпустил руку, хулиган бросился бежать. Амур сразу же догнал его, сбил с. ног. Тот несколько раз пытался подняться, но Амур слегка кусал его, и он с проклятиями снова ложился на землю. Потом приехала машина с синей полосой. Капитан милиции «принял» задержанного, обыскал его и нашел у него в кармане часы, принадлежавшие женщине.

Что и говорить, прошлые угощения за подобные задержания не могли идти в сравнение с тем торжеством, которое устроили Амуру в тот вечер Николай Михайлович и Антонина Павловна.

А на другой день все обернулось по-иному. Николай Михайлович вернулся домой расстроенный и сообщил, что Амуру придется десять суток отсидеть в клетке. Амур слышал, что по десять суток дают хулиганам, и не понимал, за что хотят наказать его. Ведь он действовал правильно, и даже капитан там, в сквере, похвалил его. Николай Михайлович объяснил Антонине Павловне, что поликлиника, где делали перевязку задержанному, сообщила о случившемся на санэпидемстанцию, и там распорядились: Амур должен пробыть десять суток в ветеринарной больнице, пока его проверят на бешенство. Ну, что же, пусть проверяют. Конечно, в больнице плохо, в новом доме гораздо лучше. И Николай Михайлович ему понравился. С ним можно жить. Он приходит сюда каждый день. Приходила и Антонина Павловна, и даже та женщина в белых туфлях.

Амур растянулся на матрасике, который принесли его новые хозяева, и задремал. Во сне он увидел дежурную часть, и ему показалось, что его вернули в уголовный розыск, что сейчас появится шофер, Акимов, оперативная группа и они поедут на происшествие.

Осторожно: мошенники!

Женя Ващенко бродила по Москве и никак не могла поверить, что всего несколько часов назад была дома, в Чебоксарах. Родители задумали сделать ей подарок и на зимние каникулы отправили в Москву, к дальним родственникам. Они говорили: десятый класс трудный, впереди экзамены, пусть отдохнет неделю.

И вот Москва. Дома решили, что Женя совместит приятное с полезным и не только побывает в музеях, но и сделает кое-какие покупки. Деньги, заработанные Женей в колхозе во время летних каникул, предназначались на новую шубу. Теперь-то, в Москве, она обязательно ее купит!

Было холодно, и, чтобы согреться, Женя вошла в «Детский мир». Украшенный к новогоднему празднику, магазин показался ей особенно приветливым. Девушка посмотрела игрушки, одежду для самых маленьких и, подойдя к одному из прилавков, увидела цигейковые шубки.

Продавщица сообщила ей, что в «Детском мире» бывают меховые пальто и 46-го размера, но сейчас их нет.

Женя направилась в следующий зал. Впереди ведь еще целая неделя, и, наверное, в каком-нибудь другом магазине она найдет для себя подходящую шубу.

На лестнице девушку остановила симпатичная молодая женщина. Под ее форменным халатом виднелся дорогой вязаный костюм. Улыбаясь, женщина сказала:

— Я проверяла товар в секции детской одежды и слышала, что вас интересует меховое пальто. Вы мне чем-то понравились, и я хочу сделать вам приятное. У нас на складе есть одна цигейковая шуба 46-го размера, вот только чуть длиннее, чем нужно: у вас второй рост, а она на третий. Ну, ничего, вы сможете ее укоротить, а мех пригодится потом для ремонта. Хотите, сейчас принесу? Только, сами понимаете, шуба одна, и, если я отдам ее в секцию, она вряд ли вам достанется. Постойте здесь, — и добрая фея направилась к служебному ходу.

Заведующая секцией не заставила себя ждать. Она появилась в светлом пальто и с аккуратным свертком в руках. По серой бумаге прыгали зайчики и медвежата, крупные оранжевые буквы поздравили Женю с наступающим Новым годом. Немного надорвав бумагу, заведующая показала ей черный блестящий мех.

— Шуба стоит 178 рублей 50 копеек. Деньги заплатите мне, а в конце дня я сама сдам их в кассу.

Женя достала кошелек, по настоянию матери спрятанный подальше, и отсчитала восемнадцать десятирублевок.

Женщина почти навязала ей сдачу: юбилейный рубль и полтинник — и, попрощавшись, скрылась за служебной дверью.

Счастливая, девушка заторопилась домой. Уже у выхода из магазина она подумала, что в такой мороз в шубе ей будет теплее, и решила переодеться. Женя пристроилась около окна и нетерпеливо развязала несколько тугих узлов... В свертке, завернутые в половину сильно поношенной детской шубки, лежали какие-то тряпки. Женя сразу и не поверила, что ее обманули, решила, что произошло недоразумение, что симпатичная женщина перепутала пакеты и отдала ей тот, который предназначался для мусорного ящика. Стоит только сказать об ошибке — и все разъяснится. Она побежала обратно в отдел, где продавались шубки. Со слезами на глазах стала объяснять продавщице, что их заведующая секцией ошиблась и вместо свертка с шубой отдала ей другой...

Кабинет заместителя начальника 18-го отделения милиции Москвы майора Александрова находится на третьем этаже универмага «Детский мир». Войдя, я застал майора за необычным делом. В присутствии понятых Николай Федорович толстой иглой с суровой ниткой сшивал детскую цигейковую шубку, которая была разрезана вдоль спины на две части. Я спросил, зачем он это делает, и Александров рассказал мне о случае с Женей Ващенко.

— Откуда же другая половина шубки?

— Из ГУМа. На следующий день та же мошенница обманула еще одну приезжую женщину.

— Так зачем же сшивать? Это же вещественное доказательство!

— Была в одном месте кража, среди других вещей похитили и детскую шубу. Хочу предъявить в целом виде, по частям-то не опознают. Вот вынес постановление и превратился в скорняка.

Я понял: если останусь, могу помешать. Договорились, что Николай Федорович как-нибудь сам позвонит мне.

Прошло около месяца, и как-то раз, подняв телефонную трубку, я услышал:

— Полковник? Добрый день! Это Александров. Хотите посмотреть на ту особу, которая продавала шубы? Приезжайте.

...В маленьком кабинете было накурено. Около стола сидела допрашиваемая — довольно миловидная молодая женщина с модной, но помятой прической. Александров, стараясь восстановить прерванную моим появлением нить допроса, задумался и, видимо, не в первый раз предложил:

— Расскажите лучше все откровенно сами.

Женщина, жадно затянувшись сигаретой, стала доказывать, что рассказала все, что совершила только те преступления, в которых созналась, что других дел за ней нет. Она говорила настолько убедительно, что я готов был ей поверить. Но Александров, заглянув в блокнот, сверил свои записи с протоколами допросов и заявил:

— Мне надоело убеждать вас в том, что нужно рассказывать только правду, — обратившись ко мне, он пояснил: — Ее соучастница созналась первой и назвала целый ряд преступлений. Я показал Раисе, — он кивнул в сторону женщины, — протокол допроса, позволил пересчитать эпизоды, и вот она, не задумываясь, назвала столько же случаев мошенничества, но многие из них оказались совсем не теми, которые фигурируют в показаниях ее помощницы. Сегодня мы полдня уговариваем друг друга. Я убеждаю Раису в том, что нужно говорить правду, а она уверяет меня в своей искренности. Тогда я напоминаю ей конкретный случай, и она начинает рассказывать. За полдня «вспомнила» четыре мошенничества, но, по моим сведениям, это далеко не все.

Женщина попросила:

— Отправьте меня в камеру. Подумаю, припомню и завтра все расскажу.

Мы остались вдвоем. Николай Федорович, не торопясь, начал рассказывать:

— Помните, тогда, с кражей? Ну, с предъявлением шубки потерпевшим? Ничего у меня не получилось, не опознали. И не мудрено. Теперь-то она рассказала, что разрезала шубу собственной дочери. Выросла из нее девочка, и вот мамаша, чтобы не пропадать добру, пустила ее в оборот. Впрочем, вы лучше сами послушайте.

Александров перемотал ленту магнитофона. Усилители несколько исказили голос майора, который сообщил, что далее следует запись допроса задержанной по подозрению в мошенничестве Раисы Сергеевны Царевой.

Спокойно и уверенно задержанная говорила, что не имеет никакого отношения к преступлениям, что ее оклеветали, что произошла ошибка и в ближайшее время майор в этом убедится сам. Александров спросил, судилась ли она раньше. Царева, видимо, раздумывала, как ей ответить, — пауза затянулась. Горько вздохнув, Раиса сказала, что в жизни ей не повезло и ее действительно судили за спекуляцию. У нее на руках было двое детей и муж-бездельник, и ей не оставалось ничего другого, как заняться перепродажей дефицитных товаров. Александров уточнил, какими вещами она спекулировала. Царева медленно и как-то неохотно объяснила, что ее задержали на колхозном рынке при перепродаже шерстяных кофт, две изъяли на месте и еще несколько — дома.

Послышался шелест перелистываемых страниц и затем довольно сердитый голос Александрова:

— Зачем вы говорите неправду даже по очевидным фактам?! Я изъял из судебного архива ваше старое дело, смотрите, вот справка о том, что ваш муж работал, в другой сообщается, что дети находились у ваших родителей на Украине. Наконец, по делу известно, что вас привлекли за спекуляцию детскими цигейковыми шубами.

Дальше лента поведала о том, что, освободившись, Царева для маскировки устроилась работать официанткой в загородный ресторан, а затем отыскала свою подружку Юлию Шарафутдинову, также уже побывавшую в исправительно-трудовой колонии. Вместе они решили использовать большой спрос на некоторые товары и разработали план мошенничества. Сначала по субботним дням ездили в подмосковные города, а после того, как несколько преступлений прошли безнаказанно, стали действовать в столице, обманывая, главным образом, приезжих.

Царева передавала подробности совершенных преступлений, и в ее голосе не слышалось ни угрызений совести, ни раскаяния. С каким-то даже удовольствием она говорила о том, как после очередной «операции» они с Шарафутдиновой делили деньги, причем Раисе за исполнение «главной роли» полагалась бо́льшая сумма. Мне вспомнился ее вид, вкрадчивый, приятный голос, и я подумал, что именно внешнее обаяние и умение расположить к себе помогали Царевой обманывать доверчивых людей.

Интересно, как Царева расценивала свои действия? Видимо, и Александров задавался этим вопросом, так как он спросил:

— Скажите, Царева, у вас ни разу не шевельнулась совесть, когда вы обманывали, ну, скажем, вот ту школьницу, Женю Ващенко?

Вопрос Александрова не произвел на мошенницу никакого впечатления. Не задумываясь, она ответила:

— Я не сентиментальна. Решила скопить деньги, купить квартиру, дачу, а школьница, — чувствовалось, что она усмехнулась, — впредь будет умнее.

Майор выключил магнитофон.

— Расскажите, Николай Федорович, как вы нашли их.

— Сначала было совсем плохо. Никто из потерпевших примет преступницы не запомнил. Все говорили: хорошо одета, миловидная, симпатичная, вежливая, а какой нос, какие глаза — сказать не могли. Даже толком возраст не удалось выяснить. Сами понимаете, найти в Москве преступницу по таким данным трудно. Вспомнил я одну давнишнюю кражу, я тогда еще в 83-м отделении работал. У известной художницы из секретера украли фамильные реликвии. Я отыскал их — это были старинные золотые часы и брошка. Художница предложила портрет мой написать. Ну, скажите, зачем мне портрет? Теперь же, когда с мошенницей у меня ничего не клеилось, я нашел эту художницу и попросил помочь. Она сама разговаривала с потерпевшими и с их слов сделала много зарисовок, а потом поколдовала, обобщила — и получился отличный портрет. Показал потерпевшим, сказали: очень похожа. С этого портрета сделали фотокопии и разослали их по всем отделениям милиции. Пришлось проверить больше десяти женщин. В конце концов осталась одна — Раиса Царева. К тому времени она работу бросила и от мужа ушла, а жила под Москвой, временно снимала комнату. День-другой мои инспектора подежурили возле ее дома, а когда Царева вышла, пошли за ней. Она приехала в Москву, на Комсомольской площади встретилась со своей напарницей, и они отправились по магазинам. При очередном мошенничестве их задержали. А деньги Царева действительно копила: внесла аванс за трехкомнатную кооперативную квартиру, приобрела дорогие вещи. Так что иск потерпевших удовлетворить есть чем.

Александров умолк, а потом предложил:

— Напишите об этом деле. Пусть прочтут. Пусть знают, что бывают еще подобные случаи, и не доверяют всяким «выгодным» предложениям. Если бы люди знали, что под маской любезности вот такие «благодетельницы» готовят обман, если бы знали, чем закончатся их сделки, наверное, этих преступлений не было бы.

Не нужно быть юристом, чтобы сообразить, что всякая дорогая вещь, продающаяся тайно или за бесценок, может оказаться украденной или поддельной.

Несколько лет назад с Крайнего Севера в Москву приехала супружеская пара. Пока муж компостировал билеты, жена ходила по магазинам. Около ювелирного ей предложили бриллианты. За полцены. Женщина захотела убедиться в том, что они настоящие, и, по совету продававшего, отправилась на консультацию. «Специалист» долго рассматривал бриллианты в лупу и сообщил, что эти камни редкие, чуть ли не уникальные, «чистой воды». Интеллигентная женщина-врач понимала, что приобретать дорогие вещи из-под полы, за половинную стоимость в лучшем случае непорядочно, но алчность взяла верх. Она ведь не знала, что «продавец» и «специалист» — мошенники, и отдала за бриллианты деньги, накопленные в течение нескольких лет. Позже выяснилось, что она купила осколки бутылочного стекла.

Или другой случай. Желающих приобрести автомобиль у нас много, среди них есть и такие, которые хотят обойти установленный порядок. Согласны и переплатить. Мошенникам это на руку. Подобно Остапу Бендеру, они знают тысячи способов, чтобы сбыть несуществующие машины. Один из этих «великих комбинаторов» в автомобильном магазине отыскал такого покупателя и «по секрету» рассказал ему, что директор магазина, якобы его приятель, получил одну автомашину для продажи вне очереди и готов уступить ее за небольшое, так сказать, дружеское угощение. Но директор не может принять наличные деньги из-за того, что касса контролируется общественностью, и рекомендует сумму, предназначенную на оплату машины, положить на сберегательную книжку на предъявителя. Когда это было сделано, мошенник на глазах своей жертвы запечатал сберкнижку в почтовый конверт, вернул его вкладчику и попросил того подождать у кабинета директора магазина. Как только директор освободится, он его немедленно вызовет и узнает по конверту, который явится паролем. Когда выяснилось, что никакой внеочередной автомашины нет, покупатель заволновался и вскрыл конверт. Увидев сберегательную книжку, он несколько успокоился. Но успокаиваться было рано, так как преступник успел ее подменить и вклад на книжке, вынутой из конверта, был не на четыре с лишним тысячи рублей, а всего на четыре рубля. Пока покупатель ждал «приема» у директора, мошенник успел получить его деньги в сберегательной кассе. Много труда пришлось затратить работникам уголовного розыска, чтобы найти и задержать афериста, который, кстати, успел промотать значительную часть чужих денег.

Мошенники «продают» квартиры, ковры, меха, оренбургские платки — все, что имеет спрос. Прошлым летом у одного беспечного профсоюзного работника похитили чистые бланки путевок в черноморские здравницы. По собственному усмотрению преступник заполнял их и сбывал доверчивым людям по 180 рублей.

Таких преступлений могло бы и не быть, если бы наши люди не позволяли себя обманывать и не вступали в сделки с преступниками и собственной совестью.

Тройка, семерка, туз

Это произошло года два тому назад, осенью. В одну из сберегательных касс Москвы вошли трое. Осмотрелись. Сели за столик. Начали что-то обсуждать, заспорили, Почувствовав недоброе, работники кассы насторожились. Когда из помещения вышли все посетители, один из подозрительных бросился к барьеру, отделявшему зал от операционных столов, и перескочил через него. Кассир мгновенно выхватил из ящика пистолет и направил на незнакомца. Тот поднял руки. Двое его соучастников скрылись.

Ограбление сберегательной кассы — дело в нашей стране редкое. Через несколько минут на место происшествия прибыла оперативная группа.

Преступник (назовем его Петров) повел себя весьма странно. Вопреки логике, он очень обрадовался появлению милиции и стал сбивчиво объяснять, что его вынудили, что у него не было другого выхода.

В Московском уголовном розыске грабитель, выпив несколько стаканов воды, успокоился и рассказал о случившемся более связно.

В тот злосчастный день он прилетел в столицу с Крайнего Севера. На Внуковском аэродроме, компостируя билет в Сочи, познакомился с двумя мужчинами, которые якобы так же, как и он, только что прилетели в Москву. До самолета Петрова оставалось несколько часов, и новые знакомые предложили ему скоротать время за картами. Сначала хотели играть на щелчки, потом посчитали, что это не солидно, и начали играть по копейке. Петров решил не мелочиться и поставил гривенник. Игра приняла какие-то спринтерские темпы. Вскоре на кону лежала огромная сумма денег, небрежно поставленная партнерами, а у самого Петрова на руках оказались отличнейшие карты. Настолько «верные», что можно было считать: выигрыш в кармане. Сначала Петров заколебался, но такая уж у него рискованная натура — и он бросил на кон аккредитив на тысячу рублей. Открыли карты. Случилось невероятное. У партнеров они были чуть-чуть лучше, чем у Петрова. Тридцать минут игры — и он оказался без денег. Потерял возможность отдохнуть на юге и, главное, купить приданое ребенку, который должен был вскоре родиться, и подарки беременной жене. Выигравшие почти насильно усадили Петрова в такси и привезли в сберкассу, требуя, чтобы он получил деньги по аккредитиву. Петров сообразил, что стал жертвой мошенников, начал тянуть время... Он почувствовал, как насторожился персонал кассы, увидел, как забеспокоились его партнеры, и ринулся за барьер — под защиту кассира...

Диспетчер Внуковского аэропорта показал мне пачку заявлений транзитных пассажиров, которые, жалуясь на проигрыш, просили заменить билеты на юг обратными — домой. Или просили билеты в кредит, или, оставшись вообще без копейки, умоляли о бесплатной отправке, обещая оплатить билет по возвращении. Было легко понять — подобные случаи не единичны.

По адресу, который дал мне начальник МУРа Владимир Федорович Корнеев, в одном из тихих московских переулков я разыскал и познакомился с довольно интересной личностью. Это был старик, давно разменявший восьмой десяток лет. Когда я передал ему свою «верительную грамоту», он оживился и гордо сообщил, что уже давно не имеет дел с уголовным розыском. Последний раз, лет пятнадцать тому назад, его за мошенничество арестовал Корнеев. Осудили, он отбыл срок и, как говорят, «завязал». Нет, не потому, что стал плохо видеть и болят ноги, просто решил перед смертью пожить спокойно. Пенсию ему, конечно, не платят, но помогают дети, дочери и сын. Они-то все работают и по его дорожке не пошли.

Я сказал, что меня интересуют картежники.

— А, шулера, — с удовольствием подхватил старик. — Раньше и я был не промах. Помню, плавал по Волге. Билет первого класса, приличный костюм, монокль и крапленые карты. «Же ву при, силь ву пле...» Войдешь в доверие к купчику какому-нибудь и все деньги из него вытрясешь. Теперь не то. Краплеными, то́чеными картами не играют. Не та школа. Просто умело сдают, подтасовывают карты, ну, как эти самые... — старик вспомнил забытое слово и обрадованно закончил: — Как иллюзионисты в цирке. Ну, и, конечно, психология на первом месте. Шулер, он в первую очередь должен войти в доверие, суметь расположить к себе своего «клиента», уловить его настроение, так сказать, в душу к нему влезть.

Я спросил, где сейчас собираются картежники. Старик подумал и начал рассказывать.

— Нет теперь настоящих картежных притонов, на жаргоне они «мельницами» назывались. Собираются кое-когда на некоторых квартирах, да редко. Квартиры-то эти сразу же МУРу становятся известны. Играют больше на вокзалах, в аэропортах, в подъездах, летом в скверах. Теперь очень модно стало играть в такси. Конечно, в таких случаях шоферу — особое доверие и соответствующая плата. Играют и в бильярдных, главным образом в той, что в Парке культуры.

— Что же, и там в карты?

— Редко, — ответил старик, — да и то из-под полы. Там играют в американку, в пирамиду, а иногда и в карамболь. На деньги, конечно. Те, что толкутся возле столов, играют в железку, — старик посмотрел на часы. — Сейчас двенадцать, ехать минут сорок, значит, на месте будем вовремя, около часа. Давайте съездим в Центральный парк, в бильярдную, — предложил он. — Там я вам шулеров покажу, да и сам развеюсь малость.

В бильярдной вокруг столов вертелись какие-то молодые люди, степенно расхаживали убеленные сединами мужчины, все хорошо одетые, многие навеселе. Была середина обычного дня рабочей недели, и я спросил своего спутника, почему они здесь, а не на работе. Тот пожал плечами и со вздохом ответил:

— В основном все работают. Одни придут на службу, отметятся и уходят. Другие просто числятся...

— Как это — числятся?

— Ну, на каких-нибудь должностях, и даже зарплату получают.

Я хотел пройти за барьер, к столам, но билетерша меня не пустила и грубо потребовала стать в очередь, небольшую, человек десять, но все же очередь. И тут же, вежливо раскланявшись, пропустила хорошо одетого солидного мужчину. Указав на счастливчика, я предположил, что это артист.

— Какой там артист! Шулер он. Знаю я его, «Чаплик» кличка.

В Московском уголовном розыске я поделился своими впечатлениями с полковником Корнеевым.

— Да, вы правы. Конечно, мы проверяем бильярдные, кое-кого вылавливаем, но не могу же я к каждому столу прикрепить по инспектору уголовного розыска... Наверное, есть смысл оставить бильярдные только там, где бывают постоянные посетители: в заводских клубах, дворцах культуры, в домах ученых, журналистов.

— Владимир Федорович, старик сказал, что некоторые картежники не работают, а только числятся в штатах учреждений. Как это происходит?

Корнеев задумался и посоветовал:

— А вы сходите в народный суд Тимирязевского района. Там разбирается интересное дело, чуть ли не первое в РСФСР, когда шулеров привлекли к уголовной ответственности за мошенничество. Вот один из них не работал, а именно числился.

...В зале суда шел допрос потерпевшего. Стоя перед судьей и заседателями, Подгорнов рассказывал, что целый год копил деньги на мотоцикл и прилетел в Москву, чтобы купить себе «Яву». В магазине на Хорошевском шоссе мотоциклов не оказалось. Он уже собирался уходить, когда его остановил молодой грузин и предложил помочь купить заветный мотоцикл. Их разговор услышал другой мужчина и попросил заодно помочь и ему. Оказалось, что через посредника мотоциклы можно купить под Москвой, переплатив сверх стоимости 25 рублей. Все трое направились к стоянке такси. Но машин не оказалось, и один из новых знакомых потерпевшего остановил проходившее такси и попросил подвезти их в Лианозово. Пассажир, занимавший переднее сиденье, не возражал и сказал, что им по пути, но он выйдет раньше. По дороге Подгорнову предложили развлечься, сыграть в карты. Мужчина, сидевший впереди, Комаров, достал новую колоду и передал ее Абрамовичу, тому, который тоже хотел приобрести мотоцикл. Перетасовав карты, Абрамович отдал их для сдачи посреднику — Контарадзе.

Игра, которую затеяли в такси, называлась «спекулянт». По правилам, банкомет ставил определенную сумму и следующий, судя по своим картам, был обязан пасовать, уплатив столько, сколько стоит в банке, или играть, увеличивая ставку. Вскоре Контарадзе бросил на кон пятерку и из игры вышел. Абрамович проиграл сорок пять рублей и спасовал. Остались двое: Подгорнов и Комаров, причем сдавал карты Подгорнов, а тасовал их Абрамович. В банке собралось много денег, а Комаров поставил еще пятьсот рублей. Подгорнов посмотрел в свои карты и застыл от изумления. По правилам игры на руках может быть максимально 33 очка, а к нему пришло 31! Верный выигрыш! Вместо одной «Явы» он купит две — себе и брату, решил Подгорнов. Чуть поколебавшись, он заявил, что ставит шестьсот пятьдесят рублей, но деньги должен получить по аккредитиву. Абрамович порекомендовал Подгорнову расписаться на картах Комарова, чтобы тот не подменил их, пока они будут ходить в сберкассу, а также взять с собой кепку с деньгами. Вместе с Абрамовичем и Контарадзе Подгорнов вошел в сберкассу, около которой остановилось такси. Вернувшись, они снова уселись, машина тронулась дальше. Подгорнов отсчитал 650 рублей (стоимость новой «Явы»), положил их на кон и открыл свои карты. Комаров выждал секунду и хладнокровно открыл свои... У него было на одно очко больше. Небрежно забрав все деньги, он заплатил шоферу, остановил машину и вышел.

Я представил, как, словно в шоке, сидел Подгорнов, как он потом бросился за Комаровым, а вернувшись, увидел, что исчезли и остальные...

В милиции заявление Подгорнова приняли. Сотрудники уголовного розыска задержали Контарадзе, Комарова и Абрамовича, отыскивавших новые жертвы у того же магазина на Хорошевском шоссе. Шофера такси найти не удалось.

На следующий день в суде допрашивали Контарадзе З. Б., 24 лет, проживающего в Москве, по профессии шофера, Абрамовича А. И., 33 лет, без определенного местожительства и занятий, Комарова Л. Д., 25 лет, нигде не работающего. Они подтвердили все, что рассказал потерпевший, но всячески стремились придать игре «честный» характер, старались завоевать симпатии судей, очернить потерпевшего и, конечно, отрицали, что были знакомы и состояли в сговоре.

Однако факты говорили о другом. Так, Контарадзе обещал устроить покупку «Явы» через знакомого работника магазина. Выяснилось, что «Явы» в Лианозове не продаются, а знакомых в магазинах этого района у Контарадзе нет. Абрамович заявил, что приехал из другого города. Было установлено, что он никуда из Москвы не выезжал. Если допустить, что Контарадзе, Абрамович и Комаров случайно встретились в день обмана Подгорнова, то их встреча на следующий день противоречила такому предположению. Находясь под стражей, Абрамович решил запутать следствие и пытался передать своим приятелям письмо. Оно было обнаружено, приобщено к делу и полностью раскрыло преднамеренность обмана Подгорнова. Оказалось, что Подгорнов сдавал карты, соответственно разложенные во время перетасовки Абрамовичем. В этом и заключался успех всей аферы.

На суде вскрылось, что Комаров не работал, но числился в штате одной из фабрик-прачечных Москвы. Свидетели — работники этой фабрики — утверждали, что Комарова видят впервые и никогда не встречались с ним по работе. Суд установил, что в действиях Комарова имеется состав преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 92 УК РСФСР, и инкриминировал ему хищение государственной собственности путем присвоения заработной платы. Был привлечен к уголовной ответственности и директор фабрики, зачисливший Комарова в штат.

Суд длился несколько дней. Комаров и Абрамович были осуждены к шести годам лишения свободы, а Контарадзе — к трем.

Кажется, на этом можно было бы поставить точку. «Порок наказан, добродетель восторжествовала». Но так ли безгрешен Подгорнов и другие попавшиеся на удочку мошенников? Ведь если никто не станет играть в карты с шулерами или искать окольных путей для приобретения дефицитных товаров, наверное, разного рода мошенники не смогут совершать свои преступления? А может быть, есть смысл предусмотреть какую-то ответственность и для пострадавших? И во всяком случае нужно рассказывать в печати, по радио, телевидению о приемах современных остапов бендеров, успешно обманывающих простаков.