ЦАРСТВО НЕБЕСНОЕ

Смотришь, бывает, на небо, видишь вдали силуэты, —

Множество старых знакомых, экое все-таки диво!

Ходят по небу артисты, ходят по небу поэты,

Верный товарищ, с которым пили мы в юности пиво.

Бабушка Аня, два деда ходят небесным покоем,

Тени щемяще тоскливо тают в туманности белой.

Кто-то почти незнакомый вдруг помахал мне рукою —

Мальчик, убитый осколком после ночного обстрела.

БУМАЖНЫЕ КРЕСТЫ

Известно всем, кто пережил бомбежки,

Зачем кресты бумаги на окошках.

Картинка социальной катастрофы —

Война идет отнюдь не понарошку.

Слез океан не вычерпаешь ложкой,

И в сердце боль сильней, чем колет брошка.

Ты видишь смерть, взбираясь на Голгофу,

Ну, что ж, мой друг, присядем на дорожку.

ЗАЙКУ БРОСИЛА ХОЗЯЙКА

Кто-то молится тихонько: «Дай спасение, Отец, нам!»,

Кто-то бесконечно плачет, и творится черт-те что.

Мне же вместо просьбы к Богу вдруг пришли стихи из детства:

«Зайку бросила хозяйка» – или как там у Барто?

Взрыв. К ребенку снова мчится то ли мама, то ли папа,

А уже спустя мгновенье стало страшно и темно.

Прилетевшие осколки «оторвали мишке лапу»,

И ударною волною в доме выбило окно.

ОБСТРЕЛ

Город пахнет смертью, порохом, свинцом.

На асфальте стынет мясо мертвецов.

Новые могилы, гибельные дни,

Небо содрогнулось, тишина звенит.

Пролетит по небу множество смертей,

Упадешь на землю, будешь ближе к ней.

Закрываешь уши, открываешь рот,

Веришь – милосердный Боженька спасет.

ПОСЛЕ ОБСТРЕЛА

Я помню звон разбитого стекла,

Свист мины, траекторию полета.

Хотелось мне бежать, подобно Лоту,

Смерть пощадила – рядышком прошла.

И я стоял живой средь мертвых тел,

Похоже, мне выкапывать могилы.

Вон у соседей дом разворотило,

А мой случайно оказался цел.

ИЕРИХОН

Иерихон сегодня ночью спал.

Таилась жизнь за стенами домов.

А в это время реактивный шквал

Гудел и бился с тысячей громов.

Играл архангел соло на трубе,

Но все же смерть ушла, и я живу.

Я вижу точку «А» и точку «Б»,

Не связанные вместе «Точкой-У».

ГОВОРЯТ

Говорят, серьезные шли бои,

Говорят, за городом – беспредел,

Говорят, стреляли в своих свои,

Говорят, что будет опять обстрел.

Но она не слушает глупый бред,

И она не верит всему подряд.

В дом вернулся газ, и вернулся свет,

За углом есть школа и детский сад.

Вот и чайник утречком засвистел,

Закипела, стало быть, в нем вода,

И уже пора разбудить детей,

Чтоб потом доставить кого куда.

У нее два маленьких пацана,

А девчонке старшенькой – десять лет.

Все прекрасно, если бы не война,

Та, которой вроде бы как и нет.

БРАТ ИСАЙЯ

Не поднимет народ на народ меча…

Надпись на стене у здания ООН, взятая из книги пророка Исайи

Если бы верить умел в чудеса я,

Были бы мысли ясны.

Поговори же со мной, Брат Исайя,

Об остановке войны!

Пусть возвратится понятие чести,

Встанет народ мой с колен!

Нам бы не знать, что такое «груз двести»,

Сайт «Миротворец» и плен…

Не вспоминать о проверках и копах,

И о судах без вины!

Нам бы не думать о тех, кто в окопах

С той и другой стороны!

Переселенцы, мигранты, вокзалы,

Вши в поездах и клопы…

Перековать бы мечи на орала,

Копья войны на серпы!

Завтра, возможно, притащит Косая

В город мой «Смерч» или «Град».

Ты укажи нам дорогу, Исайя,

В Царства Небесного град.

АТЛАНТИДА

Собирайте в мешки богатства,

Загружайте свой скарб в подводы!

Что со смертью теперь тягаться?

Атлантида идет под воду!

Мимо с плачем бегут соседи,

Люди в легких ночных хитонах.

Тихо, бабы, мы все уедем!

Атлантида сегодня тонет.

Погружает Господь под воду

Всё, что стало исчадьем ада:

Демагогов, кто врал народу,

Полководцев на баррикадах.

Завтра в книге о нас прочтется

У какого-нибудь Платона,

Что страну согревало солнце,

Что любил Господь как никто нас,

Голубое лучилось небо,

Зерна в злак набивались туго,

Но с ума мы сошли от гнева

И пошли воевать друг с другом.

Атлантида истошно плачет,

Убегайте, спасайтесь, люди!

Здесь не будет теперь удачи,

Завтра здесь ничего не будет.

ПИСЬМО «ТЕРРОРИСТА» МУАММАРУ КАДДАФИ

Вы породили Гитлера, не мы. Вы преследовали евреев. И вы устроили холокост!

Из речи Муаммара Каддафи на Генеральной Ассамблее ООН

На контурных картах стало все больше линий

Боев, столкновений, разграничений зон.

А сколько еще их будет – ираков, ливий,

Гражданских конфликтов, горя и похорон?

Прощайте, полковник! Ради борьбы с диктатом —

Репрессии, чистки, войны и крах систем.

Твой город утюжат безжалостно бомбы НАТО

Для новых продажных сделок и хитрых схем.

Не жизнь человека служит для них святыней,

Не то, во что верю я и чем ты богат,

Но нефть, что разлита в недрах твоей пустыни,

Заставила их найти и убить врага.

Они нам устроят новую мировую,

Командуют вновь: «Огонь, батарея, пли!»

Мы – дети страны, которой не существует,

Во имя «свободы» стертой с лица земли.

ДИПТИХ

Хуже нет напасти,

Чем зверье у власти.

1

Здесь нет спокойствия и сна —

Зима звереет.

О Господи, когда весна?.. —

Уже не верю,

Что сгинет в мареве пурги

Войны проклятье.

Отчизна, мы ведь не враги —

По горю братья.

2

Саван, а не снег укрыл Донетчину:

Наливайте водку через край.

В городах с рассвета и до вечера

Смерть подушно собирает дань.

Ходит, на добро чужое зарится,

Радуется: мир сошёл с ума.

И в «котлах» людское «мясо» варится,

Скоро будет новый Иловайск.

Брат опять в лицо стреляет братово

(У Страны такой менталитет).

…И роняет Божий Сын гранатовые

Слезы…

Но спасенья больше нет.

***

Под ногами – снежинок крошево.

Спазмом боли сжимает горло.

Кто ты – с неба на землю сброшенный

В мир, где прошлое иллюзорно?..

И куда тебе деться с крыльями? —

До предела забита паперть:

Искалеченных – изобилие…

Состраданья на всех ли хватит?..

Недолюблены, недоласканы,

Недосчастливы мы, но все же…

У Распятия не распластанных —

Ты спаси и таких, о Боже!

Погибающих от неверия,

Себялюбия и гордыни…

Освети нам Дорогу – Верою,

Ту, что раньше вела нас в Ирий…

От стихов – не остов, а косточки…

Мне на выход опять с вещами…

Что еще Ты подашь мне, Господи?

Звезд горошины…

и Молчанье…

***

Симовы или Хамовы?

Чей продолжаем род?

Все мы – сыны Адамовы,

Ветхий Завет не врёт.

Землю засеяв трупами,

Грезим про Райский сад.

От сотворенья – глупые!

(Это не от Отца.)

В третье тысячелетие

Старый багаж берём.

Снова на Бога сетуем

И сатану клянём.

Каиново, Пилатово

Трудно в себе изжить,

И забираем братово:

Женщину, землю, жизнь.

Зависть назло умножили:

Ценность души – алтын.

С пьяными лезем рожами

К ликам святым.

***

Время шагнуло

решительно за полночь,

буквы дрожат

под настольною лампою,

ялик луны

в чёрном небе качается…

Час комендантский —

ходить запрещается!

В городе осени

стыло и ветрено,

листья разбросаны;

голыми ветками,

словно костяшками пальцев,

настойчиво

ветер стучит

в приоткрытую форточку.

В городе осени

горе – обыденность,

здесь отродясь

Алконоста не видели…

Сирин

призывную песню поёт —

жди воронье…

Жизнь наша в рамки

свобод не вмещается.

В городе осени

боль проявляется

списком потерь

населения мирного,

страх измеряется

взрывами минными,

ливнем осколочным,

переживанием,

Божию милостью…

Но испытания

Духа и Веры

у Господа вымолим.

В городе осени

имя за именем

жертв геноцида,

войны необъявленной,

криком

разбуженной совести

явим мы

миру:

не «сотню небесную» —

тысячи!

И на скрижалях

бессмертия

высечем.

В городе осени

повод для радости —

над головою

висящая радуга…

Здесь без прищура

увидит любой

в детских глазах

стариковскую боль.

В городе осени

чудо случается.

Надо

остаться людьми,

не отчаяться.

И обретём

в Царстве Божьем

спасение,

но «аз воздать»

велико искушение.

В городе осени

крестик за крестиком

я вышиваю

не платье невестино,

не гобелены

сакрально-былинные —

схиму по тем,

кто до времени сгинули…

***

Как чёток силуэт в оконной раме,

Хоть и едва подсвечен ночником,

Кричит: «Зайди! И за полночь – не рано!

Зайди! Пусть даже лично не знаком.

Отбросив лоск манерности столичной,

Верни себе провинциала шарм:

Улыбку детскую и лилию в петличке…

Поговорим с тобою по душам».

Мы пленники домов многоэтажных.

Черты, слова ли память сохранит?.. —

Что будет после… Разве это важно?.. —

Мы одиноки, хоть и не одни…

…Но ломанные линии рассветов

Ложатся спешно на полотна дней…

***

…Воронка после взрыва не остыла.

Европа. ХХІ век. Донбасс.

Нас Украина принуждает к миру.

О Господи, спаси скорее нас!

Пошли ослепшим от вранья – прозренье,

Пошли оглохши от него же – слух.

Мы ВЫЖИЛИ!

За Вербным воскресеньем

Страстной седмицы боголепный труд.

Я видела величие Собора,

Я ощутила длань Твою над ним.

О Господи, храни любимый город,

И Веру православную храни!

ИТАКА

Моя полынная Итака

За бурным морем ковылей,

Ты золотишься тучным злаком

На исковерканной земле.

Я твой Улисс, бродяга вечный,

Расстрига раненного дня…

Легли отрепьями на плечи

Крыла, им не поднять меня.

Я вновь шепчу в ночи молитвы

И грежу запахом травы…

Но все желания залиты

Смолой неправедной молвы.

КТО НЕ СКАЧЕТ

Ещё вчера кричавшие: «Осанна!»

Сегодня перекрасились нежданно,

Благоразумия уже не сохранить,

Когда в загуле и в угаре пьяном,

Злой дух толпы, витая над майданом,

Рождает крик, взывающий: «Распни!»

И хмурый день становится кровавым.

Народ кричит и требует расправы

(Найдут виновных, ведь никто не свят)…

Зигуя небу жестом ультраправым,

Толпа как зверь рычит: «Отдай Варавву!» —

И скачет… Кто не скачет – тот распят!

КРИКИ ЧАЕК НАД НЕВОЙ

Тают в облаках лучи…

Ветер свищет, как нагайка,

Воздух сладостно горчит.

Надо мной не плачут чайки,

Надо мной кричат грачи.

Кроны тополей пусты…

На ветру трепещет осень,

Сквер, осунувшись, простыл.

И октябрь с собой уносит

Прогоревший дух листвы.

Заболел мой край войной…

И друзья считают чаек

Над холодною Невой,

И, по Родине скучая,

Не торопятся домой…

***

Памяти Е.З.

А годы всё колючей и капризней,

Счастливые моменты далеки…

Ещё вчера мы, словно мотыльки,

Летели смело к свету взрослой жизни,

А нынче нам полёты не с руки.

Оглядываясь вспять, мгновенья меря,

Себя считаем племенем младым,

Но пожиная времени плоды,

Мы отмечаем в дневниках потери,

Смыкая поредевшие ряды.

***

Дышит край мой ковыльным привольем,

Пахнет воздух полынью седой.

Этот край был веками намолен,

И вчерашнее Дикое Поле

Нынче стало нам Русью Святой.

Пробиваясь огнём и секирой,

Нас дороги и судьбы свели.

Мы, полпреды славянского мира,

Из Донца мелового потира

Причащаемся тела земли.

***

Вчера обстрел – сегодня тишина,

И только ветер, бередящий клёны,

Прорвавшись в трещину разбитого окна,

Мне напевает песню утомлённо

Про то, как надоедлива война.

Мой хрупкий быт висит на волоске,

Мои волненья, как тугая роздымь…

И я смотрю сквозь дырку в потолке

На горькие испуганные звёзды,

Сжимая крест в слабеющей руке.

***

Мы раньше срока поседели,

Бессонницу войны кляня.

Здесь даже городские ели

Познали пагубность шрапнели,

Жестокосердие огня.

И горожане-фаталисты

Живут, но помнят каждый час,

Что ангел смерти бродит близко…

И где-то там артиллеристы

Прицельно думают о нас.

ПРЕДДЕКАБРЬСКОЕ

А за кордоном – снежная страна,

Реалии ноябрьских откровений.

Мой путь через посты и сумрак бренный,

Где страх, как набежавшая волна

На грани у растерзанной вселенной.

Где всё спокойным кажется на вид,

Но дребезжит рассудок чайным блюдцем.

Снежинки в окна призрачные бьются,

Там ёлка прошлогодняя стоит,

Всё ждёт, когда хозяева вернутся.

***

Промолчи, промолчи, промолчи!

А. Галич

Дух бунтарства по свету рассеян,

Память схлынула красной волны.

Вы – расстриги печальной страны —

Позабыли, чем дышит Расея.

И на беды взирая сквозь пальцы,

Равнодушия пьёте туман…

И заплакало небо славян,

Запекаясь кровавым румянцем.

***

Андреевской церкви на солнце горят купола,

Но мне неуютны барочные хмурые своды.

Пройдёмся по спуску, где дышится в полдень свободно,

Где города змиева осень легка и светла.

Пусть машут каштаны своей обречённой листвой,

Пусть камни брусчатки на солнце агатом искрятся!

Андреевский спуск. Дом Булгакова – номер тринадцать,

И старая липа, парящая над мостовой.

Я город когда-то любил наблюдать с высоты,

Пока в моей жизни судьба не проела прореху…

И если б не ты, я сюда ни за что б не приехал!

И множество прочих условностей: «если б не ты!»

ЖАТВА

Смертоносная жатва осени, приближающей «Час Быка»…

Все мы нищие, все мы босые… Но крепки и рука, и строка.

Все мы странники безнадёжные по дороге в небесный край.

И бредём к Алтарям… безбожные. А не спрятался – погибай.

Нам привычно пером и шпагою выбирать свой дальнейший путь.

Но взлетает Душа – не падает… когда пуля достанет грудь.

Все мы держимся эфемерностью, иллюзорностью бытия…

Только б нам доставало смелости застилать свою жизнь в поля.

Смертоносная жатва осени… Надо выдержать новый бой.

Под наркозом ли… под колёсами… не раздавлены под пятой!

И не каменные, не свинцовые, не металлом влитые в жизнь, —

Будут розы цвести – садовые, словно символ: «Донбасс, держись!».

Сколько жатва ещё протянется? – Всё мы выдюжим, вот те крест!

Не бывало, чтоб Каин каялся… Но распятый-то Сын воскрес!..

«Час Быка» невозврата точкою отмечает ладони нить.

Но Донбасса сыны и дочери, – вот те истина! – будут жить.

НА РУСИ

Ладаном пахнет воздух.

Господи мой, прости!

…Из песнопений создан

Тот, кто рождён на Руси.

Небо залито светом

Сквозь череду дождей.

Пахари и поэты —

Дети Руси моей.

Нет, не за лёгким счастьем

К свету бредёт душа…

Свечечка не погаснет,

А за душой – ни гроша!

В этом святая сила

Каждого на Руси.

В шёпоте негасимом:

«Отче наш, иже еси…».

МЕМБРАННОЕ МОЛЧАНИЕ

Когда море, что раскинулось перед нами,

унесет в свои пучины хоть одну малую песчинку,

мы этого, разумеется, не заметим, ибо это

всего лишь песчинка, но европейский континент

станет меньше…

П. Коэльо «Победитель остаётся один»

Молчит душа. И замерли часы.

Застыли в воздухе стальные нити Слова.

Душа расстаться с миром не готова,

Минуты досыпая на Весы…

Мы все уйдём в забвения туман —

Всё меньше наших маленьких вселенных…

Молчит душа. Любовь вскрывает вены…

И по пескам ступает караван,

Как будто Вечность, сорванная с уст…

Ментальный сон, растянутый в столетьях…

Порою в нас Пигмалион заметен,

Но в каждом есть немного и… Прокруст.

Молчит душа. Свершён прощальный суд.

Замёрзли реки непрожитой жизни…

И где-то… над распятою отчизной

Давно заупокойную поют.

ВОЙНЫ ВАЛЮТА

Памяти Арсения Павлова («Моторолы»)

Наша Жизнь – войны валюта.

С ней играется иуда,

Ценность понижая круто —

До немыслимых границ.

А на небе кружит ворон —

Вдовы воют дружным хором…

Проросли гнилые зёрна —

И взрастили… аушвиц.

Меньше нас ещё на брата —

Покидают мир комбаты…

Там – парады. Здесь – награды

Лягут холодом на грудь.

В люльке – сын, малышка – дочка

Не помашут вслед платочком…

Роковой осенней ночью

Отбыл он в последний путь.

Кривоногая с косою

На Донбасс идёт войною.

И, рядком могилы роя,

На крови играет пир.

Над земной непрочной твердью

Кто-то яро крутит вертел,

Чтоб обрёл своё бессмертье

Рядовой и командир.

В ЛАДОНЯХ ВЕКА

Искрится тихий первый снег… В ладонях века тает время…

Кто дышит – жив. Кто любит – верит. Святой – кто молится о всех.

…Перед иконой дух земли, распластавшись, просил пощады.

Огней церковных мириады благословляли путь Любви.

Но не жива земная плоть – на паперти мечи и стрелы.

Вода в озёрах обмелела. Где купола… и где Господь?!

Дорогу снова замело – под белизной утихло пламя…

Скрипит у века под ногами не снег – уставшее Весло,

Ведущее степенно путь… и муть воды привычной стала,

Где в очередь на пьедесталы тузы стараются примкнуть —

Неведом миру их альянс… Народным эхом чтутся лики!

За тёмной ширмою – интриги, а в душах – пыльный декаданс…

Век просветленья и… стыда, где шут опять играет в маски,

Страшась людской (земной) огласки… Не зная Божьего Суда.

Как быстротечен стрелок бег… Вот то, что властвует над всеми!

В ладонях века тает время… Искрится тихий первый снег…

СТОЮ ОДНА

Разрушен мир пустынностью надежд…

И ставнями, закрытыми на вечность,

Не пропускаем Свет… Не поднимаем вежд…

И путь к любви стал призрачным и млечным…

Координаты чувств сошли на нет…

В ларце души хранимые Созвездья —

Твой зримый свет… Лишь малый след

Для нас не предначертанного «вместе»…

Истерзанность души играет туш,

Поверженное сердце просит воли!

Ты для кого-то друг… кому-то муж…

А для меня – счастливейшее горе!

Мне в сердце льётся сонный луч зари —

В златых волнах укутанное счастье…

Идти к тебе никто мне не велит,

А я иду… как к Богу на причастье…

Бесправной жрицей на костре любви,

Язычницей, нарушившей запреты,

Я на границе неба и земли

Стою одна – испита и… допета.

Пересеченьем будущих дорог

Оправдывая Вечности страницы,

Иду туда, где только Ты и… Бог,

а вдоль дороги – лица, лица, лица…

Рассказ

Где-то слева вновь послышался азартный и заливистый собачий лай. Собаки кого-то гнали. Зайца, скорее всего… а может, и лисицу…

Лай быстро приближался, и Николай начал уже настороженно осматриваться по сторонам – в надежде увидеть, наконец, ушастого этого бедолагу, который мчится сейчас сломя голову прямо сюда. Но время шло, зайца всё не было, а лай приближался и приближался… и вдруг, в той же стороне, совсем неподалеку от Николая, гулко и отрывисто громыхнул выстрел, за ним сразу – второй. И тотчас же собаки перестали лаять.

«Браконьеры, – невольно подумалось Николаю. – И не опасаются, черти!»

И он решил, что, скорее всего, это был не заяц. Летом на зайца не охотятся. Никто, даже браконьеры. На лося – другое дело. Или, скажем, на кабана.

В это время собаки вновь залаяли, правда, теперь лай их был каким-то неуверенным. Видимо, потеряв след, они изо всех сил старались снова его отыскать.

Не горя желанием повстречаться ни с собаками, ни, тем более, с их хозяевами, Николай взял круто вправо и направился к знакомому болотцу, почти на окраине леса.

«Посмотрю еще там, и всё! – твердо решил он. – И надо домой поворачивать! Нет грибов – незачем ноги зря бить!»

В корзине, которую Николай держал в левой руке, стыдливо перекатывались из стороны в сторону несколько небольших подосиновиков, рядом с ними скромно желтели горсти две лисичек. Единственный боровик выглядел среди всей этой грибной мелочи самым настоящим великаном.

Собачий лай давно уже остался позади, новых выстрелов тоже не было слышно. И лес вновь зажил обычной своей, повседневной жизнью. Капли росы еще там-сям посверкивали на широких листах папоротника, но лучи восходящего солнца быстро находили и сразу же стирали эти последние приметы туманного утра. День вновь обещал быть солнечным, безоблачным и по-вчерашнему жарким…

– Дождика бы! – вздохнул Николай, с досадой швыряя на землю очередной червивый боровик. – Вторую неделю такая жара!

Впереди уже ощущалось болото, и он медленно зашагал еле приметной тропочкой вдоль самого его края, с напрасной надеждой поглядывая себе под ноги. Время от времени делал короткие вылазки то влево, то вправо от тропинки, но неизменно вновь на нее возвращался.

Перемещаясь таким вот причудливым манером, он довольно скоро подошел к хорошо знакомому ему шалашу, мастерски сделанному из сухих ветвей орешника, березняка и тонких ивовых прутиков.

Шалаш был довольно старым. Построил его, наверное, какой-то заядлый охотник для весенней охоты на тетеревов (рядом как раз и находилось изрядное их токовище). Но это было давно, несколько последних лет шалашом никто не пользовался, да и тетеревов почти не осталось. А вот шалаш сохранился. И стоял упрямо на прежнем месте, возвышаясь среди зеленой травы каким-то нелепым памятником неизвестно чему.

Сам по себе шалаш не особенно интересовал Николая, но рядом с ним всегда попадались лисички. Хоть несколько, да находилось. Николай надеялся, что и на этот раз шалаш не обманет его ожиданий. По правде говоря, на сегодняшний день эта надежда была едва ли не самой последней.

Возле шалаша он действительно набрел на целую россыпь лисичек. Обрадованный неожиданной находкой, быстренько срезал грибы и сразу же, не глядя, бросал их в лукошко. Потом лисички как-то разом закончились.

Вздохнув, он выпрямился и уже собирался было продолжить свой путь, как вдруг в шалаше кто-то слабо пошевелился.

От неожиданности Николай мгновенно отпрянул назад и, остановившись в отдалении, застыл, не сводя настороженных глаз с шалаша.

Там, внутри, кто-то был!

– Кто тут?! – крикнул Николай и смолк, прислушиваясь.

Словно в ответ на этот его испуганный выкрик в шалаше вновь послышалось шевеление, потом донесся чей-то тихий то ли вздох, то ли всхлип.

Николай внезапно ощутил не то чтобы страх, но что-то весьма схожее с неприятным этим чувством. Ему вдруг захотелось просто повернуться и пойти прочь. Пойти не оборачиваясь. А лучше – побежать! И не рассказывать потом никому о том, что он только что испытал…

Но он никуда не пошел. Тем более не побежал. Правда, подойти ближе и заглянуть в шалаш… на это его пока тоже не хватило. Он просто стоял неподвижно и глаз не сводил с шалаша… Продолжалось всё это довольно-таки продолжительное время…

А потом ему стало стыдно.

Да что же это в самом деле, мужик он или не мужик?!

Медленно расправив плечи, он двинулся в сторону шалаша, на всякий случай крепко сжимая в правой руке свой небольшой перочинный ножик.

В шалаше и в самом деле кто-то находился. Этот «кто-то» лежал там неподвижно, и был это, несомненно, человек. Странно только, что человек этот был совершенно раздет… а когда Николай присмотрелся к нему повнимательнее, то понял вдруг, что перед ним женщина.

«Так! – невольно подумалось ему. – Этого мне только не хватало!»

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что здесь такое произошло, и как она оказалась голой в шалаше, эта женщина. Пошла, наверное, в лес одна, дура… ну и наткнулась тут на пьяных каких-то отморозков. И вот результат!

Женщина между тем снова пошевелилась и, открыв глаза, посмотрела в его сторону. И столько было в этом ее взгляде боли, ужаса, отчаянья, что Николай вздрогнул невольно. А женщина, хрипло и с каким-то всхлипом вздохнув, устало отвела взгляд.

«Так! – вновь подумалось Николаю. – И что же мне теперь с ней делать?»

Женщина была молодая и красивая. Даже очень красивая. И очень еще молодая. Впрочем, возможно, чарующая красота женщины невольно сглаживала истинный ее возраст…

И еще Николай успел заметить, что правая рука у женщины в крови. Больше он ничего так и не смог рассмотреть, потому что почти сразу стыдливо потупился.

– Перевяжи мне руку! – неожиданно проговорила женщина.

Голос у нее был слегка охрипший, но, тем не менее, довольно приятный.

– Сейчас! – засуетился Николай. – Я сейчас!

Он торопливо сбросил с себя штормовку, потом рубаху и, немного поколебавшись, стащил через голову майку.

– Сейчас!

Помогая себе зубами, он принялся отрывать от майки ровные длинные полоски. Потом, когда полосок набралось предостаточно, стал, по-прежнему стараясь не смотреть на обнаженное женское тело, делать перевязку. При этом ему всё же случилось несколько раз коснуться пальцами горячего тела женщины… и случайные эти прикосновения пробудили в сердце Николая какое-то особенно тревожное чувство. И он почти жалел, когда всё закончилось и ему пришлось вновь отвернуться…

– Почему ты не смотришь на меня? – неожиданно спросила женщина. – Я тебе не нравлюсь?

Николай был готов ко всему: к: благодарности, к упрекам, пусть и непонятно, за что, к торопливой сбивчивой исповеди о том, что же с ней всё-таки произошло. Он был готов даже к потоку бесконечных истерических слёз незнакомки… ко всему, короче, он был готов, но только не к такому вот откровенному вопросу.

«Она не похожа на изнасилованную! – невольно подумалось Николаю. – Совсем даже не похожа!»

Но кто же она в таком случае, как попала сюда? И почему без одежды?

– Иди ко мне! – нежно прошептала женщина. – Иди… ну!

Николай вдруг ощутил, как нежные женские ладони осторожно скользнули по его обнаженной спине.

– Иди ко мне! – вновь прошептала женщина. – Иди, не бойся! Ты же хочешь этого, хочешь, правда?

Но вместо желания Николай вдруг ощутил новый страх. Он боялся, боялся странной этой женщины, неизвестно как и зачем оказавшейся здесь, на самом краю болота. Кто она? Как попала сюда? И где, в конце концов, ее одежда?!

– Посмотри на меня! – прозвучал у самого его уха нежный завораживающий голос. – Я красивая! Посмотри!

Совершенно того не желая и, одновременно, не в силах более противостоять искушению, он сначала осторожно, а потом уже гораздо смелее взглянул в лицо незнакомке.

И словно окаменел, потрясенный необыкновенной ее красотой.

Остановилось время. Времени вообще не существовало больше. Ничего не существовало больше в огромной Вселенной. И ничего больше не имело значения, кроме таинственных и нежных глаз необыкновенной этой женщины. Он тонул в бездонной глубине ее глаз… он погибал, и сам понимал, что погибает… но погибель эта была не только не страшной, но и, наоборот, необыкновенно сладостной и желанной…

– Поцелуй меня!

Словно во сне, губы его соприкоснулись с горячими ее губами. И в это самое время где-то, совсем рядом и совсем неожиданно, вновь послышался гулкий собачий лай.

И очарование схлынуло…

Ошеломленный Николай, отброшенный в сторону неожиданно сильным толчком в грудь, увидел вдруг перед собой самую обыкновенную и до полусмерти перепуганную женщину.

Сжавшись в комочек, она отползла в далекий угол шалаша и смотрела оттуда на Николая отчаянным затравленным взглядом.

– Не отдавай меня им! – быстро и тревожно шептали дрожащие ее губы. – Я прошу тебя… я тебя очень прошу! Не отдавай меня им!

Ничего еще не понимая, он, тем не менее, мгновенно выскочил из шалаша. И сразу же увидел собак. Они были совсем рядом, два больших черно-белых гончака.

Увидев человека, собаки сразу же приостановили свой бег, но лаять не перестали.

– А ну, цыц! – прикрикнул на них Николай и подхватил с земли увесистую суковатую палку. – Пошли отсюда!

Собаки отскочили в сторону, на мгновение умолкли, но почти сразу же вновь залились гулким азартным лаем.

– Пошли отсюда! – повторно заорал Николай, испуганно размахивая импровизированной своей дубинкой. – Кому сказал!

И тут, наконец-то, до него дошло, что собаки облаивали вовсе не его. Их целью был… шалаш! Один из гончаков сделал широкий полукруг и попробовал пробиться к шалашу с противоположной стороны. Но Николай был начеку.

– Пошел ты! – изловчившись, он так перетянул пса палкой по спине, что тот сразу же отскочил, обиженно взвизгнув. Но его напарник в это самое время мгновенно рванулся вперед, и Николай едва успел преградить ему дорогу.

«Так долго не выдержу! – тяжело дыша, подумал он. – Взбесились они, что ли?!»

– Валдай! Гром! Фу! – послышался откуда-то сбоку громкий уверенный голос. – Ко мне!

Николай обернулся. Из леса медленно выходили двое мужчин, в руках у них были охотничьи ружья. Увидев грибника, мужчины остановились.

«Браконьеры! – испуганно подумал Николай. – А может, и похуже…»

Мужчины тем временем подошли поближе. Один из них, бородатый, ухватил обеих собак за загривки и быстро, с помощью товарища, нацепил на гончаков ошейники с поводками. Передав оба поводка товарищу, бородач подошел к Николаю вплотную.

– Вы уж простите нас, бога ради! – пророкотал он сочным басом и, одновременно, улыбнулся широкой открытой улыбкой. – Не знаю, что на них такое нашло? Никогда еще не было, чтобы на человека бросались. Курите?

Бородач вытащил из кармана портсигар, раскрыв, протянул Николаю.

– Не курю! – ответил тот, всё еще сжимая в руке палку и ощущая себя довольно неловко, – в первую очередь из-за того, что был наполовину раздет.

– И правильно делаете! – одобрил бородач, закуривая. – Я вот тоже всё собираюсь бросить. И никак не соберусь. А вы что, в грибы ходили?

И он бросил быстрый взгляд на корзину.

– Нет грибов, – Николай по-прежнему ощущал себя довольно неловко.

Он швырнул в сторону палку и добавил:

– Вот решил немножечко отдохнуть. Жарко…

– Жарко, – согласился бородач. – И сухо. Дождик нужен!

Он перехватил настороженный взгляд Николая, направленный на его ружье, и вновь улыбнулся.

– Удивляетесь, почему с оружием? Вы не думайте, мы не охотимся. Тут другое…

– Волк! – хмуро пояснил товарищ бородача. Он по-прежнему с трудом удерживал бешено рвущихся вперед собак. – Да что это с ними такое?!

– Волк? – переспросил Николай недоверчиво. – Какой волк?

– Обыкновенный! – бородач пожал плечами. – А скорее всего, бешеный. Напал утром на доярок, они на ферму шли. Потом пастуха здорово потрепал. Нам позвонили в район… к сожалению, только мы вдвоем и смогли вырваться. Было бы больше народу – никуда б он от нас не ушел!

– Он и так никуда от нас не уйдет! – всё так же хмуро бросил товарищ бородатого. Он был значительно моложе, без бороды, зато с тоненькими франтоватыми усиками. – Я всё же подранил гада!

– Подранил! – насмешливо хмыкнул бородач. – Показалось тебе!

– Не показалось! – упрямо стоял на своем охотник с усиками. – Я ему переднюю лапу перебил! Сам видел, как он подпрыгнул!

– Ну, перебил так перебил! – бородач тщательно загасил окурок о подошву сапога. – Пошли, что ли!

Они зашагали прочь, таща за собой на поводках огрызающихся и пытающихся вырваться собак. Уже исчезая среди деревьев, бородач оглянулся.

– Вы всё же тут особо не задерживайтесь! – озабоченно проговорил он. – Мало ли что… Лучше домой идите! А то, может, с нами?

Николай отрицательно мотнул головой.

– Ну, смотрите!

И оба охотника скрылись между деревьев.

Некоторое время Николай по-прежнему стоял неподвижно и всё смотрел и смотрел им вслед. Какое-то странное чувство вдруг охватило его, чувство не то чтобы нереальности всего того, что с ним сейчас происходило, но всё же…

Это было, скорее, чувство чего-то необыкновенного, незнакомого, так непохожего на повседневные серые будни обыденной его жизни… и это странное чувство сладким волнением жгло и наполняло душу…

– Ты мой! – звучал в ушах Николая странный, чарующий голос. – Теперь ты мой! Навсегда мой! Иди же ко мне, иди, я жду!

«Беги отсюда! – одновременно шептал Николаю какой-то совершенно другой голос, тихий, едва различимый. – Беги изо всех ног и не оборачивайся даже! Или позови тех охотников, они еще услышат!»

А солнце уже поднялось почти над самой его головой. В лесу вновь становилось жарко и даже душновато.

И очень не хватало в этом лесу дождя…

Веселая пьеса, которая находит место песням и танцам

Москва

Действующие лица:

ИВАНУШКА

НАСТАСЬЯ – ЗОЛОТА КОСА

МАТУШКА

БАБУШКА-ЗАДВОРЕНКА

ЦАРЬ

ЦАРИЦА

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ

ДЕВУШКИ-КОЛПИЦЫ

Появляются Матушка и Бабушка-задворенка.

МАТУШКА. Иванушке моему, сыну крестьянскому, послушать бы Матушку. Ан нет, до смерти люба ему царевна. Вчерась пошел во дворец брать ее в жены. Ведомо тебе?

БАБУШКА. Прослышала. Там, небось, запросто не отдадут. Хорошо, Настасья – золота коса не дала… от ворот поворот.

МАТУШКА. Весело тебе? А ведь приказали жениху Настасьи что? Укротить коня. Того, что пускал огонь и дым. Пришлось Иванушке расстараться.

БАБУШКА. И то ведомо Бабушке-задворенке. Силен был гусь, этот пегий конь!

МАТУШКА. С утра сбегала, глянула на него. Как поучил пегого Иванушка, как сел верхом, так и заважничал бегунок: не пускает уже дым из ушей.

БАБУШКА. Подходила и с левого бока, и с правого?

МАТУШКА. Нет там ничего со всех сторон. Стоит важный из себя, ровно какой порядочный. Народ для развлечения дыму требует, нервничает. Пегому хоть бы что.

БАБУШКА. Сделалось с ним долгожданное. Поучился, пожелал нынче творить не дым из ушей, а полезное работанье.

МАТУШКА. Кончилось бы миром сватовство. Ничего бы ради того не пожалела. (Поёт).

Ой, от конского огня

Сын бедует у меня!

Нам не нужен тот огонь,

Что пускает пегий конь.

Пусть Иван мой не разиня,

С дымом было трудно сыну:

Напрочь он забыл про лень —

Бился с дымом целый день.

Укротить огонь и дым

Трудно даже молодым.

Старым вовсе не в подъём.

Однова мы все живём.

Кости ведь заноют просто.

Запасные есть ли кости?

Нет как нет ни запасных,

Ни каких-то нам других.

Конь таков – ничуть ни странно,

Что бедуем мы с Иваном!

БАБУШКА. А ты не бедуй, Матушка. Какая-никакая, а нашлась на коня управа. Теперь хоть бы и подушку, а встряхнуть нынче не забудь.

МАТУШКА. Чего ее встряхивать?

БАБУШКА. Иванушка имеет передышку. И вскорости заявится крестьянский сын домой. Наломался, однако пусть тоже не бедует, а выспится получше. Допрежь новой службы. Удумает Царица расстроить свадьбу, не иначе.

Появляется Иванушка.

ИВАНУШКА. Его Буянское Величество изволил буянить шибко.

МАТУШКА. Ты всё сполнял. С чего шуметь?

БАБУШКА. Пусть кони смирны, да с царского подворья невесты разбегаются. С того разбега и шум.

МАТУШКА. Настасья – золота коса идет не куда попало. В нашу избу. А у нас, не зазря будет сказано, завсегда чисто прибрано.

БАБУШКА. Прибрано, однако небогато. У тебя на столе который день лишь квасок. А ведь не чистыми углами красна изба – пирогами.

МАТУШКА. Мой квасок не гож? Крепок он! Аж слезу вышибает!

ИВАНУШКА. Знать, прослышала Царица про квасок. Не заторопилась столы у нас столовать, пиры пировать. Слуга царский Петран Большой сказывал: почала пегого срамить.

БАБУШКА. Она шумит на коня. Батюшка-царь на кого?

ИВАНУШКА. Тем же путем. На пегого. «Ах, ты, – буянит, – волчья сыть, травяной мешок! Пошто Иванушке покорился?!»

БАБУШКА. Царица слезные ручьи затворила. Да и велела тебе сослужить новую службу. Догадка верна?

ИВАНУШКА. Куда уж вернее.

БАБУШКА. Нынче нужна догадка, как всё сполнить. Опять верно?

ИВАНУШКА. Не то слово!

МАТУШКА. Ой, беда приключилася! Чуяло мое сердце…

БАБУШКА. Нет нужды нам заводить песню распечальную. Станем думать по прежнему порядку. Раз Царица Царю…

МАТУШКА. Присоветовала?

ИВАНУШКА. Недолго это, коль он завсегда под боком. Надобно мне завтра сотворить такое… (Повесил голову).

МАТУШКА. (Всплеснув руками). Пропала Иванушкина головушка!

БАБУШКА. Царицыно дело присоветовать. Наше…

ИВАНУШКА. Думать? А что тут придумаешь? Стоит море-океан. Надобно морское дно высушить. Вспахать, чтоб трава росла. Да и поставить остожья.

МАТУШКА. Неуж царевым коням травы-муравы не хватает, чтоб ставить теперь остожья на зиму?!

БАБУШКА. Царица-матушка у нас хозяйственная. Чего ей желается? Чтоб царевна вышла замуж выгодно. Пока суть да дело не против хозяйка Буянских угодьев заодно прибавить остожьев.

МАТУШКА. Развели коней, овец, животины всякой, а Иванушке теперь спину ломай.

БАБУШКА. Судьбинушка крестьянская. Нет тебе сладких пирогов. Паши знай и паши.

МАТУШКА. Заохотился жениться – опять паши. Да ведь что велят пахать? Дно морское! Ой, куда крестьянскому сыну податься?! На кого понадееться?!

ИВАНУШКА. (Раздумывает). Как высушить океан-море? Вот штука.

БАБУШКА. Как есть подмога не помешает.

ИВАНУШКА. (Упрямо). Настасья – золота коса люба мне. От нее не откажусь.

Появляется Настасья – золота коса.

НАСТАСЬЯ. Кто тут желает отказаться? Косой взмахну, сарафаном отмахну – и нет меня!

МАТУШКА. Того сарафана Иванушка не упускал.

ИВАНУШКА. И вдругорядь не упустит. Лучше вкруг него пойду вприсядку.

МАТУШКА. Свадебную? (Настасье). Он пойдет. Вскачь понесется.

НАСТАСЬЯ. (Иванушке). Не время вкруг сарафана утруждаться. Иди-ка на конюшню и выводи пегого из стойла. (Поёт).

Пусть еще я не жена,

Кое-что сказать должна.

Мать, шепни скорее сыну,

Что Ивана не покину.

Он ни в чём не виноват.

Нам не время горевать.

Время вам поверить мне.

Время вспомнить о коне.

Он устал, конечно, тоже,

Но работать он поможет.

Уважительный ведь он,

Раз Иван удал, силён.

БАБУШКА. (Подхватывая, поёт).

От того и дым пускал,

Что не ведал, кто удал.

А проведал – и готов,

Знать, служить без дураков.

ИВАНУШКА. Велеть коню…

МАТУШКА. Если океан-море выпить, нипочем не поверю.

БАБУШКА. Верить необязательно. Однако осушить дно…

НАСТАСЬЯ. Надо обязательно. Осушить и вспахать. Пегий нынче крепкую узду знает. Послушается. Дело сполнит.

БАБУШКА. Вишь, Матушка, что деется. Кто остожья считает, а кто пахаря привечает.

МАТУШКА. (Настасье). Ты, девонька, не тужи. По крестьянскому обычаю дно вспашется, не иначе. А на избу нашу глянешь, так что ни день здесь чисто прибрано. (Иванушке). Не стану заводить распечальну песенку. А ты, когда стало тебе весело, вот что пой! (Громко выводит).

Как задумаю жениться,

Никому я не скажу —

Запрягу телушку в дровни,

К хвосту веник привяжу!

БАБУШКА. Не рановато ли пойдет веселье?

ИВАНУШКА. Ну, кому надобно что смешное запрягать, пусть озаботится. Что до меня, бегу как раз к пегому. Приспело нам пахать. Небось, в час не управиться.

БАБУШКА. (В сторону). Это не вкруг сарафана плясать. Такая служба, что уж никакая не службишка. (Матушке). Чего боюсь? Как бы не было службы потрудней.

Становится темно. Светлеет. Петран Большой дремлет, покачиваясь на лавочке возле пустого трона. Появляется Петран Маленький.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Петран Большой!

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. (Подпрыгивает). А?

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Грошик на. От меня, царского слуги Петрана Маленького.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. (Садится на лавочку). Да ну тебя.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (Тянет к нему руку). А ты возьми, возьми.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. (Привставая). Ладно, давай.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (Отдергивает руку). Зачем тебе грош? Ты и так хорош.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. (Снова садится, продолжает дремать, покачиваясь). Чем же я хорош? Нос картошкой. Усы от кошки. Уши от собаки. С тобой желаю драки.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Сердится он. (В сторону). Петран Большой так глуп, что дальше некуда. И еще сучит кулаками. (Петрану Большому). Неумно это – сердиться. (Поёт).

Он большой, Петран Большой.

Только ты, Петран, постой!

Благодарен будь судьбе —

Грошик показал тебе.

Видя грошик, попляши,

Но пляши от всей души.

Хоть я Маленький Петран,

Но тебе я не чурбан.

Посмеюся над тобой,

Над твоей Большой судьбой.

А моя пусть Маленька,

Да зато удаленька!

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Шутит! Ишь, какой он, Петран Маленький: денежку посулил, а не дал! К царице что ни день подмазывается, на ловкости ее глядючи… Царь-батюшка ему не хорош.... Вот я тебе, проныра! (Поёт).

Ой, гляжу я, нет конца

Всем проделкам хитреца!

Только будет что сейчас?

Он получит в правый глаз!

А когда конца не будет

И меня попросят люди

Поутишить хитрецов,

В левый дать всегда готов!

Надо службой дорожить

И без хитростей служить.

А когда наладишь дело,

В оба глаза… глянешь смело!

Появляется Царица.

ЦАРИЦА. Его Буянского Величества нет, а шуму чересчур много. Непорядок!

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. (С бравым видом). Так что докладываю. Царевы слуги не поделили между собой Царя с Царицей.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (Ехидно). Это всё Петран Большой. Шумит, ровно батюшка-царь. А понятия разумного нет. Насчет того, кому надобно служить допрежь всего.

ЦАРИЦА. Шумишь, Петран Большой? Ступай на конюшню. Размышлять тебе там зачем? Соображай лишь, как вычистить стойло пегого коня.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Чтоб лучше было.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Значит, вычистить…

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Давай, давай! Без лишних соображений. (В сторону). Оно, конечно, и Царица не всегда в должном понятии. Глядишь, пегий конь быстренько вспашет это дно… которое морское. Нет, следовало дать Петрану Большому дело потяжельше. Чтоб не враз оно сполнилось, а затянулось… как раз навсегда.

ЦАРИЦА. Пошевеливайся там с усердием. Пегий вспахал дно морское. Возвращается победно. (В сторону). Никакой нет мне радости.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (Вскрикивает от неожиданности). Ух, ты! (В сторону). Жаль, не получится, чтоб… навсегда!

ЦАРИЦА. (Сердито). Радуешься, Петран Маленький?! Больно громок здесь!

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (Угодливо). Как можно? Рад лишь, попотеть придется Петрану Большому.

ЦАРИЦА. Смотри у меня! Чтоб кричал по уму. Без ума чтоб не кричал. (Петрану Большому). Почему ты здесь? Почему не на конюшне?

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Так его! Так ему! Слушаюсь, матушка-царица, доказывать.

ЦАРИЦА. Что доказывать?

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Завсегда – это. Как раз то, что скажешь. А также то, что Петран Большой допрежь всего в конюшне царской помело!

ЦАРИЦА. Ну, это можно.

Петран Большой уходит.

ЦАРИЦА. Петран Маленький! Принимайся за дело государственной важности. Бери трон батюшки-царя. Тащи от окошка да прямиком к стене.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Понял. У окошка что там? Солнце слепит глаза Буянскому Величеству. У стены как раз тенечек. В затишке батюшка-царь скумекает враз.

ЦАРИЦА Чегой-то ему надобно кумекать?

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. То, как Иванушку отвадить.

ЦАРИЦА. Без Царицы кумекать?! Да ты…

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Если, конечно, матушка-царица ему подскажет. Я тут лавочку поставлю. Для согласительного разговора Царя с Царицей.

ЦАРИЦА. Заставь Петрана Маленького переставить трон, он себе расшибет лоб.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Извиняюсь. Рад не переставлять.

ЦАРИЦА. Куда тащишь лавочку? На нее Царь усаживает гостей всяких. Послов да сватов. Я и на троне сидеть способна. Понял?

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (Подобострастно и в то же время хитро). У-у, сколь места много на троне! Буянскому Величеству хватит. И матушке-царице доля достанется. Мне тако же место найдется.

ЦАРИЦА. (Качает головой, говорит строго). Куда он лезет?!

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Куда спешит Петран Маленький? Он будет на том месте, где можно постоять. За троном аккурат и будет. А лавочку тогда неплохо поставить в прихожую. Пусть там сидят сваты, которые Иванушки и прочие.

ЦАРИЦА. Ишь, рассудил он! Сват свату не брат. Вдруг сызнова заявятся от королевича. В прихожей заставишь томиться? Оставь лавку!

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Вашим разумением богат, матушка-царица. (В сторону). И своим тоже. (С деланным восторгом). Трон дивным узорочьем отмечен. Смотрю и не насмотрюсь. (Кланяется Царице). Вижу вас на троне по соседству с Его Буянским Величеством. А когда и вовсе в гордом одиночестве. Только что за троном как раз…

ЦАРИЦА. Кто там?

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Я! Ваш верный слуга. Шепчу вам нужный совет. И боле никого рядом.

ЦАРИЦА. Умник он! Куда дел батюшку-царя?!

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. В опочивальне занимает место. Спит себе спокойно. А вы как раз справляете хлопоты государственные.

ЦАРИЦА. И хорошо получается?

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. По уму, по разуму. Опять же я иногда присоветую. То самое, что нужное.

ЦАРИЦА. (Строго). Кажись, ты сызнова шибко громок!

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Не! Я так, чтоб выходило не шибко. Не звучно.

ЦАРИЦА. Ладно… До мечтаний твоих мне дела нет. Царь спать горазд. А проснувшись, возьмет и развеет эти твои… Понял?

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Так ведь не тороплю его. (В сторону). Чтоб ему спать-то подольше!

ЦАРИЦА. Теперь насчет трона. Передумала я. У стены ему не место. Каждый сможет подойти. Свое слово сказать. Навстречь моему слову. Лучше возьми-ка трон и подвесь его к потолку.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Понятно… Только не ясно, что будет тогда.

ЦАРИЦА. Там будет пребывать Его Буянское Величество. И никто ему не скажет своего слова.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Замечательно! А примечательно то, что Царю забраться туда затруднительно.

ЦАРИЦА. На веревочках опустишь трон. Царь усядется, ты потом поднимешь повыше.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Тоже хорошо. А не сложным получится устройство у государства?

ЦАРИЦА. Твоего совета не спросили? Делай, что говорят!

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Говорят, чтоб не было к Царю лишних слов. Тогда выходит, что надобно поставить трон в уголке.

ЦАРИЦА. Чем же там лучше?

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Тесно будет всем прочим. За исключением матушки-царицы. Прочих я отведу к окошку. Пусть там сидят на лавочке. Ждут…у моря погоды.

ЦАРИЦА. Что же тогда произойдет в государстве?

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Останутся возле трона лишь слова Царицы.

ЦАРИЦА. И то дело! Тащи трон в уголок.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (Кряхтя, тащит трон. Говорит в сторону). Слух прошел, что Петран Маленький советчик негодный. Погодим, однако, верить слухам. Погодим, едят вас комары!

Становится темно. Светлеет. Царский терем. Никого нет. Появляется Царь. Ищет трон. Наконец, замечает его в уголке.

ЦАРЬ. Значится, переехали сюда. (Усаживается). Почему с государственными делами надо управляться в уголке? (Ерзает). Впрочем, Царице виднее.

Появляется Иванушка.

ЦАРЬ. Звал к себе. Звал. (В сторону). Принесли тебя черти! Выискался умелец! (Иванушке). Ты садись на лавочку. Жениху положено.

ИВАНУШКА. (Садится). Принес весть…

ЦАРЬ. (С притворной добросердечностью). И мне желается поесть.

ИВАНУШКА. Она хорошая, моя весть…

ЦАРЬ. Тоже люблю хорошо поесть. Давай покушаем молочного поросеночка с гречневой кашей. Потом заливной осетринки с хреном. Да велим принесть яблочного сока с изюмом. Повеселимся за столом досыта да и разойдемся. Я – сон продолжать, ты – поле пахать. Правильно?

ИВАНУШКА. (Твердо). Извиняйте. Принес весть, что дело сполнил. Пришел не столы столовать. Не пиры пировать. А – брать в жены царевну!

ЦАРЬ. Море, говоришь, высушил?

ИВАНУШКА. Всё как есть.

ЦАРЬ. Вспахал дно?

ИВАНУШКА. Поднял, как велено.

ЦАРЬ. Дочиста? Может, где кулижки оставил?

ИВАНУШКА. Всё пройдено вдоль и поперек.

ЦАРЬ. Ох, голова болит! Где слуги?!

Появляются Петран Большой и Петран Маленький.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Что? Непорядок? Позвольте Петрану Большому выбить Иванушку в окошко!

ЦАРЬ. Это жениха-то?! Молчать! Приличий не блюдете!

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Да пускай вышибет. Со всем нашим усердием.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Я только что с конюшни. Пегому коню стойло чистил. Побыв тамошним помелом, стал заблуждаться. Вышибать кого? Иванушку или Петрана Маленького?

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Видите, Ваше Буянское Величество? Не я – Петран Большой блуждает в приличиях

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Не блуждаю, а слушаю батюшку-царя.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. На конюшне выучился? Там наука известная. Клади побольше сенца коню. Я так скажу: лучше послушать Царицу. Дельце обделаешь и приличий не порушишь.

ЦАРЬ. Я Царь или не Царь?! Сам не могу сообразить, как поступать?

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Завсегда… Как оно есть.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. У Царя приболело темечко. На свежую голову тогда оно лучше. Звать Царицу?

ЦАРЬ. Каков умник?!

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. (В сторону). Пройдоха!

ЦАРЬ. (Обиженно). Голова у меня болит… потерял соображение… ну, тогда сами и зовите…

Петран Маленький охотно убегает.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Никого не надо выкидывать в окошко… Может, мне идти на конюшню? Подбросить сенца пегому?

ЦАРЬ. Оставайся тута, приглядывай за Петраном Маленьким. Чтоб не была вреда Буянскому Величеству.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Старается вроде бы для Царицы. Но батюшку-царя не ставит в грош. Не против меня сбыть…

ЦАРЬ. На конюшню? Вижу. Однако ты жди своего часа. Заслужишь – быть тебе воеводой.

ИВАНУШКА. (В сторону). Про меня забыли напрочь. А ведь и я своего часа дождаться волен. Настасья – золота коса должна стать моей женой.

Становится темно. Светлеет. Никого нет. Появляются Царица и Петран Маленький.

ЦАРИЦА. Ты вот что. Зови-ка сюда Иванушку!

Петран Маленький убегает. Затем появляется вместе с Иванушкой.

ЦАРИЦА. Не забыли мы тебя, Иванушка.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Придумали тебе новую службу.

ЦАРЬ. (Появляясь неожиданно). Скор на ногу Петран Маленький. Спору нет. Да только Царь, вот он. И всё-таки есть у него соображение. Пусть у того темечко аукнется, кто желает тотчас жениться. Не всё мне одному здесь маяться.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (Размышляет). Видать, голова приболела. Затем прошла. Потом вновь…

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Тебя не спрашивают, чем маяться, когда занимаешься делами важными.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Да хоть бы и заболела голова у Иванушки. Я не против. Как скажет матушка-царица.

ЦАРЬ. Дуболомы! Кто сказал, что Иванушке пора заниматься государственными делами?! Не женился покамест!

ЦАРИЦА. Не женится он. А ты, Петран Маленький, можешь и помолчать.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (В сторону). Я могу, конечно. Но разве я виноватый? Царь у нас слаб на темечко. Чуть что не так – давай болеть. Вот ведь способный какой.

ЦАРЬ. Теперь для Иванушки такое дело… (Царице). Какое?

ЦАРИЦА. Станут водить хоровод девушки-колпицы и Настасья. Пусть выберет из них нашу дочь.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Ой! Вдруг различит невесту?!

ЦАРИЦА. Лица у всех будут закрыты платочками.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. По сарафану узнает.

ЦАРИЦА. Обрядим всех одинаково.

ЦАРЬ. Вишь, Иванушка. Старайся не старайся… Ничего у тебя не получится. Да и время-то какое? Послеобеденное. Пора тебе и нам отдохнуть.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Веселись, народ! Да не шибко шумно. Царь отдыхать собрался! (Поёт).

Царь наш ляжет на кровать.

Станет царство отдыхать.

Царь наш – баюшки-баю —

Не ложися на краю.

А не то – неровен час —

Ты расстроишь крепко нас.

Где стоит твоя кровать,

Там позволь нам постоять.

Охранять желаем сон.

Вот тебе от всех поклон —

Просим батюшку-царя

Постоять нам не зазря:

Ляжешь если на краю,

То головушку твою

Вмиг готовы мы поймать

И отправить на кровать.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (В сторону). Как там Царь будет отдыхать, его дело. Но точно, что свадьбы не будет. (Царице). Придумка что надо! Слава! Слава замечательной Царице! (Поёт).

Ты пригожа, молода.

И разумная всегда.

Лет, пожалуй, что до ста

Проживешь ты неспроста.

Завсегда советник твой

Будет тоже молодой.

Все вопросы мы решим,

Коль советы хороши.

А плохих советов нет.

Вот, послушай-ка, совет:

Пусть молчит Большой Петран!

Пусть домой идет Иван!

Станет крепче государство,

Сразу крепче будет царство,

Если мы покончим с делом.

Чтобы дело отшумело.

Чтобы свадьба отлетела…

ЦАРИЦА. Это дело!

ЦАРЬ. А кто спорит насчет хоровода? Никто.

ИВАНУШКА. Многие вам лета со всеми вашими радостями. (В сторону). Пегий конь тут не поможет – паши не паши. Вона как они спровадили меня!

Становится темно. Светлеет. На берегу реки сидит Иванушка. Появляются Матушка и Бабушка-задворенка.

БАБУШКА. Быстрая река течет вольно. Синяя гладь лежит широко.

МАТУШКА. Иванушка на крутом бережку. Мы его обыскались.

БАБУШКА. Никак собрался нырять и не выныривать? Торопыга, да и только!

МАТУШКА. Что я говорила?! Не ходи жениться во дворцы высокие. Руби дерево по силе. Ежели оно в два обхвата, не стоит и замахиваться. Теперь вот что сдеелось!

ИВАНУШКА. Мнится мне: я уже в синей пучине. Зелена трава опутала ноги. Желты пески легли на грудь.

БАБУШКА. (Матушке). К омуту привели ноги Иванушку. А лучше не миновать бабушку-задворенку.

МАТУШКА. Не допусти, бабушка, до желтых песков.

БАБУШКА. (Матушке). Видать, Иванушке не помощница нынче Настасья —золота коса.

ИВАНУШКА. Царица заперла царевну в тереме высоком. Оттуда не выйти. До самого до хоровода. Не свадьбу мне уготовили – испытание. Его не пройти хоть пешим ходом, хоть…

БАБУШКА. Знамо дело. Царица на всякую мудрость – хитра. На всякую хитрость – мудра.

ИВАНУШКА. Хоровод приключится. Пойдут плавно девушки-колпицы. С ними – царевна. Все одинаково обряжены. Лица прикрыты платочками. Поди угадай Настасью-золоту косу в хороводе, коль не за что зацепиться взглядом!

МАТУШКА. В привычке у Царя головная боль. Ан теперь она и у нас… Спросить бы у какой девушки: где тут невеста?

ИВАНУШКА Подружки Настасьи ране были аистами-колпицами. Не успела она обучить их нашенской речи. Ох да ах – весь у них разговор.

БАБУШКА. Однако еще поглядим.

МАТУШКА. Куда? На что?

БАБУШКА. На что девушки способны, коль потолковать с ними.

Становится темно. Светлеет. Бабушка-задворенка и девушки-колпицы.

БАБУШКА. Милочки наши горазды гулять-погуливать возле царского крылечка.

ДЕВУШКИ. Ох!

БАБУШКА. Нынче видела над болотцем аистов. Так и машут крыльями. Так и машут.

ДЕВУШКИ. Ах!

БАБУШКА. Не иначе, тоскуете по болотцу?

ДЕВУШКИ. Ох!

БАБУШКА. Лягушки там приметные. Горластые. Кормят вас теперича пирогами, и, небось, не хуже они тех болотных лягушек?

ДЕВУШКИ. Ух!

БАБУШКА. Чует мое сердце: пироги вкуснее. С грибами или там с капустой куда как хороши. Скрывать не стану – лягушек не пробовала. А люблю тоболки с творогом. Вы, чай, не прочь посудачить с Бабушкой?

ДЕВУШКИ. Эх!

БАБУШКА. Сладкие тоболки – радость. Посидеть рядком, потолковать тишком – тоже неплохо. Надобно вам обучиться поскорей нашенской речи. Да вы приучены ли гостей встречать?

ДЕВУШКИ. Эх!

БАБУШКА. Опять незадача? Ну, так я поучу. Придет гость. Сделает шаг вперед. Скажет: «Здравствуйте, милые девушки». Тогда и вам надобно сделать шаг вперед. Ответить поясным поклоном – завсегда хорошо.

ДЕВУШКИ. Ух!

БАБУШКА. Однако мне идти пора. Заведенным порядком привечайте людей. Оно и станет чинно-ладно.

Становится темно. Светлеет. Изба. Иванушка и Матушка. Появляются Петран Большой и Петран Маленький.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (Спотыкается. Катятся ведра с грохотом). Во дворце куда лучше. Вёдра не стоят на дороге. У матушки-царицы с этим строго.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. А батюшка-царь что?

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Что?

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Он тебе кто? Бездельник? Вёдра не уберет с прохода?

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Может, и уберет. Но хозяйством у нас занимается Царица.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Вывернулся. Проныра!

МАТУШКА. Царским слугам не ломиться бы в дверь. А постучать и чинно войти. Оно бы вышло батюшке-царю слава.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. (В сторону). Петрана хитромудрого прищучу – стану воеводой. Будет мне слава, и немало достанет Царю на долю.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Значит так. Разобъясняю. Хотите, чтоб Царю был прибыток? Делайте то, что велит Царица.

МАТУШКА. Она велит нынче…

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Она…

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Помолчал бы, проныра, насчет Царицы. Все уши прожужжал. (Встает в величественную позу). Царь-батюшка отдал приказ.

МАТУШКА. Скажи, скажи, милостивец.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Иванушке надобно явиться пред Его Буянские очи. И пялиться.

МАТУШКА. Ой, куда ж ему пялиться?!

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (В сторону). Дубина! Тотчас готов топать ногами. Весь в батюшку-царя этот Петран Большой. (Объясняет). Не пялиться. А прилежно глядеть. На хоровод.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Проныра! Опять он прав.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Исполняя царицыну волю… не слышу ругательных слов. А потому кое-кого без лишних слов… (Показывает, как он станет толкать, затем пинать Петрана Большого).

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Не желает кое-кто отведать этого? (Хватает ведро, начинает размахивать им).

МАТУШКА. К царевым слугам со всем нашим почтением. Да только погодьте оглаживать бока друг дружке. Вот вышел приказ: Иванушке ступать пред Буянские очи. А может, крестьянскому сыну подождать Бабушку-задворенку?

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Значит, это… нам она ни к чему.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (Хихикает). Что ли, желаете просватать Бабушку? За Его Буянское Величество? Так он человек занятой.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. (Размахивает ведром, говорит грозно). Значит, вот как оно?! (Подступает к Петрану Маленькому). Ведро не положено еще!

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Кое-кто, кажись, готов греметь ведрами. С утра до вечера.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. (Еще более грозно). Не положено!!!

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (Отступая, присядая). Не положено забижать матушку-царицу. Так я и не того. Место возле Царя чье? А потому топай, Иванушка, без Бабушки. И без разговоров. Понял, женишок – пустая сума?

ИВАНУШКА. Как не понять.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Теперь другое дело. Когда построже надо с Иванушкой, то и ладно.

Становится темно. Светлеет. Царь на троне. Царица, Иванушка.

ЦАРЬ. Поди-ка сюда, Иванушка. Чего спросить хочу.

ЦАРИЦА. (Подходит к трону). Возле трона тесно. Местечко только для меня одной. Ты мне говори, чего хочется. Передам Иванушке.

ЦАРЬ. Значится так. Охота нынче знать… (Трет лоб). И голова что-то болит…

ЦАРИЦА. (Иванушке). Царь спрашивает: по каковскому случаю суседешься к Его Буянскому Величеству?

ЦАРЬ. Можа, к Царю с Царицей с почтением? Приятственна дочь наша? Тогда хоровод зачем?

ЦАРИЦА. (Царю). Лоб трешь, а что говоришь?

ЦАРЬ. Выпустить бы Настасью-золоту косу из высокого терема. Пусть себе живут ладком, а?

ЦАРИЦА. (Иванушке). Значится так. Готов обсмотреть хоровод? Иль есть желание голову поберечь? Вовзвернуться поскорей домой?

ИВАНУШКА. (Пытается протиснуться к трону). Ежели положить жизнь за Настасью – золоту косу… Приказывайте – положу!

ЦАРИЦА. (Отпихивая Иванушку подальше). Жених сердится на Царя с Царицей. До крайней крайности.

ЦАРЬ. Чего желает этот буянский работник?

ЦАРИЦА. Жить подле нас. Сладкие меды пить кажинный день. А Царя с Царицей мечтает поселить в чуланчике без окон.

ЦАРЬ. (Вскакивает). В чуланчике?!

ИВАНУШКА. (Прислушивается). О каком чуланчике речь?

ЦАРИЦА. Поди, Иванушка. Посиди в чуланчике, пока устроим хоровод. Петран Маленький позовет тебя.

Иванушка выходит. Появляется Петран Большой.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Бабушка-задворенка просится взойти. На хоровод, говорит, стану пялиться, буду стоять рядом с Иванушкой.

ЦАРЬ. И с чего озаботилась? Это жениховское дело – пялиться.

ЦАРИЦА. Ей куда способней лежать дома на печи. Да жевать калачи.

БАБУШКА. (Выскакивает, просовывает голову под руку Петрана Большого). Пустите постоять, матушка-царица! (Кричит заполошно пронзительным голосом). Боюся я! Ой, обманут!

ЦАРЬ. Кто, Бабушка?

БАБУШКА. Не ведаю, милостивец! Только непременно обманут. И меня. И Царя с Царицей. Всех обманут!

ЦАРЬ. Если постоишь рядом с Иванушкой, тогда…

БАБУШКА. Выйдет обману опаска.

ЦАРЬ. Взойди тогда. Разрешаю тебе постоять. Но, чур, не говорить лишнего.

БАБУШКА. Лишнего не скажу. Зачем? (В сторону). Скажу то, что надобно.

Появляются девушки-колпицы и Настасья – золота коса.

ЦАРИЦА. Встали в круг. Пошли! Плавненько, плавненько. (Кричит). Петран Маленький! Зови Иванушку! (Говорит Царю). Пусть жених обсматривает хоровод.

Под развеселые невидимые балалайки движется хоровод. Петран Маленький вводит Иванушку.

ЦАРИЦА. Где твоя суженая, Иванушка?

ЦАРЬ. Надобно сказать. Чего уж. Ты не того. Не молчи.

ИВАНУШКА. (Говорит Царю). Сейчас. (В сторону). До чего хитры дворцовые. Не углядеть Настасьи. (Говорит Царице). Сие… сей… как есть час…

ЦАРИЦА. Не через час, а сразу.

БАБУШКА. (Торопливо кланяется хороводу). Здравствуйте, милые девушки!

Девушки-колпицы, танцуя, поочередно кланяются ей в пояс. Не отвечает поклоном лишь Настасья – золота коса. С ней ведь не беседовала Бабушка-задворенка.

ЦАРЬ. Бабушка-задворенка! Ты зачем говоришь лишнее?

БАБУШКА. Как полагается. Поздоровалась. И ничего тут нет лишнего. (Толкает в бок Иванушку).

ЦАРИЦА. Не грех. Поклониться бы и можно. Однако…

ЦАРЬ. Коли не грех, то и ладно. Теперь пусть жених ответствует. Пора. А то у меня голова что-то…

ИВАНУШКА. (В сторону). Бабушка пихается. С чего бы? Не все девушки поздоровались? Точно. Одна прошла мимо, словно и не слышала ничего. Неуж здесь разгадка?!

ЦАРИЦА. Ну, Иванушка! Где твоя суженая? Сей момент отвечай!

ЦАРЬ. Надобно, конечно… Не без того.

Хоровод движется быстрей.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Иванушка помалкивает. Пусть Его Буянское Величество разрешит…

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. Что надо этому дуболому? Что еще ему тут разрешить?!

ЦАРЬ. Ну, если…

ЦАРИЦА. Петран Большой! По делу слово молвил?

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. По государственному.

ЦАРЬ. Пусть еще пару слов молвит. Коль озаботился государственной заботой.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. (Рявкает на Иванушку). Сей час ответствуй! А то дам раза. (Рявкает на Петрана Маленького). А ты бы старался помалкивать почаще. Неслух царский!

Хоровод движется более старательно – живее у девушек стали руки.

ЦАРЬ. (Печально вздыхает). Дела, вижу, государственные. Молвил ты в соответствии.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (Отступает за спину Царицы. Оттуда кричит). А Иванушка забоялся! Пусть в свою очередь проваливает из царских палат!

ИВАНУШКА. Мне помалкивать не с руки. Та девушка, что не поклонилась… Она и есть моя суженая!

Разом ударили балалайки. Хоровод распался. Сбросила платок Настасья – золота коса. Иванушка пошел танцевать с царевной танец. Какой? Наверное, свадебный.

БАБУШКА. Ой, боюся!

ЦАРЬ. А чего такое?

БАБУШКА. Ведомо стало, что пришла пора столы столовать.

ЦАРЬ. А давайте не станем бояться. Давайте лучше столы столовать.

ЦАРИЦА. Так ведь столы столовать, пиры пировать – это свадьбу справлять. Уговорили тебя, что ли, Буянское Величество?

ЦАРЬ. Оно и ладно. Уговорили. Будем, стало быть, столы столовать, пиры пировать, свадьбу справлять!

Все пошли танцевать под веселую музыку. Постепенно музыка становится тише. Вперед выходит Петран Большой. На голове у него – высокая шапка.

ПЕТРАН БОЛЬШОЙ. Несумнительное дело! Теперь быть мне воеводой. И подходящая шапка уже имеется.

Музыка становится громче. Все прекращают танцевать, кроме Царя и Царицы. Они выходят вперед, оставляя позади Петрана Большого, и принимаются исполнять нечто похожее на танец взаимного согласия. Петран Маленький пытается пролезть через толпу вперед.

ПЕТРАН МАЛЕНЬКИЙ. (Кричит в расстроенных чувствах). А Петран Большой пусть помолчит!

БАБУШКА. (Настойчиво). Ой, боюся я!

ЦАРЬ. (Замедляя движения, бросает ей через плечо). Не бойся, Бабушка. Нынче у меня здоровье вполне приличное.

БАБУШКА. (После того, как танец закончился и Царь с Царицей отошли назад). Вдругорядь кто поможет крестьянскому сыну? (В сторону). Да хоть земля, что в родном двору, у Бабушки-задворенки тако же, а и вкруг всех нас. Разве станут спорить с Бабушкой-задворенкой Иванушка и его Матушка?

ЗАНАВЕС

Сколько Смирновых на свете – запутаешься!.. Моего тезку Николая Смирнова соседи попросту называют Колей Умным, потому что он много прочитал разных книжек. Продал их в девяностые годы, когда работал механиком на льносемстанции, где зарплаты ему не давали четыре года. (Там раньше сортировали, сушили и очищали от сорняков семена льна для посева, теперь же льноводство – в забросе). Как он дожил до пенсии, стал снова книги покупать, но, в основном, о лечении травами и пособия по популярному оккультизму. И лицо у него, как он стал получать пенсию, пополнело, щеки слегка лоснятся, выражение – благодушное, хотя чувствуется, что он – гордый и цену себе знает. По улицам городка он ходит, сосредоточенно уйдя в себя и ни на кого не глядя.

Дом его отыщешь не сразу: он, точно испугавшись могил, отпрянул далеко с кладбищенской улицы, в болотистый лужок, упрятался за хмурый, запущенный огород со старыми, корявыми яблонями и кустами смородины. Отец у Коли погиб на фронте. Коля Умный сам этот дом строил, но достроить не успел – лет двадцать так и стоит. Низ у крыльца выгнил, пол в сенях полуразобран, и в кухне, как перешагнешь за порог, половица выворочена. Горница закопчена, потолок, как обуглившийся, запах тяжелый. Разный хлам лежит кучами, у окна навалена свекла и черная редька с ботвой – Коля так ее и варит, «чтобы витаминов было больше». Стул один, остальную мебель продал. Остались от прежней жизни еще два сломанных, почерневших холодильника. Неожиданно удивляет в этом логове красивая, ладная русская печка, затейливо отделанная хозяином, обложенная по верху изразцами.

Коля на людях не снимает спецовочного шлема – черного, тряпичного, напоминающего монашеский куколь. Говорит, на голове у него какая-то метина от облучения, полученного в армии, в Семипалатинске. И на улице и дома ходит он в бушлате, штаны рыжие от ветхости, подштопаны грубо иголкой кривыми, разной величины стежками, между ног шитво это треснуло. Он сидит на своем единственном, грязном, с прорванной обивкой стуле у шестка, раскрасневшись от огня, вольготно закинув ногу на ногу в валенках с галошами-тянучками: у одной – отвисла отставшая подошва. Сивая, облезшая от старости Умка, встретившая меня лаем на крыльце, крепко заснула перед ним у табуретки, на которой стоит грязный резиновый сапог: перед тем, как я пришел, хозяин нашивал на него белыми нитками резиновую же заплатку.

Некоторые книжные слова произносит он неправильно: «карма», как «корма лодки». «У человека есть астральное тело»… «Почему же не ходите в церковь?» – спрашиваю я у него. «Наступит время, отвечает, я пойду»… Он варит кашу собаке и с удовольствием рассказывает. Останавливаясь на самых интересных местах, выходит во двор за дровами, старыми досками и какими-то гнилушками. Убранство избушки, которое я рассматривал, оставаясь один, с каждым его рассказом казалось мне все чуднее: на всех вещах такая толстая пыль, будто они посыпаны землей.

В то, что он рассказывает – не верится, чересчур складно и – всё как в старинных житиях святых или сказках. Вот, например, вернувшись домой из Семипалатинска, он уже умирал от облучения, но его спасло таинственное посещение в 196… году, на второй день после Успения Богородицы. Это – главный престольный праздник в нашем городишке. В дом пришли две женщины, по виду цыганки. Одна веселая, красивая, лет тридцати пяти, руки у нее были скрыты под фартуком, сказала: «Давай погадаю!» Другая, совсем темная, видно, помощница, стояла все время молча. На лавке в горнице сидела мать и две старушки, родственницы. «Цыганки всё врут!» – ответил Николай. «А хочешь, я тебе всю жизнь расскажу?» – сказала цыганка. И стала рассказывать обо всех его родственниках и тех бабках, что сидели рядом, и оказалось – всё правда. Рассказывала ровно и – будто бы по старинной книге. Потом она начала говорить Николаю: «Ты родился третьим ребенком»… «Вторым – у меня был только один брат, Борис», – поправил он. Но мать тут же подтвердила – третьим: был еще выкидыш…

Дальше цыганка стала рассказывать «то, что только он один о себе знал». О службе в армии сказала, что «служил ты на кухне у дьявола – дьявол там землю жег и развеивал пепел». «Потом я долго думал, – сказал Николай, – и понял, что дьявол – Курчатов, и лицо, и бородка, как у сатаны. Он же там центр организовал»… Цыганка попросила позолотить ручку и дать ей самую большую железную монету, тогда это был полтинник. Рассказала его родовую до десятого колена: все были русские крестьяне, только один – печенег, живший в двенадцатом веке.

Тут Николаю показалось, что он где-то видел эту женщину: вспомнил – на иконе, в деревне. Похожа она была и на Богоматерь. Николай шагнул к иконе Богоматери – посмотреть, сравнить, но пришелица его остановила странным словом: «Ты мне здесь нужен!» Взяла за руку и вывела в сени, и пока Николай там тесал дощечки топором, она ему досказала, что надо сделать, чтобы вылечиться.

«Вылечиться ты можешь отварами трех растений суходольных и трех болотных. Если ты в мои слова не веришь, то вспомни их, когда тебе станет худо». Назвала – среди них хвощ, кора дуба, чистотел… Все шесть Николай мне перечислил. Она регламентировала ему топить печку каждый день до полудня или вовсе не топить. Не носить одежду с чужого плеча, не заходить в чужие дома, потому что «иммунитет еще слаб, и можно заболеть той болезнью, которой болели хозяева». И многое другое. Она говорила часа полтора. «Как же вы запомнили всё?» – спросил я. «Что-то я и забыл, – сказал Николай, – но вот странно: когда мне нужно, оно вспоминается. Или начну что-нибудь делать наоборот – тоже вспомню… А икону ту, на которую я хотел посмотреть, потом украли воры».

У икон в красном углу мерцает лампада: «Это тоже она мне велела, чтобы всё время горела». Лечиться шестью травами он начал лишь в 198… году, а лишь через девять лет почувствовал облегчение. Потом, опять же по её совету, начал голодать. Держал пост по тридцать четыре и по тридцать пять дней. Один раз упал от слабости в огороде, старушки-соседки помогли встать, приносили ему еду, но он не брал: «Мне нельзя чужое!» Все это было, когда он жил без денег, зарплату не давали, а на биржу он – «это тоже мне нельзя» – не встал…

Печенегов я не помню даже с картинок, но пока разговаривали, казалось, что на его лице словно тень проступает: широкоскулая память о печенеге – и глаза иногда как бы сужаются. На прощание в сенях он угощает меня крупными яблоками из корзины, поставленной здесь, на холодке: «Я их не ем». Знакомство наше давно стало постоянным, всё более дружественным. Он всегда рад поговорить о разных случаях, которые, правда, чаще смахивают на выдумку. Но это-то и притягивает: Коля Умный сам – как живой, чудной случай…

И снова я сижу у него, а он охотно, ровным книжным словом говорит: суховато, но четко, и так, что вся обстановка тотчас же возникает в воображении:

«Вот еще расскажу, как я работал шофером в райтопе. Раз утром приезжаю на работу, а у ворот уже стоит Василий Иванович Крюков и говорит: “Николай, поедем за дровами за Шамино”. Я говорю: я согласен ехать, только ты сначала спроси у начальника, Горбушина. Он говорит: “Я уже с ним договорился”. Мы взяли с собой еще Левашова Леонида и поехали. Приехали. Там три штабелька. Чтобы их нагрузить, надо ехать от одного к другому. Один нагрузили, машина поехала и встала на ровном месте»…

Глаза у Коли Умного сияют, щеки зарумянились – он, качнувшись корпусом, показывает, как встала машина. Задние колеса с места не стронутся, хотя место сухое. Потом передние колеса ушли в землю: «Что такое? Понять не можем… Вдруг я слышу за кустами, у перелесков, мужик поет, голос такой грубый! И поет – слова ломает; и мотив – ничего не понять! – глаза Коли еще больше заблестели и стали глубже. – Что-то такое поет, как “Черное море мое” на мотив “Рябинушки”. А сам косит. Вот удивительно! Я потом пробовал косить и петь – не получалось! Да и чего там косить – между кустами от одной травины до другой – пять шагов! А тут слышно, как коса – “вжик-вжик”, будто густую траву косит. У нас машина совсем села.

Левашов говорит: “Ну, мне тут делать нечего, я домой пойду!” А мужик все ближе, уже за кустами поет, а самого не видать. Василий Иванович походил-походил и говорит: “Знаешь что, Коля, я пойду домой, а потом снова к тебе приду – поесть тебе принесу!” И ушел. – Коля изобразил голосом и даже покачиванием плеч и головы Василия Ивановича, моего соседа со второго этажа. – А мужик уже, слышу, за кустами, совсем рядом, и коса-то такая большая на слух, метра два, и голос уже откуда-то сверху, как с дерева доносится. Уходить мне нельзя, у меня полкабины инструментов. Залез я в кабину, и вдруг стемнело. А мужик уже поет и вокруг машины косит, хотя косить там нечего. Орет! И вот что удивительно: то у капота, то уже за кузовом – так быстро, за одну секунду переместиться никак нельзя. Самого его не видать. А у моей машины даже кабина не закрывается. Я хотел молитвы читать. А молитв никаких не знаю. Потом вспомнил одну: “Богородица, Дева, радуйся!” – и читал её всю ночь, и всё крестом, вот так, во все стороны открещивался», – показал, посмеиваясь довольно глазами, Коля Умный.

«А утром?» – спросил я.

«А утром мужик пропал. Я вылез из кабины, стал второй штабелек грузить. Потом пришли Василий Иванович с Левашовым».

«А кошеное место было?»

«Нет, ничего»…

«А Василий Иванович что?»

«Ничего. Я им все рассказал… они поняли, что я от нечистой силы отбивался… Но вот еще что, – так и дернулся он вперед, будто опять сел за руль и поехал: – Поехали, машина идет хорошо и по сырому. И вдруг – бах! Переднее колесо отвалилось! Ось лопнула»… – И Коля долго рассказывал подробности, как они ремонтировали цапфу, как с братом Борисом сверлили три дня дырку под болт… Брат каким-то особым способом упирался в дрель колом, а Коля ручку вертел…

«А потом оказалось, что в тот день в Шаминском лесу мужик удавился. И мать мне сказала, что в ту ночь нечистая сила праздновала, потому что она душу человеческую заполучила… Что-то стали мужики, там, у Шамина, часто вешаться, – задумчиво прибавил Коля, припомнив и другого, недавнего самоубийцу.

«Василий Иванович – мой сосед», – сказал я.

«Можете у него спросить – он подтвердит, что там кто-то пел, орал. А Левашов уже умер»…

Я так и представил этого огромного мужика, орущего, с косой, почему-то в черном, двубортном, старого покроя, из какого-нибудь шевиота пиджаке с прямыми, подложенными ватой плечиками, и громким, пустым, как из бочки, голосом…

«Это какое-то тайночувствие», – сказал я неуверенно, не зная, как назвать его жанр.

«А со мной вообще немало таинственных случаев было», – охотно согласился он.

С Колей Умным в тот день мы просидели часа четыре. Он мне рассказал еще один «случай», как спал в Городищах на речке Юхоти, в сарае. А там повесился инвалид, и с тех пор, как ночь – он идет в сарай, нога деревянная: скрип-скрип-скрип! У Коли тогда от ужаса встали дыбом волосы так, что – и шапка с головы свалилась, и он о них руку уколол до крови! Ярко рассказывал, продуманно, и зачем – непонятно… Хотя случайных людей и событий в жизни не бывает. Каждое, чтобы чему-то научить, каждое имеет смысл, над которым мы не привыкли трудиться…

На другой же день я соседа Василия Ивановича спросил – ездил ли он в Шамино за дровами с Колей Смирновым? Василий Иванович посмотрел на меня пристально и, похоже, даже обиделся: «Это уж у него с головой что-то!.. Никогда не ездил! Один раз только, и то не в Шамино, а в Шалимово, на военкоматовской лошади. А с Колей Умным – никогда!.. А вообще-то я его хорошо знаю»… – Василий Иванович говорил это раздраженно и дергался так же, как его изображал Коля…

Погода в последние дни задурила: ни снега хорошего, ни морозов. А когда потеплеет, на улице – сырой туман, сумеречная усталость, будто мир всю зиму пролежал в больнице. Благовещенье, на которое обычно солнце играет, вчера было хмурым и непогожим. Сегодня я опять заглянул на кладбищенскую улицу к своему тезке. Пред иконой всё так же горит лампадка. Он всё в том же своем бушлате и шлеме печет в русской печке толстые, неровные блины – их немало подгорело за нашим разговором. Показал недавно купленную книгу, а потом опять принялся рассказывать о чудесных случаях, или просто «о нечистой силе», как он стал говорить после того, как мы познакомились поближе:

«За Николо-Кормой как-то пришлось печь класть. Работал я тогда печником от Угличского пожарного депо. В Никольском у одной старухи печь делал. И жил там, она мне кровать свою отдала, а сама ходила ночевать к соседям. Совсем не спала. Придет домой, жалуется: “Не знаю, что у них такое, ни одну ночь не сплю”…

А в последнюю ночь, как я печь сложил, послали меня к той же бабке спать. Я лег в чулане, пазы не мшены, сквозь них улицу видать. Всю ночь так и пролежал, и спать не хочу. И бабка говорила, что-де сколько здесь не живу, в этом доме, никогда не сплю, и днем спать не хочу. Вот как! Да… Такой дом. А вот еще. Работал я тогда на льносемстанции, было это весной. Копаю огород, а мать уже была плохая, по дому ей делать было ничего нельзя, да и видит плохо. Сидит на крылечке и смотрит. Копал я до обеда, но что-то так устал: чувствую, больше не могу. Говорю, я пойду, отдохну. А она говорит: да докопай, уж немного осталось! Нет, говорю, пойду, посплю. Я тогда болел, лечился. Поспал. Опять копаю. Мать сидит на крылечке, говорит: “А тут, только ты ушел – какой-то мужчина тебя спрашивал. Вывернулся из-за огорода”. А я матери велел, чтобы меня не будили, сказал: “Ты меня не буди!”»

Тут Коля помолчал так значительно, что я успел представить бесприютный, травянистый и сырой пустырь за его огородом, откуда вывернулся мужчина. Там, на краю, летом зеленеет невысокая липа у чьей-то закопченной, развалившейся избушки…

«Я стал спрашивать – кто? Мать говорит: не знаю, я ведь вижу плохо, не рассмотрела. Он снова за огород ушел. А как одет? Она вспоминала-вспоминала, и говорит: постой, одет, как ты! На голове шапка, такая же, и брезентовый костюм, как у тебя. Я подумал и понял – это мой двойник из-за огорода вывернулся. Это – смерть… Она часто в виде двойника является… Выходит, я от смерти ушел! Если бы я не ушел тогда спать в чулан, был бы не жив», – довольно ухмыляется он, хозяйственно поглядывая вокруг.

Смерть, его двойник, в шлеме на вате из черной тряпки, представляется до предела четко и убедительно – страшным, пустолицым мужиком, каким его увидела здесь, на крыльце, подслеповатая и горбатая мать Коли Умного. На следующий год она и умерла. С тех пор он почему-то ни разу не выстирал занавески на окнах, они стали из белых серыми и черными. Крыльцо в сенях все так же полуразобрано, верно, заменяет половицы, а, может, и печку ими топит. В избе стало больше пыли и грязи, еще больше почернел, оставшийся уже один, сломанный холодильник, и над всем этим – удивительно веселое, ясное лицо человека, перехитрившего саму смерть.

«Смерть за мной уже приходила не один раз, – с удовольствием продолжает он. – Раз в дверь стучалась… Года четыре назад я как-то вышел в сени. Вдруг слышу – на бетонной дорожке у крыльца кто-то бубнит. Дверь на запоре. Думаю, кто же?.. Наверно, бомжи, они ходят сюда ко мне, приглядывают себе место, дом-то развалюхой стал, думают, что никто в нем не живет. Стоит, бубнит: нет, слышу, это не человек!.. На месте стоит кто-то и голосом прохожего из деревни Вахонино мужичка Валентина Крохина – быстро-быстро так тиликает: тили-тили-тили! И вдруг: ха-ха-ха-ха! По голосу слышу – нет, это не человек! Я испугался, собираю всю силу воли. И в этот момент на мое счастье из дому выскочила Умка и – в боевую стойку! И шерсть на Умке встала дыбом. Я открыл дверь – а никакого человека нет на бетонной дорожке. Да и Валентин Крохин – он не убегает: если бы подходил к крыльцу, то на улице бы стоял. Только Умка, вижу, за кем-то гонится зигзагами по картофельной полосе. А когда собака зигзагами носится – это, значит, за смертью. Я об этом читал: смерть невидимая зигзагами ходит…»

Умка, не слушая нас, отрешенно спит у ног хозяина.

…Иду домой через голое, вытаявшее из-под сугробов кладбище, к церкви привезли кого-то отпевать. Гроб большой, непривычного, болотно-зеленого цвета. За кладбищем – мостки через овражный, широко разлившийся зловонный ручей. В уме стоит чудесный дом, где никогда не спят, и опять – так ярко, будто я вырос в этом доме, и душа устала от бессонницы, заглядывающей во все пазы. Не идет из ума и фантастическая родословная – с двенадцатого века, от печенега до нынешних времен. В лице рассказчика, одутловатом, особенно в его носе, пригнутом немного, теперь уже ясно я различаю что-то степное, азиатское. Вся история русская прошла за эти десять колен, которые насчитывает в своей родовой Коля Умный. Не зря он не снимает и своего шлема, издали похожего и на шлык степняка-кочевника, и на монашеский куколь, и на тот гребенчатый колтун, с каким изображали бесов книжные скорописцы.

Спускаюсь с кладбищенского пригорка по колеистой улице к равнодушным многоэтажкам, над которыми в сумеречном небе летают галки с воронами, и кажется, что это не надоевшая будничность, а окрестность огромной раскрытой книги – вдали она туманеет, обрывается в ничто. Овраг, заросший кустами и бурой осокой по ручью, черная земля, общипанные березовые ветки в небе, а дальше – ветхая ли это бумага или бездна? И в ней сокрыт некто, никогда не спящий, пишущий и читающий эту невидимую книгу, глядящий в нее и, значит, в твое сердце. Ты – образ, заключенный в эту книгу, где они живут, сны земли, бродят в одиночестве. Это мир вечный, но не такой, как Христова евангельская золотая вечность. Это её тень, отслоек – тут в странных случаях распинают святого человека на заборе, а молодица сжигает в печке свой крест, чтобы больше не страдать. Коля Умный сам словно растворяется душой в своих сказках. От брезентового рубища его одежды, от застиранных рубашек и почерневших от сажи занавесок – эта вялая трава, эти разъезженные колеи кладбищенской улицы, выходящие на пустырь, и такая же серая, как старые тряпки, вода луж. И лицо его сквозит, тает, глаза повисают в опустевшем после прошлогоднего еще листопада воздухе – и тысячелетний уездный мир точно наполняют своим светом, подмолаживают, оживляют – в мире вдруг распахивается нездешнее, стерегущее, странное, что сулит впереди еще много всяких чудесных и ужасных случаев: ведь Россия только за минувшие страшные гонения на христиан (как я и сам читал недавно) может исчезнуть, все лучшие люди ее, вписанные в книгу живота, давно уже взяты на небо, а мы, последние, всё бытуем, как их отслойки или двойники, в своем земном одиночестве.

Интервью

И.В. Уважаемый Алексей Николаевич, во-первых, я не могу не улыбнуться и не спросить, неужели Вы и в самом деле знаете, как стать писателем? Во-вторых, поскольку Вы настаивали именно на этой теме для беседы, и у меня невольно зародилась мысль о том, что…

А.Н. Что я придумал какую-то хитрость, чтобы заинтересовать читателя? Но тогда все будет слишком просто и, мягко говоря, не совсем честно. Не стоит обманывать читательских ожиданий.

И.В. Что же, звучит обнадеживающе. Кстати, Вы сами знаете, как стали писателем?

А.Н. Мои знания о себе самом субъективны и, я уверен, не совсем точны. Но что еще хуже, я опасаюсь, что они будут неинтересны другим людям.

И.В. А что Вы знаете о других писателях?

А.Н. Меньше, чем о себе. Да и вообще, я думаю, что даже отличное знание биографии писателя мало чем может помочь в решении того вопроса, который мы с Вами взялись рассматривать.

И.В. Снова хочется улыбнуться: тогда как же Вы будете «раскрывать тему»?

А.Н. Понимаете, в чем дело, Ирина Владимировна, если целью нашего поиска являются только лишь физические способы переделки среднестатистического гражданина в писателя, то нам не остается ничего другого, как заняться черной магией. Ну, например, сварить на медленном огне кусок бумаги в чернилах и продавать это варево в бутылках из-под «Кока-Колы» или попытаться сделать настойку из перьев на лошадиных перышках Пегаса…

И.В. Иными словами, Вы все-таки не верите, что человека можно научить быть писателем?

А.Н. Верю. Любой человеческий мозг, пусть даже не очень умного человека, гениален в силу своей природы. Но я не люблю и не верю итогам человеческой магии.

И.В. И Вы, насколько я понимаю, хотите предложить не «магическое варево», а что-то другое?

А.Н. В общем, у меня в голове почему-то вертится старая-старая политическая формулировка типа «он выбрал свободу». Помните такую?.. Она была довольно популярна во времена «холодной войны» и вешалась на перебежчиков как всё объясняющая бирка.

И.В. Да, слышала о таком. Но если у Вас в голове вертится, что кто-то «выбрал свободу», то мне вдруг вспомнился пушкинский «кот ученый» у дуба. О какой свободе Вы говорите, Алексей Николаевич?.. Кто ее выбрал? Вы?.. Но когда Вы ее выбрали, ведь мы только начали разговор. Может быть, «кот ученый» просто соскользнул с дерева?

А.Н. Я понимаю Вашу иронию, но, уверяю Вас, что никуда я не соскальзывал. И хотя траектория падения кота с цепи на дубе есть кратчайшее расстояние между двумя точками, всё-таки это еще не свобода, а всего лишь метод достижения приземленной цели. А вот творческая свобода, пусть даже только кошачья, включает в себя выбор между «налево» и «направо», между песнями и сказками. Это, во-первых, а во-вторых, эти песни и сказки не обязательно могут получиться хорошими, если не использовать магию в допустимых дозах…

И.В. Простите, в каких таких допустимых? С одной стороны, Вы только что сказали, что не любите и не верите магии (то есть считаете, как я понимаю, например, школу для волшебников «а ля Гарри Поттер» нехорошим делом), а с другой – вдруг говорите о каких-то «допустимых дозах» магии…

А.Н. Магизм может быть разным. Например, тот, который создала на страницах «Гарри Поттера» Джоан Роулинг, это магизм сказки, и я не вижу в нем ничего дурного. Писатель всегда, в большей или меньшей степени, сказочник, и если он перестает быть им, то он попросту перестает быть писателем вообще. Это первый и наиболее безобидный вид магизма. Второй вид – магизм собственно литературного искусства. Помните, мы говорили с Вами о «Технике литературы»?

И.В. В общих чертах. Вы утверждали, что гайдаевские типажи «Труса», «Балбеса» и «Бывалого» придумал вовсе не Гайдай. Они – фактически вечны, их можно найти даже в «Робинзоне Крузо». Они – и есть основа «техники литературы»…

А.Н. Поправлю: технологичности литературы.

И.В. Я думала, что Вы просто хотели поделиться опытом…

А.Н. Кто знает, может быть, не только опытом, но и страхом. Возможно, я в чем-то ошибаюсь, но если наука началась с магии (ну, например, как астрономия с астрологии, а химия с алхимии), то в литературе все происходит наоборот.

И.В. То есть литературная «магия» начинается с некой «техники»?

А.Н. С «техники литературы». Из забавного плюшевого медвежонка – в данном случае, систематизированного писательского опыта (уверяю Вас, не только моего) – можно при желании вырастить чудовище.

И.В. Стоп-стоп-стоп!.. Алексей Николаевич, давайте все расставим по своим местам, чтобы не запутать читателя. Да, когда-то мы беседовали с Вами о «технике литературы». И мне казалось, что Вы относились к этой «технике»… немного снисходительно. Кажется, Вы сравнивали её с умением скульптора держать в руках резец. А «Труса», «Балбеса» и «Бывалого» Вы называли «векторными типажами», которые помогают создавать, если так можно выразиться, психологический объем текста на контрастах характеров… Вы находили эти «векторы» даже в «Войне и мире» Льва Николаевича Толстого. Теперь же Вы говорите о каких-то «чудовищах». Извините, но что изменилось?

А.Н. Ничего. В данном случае мы рассматриваем с Вами виды магизма, которые используют в литературе, и говорим о втором из них. Я по-прежнему не вижу в «технике литературы» ничего дурного, если пользоваться ею достаточно аккуратно. Например, «техника» отлично работает как некий «костыль», когда писатель «споткнулся», но если ею пользоваться постоянно, пытаясь подменить писательскую интуицию, писатель превращается в графомана.

И.В. Задам вопрос иначе: тогда чего Вы боитесь? Или есть еще и третий вид магизма?

А.Н. Уверен, что да. Мы все слышали такое выражение: «жить в век скоростей». Но скорости становятся все больше и ни у добра, ни у зла нет времени на беседу с человеком. Важность результата убивает процесс – и беседа (я имею в виду чтение книги как беседу автора и читателя) превращается в процесс промывания мозгов…

И.В. …и в процесс развлекания мозгов, щекотания их «сюжетиками»…

А.Н. Ну, это как бесплатный сыр в мышеловке. А в сумме это очень похоже на падение с дуба, когда кажущаяся свобода падения выдается за подлинную свободу выбора. Мне не хочется лезть в дебри современной литературы, но сегодня, на мой взгляд, от ее авторов сильно попахивает именно третьим видом магизма. То есть и писатель, и читатель – оба! – должны проглотить предлагаемую и безоговорочную истину, примерно так же, как глотают некую магическую таблетку. Скушал – и все становится понятным: вот тут добрые ребята, а вот тут – злые. А еще хорошим ребятам нужно открыть некую тайну и обязательно победить злых. В общем, все происходит по старому политическому рецепту, «главное, ввязаться в драку».

Улыбнусь: потому и я, в общем-то, довольно свободолюбивый кот, который любит прогуливаться по цепи и рассказывать сказки, вдруг понимаю, что человек перестает быть свободным.

И.В. Может быть, не все так трагично, Алексей Николаевич? В конце концов разве человек – это всего лишь пасущаяся на лугу невинная овечка? Подумайте сами: если человека оставить таким до примитивизма свободным на протяжении всей его жизни, что он получит в итоге? Знаете, иногда я жалею, что я – немного не энтомолог. Но попробую побыть в роли писателя. Представьте рассказ о том, как древнее племя дикарей однажды отдыхало возле костра, и внимание людей привлек полет прекрасной бабочки. Утром, восхищенные ее красотой, первобытные люди пошли за ней. Они шли очень долго, пересекали горы и мерзли на перевалах, они переплывали реки и теряли своих друзей, но в итоге пришли в прекрасную долину. Она была похожа на рай. И тогда бабочка исчезла.

Уважаемый Алексей Николаевич, я хочу сказать, что становиться кем-то – это значит меняться, а меняться – значит совершать усилия в сторону неких изменений. Да, что-то или кто-то провоцирует возникновение этих изменений и человек не всегда свободен в первопричинах своего поступка. Но разорвите мир причинно-следственных связей – и Вы получите хаос. Причиной начала изменений может быть, например, и удар кувалды по металлической заготовке варварского меча, и слабый взмах руки Римского папы, благословляющего крестоносцев на поход в Иерусалим, и полет бабочки. Но суть в том, что я верю: человек очень хорошо защищен от всяческих «магий». Легко допускаю, что они есть, но не переоцениваю их. Еще я уверена, что абсолютная свобода – иллюзия, а воплощаемая свобода – я имею в виду труд, усилие и преодоление – и есть то настоящее, что пробивает дорогу в Царствие Небесное. Евангельскую притчу о талантах Вы, надеюсь, помните?

А.Н. Помню. И я даже верю примерно так же, как и Вы, то есть не превозношу свободу человека до небес абсолютной неприкосновенности. Но я все-таки разделяю полет бабочки и удар молота по заготовке варварского меча.

И.В. Улыбнусь: Вы – идеалист.

А.Н. Улыбнусь в ответ: кто-то должен им быть…

И.В. Что ж, а кто-то должен просто задавать вопросы и придерживаться «золотой середины». Кстати, Алексей Николаевич, не иронизируя над Вашей фамилией, все-таки хочу спросить, как Вы думаете, какого окраса был сказочный пушкинский кот?

А.Н. Если не ошибаюсь, черный…

И.В. Я тоже так думаю. А еще я вдруг вспомнила общеизвестную черную комнату, в которой необходимо найти кого-то пушистого. Поэтому давайте я задам Вам очень простой вопрос. Самый-самый простой в мире вопрос…

А.Н. Какой?.. Кстати, я не верю в человеческую гениальность, я верю в умение человека задавать простые вопросы и находить на них простые ответы.

И.В. Спасибо, могу воспринять это как комплимент? Мой вопрос действительно очень прост: как стать писателем, Алексей Николаевич? Снова напомню Вам, что кто-то из нас двоих настаивал именно на таком заглавии. О трех видах магизма в литературе – просто сказочном, «технологическом» и чисто писательском (в виде таблетки «истины») – мы с Вами уже немного поговорили. Чтобы облегчить читателю его задачу, давайте приведем хотя бы один пример. Итак, сказочный магизм, который Вы даже рекомендуете использовать… Пример, пожалуйста.

А.Н. Сравните две книги: «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына и «Мастера и Маргариту» Михаила Булгакова. Чисто «сказочная» «Мастер и Маргарита» рассказывает нам о трагических тридцатых годах прошлого столетия несоизмеримо больше «ГУЛАГа». Книга Булгакова тоньше, глубже и светлее. А еще она несоизмеримо человечнее, даже несмотря на то, что один из ее героев – Воланд.

И.В. Вот уж не знаю, насколько Булгаков «светлее»… Но, Вы считаете, действительно уместно сравнивать эти две – такие разные – книги?

А.Н. А в чем они разные, почему они разные и зачем они разные? Не в том ли состоит суть этой «разности», что в «ГУЛАГе» мир поделен на черное и белое, а в «Мастере и Маргарите» этого попросту нет? И не в том ли, что написавший в 60-е «ГУЛАГ» Солженицын не видел дальше собственного носа, а работавший в 30-е над «Мастером и Маргаритой» Михаил Булгаков рассказал нам, как закончится СССР и кто именно его закончит?..

И.В. Мне уже известна Ваша настойчивость, уважаемый Алексей Николаевич. Как и то, что Вы почти всегда защищаетесь одной и той же строкой Николая Заболоцкого:

…А если это так, то что есть красота,

И почему ее обожествляют люди?

Сосуд она, в котором пустота,

Или огонь, мерцающий в сосуде?

А.Н. Как говорится, лучше не напишешь. Тут можно сразу сказать и о третьем виде магизма – таблеточно-писательском. Читатель, взявший в руки «ГУЛАГ», вольно или невольно глотает «магическую таблетку» ненависти. И дьяволу все равно, что это за ненависть – к Сталину, к СССР или просто к людям. В человеке нельзя увеличивать количество пустоты.

И.В. Ненависть мне видится, скорее, похожей на огонь…

А.Н. Это единственный огонь, создающий пустоту. Потому что ничего другого он создать не может.

И.В. Да, соглашусь. И поэтому полтора года назад Вы написали «Формулу таланта»?..

А.Н. Я ее не написал и не придумал. «Формула» просто есть, а моя единственная заслуга в том, что я всего лишь прочитал ее. Давайте поговорим о ней чуть позже.

И.В. Хорошо. Тогда еще чуть-чуть о втором виде магизма – «технике литературы». Насколько я поняла, Вы боитесь, что «техника», точнее говоря, «технологичность» литературы может убить саму литературу. Образно говоря, один автомобиль, собранный в гараже, при желании можно назвать произведением искусства, но миллион автомобилей, сходящих с конвейера, уже таковыми не считаются…

А.Н. Все примерно так, но там есть свои нюансы, которые… не знаю, как бы поточнее тут сказать… Как-то раз я как загипнотизированный смотрел на последние кадры одного голливудского (кстати, неплохого) фильма. Они длились едва ли не десять минут, и в них было перечислено едва ли не несколько тысяч человек – создателей этого фильма. Я не против подобной «технологичности». Может быть, если человечество не совершит очередной военный кульбит на пути в светлое будущее, лет через триста художественные фильмы будут создавать не тысячи, а миллионы людей. Не это страшно. Просто нужно, чтобы внутри этой творческой «жемчужины», состоящей из множества людей, находился один человек. Только один человек, понимаете?

И.В. Понимаю. Книга, картина, фильм, музыкальное произведение создаются только для одного человека, а значит и должны создаваться только одним..? Диалог двух людей не стоит превращать в глухой монолог толпы. Улыбнусь: а исключения возможны? Такие, например, как «литературные дуэты»?

А.Н. Ну конечно же.

И.В. А Карл Маркс и Фридрих Энгельс? (смеётся)

А.Н. И меня рассмешили!.. Впрочем, в каждой шутке есть не только доля шутки. Знаете, я вдруг подумал: а что есть само искусство внутри человека-творца: монолог или диалог?..

И.В. Что же это, на Ваш взгляд?

А.Н. Все-таки диалог… Иногда – с Богом, иногда – в сторону Бога, иногда – против Бога. Правда, в последнем случае довольно быстро гаснет огонь в сосуде… Но человеку свойственно гордиться своей смелостью. Кроме того, в искусстве очень сложные законы. Кстати, я повторюсь, придумывать их – глупейшее занятие в мире.

И.В. Сложность законов, уважаемый Алексей Николаевич, не освобождает нас (и особенно Вас! (улыбаюсь)) от ответственности. Итак, мы потратили много времени на вступительную часть беседы и даже на Ваши интуитивные страхи, неясные догадки и туманные предположения. А теперь всё-таки расскажите, как стать писателем. И если Ваш рассказ… то есть, Ваша «рассказка» будет интересна – читатели многое Вам простят.

А.Н. Это очень трудная тема… Трудно начать. Короче говоря, я убежден, что есть очень простой закон, который гласит: «Талант – это высшее проявление искренности»…

И.В. И это говорит человек, который только что заявлял, что он не придумывает законов?!

А.Н. Простите, но если я скажу, что ночью – темно, а днем светит солнышко, разве я выскажу некий теоретический закон? Констатация истины не есть ее измышление.

И.В. И все-таки Ваш закон не совсем внятен… Простите, «высшее проявление искренности» – что это?.. Искренность до самой последней черты?

А.Н. Больше.

И.В. Любопытно. То есть Вы хотите сказать, что писатель должен быть более чем искренен?

А.Н. Я отлично понимаю, что это звучит как предложение прыгнуть выше головы, причем без надлежащей тренировки, но тем не менее это так.

И.В. В предварительной переписке Вы упоминали книгу Виктора Кина «По ту сторону». Что значит для Вас эта книга и почему именно ее Вы выбрали в качестве примера?

А.Н. Это замечательная повесть, написанная талантливым и светлым человеком. В ней яркие и живые образы, простой, удивительно точный язык. Книга была написана в 1928 году, неоднократно издавалась в СССР, повесть ставили на театральной сцене, по ней снимали фильмы…

И.В. И?..

А.Н. Это до удивления антисоветская книга.

И.В. Вы хотите сказать, что в СССР, во времена раннего сталинизма, была издана антисоветская книга, которая пользовалась большой популярностью? Виктора Кина (Суровкина), если не ошибаюсь, расстреляли в 1938 году?

А.Н. По другим сведениям, он погиб раньше, в 1937 году. Но Виктора Кина убили не за повесть. По крайней мере, у меня нет сведений, что ему поставили в вину именно «По ту сторону». У «ежовщины» были свои бесчеловечные законы. Теперь ближе к теме: чтобы наш диалог был более осмысленным, я немного расскажу о повести.

Итак, 1921 год. Двое молодых людей, Безайс и Матвеев, едут на подпольную работу на Дальний Восток. Там еще сохранились остатки белогвардейщины, и восемнадцатилетнему Безайсу и более старшему и рассудительному Матвееву кажется, что они гонятся за легендарным, но уже безвозвратно уходящим временем Революции. Им обоим «приходилось видеть страшные вещи» в своей жизни, но это нисколько не охладило пыл молодых людей.

Вот довольно емкий фрагмент о Безайсе:

«Безайс взялся как-то читать “Преступление и наказание” Достоевского. Дочитав до конца, он удивился:

– Боже мой, – сказал он, – сколько разговоров все только из-за одной старухи.

Когда Безайс нашел свое место, несколько дней он ходил как пьяный. Его томило желание отдать за революцию жизнь, и он искал случая сунуть ее куда-нибудь, – так невыносим и велик был сжигающий его огонь. От этих дней он вынес пристрастие к флагам, демонстрациям и торжественным похоронам. Их бурная пышность давала выход его настроениям…

…Каждый день приносил новую работу. Он водил арестованных из лагеря в чрезвычайную военную тройку, пилил дрова в монастырском лесу, с командировкой наробраза ездил по уезду собирать помещичьи библиотеки… Он был еще мальчиком… но в то время многое делали эти мальчики с веснушками на похудевшем по-взрослому лице…»

Но Безайс – не упрощенный революционный фанатик.

«…Он думал о работе, о городах, о партизанских отрядах, и ко всему этому примешивалась как-то мысль о женщине необычайной, сверкающей красоты, которую он ждал уже давно. От обилия этих мыслей он терялся и засыпал, восторженный и разбитый…»

Чуть позже Безайс говорит Матвееву:

«– Черт его знает, чего мне хочется, – сказал он нерешительно. – Но, кажется, я был бы не прочь, чтобы она (девушка, прим. автора) немного – самую малость – поплакала и назвала меня ангелом. Но вот на чём я настаиваю, так это на том, что когда я ей признался бы в любви, то чтобы она покраснела. Пусть она относится к любви сознательно и все знает. Но мне было бы обидно, если б я ей объяснялся в любви, а она ковыряла бы спичкой в зубах и болтала ногами. “Ладно, Безайс, милый, я тебя тоже люблю”. Словом, пусть девушки будут передовые, умные, без предрассудков, но пусть они не теряют способности краснеть…»

И.В. Алексей Николаевич, Вы хотите сказать, что Виктор Кин акцентирует мысль о том, что мальчик, который «водил арестованных из лагеря в чрезвычайную военную тройку», все-таки сохранил душевную чистоту?

А.Н. Да.

И.В. Там же есть слова: «в то время многое делали эти мальчики с веснушками»… Я думаю, не так трудно догадаться, что подразумевает Виктор Кин под этим «многим», особенно если речь идет о лагерях и арестованных. Вы хотите возразить Виктору Кину?

А.Н. Нет.

И.В. Уважаемый Алексей Николаевич, когда Вы отвечаете кратко, у меня возникает стойкое ощущение, что Вы определенно что-то задумали… некую логическую ловушку, да?

А.Н. Лягушку я задумал, Ирина Владимировна, а не ловушку… И сейчас эта сказочная лягушка держит в руках стрелу и говорит человеческим голосом о том, что читатель должен – понимаете?.. должен и все! – верить автору. Потому что нужно верить, например, даже тому, что в сказке умеют разговаривать лягушки с золотыми коронами на головах. Автор – бог текста.

Критики считают, что образ Безайса – образ самого Виктора Суровкина. И какими бы странными и нелепыми ни казались образы светлого мальчика с наганом за спиной или заключенного со связанными руками, Виктор Кин имел полное право на их создание…

И.В. Но право – одно, а правда – другое…

А.Н. А что такое правда, Ирина Владимировна? Чем старше я становлюсь, тем больше верю в Бога, а не в некую предложенную мне кем-то околобожью правду. Хочется рвануть на груди старую шинель, воткнуть штык в землю и гаркнуть во всю мощь легких: «Хватит, навоевались!..».

Мне иногда приходится беседовать на церковной территории с неверующими людьми. Знаете, какое у них, скажем так, основное возражение?.. Они спрашивают, если Бог есть, то почему Он позволяет твориться на Земле таким чудовищным вещам: войнам, убийствам, насилию… И им бесполезно говорить о распятом на кресте Боге.

И.В. И что же Вы говорите им?

А.Н. Им нужно говорить о том, что Бог – не раб справедливости. Виктор Кин – тоже не раб, он захотел и – создал образ Безайса. И даже если этот образ кажется несправедливым, то он имеет право на существование. И хотя бы потому, что создан не просто так.

И.В. И давайте немного вернёмся к основному руслу беседы. Уважаемый Алексей Николаевич, мы говорим с Вами о Вашем же писательском законе: «Талант – это высшее проявление искренности». А вот тут мне уже становится немножко страшно от того, что Вы верите в реальность «светлого мальчика» с наганом в руке. По-Вашему, это и есть искренность?

А.Н. Не так. Я просто спокойно отношусь к тому, что Виктор Кин создал, мягко говоря, идеализированный образ мальчика-революционера. Например, «Как закалялась сталь» Николая Островского вышла в свет на шесть лет позже и там уже нет похожих образов… Павел Корчагин грубее, приземленнее и… естественнее, что ли? Какие-то нотки схожести с Безайсом мелькают разве что в Сережке Брузжаке, но трудно поверить, что парень с рабочей окраины мечтал, чтобы симпатичная девушка назвала его ангелом…

И теперь давайте продолжим тему путешествия двух молодых людей в «По ту сторону». Итак, Безайс и Матвеев в железнодорожном вагоне. Им скучно, иногда между ними возникают пустяковые стычки…

И знаете, мне кажется немного несправедливым, что в начале повести Виктор Кин не так много говорит о Матвееве. Из текста понятно, что он спокойнее, возможно, умнее и… солиднее, что ли?.. Он – как некая опора, вокруг которой вращается немного суетный и до прозрачности безгрешный в своей наивности Безайс. Ну, например, однажды он спер у товарища записную книжку и тут же принялся ее читать.

И.В. Мальчишество?

А.Н. Именно! Причем, повторюсь, довольно безгрешное. Безайс не ищет никакой личной выгоды, ему просто интересно, как интересно любому мальчишке, чем там занимаются взрослые.

В конец концов наши путешественники отстают от поезда и, продолжая свой путь, оказываются в другом поезде. В вагоне – партизаны. Они тоже едут воевать с белыми. Партизаны не очень трезвы, и один из них начинает приставать к девушке. Матвееву ужасно хочется спать и он, глядя на возмущенного Безайса, советует ему не вмешиваться в намечающийся скандал. Мол, у них важное партийное задание. Когда Матвеев засыпает, Безайс все-таки не выдерживает, и друзей в итоге попросту выбрасывают из вагона. Матвеева – сонного и почти ничего не понимающего, и Безайса – явно драчливо настроенного, но совершенно бессильного перед революционной массой… Следом за ними прыгает девушка Варя.

Вот подводящий итоги фрагмент:

«…Он (Матвеев) объяснил Безайсу свою точку зрения. Один человек дёшево стоит, и заботиться о каждом в отдельности нельзя. Иначе невозможно было бы воевать и вообще делать что-нибудь. Людей надо считать взводами, ротами и думать не об отдельном человеке, а о массе. И это не только целесообразно, но и справедливо, потому что ты сам подставляешь свой лоб под удар, – если ты не думаешь о себе, то имеешь право не думать о других. Какое тебе дело, что одного застрелили, другого ограбили, а третью изнасиловали? Надо думать о своём классе, а люди найдутся всегда.

– Быть большевиком, – сказал Матвеев, – это значит прежде всего не быть бабой…»

И.В. Как-то уж слишком узнаваемо и революционно… До бесчеловечности.

А.Н. Да, Ирина Владимировна. Вы – опытный литератор, и Вас – не проведешь. Тут все именно так – слишком.

И.В. Автор расставляет логические акценты?

А.Н. Причем довольно грубовато. Но в 1928 году Виктору Кину было всего двадцать пять лет. Уверяю Вас, если бы он дожил до пятидесяти, то он делал бы это несоизмеримо тоньше.

Впрочем, продолжим. Наши трое путешественников какое-то время поневоле провели в тайге, а потом натолкнулись на скупщика Жуканова. Его повозка опрокинулась в небольшой овраг, и переговоры Матвеева, Безайса и скупщика – не без проблем! – закончились тем, что они помогли вытащить сани и лошадей, а Жуканов взялся повести их до не столь уж далекого Хабаровска…

И.В. Извините, перебью: этот Жуканов оказался неприятным человеком, конечно?

А.Н. Да. Лет пятидесяти, с вислыми усами, лысый, жадный, хитрый и вообще – себе на уме. Вскоре становится ясно, что Хабаровск уже занят белыми. Жуканов, понимая, что его пассажиры «партейные», отказывается вести их дальше. Тогда друзья захватывают сани силой. Матвеев прячет документы и деньги за наружной обшивкой саней.

И.В. Почему именно там? А если бы им пришлось спрыгнуть с саней, чтобы уйти от погони?

А.Н. Об этом чуть позже, там все значительно интереснее. А пока давайте все-таки поверим автору…

И.В. Что значит пока?.. Вы говорили, что автор – бог текста.

А.Н. Но я не говорил, что автор – безошибочный бог. Продолжим путешествие Матвеева, Безайса и Вари.

Вскоре Жуканов попросил помощи у случайно встреченного белого солдата. Мол, помогите, господин солдат, ко мне в сани забрались какие-то незнакомые граждане и насильно тащат в Хабаровск. Матвеев был уже готов пойти на компромисс, но его подвели спрятанные за обшивкой саней документы и деньги. Судя по поведению Жуканова, он хотел присвоить их себе. Безосновательная оплеуха со стороны солдата окончательно привела обиженного Матвеева в чувство, и он, скажем так, легко отобрал у солдата винтовку с помощью уже своей затрещины. Солдата отпустили, сани тронулись дальше, но вскоре Матвеев остановил их и предложил Безайсу отойти в сторону для серьезного разговора. Он сказал, что нужно убить Жуканова. Основание – скупщик слышал, как они называли друг друга по фамилиям, и знает их в лицо.

Вот небольшой фрагмент этой беседы:

«Безайс взглянул на него.

– От него надо избавиться, – сказал Матвеев, помолчав.

– Что ты думаешь делать?

– Его надо устранить.

– Но каким образом?

– Да уж как-нибудь.

Они с сомнением взглянули друг на друга.

– А может быть, он нас не выдаст? – нерешительно сказал Безайс. – Ведь он только хотел получить деньги. Теперь он напуган.

Матвеев задумался.

– Он дурак, он просто дурак, он даже не так жаден, как глуп. Нельзя. Мы не можем так рисковать. От него можно ждать всяких фокусов. Хорошо, если не выдаст. А если выдаст?

Безайс потёр переносицу.

– Ну ладно, – сказал он. – Я согласен…

…Такая уступчивость показалась Матвееву странной.

– Ты, может быть, думаешь, – подозрительно спросил он, – что это все я буду делать?

Безайс подпрыгнул и сорвал ветку с кедра, под которым они стояли. Лёгкая серебряная пыль закружилась в воздухе.

– Да уж, голубчик, – ответил он, сконфуженно покусывая хвою. – Я хотел тебя об этом просить. Честное слово, я не могу.

– Ах, ты не можешь? А я, значит, могу?

– Нет, серьёзно. Я умею стрелять. Но тут совсем другое дело. Сегодня утром мы ели с ним из одной чашки. Это, понимаешь ли, совсем другое дело. Тебе… это самое… и книги в руки.

Матвеев сердито плюнул:

– Нюня проклятая! А тебе надо сидеть у мамы и пить чай со сдобными пышками!

Безайс слабо улыбнулся… Маленькие наивные ёлки высовывались из-под снега пятиконечными звёздами. Он машинально смотрел на них. В нем бродило смутное чувство жалости и отвращения.

– Неприятно стрелять в лысых людей, – сказал он, пробуя передать свои мысли.

– Так ты, значит, отказываешься? Может быть, мне позвать Варю вместо тебя?

– Я не отказываюсь, – сказал он. – Но мне и самому не хочется браться за это. Я не то что боюсь – это пустяки. Я не боюсь, а просто страшно не хочется. И пускай уж мы вдвоём возьмёмся за это. Одному как-то не так.

Безайс молчал.

– Но если ты отказываешься, я, конечно, обойдусь и без тебя.

Безайс поднял на него глаза. Он почувствовал, что если откажется, то не простит этого себе никогда в жизни.

– Я не отказываюсь, – сказал он. – Вместе так вместе.

Они рядом, в ногу, пошли к саням. Безайс сосредоточенно хмурился и старался вызвать в себе возмущение и злобу. Он до мелочей вспоминал фигуру Жуканова, лицо, сцену с солдатом. “Око за око, – говорил он себе. – Так ему и надо”. Но он чувствовал себя слишком усталым и не находил в себе силы, чтобы рассердиться. Тогда он начал убеждать себя в том, что Жуканов, собственно говоря, пешка, нуль. Подумаешь, как много потеряет человечество от того, что он через несколько минут умрёт. В конце концов все умрут. Умрёт он, умрут Матвеев и Варя…»

Ирина Владимировна, что скажете?

И.В. Примитивный, но потрясающий по своей искренности гуманизм! Безайс ставит в один ряд жертву – Жуканова и себя с Матвеевым – его палачей. Тут, пожалуй, я с Вами соглашусь, что такая авторская искренность дорогого стоит… В силу своей невероятности.

А.Н. Она будет еще невероятней, если внимательнее всмотреться в текст. Как уже было сказано, одна из причин убийства Жуканова заключалась в том, что он знал фамилии наших героев. Теперь подумайте: двое молодых людей едут на подпольную работу на Дальний Восток и открыто называют фамилии друг друга. Это даже не нелепость, это просто анекдот какой-то. Ну, представьте на секундочку, как связник Штирлица заглядывает в кабинет Мюллера и спрашивает шефа гестапо, где сейчас находится Максим Максимович Исаев.

И.В. Ведь Матвеев и Безайс были еще очень молоды…

А.Н. Но их нельзя назвать неопытными. Таких не пошлют на подпольную работу. Кроме того, есть элементарные конспиративные вещи, которые знают даже дети. Или Матвеев и Бейзас собирались ликвидировать любого, кого заподозрили бы в симпатии к белым?

И.В. Вы хотите сказать, что Виктор Кин выстроил схему убийства Жуканова, причем не очень умело, только потому, что ему было нужно это убийство?

А.Н. Да.

И.В. И зачем же?

А.Н. Давайте вспомним о третьей форме магизма в литературе – некоей «таблетке» в виде неоспоримой истины… Виктор Кин – коммунист и революционер. Он обязан доказать свою веру, что, в сущности, и делает. Но!.. Матвеев и Безайс расправляются с врагом, однако делают это почему-то до нелепости грубо, особенно с точки зрения причины.

И.В. Не хотите ли Вы сказать, что сознательно грубо? И не по этой ли причине Вы записали повесть «По ту сторону» в антикоммунистические произведения?

А.Н. Ну-у-у… Я улыбаюсь и развожу руками. И Вы еще говорите о каких-то логических ловушках? Вас не поймаешь. Знаете, в этом эпизоде суть, наверное, в том, что главная причина убийства Жуканова – госпожа Революция – очень далеко. А есть – тайга и четверо людей на безмерном, заснеженном пространстве. Наверное, отсюда и начинается ощущение некой нелепости… Давайте вспомним еще раз, как Матвеев говорил о том, что людей нужно считать взводами, ротами и полками. А единицы – не в счет. Как там у Маяковского? «Единица – вздор, единица – ноль, один – даже если очень важный – не подымет простое пятивершковое бревно, тем более дом пятиэтажный…» Если вдуматься, то из таких чистых, но способных на компромисс со своей совестью людей, как Безайс и Матвеев, при определенных обстоятельствах можно легко вылепить, например, рыцарей для взятия Иерусалима или конкистадоров для покорения Америки.

Короче говоря, иногда молодые мужчины сбиваются в группы, и эти группы хотят войны, или, по крайней мере, их не нужно уговаривать идти на эту войну. Война может по-разному называться. Может называться майданом, но…

И.В. Но?

А.Н. Но я вижу некие проблемы в освещении этого «майдана» Виктором Кином… Талантливый писатель может спрятать интуитивную и очень тонкую мысль даже за нарочитой грубостью.

Идем по повести дальше. При попытке прорваться в Хабаровск Матвеева сильно ранят в левую ногу. Ногу ампутируют ниже колена, и Матвеев – сильный и очень энергичный человек – оказывается вне революционной борьбы. Беда не приходит одна, и от него отрекается девушка, которую он любил – Лиза. Виктор Кин немного закручивает сюжет, и в Хабаровске Матвеев живет в доме Вари, которая, конечно же, влюбляется в него. Казалось бы, Виктор Кин дает Матвееву возможность некоего тихого «выхода» из сложившейся ситуации – жениться на влюбленной Варе и зажить простой и тихой жизнью. Но Матвеев даже не смотрит в сторону этого «выхода».

«Через два дня он узнал, что такое настоящая скука. Это было как болезнь. Каждый час ложился на него непереносимой тяжестью, и к концу дня он чувствовал себя разбитым, как после хорошей работы. У него пропал сон и поднималась температура; Варя говорила – лихорадка, но Матвеев знал, что это такое. Безайс честно старался развеселить его и выдумывал какие-то игры, от которых скука становилась прямо-таки невыносимой. Он был повален и лежал на обеих лопатках, лицом вверх. Один раз он унизился даже до того, что стал строить домики из коробок. Безайс принёс карты, и они сели играть в “пьяницы”. Они сыграли несколько партий, и Безайс смеялся так добросовестно, что Матвеев бросил карты.

– Эта игра для весёлых покойников, – сказал он, покачивая головой. – Когда на кладбище нечего делать, там играют в неё. Иди, Безайс, я, кажется, засну сейчас.

Он повёртывался на бок и лежал несколько часов, не двигаясь, пока не засыпал. Но даже во сне скука не покидала его…»

Матвеев страдает. Он требует. Он – даже кричит на товарищей.

«…– Может быть, все-таки можно? – спросил он униженно и покорно. – Что-нибудь?

Никола покачал головой.

Тогда он (Матвеев) взбесился. Что-то лопнуло в нём, как струна; после, вспоминая это, он мучительно стыдился своих слов. Но у каждого человека есть право быть бешеным один раз в жизни, и его минута наступила.

– Думаете, что я никуда не годен? – сказал он, захлёбываясь. – Отработался?

Это было начало, а потом он назвал Николу канальей и опрокинул стакан и заявил, что ему наплевать на все. Он хотел куда-то жаловаться и говорил какие-то ему самому непонятные угрозы. Мельком он увидел покрасневшее лицо Безайса, который сидел и перебирал край скатерти. Но остановиться уже нельзя было, и Матвеев говорил, пока не вышел запас его самых бессмысленных и обидных слов. Ему хотелось сломать что-нибудь. Он замолчал и, подумав, прибавил совершенно некстати:

– Я член партии с восемнадцатого года.

Только теперь он заметил, что все замолчали и смотрят на него. Но ему было всё равно. Э, пропади они пропадом! У него было одно желание: схватить Николу за плечи и трясти, пока он не посинеет. Никогда ещё мысль о своём бессилии не мучила его, как теперь.

Никола смотрел вниз и носком ботинка шевелил окурок на полу.

– Можете обижаться, – продолжал Матвеев, тяжело дыша. – Мне наплевать. Но я вам покажу ещё!..»

Матвееву объясняют, что «это не игра, будет драка, а на костылях он далеко не убежит». К Матвееву приходит мысль о самоубийстве…

И.В. Прерву Вас, Алексей Николаевич. Извините, но это какая-то ерунда!.. Я мало что понимаю в революционной работе, но разве она состоит только из «драк и беготни»? Неужели товарищи по партии не могли найти Матвееву достойное занятие по его силам?

А.Н. Виктор Кин снова явно огрубляет ситуацию. Хотя дело не только в этом. Давайте вспомним простой и похожий пример – «Повесть о настоящем человеке» и летчика Маресьева. На секунду представьте себе следующую картину: почти сразу после ампутации обеих ног Маресьев добирается на костылях до аэродрома и садится в кабину истребителя. Причина: он хочет летать!.. Когда товарищи пытаются вытащить его из кабины, Маресьев требует, чтобы его оставили на аэродроме хотя бы механиком…

Это чушь?.. Да и еще какая чушь. Я понимаю, потерять левую ногу ниже колена для любого, полного сил молодого человека – сильнейшая психологическая травма. Но как с подобной справился летчик Маресьев? Медленно, упрямо и по-мужски. А если вспомнить уже упомянутого нами Николая Островского, то и он потерял несоизмеримо больше Матвеева и тоже заглядывал в дуло нагана…

И.В. У каждой из перечисленных Вами ситуаций есть свои особенности… В том числе и чисто человеческие.

А.Н. Безусловно. Но Матвеев…

И.В. Вы хотите сказать, что он – слаб?

А.Н. Он не столько слаб, сколько хрупок. А то, что происходит с ним после ранения, похоже на обычную истерику. В сущности, его гибель, когда он идет в одиночку расклеивать листовки в городе, это продолжение попытки добиться своего любым путем – остаться на аэродроме если не летчиком, то механиком. Мол, товарищи не взяли меня с собой?.. Тогда я пойду один! Матвеев именно хрупок, понимаете? Его человеческая сущность не может придумать ничего другого кроме как продолжения борьбы в виде драки. Наверное, он мог остаться в живых и после того, как его схватил белый патруль, а офицер не стал расстреливать его на месте. Но Матвеев уже сознательно жертвует своей жизнью.

Вот последние строки повести.

«…Это была его последняя драка, и он старался как только мог. Иногда им удавалось прижать его, но потом снова одним движением он вдруг вырывался и бил, что было мочи…

Ему удалось высвободить голову, и он судорожно вцепился зубами в чью-то руку. Ни на минуту он не обманывал себя. Арифметика была против него…

– Ты кусаться… так ты кусаться… – услышал он прерывающийся голос.

Отчаянным усилием он сбросил с себя вцепившегося в горло солдата, и тут вдруг небо и земля лопнули в оглушительном грохоте. На мгновение кровь остановилась в нём, а потом метнулась горячей волной. Луна кривым зигзагом падала с неба, и снег стал горячим. Близко, около самых глаз, он увидел чей-то сапог, массивный и тяжёлый, как утюг.

Жизнь уходила из тела с каждым ударом сердца, на снегу расползалось большое вишнёвое пятно, но он был слишком здоров, чтобы умереть сразу. Машинально, почти не сознавая, что он делает, Матвеев повернулся на живот и медленно подобрал под себя колени. Потом, вершок за вершком, напрягая все силы, он поднялся на руках на четвереньки и поднял голову, повернув к солдатам побелевшее лицо. Надо было кончать и уходить, – но он никак не мог отделаться от этой смешной привычки.

– Здоровый… дьявол, – донеслось до него. – Помучились с ним…

Это наполнило его безумной гордостью. Оно немного опоздало, его признание, но всё-таки пришло наконец. Теперь он получил всё, что ему причиталось. Снова он стоял в строю и смотрел на людей как равный и шёл вместе со всеми напролом, через жизнь и смерть. Клонясь к земле, на снег, под невыносимой тяжестью роняя силы, он улыбнулся разбитыми губами.

Вдруг он увидел большую тень. Перед ним, один в пустом городе, стоял его конь, с белой отметиной на лбу, похожей на сердце, и смотрел в лицо преданными тёмными глазами. Черным серебром отливала грива, точёные ноги стояли твёрдо.

– Ты?..

Он поймал повод, вскочил на холодное седло и полетел прямо по длинной лунной дороге – догонять своих.

– Ну… я… не так уж плох, – прошептал он, точно отвечая на чей-то, когда-то заданный вопрос.

Это было его последнее тщеславие».

Загадочная концовка повести, не так ли Ирина Владимировна?

И.В. Да, загадочная. Как Вы думаете, почему автор повести в последней строчке вместо, допустим, «гордости» написал «тщеславие»?

А.Н. Потому что Виктор Кин был умным и талантливым человеком. И я почему-то думаю, что он (не без возражений, конечно) согласился бы с моими рассуждениями о внутренней хрупкости Матвеева.

И.В. И в этом было «высшее проявление искренности» Виктора Кина? В том, что своим последним словом «тщеславие» он оставляет за читателем возможность переоценки поступка Матвеева?

А.Н. Не только. Автор ни на йоту не предал своего героя, потому что искренне любил его. А так любя, предать уже невозможно – даже такого откровенного «партейца», как Матвеев. Может быть, «тщеславие» относилось к сползающей с Матвеева как старая кожа «партейности»? За что он дрался последний раз в своей жизни?.. Там нет революционных лозунгов, а последняя фраза Матвеева, обращенная к самому себе, вообще лишена и намека на коммунистичность. Он дрался за себя. А автор повести Виктор Кин дрался за себя, как за писателя, претендующего на высшую степень искренности. Ту, которая преодолевает политический магизм, поднимаясь выше его.

И.В. Так-так, уважаемый Алексей Николаевич, очень хочется Вас спросить: Вам нравится наблюдать, как герои становятся индивидуалистами? Улыбнусь: да не либерал ли Вы?!

А.Н. Все познается в сравнении, Ирина Владимировна.

И.В. И как же именно? С чем мы будем сравнивать «По ту сторону»?

А.Н. Давайте, например, сравним «По ту сторону» Виктора Кина с… «Шинелью» Николая Гоголя.

И.В. Не слишком ли это?..

А.Н. Совершеннейшим образом нет, не слишком. Помнится, мы с Вами согласились, что Виктор Кин расставлял смысловые акценты самым грубым образом, а чуть позже он привел читателя уже к совершенно другой мысли о том, что человеческая жизнь, даже в единственном числе, стоит того, чтобы ее защищать. Пусть даже эта жизнь сильно ограничена в своих физических возможностях, а ее хозяин – человек с коммунистическими убеждениями – вдруг оказался психологически хрупким и совершенно не способным к рациональной защите. Я уверен, что «р-р-р-еволюционный максимализм» Матвеева, мягко говоря, неприятен Виктору Кину. А в споре Матвеева с Безайсом о том, стоило ли защищать девушку от пьяных партизан или в диалоге о необходимости убийства Жуканова Виктор Кин если не явно (все-таки Матвеев проводит, так сказать, линию партии в жизнь), но на стороне куда более простодушного Безайса.

Но Виктор Кин все-таки любит несовершенного Матвеева. Любит, как только может любить автор и бог текста.

И.В. И?..

А.Н. Главный герой «Шинели» Акакий Акакиевич – тоже несовершенство. И тоже явно любим автором. Разница только в том, что если Матвеев безмерно драчлив, то Акакий Акакиевич до чрезвычайности тих и безобиден. Они – антиподы, но они оба заканчивают свою литературную жизнь нелепой дракой. Матвеев пытается доказать своим товарищам, что «он не так уж и плох», а Акакий Акакиевич вымещает обиду за украденную шинель.

И.В. Мне кажется, что в «Шинели» речь идёт не только о личной обиде…

А.Н. Возможно. Но улыбнусь: важнее то, что они оба, и Матвеев, и господин Башмачкин, все-таки оказались, скажем так, не лишенными любви к самим себе. И человек имеет на это право.

В.И. Право на самозащиту?

А.Н. Это слишком юридическое определение. Я бы все-таки сказал, что на любовь. Думаю, что христианская заповедь «Возлюби ближнего, как самого себя» не вызывает сомнений ни у меня, ни у вас. Обратите внимание, что за мерило любви взята любовь человека к самому себе. Но чтобы человек не превратился в тупое животное, он… язык не поворачивается сказать «должен» или «обязан»… любовь человека к своем ближнему, она… если она не так же естественна, как и его дыхание, то есть ли она?

В.И. Наверное, все-таки есть, потому что, например, существуют такие понятия, как «долг».

А.Н. Да, все так, Ирина Владимировна, но хочется полетать в высоких духовных эмпиреях, рассуждая, так сказать, о горнем…

Улыбнусь: тост про маленькую, но гордую птичку из кинокомедии «Кавказская пленница» помните?

И.В. Ну конечно. И кстати, Алексей Николаевич, у меня сложилось ощущение, что многое в Ваших рассуждениях о повести Виктора Кина, «держится» на самом последнем слове в тексте.

А.Н. Не порадовался ли я, тому, что коммунист Матвеев скатился к тщеславию?

И.В. Наверное, пришла пора доказать, что нет?

А.Н. И на самом деле нет. Потому что я ни на секунду не забывал, что «талант – это высшее проявление искренности». Пусть Виктор Кин «сконструировал» явно искусственное убийство Жуканова, пусть Матвеев в своей партийной гордыне холоден, как похищенный Снежной Королевой мальчик Кай, но я – благодаря искренности таланта Виктора Кина – вижу, понимаю и прощаю многие вещи… С точки зрения человечности, понимаете?..

И.В. Только я ещё напомню, что Матвеев – способен совершить убийство. А его «суд» над Жукановым, когда человека приговорили к смерти только на всякий случай – мол, а вдруг он предаст? – худшая пародия на любой суд.

А.Н. Не согласен с Вами. Ирина Владимировна, Вы путаете повесть Виктора Кина с залом суда, в котором выносится приговор по уголовному делу. Простите меня, пожалуйста, но писатель все-таки отличается от судьи… Знаете, по-моему, беда не в том, что писатель в чем-то ошибается, а в том, что он уходит от искренности к холодно расчерченным, даже не писательским, а каким-то судебно-уголовным или политическим схемам. Вот этот тип – плохой и чужой, а вот этот – хороший и наш… Попробуйте найти такие «схемы» у Федора Достоевского или Михаила Булгакова. Их там просто нет! Мне глубочайшим образом наплевать, какие они, эти «схемы»: коммунистические, либеральные или патриотические, но в них никогда не было и не будет той искорки жизни, которая оживит текст почти через сто лет.

Да, я назвал поведение Матвеева после ранения истерикой… И я показал, как с помощью хладнокровной логики можно доказать и эту истерику, и внутреннюю хрупкость Матвеева. Посмотрите, насколько он неумел, пытаясь защитить самого себя!

Но и что из этого?.. Разве я не могу точно так же хладнокровно доказать, что Акакий Акакиевич Башмачкин – «жалкая, ничтожная личность»? Могу. В общем, «убить» литературный образ Акакия Акакиевича – проще простого. Ведь он не просто беззащитен, он – вызывающе беззащитен, и Гоголь создавал его именно таким.

Но вдумайтесь, зачем он это сделал?..

Вдумайтесь, почему так нелеп Матвеев, ведь, когда он пошел расклеивать листовки, этот последний его поступок был едва ли не похож на обычное самоубийство.

И.В. А Вы считаете, что это было чем-то другим?

А.Н. Возможно, это было криком человека «Аз есмь!». Живое не может не заявлять о себе и своем существовании. Что такое коммунистическая листовка? Кусок бумаги. Что такое шинель бедного чиновника?.. Кусок недорогого сукна. Ни за бумагу, ни за сукно не умирают.

Вот цитата из предпоследней главы «По ту сторону»:

«…Он (Матвеев) поднял руку, чтобы выплеснуть жизнь одним взмахом, как выплёскивают воду из стакана. Это был плохой выход, но ведь он и не хвастался им.

Но была, очевидно, какая-то годами выраставшая сила, которой он не знал до этого дня. На полу, в лунном квадрате, он увидел свою тень с револьвером у головы и тотчас же вспомнил избитые фразы о трусости, о театральности, о нехорошем кокетстве со смертью, – и ему показался смешным этот банальный жест самоубийц… Несколько минут он сидел, глядя на свою тень и нерешительно царапая подбородок, а потом осторожно, придерживая пальцем, спустил курок. В конце концов у человека всегда найдётся время прострелить себе голову.

– Представление откладывается, – прошептал он, накрываясь одеялом…»

Виктор Кин так и сказал двумя сухими словами, что «представление откладывается». Но зачем откладывается, – просто потянуть время? Что бы ни пытался делать Матвеев, на следующий день – все попросту рассыпалось. Он рвал фотографии и письма, сел писать повесть, которую вскоре возненавидел… Он подарил свой револьвер Безайсу. И уже на следующий день Матвеев взял листовки и пошел на улицу. Виктор Кин пишет, что это случилось после того, как Матвеев сравнил свою повесть с листовкой и понял, что «вся его повесть не стоила запятой в том воззвании, наспех кем-то написанном»…

И.В. Интересно было бы сравнить тексты воззвания и повести Матвеева.

А.Н. В листовке было написано: «Пусть каждый возьмёт оружие и станет в ряды бойцов. Да здравствует власть труда! Смерть убийцам!»

А вот что сказано о повести Матвеева: «…Он перечитал её, недоумевая, – неужели он сам написал это? В ней было столько покойников, что она походила на кладбище, на какую-то братскую могилу. Это не годилось. Оказалось, что писать гораздо труднее, чем он думал сначала. Он сам сделал своих героев, дал им дар слова и расставил их по местам, а потом они начали жить своей особой жизнью. Они рвались из-под его власти и все делали по-своему. Главный герой, коммунист, на одном решительном заседании, когда городу угрожали бандиты, встал и понёс такой вздор, что Матвееву стало неудобно за него. Он старался, чтобы все было как можно лучше, а между тем получалось совсем нехорошо…»

И.В. Из 2019 года не видно особых отличий между призывом взять оружие и повестью, похожей на кладбище. Алексей Николаевич, Вы еще не усомнились в своем утверждении, что писатель – бог текста?

А.Н. Нет, и никогда не сделаю этого. С другой стороны, я уже говорил, что писатель – не безошибочный бог. А его божественность определяется, прежде всего, его искренностью, которая бессмысленна без любви и которой без любви просто нет.

И.В. И мы снова возвращаемся к тому, что писатель Виктор Кин любит своего героя Матвеева?

А.Н. А Вы не можете забыть, что Матвеев – убийца?

И.В. Не могу. Но я хорошо понимаю Вашу мысль, что талант, как высшее проявление искренности, немыслим без душевной теплоты и любви. Но где та грань, которую все-таки переходить не стоит?

А.Н. Уважаемая Ирина Владимировна, на мой взгляд, в литературе – настоящей литературе! – очень много немыслимого…

И.В. …и не поддающегося математическому исчислению…

А.Н. Да! Если талант и в самом деле высшее проявления искренности, это значит, что он тянется к Богу и солнышку. К свету, понимаете?.. Наверное, суть в том, что талантливый человек должен выйти из системы, в которой он существует, но выйти из нее он сможет только стоя на Божьей ладошке. Человек, талантливый человек, должен быть больше самого себя и больше времени, в котором он живет. Это – возможно. Потому что это уже было, есть и будет снова.

И.В. На Ваш взгляд, Виктор Кин преодолел время, в котором жил?

А.Н. Здесь не может быть четкого ответа. Например, общеизвестно, что во время боя никто не подбирает раненых. Это делают потом, когда войска либо закрепляются на занятых рубежах, либо отступают к старым. Но Виктор Кин оборвал революционный бой хотя бы тем, что обратил внимание на раненного Матвеева. Бой все еще кипел где-то там, а Виктор Кин остался с Матвеевым, и, конечно же, не потому, что испугался. Ведь его словам в начале повести о том, что двое молодых людей в поезде стремились догнать уходящую Революцию, нельзя не поверить.

А какой она была эта Революция?

Вот небольшой фрагмент из «Бронепоезда 14–69» Вс. Иванова:

«Началось восстание…

И еще – через два часа подул с моря теплый и влажный темно-зеленый ветер.

…Проходили в широких плисовых шароварах и синих дабовых рубахах – приисковые. Были у них костлявые лица с серым, похожим на мох, волосом. И только непонятно, как неведомые руды, блестели у них округленные привыкшие к камню глаза…

Проходили длиннорукие, ниже колен – до икр, рыбаки с Зейских озер. Были на них штаны из налимьих шкур и длинные густые, как весенние травы, пахнущие рыбами, волосы…

И еще – шли закаленным каменным шагом пастухи с хребта Сихоте-Алин с китаеподобными узкоглазыми лицами и с длинностволыми прадедовскими винтовками.

Еще тонкогубые с реки Хора, грудастые, привыкшие к морским ветрам, задыхающиеся в тростниках материка рыбаки с залива Святой Ольги…

И еще, и еще равнинные темнолицые крестьяне с одинаковым ровным, как у усталого стада, шагом…»

Это – не народ, это уже масса, понимаете?.. «Костлявые лица», «привыкшие к камню глаза», «тонкогубые», «с одинаковым… как у усталого стада, шагом…»

И.В. Я понимаю… И вдруг – Матвеев, – выбившийся из стада.

А.Н. Он – всего лишь один из миллионов, и он хорошо впитал… точнее, пропитался… законами этого стада. Скажете, что эта моя реплика слишком груба?.. Но о стаде сказал даже не я, а Всеволод Иванов. А Виктор Кин выбрал двух молодых людей из этой массы и… не знаю… буквально напрашивается… «оживил» или «очеловечил» их…

И.В. Нарочито грубо расставляя акценты в повести…

А.Н. Главное то, что Виктор Кин всё-таки остановил революционную драку. Остановил, даже несмотря на убийство Жуканова и смутные намеки на темное прошлое светлых мальчиков с револьверами. Он – не безошибочный бог, в котором любовь к человеку начала свое восхождение к высшему проявлению искренности. Только начала, но всё-таки начала, понимаете?.. Знаете, чем, на мой взгляд, уникальны русские писатели? Что бы им не подсунули в виде «материала», у них все равно получается гоголевская «Шинель».

При всей кажущейся несправедливости, что, мол, есть люди, куда как в большей степени, чем Матвеев и Безайс, достойные любви, я снова повторяю: Бог – не раб справедливости, и единственная ошибка, которую может совершить талантливый человек – попытаться стать таким.

Ирина Владимировна, Вы уже давно поняли, что я не хочу и не буду защищать героя повести Матвеева. Тот же Павка Корчагин Николая Островского… не знаю… мне понятнее, что ли? Николай Островский, по крайней мере, объясняет нам, почему его герой стал таким. А вот о прошлом Матвеева и Безайса сказано расплывчато и вскользь… Они – революционная масса в гораздо большей степени, чем Павка Корчагин. Но я готов – опять-таки благодаря таланту Виктора Кина! – простить им обоим и это. Простить хотя бы потому, что если Вы взглянете на фигуру любого революционера со времен Великой французской революции 1789 года и кончая Великой криминальной революцией в России в 1991 году, Вы увидите буквально патологическое одиночество любого революционера как в кавычках, так и без них…

А ещё, Ирина Владимировна, я понимаю, что наш разговор немного затянулся, но давайте именно теперь попытаемся вспомнить «Формулу таланта»…

И.В. Хорошо. Но тут я хочу предупредить читателя, что, во-первых, Вы, Алексей Николаевич, конечно же (улыбаюсь!), не изобретали никакой «формулы». Во-вторых, Вы называете «Формулой таланта» библейский текст об Иосифе Прекрасном. В-третьих, Вы вкладываете понимание «формулы» в прочтение и понимание самого текста, предпочитая свести свои комментарии к минимуму…

А.Н. …Лучше бы их вообще не было! Знаете, я, например, никогда не смотрю фильмы на библейские темы, потому что считаю такие «художественные комментарии» к Библии – мягко говоря, явно лишними.

Теперь о самом этом библейском тексте. Давным-давно жил-был мальчик по имени Иосиф. Он был любимцем своего отца Иакова, не очень любил работать, а потому ограничивал свою деятельность только лишь доставкой продуктов братьям-пастухам и носил красивые разноцветные одежды. А еще Иосиф наушничал отцу о своих братьях и хвастался снами, которые видел с завидной регулярностью и в которых ему поклонялись не только братья, но даже отец и мать.

В конце концов братья решили убить Иосифа, и только заступничество Рувима спасло его от немедленной смерти. Братья раздели Иосифа, бросили его в пустой колодец, обрекая на медленную смерть, а дома показали Иакову вымазанную в крови козленка одежду любимого сына. Мол, Иосифа растерзал лев. Проходящий мимо караван купцов спаса Иосифа (не без участия другого брата Иуды), и так юноша попал в рабство в Египет. Там он сделался любимцем своего хозяина Потифара, и тот поручил ему управление своим домом. Но вскоре Иосифу выпало новое испытание: в него влюбилась жена Потифара. Иосиф отказался от близости с женщиной даже после того, как она пообещала, что он будет истинным владельцем дома и всех его богатств. Женщина, обиженная отказом, обвинила Иосифа в том, что он хотел добиться близости силой.

Но Бог не оставил Иосифа и в тюрьме. Когда в немилость к фараону попали его виночерпий и хлебодар и он заключил их в тюрьму, Иосиф разгадал их сны, то есть предсказал, что случится с ними. Вскоре странные сны стали сниться самому фараону, и он узнал о юноше, который умеет отгадывать самые сложные. Когда Иосиф сделал это, фараон счел, что именно он сможет справиться с надвигающейся на Египет бедой – голодом. Так Иосиф стал правителем уже не дома царедворца, а всего Египта. Кроме того, фараон дал в жены Иосифу египтянку Асенеф, дочь Потифера, что несомненным образом еще больше возвысило Иосифа.

Тут я не могу не заметить похожесть имен Потифара и Потифера. Если жена первого предлагала Иосифу некую иллюзию свободы и почти воровское счастье, то брак с дочерью Потифера дал ему власть действительную, а не мнимую…

И.В. Остановлю Вас на минуту, Алексей Николаевич. Если мне не изменяет память, раньше Вы именно здесь говорили о том, что у каждого писателя – своя «тюрьма». А выходит он на свободу либо благодаря жене Потифара, либо дочери Потифера.

А.Н. Дочь Потифера была дана Иосифу фараоном как факт признания его действительной свободы. Вот что важно. Но «много призванных и мало избранных».

И.В. С другой стороны, может быть, некие «жены Потифара» коварно предлагают писательской братии некие «магические таблетки» в виде предопределенных «истин за скобками»: необсуждаемых и непререкаемых?

А.Н. Ну, «женой Потифара» может быть не обязательно влюбленная женщина, а тюрьмой – стены из глинобитного кирпича. Ведь тюрьма бывает не только снаружи, но и внутри самого человека. Главное – самое главное! – в истинности той свободы, которую в итоге получает человек. А еще в том, сумеет ли он простить своих братьев, наказавших его за детские провинности рабством.

И.В. Писатель должен простить своих коллег по цеху?

А.Н. Вы снова улыбаетесь… Конечно же, нет. Или почти всегда – нет. Речь, скорее, идет об отношении писателя к своему народу. Например, я не могу себе представить, что когда Иосиф Прекрасный прощал своих братьев, он вдруг стал в горделивую позу, по-цезарски простер свою длань и сурово потребовал публичного покаяния.

И.В. Так возникают и гибнут народы?

А.Н. Именно так, потому что талант – это язык, которым Бог разговаривает с людьми. Если человек в своей сумасшедшей гордыне не слышит Бога – народ гибнет, а если он, прощая брата, плачет от ощущения счастья – из двенадцати колен, из маленькой горстки людей возникает народ.

Иосиф несколько раз говорит, что во время испытаний «Бог был с ним». Но разве Бог был с Иосифом только тогда, когда (как пишут некоторые исследователи) чаша вина в руке Потифара становилась, в зависимости от того, чего он хотел, холодной или горячей? Может быть, Бог был с Иосифом и тогда, когда он начал понимать причины нелюбви к нему его братьев? Понимать, видеть самого себя и прощать братьев… Это неимоверная работа! И не потому ли Иосиф отрекся от жены своего хозяина, что учился быть честным до самого донышка своей души?

А теперь давайте снова вспомним героев повести Виктора Кина «По ту сторону», Матвеева и Безайса. Знаете, что сделал Виктор Кин, на мой взгляд, самое-самое важное? Он сделал все для того, чтобы мы, находясь в далеком 2019 году, сумели понять и простить его героев. Понять вместе со всей их революционной засорённостью, неумелостью и внутренней хрупкостью. Виктор Кин – не адвокат, он только писатель, но именно такие писатели – беспредельно искренние при всей своей и грубоватости, и наивности – могут победить время. А еще они – не убийцы. Не убийцы потому, что именно благодаря им нам не нужно отрекаться от «проклятого прошлого», нам не нужно убивать то, уже в чем-то непонятное нам, удивительное и удивленное время. Ведь черных дыр не бывает не только в истории, но и в живой жизни народа. Сделайте одну такую «дыру» – и она не зарастет никогда, раз за разом, поколение за поколением, выбрасывая из себя нравственный и духовный яд.

Нет, беда не в «непредсказуемости нашего прошлого», беда в той абсолютной, черной пустоте предлагаемого нам «покаяния». Ну, например, Вы можете представить себе ситуацию, когда к Вам приходит ваш сосед и предлагает покаяться перед ним за какую-то принесенную ему обиду? Нет, не просто извиниться, а именно покаяться. Это просто невозможно. Ведь каются-то только перед Богом. А в какой «храм» нас тащат для такого «покаяния»?.. Кто его видел, и кто в нем был?

И.В. Ну, допустим, «священников» из этой «церкви» многие знают…

А.Н. Никакие они не «священники», они – обычные сектанты. Они видят часть (сектор) мира Западной цивилизации, причем под постоянно меняющимся, ради выгодного ракурса, углом. Британия и Франция с короткими перерывами воевали восемьсот лет, начиная со вторжения норманнов и кончая войнами Наполеона. Что, сегодня они пока ведут себя тихо?.. Ну, во-первых, войны бывают разными, а во-вторых, пока молчат пушки, могут «говорить» деньги. А кто гарантирует той же Польше, что ее не «распилят» в очередной раз?.. Форт «Трамп», строительство которого поляки собираются оплатить? А поможет?.. И где они его собираются строить – на восточногерманских землях, которые Сталин передал Польше?..

И.В. Достаточно о политике, уважаемый Алексей Николаевич… Вы же всё-таки – только сказочник, ну и еще немного – литературный «технолог», который любит порассуждать о «технике литературы», честно предупреждая, что к ней нужно подходить достаточно осторожно.

А.Н. Возможно. Но иногда мне хочется сожра… простите за чисто кошачье выражение!.. скушать магико-политическую «таблетку» и порассуждать о природе зла. Я отлично знаю общеизвестную истину, что правда, сказанная с ненавистью, хуже и подлее любой лжи, но…

И.В. Становится трудно сдерживать эмоции?..

А.Н. Хуже!.. Я работаю церковным сторожем, и частенько на церковную территорию подбрасывают котят. Люди, наверное, думают, что верующий человек просто обязан решить их проблемы. В общем, представьте, что за Вами упрямо бегает крохотный котенок и жалобно мяукает о своей пропащей жизни…

И.В. Попробую предположить, сколько же у Вас дома котов…

А.Н. Сейчас два… Но жена говорит, что с учетом моей фамилии, в нашем доме явный перебор с мяукающей братией. Продолжу рассказ про котят. Так вот, я хожу по церковному двору и пытаюсь забраться в высоченные писательские эмпиреи, а мне не дают… Не дают упрямо, жалобно и бесконечно. Знаете, наверное, именно тогда я как-то незаметно для самого себя начинаю рассуждать о природе зла и политике. В этот момент я не люблю людей, и мне хочется сказать им: зачем вы это делаете?.. Разве вы не понимаете, что придет время, вы явитесь в церковь и в ответ на вашу просьбу Бог вдруг скажет вам: «Ты знаешь, я уже все сделал… Но не для тебя, а для твоего котенка, которого ты тут бросил»…

(Пауза)

И.В. Почему Вы молчите, Алексей Николаевич?.. Следите за полетом бабочки?

А.Н. Я думаю о том, как заразны любые рассуждения о политике. После них даже котята не помогают…

И.В. Если не помогают, давайте завершать беседу?

А.Н. Согласен. Всего Вам самого дорогого, Ирина Владимировна!

И.В. И Вам всего наилучшего, Алексей Николаевич! Спасибо за интересный разговор. Журнал «Парус» желает Вам вдохновения и удачи!

Беседовала Ирина КАЛУС

ЩЕЛЧОК ПО МОНЕТЕ

Катится монета по столу…

По ее мерцающему краю

Тихий гномик, ростиком с иглу,

Ножками легко перебирает.

Он идет, идет вперед спиной.

Край стола не близок, тихо в доме.

Катится тяжелый золотой,

Жизнь идет, безликая, как гномик.

Но щелчок! – и завертелся мир.

Где ты, мирный двигатель прогресса?

Сдул тебя рукотворимый вихрь –

Или сам ты в вихре завертелся?

Кружится планета по столу,

Ось темна и полюс пропадает…

Ах, как славно! Но в глухом углу

Гномик опечаленный рыдает.

О чем эти строки? О божественном первотолчке, с помощью которого плоский ход вселенского времени превращается в объемный фантом космического бытия? О власть предержащих, идущих вперед спиной к концу своего существования? О революционном преобразовании мира?

Сейчас я уже и не помню, какие мысли роились в моей растрепанной головушке в том далеком 1978 году, когда сочинялось это стихотворение. Скорее всего, и те, и другие, и третьи. Но совершенно ясно, что мирный ход прогресса меня в ту пору не устраивал, а окружающая жизнь казалась скучной, безликой. В общем, судя по этому стихотворению, я приветствовал «щелчки по монете» и прочие энергичные реформы.

Но, слава Богу, я уже тогда обладал и способностью слышать рыдания – в том числе рыдания тех безликих, кому в результате реформ всегда суждено очнуться где-то в глухом углу…

ТАВРО

Плебею путь один – в правители земные,

Чтоб жизнь пошла в обгон, нахраписто дыша:

– А ну-ка, дайте путь, морали прописные!

– А ну-ка, разогнись, горбатая душа!

А сын идет стезей страдающих уродин —

Не верящих в любовь, не знающих добра…

И только юный внук становится свободен

От злобы и тоски, от темного тавра.

Эти строки родились у меня в самом конце 70-х годов – в те времена, когда я мучительно искал свою ноту в отечественной стиховой симфонии, свой голос, свою манеру поэтического письма. Бросаясь из стороны в сторону, устремляя взгляд то в небеса, то в глубины самого себя, я пытался быть максимально искренним – и в своих сочинениях не щадил порой никого и ничего. А потом рассылал написанное по редакциям столичных литературных журналов. И, получая оттуда регулярные «отлупы», сокрушенно думал подчас, что и в самом деле, может быть, неточно мыслю, неверно излагаю…

Но вот однажды из одного известного журнала (который я ныне без сомнений окрестил бы «либеральным») пришло обнадеживающее письмо. Заведующий отделом поэзии уведомлял, что мое «Тавро» чуть ли уже не принято к публикации. Боже, как я радовался!

Лишь спустя много лет я понял, отчего литературным либералам оно понравилось: русофобам всегда нравится, когда русские занимаются самобичеванием и самоуничижением. Вот и в этих строчках они углядели, видимо, нечто подобное.

Однако в итоге это стихотворение так и не появилось на страницах журнала. Наверное, главный редактор рассмотрел-таки, что ничего русофобского в нем нет, что я пишу не о русских людях, а вообще о людях… А раз так – к черту!.. в корзину!..

АРМЕЙСКОЕ КИНО

Я смотрю на экран,

стиснув зубы, смотрю на экран:

там целуются двое –

ловят губы друг друга, играя…

На плацу за стеною

угрюмо стучит барабан,

это в части соседней

поверка идет полковая.

На экране – объятья

и женского взора дурман.

В зале – сдержанный храп,

спит уставшая за день пехота.

Я один из немногих,

кто смотрит на яркий экран,

мне сегодня в кино,

к сожалению, спать неохота.

На экране – любовь,

ничего тут поделать нельзя,

никуда не сбежать

от луча нестерпимого света.

– Эй, крути поживей!..

И, до боли зажмурив глаза,

жду, когда

перестанут показывать это.

Шагистика по два-три часа в день, пахота на дальних полигонах «от забора и до вечера», изощренные издевательства сержантов, «отбой по спичке», когда ты должен успеть раздеться и забраться в койку, пока горит спичка в руке старшины, – таким запомнился мне учебный центр под Ленинградом.

Несколько раз нам устраивали «просмотр кинофильма». Причем всегда одного и того же. Сразу несколько рот, погоняв их перед этим по плацу, заводили в клуб части – и часа полтора солдаты должны были смотреть на какую-то пошлую диву по фамилии Пугачева, изображавшую русскую певицу и озвучивавшую с экрана плохой перевод Шекспира, положенный на музыку. Это именовалось «культурным отдыхом». Правда, сугубое большинство служивого люда, усевшись в кресла и погрузившись в полутьму кинозала, тут же проваливалось в глубокий сон. Полтора часа «подавить на массу» – это ж поистине подарок судьбы!

И еще мне врезался в память один тамошний сержант, назидательно качавший пальцем перед нашими носами и повторявший:

– Запомните, воины! Вам неудолбенно повезло, что вы попали в эту часть. Ведь вас тут не бьют!

НОЧНАЯ ТРЕВОГА

Вой сирены и клекот комбата,

Оружейки пронзительный звон.

Как вода, убывают команды,

К месту сбора бежит батальон.

Подчиняясь надрывному вою,

Прошиваю казарму насквозь –

И волчком вылетаю на волю,

Где за горло хватает мороз,

Где рычат боевые машины,

Источая соляровый смрад,

И колами стоят спецпошивы

На фигурах знакомых ребят.

Наши думы – о доме, о лете…

А над нами – ночной окоем,

Где сияние Севера светит

То зеленым, то желтым огнем.

Однажды, во время такой вот «ночной тревоги», мне довелось увидеть в северном небе нечто удивительное. Случилось это зимой 1981 года.

…Выла сирена, оглушительно звенела оружейная комната. Вместе с ротой я выскочил из деревянной казармы в ночную морозную тьму – в заполярной длинноухой шапке-ушанке, в черном «спецпошиве», в валенках, с автоматом, тяжелым подсумком и лыжами. Рядом с казармой рычали БМП, матерились сержанты, вот-вот должна была прозвучать команда на погрузку и выдвижение в сопки. И тут, совершенно случайно, я глянул на горизонт – и обомлел.

В Заполярье ночью над сопками часто плавает в небесах какая-то желтовато-зеленоватая дрянь, вроде туманных полос, которую и называют здесь «полярным сиянием». К ней привыкаешь и даже не обращаешь на нее внимания. Но это было нечто совсем другое.

По всему горизонту, смутно мерцая во тьме, шли от сопок вверх широкие зеленоватые полосы тусклого света – сначала почти вертикально, затем постепенно сближаясь друг с другом и образуя в ночном космосе как бы огромный световой шатер. Прослеживая путь этих полос, я медленно поднимал голову, пока не уперся взглядом в зенит – в то место, где на чудовищной высоте, о существовании которой я прежде и помыслить не мог, зияло ослепительно-черное пятно. И только тут понял, что зеленоватые полосы идут не снизу вверх, а сверху вниз – из этой черной дыры.

Полос было много, несколько десятков, каждая из них уходила своей нижней размытой частью за линию горизонта, а все вместе они как бы пунктирно намечали на земле исполинскую окружность – и у меня было полное впечатление, что эти туманные полосы космического света обнимают сейчас весь земной шар.

При этом они не стояли на месте: мерцая и дрожа, полосы медленно двигались против часовой стрелки… а может быть, по часовой?.. теперь уже и не помню.

Я стоял во тьме, как зачарованный, и смотрел в северные небеса. Всегда очень низкие, давящие, они вдруг распахнули передо мной свою непостижимую глубину – и разом указали мне на мое человеческое место во Вселенной.

Что это было? Причуды солнца, редкий вид полярного сияния? Или что-то совсем другое? Ничего подобного я в своей жизни больше никогда не видел.

ПРОЩАНИЕ С ПЕЧЕНГОЙ

Хватит минуты – проститься.

Молча стою на плацу.

Ветер с норвежской границы –

Как наждаком по лицу.

Неба разбухшее тесто,

Сопок угрюмая рать…

Печенга! Чертово место,

Век бы тебя не видать!

Мы расстаемся чужими,

Вряд ли я стану тужить…

Как тут ребята служили?

Как им придется служить?

Вспоминаю Печенгу – и в памяти моей возникают блеклый полярный день, каменистые сопки за рекой, тонкий, пронизывающий свист ветра… Вижу пилораму на заднем дворе нашего полка, кучу мокрых опилок – и сидящего на вязанке хвороста парнишку-корейца, рядового из соседней части. Низкорослый, раскосый, он молча смолит цигарку, смотря на серые сопки или куда-то сквозь них. Потом бросает на меня понимающий взгляд.

– Стонешь?

Идут первые дни моей службы в этой части, и вид у меня, действительно, не самый бодрый.

– Есть такое… – признаюсь я. – А куда деваться? Против устава же не попрешь…

Скривившись, он сплевывает на опилки. И бросает презрительно:

– Чего? Какой еще устав? Запомни: как рогом повернешь, так и будет!..

Больше я никогда его не видел. Но его слова запомнил на всю жизнь.

ВОЕННЫЙ БИЛЕТ

Я открою военный билет,

Посмотрю на гражданское фото…

Не завидую мальчику, нет!

Только нету и жалости что-то.

Мир суров – и земные пути

Каменисты еще, без сомненья.

И неведомо, что впереди

У солдат моего поколенья.

Тот, кому довелось послужить рядовым в последние два-три десятилетия коммунистического режима, думаю, согласится со мной: самое тяжкое на службе – не физические нагрузки (хотя и они порой бывают запредельными). Труднее всего переносятся насильственная изоляция от общества и претендующая на сакрализацию система издевательств над гражданскими людьми, одетыми в солдатскую форму.

Человек с интеллектом и развитым чувством собственного достоинства может, конечно, какое-то время терпеть всё это, но никогда не будет оправдывать и превозносить. У тех же, кто на своей шкуре попробовал прелестей солдатчины и все-таки хвалит армию (как инструмент воспитания), – явный «стокгольмский синдром», случай влюбленности жертвы в своего палача. Каюсь, и я в некоторых своих армейских стихах не избежал этой духовной хворобы. Слава Богу, хватило ума никогда больше не публиковать их.

Но «Военный билет» – не об этом. Я сочинил это стихотворение, открыв однажды, в самом конце службы, свой военный билет, самый первый, еще не офицерский. С фотографии на меня смотрел юноша, совершенно оглушенный первыми днями службы, – и, глянув в глаза самому себе, я испытал сложную гамму чувств. Тут было и сочувствие, и обида, и печаль, и ненависть, и глубокое раздумье.

Я благодарил судьбу за то, что прожил эти полтора года без физических увечий. Думал о тех, кому не повезло, и о тех, кто стремился превратить солдатскую службу в подобие концлагеря. Размышлял о том, нужна ли была армия лично мне, гуманитарию, книжному червю. Ощущал потребность как-то подытожить приобретенный опыт.

Сами собой приходили мысли о войне – о минувшей Отечественной, идущей афганской, и о какой-то пока неведомой, но неизбежно грядущей, об извечном кровавом пути земного человечества. Почему-то вспыхнула в памяти блоковская строчка: «Я забыл о пути каменистом…» И всё, что я чувствовал в тот момент, вдруг слилось в душе в один горький ком и выкатилось на бумагу.

Поэтесса-фронтовичка Юлия Друнина, которой понравилось это стихотворение, увидела в нем лишь дифирамб оборонному мировоззрению, подминающему строптивое эго индивидуума. Да, такая нота в «Военном билете» тоже есть. Но я писал не только об этом…

***

Когда она шепнула «да»,

Исчезли вьюга и усталость.

Моя заплечная звезда

В ее зрачках заколыхалась.

Но не от звездного огня

Был робок взор и голос кроток:

Она смотрела на меня —

На твердый рот и подбородок.

Звезда ума и таланта, взошедшая однажды за твоим правым плечом, да так там и оставшаяся, блистает в зрачках женщины, стоящей перед тобой, – и ты принимаешь этот блеск за признание твоих дарований? Не обманывайся, брат: женщины ничего этого не понимают. На самом деле они ценят только твердость. И это понятно: они – всего лишь маленькие девочки, которым страшно одним в этом мире. Им хочется быть надежно защищенными, – но разве могут их защитить твой ум и твой талант?

Вот твердость – другое дело. Твердая линия рта, твердая линия поведения. Твердость духа хотя бы. Если это у тебя есть – они твои.

А умом и талантом ты блистай перед мужчинами. Ведь они – всего лишь маленькие завистливые мальчики, которые хотят того, чего у них нет. Вот и красуйся перед ними, поворачивайся так и эдак, чтобы твоя звезда стала им получше видна.

Смотри, ты добился своего: из их ртов уже течет слюна зависти. Сейчас они начнут швырять в твою звезду грязью, чтобы она не так ярко блестела…

ОСЕННЯЯ ПЬЕСА

Город небольшой.

Листопад.

Женщины чужой

быстрый взгляд.

Глянет только раз:

не успеть

даже цвета глаз

рассмотреть.

Но когда замрет

легкий стук,

ты бровей разлет

вспомнишь вдруг,

складочку на лбу,

прядь волос…

Может быть, судьбу

случай нёс?

Листья шелестят.

Поворот.

Снова этот взгляд

обернет.

– Вот весь ты, Чеканов, в этом стихотворении, весь! – говорила мне много лет тому назад одна молодая женщина.

Конечно же, она была неправа: во мне много еще чего есть… Но в каком-то смысле и права: эти строчки воплотили и мою всегдашнюю наивную готовность увидеть в совершенно чужом человеке – человека близкого, родного, и мое извечное стремление загнать течение реальной жизни в берега прихотливой фантазии.

Нормальные люди, конечно, так не чувствуют, так не живут. Но поэты чувствуют и живут именно так, и никак иначе. И пусть реальная женщина, проходящая мимо поэта, никогда не бросит на него взгляд во второй раз, – поэт заставит ее это сделать. Конечно же, сначала в своем воображении, а затем на бумаге.

Написанное в начале 80-х годов прошлого века, это стихотворение неожиданно перепорхнуло в век нынешний и стало песенкой… сколько же лет ему еще суждено прожить?

***

В этой женщине тайны нет…

Но порою в лице прекрасном

Проступает нездешний свет,

Силам разума неподвластный.

И тогда, как на Божий лик,

Я смотрю на лицо земное,

Забывая на долгий миг,

Кто я, где я и что со мною…

В красивом женском лице может и не проступать неземной свет, – таких лиц ты тоже видывал немало. Но когда этот свет все-таки озаряет женский облик, сопротивляться его лицезрению невозможно: все корпускулы нездешнего мира, таящиеся в твоем существе, вдруг вспыхивают и, обратившись в сияющие волны, устремляются навстречу чему-то полузабытому, но родному.

Что светит тебе сквозь прекрасные черты? Платоновское «совершенное бытие», гегелевский «абсолютный дух»? Как ни называй ту сущность, что мгновенно выключает твои органы чувств, оставляя работать одно лишь зрение, – она есть, существует, при свете ее сияющих лучей ты в этом не сомневаешься.

Однако почему же именно в женском лице проступает этот свет? Потому, что ты – мужчина, и на тебя давит гендерный императив? Но ведь ты, увы или ура, не ощущаешь никакого давления: единство неземного света и женской красоты представляется тебе вполне органичным, ты чувствуешь, что так оно и должно быть. Так, и никак иначе.

Может быть, дело в том, что радость слияния с родным-полузабытым мужчины привыкли смешивать с привычной радостью обладания? Но неужели «сильный пол» столь груб, что не умеет разъять свою эмоцию, разглядеть лепестки в цветке, различить ноты в гармонии?

Или женщина вообще ближе к Божьему замыслу о человеке? Но почему тогда первым был создан Адам, а не Ева?

НОВЫЙ ГОД

Отчего мы внезапно умолкли

На исходе январского дня?

Наша дочка танцует у елки,

Голоском беспечальным звеня.

Бойко машет зеленою веткой

И не помнит недавних обид.

Пышный бант над головкою светлой

Голубым вертолетом парит.

Отчего ж мы застыли, подруга,

Молча глядя на бант голубой?

Для чего мы глядим друг на друга?

Мы же всё разорвали с тобой!

Разорвали года ожиданья,

Маеты, тесноты, нищеты,

Наши радости, наши страданья,

Наши планы и наши мечты.

Разорвали единое ложе,

И осталась последняя нить…

О, как тонко звенит она, Боже!

Ты уходишь реветь, я – курить.

Расставшись с матерью своего ребенка, мужчина обязан делать всё возможное для того, чтобы оставаться для ребенка настоящим отцом. Рана в детском сердце будет, конечно, кровоточить очень долго, а шрам не исчезнет никогда. Но однажды, пусть через несколько десятилетий, наступит время, когда повзрослевшее дитя поймет не только материнскую правоту, – и камень с мужской души, наконец, свалится. Если, конечно, мужчина всю жизнь будет помнить о своем отцовском долге.

Ребенок, оставшийся с матерью, несмотря ни на что, любит отца, помнит о его существовании, жаждет встреч с ним. Я знаю это не только по собственному печальному опыту. Из десятков свидетельств выберу одно: мой бывший тесть рассказал мне однажды, как он, будучи восемнадцатилетним парнем, поехал к своему отцу, которого не видел лет пятнадцать.

– Я знал, что он живет в такой-то деревне, километров за тридцать от нас. А меня в армию призывают. Вот я собрался однажды с духом, запряг лошадь и поехал… Батько все-таки, а я его толком-то и не помню. На улице морозище, я чуть не околел. Но, однако, назад не поворачиваю, погоняю мерина. Вот уж и вечер, стемнело. Еду, еду… река по дороге, чуть я в прорубь вместе с лошадью не угодил. Еду, еду… часа через три показалась вдали батькина деревня. Я знал, что он с какой-то женщиной там живет, а где конкретно – не знал. Стал в окна стучать, спрашивать. Ну, указали мне….

Тесть вдруг прервал сам себя, налил в стакан водки и залпом выпил. Вытер покрасневшие глаза и продолжил:

– Подымаюсь по ступенькам, а у самого ноги подгибаются от страха: как-то он меня встретит? Захожу в избу: керосиновая лампа горит, баба какая-то посуду моет. Смотрит на меня: чего, мол, надо? А я говорю: я к Михаилу Иванычу.

– Нету, уехал на неделю.

Ну, я повернулся, да и пошел обратно. А она вслед мне кричит:

– Чего передать-то ему? Кто приходил-то?

– Сын его, скажите, приходил. Сын родной!

И поехал я обратно по морозу…

Тесть замолчал. По лицу его текли крупные, с горошину, слезы. Мне было в ту пору немногим больше сорока, а ему – далеко за шестьдесят. И я тогда впервые понял, что незалеченная рана детского сердца не заживает никогда.

О стихах Н. Кукушкиной и Е. Курдиковой

Читаю только что вышедшие поэтические сборники молодых оренбургских поэтесс Натальи Кукушкиной и Елизаветы Курдиковой и не могу избавиться от мысли, что обе эти книги («Босиком по траве» (Наталья Кукушкина) и «Диагональ смятений» (Елизавета Курдикова) своим художественным почерком являют собой как бы две стороны одной медали – аверс и реверс. Несмотря на созвучие, которое неизбежно даёт современность, это книги разные. Об этом и хочу поразмышлять…

Согласно мнению современного философа Александра Дугина, мы (а мы – это необъятная Россия) только начали выходить из ситуации парадокса, когда священные понятия прошлого противоречат устремлению к современности. Переходность эпохи как нельзя более ярко проявляется в литературном творчестве молодёжи. Вне зависимости от того, хочет этого современный автор или нет, современным он будет уже даже по факту своего жительства в определённом времени.

Несмотря на подчеркнуто сельское и даже архаическое название книги «Босиком по траве», Наталья Кукушкина приглашает своего лирического героя прогуляться преимущественно в Питер, в Город Городов.

Поехали в Питер гулять по лужам

Босыми – по острым звёздам.

Я стану нелепой и неуклюжей,

Доверчиво-несерьёзной.

Заметьте: звезды, ночные светляки, «острые» – ночь таит опасность для девушки, которая отказывается от жёсткого следования голосу разума и становится наивно-чувствующей, ранимой. Это состояние опасливого доверия к миру и к людям продолжается и развивается в стихотворениях «Глинтвейн», «Наказание». Город, порождающий модерн и порождаемый модерном, понемногу становится в мыслях поэтессы опасным, «ртутным», «обожженным». И неизбежно возникает один из основных лейтмотивов книги – побег в детство, в наивность. Социологи назовут это результатом не вполне легкой адаптации подростка из сельской глубинки к урбанистической действительности. Это время личностного выбора между глубинкой и мегаполисом совпадает с временем первых влюбленностей взрослеющей девушки. Динамика внутреннего развития, когда от модерна девушка поворачивается к архаике:

Мне б ещё одно его объятье

И контрольный поцелуй в висок,

Он – мои награда и проклятье,

Вовремя не сброшенный звонок… —

словно не желая мириться с «остротой» современной жизни, каждодневно бросающей каждому из нас вызов. Лирическая героиня книги пытается любовью одолеть чудовище города и монстров, обитающих в подсознании:

Он сражался с мятежным зверем,

Что живёт у него в душе,

Что успехом его измерен.

Впрочем, это не важно уже…

И тут неизбежным видится обращение молодой поэтессы к теме героизма на войне («Старушка Мать», «Колокола», «Ты помнишь, как в далеком детстве…») как к теме почти личной. И это – неизбежный выход из непростой городской жизни с ее жесткой конкурентной борьбой за выживание:

…Где люди огрубели, очерствели,

И плесенью покрылись их сердца.

Скажи, родной, мы этого хотели?

Но ты в ответ не скажешь ни словца.

В этой героической борьбе так важно любить и дружить, даже если это «отношения онлайн»:

Как хорошо, что мы online-друзья.

Ничто не предвещает расставанья,

Поскольку не любить тебя нельзя.

Любовь online – любовь на расстоянье.

Технологии, проклинаемые традиционалистами, делают мир прозрачнее для взаимопроникновения, если ими пользуются адекватные персонажи, не впадающие в крайности. И Наталья выдерживает модернистскую действительность, в финале восклицая:

Холодный ветер – злой зимы невольник,

Со смехом принимаю злость и боль.

Ведь даже сотни тысяч слов «довольно!»

С одной не властны справиться судьбой.

Эти строки говорят о личностной наполненности автора, для которой молодость не преграда.

***

Елизавета Курдикова, как мне представляется, в творческом своём поиске движется прямо противоположным и потом встречным к Наталье Кукушкиной путём. От архаики к модерну:

Не стоит жить в пережитом

И сетовать без толку,

Когда захлопнут первый том

И выставят на полку.

Чувственность, желание жить сердцем, а не умом, понимается поэтессой изначально как трагичный, но неизбежный путь:

Мой каждый бой – смертельный бой,

Приму любую сечу!

Я расстаюсь сама с собой –

Иду себе навстречу.

Не боясь показаться чересчур пафосным, скажу, что это путь, которым двигались воительницы и ведуньи, ставящие во главу угла жизненного строительства женское сердце. Если Наташа Кукушкина идёт от ума к сердцу, стремясь логически подчинить чувства разуму, то Лиза Курдикова, с точностью до наоборот, выносит в пространство разума сердечное, находящее героизм не в преодолении, но в настойчивости, порой даже упрямстве:

Что бури мне, что рифы мне

В сияющей беспечности?

Властительными рифмами

Я говорю о вечности!

Попытка овладеть явлениями мира, риск не найти свое место на земле ради поиска места в небе – это вовсе не юношеский максимализм, это творческий почерк Елизаветы:

Господи, о чём же я просила,

Белый свет по матушке кляня,

Что безумства роковая сила

Изнутри оплавила меня…

Как сказали бы психологи, архетипы души содержат в том числе и матрицу доминантности – бессознательного стремления превосходить представителей своего пола, а следом и возможные цели покорения пола противоположного. Молодая поэтесса стремится быть полновластной хозяйкой сердца «милого друга». Настолько стремится, что даже самые чувственные стихотворения не выглядят эпатажными, ибо продиктованы не умом, но сердцем:

В сотый раз прижаться я хочу

Напоследок к твоему плечу.

Напоследок – к сердцу твоему…

Дура дурой, сраму не иму!

Сердце вне разума, сердце, господствующее над жизнью – вот ключевой архетип, просматривающийся за душевными и творческими терзаниями Елизаветы. Это не подражательность (несмотря на отмечаемое многими созвучие стихов Елизаветы Курдиковой стихам Марины Цветаевой). Это не случайная ошибка-анахронизм – это жизненный принцип молодой поэтессы.

Радует, что двум этим сколь талантливым, столь же и разным поэтессам-ровесницам не тесно в рамках одного творческого коллектива – Оренбургского областного литобъединения им. Аксакова (руководитель Диана Кан). С дебютом вас, молодые и самобытные дарования литературного Оренбурга!

Идея «Литературного приговора» родилась у меня от желания впрячь в одну телегу «коня» по имени Литературный процесс и «трепетную лань» по имени Литература. Очевидно, что литпроцесс и литература отнюдь не синонимы: первый не самодостаточен, но призван питать интерес ко второй. Грустно, когда видишь, как литпроцесс превращается в броуновское движение, а попросту – в «движуху». И ни на йоту не приближает авторов к главному – тщательной работе над своими текстами. Если у нас есть литпроцесс, почему не быть литприговору? Мероприятие «Литературный приговор» – попытка объединения «огорода с хороводом», когда семинарский формат работы выходит с корпоративного писательского поля на открытое общение с публикой, чтобы наглядно пояснить: литературная работа – не рутина и тягомотина, она очень интересна, хотя и непроста. Это коллективный «мозговой штурм» и, если угодно, фитнес мозга, направленный на то, чтобы тексты не просто «разобрать», но и «собрать». Какой толк в анализе, если он не завершается синтезом?

Пилотный прогон «Литприговора» состоялся на базе Оренбургского областного литобъединения им. Аксакова в Оренбургском доме литераторов. Самое удивительное, что «обвиняемый» нашёлся сразу – поэтесса Ирина Любенкова представила на обсуждение свое стихотворение. Кстати, попутно мы выяснили, что для «Литприговора» следует брать стихи максимум из пяти строф, поэма, даже малая, для такого мероприятия – «неформат». «Адвокат» нашёлся тоже без проблем, даже два, в итоге была утверждена поэтесса Надежда Остроухова. А вот с «прокурором» пришлось помучиться:

Никто не шёл на должность прокурора,

Ведь прокурор обязан обвинять…

По счастью, «обвинителя» обрели в лице члена Союза писателей России, поэта Вадима Бакулина, человека воспитанного и тактичного (кто сказал, что прокурорствовать должен невоспитанный грубиян?) Далее были выбраны несколько присяжных заседателей из числа авторов коллектива, но их можно было выбирать и среди публики… Ну а «судьёй» (по сути, судья исполняет обязанности ведущего мероприятия) я сама себя предложила и утвердила, понимая при этом, что главные фигуранты «Литприговора» – вовсе не «прокурор» с «адвокатом» и «судьей», и даже не «обвиняемый». Главные в этом мероприятии те, кто осуществляет литературное редактирование текста. В нашем случае это были две группы экспертов. Правда, только в ходе мероприятия мы поняли, что эти группы должны работать независимо друг от друга и от основного действа. Потому что мозговой штурм, направленный на редактирование текста (на что отводится всего 15 минут), требует сосредоточения, и ясно, что в это время эксперты не сидят чинно-церемонно, а спорят друг с другом, предлагают и отвергают варианты… В нашем случае в срочном порядке пришлось «сослать» одну особенно шумную экспертную группу в другой кабинет. Экспертных групп желательно иметь не менее двух (по два-три человека в каждой) – для пущего соперничества. И конечно, экспертами надо выбирать авторов с опытом редактирования художественных текстов.

Ну и пока эксперты работают, «подсудимый» получает карт-бланш на авторскую читку. Как говорится, господин приговорённый, аудитория у ваших ног, насладитесь напоследок!

После окончания работы экспертов зачитываются варианты правки (в нашем случае – два варианта). Высказываются – по приоритетности предложенных вариантов – «прокурор», «адвокат», «судья». Хотя сейчас думаю, что «судье» лучше просто помолчать и послушать всех, дабы не влиять своим мнением на результаты голосования: так будет интереснее и интрига дольше сохранится. Вот если возникнет почти паритетная ситуация по голосам, тогда «судья» может высказать своё мнение и присовокупить два свои судейских голоса к результатам.

В нашем случае паритетности не случилось. Первая экспертная группа (Елена Кубаевская, Юрий Полуэктов, Андрей Юрьев) отнеслась к «обвиняемому» тексту с максимальным пиететом. Но зато на финише предложила такую звонкую концовку, что у присутствующих, даже из числа конкурирующей второй экспертной группы (Елизавета Курдикова, Наталья Осипова, Вера Ряховских), не возникло сомнений в том, что первый вариант лучше. Вторая экспертная группа отнеслась к делу максимально творчески, от души перекроила текст, сделав его более озорным. Но не зря говорится в народе: конец – делу венец! Хорошей неожиданной концовкой можно спасти самое обычное стихотворение. И напротив – банальным финалом можно загубить самый перспективный текст.

Голосование тайное, потому надо заранее позаботиться о маленьких листочках, раздав их «прокурору», «адвокату», «присяжным заседателям», «судье».

Кстати, «подсудимая» Ирина Любенкова, очень переживавшая до мероприятия, после вынесения приговора выглядела настолько счастливой, что раздарила присутствующим присланные ей из Сибири коллективные детские сборники, куда вошли и её стихи. А мне на радостях пообещала презентовать чёрную шёлковую судейскую мантию!.. Но самым главным итогом мероприятия стало то, что после «Литприговора» сразу у нескольких авторов возникло жаркое желание тоже сесть на литературную «скамью подсудимых»…

Время от времени нам совершенно необходимо перечитывать или открывать для себя впервые какие-то значимые художественные явления современности. В идею такого «возвращения» безоговорочно врастает, уходя корнями в глубину лабиринтов вечности и задевая листвой небесные пенаты, крупнейший поэт второй половины XX века Юрий Поликарпович Кузнецов. Его явление, беспрецедентное по своему масштабу, не допускает равнодушного созерцания или попыток умалить значение неподражаемой, мощной творческой индивидуальности. Возможно иное: непонимание, протест, недоумение, но всегда – с полным осознанием величия и поэтической силы Юрия Кузнецова.

Очарованность поэмами, стихотворениями, кузнецовской строкой, подчас – одним его словом, снова и снова приводит нас к томику его сочинений, чтобы хоть на мгновение узреть те пределы, к которым он стремился сам, и потому – открывал путь для нас.

Опыт поэтического осмысления капиталистической реставрации в России

России нет. Тот спился, тот убит,

Тот молится и дьяволу, и Богу.

Юродивый на паперти вопит:

– Тамбовский волк выходит на дорогу!

Нет! Я не спился, дух мой не убит,

И молится он истинному Богу.

А между тем свеча в руке вопит:

– Тамбовский волк выходит на дорогу!

Молитесь все, особенно враги,

Молитесь все, но истинному Богу!

Померкло солнце, не видать ни зги…

Тамбовский волк выходит на дорогу.

Первобытный ужас, трепет жертвы, обреченной мохнатым зверем на уничтожение, охватывает нас при знакомстве с этим коротким стихотворением, особенно при первом знакомстве. Солнце человеческого дня меркнет, тьма забирается в душу – и древний инстинкт самосохранения заставляет нас сжаться в комок.

Но что это за волк? Почему это произведение Юрия Кузнецова до сих пор так сильно действует на нас, его современников? Не потому ведь, что ходячий фразеологизм был слит поэтом с известной строчкой из «Евгения Онегина», – и в итоге родилась хлесткая поэтическая формула? Нет, не потому, не только потому. Главное в другом: в том, что все мы, хотя бы на подсознательном уровне, последние четверть века живем в объятьях этой страшной ночи. Всё несказанное, темное, жуткое, – то, что мы старательно гоним солнечным днем из тайников своей психики, – материализовалось в этих строчках, поэтический образ встал на дыбы, ощетинил загривок и зарычал. И мы почуяли в темноте жаркое дыхание зверя.

Имя этому зверю – реставрация капитализма в России.

Двенадцать лет, прожитых Юрием Кузнецовым после падения советской власти, были отмечены для него множеством житейских потерь, невзгод и переживаний. Одно время, как известно, великий русский поэт вел практически полуголодное существование. Но не личные горести, а беды России, безжалостно выброшенной на мороз «дикого рынка», терзали его душу. Ошеломленный распадом великой державы, он все эти годы зорким поэтическим оком вглядывался в лица и души сограждан, вслушивался в их стон, в их ропот, ощущал, как свое собственное, то смятение, которое владело их душами, – и всё это отражалось в его новых стихах, в его публикациях и книгах.

Все мы помним наизусть эти горькие строки: «День грядущий бредет в заграничном плаще, Им свою наготу прикрывая…», «Из людей повыбит сущий дух…», «И старик со старухой сидят У корыта разбитой державы…», «Вон уже пылает хата с краю, Вон бегут все крысы бытия…», «Русь убилась – обо что, не знает…», «Народная тропа уходит на тот свет…». Поэт не удержался, конечно, и от легко персонифицируемых инвектив в адрес Ельцина, олицетворявшего в его глазах все тогдашние российские бедствия. Но, в отличие от многих бывших талантов, «съеденных политикой», Юрий Кузнецов остался художником слова и в эти трагические времена.

В стихах середины и конца 90-х годов в его творчестве всё чаще рождаются образы, призванные осмыслить не только трагедию распада советской империи, но и тот период жизни России, очевидцем начала которого стал поэт. То есть период реставрации капитализма. Порой в эти годы Кузнецов (во времена советской власти неприязненно относившийся и к досталинскому большевизму, и к кремлевской геронтократии) еще возлагал надежды на партию Зюганова: «Матерь Божья, хоть под красным знаменем Выноси святых огнем вперед!..». Но эти надежды уступали место трезвому (а потому и очень мрачному) поэтическому анализу происходящего на родине: «Через темную трещину мира Святорусский летит богатырь…», «К перемене погоды заныла рука, А душа – к перемене народа…», «Еще покамест мы живые, Но мы последние, увы…», «Над бездной у самого края Шатает от ветра народ…», «А над нами всё грозы и грозы, Льются слёзы, кровавые слёзы…».

И вот в 2003 году, примерно за полгода до кончины Юрия Поликарповича, рождается квинтэссенция кузнецовского взгляда на то, что происходит в стране – стихотворение «Тамбовский волк». Этой вещью великий русский поэт заклеймил (как он любил говорить) время, в котором прожил двенадцать лет, – и отныне этот период российской истории (который и не думает кончаться) будет носить кузнецовское клеймо.

Юрий Поликарпович, как известно, находил внешние поводы для создания своих произведений где угодно – в бытовом соре, в обрывке разговора, в газетной статье… И я не исключаю, что внешним триггером, спусковым крючком для написания «Тамбовского волка» могла послужить какая-то публичная информация 2003 года. Поэт, к примеру, мог наткнуться на заголовок опубликованной в «Независимой газете» в мае того же года статьи, названной так: «Костю-Могилу загрызли “тамбовские волки”». И его поэтическая фантазия вполне могла превратить прогноз газетчика (о восхождении на российский «криминальный Олимп» лидера так называемой «тамбовской преступной группировки» Кумарина-Барсукова) – в яркий поэтический образ. Поэт сделал духовное усилие – и уголовная погань, набившая карманы «зеленью» и посчитавшая, что уже подчинила себе всю историческую Россию, попала в котел кузнецовского таланта. И обернулась тем, кем она, по сути, и является, – мохнатым зверем, выходящим ночью на дорогу в поисках жертвы.

Зверь этот доселе наводит на людей ужас и достоин, как выражался один из героев Марка Твена, только «хорошей пули из доброго ружья, иначе его не исправить». Но пока нет на горизонте охотника, что же прикажете делать добрым людям? Поэт дал нам недвусмысленный ответ на этот вопрос. Дал в этом же стихотворении.

Что делать? Молиться! Врагам – особенно, ибо волк не пощадит и их. А нам, православным, – молиться о том, чтобы в метельной мгле грядущих времен замаячила, наконец-то, фигура человека с ружьем за плечами.

Есть, конечно, и другой взгляд на то, как должна разрешиться эта ситуация. Кто-то считает, что надо подождать. Этак лет 50–100. Мол, тамбовский волк уже наелся человечьего мяса, а новые волки (всех ведь не перестреляешь!) – тоже голодны. Зачем же шило на мыло менять? К тому же наш волк уже сбрил шерсть, носит костюмы от Бриони, ходит в церковь Божию, исповедуется и причащается. Волчата его вообще давно уже щеголяют во фраках, пишут диссертации, остепеняются. И даже, пожалуй, выберут завтра темой своей научной работы творчество Юрия Кузнецова… как знать!..

Что ж, каждый волен иметь собственную точку зрения на сей счет. Но классик русской литературы, чье 75-летие мы недавно отметили, своей позиции уже не поменяет.

С получением декабрьского предложения от Ирины Владимировны к участию в круглом столе потеряла покой. Юрий Кузнецов – русский поэт, великий, если не для всех, то для многих читателей, это однозначно и детализации не требует. Но «мой»… Такое личное… Коротко: Юрий Кузнецов – хорошенько встряхнувший меня Поэт-громада и человек-великан.

Очень ответственно было принять предложение, но взялась, потому что этот гигант, спорный и, на мой взгляд, недосягаемый со второй половины ХХ века, потряс меня как ураган и подарил мой личный взгляд на него – человека и его творчество. Даже не могу сказать, да и надо ли, что из прочитанного сильнее: поэмы (и какая из них) или стихотворения… А кроме стихотворений и поэм «Дом», «Сталинградская битва», других «земных» потрясли грандиозные неземные «Путь Христа» и «Сошествие в Ад» (сколько ни перечитывала – переживаю катарсис). А если бы и поэма «Рай»…, начав, как узнала, которую, Юрий Поликарпович скончался от инфаркта в ноябре 2003 года…

Наверное, со школьной учебной программой по литературе, «опахиваемой» хрестоматией и учебником, во мне сложилось и живёт поныне одновременное двойное восприятие людей пишущих. Каждое имя сразу раздваивается, мысленно или зрительно, на человека-автора, чётко или слабо видимого за его творениями, но обязательно видимого, и просто человека с его личной судьбой и внешностью. (Внешность для моего восприятия произведений автора обязательна, если не явно, то пусть изображение хоть на одной фотографии или кадр на экране, иначе – некий символ, безотносительность…) Поэтому если бы каждый человек на Земле был поэтом, либо прозаиком, а ещё гуще – тем и другим в одном лице, то по моему счёту людей на Планете оказалось бы вдвое больше… И как ведь обидно не проникнуть хоть краешком глаза, уха в них и их творчество, и сущность. Впрочем, из-за невозможности объять необъятное за одну человеческую жизнь, не проникнуть даже в миллионы известных талантов, в тысячи их… В сотни – можно, пожалуй. Но только единицы становятся сразу или постепенно твоими.

Юрий Кузнецов многие годы появлялся в поле моего зрения непростительно мало по ряду причин: занятая в иной отрасли, с долгими семейными и квартирными московскими заморочками, почти десятилетняя жизнь в Прибалтике с освоением нового уклада, затем снова столичная жизнь и необходимость выживания порой отдаляли от чтива вообще. Лишь в ноябре 2015-го Юрий Поликарпович полной мерой пришел ко мне. Сногсшибательной «толчковой» лавиной тому стало воспоминание его ученика: «Мы жили во тьме при мерцающих звёздах. Встречи с Юрием Кузнецовым». 121 страница из книги Евгения Чеканова «Прощай, земля», Ярославль, «Канцлер», 2014 – вот трамплин для встречи с Учителем. Тем более – в описанной той же атмосфере с 70-х моих московских времен (но в другой профессиональной направленности). За прекрасное начало обретения такой глыбы, такого Поэта, как Кузнецов, я очень признательна Евгению Феликсовичу: «…встречами с Юрием Поликарповичем – публикацией – Вы осветили дорогу идущим. По крайней мере, так это видится…». А подаренная мне вскоре книга: Юрий Кузнецов. Стихи. Москва, Издательство «Советская Россия», 1978 – буквально приковала к себе.

Кузнецов далеко не лирик. Но и лирик тоже. Эта черта поэта глубока и скрыто нежна. Преобладают разочарования вместо восторженности, минорность от несоответствия мечты действительности, горечь от неизбежности конечности всего: «Впервые я встретился с девушкой», «Песня», «Ветер», «Любовь», «Мужчина и женщина», «Цветы», «Ты зачем полюбила поэта…», «В твоём голосе мчатся поющие кони…»…

Углубляясь в чтение, в мелькающие годы-даты под стихотворениями, видишь: не за созерцательностью приоритет в творчестве Кузнецова, далеко не всё лирично в… королевстве (перефразируя Шекспира) – время смены эпох, великих сражений. Эпический поэт, эпохальный. Меня такой «весовой» крен не угнетает, ибо хотя по природе я лирик, но больше притягивает движение, позиция действия, узнавание незнаемого, открытие нового воззрения на мир. Однозначно гений – Юрий Поликарпович Кузнецов – одаривает полными пригоршнями. Разве обойдешь мимоходом «Дуб» (1975) с поселившейся в нём нечистой силой?! Сердце, сердце, столько испытавшее, разрывается. Это – при чтении. У написавшего – оно не выдержало всё нарастающего напряжения жизненных реалий.

…Неразъемные кольца ствола

Разорвали пустые разводы.

И нечистый огонь из дупла

Обжигает и долы и воды.

Но стоял этот дуб испокон,

Не внимая случайному шуму.

Неужель не додумает он

Свою лучшую старую думу?

Изнутри он обглодан и пуст,

Но корнями долину сжимает.

И трепещет от ужаса куст,

И соседство своё проклинает.

Дальнейшие открытия стихотворений и поэм – для бесконечного высокого полета! «Маркитанты» (1984) стало для меня одним из откровений, расставило во всё еще очарованной голове точки над «i»:

…Маркитанты обеих сторон —

Люди близкого круга,

Почитай, с легендарных времён

Понимают друг друга…

Обращение к пишущим, к собратьям по цеху с предложением самой высокой «планки» ровно четыре десятилетия назад в «Экспромте», 1979:

Эх, таланты, вы тоже стрелки!

Попаданьями сыплете густо.

Только виды уж больно близки,

Мелко дышит такое искусство.

Чья, скажите, стрела на лету

Ловит свист прошлогодней метели?

Кто умеет стрелять в пустоту,

Поражая незримые цели?

Чрезвычайно интересно и ново – поражение незримых целей при стрельбе в… пустоту! Есть над чем поразмыслить. Как возможны при этом слышимость вечевого колокола и попадание «в яблочко»? И завороженная, так и эдак обдумывая в своём «поисковике» смысл озвученного поэтом, осмелела ответить своим восьмистишием:

Пока бродила в табунах любимых,

Жизнь не стояла тинно у других.

Она бродила запахами винных

И водочных застолий: без вины

Скрывают псевдо-покрывала

Мятежные таланты и умы,

Чьи стрелы словом поражают

В объятьях всё сливающейся тьмы.

«Современникам второй пол. ХХ века», декабрь 2015 г.

Очень понимаю поэта в его тяжелом пристрастии. Затяжные застолья в те годы были вынужденной нормой: протестом, защитой, завесой, перегородкой, уходом в своё «я», переходом в изнуряющую привычку. Знала терзаемых «змием», почти «непросыхающих» людей, очень хороших людей – и великих мастеров конских испытаний, и просто конюхов, и неустрашимых каскадёров, и научных работников. Бывало, соберёмся и – отдушина: песни от Владимира Семёновича под гитару, и рассказы о том о сём из жизни, с неисчерпаемыми шутками и смехом… нередко сквозь слёзы…

У Юрия Кузнецова исключительно свой собственный взгляд:

……………………………

Пошёл и напился с тоски…

Так русская мысль начинается.

«Русская мысль», 1969

Поэма «Золотая гора» (1974) увлекла далеко-далеко, а «Дом» (1972–1973)… Записала в дневнике после первого прочтения: «”Дом” – так глубоко, так порой иносказательно, но так реально, страшно. Ужасы войны и предательство своих. Перечитывала и перечитывала. В интернете нашла более поздние грандиозные поэмы. Но они не со мной, когда отключишься от сети. А книга всегда рядом».

То, чего не испытал, а в строках встаёт так отчётливо – полосует до боли и бессонницы. Вот тут на днях вернулась к «Дому». От концовки:

…Поэма презирает смерть

И утверждает свет.

Громада времени, вперед!

Владимир, твой черед —

помутилось всё от мысли, что история развивается по спирали…

Многие стихи поэта из сборника «Ни рано ни поздно» (1985), а также из интернета я, по привычке с детства не расставаться с понравившимися, переписала в блокнот и, перечитывая, всякий раз будто сжимаюсь на вдохе от проникновенности автора в картины знакомые и – ещё больше – от отчаянно неведомого, жуткого… Таково состояние от поэмы «Сталинградская битва. Оборона». Но не столь категорично – «Похождения Чистякова». Каюсь, что всего творчества Юрия Кузнецова не знаю, как и критики, да и жизни его, тоже, потому руководствуюсь только своим миром, которым успела прикоснуться к поэту.

Из грандиозных поэм, созданных им на пороге Миллениума, потрясение от «Сошествия в Ад». Принявшись за чтение, одолела не сразу, а с трех подступов, будто крепость. За которой и в которой запредельный мир, необъятный и… не подземный. Вот тут-то привычное и ломается. Как – не подземный?! И в самом деле ясно ощущаешь себя в бескрайнем пространстве Ада, и поражаешься авторской фантазии полёта «под Вселенной». Очевидно, что под поверхностью земной оболочки, сколь ни велика планета, уже давно тесно, хотя и зияют всё шире и глубже пустоты в земной коре. И позавидуешь избранным живым, кому дано лететь «над Вселенной»…

Не сказать, что в мыслях вовсе не касалась этой потусторонней темы, однако и особого интереса не испытывала, считая, что нагляжусь ещё, если оное есть. Но творчество Юрия Поликарповича пересилило, притянуло – прочла, перечитывая отдельные фрагменты, чтоб понять, – впечатление от прочитанного не истончается. Воображение автора потрясает! фантазии не кажутся вымыслом! видишь с ним вместе, благодаря его глазам, и совсем нет желания остановить полёт, одёрнуть автора, сослаться на невозможность читать из-за нехватки времени или по другим причинам, что мелькают в комментариях глобальной сети по окончании поэмы.

Яркие афоризмы по ходу текста пронзительны, их хочется запомнить:

«Всё поддается прощению, только не зло».

«Все мы играем чуть-чуть, а зачем – неизвестно».

«Все мы желаем помочь, а кому – неизвестно».

«Сонный Восток! Он скрывает в себе ассасина / До первой бури, как Левиафана – пучина».

«Бог не играет. / Играет и вертится бес».

«Миром владеют не те, кто играет на сцене… / Мир не театр!..».

«Мир существует иль нет – в это место пустое / Дьявол долбит… право, есть что-то в этом такое…» (Вот оно – для стрельбы в пустоту с целью поразить «незримые цели»!)

«В сердце поэта есть тьма. / Если б ты видел всю правду, сошёл бы с ума…».

«Белый террор или красный террор – всё едино».

Наконец, приведенное изречение французского мыслителя Блеза Паскаля: «…собственность – это забытый грабёж…» – оно и к месту, и ко времени.

Когда впервые читала три года назад «Сошествие в Ад» в интернете, то помню свою зачарованность стройностью поэмы на всём протяжении – ее архитектоникой, в том числе неким ритмическим рефреном по ходу углубления в пучины Ада. Прочла недавно там же – и не обнаружила заворожившего рефрена. Разные редакции поэмы? Но восприятие пострадало: от первоначального катарсиса – к некоторому его ослаблению в более позднем прочтении. Увы, не зафиксировала сайты, с которых читала…

В «Пути Христа», реально понять который стремлюсь всю жизнь и уверовать безоглядно (но это считает недостижимым для воспитанного в атеизме нашего поколения русский писатель Леонид Иванович Бородин, и я с ним согласна), также поражает широта и глубина понимания и передачи мысли автором. И опять афоризмы, изречения, которые хочется держать в памяти. Например, слова бедуина: «Жизнь и дым не удержишь рукой…». И еще немало таких же мудрых и кратких, предопределенных основной темой во вступлении: балансирование или движение

«…напролом

В рваном и вечном тумане меж злом и добром…»

И – по ходу повествования:

«Вечно искусство, а прочее – ветер и дым».

«…Знанье опасно…».

«…Правда опасна…».

«Чистая вера – вот самая тонкая мера».

Читаю и – вглядываюсь внутрь слагающего строки, вглядываюсь и – читаю…

Позволю себе ещё раз повториться в своей двойной оценке, то есть сугубо в одном – как бы двое: на поэта (или прозаика, публициста, в общем – литератора) смотрю по его творчеству, а на человека – по внешности, его поступкам, жизни. Внешность Юрия Кузнецова знаю только по фотографиям: будто вылеплен скульптором или высечен из камня – такой цельный, сильный, прямо глядящий. Что сильный – подтверждает сам, и мне это импонирует:

…Небесный блеск и гриву проливную

Я намотал на крепкую ладонь.

«На тёмном склоне медлю, засыпая», 1977

Не обманулась по фотографиям в Юрии Поликарповиче – кремень он! Жизнь – не сахарная, и отношение общества неоднозначное. А он – упрямо – своё! Главное – служение Музе, не изящно порхающей и вызывающей восторженную слезу умиления, а той, что диктует о жизни приземленной людской, полной бесчисленных потерь, страданиях, воплях, вое, слезах…

И предвидение. Цепь предвидений. Уже во многом сбывающихся…

Написанное в 1977-м «Распутье» представило картину будущего, которую в те годы мне и родственникам-друзьям-знакомым даже вообразить не приходило в голову. А сегодня?

…Догорели млечные кочевья

И мосты – между добром и злом.

Более позднее стихотворение – ещё проникновеннее, ещё глобальнее, но конкретикой, приближением к «тебе», «твоё»… ещё горче:

***

Ни великий покой, ни уют,

Ни высокий совет, ни любовь!

Посмотри! Твою землю грызут

Даже те, у кого нет зубов.

И пинают, и топчут её

Даже те, у кого нету ног,

И хватают родное твоё

Даже те, у кого нету рук.

А вдали, на краю твоих мук,

То ли дьявол стоит, то ли Бог.

1984

А насколько синхронно мы, будучи порознь и не пересекшись нигде, но вместе ощущали, чувствовали, видели, страдали… Вот оно, «Предчувствие», 1998:

Всё опасней в Москве, всё несчастней в глуши,

Всюду рыщет нечистая сила.

В морду первому встречному дал от души,

И заныла рука, и заныла.

Всё грозней небеса, всё темней облака.

Ой, скаженная будет погода!

К перемене погоды заныла рука,

А душа – к перемене народа.

У такого поэта, жёсткого, дальновидного, прямого до резкостей не могло не быть противников. Вот попробуйте на предельном накале и подобно Юрию Поликарповичу написать такое стихотворение, как «Символ», 1985:

Я – знамя! Вожди подо мною.

Во славе, крови и пыли,

Клянутся моей высотою

Все рати небес и земли.

Я кровь высоко поднимаю,

Но тень я земле отдаю.

И прежде земли покрываю

Погибших во славу мою.

Оно вызывает реплику моей знакомой – старинной ценительницы поэзии: «Опять гипертрофия личности» (и в «Отповеди», 1985 – мол, самооценка очень-очень завышена). А мое мнение: нормально с точки зрения и по факту знамени, как и ответ-отповедь бесталанным любителям примазываться к чужой славе, карьеристам.

Или – «Эпиграмма», 1981:

– Как он смеет! Да кто он такой?

Почему не считается с нами? —

Это зависть скрежещет зубами,

Это злоба и морок людской.

Пусть они проживут до седин,

Но сметёт их минутная стрелка.

Звать меня Кузнецов. Я один,

Остальные – обман и подделка.

Наверное, оскорбительна для многих заключительная строка. Но, положа руку на сердце, многие ли обоснованно могут во весь голос так заявить о себе? А – попробуйте! Услышат ли вас и согласятся?

При углублении знакомства с поэтом у меня в руках оказалась вырезка разгромной статьи о Кузнецове, в частности, об этом стихотворении, а также о произведениях «Мужик», 1984, и, полагаю, между строк – «Фомка-хозяин», 1985, – статьи Юлии Друниной «Лишь одна мера – талант» («Книжное обозрение», № 28, 1986), основанной на моральном кодексе строителя коммунизма. Закаленная военной молодостью в начале 40-х, Юлия Владимировна затем, менее чем через пять последующих десятилетий, не выдержала напора действительности. Неизбежность такой действительности – рост насилия, жестокости, превосходства, а зачастую и торжества, ложного и вредного, – с болью и горечью ещё в 60–70-х предвидел (а не воспевал!) Юрий Кузнецов, рожденный в год начала Великой Отечественной…

Встретившись постфактум с такими сентенциями и отзывами, я только могу предполагать, в какой степени наскоки, нападки, прямая хула на клочки рвали сердце и не обходили поэта бесследно.

А его сердце разрывает боль за родину («Слёзы России», 1965), за несвободу человека («Деревянный журавль», 1967). Он обличает старателей «во вред», «ученых» дурней («Атомная сказка», 1968), продающих народ иуд, вредоносную «гласность», трескотню при пустословии («Откровение обывателя», 1988). Он верит, что его строки откликнутся сторицей в третьем тысячелетии… Однако состояние одиночества – через творчество:

Но русскому сердцу везде одиноко…

И поле широко, и небо высоко.

«Завижу ли облако в небе высоком…», 1970

Земля одна и ты один,

Не забывай об этом…

Из поэмы «Дом», 1972–1973

Я считаю, что главный герой кузнецовского «Мужика» метафорично сопряжен как с неунывающим, непотопляемо-несгораемым русским сказочным Иван-дураком и с мужиком-кормильцем генералов у Салтыкова-Щедрина, так и с Русю-тройкой Гоголя, перед которой расступаются «другие народы и государства», и с темой стихотворения Павла Васильева «Тройка» (1934), коренник («вожак») которой уж давно «…полмира тащит на вожжах!»…

Пятнадцать лет как нет Юрия Поликарповича. Чего добились его оппоненты и где они? А что творится вокруг нас? Он опасался, остерегал, призывал подумать и одуматься:

Зачем мы тащимся-бредём

В тысячелетие другое?

Мы там родного не найдём,

Там всё не то, там всё чужое…

Что мы имеем? Литературное творчество – из кармана авторов. Гранты на выпуск востребованных книг единичны и выборочны. Взываем к спонсорам, если таковые имеются. Тиражи изданий мизерные, и попробуй-ка найди нужное в магазинах и даже библиотеках (искала Ю.П. Кузнецова, Л.И. Бородина – напрасно). Во всемирной паутине на потребу – пышные примитивные «стада». Нависшая угроза глобального искусственного интеллекта. Роботы уже сочиняют стихи, из-за чего есть место курьёзам и даже скандалам («поэт» Б. Сивко), пишут романы, лепят переводы с разных языков. Электронное чтиво заменяет привычные нам книги, осязаемые и тёплые… Агрессивность, разрывы многовековых отношений и связей между людьми, народами, странами…, взрывы, бомбежки – всё шире захват пространства исчадиями зла, вовлечение народов в бездну, в пустоту. И позывные SOS! от Кузнецова к приходу Миллениума и в его начале раздаются тревожней и громче – он не пичкает лукавством и назвал своими именами всё, к чему пришли, что творится на свете:

…………………………………

Не жаль кубанки знаменитой,

Не жаль подкладки голубой,

А жаль молитвы позабытой,

Молитвы родины святой.

Клубится пыль через долину.

Скачи, скачи, мой верный конь.

Я разгоню тоску-кручину,

Летя из полымя в огонь.

«Кубанка», 1996

И спустя пять лет – о витающем вокруг, проникающем из недр Второй мировой (о чём по ее окончании множество людей даже не имело в помыслах!), а оказалось – начавшемся гораздо-гораздо раньше:

***

В этот век, когда наш быт расстроен,

Ты схватился с многоликим злом,

Ты владел нерукопашным боем,

Ты сражался духом и стихом.

В этот день, когда трясет державу

Гнев небес, и слышен плач и вой,

Назовут друзья тебя по праву

Ветераном третьей мировой.

Бесам пораженья не внимая,

Выпьем мы по чарке горевой,

Потому что третья мировая

Началась до первой мировой.

2001

По объемности, пронзительности воздействия Юрий Кузнецов поражает меня даже при упоминании его имени, не говоря о творчестве. Так же как постоянно звучащее в ушах великолепное и непревзойденное «Адажио Альбинони» – произведение Ремо Джадзотто (по реконструкции фрагмента музыки Томазо Альбинони, найденного на развалинах Саксонской библиотеки Дрездена во время Второй мировой войны) в исполнении современного виолончелиста Стефана Хаузера из Хорватии. Пронзённость этой поэзией и этой музыкой непреходящая, в чём вижу настоящее искусство. Оно придает людям силы.

Такой он для меня, «мой Юрий Кузнецов».

О стихотворении Юрия Кузнецова «Атомная сказка»

Строки «Атомной сказки» (1968) Юрия Кузнецова сочетают в себе два разных мира, которым очень трудно уживаться в одном пространстве – мир науки и мир искусства. По мнению многих историков литературы, именно стихотворение «Атомная сказка» стало знаковым в споре «физиков и лириков» в 1960-х годах. Соединение двух миров дало в итоге впечатляющую картину, которая и ныне тревожит душу читателя, – несмотря на то, что лирический герой взят поэтом из, казалось бы, далекого прошлого, из фольклора (конкретно, из сказки о царевне-лягушке).

Эту сказку счастливую слышал

Я уже на теперешний лад,

Как Иванушка во поле вышел

И стрелу запустил наугад.

Мне кажется, что поэт уже в начальной строфе постарался выразить свое мнение в споре о глобальном изменении жизненных ценностей, свою позицию. Современный, теперешний мир – это не сказка, это суровая реальность. И есть ли здесь место для доброты?

Он пошел в направленье полета

По сребристому следу судьбы…

Но кто же такая царевна-лягушка? Это как раз и есть воплощение чего-то доброго и прекрасного, – того, что осталось от прежнего мира. Она прячется от людских глаз, чтобы ей не причинили вреда. Но Иван-дурак одним поступком убивает последний «серебристый» кусочек счастья, превращая волшебную лягушку в самую обычную:

Вскрыл ей белое царское тело

И пустил электрический ток.

Оценка поэтом этого поступка недвусмысленна: «дурак» – это уже не насмешливая фольклорная приставка к имени героя стихотворения, а грубое название его истинной сущности. Он просто дурак, без всякого смеха.

Иван не видит красоту как таковую. Всю природу он воспринимает как некую сущность, состоящую лишь из атомов и молекул. Он однобок в своем мышлении, поэтому поэт и не разделяет его взгляда на жизнь. По мнению Кузнецова, человек, верящий лишь в науку – пустой, недалекий человек.

А что тут такого? – скажет кто-то, – просто вскрытие лягушки… Но поэт смотрит глубже и видит в этом поступке нечто глобальное – а именно, жестокость человека по отношению к природе, к прекрасному. Человек обесчеловечивается, ставя эксперименты над природой. Сказка перестает быть сказкой и становится «атомной» реальностью, где нет места волшебству.

Но ведь при этом человек узнает нечто важное для себя, для людей? Недаром же он улыбается?

И улыбка познанья играла

На счастливом лице дурака.

И на этот вопрос у поэта есть ответ. Да, Иван познал природу лягушки, – но одновременно он разрушил что-то куда более важное для человечества. Правда, герой стихотворения (в силу своей приземленности) этого не понимает. Он улыбается, думая, что познал природу. Но так ли это?

– Здравствуйте, уважаемый Алексей Николаевич! Сегодня хотела бы задать Вам несколько «провоцирующих» вопросов о Юрии Кузнецове. Как Вы считаете, в чём секрет его сегодняшней читаемости? Вообще, какая составляющая таланта продляет жизнь поэзии?

В жизни и творчестве Юрия Кузнецова много загадок. Возьмём навскидку то, что «лежит на поверхности». Например, говоря о смерти своего отца на войне, поэт писал, что если бы не личное ощущение «безотцовщины», трагедия миллионов прошла бы мимо него. Как Вам кажется, действительно ли художнику слова нужно пережить горе в реальности, чтобы по-настоящему понять его и отразить поэтически? Если бы отец поэта остался жив, смогли бы появиться знаменитые кузнецовские стихи о Великой Отечественной? Другой момент: в самом, наверное, известном стихотворении «Атомная сказка» позиция автора не выражена напрямую, создаётся впечатление, что он – наблюдатель. Это приводит к тому, что впервые читая строки «…Сказки», некоторые отождествляют автора с его героем… Это намеренный авторский шаг, по Вашему мнению?

Но, полагаю, достаточно вопросов, давайте перейдём к ответам.

– Уважаемая Ирина Владимировна, едва ли не сразу же я «споткнулся» на Вашем вопросе «Какая составляющая таланта продляет жизнь поэзии?». Я как раз доделываю интервью «Как стать писателем…», и в нем часто, как мантра, повторяется утверждение (лично для меня это – закон), что «талант – это высшее проявление искренности». Таланты прозаика и поэта, я уверен, очень схожи, и это несколько облегчает мою задачу в рассуждениях о Юрии Кузнецове. Правда, при всей кажущейся простоте мое предположение о взаимосвязи таланта и искренности (улыбнусь и повторю, что лично для меня это предположение – закон) все-таки не так легко решаемо, как это может показаться.

Давайте начнем с «Атомной сказки»:

Эту сказку счастливую слышал

Я уже на теперешний лад,

Как Иванушка во поле вышел

И стрелу запустил наугад.

Он пошел в направленье полета

По сребристому следу судьбы.

И попал он к лягушке в болото,

За три моря от отчей избы.

– Пригодится на правое дело! —

Положил он лягушку в платок.

Вскрыл ей белое царское тело

И пустил электрический ток.

В долгих муках она умирала,

В каждой жилке стучали века.

И улыбка познанья играла

На счастливом лице дурака.

Знаете, как бы странно ни звучало, но, на мой взгляд, в этом стихотворении Юрий Кузнецов довольно искренне сопереживает дураку. Улыбнусь: но хотя это сопереживание похоже на нравственное преступление, оно по сути таковым не является. Почему?.. Потому что если бы не было сопереживания, то не было бы и «Атомной сказки».

Кстати, почему сказка называется «Атомной»? В ней нет радиоактивных материалов, а на некое «излучение» похожа разве что «улыбка познанья на счастливом лице дурака». Улыбка – играет. Играют всегда от избытка энергии, как будто излучают ее излишек. А это всё – чем не искреннее счастье?

В итоге получается просто какое-то «облучение счастьем»… Как в секте. Вы приходите к милым людям, вас вдруг окружает море любви, оно пронизывает насквозь. Почти как булавка – пойманную бабочку, но многие просто не обращают на это внимания. Счастье же – и даром!.. Примерно такое же счастье и тоже даром раздавал в «Мастере и Маргарите» на сцене варьете «мсье Воланд».

Теперь давайте проследим путь Иванушки. Он всё сделал правильно: пустил стрелу, пошел следом за ней, нашел лягушку, но вместо того, чтобы поцеловать, вскрыл ей брюхо. Зачем?.. Ради какого-то «правого дела», причем не совсем понятно какого, автор об этом не говорит. А читателю остается только догадываться, что это «дело» довольно мерзкое. Я уже говорил о секте и мне остается тут только добавить, что любовь можно подменить только любовью. И вполне возможно, любовью к некоему «правому делу» или даже «познанью», а не только к модным платьям, как у «мсье Воланда». Низкому иногда мерещится высокое. И даже более того, оно умеет его имитировать.

Теперь о том, почему талант должен быть искренним, а в идеале подниматься к высшей степени искренности. Чтобы не забыть, куда и зачем ты идешь. Вот так поэт пошел рядом с Иванушкой «за три моря», чтобы другой дур… простите!.. Иванушка, прочитав его строки, сравнил «познание» с преодолением. Я имею в виду преодоление, возникающее при необходимости поцеловать любую лягушку. Ведь не сдерешь иначе, чем любовью, лягушачью кожу.

Впрочем, не будем так торопливо оправдывать поэта и взглянем на проблему чуть иначе. Вот следующее стихотворение Юрия Кузнецова – «В воздухе стоймя летел мужик…» На мой взгляд, это просто потрясающие строки:

В воздухе стоймя летел мужик,

Вниз глядел и очень удивлялся

И тому, что этот мир велик,

И тому, что сам не разбивался.

Так-то так. Но он не знал того,

Пролетая над частями света,

Что таким представила его

Дикая фантазия поэта.

Между тем поэт о нём забыл:

Голова на выдумки богата,

А мужик летит среди светил,

И, пожалуй, нет ему возврата.

Между «Атомной сказкой» и «Летящим мужиком», пожалуй, есть четкая логическая внутренняя связь – и лягушке, и мужику «нет возврата». Первую – зарезали, второй – затерялся где-то между звезд. А поэт снова… нет, не злодействует. Он – бездействует.

Теперь снова встаёт вопрос об искренности: есть ли такая ее мера, которая позволяет поэту опускаться на уровень подобного хладнокровного сволочизма? Ведь если искренность не тепла, она превращается в осколки льда, которые режут вены.

А если эта мера искренности все-таки есть, то что она собой представляет: некий скафандр или божественную ауру, которая хранит поэта от зла? Ну, опустился на некое дно зла, побулькал через дыхательный аппарат, понаблюдал за адом – и быстренько наверх.

Мой ответ будет настолько чудовищным, что… не знаю… как говорят в цирке перед коронным номером, «нервных просим удалиться, дамам рекомендуем забраться под кресла, а мужчинам уйти в буфет пить пиво».

Чудовищность начнется с того, что я приведу в качестве примера американский фильм «Матрица». Увы, но автор этих строк иногда посматривает в сторону Америки, а посматривая, не называет граждан США «америкосами». Не говоря уж о том, что мне очень нравятся такие американцы, как Джек Лондон, Марк Твен, О. Генри и многие другие. За исключением, разумеется, Хилари Клинтон и немногих других. В общем, я… как бы это сказать… не то чтобы люблю Америку, я просто пытаюсь быть некой хладнокровной лягушкой, которая не спешит решать вопросы простейшим патриотическим путем по типу «наукобраза» Иванушки.

Теперь прошу прощения у тех, кто не видел фильм «Матрица», и продолжаю. Так вот, в фильме есть эпизод, когда главный герой Нео приходит к прорицательнице Пифии. Ожидая, когда хозяйка примет его, Нео беседует со странным мальчиком, который взглядом, без малейшего усилия, гнет ложки. Потом мальчик говорит Нео, что если и он хочет научиться это делать, Нео должен понять, что ложки не существует.

Не-су-щест-ву-у-у-ет!..

Не понятно?

Признаюсь, мне тоже была не очень-то понятна авторская мысль, но я вдруг уяснил, что гнется не ложка, а что-то другое… Где-то и как-то прогибается сама основа «матрицы». Поэтому и нужно гнуть не ложку, а некую основу за ложкой. Возможно, именно там и находится то, что можно назвать искренностью. И не имеет значения, принимает ли эта искренность форму скафандра, или время от времени она превращается в божественную ауру. Так ли это важно?.. Например, в замечательном фильме Андрея Тарковского «Сталкер» есть эпизод, когда опытный Сталкер ужасается тому факту, что Писатель прошел крохотную часть Зоны, которая должна была неминуемо его убить. Убить стопроцентно. Между тем сам неопытный в деле хождения по Зоне Писатель только пожимает плечами и ничему не удивляется: ну, прошел, и что из этого?..

В общем, искренность и талант как высшая форма ее проявления, – огромная загадка. Ведь иногда человек сам не понимает – причем искренне и к своему счастью! – своей внутренней чистоты (как Писатель из «Сталкера»). А о том, Кто кого и как хранит, наверное, вообще говорить не стоит.

Вот еще одно стихотворение Юрия Кузнецова:

Закрой себя руками: ненавижу!

Вот Бог, а вот Россия. Уходи!

Три дня прошло. Я ничего не слышу

И ничего не вижу впереди.

Зачем? Кого пытался удержать?

Как будто душу прищемило дверью.

Прислала почту – ничему не верю!

Собакам брошу письма – растерзать!

Я кину дом и молодость сгублю,

Пойду один по родине шататься.

Я вырву губы, чтоб всю жизнь смеяться

Над тем, что говорил тебе: люблю.

Три дня, три года, тридцать лет судьбы

Когда-нибудь сотрут чужое имя.

Дыханий наших встретятся клубы —

И молния ударит между ними!

Как вы думаете, стихи – искренние?

На мой взгляд – безусловно. Стихотворение было написано в 1968 году, Юрию Кузнецову в то время было двадцать семь лет (ах, молодость!), и (поправьте, если я ошибаюсь) стихотворение посвящено женщине.

Это стихотворение не только искреннее, но и откровенно злое?

Не спешите с ответом. Вспомните о «ложке», которой не существует. Предвидя чье-то возмущение, мол, поэт, поскольку он написал стихи – есть, женщина, поскольку стихи посвящены ей – тоже имеется, и даже молния между «клубами дыханий» – есть, то и зло, естественно, существует.

Улыбнусь: ах, как просто, как легко, как вдохновенно быть Иванушкой!..

Нужно просто время от времени пересчитывать «ложки» – вдруг пропала парочка? – препарировать если не лягушек, то чувства поэта и ставить ему нелицеприятные моральные оценки.

Вам мало зла?.. Вот вам еще:

Я пил из черепа отца

За правду на земле,

За сказку русского лица

И верный путь во мгле.

Вставали солнце и луна

И чокались со мной.

И повторял я имена,

Забытые землёй.

Если мне не изменяет память, злобный хан Кюря еще в позапрошлом тысячелетии сделал чашу из черепа князя Святослава. Примерно так же поступил поэт Юрий Кузнецов, с той лишь разницей, что сделал чашу из черепа отца.

И, кстати говоря, физиология в этом стихотворении почти присутствует. Если зубы – часть черепа, то Юрий Кузнецов касается своим черепом черепа отца. Кость соприкасается с костью. И если «гнуть» только поэтические «ложки», то есть говорить только о том, о чем напрямую говорит поэт, то это уже прикосновение к трупу, и в этом определенно есть что-то болезненное. Но поэт работает не с трупами, а со словом, и он не гнет «ложки» усилием воли, а преобразует основы «матрицы». В стихотворении речь идет о глубочайшем, на уровне человеческой основы (кости), внутреннем соприкосновении двух людей – отца и сына. Примерно так же корень прикасается к корню. Отца нет в живых, он погиб на войне. Тем не менее Юрий Кузнецов говорит о физическом контакте… Зачем? А затем, что он ему нужен. Нужен обостренно, и так, как это может случиться только в момент осознания безвозвратности потери.

Есть не только крик родившегося и заявляющего о себе живого существа «Аз есмь!», есть еще и очень простая истина: «Человеку нужен человек». Живой человек. А еще прикосновение – глубинное, почти равное Божьему, обнажающее правду и имена, которые освещают темноту времен. Ведь история немыслима без имен, как не мыслим без имени сам человек. Вспомните «сталкеровского» Писателя, которого я упомянул чуть выше. Юрий Кузнецов проходит тем же путем – через Смерть. Но – вдумайтесь! – поэт говорит о «сказке русского лица», а не об обнаженной лицевой кости черепа, которую должен бы был видеть. Плоть – только «ложка», а основа «матрицы», хотя и называется сказкой, на самом деле и есть самая настоящая, пусть и скрытая, реальность. Так побеждается время, понимаете?.. Ведь иначе нельзя победить Смерть. Нет, она побеждается не только и не столько сказкой, сколько тем, что воссоздаются человеческие, живые лица.

Вернемся к стихотворению «Закрой себя руками: ненавижу!..»

Вам не кажется странным его начало?

Мне, безусловно, да. Ну, например, когда человек хочет ударить другого по лицу, он не советует своей жертве закрыть руками лицо. Скорее наоборот, человек, если он действительно хочет ударить, попытается сделать это неожиданно и резко – не щадя. В стихотворении Юрия Кузнецова – всё наоборот. Он просит женщину уйти. Собаки терзают письма женщины, но – ни в коем случае! – ни ее саму. Поэт вообще не хочет причинять женщине боли. На мой взгляд, тут просто невозможно не улыбнуться: поэт обещает кинуть дом, сгубить молодость и вырвать себе губы, которые говорили о любви. В общем, «всё сам, всё сам!..» Всё плохое будет происходить только с ним.

На мой взгляд, это просто юность, напрочь – до полной невинности – лишенная жестокости. Но Юрий Кузнецов, как любой юнец, любил попугать словами. И ему веришь, – потому что он талантлив и умеет быть искренним – пока не начинаешь вглядываться в эти слова. Например, первое, что я увидел, читая строки Юрия Кузнецова, – женщину, вскинувшую руки, чтобы защитить свое лицо. Простой вопрос: какой мерзавец способен ударить такую женщину?.. Ну, разве что откровенный фашист. И если бы это случилось на самом деле, я думаю, что Юрий Кузнецов был бы первым, кто бросился ей на помощь.

Вся его жестокость заключается только в том, что поэт скрывает лицо женщины, но не потому, что боится сам ударить, а потому, что хочет забыть. Правда, он делает это более чем наивно, говоря о тридцати годах и о том, что даже спустя такое большое время «между клубами» ударит молния. Вот такая «наэлектризованная» забывчивость длиной в треть столетия, которую может пообещать только ребенок.

Знаете, на мой взгляд, это удивительно добрые, удивительно теплые, хотя и «громоподобные» стихи. Наверное, в этом и заключается феномен Юрия Кузнецова. Он – не тот, кем может показаться между – сознательно! – порой шершавых, порой холодных, а порой жестоких и прямых слов. Снова улыбнусь: у него же слова как лопата, как инструмент, с помощью которого он уходит в глубину: летят комья земли, вспыхивает на солнце отточенное лезвие, и мы видим взмокшую, обтянутую мокрой рубахой спину. На что нужно смотреть и как всё это нужно оценивать? Да и вообще, зачем это копание, ведь тут раньше, казалось бы, никто ничего не прятал.

Но…

Я покрылся живыми сетями,

Сети боли, земли и огня

Не содрать никакими ногтями —

Эти сети растут из меня…

Человек начинается с самого себя. Он многое теряет и находит внутри самого себя. И работу тоже он начинает с себя.

Тут мне хотелось бы сказать несколько слов о «поэзии вообще». Знаете, есть такая теорема математика Гёделя, о которой очень много говорят и спорят кибернетики, физиологи, физики и философы. И все они (конечно, очень условно!) «переводят» ее на собственный общедоступный язык.

Вот наиболее нейтральный вариант описания этой теоремы, найденный в интернете: «Теорема Геделя – это теорема о свойствах конкретной формальной системы – арифметике Пеано (один из способов аксиоматического описания натуральных чисел). Теорема утверждает, что в арифметике Пеано существует формула, которую нельзя ни доказать, ни опровергнуть средствами самой арифметики…»

Конец цитаты.

И всё!.. Казалось бы, только арифметика. Но, повторюсь, у этой теоремы есть масса «переводов» от ученых самых разных специальностей. И – улыбнусь! – наверное, они не могут быть правы все и сразу.

Поэтому я не говорю о правомерности своего предположения. Я просто говорю, что кое-кто переводит теорему Гёделя так: «чтобы доказать, что система непротиворечива, нужно выйти за рамки этой системы». Возможно, это напоминает анекдот с чемоданом, внутри которого находится ключ от чемодана. Чтобы у ключа появился некий «смысл», его нужно достать из чемодана, но поскольку чемодан закрыт, сделать это невозможно.

Теперь собственно о поэзии. Я думаю… простите, забыл!.. я не думаю, я только предполагаю, что поэзия имеет что-то общее с теоремой Гёделя. Тут дело даже не в том, что поэзия создает некий «чемодан» и «ключ» в нем, а еще и в том, что – возможно, только на мой взгляд! – поэзия стоит сразу за верой в Бога по жажде выйти из системы. Без этой жажды разорвать растущие изнутри человека сети немыслимы ни вера в Бога, ни поэзия, и Юрия Кузнецова нужно (и можно) понимать, только принимая в себя даже не систему, в которой он жил, а его жажду.

ВИНА

Мы пришли в этот храм не венчаться,

Мы пришли этот храм не взрывать,

Мы пришли в этот храм попрощаться,

Мы пришли в этот храм зарыдать.

Потускнели скорбящие лики

И уже ни о ком не скорбят.

Отсырели разящие пики

И уже никого не разят.

Полон воздух забытой отравы,

Не известной ни миру, ни нам.

Через купол ползучие травы,

Словно слёзы, бегут по стенам.

Наплывают бугристым потоком,

Обвиваются выше колен.

Мы забыли о самом высоком

После стольких утрат и измен.

Мы забыли, что полон угрозы

Этот мир, как заброшенный храм.

И текут наши детские слёзы,

И взбегает трава по ногам.

Да! Текут наши чистые слёзы.

Глухо вторит заброшенный храм.

И взбегают ползучие лозы,

Словно пламя, по нашим ногам.

Если кого-то смущает диковатое «Полон воздух забытой отравы, Не известной ни миру, ни нам…», я напомню старое выражение «Религия – опиум для народа». Ну, а опиум, как известно – отрава.

А еще поэт несколько раз говорит о ползущих по ногам травах… То есть о земном, которое побеждает небесное, если человек забывает о последнем. Вот вам и снова – сети.

И вся жажда Юрия Кузнецова.

– Спасибо за интересные и глубокие ответы, Алексей Николаевич! Журнал «Парус» благодарит Вас за участие в разговоре о Юрии Кузнецове и, по сложившейся традиции, желает вдохновения и удачи!

Вопросы задавала Ирина КАЛУС

К 250-летию со дня рождения И.А. Крылова

О баснях Ивана Андреевича Крылова не скажешь: это памятник русской литературы. Это произведения живой, цветущей до сего дня отечественной поэзии. А ведь Крылов был современником Фонвизина и Радищева, Державина и Карамзина. На их строках лежит печать достославной старины, их язык, обретавший черты нынешнего языка, все же еще далеко не крыловский, не пушкинский. Кажется невероятным, что всего лишь за двадцать лет до вступления баснописца в русскую литературу творил В. Тредьяковский, стихи которого: «Рцы, черноокая, любишь ли мя?» – для сегодняшнего читателя нужно переводить почти как стихи иностранные: «Скажи, черноокая, любишь ли меня?» И даже Г. Державин, старший современник Крылова, при всей звучной полновесности и смелой обыденности его языка, оставался в плену тяжелого классицизма:

Краса пирующих друзей,

Забав и радостей подружка,

Предстань пред нас, предстань скорей,

Большая сребряная кружка.

Не сочтем ли мы эти лирические строки, с тогдашним синтаксисом и фонетикой, «преданьем старины глубокой»?

И вдруг воспитанный на этих образцах И. Крылов заговорил языком, кажется, не принадлежавшим восемнадцатому веку, а взятым из будущего, пушкинского девятнадцатого, а то и из двадцатого и двадцать первого столетий:

На ель Ворона взгромоздясь,

Позавтракать было совсем уж собралась,

Да призадумалась…

.....................................................................

Ягненок в жаркий день зашел к ручью напиться;

И надобно ж беде случиться,

Что около тех мест голодный рыскал Волк.

Ягненка видит он, на добычу стремится…

Чем же объяснить такое чудо? Неужели просто филологическим экспериментом, смелым употреблением в стихах просторечных слов и выражений, разговорной интонации? Нет, новаторство Крылова было не поверхностным, а глубинным.

Он не просто изменил язык русской поэзии, он дал ей широту, вывел ее из литературных салонов, обществ любителей словесности, университетских кружков на российский простор, вместивший скудные крестьянские поля, курные избы, тележные проселки, почтовые и ямщицкие тракты, губернские и уездные города. Право голоса вдруг получила простонародная Россия, ранее только сочинявшая как бы втайне и передававшая из поколения в поколение изустно сказки, былины, песни, легенды. В баснях Крылова нашел прибежище не только язык этих народных творений, но и сокровенные чувствования, мысли и надежды простого люда, его оценки событий – государственных и частных, общественных и бытовых, его нравственные постулаты, его укорененный в веках взгляд на все и вся. Это было неожиданно ново, дотоле невиданно. И это было так естественно для русской души, так присуще ей, сродненно с нею, что современник баснописца воспринял его речь как до времени укрытое родное слово, как сокровище, всегда принадлежавшее народу, но до срока упрятанное в добрые кладовые. А вынутое на свет, оно стало незаменимым, необходимым во всякое мгновенье. По рассказам современников Крылова, после сражения русской армии под селом Красным, где Наполеон был окончательно разбит и откуда начал свое бегство из России, Кутузов прочел перед офицерами басню «Волк на псарне». При словах:

«Ты сер, а я, приятель, сед,

И Волчью вашу я давно натуру знаю», —

Михаил Илларионович снял головной убор и выразительно указал на свои седины. Иные, более точные, слова судьба едва ли могла подсказать великому полководцу…

***

Каждый великий русский поэт дорог нам неповторимостью, оригинальностью своей личности и творчества. В этом смысле И. Крылов вызывает не просто интерес, а изумление. Жизнь его с самого начала вобрала в себя столько неожиданных обстоятельств, редких приключений, что сама по себе могла бы стать канвой увлекательной книги.

Начнем с того, что его раннее детство прошло в местах, связанных с восстанием Пугачева. А. Пушкин, собирая материалы для своей «Истории Пугачевского бунта», счел необходимым побеседовать с Иваном Андреевичем; он оставил запись под названием «Показания Крылова (поэта)». Рассказ баснописца о своем отце Андрее Прохоровиче, капитане, служившем во времена бунта в Оренбургской губернии, помог Пушкину уточнить эпизоды, о которых не упоминалось в документах.

В четвертой главе своего исторического труда поэт написал об осаде бунтовщиками Яицкого городка и о коменданте крепости Симонове: «Симонов оробел; к счастью, в крепости находился капитан Крылов, человек решительный и благоразумный. Он в первую минуту беспорядка принял начальство над гарнизоном и сделал нужные распоряжения». Мятежники захватили городок, но не смогли взять крепости, отделенной от посада рвом и высоким валом. «Пугачев скрежетал, – повествовал Пушкин. – Он поклялся повесить не только Симонова и Крылова, но и все семейство последнего, находившееся в то время в Оренбурге. Таким образом, обречен был смерти и четырехлетний ребенок, впоследствии славный Крылов».

Первый публикатор записи, сделанной поэтом со слов Ивана Андреевича, Ю. Оксман высказал предположение, что отец баснописца стал прообразом коменданта Белогорской крепости Миронова из пушкинской повести «Капитанская дочка».

Слава Богу, Андрей Прохорович избежал участи Миронова, вышел в отставку и поселился в Твери. Уже в восемь лет его сын пошел на службу подканцеляристом в уездный суд. А через два года отец умер, оставив в нищете жену и двух сыновей. Грамоту юный Крылов освоил в доме своих тверских благодетелей помещиков Н. и П. Львовых.

Тринадцати лет подканцелярист, не уведомив начальство, сбежал в Петербург и, видимо, благодаря покровительству живших там сослуживцев отца, поступил в Казенную палату. Чиновником Иван был плохим, так как уже в этом отроческом возрасте стал писать для театра и все мысли его были заняты сочинительством. К девятнадцати годам Крылов оказался автором комических опер «Кофейница» и «Бешеная семья», трагедий «Клеопатра» и «Филомела», комедий «Сочинитель в прихожей» и «Проказники», перевода текста популярной французской оперы «Инфанта». Его талант высоко оценили знатоки театра – известный актер, режиссер и переводчик И. Дмитревский, популярные в то время драматические артисты П. Плавильщиков и С. Сандунов. Когда юный Крылов пришел к петербургскому издателю и книготорговцу Брейткопфу со своей «Кофейницей», тот согласился купить ее за немалую сумму – шестьдесят рублей (в Казенной палате вундеркинд получал девяносто рублей в год). При этом немец предложил получить гонорар на выбор: деньгами или книгами. Молодой автор выбрал книги. К сундуку драгоценных фолиантов, оставленных ему отцом, который сумел приобрести их в своей армейской скудной жизни, он прибавил тома Мольера, Расина и Буало.

Словом, в девятнадцать лет Иван Крылов уже был известен в театральных кругах Петербурга. Но его житейская и творческая энергия не знала удержу. Он задумал издание, о котором сейчас можно сказать словами из пушкинской сказки: «не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку». Журналом издание назвать было нельзя, потому что это было сатирическое произведение одного автора, разбитое на ежемесячные выпуски; но и книгой с продолжением его тоже нельзя было именовать, так как на издание, как на журнал, объявлялась подписка и периодичность его гарантировалась. Журнал (так все же стали называть в литературоведении крыловское детище) назывался мудрено: «Почта духов, или Ученая, нравственная и критическая переписка арабского философа Маликульмулька с водяными, воздушными и подземными духами».

Крылов нашел чудную форму для своего сатирического романа. Вездесущие духи, от которых ничто не может укрыться ни под водой, ни под землей, ни в воздухе, рассказывают философу Маликульмульку все интересное о жизни в волшебных мирах. И тамошние порядки почему-то оказываются очень похожими на те, что царят в Российской империи. Глупость, невежество, мздоимство, казнокрадство процветают в экзотических палестинах так же, как и в привычном глазу отечестве.

Сатирики на Руси считались опасней Пугачевых. После восьмой, августовской, книжки выпуск «Почты духов» прекратился.

Но Иван Андреевич приобрел опыт издателя. Вскоре он вместе с поэтом и драматургом А. Клушиным и упоминавшимися уже И. Дмитревским и П. Плавильщиковым основал типографию «Крылов с товарищи» и начал выпускать новый журнал – «Зритель». В газетном оповещении говорилось, что в журнале будут помещаться «как сатирические, критические, так и стихотворные сочинения, подражания и переводы». Печатались тут, в основном, лишь сами учредители, говоря современным языком. Но в историю русской литературы «Зритель» вошел прочно: здесь были опубликованы два произведения И. Крылова, укрепившие его славу сатирика, – язвительная «Похвальная речь в память моему дедушке…» и не менее резкая повесть «Каиб», находчиво названная автором «восточной».

Герой первого сочинения, «дедушка», имел тысячу необходимых дворянину дарований. Например, умение пересечь две тысячи крепостных «в год два-три раза с пользою». Или умение «созидать великолепные пиры», когда «на сто верст вокруг его деревень нет ни корки хлеба, ни чахотной курицы». А герой крыловской повести, восточный государь Каиб, был известен в мире тем, что «тысячи попугаев говорили в его клетках скоропостижные вирши; многие из сих попугаев были красноречивее его академиков, хотя академия Каибова почиталась первою в свете потому, что ни в какой академии не было такого богатого набора плешивых голов, как у него, и все они читали по толкам [1], а иногда очень четко писали к приятелям письмы… Календарь Каибова двора был составлен из одних праздников, и будни были там реже, нежели именины Касьянов» [2]. На двести лет вперед заглянул Крылов: в России и теперь – то же самое…

Конечно, и это издание не могло долго продержаться. Его закрыли после одиннадцатого номера. Казалось, Крылова нельзя было остановить. Уже в следующем году он с А. Клушиным, теперь вдвоем, начал выпускать новый журнал – «Санкт-Петербургский Меркурий». Меркурий, как известно, бог торговли, покровитель путешественников. Он благоволил и к любителям красноречия, иносказаний. С помощью этого искусства И. Крылов продолжал говорить неприятную правду сильным мира сего. Он напечатал в журнале «Похвальную речь науке убивать время», другие сатирические произведения. На этот раз дело кончилось вызовом владельцев журнала в царский дворец и беседой с самой Екатериной II.

Императрица, напуганная французской революцией и казнью короля Людовика XVI, уже не играла роль покровительницы искусств и поклонницы Вольтера. Однако со смелыми авторами «Меркурия» она не стала поступать так, как, скажем, с Радищевым, который был сослан в Сибирь, или с Новиковым, заточенным в Петропавловскую крепость. Она явила милость, которую можно назвать изощренно хитроумной: Клушину предложила полечиться за границей, а Крылову – печатать журнал в типографии императорской Академии наук, под присмотром властей. Это было равносильно закрытию издания. Крылов лишался напарника, без которого не мог выпускать журнал, и собственной типографии, которая приносила средства для издания. «Меркурий» закатился.

Следующие десять с лишним лет Иван Андреевич жил вне столицы, отойдя от ее литературной жизни. Он принял предложение князя С. Голицына быть его личным секретарем и уехал в родовое имение этого отставного сановника, в село Казацкое на Украине. Эти годы не были для Крылова творчески плодотворными (он написал лишь одну «шуто-трагедию» «Подщипа, или Трумф»), но, возможно, именно тогда окончательно созрела его душа, определился его гений. Не получив в детстве и юности систематического образования, здесь, в тиши, Крылов наверстал упущенное и явился в новом, девятнадцатом, веке человеком, равным лучшим умам той эпохи.

Современники и раньше удивлялись, как разносторонне и щедро одарила его талантами природа. Он хорошо знал не только русскую, но и зарубежную литературу. Свободно владея французским, освоив английский, немецкий и итальянский языки, Крылов прочитывал все значительное, что появлялось в европейской литературе, интересовался мировой философией и историей. Его всегда занимала словесность античная, и чуть позже он выучил древнегреческий язык, чтобы переводить Гомера.

О необычайном математическом даре его ходили легенды. О других талантах Крылова вспоминал поэт, критик и издатель Петр Плетнев: «Счастливые способности помогли ему выучиться рисовать и играть на скрипке. Лучшие наши живописцы впоследствии выслушивали суждения его о своих работах с доверенностью и уважением. Как музыкант он в молодые лета славился в столице игрою своею на скрипке и обыкновенно участвовал в дружеских квартетах первых виртуозов». Об этих концертах Александра Смирнова-Россет, с которой дружили чуть ли не все знаменитые писатели того времени, говорила: «Это был праздник наших ушей».

Но, пожалуй, только в провинции мог получить Иван Крылов то богатство, которое у писателя накапливается подспудно, незаметно и которое напитывает его творчество живыми соками. Это богатство – живописный народный язык, разнообразие и подлинность народного бытия.

Еще в Твери, по свидетельству земляков Крылова, он «посещал с особенным удовольствием народные сборища, торговые площади, качели и кулачные бои, где толкался между пестрою толпою, прислушиваясь с жадностью к речам простолюдинов. Нередко сиживал он по целым часам на берегу Волги, против платомоек, и, когда возвращался к своим товарищам, передавал им забавные анекдоты и поговорки, которые уловил из уст словоохотливых прачек, сходившихся на реку с разных концов города…»

Это очень похоже на пристрастие Пушкина в дни его михайловской ссылки. Тот тоже ходил на ярмарки к Святогорскому монастырю, часами мог слушать крестьянские разговоры, любил вечера с няниными сказками и байками о старине. Приобщившись к живой и волшебной речи, он советовал позже вступающим в литературу: «Кстати, о Крылове. Вслушивайтесь в простонародное наречие, молодые писатели, – вы в нем можете научиться многому, чего не найдете в наших журналах».

В имении Казацкое, как раньше в уральском городке, и на тверской окраине, и в петербургских предместьях, где ютились безденежные молодые литераторы и актеры, Крылов свободней чувствовал себя с простолюдинами, охотней сиживал во дворах, чем в гостиных. Его сатирический дар, проявившийся с художественным блеском в комедиях и прозаических сочинениях, соединился тут, в провинции, как живой и сильный росток, посаженный в плодородную землю, с новыми впечатлениями жизни: с неповторимыми характерами, с оригинальными чертами национального бытия, вековыми традициями, запоминающейся самобытной речью. Все это вошло потом в драматургию его басен.

Но прежде чем мы перейдем к ним, еще раз подчеркнем. Написанное Крыловым до басен – это сочинения, достойные его Божьего дара, так ярко проявившегося потом в новом жанре. Современники баснописца считали, что его гений обнаружился уже в ранних сатирических произведениях, и жалели, что Крылов оставил прозу и драматургию, в которых приближался к высочайшим вершинам.

Упоминавшийся П. Плетнев, критик глубокий, писал по этому поводу:

«Разнообразие предметов, до которых он касается, выбор точек зрения, где становится как живописец, изумительная смелость, с какою он преследует бичом своим самые раздражительные сословия, и в то же время характеристическая, никогда не покидавшая его ирония, резкая, глубокая, умная и верная, – все и теперь еще, по истечении с лишком полустолетия, несомненно свидетельствует, что перед вами группы, постановка, краски и выразительность гениального сатирика. Крылов этим одним опытом юмористической прозы своей доказал, что, навсегда ограничившись впоследствии баснями, он опрометчиво сошел с поприща счастливейших нравописателей. Тут он и языком русским далеко опередил современников…»

***

А как встретился Иван Андреевич со своим звездным жанром?

В 1806 году, приехав в Москву, Крылов подружился с известным тогда баснописцем Иваном Дмитриевым. По его совету молодой драматург, прозаик и поэт (а Крылов писал и стихи – любовные мадригалы, переложения псалмов и т.д.) перевел с французского басни Лафонтена «Дуб и Трость», «Разборчивая невеста», «Старик и трое молодых». Дмитриев нашел их очень удачными. В том же году они были напечатаны в журнале «Московский зритель». И хотя тогда же Крылов создал свои самые популярные комедии «Модная лавка» и «Урок дочкам», поставленные на сцене Петербургского императорского театра, басня стала его главным творческим увлечением. Уже через три года он выпускает первую книгу своих удивительных сочинений.

Жанр басни был одним из распространенных в русской литературе. Кто только не писал иносказательных произведений в стихах: В. Тредьяковский, М. Херасков, А. Кантемир, Д. Фонвизин, И. Хемницер, И. Дмитриев, В. Пушкин (дядя великого поэта), А. Измайлов, Н. Львов, анекдотически известный граф Хвостов и автор «непечатных» стихов И. Барков… Кажется, не было заметного стихотворца, который бы не баловался баснями. Огромную популярность имели в России произведения французского поэта Лафонтена, использовавшего в своем творчестве чуть ли не все сюжеты древнегреческих сатириков Эзопа, Федра и других. Так что Иван Андреевич ступил на стезю, хорошо утоптанную стихотворцами. А на исхоженной тропе, в отличие от целины, трудней оставить свой глубокий след. Но талант руководствуется не расчетом, не здравым смыслом, а чем-то другим, ему одному ведомым.

Баснописцев был легион, а все взоры вдруг обратились на одного. Это не преувеличение. Пару лет спустя книга Крылова, дополненная новыми творениями, вышла уже двумя изданиями. В последующие годы собрание крыловских басен, пополняясь, выходило в свет все нарастающими тиражами: три тысячи экземпляров, шесть, десять… Издатели стали готовить для сочинений Ивана Андреевича черно-белые и цветные литографические иллюстрации, выбирали для этих книг первоклассную бумагу. Лучший тогда издатель и книготорговец Смирдин одним из первых понял, какой золотой рудник он может разработать, взявшись за выпуск крыловских шедевров. Он пошел на то, что ошеломило и конкурентов, и писателей: купил у автора за большие деньги единоличное право издавать в течение десяти лет басни Ивана Андреевича. Сделка принесла ему огромные доходы: Смирдин выпустил за этот срок сорок тысяч экземпляров книг «русского Лафонтена», и все они быстро разошлись. Наконец, сам автор поверил в чудо своей популярности и напечатал еще двенадцать тысяч экземпляров своих сочинений, разумеется, не прогадав на этом.

Современники Крылова писали, что его читала вся Россия. Поэт К. Батюшков, находившийся на военной службе, сообщал: «…в армии его басни все читают наизусть. Я часто их слышал на биваках с новым удовольствием». И уже выйдя в отставку, в письме из Одессы просил передать Крылову: «Скажи, что басни его здесь в великом употреблении». Именно успех сатирика заставил А. Пушкина сказать: «Басни… читают и литератор, и купец, и светский человек, и дама, и горничная, и дети». Без чародея жанра тут, конечно, не обошлось.

Но в чем же притягательность крыловских басен, заставившая Россию покупать их нарасхват, приковавшая к ним внимание вельможи и ямщика, старого мещанина и дворянского отрока?

Поэты – современники Крылова сочиняли иносказательные, нравоучительные стихотворения (так определяет слово «басня» толковый словарь) согласно правилам того времени – рассудочно, часто тяжеловесно, сложившимся к той поре языком. Крылов же создал принципиально новый вид басни: подлинно народный, живо и достоверно передающий особенности мышления и речи простого мужика. В крыловской басне все: и приметливость, и лукавство, и соленая шутливость, и немногословие русского крестьянина – явилось в незамутненной подлинности, характерности, привлекательности.

Давайте сравним то, что сочинялось до Крылова и в его пору, с образцами Ивана Андреевича. Вот Антиох Кантемир, басня «Ястреб, павлин и сова»:

Говорят, что некогда птичий воевода

Убит быв, на его чин из воздушного рода

Трое у царя Орла милости просили,

Ястреб, Сова и Павлин, и все приносили,

Чтобы правость просьб явить,

правильны доводы.

Ястреб хвастался своей храбростью, Павлин – пригожестью перьев, а Сова – недремностью ока. Орел выбрал на воеводство Сову. Ее ночное бденье показалось царю птиц предпочтительнее и смелости, и внешней красоты двух других претендентов. Заканчивается басня назидательным выводом:

Таков воевода

Годен к безопасности целого народа.

Приведу еще одну басню, на этот раз Ивана Хемницера, считавшегося мастером такого жанра. Его сочинение называется «Лев, учредивший совет».

Лев учредил совет какой-то, неизвестно,

И, посадя в совет сочленами слонов,

Большую часть прибавил к ним ослов.

Хотя слонам сидеть с ослами несовместно,

Но Лев не мог того числа слонов набрать,

Какому прямо надлежало

В совете этом заседать.

............................................................

Он вот как полагал

И льстился:

Ужли и впрямь, что ум слонов

На ум не наведет ослов?

Однако, как совет открылся,

Дела совсем другим порядком потекли:

Ослы слонов с ума свели.

Ясно, что здесь нет тех поэтических достижений, которыми отмечены басни Крылова. Нет живой разговорной интонации, сочности и меткости языка, звучной аллитерации. И самое главное – нет того нравственного, духовного начала, которое не только проверено житейским, бытовым опытом народа, а словно бы вызрело в русском сознании за многие столетия, стало правилом души, чертой национального характера. Все это есть у Крылова. И для примера не нужно выбирать какую-то характерную басню, бери любую, ставшую классической. Скажем, вот эту:

ОСЕЛ И СОЛОВЕЙ

Осел увидел Соловья

И говорит ему: «Послушай-ка, дружище!

Ты, сказывают, петь великий мастерище.

Хотел бы очень я

Сам посудить, твое услышав пенье,

Велико ль подлинно твое уменье?»

Тут Соловей являть свое искусство стал:

Защелкал, засвистал

На тысячу ладов, тянул, переливался;

То нежно он ослабевал

И томной вдалеке свирелью отдавался,

То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался.

Внимало все тогда

Любимцу и певцу Авроры:

Затихли ветерки, замолкли птичек хоры,

И прилегли стада.

Чуть-чуть дыша, пастух им любовался

И только иногда,

Внимая Соловью, пастушке улыбался.

Скончал певец. Осел, уставясь в землю лбом:

«Изрядно, – говорит, – сказать неложно,

Тебя без скуки слушать можно;

А жаль, что не знаком

Ты с нашим петухом;

Еще б ты боле навострился,

Когда бы у него немножко поучился».

Услыша суд такой, мой бедный Соловей

Вспорхнул и – полетел за тридевять полей.

Избави, бог, и нас от этаких судей.

По этой басне, как и по десяткам других, можно хорошо представить, в чем мастерство Крылова. Тут чудесно нарисован «характер» главного героя. Видишь на месте Осла надутого, считающего себя непогрешимым человека, может быть, чиновника, который «управляет» искусством. Его тон в разговоре с певцом полей – покровительственный, барский, его «ослиные» суждения – невежественны, глупы. В отличие от рассудочных строф других баснописцев стихи Крылова дышат подлинной поэзией. Рассказ о том, как Соловей «являет свое искусство», написан великим мастером:

То нежно он ослабевал

И томной вдалеке свирелью отдавался,

То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался.

В двух первых строках частое повторение буквенных сочетаний «ел», «ев», «ся», «ле», «ель», «ал» словно воспроизводит звуки свирели, тонкие и нежные; наоборот, третья строка с ее сочетаниями «др», «др», «ро», «ра» похожа на музыкальную «дробную» россыпь.

И так – во многих баснях. Недаром актеры вот уже двести лет с упоением исполняют басни Крылова – есть возможность показать свое искусство во всем блеске!

***

В разговоре о басне общим местом стала тема: бродячие сюжеты. В жанре назидательного стихотворения они особенно часты. Начав с переводов басен Лафонтена, И. Крылов затем и в собственных, оригинальных сочинениях этого жанра нередко использовал сюжеты, восходящие к притчам древнегреческих мудрецов. Предосудительно ли это?

Бродячие сюжеты известны и в других родах мировой литературы – прозе и драме. Достаточно вспомнить наиболее широко известные примеры – историю доктора Фауста или похождения ловеласа Дон Жуана. Что касается баснописцев разных эпох и стран, то они особенно охотно использовали сатирические сюжеты, пришедшие из глубины веков. Может быть, потому, что предшественники очень зорко подметили ситуации, в которых проявляются типичные пороки человеческой души: жадность, невежество, низкопоклонство, трусость и т.д. Стоило ли выдумывать анекдотичные положения, позволяющие живописно и образно представить в смешном свете порок, если они уже найдены мировой литературой?

На первый взгляд, кажется, что такое заимствование похоже на обработку чужого текста и, следовательно, произведение нельзя назвать самостоятельным. Однако под пером национального поэта, настоящего мастера слова смешной случай, описанный литератором другой земли и другой эпохи, преображается, обрастает подробностями, которые характерны для природы, народного характера, традиций и быта этой, уже иной, страны. Анекдот тот же, а весь колорит другой. Достаточно сравнить басни Эзопа, Лафонтена и Крылова, имеющие схожие сюжеты, чтобы увидеть это.

Возьмем нравоучительную историю Эзопа «Ворон и лисица»: «Ворон унес кусок мяса и уселся на дереве. Лисица увидела, и захотелось ей заполучить это мясо. Стала она перед вороном и принялась его расхваливать: уж и велик он, и красив, и мог бы получше других стать царем над птицами, да и стал бы, конечно, будь у него еще и голос. Ворону и захотелось показать ей, что есть у него голос; выпустил он мясо и закаркал громким голосом. А лисица подбежала, ухватила мясо и говорит: “Эх, ворон, кабы у тебя еще и ум был в голове, – ничего бы тебе больше не требовалось, чтобы царствовать”. Басня уместна против человека неразумного» (Перевод М. Гаспарова).

Можно ли утверждать, что Крылов в своей басне «Ворона и Лисица» сделал всего лишь перевод или обработку эзоповского текста? Разумеется, нет. Тут и доказывать, в общем-то, нечего. У Эзопа – назидательная притча, некая канва для художественного произведения. Древнегреческий автор не придает особого значения художественным деталям; его слог, по современному говоря, информационный – экономно лаконичный и точный. Сила притчи – в ее мудрости, непререкаемой истинности.

Не то у Крылова. Его басня «Ворона и Лисица» – это маленькая пьеса, в которой действуют очень колоритные, легко узнаваемые в жизни персонажи. У них, как и у людей, есть собственные черты характера, есть слабости и пороки, которые и стали объектом осмеяния. Описывая поведение персонажей, автор поступает, как подлинный мастер: он ищет точные и яркие мазки, чтобы выпукло показать и живую индивидуальность своих героев, и их типичность.

Мы уже убедились в художественном мастерстве Крылова, ведя речь о басне «Осел и Соловей». Продолжить этот разговор дает право и басня «Ворона и Лисица». Вспомните, как, сладко сюсюкая, Лисица уговаривает Ворону подать голос:

Спой, светик, не стыдись!

Что, ежели, сестрица,

При красоте такой и петь ты мастерица, —

Ведь ты б у нас была царь-птица!

Подобрать так виртуозно свистящие и цокающие слова, передавая елейный монолог Лисицы, может только редчайший мастер. Как, впрочем, и найти звуковую окраску вороньего «голоса»:

Ворона каркнула во все воронье горло…

Четырежды повторенное «ор» и «ар» – это как эхо; каркнула-то глупая Ворона один раз, а эхо летит долго и гулко. Оно еще звучит в ушах, а мы уже знаем – из энергичной заключительной строки – конец всей истории:

Сыр выпал – с ним была плутовка такова.

После чтения любой басни Крылова художественно нарисованная картина стоит перед глазами, и ее смысл, подсказанный ею вывод становятся итогом наглядного урока, увиденной поучительной сцены. Вот и здесь, в этой басне, после живой сцены надолго, может быть, навсегда, запомнишь главные строки:

Уж сколько раз твердили миру,

Что лесть гнусна, вредна; но только все не впрок,

И в сердце льстец всегда отыщет уголок.

Что касается Лафонтена, то он, заимствуя сюжеты у античных авторов, тоже стремился оживить рассказ, широко использовал художественные средства, чтобы ярко нарисовать действие, его участников. Многие критики в России считали, что нашим переводчикам не удавалось во всем очаровании передать поэтические достоинства басен Лафонтена, его изящную, легкую, остроумную речь. Но при сравнении двух классиков – французского и русского – важно посмотреть даже не на художественные достоинства сочинений того и другого (несовершенный перевод из Лафонтена может затушевать эти достоинства), а на дух басен, на их национальную самобытность. Прочтите короткую басню француза «Осел и Воры».

Украв вдвоем Осла, сцепилися два Вора.

«Он мой!» – кричит один. «Нет, мой!» —

В ответ ему вопит другой.

До драки вмиг дошла их ссора:

Гремит по лесу шумный бой,

Друг друга бьют они без счету и без толку;

А третий Вор меж тем, подкравшись втихомолку,

Схватил Осла за холку

И в лес увел с собой.

Не так же ль точно часто поступают

Державы сильные со слабою страной?

Из-за нее заводят спор между собой,

Одна другую в битвах поражают,

И обе ничего не достигают;

А третий кто-нибудь без шума и хлопот

Добычу их себе берет.

(Перевод неизвестного автора)

Для нашего сравнения я выбрал у Крылова тоже характерную сценку – басню «Два мужика». Думаю, она очень русская – и по колориту, и по жизненной достоверности.

«Здорово, кум Фаддей!» —

«Здорово, кум Егор!»

«Ну, каково, приятель, поживаешь?»

«Ох, кум, беды моей, что вижу, ты не знаешь!

Бог посетил меня: я сжег дотла свой двор

И по миру пошел с тех пор».

«Как так? Плохая, кум, игрушка!»

«Да так! О рождестве была у нас пирушка;

Я со свечой пошел дать корму лошадям;

Признаться, в голове шумело;

Я как-то заронил, насилу спасся сам;

А двор и все добро сгорело.

Ну, ты как?» – «Ох, Фаддей, худое дело!

И на меня прогневался, знать, бог:

Ты видишь, я без ног;

Как сам остался жив, считаю, право, дивом.

Я тож о рождестве пошел в ледник за пивом,

И тоже чересчур, признаться, я хлебнул

С друзьями полугару;

А чтоб в хмелю не сделать мне пожару,

Так я свечу совсем задул:

Ан бес меня впотьмах так с лестницы толкнул,

Что сделал из меня совсем не человека,

И вот я с той поры калека».

«Пеняйте на себя, друзья! —

Сказал им сват Степан. —

Коль молвить правду, я

Совсем не чту за чудо,

Что ты сожег свой двор, а ты на костылях:

Для пьяного и со свечою худо;

Да вряд, не хуже ль и впотьмах».

Уже эти басни Лафонтена и Крылова убеждают, как точен и мудр был А. Пушкин в своей оценке двух поэтов: «…ни один француз не осмелится кого бы то ни было поставить выше Лафонтена, но мы, кажется, можем предпочитать ему Крылова. Оба они вечно останутся любимцами своих единоземцев. Некто справедливо заметил, что простодушие… есть врожденное свойство французского народа; напротив того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться: Лафонтен и Крылов представители духа обоих народов».

***

Пожалуй, наиболее подробно и душевно о творчестве Крылова написал Петр Плетнев, близко знавший баснописца. Из большого очерка критика приведу отрывок, выделяющий, по-моему, самое существенное: «В Крылове мы видели перед собой верный, чистый, совершенный образ Русского. Его индивидуальную духовность всего точнее можно уподобить слитку самородного золота, нигде не проникнутого даже песчинкой постороннего минерала. Эту, может быть, единственную в своем роде натуру воспитание, обстоятельства жизни, связи и отношения, влечения вкуса и – без сомнения, всего более – ясный ум образовали так полно, твердо и высоко, что во всех явлениях, даже в каждом элементе ее деятельности, все типически выражало русский мир. До чего ни прикасалась, на что ни взглядывала, чем ни отзывалась духовность человека, так счастливо образовавшегося и окрепшего в убеждениях, все в ее могучем слове являлось истинным, точным и полным. Внутренний мир Крылова до такой степени хранил тождество с внешностью, окружавшею его; художнический ум его в такой тонкости постигал легчайшие оттенки и особенности русского смысла, положений, привычек, языка, звуков, красок, ощущений и духа, что слово его, с появления в голове до последней обстановки в поэтическом создании, каждым движением, каждою чертою в совершенстве выполняло свое призвание».

В самом деле, перечитайте подряд басни «Демьянова уха», «Рыбья пляска», «Волк на псарне», «Стрекоза и Муравей», «Лебедь, Щука и Рак», «Квартет», «Ворона и Курица», «Кот и Повар», «Тришкин кафтан», «Крестьянин и Работник» и множество других, с детства полюбившихся нам, – и перед вами встанет «русский мир», с нашими нравственными, душевными изъянами, неразрешенными за века проблемами, не искорененными дурными привычками, глупыми порядками, служебными пороками; но и – с признанными достоинствами, бесчисленными талантами, беспримерным великодушием, неизменной самоиронией. Тут, как на ладони, – вся наша духовная, общественная, государственная жизнь, увиденная острым взглядом насмешливого мудреца:

Поклажа бы для них казалась и легка:

Да Лебедь рвется в облака,

Рак пятится назад, а Щука тянет в воду.

Кто виноват из них, кто прав, – судить не нам;

Да только воз и ныне там.

(«Лебедь, Щука и Рак»).

..................................................................

«…Чтоб было впредь плутам и страшно, и опасно —

Так утопить ее в реке». – «Прекрасно!» —

Кричат судьи. На том решили все согласно,

И Щуку бросили – в реку!

(«Щука»)

Во всех баснях Крылова нравственная оценка автором того, что рассказано, – народная. Поставьте эти басни в один ряд с русскими сказками, былинами, сюжетными песнями – вам непременно покажется, что они поведаны одним рассказчиком, мудрым, много повидавшим в жизни и о многом передумавшим старцем. И герои-то всех этих народных повествований и песен во многом схожи, будто вылеплены одними руками и из одного теста: хитроумная лиса и доверчивый журавль, нахальный волк и беззащитный ягненок, степенный слон и драчливая моська. Но читая остроумные истории о них, мы все же прежде всего любуемся создателем этого сказочного царства, кудесником с добрым, все понимающим сердцем. Иван Тургенев справедливо заметил, что «иностранец… изучивший басни Крылова, будет иметь более ясное представление о русском национальном характере, чем если прочитает множество сочинений, трактующих об этом предмете…»

***

Иван Андреевич и сам являл собою чисто русский характер, без мелких и случайных штрихов, затемняющих его суть. О Крылове можно было сказать: писатель с русским характером. Он любил публичную сатиру и не жаловал застольных, пусть и справедливых, обличений, так похожих иногда на сплетни. Рассказывали, что, когда на званом обеде остряки начали читать свои «домашние» эпиграммы на сановников, Иван Андреевич встал и ушел. Изощренно язвителен и безоглядно смел в своих сатирических сочинениях, он с простодушной хитрецой или откровенным плутовством увиливал от прямого ответа тем, кто хотел услышать его оценку своего или чужого произведения. Характерен один разговор А. Пушкина с ним по поводу только что опубликованной трагедии «Борис Годунов».

– Признайтесь, – с улыбкой обратился к Крылову Александр Сергеевич, – что моя трагедия вам не нравится?

– Нет, не могу сказать этого, – ответил баснописец. – В своем роде она очень хороша. Один проповедник говорил, что все в мире совершенно. «Неужели вы то же скажете и обо мне?» – спросил его горбатый. «А почему же нет. Для горбатого вы очень хороши».

Он был неприхотлив в быту и, будучи всю жизнь неженатым, не стремился к удобствам или роскоши. У него не было непременного для литератора письменного стола; он сочинял, полулежа в кровати или примостясь к столику.

Иногда, встряхиваясь, он осматривал свое жилье критическим оком и решал, что его нужно «облагородить». Так, однажды Иван Андреевич купил модную горку красного дерева, прекрасный английский ковер; приобрел богатый столовый сервиз, много редкого фарфора и хрусталя; вставил картины в новые дорогие рамы. И что же? Через несколько дней на ковре уже был насыпан овес; его клевали голуби, залетавшие в открытые форточки с Гостиного двора. При входе человека в комнату птицы взлетали и сбивали крыльями хрусталь и фарфор.

Ирония Крылова была направлена прежде всего на себя. Он знал, что иные его привычки и поступки выглядят смешными или забавными со стороны, но ничего не делал для того, чтобы избавиться от первых и не совершать вторых.

Ему было чуждо самомнение. Рано, смолоду, получив литературную известность, а в зрелые годы – национальную славу, Крылов никогда и нигде не подчеркивал своих заслуг; наоборот, на людях старался быть незаметней. Искренне удивился он, когда в чужом саду няня показала детям на проходившего мимо баснописца и они закричали: «Дедушка Крылов!» Большие тиражи своих книг он объяснял по-своему: «Басни читают дети, а они не берегут книг, рвут их. Приходится допечатывать». Когда у него, престарелого, спросили, почему он больше не пишет басен, Иван Андреевич ответил: «Пусть лучше меня упрекают, почему я не пишу, чем слышать сожаление, зачем я еще пишу».

Его шутки повторял художественный и чиновный Петербург, где недостатка в остряках не было. У Крылова остроумное словцо гнездилось на кончике языка, и оно мгновенно срывалось в подходящих случаях. Стоит привести несколько острот баснописца, которые в старину называли анекдотами.

Однажды солидного Крылова нагнали на улице два торопливых студента. Обходя его, один вполголоса сказал другому: «Смотри, туча идет!» «И лягушки заквакали», – незамедлительно добавил Иван Андреевич.

Знаменитая актриса Е. Семенова выбрала для своего бенефиса комедию «Урок дочкам» и пригласила на роль второй дочки свою приятельницу оперную певицу С. Самойлову. Обе исполнительницы были матерями семейств и, как выразился современник, «довольно объемистой полноты». После спектакля кто-то спросил Крылова о его впечатлении. Он ответил: «Название комедии следовало переменить. Это был урок не дочкам, а бочкам».

Какой-то помещик с Волги живописал в присутствии Крылова, каких стерлядей ловят в его родных местах. «Раз мои люди, – возбужденно рассказывал волжанин, – вытащили стерлядь длиной… вы не поверите, отсюда… – он положил левую руку на край стола и потянулся правой к другому, дальнему, краю, – и до…» Иван Андреевич схватил стул под собой и торопливо промолвил: «Позвольте, я отодвинусь, чтобы пропустить вашу стерлядь…»

Он не изменял себе даже в беседах с царствующими особами. Квартира баснописца располагалась в доме императорской Публичной библиотеки, недалеко от царского Аничкова дворца. Однажды Николай I встретил Крылова на Невском проспекте.

– А, Иван Андреевич! – воскликнул он. – Каково поживаешь? Давно не виделись мы с тобою!

– Давненько, ваше величество, – ответил Крылов, – а ведь, кажись, соседи!

Но смелость любого писателя, конечно, не в остротах при разговоре с сильными мира и не в дерзости поступков. Она – в остроте и правде его сочинений. И. Крылов как раз был из таких писателей: он имел характер независимый, смелый, даже дерзкий.

В его баснях, к примеру, часто присутствовал царь зверей – Лев. В одной из них, «Лягушки, просящие царя», жительницы болот, которым надоело «народное правление», попросили небесного царя Юпитера прислать им земного властителя. Крылов описывает его восхождение на престол очень уж непочтительно:

Летит к ним с шумом Царь с небес,

И плотно так он треснулся на царство,

Что ходенем пошло трясинно государство.

А надо напомнить, что незадолго до появления этой басни, в марте 1801 года, вот так же шумно «треснулся на царство» молодой Александр I: с его согласия дворцовые заговорщики убили ночью его отца, Павла I, освободив трон для сына.

В другой басне, «Мор зверей», его величество Лев кается, что драл овец и даже пастухов. Но придворная Лисица утешает:

«О царь наш, добрый царь!

От лишней доброты, —

Лисица говорит, – в грех это ставишь ты…

......................................................................

Поверь, что это честь большая для овец,

Когда ты их изволишь кушать…»

В третьей, «Рыбьей пляске», венценосный Лев видит, как его подданные, на этот раз Рыбы, бьются на горячей сковородке.

«Да отчего же, – Лев спросил, – скажи ты мне,

Они хвостами так и головами машут?»

«О мудрый царь! —

Мужик ответствовал, – оне

От радости, тебя увидя, пляшут».

Это вам не анекдот в застольном кругу, это публичный удар сатирическим хлыстом.

А в басне «Воспитание Льва» автор вообще неслыханно дерзко вмешивается в царские дела. Домашние воспитывают Львенка Орлом (вся империя знала, что наследника в эти годы воспитывал швейцарец Лагарп). Баснописец позволяет себе прочитать «домашним» такое нравоучение:

…важнейшая наука для царей:

Знать свойство своего народа

И выгоды земли своей.

Современники Крылова хорошо знали подоплеку его басни «Квартет». В начале 1811 года царь создал Государственный совет, в который вошли графы Аракчеев, Мордвинов, Завадовский и князь Лопухин. Этот квартет, как и крыловский, который составили

Проказница Мартышка,

Осел,

Козел

Да косолапый Мишка, —

никак не мог начать слаженную работу. Приговор баснописца:

А вы, друзья, как ни садитесь,

Все в музыканты не годитесь, —

стал общественной оценкой верховному органу государственной власти.

***

Словом, И. Крылов никогда не забывал, что сатира должна быть разящей и служить пользе Отечества. Его басни одинаково лишали покоя и плутня из низов, и бездельника-вельможу, и придворную чернь, и самого царя. А силу его строкам давало качество, которого в такой полноте не было ни у одного современного ему писателя, – народность его творчества. В любом тогдашнем жанре – оде и балладе, сатирической притче и элегии, сентиментальном романе и трагедии, так блистательно представленных Г. Державиным, В. Жуковским, Н. Карамзиным и другими крупнейшими писателями, в любом жанре русское всего лишь выглядывало из-под чужих литературных форм, еще не осознав себя до конца, не проявив себя во всей красоте. И лишь в творчестве Крылова народность литературы впервые проявилась глубоко и всесторонне.

Посмотрите, сколько мудрых, отточенных, поэтичных пословиц и поговорок внес баснописец в нашу национальную сокровищницу; одно это – ярчайший показатель народности его творений: «И в сердце льстец всегда отыщет уголок»; «А ларчик просто открывался»; «Услужливый дурак опаснее врага»; «По мне уж лучше пей, да дело разумей»; «Кто в лес, кто по дрова»; «Если голова пуста, то голове ума не придадут места»; «У сильного всегда бессильный виноват»; «И кому же в ум пойдет на желудок петь голодный»; «В родню был толст, да не в родню был прост»; «Совсем без драки могу попасть в большие забияки»; «Ай, Моська! знать, она сильна, что лает на Слона!»; «В чем толку не поймут, то все у них пустяк»; «Избави, бог, и нас от этаких судей» и т.д., и т.д.

Когда-то В. Белинский размышлял над вопросом: почему Крылов – народный поэт? Ответ критика был таким: «…в его баснях, как в чистом, полированном зеркале, отражается русский практический ум, с его кажущеюся неповоротливостию, но и с острыми зубами, которые больно кусаются; с его сметливостию, острою и добродушно-саркастическою насмешливостию; с его природною верностию взгляда на предметы и способностию коротко, ясно и вместе кудряво выражаться. В них вся житейская мудрость, плод практической опытности, и своей собственной, и завещанной отцами из рода в род. И все это выражено в таких оригинально русских, не передаваемых ни на какой язык в мире образах и оборотах… что сам Пушкин не полон без Крылова в этом отношении… Слава Крылова все будет расти и пышнее расцветать до тех пор, пока не умолкнет звучный и богатый язык в устах великого и могучего народа русского».

Прошло двести лет, и мы, потомки, можем уверенно подтвердить это предвидение.

Примечания

1. По толкам – бегло (в противоположность значению: по слогам).

2. Именины Касьянов приходятся на 29 февраля и отмечаются раз в четыре года.

(очерки о Любви, Любви к Свободе и Истине)

Благочестие

Благочестие – это то, что характеризует человека, сообразующего свою жизнь с Божьей волей, то есть того, кто стремится к исполнению заповедей. Чем отличается жизнь человека благочестивого? Тем, что он следит за происходящим в сердце и уме. Он не просто идёт на сознательный выбор совершения добрых дел; он не просто способен сознательно ограничивать свои страсти, претерпевать различного рода жизненные неурядицы, но вполне сознательно подчиняет свою волю требованиям совести. Благочестивый человек не только способен понимать то, что происходит в его душе и окружающем мире, но может контролировать устремления своего разума, чувств, воли таким образом, чтобы дух, взаимодействующий с ними, и сохранял, и укреплял свою способность соединяться с духом Божьим. Именно в этом случае душа способна воспринимать благодать, передавать её в окружающий мир.

Благочестивого человека отличает вовсе не внешняя религиозность или наличие в нём каких-то особых даров, позволяющих ему отличаться от других людей. Напротив – это человек скромный во всех своих проявлениях, но скромный только потому, что истинно оценивает себя с точки зрения не того, чего достиг, а того, что мог бы сделать и не сумел. Любой человек, каких бы высот он в наших глазах не достиг, если посмотрит на себя в свете совести, ужаснётся тому, сколь мало он совершил для приведения себя в должное состояние. Поэтому величайшие подвижники нисколько не лукавили, когда говорили о себе, что достойны пока только того места, которое уготовлено сатане. Конечно, такое ощущение рождается в душах людей, обретающих состояние святости не потому, что они грешны, а потому что не отделяют своей души от больной души народа. Святой человек изживает в себе грехи мира, он открыт для прямых атак зла. Он видит истинное состояние творения и понимает, каковы должны быть усилия, способные обеспечить устремление «земли» к «небу».

Поиск ответов на вопросы о благочестии не должен уводить нас от тех задач, которые каждый человек решать в состоянии. Ведь речь идёт не о здоровых и сильных, а слабых и больных (грешных). Поэтому и средства, которыми мы можем пользоваться, должны быть нам доступны. Следует обратить пристальное внимание на свою речь. Ничто не указывает так сильно на душевную грязь, как слова, исходящие из наших уст. Язык свой не просто необходимо обуздывать, но прежде всего нужно выявлять причины, почему мы злоречивы и говорливы.

Надо понимать, что наши слова наполнены вполне определённым духом и когда они злы, то энергия, исходящая от них, стремится вызвать соответствующую реакцию в душах окружающих. Каждый из нас неоднократно мог наблюдать, насколько заразительны слова. Если, например, они исполнены юмором, то вызывают у воспринимающих смех. Если исполнены тревогой – начинают волновать сердца; если начинаем бросать слова гневные в лицо собеседнику, то в его сердце закипят злоба и ненависть, которые будут искать выход и через уста.

Даже если просто станем следить за тем, чтобы грязные и пустые слова не извергались широким потоком из уст, обязательно придём к выводу о необходимости следить за тем, что происходит в душе. В любом случае, при этом будем опираться и на разум, и на волю. Ибо для очищения души необходимо сознательное применение силы, ограничивающей бесконтрольную суету мыслей и чувств.

Благочестивая жизнь начинается с понимания слов Христа о том, что Небесное Царство находится в душе и оно вполне достижимо для тех, кто проявляет усилия, обеспечивающие соблюдение Божьих законов. Любому человеку, обладающему здравым умом, ясно, почему необходимо соблюдать, например, правила дорожного движения. Иначе можно не дойти-доехать живым и здоровым до места. Но почему тем же здравомыслящим людям необходимо объяснять простую истину: нарушение заповедей, бессовестный образ жизни неизбежно приводят к тому, что приходится отвечать своим здоровьем.

Мы из внешнего мира можем получать только то, что ему даём. Атаки зла на нашу жизнь не могут увенчаться успехом только тогда, когда в душе они не имеют союзников. Поэтому необходимость стремления к благочестию вызвана вовсе не каким-то отвлечённым прекраснодушием. Она насущна. Без изживания в себе того, что не позволяет быть добропорядочным, невозможно укрепление и своей личной жизни, и жизни своих близких.

С чем связана необходимость проявления «в терпении благочестия»? С тем, что само по себе терпение может однажды закончиться страшным опустошением не только своей души, но изрядными разрушениями и в своём окружении. Всем ведомо, чем завершается воздержание алкоголика, курильщика, чревоугодника… Терпение не должно быть яростным и приводить к росту внутреннего напряжения. Поэтому благочестие – то, что позволяет человеку непрерывно творить свою жизнь, получать удовлетворение от своего бытия. Это возможно при ощущении силы, позволяющей добывать «хлеб свой насущный», достойно и своевременно преодолевать возникающие проблемы. А сила естественным образом даётся только тому из нас, чьё религиозное чувство не угашено; тому, кто способен от чистого сердца созидать благо.

Если стремимся к очищению совести, то совершенно не важно, что при этом делаем в мире внешнем, какую работу выполняем. Ибо уже делаем самое главное: соединяем в своей душе небесное с земным. Энергия, рождаемая в результате, вливается в общий поток благодати, преображающий творение.

Стремление к благочестию тесно связано с развитием чувства ответственности, которое позволяет нам действовать не в режиме привычки или спонтанных реакций на сигналы, поступающие извне. Ответственность основывается на способности различать среди происходящих с нами событий те, посредством которых нам идут наказы от Господа, и соответствующим образом на них отвечать. Когда заняты преимущественно решением внешних задач, то мы способны слышать лишь голос страсти. Ни себя, ни близких не воспринимаем, а потому не предпринимаем мер, позволяющих предотвратить наступление нежелательных событий, в том числе в судьбе своих близких.

Пока мы живы, у нас всегда сохраняется возможность перемены своего образа жизни, перехода на путь благочестия. Разве что-нибудь может нам помешать услышать голос своей совести, кроме нашего нежелания его слышать? Разве мы не можем и в поведении своих близких увидеть то, что может привести их к несчастью? Разве наш организм не сигналит нам о том, что ему необходима помощь. Мы будем глухими и слепыми до тех пор, пока не предпримем попыток освобождения своей души от того, что делает её злой, лживой, надменной и похотливой. Именно это и есть путь обретения благочестия.

В терпении благочестие приобретается и через акты смирения гордыни, непрерывно пытающейся увлечь людей в мир внешний, ибо только в нём бес тщеславия может найти пищу. Когда человек начинает осваивать свой внутренний мир, превращая его в космос-красоту, то он успокаивается, и его притязания во внешней среде становятся умеренными. Ибо мы, раскрывая свои способности, получаем естественным образом то, что безуспешно пытаемся получить в мирской суете – удовлетворение от своей деятельности. Когда люди ставят перед собой какие-либо цели, то, конечно же, понимают, какие средства должны применить.

Почему в душе человека, преследующего сугубо земные цели, не может установиться мир, даже если он их достигнет? Да потому что в любом случае мы вынуждены вступать в борьбу за искомые блага с себе подобными. А без изрядной доли агрессивности, цинизма, то есть того, что угнетает в нас совесть, достичь успеха нельзя. Но еще раз отметим, что удовлетворения таким образом человек достичь не сможет. Его душа будет находиться в жёстких тисках жадности и зависти, её никогда не будет покидать страх, во-первых, перед своей совестью; во-вторых, в ожидании того, что приобретённое будет утрачено, отнято. Это только для красного словца говорится: «деньги не пахнут», они пахнут, и если не потом, то кровью. Удовлетворение может принести только созданное своим трудом как благо. Если же собираемся что-либо создать во имя своё, то есть изначально предполагая нанесение ущерба другим, то уже самим фактом злого умысла (вольного или невольного) открываем дверь в свою жизнь настоящему злу. Конечно же, в таком случае мира в душе достичь невозможно. Тем более – показать в благочестии братолюбие.

Братолюбие

Братолюбие: без него все наши упражнения в добродетели, рассудительности, воздержании, терпении и благочестии можно уподобить сооружению впечатляющего по красоте светильника, который после его создания остаётся незажжённым, а потому мало полезным для жаждущих света. Достичь душой состояния, в котором она способна проявлять любовь к людям, необычайно трудная задача. Она практически невыполнима без постепенного подъема по ступенькам лестницы, о которой мы попытались рассказать выше.

Внешне благочестивая жизнь не исключает того, что наше отношение к близким будет оставаться если и не злым, то холодным. Самое страшное сердце – пустое. Господь говорил о том, что мы должны быть или горячи, или холодны, а прочих Он удалит от Себя. Мы можем соблюдать все нравственные нормы, никого не осуждать, делать другим то, чего желали бы и себе. И тем не менее окружающие будут стараться держаться подальше от нас. Ничто так не вредит благочестию как начётничество, ханжество, напускное милосердие. Множество людей отвергают веру только потому, что не видят в сердцах тех, кто считает себя истинными христианами, действительного братолюбия. Когда рассуждаем о том, что необходимо делать, чтобы жизнь была благочестивой, не одаривая при этом людей теплом и светом своей души, то можем принести им прямой вред.

Конечно же, невероятно трудно, находясь в круговороте мирской жизни, сохранять и укреплять способность души к милосердию, пониманию, прощению наносимых обид. Проявлять настоящее человеколюбие может только тот, кто находит силы слушать и слышать своих близких, понимать, что с ними происходит. Братолюбие легче всего показать в отношении тех, кто от нас далеко. Вот тут-то мы – настоящие мастера демонстрации своих переживаний по поводу бед, поразивших тех, кто далече. Но сделать что-либо для облегчения ноши того, кто рядом, мы не считаем возможным. И наш нечестивый разум при этом находит множество оправдательных причин. Мы и от самых близких, зависимых от нас людей нередко отмахиваемся как от назойливых мух или откупаемся жалкими, хотя, может быть, и дорогими, подарками – подачками.

Как бы нам плохо ни было, всегда рядом найдутся те, кому хуже нас. И пока не применим силу, очищающую нашу душу до того состояния, в котором она начнёт чувствовать боль близкого человека и лечить её, до тех пор она не будет способна и сама лечить свои раны. В благочестии показываем братолюбие, когда чужое горе способны переживать как своё, но при этом не впадая в уныние, а призывая Божью помощь, осуществляем всё возможное для укрепления сил, обеспечивающих преодоление напасти.

Сочувствие к другим должно быть деятельным. Но прежде чем приступить к оказанию вызванной в результате сопереживания помощи, должны обратить внимание на свою душу. Выяснить, на самом ли деле наши действия будут бескорыстны. Корысть может носить весьма скрытый характер. Нередко желание помочь нуждающемуся есть только щедрое угощение псу собственной гордыни. Упаси Бог от такого участия! Пока не будет угасать желание напоминать другим, что мы их «вытащили из грязи», до тех пор мы и будем наживать врагов.

Много проблем устраиваем окружающим, когда ради удовлетворения своих желаний, утверждения своего мнения не обращаем внимания на то, в какое состояние приводят ближнего наши действия. Нередко бывает и так: человек, в душе которого только стало укрепляться желание причаститься к жизни Церкви, первый же поход в неё становится последним, после того как «благочестивая» прихожанка в грубой форме укажет на то, что он, например, неправильно крестится или ставит свечку. Посмотрите, во что превращается благочестие без братолюбия. Вот и идут люди в поисках того, что может удовлетворить их религиозное чувство, прочь от таких, язык не поворачивается сказать, православных мирян.

Чего люди ждут от человека верующего? Конечно же, не наставления, а исполнения им заповеди о любви к ближнему. Если человек почувствует за нашими словами силу, укрепляющую его, помогающую получить ответы на пока неразрешимые вопросы, то он поверит нам. Когда правильные слова произносит тот, чьё сердце поражено равнодушием или желанием самоутвердиться, то правда в его устах становится кривдой, а слушающие их впадают ещё в большее заблуждение, нежели пребывали до общения с таким праведником.

Как проявляется братолюбие в нашей обычной, обыденной жизни? Люди не должны заражаться от нас вирусом зависти, раздражения; мы не можем служить причиной возникновения ложных ожиданий, то есть нам следует следить за тем, чтобы через нас в их душу не пришло искушение злом и грехом. Есть такое слово – сочувствие, которое, как и многие другие, произносим, но смысла не понимаем. СО-ЧУВСТВИЕ – это ощущение своим сердцем того, что происходит в сердце ближнего; это совместное переживание событий. Когда мы, хотя бы в малой мере, способны определить, какие чувства и переживания могут вызвать наши слова и дела у окружающих, тогда можем говорить о том, что мы в своём благочестии в какой-то мере проявляем и братолюбие.

Для многих высшим актом проявления милосердия к близким людям будет отношение, не зависящее от дурного расположения духа. Настроение заразительно. Скольких из нас можно упрекнуть в том, что именно неспособность бороться с бесами, захватившими душу, и нас и наших близких превращает в настоящих бесов? Сколько из нас, желая укрепиться в своём благочестии, при этом не обращают внимания на то, что начинают воевать с окружающими людьми, пытаясь огнём и мечом утвердить в их душах своё представление о вере, о добропорядочной жизни?

Да, конечно, многие имеют в своём характере такое, что может вызвать раздражение и негодование. Но мы по-настоящему покажем своё благочестие, если не только сумеем погасить в себе желание их осуждать, но и, по крайней мере, своим отношением не вызовем в них желание сделать что-либо худшее назло нам. Лучше бы некоторым из нас даже не пытаться выступать в качестве воспитателей, ибо результат получается плачевный. Зло необходимо ограничивать, но только силой добра.

Недостатки других людей невозможно устранить тому, кто не нашёл в себе сил угасить собственные недобрые чувства к близким. Если нами движет любовь к тем, кого хотели бы изменить к лучшему, мы прежде всего постараемся укрепиться на пути обретения благочестия. Это и будет настоящим актом проявления нами в благочестии братолюбия. Настоящее братолюбие начинается с освобождения собственной души от зла и греха, от смертных грехов.

Любовь

Выше говорили о том, что братолюбие можно сравнить с зажженным огнём светильника. Когда этот огонь начинает освещать не только самые дальние уголки нашей души, но и проявлять истинную суть других людей и Божьего творения, тогда мы в братолюбии показываем ЛЮБОВЬ. Она есть наша способность видеть в каждом человеке образ Божий, и сила, позволяющая этот образ очищать от грязи; пробуждать в том, на кого направлена, желание перемениться, преобразиться. Любовь – это не просто чувство единства. Она есть энергия восстановления нашего единства с Богом. Ибо именно Его образ носит в себе каждый человек, и он является естественной основой, соединяющей всех людей. Настоящая любовь к себе немыслима без устранения в своей душе того, что оставляет её в «рассечённом» состоянии: когда разум, сердце и воля действуют сами по себе. Поднимаясь по лестнице веры, мы как раз и делаем то, что соединяет части души в одно целое; что позволяет ей ощущать и любовь к телу, и любовь к духу. Когда восстанавливаем красоту своей природы, приводя в гармонию душу, тело и дух, то в нас и возникает синергия, то есть избыток жизненных сил.

В обычной практике земного бытия, увлекающей нас на поиски необходимых благ в мир внешний, мы забываем о небесной части своей природы и нужную энергию приобретаем за счёт разрушения сначала своей природы, а затем и окружающего мира. Любовь как энергия сохранения гармонии, красоты, космоса, иссякает, когда уничтожается связь с Вечным Источником сил, с Создателем. Начиная добывать необходимые ресурсы посредством отнятия их у других, неизбежно встречаем сопротивление творения. Это и характеризует обычную практику земного бытия. Погружённые в неё находятся в непрерывной борьбе за выживание. Речи о развитии не идёт вообще. Главной задачей становится сохранение своей жизни, удержание достигнутого уровня благ.

Все свои силы человек вынужден тратить на обслуживание своего состояния и восстановление здоровья. Ни то, ни другое не спасают от врага: смерти. Поэтому в сугубо земной жизни любовь отсутствует. И пока человек не встаёт на путь исцеления души и восстановления собственного единства, до тех пор не будет у нас и сил. Господь говорит о том, что где двое-трое собираются во имя Его, там присутствует и Он, следовательно – Его сила.

Это в полной мере относится и к внутренней сфере нашей жизни. Если мы, хотя бы для начала, станем принуждать душу и тело действовать не «во имя своё», а сообразуясь со своей совестью, просвещая разум и волю светом религиозного чувства, то вернём себе способность воспринимать благодать. Есть известное выражение: «Красота спасёт мир». Это вовсе не поэтическая абстракция. Восстановление гармонии в себе, в своих отношениях с людьми и Создателем – только это позволяло и позволяет человеку достойно выходить их самых трагичных и неблагоприятных жизненных обстоятельств. Жизнь купить за деньги нельзя, возможно только продлить своё существование во времени, но это не избавляет от боязни смерти. А какая может быть любовь у того, чьё сердце захвачено страхом потери всего, что имеет для него ценность.

Лекарством от страха является Истина. В Писании сказано: её познание делает нас свободными. От чего? Конечно же, в первую очередь, от страха испытания смертью. Как только он станет нас покидать, в сердце вернётся любовь, пробудится человеколюбие-братолюбие, как сосредоточение высших устремлений тела, души и духа, как ступенька, ведущая от любви к Любви. Вспомните: «Бог есть Любовь!». Настоящее братолюбие проявляем тогда, когда образ Божий способны видеть в любом человеке. Пороки, преступные наклонности, лживость и прочее – это указание на то, что есть недолжного, то есть того, что не присуще естественным образом человеческой природе.

Кто, кроме нас самих, виноват, например, в том, что наше жилище не ухожено и захламлено? Это касается и наших несовершенных качеств. Любовь вовсе не предполагает, что человек может оставаться в «свинском» состоянии. Настоящее братолюбие проявляется в попытках пробуждения в ближнем его собственных сил. Даже в костре одно полено гореть не может. Так и с человеком: всегда кто-то должен находиться рядом, огнём своего духа освещать и согревать душу. Тогда можно надеяться и на то, что он почувствует в себе мощь, необходимую для изменения судьбы.

Любовь – это сила, позволяющая нам не только помнить о своём высочайшем родстве с Богом, но и дарить благодать своим близким. Причём так, чтобы она не была ими отвергнута. Наши дары тогда являются благом, когда принимаются как свои. Помощь другим будет действенной при условии, что в результате её оказания у тех, на кого она направлена, проявятся собственные силы совершенствования. Поэтому братолюбие – это не просто сочувствие, сопереживание, милосердие, но и ясное понимание того, что следует сделать для укрепления сил своих близких.

Любовь обретает истинную силу веры, когда пронизывает своими энергиями и добродетель, и разум, и воздержание, и терпение, и благочестие, и братолюбие. Без их взаимодействия наша душа будет оставаться в значительной степени безответственной, то есть не способной понимать то, что происходит с человеком, которого, как мы думаем, любим всем сердцем; потому и наши действия могут принести результаты, противоположные ожидаемым.

По этой причине наша любовь нередко переходит в раздражение, ибо тех, кому отдавали свои силы, начинаем считать неблагодарными. Происходит это по причине недостатка желания разобраться в том, что следовало предпринимать на самом деле. Прежде всего, должны следить за тем, чтобы собственная душа была способна к восприятию благодати Божьей любви.

Любовь – это сила, проявляющая в нас, а через нас – в окружающих, лучшие качества. Ведь когда любим по-настоящему, то любим человека не за то, что он, например, богат или красив. Любим потому, что наше сердце начинает чувствовать его сокровенную суть. Именно в любви открывается вся правда о нас, но в любви не слепой, часто оправдывающей зло и грехи, а исцеляющей от них, приподнимающей нас к небу своей души.

Любовь заставляет проявлять себя с лучшей стороны, с тем чтобы не просто понравиться, а соответствовать ожиданиям любящих нас людей. Она порождает ответственность, а потому – искреннее желание освободиться от всего оставляющего нас в недостойном, недолжном положении. Любовь проявляет в человеке и красоту, и стремление к свободе, но только если она сама получает силу в результате побуждения нас своими энергиями к добру, рассудительности, сдержанности, терпению, благочестию и человеколюбию.

Только подъём по ступенькам лестницы, ведущей в состояние любви, способен искру Божью, до конца хранимую в душе, обратить в пламень религиозного чувства, пробудить в ней веру.

Вера возникает в каждом сердце, исполненном любовью, облагораживающей и разум, и чувства, и волю. Верят тому, кого любят. А Бог – есть сама Любовь. Поэтому для истинно любящего человека именно вера в Бога является естественным состоянием. И ничто, кроме веры, не способно возвращать наш дух к Тому, Кто его породил. Если этого не происходит, то люди остаются неспособными решать свою главную задачу: обретать подобие Божье, устремляться к Богу, чтобы самим становиться подобными Ему.

Но для этого необходимо сперва быть Человеком, то есть проявлять свои возможности в полной мере через веру в то, что мы являемся созданиями Божьими и несём в себе Его образ.

Вспомним слова Христа о том, что если бы наша вера была «с гречишное зёрнышко», то и гора бы исполнила наш приказ подвинуться. И эту силу может дать нам дух, воспринимающий дыхание Божье, которым он и был порождён.

Для того чтобы более глубоко понять, каким образом происходит наращивание мощи духа и укрепление веры, внимательнее прислушаемся к словам Нагорной Проповеди Христа.

(продолжение следует)

О взаимоотношениях мужа и жены в браке святой апостол Павел сказал великие слова: «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела. Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем. Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее… Так должны мужья любить своих жен, как свои тела: любящий свою жену любит самого себя. Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее, как и Господь Церковь, потому что мы члены тела Его, от плоти Его и от костей Его. Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть. Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви. Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена да боится своего мужа» (Еф. 5, 22–25, 28–33).

Как возвеличивает апостол Павел брачный союз! Может ли быть более высокое уподобление брака, чем уподобление его союзу Христа и Церкви? Это вознесение на недосягаемую высоту святости брачных уз между мужчиной и женщиной. Господь возглавляет Церковь, как голова венчает наше тело, ибо в ней находится мозг, важнейший из всех органов нашего тела. От Христа, как от корня, питаются святыми Божественными соками все члены Церкви, – в Нем жизнь наша, потому и свята Церковь. И в браке от мужа, как от главы, исходит все лучшее, необходимое для процветания семьи.

Виды любви различны: есть любовь мужа к жене, жены к мужу, любовь родителей к детям, любовь детей к родителям. Есть и более высокая форма любви – ко всем людям, ведь во всяком человеке мы должны видеть образ Божий. Есть самая совершенная степень любви, самая высокая и самая святая – любовь к Богу.

Во всяком деле надо постепенно восходить от простого к высшему. Посему брак да послужит нам в целях обучения любви. Любовь супружеская легка, ибо она поддерживается сильным непрестанным стремлением одной плоти к другой, она укрепляется неразрывной телесной связью. Тела мужчины и женщины взаимно дополняют друг друга, и через это происходит зарождение нового человека в мир. Но не плотская любовь должна быть целью брака. В нем мы должны научиться высшей любви: свою жену нужно любить не за плоть, а за ее чистую душу и доброе сердце. У жены есть то, чего нет у мужа; она духовно дополняет его, и наоборот. Потому в отношениях между супругами с огромной силой должны проявляться те особенности духа, ума и сердца, которые свойственны только мужчине и только женщине.

В браке мужчина находит великое восполнение своей сущности, сокровищ духа своего из сокровищ души своей жены. Грубость мужского сердца восполняется нежностью и чистотой сердца жены, ибо сердце женщины гораздо тоньше, способнее к духовной любви.

А жена должна помнить, что Бог дал вначале мужчине силы телесные большие, чем ей, силы ума в большинстве случаев далеко превосходящие силы женского ума. При общении с мужем она должна восполнить свой недостаток силы, глубины ума его знаниями, его крепкой волей. Мужчина и женщина должны стать в браке одним телом и одной душой. Из их союза должно родиться нечто высшее, соединив все доброе и великое, что есть в каждом из них. Это ли не обогащение?! Это ли не благодать Божия?! Не в этом ли вся тайна брака, глубочайшее значение брачного союза?

«Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены». Это значит, что жена должна быть в любовном, тихом, свободном подчинении мужу. Когда мы говорим о подчинении, тотчас люди гордые, и в особенности гордые женщины, воспламеняются негодованием. Они не хотят слышать даже о повиновении в любви, требуют полного равенства между мужем и женой.

И в нашей стране, столь непохожей на все другие страны, имеющей иные законы и обычаи, женщина поставлена во всех отношениях наравне с мужчиной. Ей даны все права: политические, гражданские, семейные. Хорошо ли то, что женщина получила полную свободу? Благословенна полная свобода женщины в духовном отношении, но не должны ли быть некоторые ограничения в этой свободе? Ведь женщина и по телесной своей организации отлична от мужчины. Особенности анатомии и физиологии женщины во многом определяют ее духовные особенности. Бог, сотворивший жену после мужа, создал ее как его помощницу. У женщины, соответственно глубочайшим особенностям ее телесной организации, есть великое назначение, которого нет у мужчины, – деторождение и, следовательно, воспитание детей. Ибо нельзя родить дитя и бросить его; на родителях, и прежде всего на матери, лежит святейшая обязанность – вырастить ребенка и дать ему воспитание. Эта обязанность – тяжелейший долг женщины.

Все великое, вечное, святое всегда должно ставиться во главу угла. Поэтому необходимо, чтобы в жизни женщины эта важнейшая задача занимала первое место. Женщина ответственна за воспитание детей перед государством и перед обществом. Более того, от этой обязанности она отказаться не может и не смеет, ибо совершит тяжкий грех. Пусть она занимается науками и всеми трудными делами наравне с мужчинами, но при этом никогда не забывает своего основного призвания.

К сожалению, в результате установления полного равенства женщин с мужчинами во всех областях физического и умственного труда воспитание детей в семье находится в плачевном состоянии. Школа не может заменить гораздо более важного семейного воспитания.

Кто же воспитывает детей в таких семьях, где и отец и мать занимают важные общественные должности, с утра до ночи на работе и не имеют ни времени, ни сил, ни возможности заниматься детьми? В огромном большинстве случаев – никто. Хорошо, когда воспитательницей в доме бывает старая добрая няня. Но далеко не во всякой семье есть благочестивая старушка. А такая семья, в которой некому заниматься воспитанием детей, не составляет единого неразрывного духовного целого, отчего не может быть благополучия ни в обществе, ни в государстве. Потому что государство сильно, когда оно состоит из крепких, нравственно здоровых семей. Как человеческое тело, состоящее из отдельных клеточек, только тогда живет полноценной жизнью, когда все клеточки организма функционируют нормально, так и общество, состоящее из множества отдельных семей. Если же часть клеточек будет поражена каким-либо недугом, это неизбежно отразится и на всем организме.

Неблагополучно в семье, если женщина берет на себя роль мужчины, отказываясь от тех святых семейных обязанностей, к которым предназначил ее Сам Бог. Если брак так велик, что святой апостол сопоставляет его с союзом Самого Христа и Церкви, разве он не должен быть освящен благодатью Божией, благословением Церкви? Разве нет необходимости в том, чтобы величайшее из человеческих дел – брачное единение между мужем и женой – имело в своей основе полное повиновение Богу? Те люди, которые отдают себя в полное повиновение Богу, чувствуют потребность в том, чтобы каждый их шаг, каждое их дело освящалось благословением Церкви, молитвой и Таинством.

Брак церковный ни для кого теперь не обязателен, и много семей живет в гражданской регистрации. А вам, христианам, делающим самый важный шаг в вашей жизни, при вступлении в брак разве не нужно благословение Церкви? Разве не должен быть ваш союз освящен Таинством Венчания?

В глубокой древности в израильском народе относились к браку с глубоким благоговением, а совсем не так, как теперь. Люди не мыслили возможности брака, не освященного молитвой. Когда великий наш праотец Авраам хотел найти для единственного своего сына, Исаака, достойную жену, он призвал своего любимого слугу и послал его в ту дальнюю страну, из которой вышел сам по повелению Божию, и велел найти там в родстве его супругу для сына его (см. Быт. 24). Он просил Бога послать в сопровождение Ангела Своего, просил защиты Божией, поручая этой защите великое дело брачного союза своего сына. А добрый слуга, придя в Месопотамию, где жили родственники Авраама, остановился у колодца, чтобы напоить своих верблюдов, и обратился к Богу с удивительной молитвой: «Господи, Боже господина моего Авраама! Пошли ее сегодня навстречу мне и сотвори милость с господином моим Авраамом. Вот, я стою у источника воды, и дочери жителей города выходят черпать воду; и девица, которой я скажу: “Наклони кувшин твой, я напьюсь”, и которая скажет мне: “Пей, я и верблюдам твоим дам пить”, – вот та, которую Ты назначил рабу Твоему Исааку; и по сему узнаю я, что Ты творишь милость с господином моим Авраамом» (Быт. 24, 12–14).

И только вознес он эту молитву, как подошла к колодцу Ревекка и исполнила все то, о чем просил он у Бога. Он принял это, как указание, что это и есть избранная Богом невеста для Исаака. И пригласила она его в дом отца своего Вафуила и брата своего Лавана. И там рассказал он им, зачем пришел, кто послал его, что Бог услышал молитву его, и он понял, что Ревекка должна быть женой Исаака. И отвечают на это Вафуил и Лаван: «От Господа пришло это дело; мы не можем сказать тебе вопреки ни худого, ни доброго. Вот Ревекка пред тобою; возьми ее и пойди; пусть будет она женою сыну господина твоего, как сказал Господь» (Быт. 24, 50–51). Вот как заключали и освящали брак в древние времена.

Вспомнив об этом, сопоставим полное благоговения и покорности Богу отношение к браку израильтян с нынешней гражданской регистрацией. Что выходит из тех браков, которые чужды Божиему благословению?

Как часто теперь побуждением к браку бывает только похоть, плотское стремление мужчины к женщине, без всяких нравственных обязанностей, без глубокого понимания значения брака. А ведь Господь Своим присутствием освятил брак в Кане Галилейской (см. Ин. 2, 1–11). И если Он Сам счел нужным так сделать, не надо ли всем нам свой брачный союз освящать великим Таинством Венчания?

Однажды приступили к Господу фарисеи и спросили, «по всякой ли причине позволительно человеку разводиться с женою своею? Он сказал им в ответ: ”Не читали ли вы, что Сотворивший вначале мужчину и женщину сотворил их“. И сказал: ”Посему оставит человек отца и мать, и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает“» (Мф. 19,3–6). Вот что такое брачный союз в очах Господа. Он повелевает не разводиться, разве только в том случае, когда нарушена супружеская верность.

А как много теперь среди нас несчастных прелюбодеев. Сколько стало безжалостных мужчин, которые, чтобы удовлетворять свою похоть с другой нечистой женщиной, бросают своих жен с детьми на произвол судьбы.

И вы, несчастные прелюбодеи, дадите Богу страшный ответ за ту кровь, которой обливалось сердце вашей жены, покинутой ради прелюбодейки. Ведь вас же сочетал Бог с женами вашими. Вам невинные добрые девушки отдали все драгоценное, что имели, и прежде всего, свое девство, чистоту тела и сердца, свое стремление к любви, не только семейной, но и высшей любви – Любви Божественной.

Они ждали и ждут, чтобы вы были хранителями их, чтобы помогали им идти путем святости, целомудрия. С ними должны были вы всю жизнь идти вместе по трудной каменистой дороге, ведущей в Царство Божие. А вы пошли в дом блудницы. Неужели не слыхали никогда слов апостола Павла: «Брак у всех да будет честен и ложе непорочно; блудников же и прелюбодеев судит Бог» (Евр. 13,4).

Как же смеете вы попирать ногами чистоту женского сердца!? Что творите вы, забывая, что Господь Бог сделал вас единой плотью с женой вашей!? Что делаете вы, поставленные Богом во главе семьи!? Неужели не видите, какой ужас происходит с вашими детьми, когда вы бросаете жен!? Неужели вы сами не видите мрачно потупленных в землю детских глаз, не видите страданий детского сердца: «Как это может быть, чтобы отец оставил мою мать!?» И плачут, и рыдают, а потом озлобляются, а потом, увидев такой дурной пример в отце, обращают глаза к другим дурным примерам: идут на улицу, на базары, там черпают из кладезя нечистоты, зла, нечестия и погибают смертью вечной.

Неужели вам не страшен предстоящий вам Суд!? Теперь он может быть вам нестрашен, потому что не представляете его себе во всей силе. А когда предстанете перед ним, содрогнетесь всем сердцем. И проклянете нечистую женщину, с которой осквернили ради утоления похоти брачное ложе, уготованное вам от Бога. Вы, погибающие, если моих слов не послушаете, то, может быть, образумят вас и удержат от падения в бездну слова Святого Писания, слова Самого Господа Иисуса Христа: «что Бог сочетал, того человек да не разлучает!» – и убоитесь Суда Христова!

Осознайте обязанность, прежде всего, перед Богом, потом перед обществом и государством, возложенную на вас в брачном союзе. Вспоминайте слова о важности брака и стройте его так, чтобы он был союзом, благословленным Самим Богом, Которому слава и держава во веки веков! Аминь.

(фрагмент романа)

В середине апреля главный редактор Боря Сапожков, тогда ещё живой и бойкий, с белёсыми ресницами, скрывающими весёлые серые глаза, разыскал меня на одном из митингов, на которые тогда собиралось до пятидесяти тысяч человек – площадь больше не вмещала, и заорал в ухо, словно я был глухой:

– Собирайся!

Он был из тех, о которых говорят «болтлив, но… по делу». Было у него такое свойство – наговаривать идеи, черпал он их, вы не поверите, из разговоров с нами, репортёрами. Раз в неделю мы с ним ходили в клуб «Маршал Жуков» играть в пейнтбол, чувствовали себя бывалыми стрелками, а после игры – пить пиво с фисташками и раками.

– Куда?! – не понял я из-за того, что динамики орали, как оглашенные; и только одно – выдох толпы: «Россия, Россия, Россия!!!» перекрывал их на мгновение, и тогда эхо уносилось прочь – в весеннее, прозрачное небо.

Ведь по моему мнению, всё самое интересное происходило именно здесь: была пара побоищ, на одном из которых пырнули львонациста, здесь мы выбирали себе лидеров, здесь я познакомился со всеми из будущей элиты ДНР. В марте, когда мы выбирали народного губернатора, Павла Губарева, я сорвал себе голосовые связки и месяц хрипел, как тифозник. Поэтому я, что называется, видел свою роль в том, чтобы донести до читателя самое важное с места событий, а не шлындать по окрестностям. Боря скорчил самую отвратительную мину, на которую был способен, мол, не занимайся ерундой, не по чину!

– Ты же мой зам?.. – на всякий случай удостоверился он, потому что я давно хотел уйти на какие-то там обильные хлеба, которые мне обещали на телевидении и паре неформальных каналов, где свободного времени было ещё больше и можно было ещё больше предаваться безделью и лени.

– Ну?.. – решил отвертеться я любым способом, в том числе и не идти на поводу у начальства, потому что Борю иногда заносило: он напрочь не ощущал рабочего момента и не расставлял акцентов, хотя точно знал, что, где и когда произойдёт, словно ему бабка нашёптывала.

– Чего «ну»?! Чего «ну»?! – возмутился он. – Поезжай в Славянск. Там будет жарко!

С началом донбасской революции Борис развил бурную деятельность: разогнал редакцию по городам и весям и, как паук в центре паутины, сел ждать новостей.

– Какое «жарко», Боря?! – удивился я. – А здесь?!

Естественно, я ещё тогда не знал, что в конце концов окажусь под Саур-Могилой и что нас охватит такой энтузиазм по одному единственному поводу – мы сбросили украинское иго, что даже появились свои смертники, которые готовы были идти в атаку голой грудью.

– Там, мой друг! Там всё решается! – проорал он мне в ухо, скорчив ещё более ехидную морду, потому что знал нечто такое, чего не знал я, но не считал нужным раскрывать карты; впрочем, я ему доверял. – Так что завтра чтобы был в Славянске, а послезавтра – передашь мне первый репортаж!

– А можно прямо из вагона? – съязвил я, не уступая в кокетстве.

Будь у него в руках маркер с зелёной краской, он бы запустил мне его в лоб и долго бы при этом ржал. Зелёный цвет он любил больше всех других, потому что наверняка – не жёлтый и не синий, а на красный у него была отрыжка – коммунизм и Сталин ещё не утряслись у него в голове.

– Трепло! – живо среагировал Борис, и мы побежали на бульвар Пушкина, пока вся эта масса народа не сообразит, что правильнее всего в такую жару – пить пиво.

Рев толпы ещё долго доносился со стороны площади, и душа моя рвалась туда. За потной кружкой Борис мне объяснил, что у него есть свой человек в Славянске – Андрей Мамонтов, что он периодически звонит ему и рассказывает о событиях, но этого мало.

– Он боец, а не журналист, много стреляет, хватка отсутствует.

Я фыркнул:

– А что там?

– Там уже бои идут, сынок, – почему-то шепотом и оглядываясь по сторонам, сообщил Борис.

– Да ладно! – не поверил я и невольно оглянулся: вокруг было мирно и солнечно, в сквере напротив играли дети.

В то время я ничего не знал о событиях на северо-западе. Однако уже осенью мой приятель Владимир Дынник стал нервно дёргаться, когда его спрашивали об обстрелах железнодорожного вокзала, рядом с которым он жил: «Не попали! Не попали!». На железнодорожный вокзал снаряды залетали весьма регулярно, а рынок так вообще дважды горел, и осколки там гремели по крышам что твой весенний град, и люди лежали на мостовой с разбитыми головами.

Борис так посмотрел на меня, что я вынужден был уныло пообещать:

– Хорошо, хорошо, еду, еду!

– Только не тяни резину, – попросил он, опуская пререкания, ибо давно знал меня. – Найдёшь некоего Стрелкова.

– А это кто?

Это было частью моей работы – задавать глупые вопросы, Борис привык к ним, но всё равно покривился, словно увидел раздавленного таракана.

– Он там главный. Я тебе черканул письмецо к нему.

– А он тебя знает?

Я раскусил его прежде, чем он открыл рот. Надо было очень хорошо знать Сапожкова, чтобы зря не трястись за тридевять земель и больше доверять своей интуиции.

– Не-а… – красочно ухмыльнулся Борис, и глаза его ещё больше повеселели, потому что он был авантюристом и дело своё знал хорошо.

А ещё он родился в тюрьме. Уж не знаю, за какие грехи родителей. И этот факт наложил на него свой отпечаток: Борис был белесым и неугомонным живчиком предпенсионного возраста, готовым ринуться в любую авантюру, а я был у него на побегушках и устраивал его во всех отношениях: во-первых, потому что по первому требованию являлся и пил с ним водку, как, впрочем, и другие алкогольные напитки, а во-вторых, потому что по определению не метил на его место, и он это ценил.

– Тогда какой смысл? – удивился я, всё ещё мысля категориями мирного времени и полагая, что до большой крови дело не дойдёт, кишка тонка у всех сторон без исключения; впрочем, мы этот вопрос с Борисом не обсуждали, он подразумевался раскрытым сам собой.

– Чтобы тебя свои же не расстреляли, – объяснил он серьёзно, чтобы я прониклся важностью момента: мол, кинули на съедение акулам.

Если бы я только представлял, с чем мне предстоит столкнуться.

– Ага! – понял наконец я подоплёку кривляний моего друга.

Да и то верно, у кого из нашей братии был опыт военных репортажей? Ну Чечня, ну Грузия; но двадцать три года под украинским протекторатом отлучили нас от мест боевых действий, и мы походили на щенков, которые не нюхали пороха и со смертной завистью завидовали репортажам Сладкова и Речкалова.

Мой отец, бывший военный врач, не пережил девяностые, лёг в постель и отказался признавать реальность. Так и умер на третий месяц лежачей забастовки от воспаления лёгких. Мать, которая на протяжении всей жизни посвятила себя борьбе за чистоту в квартире, пережила его на полгода.

Я пришёл домой и сказал шутливо ещё в дверях, не подозревая насколько прав:

– Привет, я еду воевать! – Чтобы они в конце концов поняли, что ездить абы куда, кроме меня, никому не положено, опасно.

По квартире были разбросаны дачные вещи. Среди них ходили радостные моя жена и дочка.

– А мы сезон открываем! – среагировала Наташка, сдувая с влажного лба прядь волос.

– Сезон?

После слов Бориса у меня включился центр тревоги.

– Мы на дачу едем, папа! – весело подпрыгнула Варя.

– Собирайся, дочка! – заревновала её ко мне моя жена.

– Наташа, какая дача! Война! – попытался я её вразумить, хотя сам же в свои слова не верил, не слушала она меня, я перестал был для неё авторитетом.

Как все дачи, наша находилась на окраине, на станции Абакумова, в районе шахты Скочинского. А это двадцать километров от центра, и что там происходило, одному богу известно. Вокруг поля и шахтные копры.

И спорить было бесполезно.

– Пап, давай с нами. Там хорошо! – воскликнула дочь.

Господи, как я её любил! Как я нянчил крохотный пищащий комочек. Вставал по ночам, чтобы укачать. И жена бурчала: «Все мужья, как мужья, а ты какой-то странный», вроде как она знала других мужей. Впрочем, в те годы мы были молоды, беспечны и счастливы, полагая, что перед нами вся жизнь; и родители были живы, и даже бабушки с дедушками приходили в гости. Если бы только всё это длилось вечность, но жизнь коротка, и мы сами делаем её ещё короче.

– Варя, ты думаешь не о том!

Они докатились с мамой до того, что уже шептались о Вариных женихах. Рано, ревновал я, рано.

– Почему, не о том? – удивилась дочь.

– Потому что на даче сейчас опасно!

Я вдруг некстати вспомнил, что когда Варя узнала, откуда берутся цыплята, то целый год не ела яиц, и никакие уговоры не помогали.

– Тогда поехали с нами!

– Я не могу… Я занят…

Каким я был дураком. Надо было взять лом, топор, вооружиться пистолетами, которых у меня, естественно, не было, чем угодно, и ехать с ними, даже несмотря на то, что одна часть женской половины семьи меня безбожно презирала и я бы хлебнул порцию упреков и нареканий. Но я дал слабину и сбежал в чёртов Славянск.

– Ну, папа…

– Не могу, дочка, не могу!

Она как две капли воды походила на мать, и всегда мне напоминала те прекрасные годы, когда мы безвинно держались за руки и, размахивая портфелями, шагали из школы домой. Это про нас в школе писали на заборах: «Мишка + Наташка = любовь!». Мне казалось, что так будет вечно; однако поженились мы только в институте. С тех пор утекло так много воды, что память стала терять чувственность, а на смену стал являться разум. Я привык к Наташке Крыловой, к этой бесконечно нервной жизни и другой себе не представлял. Куда девается любовь, никто толком не знает. Эта тайна, которую открывает каждое последующее поколение. (…)

Ещё одной женщины в своей жизни я не перенёс бы. Я уже знал, что женщины – это не панацея от одиночества. Такого лекарства вообще нет. Хорошо, что у меня была отдушина в виде литературы, в ней я сублимировал свою энергию на все лады. Тем и спасался.

Ранним утром я трясся в электричке «Донецк–Изюм». А в девять с любопытством к новым реалиям сошёл на платформе в Славянске. Никто меня не встретил, хотя Сапожков клятвенно уверял, что позвонит Андрею Мамонтову. Ну да мы не гордые, подумал я.

Перед вокзалом бродила пара патрулей. Вот и вся война. Зря Борис тень на плетень навёл, решил я и двинул в центр, плохо представляя, где находится этот самый Стрелков – не расспрашивать же у прохожих, тогда меня точно заметут, и правильно сделают. Поэтому я шёл наобум туда, где улицы шире, а тротуар чище. Таким нехитрым макаром я попал в центр и за голубыми елями нашёл здание районной администрации.

Внутрь меня, естественно, не пустили.

– Кто такой? К кому? – грубо спросил невысокий боец с широченными плечами качка.

– Журналист из Донецка к Стрелкову.

– К Стрелкову? – недоверчиво переспросил боец, держа автомат так, как держит мать ребёнка.

– Руки на затылок, ноги на ширину плеч! – приказал второй, высокий, почти с меня ростом. – Выворачивай карманы! А то мы знаем, какие вы журналисты!

Я не стал возражать и поднял руки, но так, чтобы бойцы не думали, что я их боюсь. Тот, что повыше, посмотрел на меня с ненавистью, и я вдруг понял, что он уже успел наглядеться всякого и что убить человека ему как плюнуть на асфальт.

Меня тщательно обыскали, ткнув на всякий случай под ребро стволом. Забрали «никон», письмо, редакционное удостоверение, паспорт и портмоне с деньгами. Бог с ними, подумал я, почему-то решив, что попаду домой уже не на электричке и деньги мне не понадобятся.

Тот, что пониже и пошире, отнёс мои документы и фотоаппарат в здание. Второй, непонятно зачем, держал меня на мушке, хотя вокруг бродили ещё человек десять с оружием. Даже чисто теоретически сбежать я не мог, разве что в виде живой мишени.

Они продержали меня в таком положении около часа. Вернувшийся боец ничего не сказал и вообще сделал вид, что не имеет ко мне никакого отношения. В здание и из него входили и выходили люди, и всем им, как я понял, был нужен Стрелков. Некоторые из них принимали меня за шпиона. По крайней мере, один подошёл, посмотрел на меня и сказал:

– Здоровый, джеймс бонд! Вы следите за ним здесь!

– Отойди! – посоветовал боец, косясь на него, как кот на мышь.

Наконец, позвонили – и меня повели все те же двое, тыча стволом в спину.

– Потише! – поежился я.

– Иди! Иди! – Но тыкать больше, на всякий случай, не стали.

Мы прошли через фойе с разбитым аквариумом в центре, поднялись на второй этаж и свернули направо. Кабинет Стрелкова находился с тыльной стороны и глядел окнами во двор. Грамотно, подумал я, в случае обстрела не так опасно.

Я увидел перед собой крайне занятого и нервного человека. Видно, он уже познакомился с моими документами, потому что сказал бойцам:

– Свободны! – а потом обратился ко мне: – Аккредитация есть?

Я замялся:

– Нет…

– Ну а чего вы тогда?! – упрекнул он, хватая то карандаш, то папку.

Я решил, что меня как минимум арестуют, а как максимум расстреляют. Трудно было понять, какие здесь порядки.

– Ефрем! – крикнул Стрелков в приоткрытую дверь. – Юз! – Безрезультатно. – Ю-ю-ю-з-з!!!

Вместо Юза в дверь сунул физиономию один из моих стражей.

– Ефрема найди! – приказал Стрелков.

Наконец раздались торопливые шаги и в комнату вбежал Набатников. У меня глаза полезли на лоб. Я не знал, что он здесь, и вообще потерял его из вида с начала весны.

– Наконец-то! – сказал Стрелков, не поднимая головы и внимательно изучая пятна на столе. – Где тебя носит?

– Игорь Иванович, я занимался пострадавшими… из Былбасовки.

– Ах, ну да, – выпрямился Стрелков. – Разобрался?

– Так точно. Всех отправил в тыл, кого надо – по больницам.

– Сегодня бандеровцы автобус с местными жителями обстреляли, – пояснил Стрелков, по-прежнему не глядя мне в глаза.

– Мне доложили, что юго-востоке сбили Ми-8, – сказал Ефрем Набатников.

Я потом узнал, что это он самолично сбил вертолёт, только не хотел выпячиваться.

– Вот это хорошо! – оживился Стрелков. – Молодец! Вот человек из Донецка. Сделай ему аккредитацию.

Фраза «сделать аккредитацию» прозвучала просто-таки зловеще. Пытать будут, решил я.

– А чего ему делать, – пожал плечами Ефрем Набатников, глядя на меня безразличными глазами, – я его знаю.

– Тем более, – обрадовался Стрелков. – Забирай и поработай.

Я понял, что меня просто спихивают с рук и что Стрелкову сказать мне нечего за отсутствием ясности в оперативной обстановке, а может, это было тайной и я рано явился, а Борис, как всегда, поспешил. В общем, тысяча причин помешали мне пообщаться с Игорем Ивановичем и составить о нём ясное представление.

– Есть! – лихо ответил Ефрем Набатников и скомандовал мне: – Пошли!

Я вежливо сказал: «До свидания», оглянувшись на Стрелкова, и двинулся следом.

– Стойте! – окликнул меня Стрелков. Я замер, покрывшись мурашками. – Документы и аппаратуру заберите, – и пододвинул их мне.

Стрелков посмотрел на меня, я посмотрел на него, и мы друг друга поняли. Я подумал, что не надо делать людей умнее того, чем пророчат обстоятельства, он просто делал своё дело, не заглядывая шибко вперёд.

Это потом его все хаяли, а вначале всё было хорошо, вначале вообще никто ничего не понимал: ну повстанцы, ну добровольцы. А кто их разбудил и организовал? Начинать всегда трудно. Для этого нужен особый тип людей. Вот они и появились: Лето и Шурей, девушки-снайперы. А над всеми стоял – Стрелков.

– Всего доброго, – с облегчением сказал я, забирая свои вещи.

Он не ответил. Письмо Сапожкова так и осталось лежать в конверте. Видно, пресса Стрелкова интересовала в последнюю очередь. Не до этого было – вдалеке всё настойчивей бухало и гремело.

– Здорово! – Ефрем Набатников, который шёл впереди, развернулся и обнял меня за стенами кабинета. – Приятно увидеть своего человека.

Я начал что-то припоминать. Кажется, сразу после того, как установилась первая весенняя погода, Ефрем позвонил мне прямо из электрички и сообщил, что едет в Славянск. «Воевать?» – спросил я тогда. Но он, похоже, и сам не знал зачем. Должно быть, с тех пор он и числился на бандеровском сайте «Миротворец» в «Списке боевиков и наёмников в Донецкой области».

– А Юз кто такой? – спросил я, следуя за ним по гулкому коридору.

– Это мой позывной. Я теперь заместитель Стрелкова. Везёт мне! – он полез за пазуху, вытащил свой талисман – золотой жетон со своими инициалами Е. Н. – и благоговейно поцеловал его.

Он всегда и везде демонстрировал свой талисман, напуская на себя таинственный вид, особенно когда был пьян, и уверял, что если бы не этот жетон, он бы сейчас с вами или со мной, или ещё с кем-нибудь водку уже не пил бы. «Почему?» – по наивности спрашивали многие. «Потому!» – важно отвечал он, и его можно было объехать разве что только на кривой кобыле, а я понимал, почему: потому что Россия. И кто ближе к ней встанет, тот и главный. Вот какие были поначалу дела. Это потом уже армия появилась, вначале было именно так: кто врос прочнее корнями, тот и главный.

Декабрь

7

Дом старый, кладка на пожелтевшем известковом растворе, между сводчатыми окнами второго этажа и по углам – кресты из клиновидного кирпича; когда-то отапливался он горячим воздухом по трубам, вделанным в стены, – теперь все нарушено, перегорожено на клетушки, и здесь, наверное, в самой маленькой из них, от печки уцелела белая изразцовая стена с медным, заботливо начищенным душником. Крючком на этот душник зацеплена деревянная вешалка с белым Ольгиным платьем. Она сидит за столом. Мне кажется, что платье теплое, я, забываясь, потрогал его. Ольга, слушая меня, недоуменно и угадывающе поглядела на этот жест, и я чувствую, что он ей почему-то понравился. Она привыкла, что это не печка, всего лишь стена, холодная, гладкая, со смутными бликами теней, а я теряюсь здесь, в ее спальне, осязание мое даже вздрагивает, когда я, заговорившись, взмахну рукой или неловко повернусь на стуле. Господи, была бы за окном зима, кутила бы вьюга между важных, останистых сугробов, как бы радуясь, долго брел я, слушая скрипы своих шагов, желая возвратиться домой как можно позже. Нет, там настывшая, почти могильная глина под ногами, усаженная кое-где редкими, нескладными, как пауки, снежинками. И рыскает, ударяясь в каменные стены, грубый, темный ветер, и до города, кажется, добираться мне целую вечность. Я от этого так непроизвольно и встал, и дотронулся до изразцов, до платья. Но увидел ее взгляд и стал торопливо перелицовывать в шутки то, чем был пригнетен до встречи с ней, с Ольгой, и то, о чем я думаю, что ожидает меня за дверями ее игрушечного от старинности дома: шаги у загустевших от стужи луж, и хмурые лица в автобусе, и каменный холодильник города с угрюмо вклинившимися во тьму огнями…

Я у нее всего лишь второй раз, а уже говорю теми, моими, помеченными словечками, какие употребляем мы с Кашининым, и тем же юморком пытаюсь сгладить их кособокость, обнаружившуюся вдруг здесь, у изразцовой стены.

А Ольга слушает серьезно, губы ее полуотверсты внимательной, приободряющей меня улыбкой.

–Так мне эта жизнь надоела, ну, хоть караул кричи, или волоса на себе драть начинай! – нажимаю я на волоса и радуюсь, что Ольга заметила это. – За девяносто рублей в месяц должен я каждый день почти в шесть часов вставать, пять минут есть, пять одеваться и пять собираться, и бежать к трамваю, потом к автобусу, а потом – от и до – заниматься ненужной мне работой, говорить с ненужными мне людьми. Придёшь домой, то да сё, туда посунешься да сюда, сделаешь что по хозяйству, а уж нет времени – надо спать…

Она опять улыбнулась, как мне кажется, понимающе, но и как-то загадочно, и слегка наклонила темно-русую, лучистую от яркого света голову… Она будто бы понимает мои стрекозящие, наугад сказанные слова глубже меня и приживляет к ним что-то свое. Мимолетное или давнее? – вдруг загорается ревнивый вопрос во мне. И уже не первый раз так бывает, когда она отводит, задумавшись, глаза, и я пытаюсь охватить ее мыслью всю со стороны, понять причину моей робкой восторженности. Она, наверно, ждет, когда я уйду, уже пора прощаться, потому и опустила глаза. Зачем я так долго, так глупо сижу здесь, и разве, действительно, мне смешно вспоминать о той, разъедающей душу, унылой мнительности: день прошел бесцельно, и завтра будет то же, что сегодня. «Ах, ты, собака!» – закричит не проспавшаяся кондукторша. Лезут люди в автобус, глаза вылуплены, друг друга открыто толкают. Еще какую-то ниточку, которой тайное в этих людях, самое злое связано, оборви – и вперстятся в лица друг другу. Все из-за того же места в автобусе…

Я замолчал, пытаясь вызвать ярче ту лень с убитою душой, тот беспорядок помыслов, близкий нравственному расстройству… Да было ли оно?

Ольга смотрит на меня и не спрашивает, что же дальше? Она вслушивается в мое молчание, как до этого вслушивалась в слова, но глаза ее, большие, как из черничной глазури, остаются спокойными, почти чужими, не знающими меня глазами с портрета. Хотя она не скрывает приязни ко мне, старается, где можно, обнажить ее. Это волнует меня, мне хочется дерзко сказать ей вспомнившуюся еще из студенческих лекций строчку античного поэта, совсем было забытую: «Темным, мерцающим взором очей своих влажных Эрос глядит на меня!» Но мне, конечно, не сказать. А сиди здесь, у этой изразцовой стены с таким белым доверчивым платьем, Кашинин – он сказал бы, наверняка… А мне… мне пора уходить.

Я говорю ей об этом и в ответ на ее молчание заглядываю в уже ночное, как пролитые чернила, окно и, затягивая уход, опять сажусь, принимаюсь за словесную личину своей жизни…

Ольга сделала движение опустить голову на руки. Хочет спать или так удобнее слушать? Я забеспокоился и уже без всякой гримировки привычно повторил, что вот и полжизни прошло, что так и всю жизнь проживешь, со смертного одра глянешь, а перед тобой стоит всего лишь один серенький с низким потолком денек, и лыбится из него чья-то мерзкая морда с гниловатыми зубами. Лучше бы уж и не жить такую жизнь, а проспать ее всю или пьяницей под забором проваляться…

– Неужели так? – сказала она весело, и красивое лицо ее затеплилось таким светом, таким внезапно открывшимся цветением ее души, что я примолк. Я был точно вырван некоей веселой силой из своих же слов и так же весело, в лад, как она, будто уже о чем-то, только нам двоим понятном, сказал:

– Конечно, так, а как же по-иному?

– Завтра тебе рано вставать, – ответила она.

Я, быстро глянув ей в глаза, сказал просто:

– А идти не хочется… странно!

И попрощавшись, пошел уже привычной мне улицей, с уже привычными, местными мыслями. Они были сыты, спокойны, чуть даже ленивы. Почему лукаво выговоренные Ольге мои, с пометами, прямо с тела, слова-словечки, прозвучав там, исчезали, превращались в неслова? Ведь я с ними до этого жил, как с квартирными принадлежностями… Но зачем она все-таки их слушает? Они точно нужны ей, как цирковому фокуснику. Вбирает их и точно укладывает в огромный черный сундук. Сундук открывается – а слов уже нет. Спокойно торжествующая улыбка, лучистый, темно-русый облик, и эти… черничные, как с портрета, глаза… Стоп, да это и не слова совсем, а мое дыхание, угарное от табака. Неужели они вправду нужны Ольге?.. Может, сегодня я бы мог остаться у нее… Странно, мне уже не кажется ветер этого мира неприютным, а глина под ногами – могильной. Город не кажется мне бесконечным рядом серых деревянных и каменных бараков с людьми-муравьями, суетящимися под команду… (Кто, откуда командует, Оля? Да все тот же с низким потолком денек, откуда бластится лыбящийся, гнилозубый облик, почти уже загробный). Нет, город зацвёл раскаленно огнями бетонных дворцов, фанерными щитами, аляповатый картон плакатов, жирный пурпур и мясного цвета кумач объяли пустоту трибун и залов; давят на шпили древних куполов звезды победителей. Но ныряют еще, ныряют в высоте золотыми ласточками поредевшие кресты церквей. А лица! Точно отлиты из олова и раскалены теми же адскими цветами. Я будто зажат разгаром некоего языческого действа. Какой самозванец разбросал по Руси костер из изрубленной радуги и поставил нашу трагедию? Благодушие, выигрышное по сравнению с человеческой породой, отблескивает из плоской эмалевой бездны автобусного бока. И я мысленно даже похлопываю по этому боку железное животное: поехали! И с любопытством поглядываю на пассажиров. Я знаю, что на моем лице сейчас сквозит затаенное, знающее, чуть подсматривающее выражение. Лицо сжимается в кулак, чтобы не выпустить улыбку. И мне не жутко, я ловок, уступчив, крепко себе на уме, и по глине прошлепал, не обругался ни разу и не измазал брюк. Хотя, может, нам только кажется, что мы куда-то шлепаем, едем? И я крепко сплю, заключенный в теплый воск насильственно пестрого сна наяву? Пленный образ, погасшая свеча обезображенного храма. Но это я грежу, уже и вправду, засыпая, дома, на своем диване.

8

Сегодня – выходной; я приехал в Лучинское, в музей-усадьбу к полудню. Ольга стояла у дома в светло-сером пальто нараспашку. Она издали увидала меня, и я, волнуясь, шел к ней по розовой от осенней листвы и солнца аллее и не знал, как ответить на ее улыбку. Она, словно мы и не расставались с ней, показала рукой, как подумалось мне, на свое окно – смотри!

Я непонимающе, радуясь, стал смотреть.

– Да не туда! Вон, видишь, под карнизом табличка… – И я, наконец, увидел ржавую железную табличку между кирпичными крестами и с Ольгиной подсказкой разобрал на ней дату: 1846.

– Видишь, какой старый у нас дом?

Я стал шутить, говорить, что табличку приколотили какие-нибудь озорники…

Мы стояли и спорили шутливо у голо клубящейся ветвями акации. Кто-то выглянул из окна, мы, сделав вид, что не заметили, пошли рука об руку, и Ольга сказала серьезно:

– Ты знаешь, почему дом такой основательный, как замок, и такой игрушечно красивый, как ты правильно подметил?

– Почему же? – беспричинно радуясь всему, что мне говорила Ольга, спросил я.

– Потому что тогда был Гоголь. Сейчас нет Гоголя, и домов таких не строят…

– Как так? – не понял я…

– Да очень просто… Коли есть Пушкин и Гоголь, то и дома надо строить не такие, как… – она не договорила и кивнула на прокопченный сруб бревенчатого барака, распространявшего из кирпичных труб ядовитый чад каменного угля…

Я про себя согласился с ней, но вслух, от того, что слова ее были так ясны, заспорил, и мы начали говорить о поэтах, что писали за десять-пятнадцать лет до строительства дома.

– А откуда ты знаешь Тимофеева и Кукольника… и Соколовского? Ты ведь не филолог? – спрашивает она, останавливаясь и с милой подозрительностью разглядывая меня.

Так, разговаривая, мы по туманному полю перешли к березовой роще и увидели, что день сегодня сине-золотой, и синева эта – последняя, прощальная, грустная и веселая одновременно. Да мне и всегда, когда рядом Ольга, не верится, что наши отношения продлятся долго, что мы можем даже стать мужем и женой. Я не спрашивал, моложе она или старше меня, может, ей около тридцати, может, и больше. Грудь у нее маленькая, талия тонкая, как у девчонки, а бедра и ноги плотные, полные… Была ли она замужем?

– А вы не догадываетесь? – продолжаю я шутливую болтовню. – Неужели вы всё-таки не догадываетесь? Это так не идет к вам… Кому же нужен Алексей Васильевич Тимофеев? Конечно, только тому, кто и сам грешен… Сочинитель нужен только сочинителю, – тут же поправляюсь я более серьезно. А про себя: «Для чего я признался – разве я действительно – сочинитель? Только и сочинил, что “мирочувствие”. Да и то вместе с Кашининым». Но добился своего:

– Прочтите же мне, – просит Ольга требовательно.

Мы медленно идем по громко шелестящей, цветной листве. Я притворно отнекиваюсь, наслаждаясь ее любопытством. Делаю вид, что сдаюсь – и вот уже – мечутся, скачут, сорочат между белых стволов суставчатые бобровские строчки… [1]

Ольга даже остановилась – я был вознагражден за свое притворство: такого выражения у нее на лице я еще никогда не видел. Потом она долго высмеивалась, остановившись и держась за мое плечо. Потом смеялись оба, болтали увлеченно до вечерней тени, когда лицо ее вдруг затихло, задумались огромные, потемневшие глаза, она поправила волосы и замолчала. Я, как увидел ее глаза такими, даже поежился под пальто – так мне осязательно вдруг вспомнился другой поэт-неудачник, мой земляк Александр Ивняков. Потому что в одной его поэмке есть строчки: «Выведи ей лик большой, как осень, выведи ей очи, словно сад… В глубине, притихшей и дрожливой, только две торжественные сливы под ветвями гнутыми висят»… Но я переборол желание: а вдруг Ольге не понравятся эти простоватые, так нигде и не напечатанные стихи?..

Мы без труда переводим разговор на другое… Я взял ее за руку. Она остановилась. Смотрит в близкое меж ветвями, нежное, зарозовевшее небо, словно чего-то выглядывая там. Я вижу только один лист, изворачиваясь, задевая о голые прутья, долго падает он, замирая, почти останавливаясь в воздухе, в храмной, стройной белоствольной выси. Я, не дождавшись, когда лист упадет, поворачиваюсь к нему спиной: лицо Ольги с отраженной высотой, странно близкое и далекое. Я впервые замечаю тонкие, светлые морщинки у глаз, и целую ее, но губы срываются – и раз, и второй, и она, прыснув смехом, уткнулась мне лицом в грудь. С меня неловкость сняло, мне стало весело.

9

Домой мы пришли уже на закате; шли молча, я все время отставал, прикуривая папиросу и слушая, как Ольга уходит вперед.

Я еще не снял пальто в прихожей, где на стенке приютился портрет небритого, в свитере, Хемингуэя, а у нее в руках уже был «Русский вестник», и она нетерпеливо выглядывала из комнаты, говоря:

– Отгадай, кто написал?

Из знакомых стихи мне, смешно козля, гласил только один Кашинин.

– Отгадай! – воскликнула она еще раз, затворив полустекольчатую дверь за мной, и голос ее переменился. Ольга читала неверно, не передавая красоту внешнего звучания, отдаваясь внутреннему, пугливому слуху, иногда будто запинаясь. Так читают письмо от родного человека, за каждым словом угадывая не только то чувство, которое двигало пером, но и другие его мысли, знакомую обстановку, вечер в комнате.

Когда праведник светлые очи,

Умирая, навеки сомкнет,

Возле тела три дня и три ночи

Неотлучно душа его ждет.

И все радости жизни сначала

Перед нею проходят опять:

И все то, что она испытала,

И все то, что должна испытать…

И когда третья ночь на исходе

И погаснуть все звезды спешат…

Слова с грациозной неловкостью сталкивались на согласных, как сталкиваются желанно губы, думал я, вспоминая поцелуи в березовой роще, и, глядя в блистающий тенями изразец, видел там образ мифической души и то, как она выше и выше подымается в своей матовой бескрайности:

Тихий ветер приносится с юга,

Весь пропитан дыханьем цветов,

И ту душу из тесного круга

В вечность манит таинственный зов.

И душистые волны вдыхая,

Она к небу подняться спешит,

И оттуда в лучах молодая

Дева тихо навстречу летит.

И забывши весь страх и заботы,

И весь мир, вопрошает душа:

Ты скажи мне, откуда и кто ты,

Отчего ты, как день, хороша…

Ольга уже почти равнодушно, будто бы не в первый раз прочитывая письмо, взглядывает на меня ожидающе: неужели знаешь? – и заканчивает:

Я лишь в небе твое отраженье,

Ты во мне лишь свой отблеск нашла,

Отразились во мне все стремленья,

И все мысли твои и дела…

И вдруг, не дочитав, захлопывает журнал и:

– Ну, говори! – торжествующе улыбаясь, спрашивает она и становится похожа на учительницу. Это любимая ее игра – отгадывать авторство: она уверена, что мне не отгадать, и, продлевая наслаждение, будто стихи ее и она их полная владычица, декламирует еще, наизусть:

Завесу времени колеблет смертный час…

Ужасно чувствовать слезы последней муку!..

А глаза ее, удивительные черничные глаза, стояли неподвижно, как вода подо льдом, лишь влажно темнели. Я глядел, не отрываясь, в них. И она с нетерпеливой радостью, наклоняясь грудью к столу, воскликивала:

– Вот!.. Кто это написал?!

– Это стихи одного и того же автора, – бездумно отвечал я.

– Пушкина спутал с Цертелевым! – вскидывалась Ольга, и мы вместе смеялись от того, что я не угадал – в этом и была вся прелесть нашей игры – чувствовать, что стихи пока ничьи, наши, может, станут пушкинскими, может, цертелевскими, и радовались мы больше, когда оказывалось, что они ни того, ни другого, а совершенно выпавшего из головы Ореста Сомова. Вот же ему повезло!

Я говорил, что в нашем музейном кругу никого не встречал, кто бы любил литературу больше меня, и когда начинал толковать с каким-нибудь областным сочинителем о Владимире Соколовском или Боброве, восхищаясь ими, глаза у сочинителя становились пустыми, с отчужденным удивлением посматривали на меня. И один мой добродушный знакомый, толстяк, сострадательно объяснил: «Слушай, ты больше никогда не говори им об этом Булгарине – может, они никогда о нем и не слыхивали!» И меня вдруг так удивили его слова, тем более что и сам он никогда не открывал Булгарина; и была в них такая грустная и обличительная правда, что с тех пор я, боясь прослыть оригинальным человеком, стал более умерен.

Я ей ласково, незлобиво пересказываю все это, она возбужденно – лицо ее так и играет смехом – не обрывая, перемешивает мои слова со стихами тех, о которых я говорю… И она слушает и не слышит меня…

– Откуда у тебя такая память? – спрашиваю я. – Ведь чаще этой способностью природа одаряет мужчину?

– А ты видел, какой почерк у Нестора Васильевича Кукольника? – перебивает она меня. – Я долго не могла понять. Откуда этот Иоанн Лейзевиц, этот Тассо на русской почве, рыцари и влюбленные пажи, и волнения страсти… И вдруг увидала его крупный, размашистый почерк – да таким только канцелярские бумаги подписывать! Да ведь он и был начальником, и не малым. Как это гармонично: начальник, и он же – поэт! Поэт-чиновник!.. Когда перед начальником носится образ Торквато – этот образ уравновешивает его чиновничество. Это ему полезно. Не зря же он о своем неблагонадежном подчиненном Салтыкове-Щедрине хлопотал? Ты представь – председатель облисполкома и – поэт! Каково? Сидит и: «Между небом и землей песня раздается» – пишет у себя в кабинете…

Она почти устало замолкает… Да и я – молчу… Снова – около десяти вечера. Мелькнуло на окраинах памяти, в ее сумерках – а ведь Кукольник тоже похож на постановщика-самозванца. Только Кукольник длинный, с кудрями до плеч, а тот приземистый, плотный, и глаза щелками, вприщурку…

– Ольга, – говорю я, – мне страшно уходить от тебя… Да и куда я пойду, Ольга?

10

Уже почти неделя, как я не видел Ольгу. Причины этому самые ничтожные… Каждый день звонил ей, говорил, а слова слабли, точно умирали, ударяясь о черную пластмассу, запотевавшую в руке. И Ольга отвечала скупо, незнакомо. Положив трубку, я долго стоял над телефоном, недоверчиво вслушиваясь в себя, в свою пустоту, темнеть и холодь, будто потерял причину своего бытия.

Да что же это такое, в самом деле? Почему я не могу бросить все и сейчас же поехать к ней? – И житейские обстоятельства, точно чувствуя этот вопрос, вырастали: так вырастают тени у всех предметов к вечеру, вот уже вместо столбика – мрачный уступчатый замок, вместо беседки – неприступные развалины; именно вечером, как я не раз подмечал, глазу сподсобнее в изменчивых наплывах облаков отыскать то огромного медведя с мешком за спиной, то носатую окровавленную голову.

Опять, серый мир, отемняешь ты сердце мое? Сбивчиво, невнятно творится во мне разговор, будто бы между мной и разросшимися обстоятельствами. Я делаю усилие, чтобы сердце мое увидело и Ольгино лицо, но… угасло то веселое сияние, в каком прежде являлась мне она. Ольги будто нет… Хорошо, что она есть! – повторяю я терпеливо и грустно. Ольга! Но в ответ изнутри холод схватил, застыл притворный свет: живое, страстное, охряно-коричневое сияние. И трепет пробегает по всем моим воспоминаниям; мне становится тревожно, я вдруг догадываюсь – у нас с ней есть уже прошлое! И в прошлом Ольга недосягаема для меня, и эта недосягаемость будет все вырастать и утягивать… утягивать нашу жизнь в себя… Разве не считанные недели люблю я Ольгу?.. А наше прошлое смотрит на меня, и я уже чувствую жалостливую отрешенность от него.

Надо было тогда, когда впервые увидел Ольгу, остановиться и закричать: Ольга – это прошлое! Все здесь: и лужа, и коричневая глина, и хилое деревце, не прижившееся еще к этой глине, и наши следы на ней – прошлое!

Да, было около полудня, когда я приехал тогда в Лучинское. День начал разъясниваться, туманец посветлел, тонкая подснежниковая синева вдруг затеплела меж белых, раздвинувшихся облаков… Так, задумавшись, шел я по гладкой, подсохшей после дождя тропинке и случайно – здесь тропинку уничтожала тракторная ужасная колея – глянул на женщину, стоявшую за этой колеей, напротив. Глянул и поспешно опустил глаза. Такие женские лица запоминаются и тревожат. Что же… смиренно я стал перебираться через засасывающую ботинки глину… Ой, сказала она. Это «ой» мне не забыть. Я вскинул глаза, невольно пытаясь убедиться, ей ли принадлежит этот голос? Лицо ее, и смешливое, и растерянное – передо мной. Красота делала ее точно старше или вообще выводила из возраста.

– Помогите же мне! – все тем же нежным, зыбким голосом позвала она. И я, увидев несколько книг, упавших в грязь, спохватившись, нагнулся к ее сапожкам; руки мои в глине; а книги те – не книги, а старые русские журналы; бечевка лопнула, журналы упали, и вроде нумера знакомые – это и придало мне бодрости.

Она стояла надо мной, неловко прижимая к груди несколько не выпавших еще книг, и конец бечевочки был зажат между озябшими пальцами без перчаток – и на одном матово потускнел от сырого воздуха золотой перстень.

Он мимолетно удивил меня… перстни, кольца, серьги и другие поделки из этого в юрких бликах металла я долго не хотел признавать за золото; всё вспоминалось мне золото девственно грубым, как махорка или тыквенная шелуха на бумажке – и старатель, точно наклонившись для поцелуя, отдувает из него грунтовую пыль. Еще помнилось, какой металл не мой и тщетный – мой отец в лаптях, толкая тачку с грунтом, за каждый прутик запинаясь с голоду, добывал его… Перед отъездом с Колымы он выбросил два мной намытых грамма золота на помойку. То и было настоящее – а женщины на материке носят туфту. И легкая тень из детства, задевшая меня, тотчас же обернулась какой-то шуткой о золоте словесном – так я назвал старые русские журналы. И слова мои понравились ей, и улыбка, будто донные светлые струйки, заструилась по ее лицу.

Я с удовольствием донес ей книги до дома. Дом оказался в ста шагах… Пригласила на чашку чая – зашел. Поговорить же двум музейщикам о своем – почему не поговорить?

11

Полвторого ночи. Я хожу по комнате и улыбаясь, бормочу, как самоговор… Зинеида… Зинеида!.. [2]. Я несколько раз уже пересказывал Ольге, как впервые увидел ее и услышал это «ой», и что подумал о перстне… И она каждый раз ласково смеялась. Я чувствовал, как вся душа моя переливалась в этот бездонный, как ночь, смех. Она вдруг капризно отталкивала меня кончиками пальцев в грудь и читала на память сначала шутливо, а потом все больше разгораясь:

– Пройдя тысячу шагов, увидел я впереди даму в черной шляпке и клоке особенного цвета, несколько мне знакомом. Она была одна, без лакея, и шла очень тихо мне навстречу. Я начал высматривать себе поблизости сухое место, куда бы мог посторониться для нее с тропинки. Мы скоро поравнялись. Чтобы пропустить ее, я остановился и не смотрел ей в лицо из учтивости. Она тоже остановилась… Вы на меня уже и не смотрите! – сказала она голосом, который разорвал мне сердце. Я приподнял глаза…

– Вы на меня уже и не смотрите? – выговаривала Ольга еще раз – для меня, серьезно, с удивленным, скопившимся волнением в глазах.

– Зинеида! – вдруг пронизываясь этой жгучей любовной игрой, выкрикивали шепотом мы в один голос. И она даже вскидывала руки, будто бы бросаясь ко мне на грудь, и я быстро охватывал ее стан, и она желанно выгибалась назад, далеко запрокидывала голову, и, не дотягиваясь до смеющегося рта, я не своим, сухим, слипающимся шепотом просил приблизить ее лицо…

– Да, то была она!.. Она! С голубыми, как пучина Средиземного моря, глазами, – просил я, повторяя эти чужие страстные слова…

С этими словами я лег и мне приснился сон, что родня моя и приятели из нашего кружка – Блуканов, Котов, Горынычев – у Кашинина сводят меня с какой-то женщиной для знакомства. Она в платье, сшитом будто для сцены, у нее красивая грудь и шея, и прическа, как на альбомных акварелях времен Николая Павловича… Но что-то в этом образе, как постепенно подмечаю я, карикатурное. И вот еще тонкое, печальное наблюдение: кто-то невидимо изнутри точно следит за моими мыслями, даже случайными. Это как чье-то острое видение: одно зрение без лица и персонажа, размешанное в световой воде души. Подмешалось и смотрит, и тотчас же в свою сторону, в свою выгоду предлагает картины и образы часто соблазнительные. Точнее само зрение становится этими живыми образами и картинами. Все время ты под обзором, под наблюдением, думал я вполуявь, в дреме.

Это невидимое, но ощутимое сознание, примешавшееся к твоему – притворный свет. Неприятное, слегка зудящее, давящее. Нужен покой и внимание себя, чтобы почувствовать его в своей душевной храмине. Воплощается оно в образе темноликого самозванца, знающего твои намерения и страсти души: «Я знаю, что ты хочешь поставить трагедию!» Откуда бы ему знать? Потому что подглядывает, жадно всматривается, к чему бы ему прилипнуть. Ищет способ, чтобы изваяться, прочнее привиться к душе. А мы настолько поглощены своими страстями, что даже не опасаемся никакого подвоха. Что за незваный помощник?

Источник его притворного света под темным куполом душевной храмины – оземленелая радуга, наподобие тех, что разгораются в цирке, когда акробаты исполняют свои опасные номера. Свет и здесь, как над ареной, искусственный, застеклевший, умерший. Радуга – изрубленная, свет – распавшийся на свои составные цвета. Свечи – огарки, не догоревшие, погасшие. Напоминают они и о соляном, с Лотовой женой, столбе у Содома. Они оплывают от силы умирания, остекленения, тают, как холодное вещество, только нематериальное. И образы в них спящие, рассказывают, как их замуровал, оземленил притворный свет дьявола, он отвердел и, как панцирёк, покрыл их своей коростой… Все развоплотится, растает, оземленеет, рассосется по полу. И образы-призраки спящие исчезнут. Тогда погаснет и изрубленная радуга, насмешка над Божьим светом с людьми, и упадет чёрная, живая тьма… Так овладевает людьми это безымянное, острое и холодное, землистое со-знание. Безымянное – самозванца корежит, когда его спрашивают: «Как твоя фамилия?» Он сразу же – боком, боком – и исчезает во тьме… Зеленая фамилия – не из нашего ли мирочувствия украдена?.. Давненько я не бывал у Кашинина. Есть о чем ему рассказать… Стал в уме составлять письмо Кашинину и снова заснул.

12

Сегодня, 28 декабря – это число надо запомнить – случилось чрезвычайно глупое и пошлое происшествие… Один чрезвычайно глупый и пошлый, и по нынешнему веку еще довольно молодой человек, напевая внутренне и даже улыбаясь незнакомым лицам, спешил от автобусной остановки к старому дому на одной знакомой улице. Свежий снег хрустел под ногами, точно подгоняя его и даже будто бы намекая на что-то. И по лестнице вбежал он степенно, еще ничего не подозревая и задерживая радостное волнительное дыхание. И вот… стоит у обитой рыжим дерматином двери.

И тут, не дожидаясь стука, дверь сама отворяется. Ольга!

Нет!

Это незнакомый мужчина в солидном коричневом пальто… в десять часов утра. Не глядя на меня и даже будто бы отворачиваясь, он поспешно уходит. Но в коридоре останавливается у распределительного шкафа, что-то там вкручивает, щелкает кнопками. А я… я, удивляясь сам на себя, схватываюсь за дверную ручку.

Ольга стоит красивая, утренняя, в халате, на столе чайные чашки…

Странно, что я не чувствую ни ярости, ни гнева, и меня охватывает какой-то ужас беспомощности. Ольга видит мою растерянность. Она говорит, но сквозь тугой красный звон в ушах смысл не доходит до меня.

– Ты огорчился? – подходя ближе, повторяет она и улыбается виновато. И… блудливо, как мне теперь подозревается.

– Я… нет! Но ты… скажи… – говорю я, дополняя свою обреченность. А злобно думаю: зачем так говорю? – уйти сразу, молча. Но ноги мои не хотят – приросли к полу.

– Это мой бывший муж… Я же тебе рассказывала… Он приехал по делам… Снимать телефильм про усадьбу… Он ночевал здесь… Ему надо оформить кое-какие бумаги для развода. Я знаю, что я виновата перед тобой, но я же тебе говорила – не приходи…

Я смотрю на нее и не понимаю выражение ее лица, вся она мне, как укор. Да и понимал ли я ее прежде? Слово «ночевал» точно отодвинуло меня к двери… Бессмысленно гляжу на нее, она берет за рукав меня. Но тут снова – открывается дверь… Он!.. Спиной ко мне, пробормотав что-то, он продвигается в комнату, а в руках у него – батон! Вот что совсем убило меня. Я делаю злые шаги и заглядываю в другую комнату – там чемодан и раскладная кровать. Когда-то выставлялась она для меня. А он все стоит ко мне спиной, в пальто, с батоном, как с доказательством моей гибели. А усов у него вроде и нет – показалось… Зыркнул, как на знакомого, полосками глаз черными…

Хорошо, что я уже на улице, хорошо, что я уже бегу, самые настоящие слезы закипают у меня на глазах, пальто у меня нараспашку. Верно, войдя к ней, я машинально начал расстегивать пуговицы…

Снег… Барак… Прохожие в автобусе – я жадно смотрю на все – все это лучше, чище Ольги… Что я наделал?! Вернуться? А почему он все ко мне поворачивался спиной? Да как он смел?! Что его принесло, втащило в старый дом, в наш уют? И подозрительно, ревниво я вглядываюсь во всё – и нахожу то, что я искал. Что делает ревность мою испепеляющей. Всё – всё понятно. Строятся обличения, объясняются прежде невинные жесты, взгляды… Развратная женщина… Эстетизм разврата… Набралась его из книг – книжный! Существуют же такие могучие клети из мысленного железа, куда человек заключает зверей, именуемых «обстоятельствами». И снова можно жить спокойно, и даже угостить зверя сквозь решетку куском мяса… даже и своего. Кто кормит, тот и хозяин. Жадно я вглядываюсь в свои мысли… Они накопляются… Ну же, могучие клети!

И вдруг – точно удар в грудь – на меня глядит Ольга, ее лучистый, чистый облик, и черничные, печальные глаза точно укоряют меня… Да неужели всё – не так?! Что же – так!? Он не ночевал, что ли? Ха – не ночевал! Лгуша! И драгоценный образ ее летит в серый тоскливый свет, тонет. И густая тоска темнотой своей обжимает мою душу.

Примечания

1. С. С. Бобров, 176?–1810. Этот темный, тяжелый стихотворец за что-то особо любим Гореловым. Скорее всего, за то, что он – земляк Виталия Семеновича. Горелов, как музейщик, одно время занимался собиранием материалов о жизни и творчестве С. С. Боброва и напечатал о нем статью в областной газете. Там есть слова, что Бобров, «вглядываясь в каждый предмет, как бы разлагает его на стихии, затем на семена стихий»; расплавляет сам состав предмета, и расплав этот, как зеркало, отражает часть мира. Так луг у него – «пир цветов» и т. д.

2. Из повести «Любовь и смерть», напечатанной в томе втором журнала «Библиотека для чтения» за 1834 год. Из нее Ольга К. читает наизусть Горелову: «В мае 18хх года, по обыкновению, поехал я на Остров, в исходе третьего часа пополудни. День был прелестный. Я приказал везти себя другим путем, по Большому Проспекту, и остановился у Финляндских казарм. Оттуда пошел я тихо, задумчиво, печально по направлению к кладбищу. Только одна тропинка была суха в этом месте, и на ней приходилось довольно часто миноваться с мужиками и гуляющими островитянами, – что не весьма мне нравилось. Однако я пошел далее… Пройдя тысячу шагов, увидел я даму»… и т. д. «Вы на меня уже и не смотрите! – сказала она голосом, который разорвал мое сердце.

Я приподнял глаза.

– Зинеида!.. То была она…. Она! – та же, как семь лет тому назад, молодая, свежая, розовая, с теми же голубыми глазами – чистыми и голубыми, как пучины Средиземного моря» и т. д. В той старинной повести возлюбленная героя, Зинеида, умерла, но он во время странной прогулки у кладбища встретил ее живой и пошел за ней, не раздумывая. Спустился под богатое мраморное надгробье. Оказался в обомшелом склепе, у гроба, выложенного мягким, черным бархатом. Вскрикнул, очнулся дома, в горячке. Покончил жизнь самоубийством.

(продолжение следует)

Рассказ

Не женское это дело – копать картошку. Выворачиваю из боровка гнездо здоровенных желтеющих клубней – земля осыпается, черенок лопаты трещит. Остро пахнет картофельной ботвой, перепревшим навозом – наступающей осенью. Каждую картошину покручу в руке, освободив от прилипших комочков, словно поглажу, порадуюсь урожаю. Даже сквозь резиновые перчатки чувствую тёплую, живую шероховатость плода земного. За раз, с одного гнезда, накидаю половину ведра, и мысли потекут в другом направлении.

Нет, не женское это дело копать картошку, а бабье. Как-то незаметно с годами из дам и прекрасной половины человечества превращаемся в баб: цветастый косок на голове, вылинявшая майка на плечах, а в сильных ещё руках лопата – друг всех бедных.

Подставляю лицо под тёплые лучи неяркого августовского солнышка, греет сквозь белесую дымку. Тихо, спокойно вокруг. Соседки голосисто перекликаются через дорогу: «Как урожай?». Хороший нынче урожай у всех. И поле после первого выкопанного ведра не кажется теперь уж таким необъятным – сама посадила, сама и выкопаю. Успею до дождей. Постепенно на душе воцаряется мир и покой под стать этому тёплому неброскому дню.

Мимо по пыльной, жёлтой дороге быстро идет знакомая учительница Екатерина Николаевна. Она невысокая, из тех, кого называют крепенькими. А походка не по фигуре лёгкая. Правда, в последнее время ей очень нелегко оставаться стремительной и лёгкой, гнетёт её приближающаяся старость, болезнь ли?

Екатерина Николаевна два года назад перенесла тяжёлую операцию. Выдержала четыре химиотерапии. Всё обошлось для неё благополучно. Пришлось только уйти с работы, теперь занимается домом, огородом. Он у неё в образцовом состоянии. Изгородь высокая из металлической сетки. Каждый прохожий видит – Екатерина Николаевна хорошая хозяйка.

У меня забор из жердей, да и то старых. Они потемнели и даже серебрятся от времени. Вот и посадила я несколько лет назад дикий виноград, он их живописно оплетает, разросся, сейчас, в августе, его узорчатые листья из темно-зелёных стали вишнёвыми. Екатерина Николаевна будничным тоном замечает:

– Люблю дикий виноград… Давали мне отводки, сажала у беседки, – не приживается. – И, помолчав, добавляет: – Наверно, пожадничали…

Она извинительно улыбается, показывая ровный ряд белых зубов. А большие немигающие глаза смотрят сиротливо и тревожно. Екатерина Николаевна уверена, что без видимой причины деревья в саду не гибнут, а только перед смертью хозяина. Или дарители жадные. Есть такая суеверная примета.

– Откопну сколько надо, пересадим под дождичек, – бодро обещаю я. – Отводков полно. Дикий – он и есть дикий, лезет везде, как сорняк.

Моя норма – три ведра: затариваю в мешок, укрепляю его на тележке. Дорога в это время дня безлюдна, все на своих участках грядкам кланяются. Только со стороны тёмного даже на солнце сосняка (изредка яркий луч, вырвавшийся из-за белесых облаков, обольёт золотистым светом пушистые макушки) стремительно, но как-то боком, одно плечо вперёд, правая нога не успевает за левой, движется по желтой пыльной дороге фигура в ярко розовом платье, рукой мне машет, подождать просит. Жду…

Не доходя до огорода, женщина спрашивает:

– А не будет ли у вас маленькой картошки? – соединяет грязные тонкие пальчики колечком, показывая, какую бы крохотную картошечку взяла. Голос у неё приятный, певучий, да и сама она очень приглядная, в дорогом, ярко розовом, беленькими мелкими цветочками платье. Платье, правда, помято, розовый платочек на голове, из-под которого весело сыплются на лоб пепельно-русые естественные кудряшки – тоже не первой свежести. Но Дашеньку (так её зовут) и это не сильно портит. Бывают же такие красивые люди – никакая грязь не пристаёт, и возраст не убавляет красоты! Только пахнет от моей красавицы чем-то непонятным – землёй не землёй, может, костром лесным…

Мы стоим у живой виноградной изгороди, Даша потрогала один узорчатый, разлапистый листочек, другой, словно понарошку поздоровалась или попрощалась с ними.

Дашеньке к сорока, живёт одна, недавно у неё умерла мама, которая, предчувствуя близкую кончину, думала-гадала, на кого же оставит она свою кровиночку, кто же будет смотреть, как одета, как умыта, как покормлена доченька. Близких родственников не оставалось. А дальним – не до чужих детей! А Дашенька – на всю жизнь дитя. Такой уж родилась. Дурочкой – редко у кого повернётся язык назвать: тихая она и добрая.

И надо бы вернуться на полосу, копнуть несколько веток, отделить бедолаге от богатого урожая, да устала, а ещё мешок надо везти, разгружать:

– Дашенька, давай я тебе завтра накопаю. Если не застанешь меня на полосе, я тебе пакет вон там, у воротечек, оставлю.

Даша легко соглашается. Дальше идём вместе, спрашиваю:

– Почему же ты нынче картошку не посадила? У мамы же была полоска, сажали.

– За милую душу, – отзывается Даша. – Я почти всё сама и делала, у мамушки сердце сильно болело. Она только показывала, а я и сажала, и окучивала, и копала.

– Ну, а нынче?

– А нынче семенной картошки не осталось – всю подъели.

– У тебя и помощники есть? – шучу.

Даша шутку понимает, улыбается бесшабашно, это совсем не идёт к её печальному, кроткому взгляду:

– А я, как только пенсию получаю – сразу подружки и дружки сбегаются. День, два – и подчистую, – Даша лихо по-мальчишески чиркает от груди не очень-то чистой ладонью и улыбается. Улыбка у неё славная, ясная, тихая.

– Да не пускай ты их к себе, этих дармоедов!

– А они меня любят, когда у меня есть деньги и еда. Ты, говорят, Даша, добрая. Как же я их не пущу?

– А когда у тебя нет еды и денег?

– Тогда и никто не заходит… – Даша задумывается. – Или нет: я тогда обувь красивую или платье пообещаю – и они опять гостят.

Я не спрашиваю, откуда у неё одежда и обувь. Знаю. Мать продавщицей работала в газпромовском магазине. Ещё в советские времена принялась запасать на чёрный день для дочки, тогда совсем маленькой, импортную сряду, которую гнали уже и в те поры в обмен на газ и нефть. Теперь, значит, раздутые шкафы изрядно опустели. Не велика потеря. А вот объедают-опивают больного человека – уже беда.

Жёлтая пыльная дорога петляет между деревянных заборов, у мостика через канаву сворачивая к городу. Здесь, в начале лета, первый раз в жизни видела птенцов чайки. Спугнул их кто-то в болотце за осинником, или же мать-чайка погибла? Шли грязно-жёлтые голенастые цыплята, нелепо переваливаясь, гуськом в сторону большого пруда через дорогу и были похожи на маленьких печальных человечков. Выжили или погибли в этом беспощадном мире?

Почти за каждым забором – огородники картошку копают. Даша не смотрит на них, шагает энергично, голова чуть вниз и набок склонена, от подошв подымаются и рассыпаются едва заметные фонтанчики пыли, белые босоножки у моей спутницы становятся серыми.

Навстречу на стародавнем мотоцикле с люлькой, с треском и грохотом, оставляя за собой пыльный шлейф, два мужика гонят. За рулём – немолодой и черноглазый мой сосед по огороду, белозубая улыбка мелькает из-под черной щёточки усов, кивком головы здоровается. Уже отъезжая, перекрывая грохот, кричит пассажиру. Слышу неразборчивое:

– Даша… всегда… наша!

Искоса смотрю на спутницу: слышала? Поняла?

А Даша смотрит с испугом вослед мотоциклу, будто что-то страшное узрела:

– Змея! – выкрикивает.

– Где змея? – спрашиваю.

Даша тычет грязным пальчиком на колеблющийся, медленно оседающий на землю, шлейф жёлтой пыли за мотоциклом. Похож он на змею, но не очень. И отсвечивает на солнце красноватым блеском.

– Да где же ты видела жёлто-красных змей? – спрашиваю со смехом.

Дашу мой смех успокаивает…

– С мамой было хорошо, – наконец прерывает молчание Даша. – Сейчас – всё не так. И голодно, и неспокойно как-то.

– Дашенька, а опекун у тебя есть?

– Есть опекунша, жена брата. Она в Москве живёт. Когда приезжает – вкусных конфет привозит. Из двухкомнатной квартиры переселила в однушку. Удобней тебе будет, сказала. Ничего и не удобней, – вдруг выкрикивает почти со слезами. – Там, дома, мне мама помогала. Я голос её слышала…

Даша смотрит на меня искоса, взгляд ярко-синих глаз сейчас как будто умный – печальный и сиротливый – проверяет: верю ли?

– А что мама тебе говорила? – спрашиваю.

– Один раз печь оладьи стала. А они к сковороде прилипают, не пекутся. Только надымила. Я уж бросить хотела… И вдруг слышу мамушкин голос: «Даша, ты забыла яичко в тесто толкнуть». А сюда, на новую квартиру, она не приходит…

Утром следующего дня копаю картошку и всё посматриваю на дорогу: не идёт ли Даша. С тележками и на машинах снуют туда-сюда огородники, медленно, переваливаясь уточкой, пришла соседка, пенсионерка Альбина Сергеевна. Остановилась у забора рассказать, что на выходные к ней приедет внучка с мужем, шустрые, не ленивые, за день урожай уберут. А пока она сама потихонечку-полегонечку поковыряется в земле. Голос у неё низкий, сочный, как и она сама. Не поворачивается язык назвать мою соседку старухой, хотя по годам и подходит.

– Денёк-то хороший какой, ласковый, – довольно щурится Альбина Сергеевна на мир вокруг, на белокрылых чаек, что вместе с грачами и галками кружат над выкопанными грядками, кричат пронзительно-протяжно. Замечает, что чайки прилетают в огороды к непогоде, надо торопиться с уборкой. И шагает к своему участку, я вослед кричу про Дашу: если она забредёт на нашу дорожку, покажи пакет с картошкой у воротечек, может, забыла, где я должна оставить…

– Не придёт она сегодня, наверно, – с сомнением говорит Альбина Сергеевна. – Пенсию ей принесли. Бомжей в квартиру набилось, как сельдей в бочку. Гуляют, пьют, орут…

Хорошая у меня соседка, только радио у неё плохое. Старенький транзистор, таких уже сейчас не выпускают. Как заходит в огород, вешает его на гвоздик, специально вбитый для этого на углу сарайки, и включает на полную громкость какую-то программу по заявкам. Потом уж лопату достаёт, начинает копать картошку. Терпеть нет никакой возможности! Не только мне, вороны и те стараются держаться подальше от этих радиоголосов. Чайки и подавно. Наскоро докапываю третье ведро, загружаю тележку – и в путь! Пакет с картошкой для Даши на всякий случай оставляю в условленном месте.

Меня провожает голос из приемника, надрывно, скороговоркой вещающий что-то про девушку Прасковью из Подмосковья.

Даша не пришла ни на следующий день, ни позже. А через неделю Альбина Сергеевна, так же неторопливо, уточкой, подплывшая к моей изгороди, очень буднично сообщила, что Даша умерла. Поначалу не верю: да недавно вместе с ней здесь шли! Если поискать, то следы от её босоножек можно найти на пыльной дороге! И пакет с картошкой по сию пору у воротечек стоит, Дашу ждёт. Да и с чего ей умирать, по виду – здоровая женщина. А если не всё доходило до ума-разума, не дружила с головушкой, так мало ли сейчас таких людей: если не природный брак, так вином себя доводят до полного отупения… Но живут же.

– Умерла, умерла, – Альбина Сергеевна по-прежнему бесстрастна. – Задохнулась в своей квартире в дыму…

Подожгли ли очумевшие от трёхдневной гулянки гости, или сама нетрезвая обронила сигарету, задымился матрац, а с кровати огонь перекинулся на мебель?.. Даша, верно, с похмелья и сна понять ничего не могла, побежала к двери, а открыть запор соображения не хватило. Звала на помощь. А под концом, рассказывали соседи, и разобрать ничего нельзя было – так невнятно и страшно кричала: «Амушка» или «Аннушка». Или, может, «мамушка»?

Раздумья над чашкой кофе

Она уже наступила, вторая половина жизни, и идет полным ходом. Не факт, что по продолжительности она будет такой же, как и первая. Положа руку на сердце, следует признать, что, скорее всего, она выдастся значительно короче.

Впрочем, теоретически это может быть и половина. Живут же люди чуть ли не до ста двадцати лет! Так что, ради красного словца, пусть останется половина. Еще одна. Сколько всего можно успеть сделать за эти годы!

Это касательно времени. Но по насыщенности событиями эта часть жизни вполне может стать равноценной первой половине и даже, если очень постараться, превзойти ее.

Почему вдруг сейчас, а не раньше или позже я решил, что наступила вторая половина? Да просто почувствовалось это. Сам переход я прозевал, во сне всё произошло, наверное. Лег спать еще вчера, а проснулся уже сегодня. Молодость ушла, а стариком называться мне еще рано. Как раз половина! Можно не только оглянуться назад, но и с надеждой еще смотреть вперед. А что там, вдали?

Оглянуться назад… Случались в первой половине и успехи, и неудачи. Неудачи. Я признаю их, поскольку они дали опыт, закаляли характер… Успехи? Да, были и они.

Это касательно прошлого. А если посмотреть вперед? Что ждет меня во второй половине? Вновь успехи и неудачи? Наверное.

Гм, успехи… Если они будут, так это просто замечательно! Они должны быть, успехи, слишком долго тянется полоса неудач!

Кстати, сейчас взору открывается много общего между прошлым и будущим. Тогда, в прошлом, я был стройным, подтянутым и загорелым мужчиной. Правда, без денег. Я и сейчас стройный, подтянутый и загорелый, пусть уже и немолодой. И снова без денег. В молодости я с большим интересом поглядывал на молодых симпатичных девушек. Я и сейчас смотрю на них с не меньшим интересом. Тогда мне приходилось рассчитывать в основном на свои силы. Теперь мне осталось рассчитывать только на себя. Больше не на кого. Разве мало общего?

Да, тогда, в прошлом, я смотрел вперед, а сейчас всё чаще оглядываюсь назад. Вспоминаю прошедшие годы, анализирую. Жалею ли, что поступил тогда так, а не иначе? Жалей не жалей – прошлого не вернуть.

Несмотря на полное отсутствие денег, я себе нравлюсь. Пока удается вести тот образ жизни, который меня устраивает. Конечно, хотелось бы большего, ну да старому солдату не привыкать. Как научился я тогда, в прошлом, довольствоваться малым, так продолжаю довольствоваться малым и сегодня.

Это касательно общего. Но и различия ощутимы. Возраст! Себя не обманешь. Сейчас я только ужасаюсь, вспоминая, на какие подвиги был готов в молодости. Пропало желание карабкаться на высокие горы, заплывать далеко в море, махать кулаками на ринге. Всё больше хочется покоя. Впрочем, еще доступны спокойные развлечения, соответствующие моему возрасту. Можно еще полетать на легкомоторном самолете… В качестве пилота, разумеется. Говорят, что в некоторых странах такие самолеты стоят во дворах, как мотоциклы. Да я и сам когда-то видел это. Летали над Балатоном такие самолеты.

Можно также поскакать в удовольствие на коне. Не галопом конечно, а хотя бы рысью. Походить на охоту, поплавать в тихой бухте, в прозрачной воде. Самому поплавать. А то и на маленькой яхте пройти капитаном. Видел я такие яхты в Англии. Теоретически это для меня всё еще возможно. Не здесь, правда. Но не становиться же мне для осуществления таких возможностей вором, чинушей-лапошником, барыгой! Поздно. И в депутаты не зовут что-то…

Не без интереса знакомлюсь с биографиями коллег, проживающих за рубежом, особенно моих сверстников. Тот в Швейцарии, этот в Америке, а та давно в Австралии. Красота! Ухоженные, спокойные и сытые лица глядят с фотографий. Похоже, что возвращаться никто не собирается. Разве что посетить проездом знакомые места. Интересно ведь! Гм, интересно… Там-то да! А здесь? Может, и здесь навести порядок удастся?

В первой половине я допустил много ошибок. Есть еще время их исправить. Долги. Долгов-то накопилось сколько! Смогу ли рассчитаться? Возможностей пока маловато. А время для меня стало идти быстрее. Впрочем, похоже, что это характерно для многих людей старшего возраста.

Та часть жизни пришлась на смену социального строя. Люди моего возраста на своей шкуре испытали прелести перехода. Молились одному богу, потом стали молиться другому. Произошла переоценка ценностей. А душа-то у всех одна – как была, так и осталась.

И чем дальше, тем становится менее страшно. Я свое пожил на белом свете. Я уже старше своей матери! Правда, до возраста отца еще далеко.

Родители. Достойный пример для подражания. И он, и она до последних дней, пока были силы, работали на благо общества, стремились оставить хороший след на Земле. Оставили.

И о душе своей всё чаще задумываюсь я теперь. Раньше эта тема меня мало беспокоила. Зато теперь…

Что будет дальше? Можно предполагать, строить планы, намечать пути. Но жизнь все равно повернет всё иначе. И все-таки так хочется заглянуть в будущее! Что там? Побреду ли я под конвоем по заснеженной тундре, продолжу ли влачить свое нынешнее нищенское существование? А может быть, бодро зашагаю в строю с кобурой на ремне? Или, тяжело опираясь на палочку, стану изредка выползать на свет Божий, еле переставляя ноги и проклиная судьбу?

По опыту первой половины своей жизни я усвоил: что ни делается, всё к лучшему. То, что вторая половина выдастся насыщенной – в этом сомневаться не приходится. Слишком много накопилось противоречий. И не только у меня.

Похоже, что мир ждут большие изменения. А потому – будь что будет!

Рассказы

Душа всё знала

1. Умай

Достав с верхней книжной полки старый увесистый семейный альбом, Надежда с тихой грустью во взгляде открыла первую страницу. С пожелтевшей от времени фотографии на неё взглянули родные лица мамы и папы, снятые на фоне памятника азербайджанской поэтессе Хуршидбану Натаван, бравшей на себя смелость писать о бесправии женщин Востока. Две молодые, стройные фигуры счастливых влюблённых и она – маленькая Наденька, едва появившаяся на свет, сладко посапывающая на руках папы. «Как давно это было! Как давно!» – подумала женщина и закрыла глаза.

Она родилась в красивейшем древнем городе Баку более пятидесяти лет назад в любящей семье студентов, поженившихся на втором курсе института, куда оба приехали поступать из кубанской столицы, не будучи знакомыми друг с другом. В славном азербайджанском городе родилась их любовь и волшебный её плод – обожаемая дочурка Надюшка. После окончания института родители Нади вернулись на свою малую родину и волею судьбы больше никогда не посещали Азербайджан. С юных лет, ещё будучи совсем маленькой девочкой, Наденька мечтала побывать в городе своего рождения, теребила родителей, упрашивала съездить туда, показать ей свои самые любимые места. Больше всего хотелось девочке побывать у памятника Хуршидбану Натаван, какая-то неведомая сила влекла Надю к этому месту. Она манила, призывала, тянула магнитом. Рассматривая с бабушкиной лупой на фотографии прекрасное лицо поэтессы Натаван, Наденька, каким-то невообразимым способом, находила в ней родные черты.

– Надюша, иди, я чай заварил! – голос мужа пригласил женщину на кухню.

С альбомом расставаться не хотелось, и Надя, склонившись под его тяжестью в левую сторону, зажав под мышкой «память своего рода», поспешила к чайному столику. Из чашек тонкого фарфора лёгкой дымкой вырывался дивный аромат чёрного чая.

– Андрюш, посмотри на эту фотографию. – Надя указала пальцем на старый матовый снимок, на котором были изображены ее родители вместе с красивой дамой лет тридцати пяти, национальная одежда и черты лица выдавали в ней азербайджанку. – Это квартирная хозяйка моих родителей, в период их проживания в Баку. Её звали Умай, помнится, в переводе это значит «птица»! Никогда раньше не обращала внимания, взгляни, кажется, что вот сейчас она взмахнёт руками и полетит.

– М-да! Очень похоже! Когда-то давно, в самом начале моего жениховства, будущая тёща, листая альбом, рассказала мне, что эта Умай спасла тебе жизнь. Я был впечатлён рассказом и запомнил его.

– Интересно-интересно! Почему мне об этом неизвестно? – Надя вопросительно посмотрела на мужа.

– Не хотели, вероятно, расстраивать. Они же носились с тобой, как с писаной торбой! А может быть, случая не представилось! Как знать! А теперь и спросить не у кого.

– Да уж, не у кого. – Надежда загрустила. – Я лишь помню, как мама рассказывала, что квартирная хозяйка любила держать меня на руках и читать стихи в странной манере – нараспев. На азербайджанском это звучало как журчание ручейка. Как думаешь, я могла запомнить эти стихи? Порой мне кажется, что они звучат в моей голове.

– Думаю, что могла. – Андрей, с наслаждением отхлёбывая из чашечки чай, продолжил: – Я где-то читал, что мозг в младенческом возрасте настолько пластичен, что может запомнить практически всё.

– А расскажи мне, как спасла меня Умай.

– Это связано непосредственно с твоим рождением. Кажется, ты появилась на свет совершенно крохотной – то ли кило семьсот, то ли кило восемьсот. Будущая тёща очень гордилась тем, что из такой малышки выросла настоящая красавица и умница. А в те времена слабенькая кроха почти не имела шансов выжить. Твои беспомощные, совсем юные родители растерялись и не знали, что делать. И тогда Умай спасение детской жизни взяла в свои руки. Она соорудила для младенчика удивительную кроватку из прямоугольного аквариума, который изнутри выстлала несколькими слоями ваты. Самодельную кроватку на резных ажурных ножках поставили на тумбочку, и под ней всегда должна была находиться большая пиала с очень тёплой, почти горячей водой; сама Умай меняла её каждые двадцать минут и днём, и ночью первые две недели твоей жизни. – Андрей встал и, открыв дверцу кухонного шкафчика, извлёк оттуда красивую объёмную пиалу, расписанную восточным орнаментом. – Уж не эта ли пиала послужила источником тепла для моей крохи? – И, легонько ущипнув Надю за пышный бок, задорно расхохотался.

– Странно, мне никогда не рассказывали об этом. – Надя перелистнула страницу альбома. – Посмотри, посмотри! – вскрикнула она. – Вот же он – этот аквариум! Видишь? Видишь краешек? Я раньше никак не могла догадаться, что же это такое на резных ножках, прямо за папиной спиной!

С фотографии смотрел Надин папа, у него на руках уютно покоился белоснежный кружевной свёрточек, перевязанный розовой лентой, а в самом уголочке чёрно-белой фотографии красовался край непонятного предмета.

– Похоже, уже тогда прекрасная Умай придумала кувез для выхаживания младенца. Какая умница! Правда, Андрюша? – женщина тяжело вздохнула и, устремив свой взгляд куда-то вдаль, надолго замолчала.

Дети Нади и Андрея жили в разных городах. Дочь, выскочившая замуж за курсанта военного училища, впоследствии ставшего офицером, укатила с ним в Сибирь, в небольшой городок Нижнеудинск. Сын – компьютерный гений, получая приглашения на жительство изо всех уголков Земли, предпочёл городам и странам зарубежья столицу нашей Родины, златоглавую Москву.

«Позвоню-ка я своему Павлуше! – подумала о сыне Надя. – Спрошу, можно ли в интернете отыскать семью Умай? Но почему, почему меня так влечёт азербайджанская земля? Все годы жизни не покидает мысль, что там осталась частичка моего духа. Всё просто, очень просто – я же там родилась !» – Надежда шумно захлопнула альбом и, прервав затянувшееся молчание, сказала Андрею:

– С завтрашнего дня буду искать Умай или её семью! Нет покоя моей душе!

– Выдумала, – усмехнулся мужчина. – Твоей Умай давно в живых уже нет! А семью как искать будешь? Ты же даже фамилии её не знаешь. Да и была ли у неё семья? Ничего же не известно.

– А я вспомнила. Папа, когда слёг после инсульта, длинными вечерами рассказывал мне о юности. Ректор института, в котором учились мои родители, благоволил к ним, испытывая почти отцовские чувства, и когда они поженились, он предложил молодожёнам переехать к его сестре Умай в Балаханы – это, кажется, где-то на окраине Баку. Умай сдавала комнату, и плата была почти условной. Понимаешь, Андрюша? Сведения о ректоре обязательно должны сохраниться, а Умай – его сестра. На Востоке свято чтут родственные связи! Я уверена, что сумею отыскать их следы. Тем более намерена привлечь к поискам нашего Павлушку. Уж он-то кого хочешь найдёт! И почему раньше мне подобные мысли не приходили в голову?

2. Арзу

Едва Андрей вошёл в квартиру, как на него буквально налетела Надя с криками:

– Нашлась! Нашлась!

Ничего не понимая, он вытаращил на супругу глаза:

– О, Боже мой! Нашлась моя прошлогодняя заначка? – и, усмехнувшись, с улыбкой добавил: – Так там не такая уж и большая сумма, чтобы так бурно реагировать.

– Вечно ты со своими шуточками! – обиделась Надя. – Умай нашлась, вернее, её дочь. Проходи к столу. Я тебе сейчас всё подробно расскажу.

Надя сгорала от нетерпения. Её огромные синие глаза, с годами не утратившие свою привлекательность, горели и пылали, руки с лёгким подрагиванием беспокойно переставляли с места на место все предметы на столе.

– Да говори уже! – Видя нервное напряжение жены, Андрей грузно плюхнулся на стул. – Лопнешь же сейчас от нетерпения. Как тебя захватила эта история!

– Да ты послушай, послушай… Павлушка ещё на прошлой недели отыскал следы бывшего ректора, и, к нашему счастью, сегодняшний ректор оказался его внуком. Представляешь? Внуком. Оказывается, после отъезда моих родителей у славной Умай родилась дочь. А до этого у неё детей не было. Вот и вывел нашего сына на дочь Умай этот многоуважаемый внук. Умай всегда твердила, что Аллах послал ей дочь за то, что она помогла спасти чужого ребёнка. Всю свою жизнь помнила Умай моих родителей и меня, крошку Надин. Фотография, где мы засняты вместе с ней, была особенно почитаемой в их семье. Арзу, так Умай нарекла свою дочь, прекрасно знакома с историей моего рождения и даже помнит имена моих мамы и папы. Я шокирована! Арзу попросила меня прислать ей фотографию нашей семьи и обещала выслать свою, где они сняты вместе с Умай в последние годы её жизни. Оказывается, моя спасительница ушла в мир иной в тот же год, что и моя мама, и дожила до 92 лет. – Надя подошла к холодильнику и выудила оттуда давно откупоренную бутылку красного марочного вина. – Помянем? Душа просит! Как-то странно, но она поёт на не знакомом мне языке. Ох, подозреваю, что на тюркском.

3. Натаван

Все вечера Надежды теперь были заняты перепиской с Арзу. Женщины подружились и с удовольствием рассказывали друг другу о своих и родительских жизнях. Арзу преподавала в школе русский язык и литературу; узнав о том, что Надежда пишет стихи, очень заинтересовалась ими и, очарованная строчками своей новой подруги, предложила перевести их на азербайджанский язык. Сама переводить она не решалась, но пообещала показать строки Надежды известной бакинской поэтессе Натаван. Надежда очень удивилась и пошутила в ответ, что знакома с одной Натаван, у памятника которой они сфотографированы вместе с родителями. Подруга в ответ написала, что Натаван, к которой она намерена обратиться по поводу перевода, – современная поэтесса, волею судьбы наречённая именем знаменитой принцессы, величайшего поэта Азербайджана. И добавила, что современная Натаван очень известна в Баку, но она, Арзу, лично с ней не знакома, хотя давно уже мечтает познакомиться. Благо, и серьёзный повод у неё теперь появился.

Спустя несколько дней Арзу прислала письмо с просьбой выслать фотографию, на которой Надя была бы изображена крупным планом. Надежда отправила фотографию, и Арзу исчезла из сети на целую неделю. «Уж не случилось ли чего? – с тревогой размышляла Надя у монитора своего компьютера, в очередной раз проверив почтовый ящик и не обнаружив в нём желанных писем. – О, все боги мира, спасите и сохраните!»

Наконец-то долгожданное письмо было получено. К нему прилагалась фотография. Со снимка смотрела Надежда с широкими смоляными бровями и чёрными кудряшками по плечи. Надя же любила тоненькие брови и в последнее время красила волосы в светлые тона. «Что за шутки? – подумала она. – Может быть, мои стихи решили опубликовать, и я должна, в понимании бакинских редакторов, выглядеть именно так? Впрочем, чушь какая-то!»

Надя жадно набросилась на письмо. Она читала, вскакивала, бегала, как сумасшедшая по квартире и снова читала. Потом долго плакала, уронив голову на руки, капала в дежурную стопку валерьянку и пустырник и снова принималась за чтение письма. Именно такой – заплаканной и встревоженной – и застал её вечером Андрей.

– Что случилось? – супруг бросился к Надежде, не сняв с себя даже верхней одежды. – Тебе плохо? Что болит?

– Мне плохо… очень плохо… я в растерянности, в шоке, в недоумении. – Надя зарыдала навзрыд. – Андрюша, ты не представляешь, что случилось! Мне стала известна такая страшная тайна, что я теперь совсем не знаю, как мне справиться с ней.

– Ну, успокойся, дорогая, успокойся! – Андрей нежно погладил супругу по голове и бережно прижал к своей груди. – Мы вместе! И всё переживём! Надеюсь, что с детьми всё в порядке?

Надежда, оторвав голову от груди мужа, высоко запрокинув её, кивнула ему в ответ: мол, с детьми всё в порядке!

– Вот и слава Богу! А сейчас успокойся и расскажи, что случилось. – Андрей усадил Надю на диван и, быстро скинув с себя пальто, присел рядом.

– Случилось страшное, Андрюша! Очень страшное! В Баку живёт моя родная сестра-близнец! Мы с ней никогда бы не узнали друг о друге, если бы не Арзу со своим стремлением перевести мои стихи.

– Подожди, подожди! Прямо-таки сестра-близнец? Ты уверена? Как подобное возможно? Тут с выводами спешить рановато. В конце концов, существует же ещё и экспертиза!

– Мой дорогой, лучшая экспертиза – вот здесь! Взгляни на это фото! – Надя указала на монитор. – А теперь прочитай вслух письмо Арзу.

Андрей долго смотрел на фотографию, переводя взгляд с неё на супругу и обратно. Ничего не понимая, он вслух начал читать послание Арзу:

«Здравствуйте, моя дорогая Надин! Простите меня за то, что я исчезла без объяснений на целую неделю. Собиралась с мыслями, не знала, как преподнести вам информацию, которую и сама не могу до сих пор осознать. Через одну хорошо знакомую мне поэтессу я вышла на Натаван и, связавшись с ней по телефону, договорилась о встрече. Беседуя с поэтессой, я не могла отвязаться от мысли, что она мне кого-то очень напоминает внешне, и, сообразив, наконец-то, кого, даже вскочила с места. Сразу делать выводы я не стала и попросила Вас выслать мне фотографию, сделанную крупным планом. С этой фотографией я снова отправилась к Натаван. Мы долго сравнивали её снимок и ваш и пришли к выводу, что сходство между вами просто невероятное. К счастью, мама Натаван, ханым Зиба, ещё жива и в свои девяносто полна сил и здоровья. Когда мы ей рассказали о Вас, она, увидев на фотографиях изумительное сходство Натаван и Надин, начала по очереди выцеловывать каждый из снимков, горько плача и причитая: “Аллах, Аллах! Лаиллаха иллалах!” Не в силах более скрывать тайну, ханым Зиба, горько рыдая и заламывая руки, поведала нам, как пятьдесят четыре года назад украла в родильном доме, где работала акушеркой, новорожденную девочку. В тот вечер к ним в роддом привезли юную роженицу, русскую студентку – дивную красавицу: смуглокожую, чернобровую, с тугими локонами роскошных волос. Роженицу звали Женя – такое странное, но очень красивое имя. Зиба запомнила его на всю свою жизнь, потому что по сей день молится о здравии его обладательницы. Ночью русская девушка родила двух девочек-близняшек. Когда родилась первая малышка, юная мамаша была в сознании, а вот вторая появилась на свет, когда роженица, совершенно измученная тяжёлыми родами, уже была без чувств. И тогда Зиба, которой Аллах не послал в её тридцать шесть лет ребёнка, решилась на этот страшный грех. “Зачем бедным русским студентам сразу два ребёнка? Им бы с одной малышкой справиться! Обе с недобором веса, очень слабенькие и хиленькие!” – подумала она в ту роковую минуту, плотно укутывая вторую малышку в больничное одеяльце.

Вскоре вместе с девочкой она уехала в дальний аул к родственникам мужа, у которых на днях тоже появилась на свет новорожденная. Через полтора года, выправив ребёнку документы, вернулась в город, намеренно убавив малышке возраст ровно на шесть месяцев, благо, та была маленькой и худенькой настолько, что ни у кого даже повода не возникло в чём-то усомниться.

Дорогая моя Надин, я понимаю, что эта дикая история выбьет Вас из колеи, но Вы держитесь, постарайтесь не слечь. Натаван теперь живёт мыслями о встрече, она уже очень крепко и навсегда полюбила Вас и надеется обнять свою дорогую сестру, о которой никогда и мечтать себе не позволяла.

Я тоже обнимаю Вас, Надин, Ваша Арзу».

Андрей, стараясь осмыслить прочитанное, пристально посмотрел на свою Надю:

– А тут ещё приписка… «Вылетаем с Натаван воскресным рейсом Баку – Краснодар. Встречайте в 15.00 в аэропорту “Пашковский”».

Надя и Андрей с огромным букетом белых роз, с волнением переминаясь с ноги на ногу, не сводили глаз со стеклянной двери зала прилёта. И вот она распахнулась. Быстрым стремительным шагом по дорожке, выстланной фигурной плиткой, шла, вернее – почти бежала точная копия Нади: огромные синие глаза, не утратившие с годами своего очарования и блеска, невысокий рост, полная фигура. Надежда вскрикнула и помчалась ей навстречу.

Благословение

Приключилось со мной три года назад весьма странное событие. Возвращалась я домой из своего любимого салона красоты с обновлённой причёской, свеженьким маникюром, в прекрасном расположении духа. Время вечернее, как говорится: «Закат спускается на плечи», иду, улыбаюсь своим мыслям. Навстречу мне спешат две представительницы народа рома – в разноцветных пышных юбках, ярких блузках с многочисленными воланами, крупные серьги в ушах поблёскивают, от изобилия украшений звон стоит при каждом лёгком, стремительном шаге. Приблизились они ко мне и бух передо мной на колени, руки ко мне протягивают, голосят высокими фальцетами: «Благослови, королева!» Опешила я в первую секунду, а потом думаю: «Ах, так! Ну, что же, мы тоже не лыком шиты!» Возложила сначала руку на голову той, что постарше, далее той, что помоложе, без всяческих эмоций в голосе произнесла: «Благословляю!» – и пошла себе дальше, как ни в чём не бывало, ни разу не оглянувшись! Долго потом размышляла: «Что это было? Розыгрыш? Попытка меня развести?» Так ни до чего более или менее вразумительного и не додумалась.

А тут, на днях, сижу опять в своём салоне, рядом девушка лет двадцати пяти, с промелированными волосами, ждёт, когда время её выйдет. Поглядывает на меня с интересом пять минут, десять, а потом выдаёт:

– Никак понять не могла, откуда вас знаю! А тут, опс, и вспомнила! Фотография! На ней крупным планом вы и две цыганки перед вами на коленях стоят! Чудо, а не снимок! Никто мимо пройти не мог! Все останавливались!

– Вот это да! Случилось со мной такое приключение несколько лет назад! Точно! Только про фотографию я ничего не знала! Значит, постановочное фото было!

– Нет! Фотограф сказал, что совершенно случайно заснял! Да вы сами к нему в ателье загляните, это почти напротив салона, чуточку наискосок. Неужели не знаете?

– Как-то внимания никогда не обращала! Интересно! Сегодня же зайду полюбоваться!

В фотоателье было пусто, ни единого клиента. Немолодой, вероятней всего, работающий пенсионер-фотограф, уютно расположившись за маленьким столиком с изогнутыми изящными ножками, пил чай из огромной— на пол-литра, не меньше – красной чашке в белый горох.

– Здравствуйте! – вежливо поздоровалась я.

– Здравствуй, красавица! На документы или художественное фото делать будем?

– Я по другому вопросу! Говорят, что где-то здесь есть фото дамы, перед которой на коленях стоят две цыганки!

– Эко, хватилась она! Было такое, да сплыло!

– Это как сплыло? – удивилась я.

– Дык, купили его у меня!

– Кто купил?

– А я почём знаю. Солидный такой мужчина пришёл, похоже, что специально за этим снимком. Предложил мне приличную сумму. Мы и сговорились.

– Как обидно! А может, негативы какие есть или что там бывает? Так любопытно взглянуть! На том фото я была снята!

– Ага! Вон оно что! А я смотрю, лицо такое знакомое! Ну точно – ты! Уникальный снимок! У-ни-каль-ный! Да только тот мужик у меня все права на него купил! Так что извиняй, красавица, показывать мне нечего!

– Это вы тех цыганок ко мне подослали?

– Да Бог с тобой! И в мыслях не было! На пороге я стоял, аппарат настраивал и снимал всё подряд! А тут гляжу, женщина идёт – осанка царственная, сама она лёгкая, почти воздушная, а за головой у неё шарик солнечный за горизонт уплывает. И надо же такому приключиться: солнце слилось с головой так, что его и видно не стало, только лучи во все стороны, словно корона миллионами бриллиантов сияет! Я и замер от чуда такого – сколько на свете живу, ничего подобного не видывал! Потом думаю: надо снимать! Только объектив навёл, а тут и цыганки эти подоспели, на колени попадали и выкрикивать что-то стали! Не слышно мне было что! – и, пристально на меня посмотрев, спросил: – Что они просили? Денег?

– Благословения! – засмеялась я.

– Вон оно как! Мудрый народ! Что деньги? Так – бумажки! А благословение, оно и понятно – на века!

Рассказ

Люба… Она – высокая, миловидная девушка с пухлыми щёчками, вздёрнутым носиком и спокойным, задумчивым, каким-то усталым взглядом серо-голубых глаз. Она слегка полновата, но, на взгляд Дениса, эта полнота при довольно высоком росте ей идёт…

Каждое утро Люба входит в автобус около хозяйственного магазина и, проехав несколько остановок, выходит возле музыкальной школы. Вероятно, где-то поблизости она работает или учится. Денис тоже обычно в это время ездит тем же маршрутом. Чаще всего он садится в самом конце автобуса и ждёт, когда же появится Она. Ему нравится исподволь наблюдать за Любой. Зимой она обычно носит длинное серое пальто с пушистым меховым воротником и вязаную шапочку, а летом – длинные юбки и платья из лёгкой ткани. В общем, её манера одеваться весьма консервативна, но это кажется нашему герою каким-то особенно удачным стилем.

Люба редко с кем разговаривает, а если и происходит у неё диалог со случайно встреченным знакомым, она редко улыбается – в эти минуты даже есть ощущение, что Люба делает это вынужденно. На её милом личике всегда мало косметики, а свои длинные каштановые волосы она часто заплетает в тугую косу.

Кем она работает, где учится, другие подробности её личной жизни остаются для Дениса тайной. Он даже не знает, сколько ей лет и как её зовут. «Любой» он назвал её сам, потому что считает, что именно это имя подходит ей больше остальных. Тайная симпатия заставляет сильнее биться сердце нашего героя, наполняя его жизнь особым смыслом.

Иногда ему удаётся встретить её умный, но печальный взгляд, и тогда Денис ещё долго вспоминает это удивительное мгновение. Впрочем, никакого видимого интереса Люба к нему не проявляет…

…Такие «встречи» продолжались год, а может быть, чуть больше. И внезапно прекратились: Люба куда-то исчезла. Через две недели Денис стал по ней скучать и, сидя на обычном месте, вспоминал, как она появлялась в салоне автобуса, непроизвольно встряхивала косой и смотрела на мир своими удивительными серо-голубыми глазами. «Так где же ты, Люба?» – вопрошало в такие минуты его сердце. Всё выяснилось совсем скоро.

Однажды вечером, когда Денис стоял на остановке и ждал автобуса, чтобы ехать домой, рядом с ним притормозила новенькая иномарка, за рулём которой сидел худощавый молодой человек в очках, весьма интеллигентного и представительного вида. Кто-то вышел из машины, послышался глухой звук закрывшейся задней дверцы. Денис непроизвольно перевёл взгляд на пассажирское сиденье рядом с водителем. И ему навстречу… такой родной и знакомый взгляд серо-голубых усталых глаз. Только странная и как будто бы виноватая улыбка едва тронула губы Любы (да-да, это была она!). Ещё мгновение – и машина скрылась за поворотом.

Денис на мгновение оцепенел. Вы думаете, это легко – переносить минуты, когда рушатся мечты? Жгучая боль пронзила его сердце. Ему показалось, что минуту назад на его глазах произошло нечто непоправимое, и он уже не в силах был что-либо изменить…

В конце июня 1942-го меня и ещё одного товарища перевели в другой лагерь, и мы с Женей расстались навсегда.

Нас же с товарищем отвезли на железнодорожную станцию, посадили в поезд и в сопровождении одного конвоира отправили в город Нинбург. Там высадили и отвели в лагерь военнопленных, в котором жили французы. Французы были хорошо одеты и выглядели по сравнению с нами очень даже неплохо. Общаться с ними было строго воспрещено.

На следующий день к нам присоединились ещё двое, тоже с Кубани. Я спросил, как они сюда попали, и услышал историю, подобную своей. К ним в лагерь тоже приезжала большая легковая автомашина с офицерами, тоже спрашивали, есть ли кто с Северного Кавказа, потом записали и уехали, а теперь вот – перевели в этот лагерь. Через два дня нас, теперь уже четверых, в сопровождении конвоя из двух солдат отправили на станцию и в плацкартном вагоне увезли. Вечером того же дня мы были в Берлине. С вокзала нас повели по подземным ходам, а из подземелья вывели возле большого кирпичного дома, на двери которого был нарисован большой красный крест.

Дом был двухэтажный. Нас завели в него и заперли в одной из комнат первого этажа. Примерно через час открыли и повели на второй этаж. Там была душевая с двумя кабинками, где мы хорошо помылись с мылом. Здесь уже нас никто холодной водой не поливал. Потом отправили в столовую на первом этаже и накормили пшённой кашей, дали кофе.

После ужина проводили на второй этаж в большую спальню, где было ещё двенадцать человек, которые приехали сюда на несколько часов раньше. Теперь нас было шестнадцать, и никто не знал, для чего всё это и что будет дальше. Все были уроженцами Северного Кавказа. Здесь были со Ставрополья, Краснодарского края и Ростовской области. Все рассказывали похожую историю с большим легковым автомобилем и немецкими офицерами, которые искали среди военнопленных жителей Северного Кавказа.

Мы переночевали. Утром нас накормили завтраком, и с уже усиленным конвоем, опять по подземельям, повели на вокзал. Посадили в вагон, который был перегорожен металлической решёткой. В одной половине были мы, а в другой – наша охрана. На окнах тоже были решётки. Вагон плацкартный. Разрешалось сидеть и лежать, а в окна смотреть – нет. Ехали мы примерно сутки, и привезли нас в Освенцим.

Завели во двор лагеря, но в бараки не пустили, а под охраной усадили на землю. Лагерь был обнесён колючей проволокой в четыре ряда, а между ними – ещё и спиральные мотки. Я посмотрел и подумал про себя, что из этого лагеря уже не убежишь. Во дворе дымились четыре высоких трубы крематориев, в которых сжигали людей заживо. Пленных мы не видели, потому что нам категорически запретили вставать. Мы сидели под бараком на земле и отдалённо слышали голоса, вероятно, звучащие за стенкой. В этом лагере были и дети, потому что в отдалении раздавался детский плач.

Так мы просидели часа три, потом пришёл сопровождающий офицер с какими-то бумагами и нас повели назад, на железнодорожную станцию, где хотели посадить в вагон пассажирского поезда, но из него повыскакивали солдаты и офицеры и стали нас избивать. Они били чем попало и по чём попало, сбивали с ног и топтали ногами, били пистолетами по голове, а потом один офицер застрелил нашего товарища. Конвоиры, а их было шестеро, кричали, ругались, отталкивали солдат, избивавших нас, но всё было бесполезно, пока старший конвоя не позвал эсэсовцев. Прибежал эсэсовский патруль в чёрной форме, и старший патрульный начал орать на солдат, которые нас избивали, те быстро разбежались по своим вагонам.

Нас, окровавленных, подвели к бочке с водой, которая стояла на случай пожара, и заставили умыться. К охране добавили ещё четверых вооружённых солдат, нас усадили на платформе, а убитого товарища унесли куда-то два подошедших поляка.

Потом мы погрузились в товарный вагон с нарами, так же разделённый решёткой на две части, и поехали дальше. Эшелон был военный, двигался очень быстро и без остановок. В этот же день, только уже поздно вечером, мы были в Минске. Нас завели в какой-то подвал недалеко от вокзала, принесли семь кирпичиков хлеба и ведро воды, охранники ушли, а подвал замкнули. Мы съели хлеб, запили водой и легли спать прямо на цемент. Утром, лишь начало светать, нас подняли и повели на станцию.

Город стоял в руинах, и ничто не напоминало о прежнем городе-красавце, который я видел два с половиной года назад. Он был в запустении, и лишь изредка нам попадались прохожие из мирного населения, которые с испугом глядели на нас и с ненавистью – на наших конвоиров. Всё больше встречались гитлеровские солдаты и офицеры, да эсэсовцы в чёрной форме.

Нас снова привели на станцию, посадили в товарный вагон, и вечером того же дня мы были в Смоленске. По приезде запертых в каком-то помещении нас продержали почти час, потом пришёл крытый фургон, в который нас погрузили и повезли в город – в большой особняк. Там помыли в бане, накормили и хорошо одели – в гражданские костюмы тёмно-синего цвета, под них – хорошее нательное бельё. Из обуви дали красноармейские сапоги. Спать нас уложили на нары, но без постели.

Охранники тоже были одеты в нашу красноармейскую форму и хорошо говорили по-русски. Среди нас они начали вести пропаганду: дескать, немцы уже заняли Северный Кавказ, скоро возьмут Сталинград, а там – и вся территория Советского Союза будет немецкой. Один из наших товарищей, не выдержав, показал им кукиш: «Вот вашим немцам, а не Советский Союз! Зубы поломают!». Утром его увели, и больше мы его не видели. Когда за нами пришла машина, мы спросили о нём у охранника, и тот ответил, что товарища отправили в другой лагерь.

Нас же отвезли за город. Там стояло большое добротное здание, огороженное высоким забором. В этом здании до войны находилась МТС с реммастерскими. Теперь же была оборудована солдатская казарма, в которой стояли кровати с матрасами, одеялами и постельным бельём, в общем – всё, как у нас было в довоенной армии. Военнопленных, таких же как мы, из разных лагерей, сюда собрали сто двадцать человек. Командовал офицер, называвший себя командиром батальона и одетый в форму советского полковника.

Когда мы прибыли, подполковник сразу спросил: «Командиры есть?». Все молчали, промолчал и я. После того, как получили постельные принадлежности, меня вызвал к себе начальник хозчасти и спросил: «Ты кузнец?». Я ответил: «Да». – «Ну вот что, друг, бери молоток, гвоздодёр, человек шесть-семь людей я тебе дам – и отрывай от столбов впереди двора колючую проволоку».

Я на него смотрел и не верил своим ушам. Он понял, что я не верю ему, и повторил своё задание, а потом сказал: «Давай познакомимся, моя фамилия Цимай, звание, как видишь, капитан, украинец». И протянул мне руку. Я в ответ протянул ему свою и сказал: «Бухальский Николай, рядовой». После чего взял гвоздодёр, молоток, щипцы и начал снимать проволоку, а её вслед за мной сматывали восемь человек, потому что она была натянута в восемь рядов. Вместе с нами работал парень из Ростова Пётр Голокоз, с которым я успел сдружиться. Работали мы дружно и к вечеру всю проволоку сняли и смотали в бухты.

На следующий день, утром полковник нас собрал и построил. Подошёл к строю поближе и, взяв руку под козырёк, поздоровался: «Здорово, молодцы!». Все хором ответили: «Здра…» Тогда он вышел на средину строя и начал нести какую-то чушь об освободительном движении: мы теперь не военнопленные, а защитники свободной России и будем бороться за её освобождение от большевиков. Наша задача состоит в том, чтобы помочь доблестным немецким войскам побыстрее очистить территорию России от большевистской заразы. Ещё сказал, что мы теперь являемся бойцами РОА – русской освободительной армии, которую возглавляет русский генерал Власов. Он, по словам полковника, благоразумно и без боёв перешёл вместе со своими соединениями на сторону доблестной немецкой армии. И ещё рассказывал о каком-то украинском «патриоте» Степане Бандере, который пострадал от коммунистов и евреев, а теперь вступил с ними в борьбу.

Полковник разглагольствовал на эту тему часа два, потом ушёл, а мы разошлись по казарме, разбившись на группы и с недоумением перешёптываясь, что же это за армия такая и как могло произойти, что какой-то генерал смог сдать целое соединение без боя. Куда же смотрели в Особом Отделе? И в конце концов, основная масса нашего отряда пришла к единому мнению, что эта армия нужна немцам для того, чтобы убивать наших отцов и братьев нашими же руками. И кого они, гады, хотят обмануть? Тех узников, которые ещё вчера были биты грязной немецкой сволочью, которой сегодня мы должны поверить – за то, что на наших глазах зверски мучают и убивают наших товарищей? За то, что грязные немецкие сапоги топчут нашу землю, жгут наши города и сёла, убивают наших сестёр и матерей?

И всех нас тревожило, что, по словам полковника, уже взят Северный Кавказ. У всех там остались семьи, у некоторых – маленькие дети. Всех без исключения переполняли эмоции. Но были и такие, которые радовались призывам полковника и готовы были идти в бой с нашими хоть завтра. Руки так и чесались придушить их тут же, но все мы могли тут же и погибнуть из-за какой-то мрази, поэтому решили ждать, что будет дальше.

Со следующего дня нам начали преподавать устройство парашюта, учили обращаться с автоматом и пулемётом. Оружие всё было наше, советское, но для многих автомат, к примеру, был в новинку. Знакомили нас и с работой рации, но в общих чертах.

С первого дня я подружился с Петром Голокозом – мы с ним никогда не разлучались. На занятиях сидели рядом, а потом вместе работали в хозподразделении капитана Цимая – в кузнице. Пётр до войны был молотобойцем. В плен, как и я, попал из окружения, находился в звании старшего лейтенанта, был членом партии. Я тоже много рассказывал о себе, но не всё – уже был научен горьким опытом своих погибших товарищей.

В конце июля 1942-го мы узнали, что из нас готовят диверсионную группу по борьбе с партизанами и нами будет руководить капитан Цимай. И ещё узнали, что в группу попадут не все. Для меня это был шанс вырваться из плена, и для себя я уже решил, что буду проситься в отряд. Мы много с Петром обсуждали этот вопрос, но он ещё колебался, идти в отряд или нет. Тогда я разозлился на него за нерешительность и сказал: «Тебя же дурака Родина на командира учила, надеялась, что ты будешь ей надёжным защитником, тебе партия поверила, что ты будешь её защищать, а теперь иди и скажи, кто я, и пусть моя смерть будет на твоей совести». Пётр посмотрел на меня и ответил беззлобно: «Ты знаешь, Николай, а ведь ты сказал мне то, о чём я сам не осмеливался».

Мы договорились держаться вместе и при случае перейти к партизанам, а сейчас нужно было уговорить Цимая взять нас к себе в отряд. С первого дня мы поддерживали дружеские отношения с капитаном, и когда пошли проситься к нему в отряд, то он с радостью включил нас в состав и даже назначил своими ординарцами.

В группу было отобрано шестьдесят человек. На её подготовку ушло ещё две недели. И вот однажды на рассвете пришли три больших грузовика крытых брезентом. Капитан дал команду: «По машинам!». И наша группа, ни с кем не простившись, погрузилась в машины.

Мы опять ехали неизвестно куда. Поздно вечером добрались до Витебска. Нас выгрузили во дворе какого-то особняка, в котором до войны, скорее всего, располагалась военная казарма. Здесь уже ждали. Сводили в баню, переодели в новенькое красноармейское обмундирование. Нам с Петром и командирам взводов выдали автоматы и по два запасных диска к ним, а всем остальным – винтовки. Среди командиров взводов был один по фамилии Поросёнков – ярый антикоммунист.

Когда пришли из бани, я увидел одного из тех немецких офицеров, который в Германии ездил по лагерям и собирал уроженцев Северного Кавказа для нашей группы. Это был капитан Абвера Бухольц. Вместе с ним ходил его адъютант – фельдфебель Штаубер, который говорил на чистом русском языке. Все в нашей группе шепотком передавали друг другу: «Вот они, гады! Ну, мы вас отблагодарим при случае!».

После бани мы поужинали и капитан нам сказал: «Ложитесь спать, товарищи, завтра предстоит тяжёлый переход». Рано утром мы снова погрузились в эти же машины и поехали дальше, в сторону большого леса. Доехали до какого-то населённого пункта, сейчас уже не помню. Там нас ждала группа людей, одетых в такую же форму, как и мы. С ними было четыре пары лошадей, два пулемёта ДС, четыре пулемёта Дегтярёва, четыре ротных пулемёта, две рации и четверо немцев-радистов. Теперь наша группа увеличилась примерно вдвое.

Здесь мы позавтракали и отправились в лес. С нами, переодевшись в советскую военную форму, верхом на лошадях ехали Бухольц и Штаубер вместе с коноводами, а капитан Цимай шёл пеший. Мы углубились в лес километров на десять и остановились у подножия высотки, лошадей спрятали в кустах. Выставили наблюдательный пост, и в тот же день нам удалось встретить партизан. Это был Большой Щелбовский лес, который растянулся на 32 километра в длину и 30 километров в ширину. Значительная часть леса оказалась заболочена. Лес в основном хвойный, ель да сосна, да местами – берёза. Огибая этот лес, а со стороны Великих Лук врезаясь в него, протекает Западная Двина, деля город Витебск на две части. Река эта судоходная и по ней курсируют малые речные суда и катера.

Район партизанских действий занимал около пятисот квадратных километров и в него входили города Витебск, Сураж, Гурки, Городок и много других мелких населённых пунктов. Здесь действовали четыре партизанские бригады – Якова Захаровича Захарова, Даниила Федотовича Райцева, Михаила Фёдоровича Бирюлина и Дика, имя и отчество которого я запамятовал.

В бригаде Захарова до февраля 1942-го комбригом был Минай Филиппович Шмырёв – батька Минай, до войны работавший директором картонной фабрики в Суражском районе. Комиссаром стал парторг фабрики Шкредо, а начальником штаба – сам Захаров. Бригада отличалась смелостью и дерзостью. Партизаны этой бригады всегда появлялись там, где немцы меньше всего их ждали. В январе 1942-го, чтобы дезактивировать деятельность бригады, немцы захватили малолетних детей Шмырёва, но не добившись своего, расстреляли их. Батька Минай временно передал руководство бригадой своему начштаба, а потом комбригом утвердили Якова Захаровича.

Бригады действовали самостоятельно, разрозненно, объединённое командование отсутствовало. Зато имелись «Суражские ворота» длиной километров сорок, через которые партизаны снабжались продуктами питания, оружием и боеприпасами, а партизаны, в свою очередь, доставляли командованию действующей армии ценные сведения и «языков».

«Суражские ворота» находились как раз на стыке двух фашистских группировок, которым, надо сказать, очень уж партизаны докучали. На этой территории действовала советская власть, существовали колхозы. Партизаны громили немецкие гарнизоны, пускали под откос вражеские эшелоны с живой силой и техникой, взрывали мосты. Немцы даже объявили среди местного населения, где стояли немецкие гарнизоны: тому, кто убьёт или возьмёт в плен комбрига Захарова – вознаграждение в размере 25 тысяч рейхсмарок, за троих остальных партизанских командиров – по 15 тысяч за каждого. Бригада Захарова больше всех досаждала немцам, поэтому наша группа была направлена в её зону действия. Гауптман Бухольц и капитан Цимай, к которому мы и записались ординарцами, взялись уничтожить бригаду.

И вот в какой-то момент в лесу мы увидели группу партизан, переходящих через небольшую поляну. Их было человек двенадцать и двигались они цепочкой, на расстоянии не менее пяти метров друг от друга. Мы с Петром побежали к ним навстречу. Партизаны, увидев нас, залегли и, заняв оборону, взяли оружие наизготовку. Мы остановились от них метрах в двадцати и закричали: «Товарищи, не стреляйте! Мы тоже партизаны и хотим с вами поговорить». Два человека отделились от их группы и пошли к нам навстречу. Мы подошли к ним, поздоровались. Они начали расспрашивать нас: кто, из какой бригады и когда сюда прибыли. Мы начали рассказывать легенду, которую придумали для нас немцы: дескать, мы бойцы Красной Армии, находились в окружении, а теперь стараемся перейти через линию фронта или присоединиться к партизанам, потому что нам уже надоело воевать в одиночку, а то, что на нас новое обмундирование – пусть их не смущает. Это, мол, мы два дня назад разбили немецкий обоз, а там оказалось обмундирование – переоделись в новое, а своё, изорванное, бросили в лесу.

Мы позвали партизан к себе в гости, но пошли только эти двое. Потом стали просить партизан, чтобы они помогли нам встретиться с командиром бригады, и они пообещали устроить встречу. Указали угол леса, куда мы должны будем прийти завтра, и оттуда они нас поведут на переговоры, но предупредили, чтобы пришли только мы вдвоём – иначе они шутить не любят.

Во время переговоров в палатке сидели и гауптман Бухольц с фельдфебелем Штаубером. Мы ребят хорошо накормили, налили из фляжки по сто граммов спирта, но сами они пить наотрез отказались, и тогда мы с Петром налили и себе по сто граммов, выпили вместе с ними. Когда проводили партизан и возвратились на стоянку, немцы потирали руки от радости и говорили: «Молодцы, ребята, есть начало!». А гауптман через переводчика сказал: «Я вас обоих представлю к ордену “Дубового листа”. Это высшая награда Рейха».

На следующий день мы с Петром пошли на связь. Не доходя до указанного места метров десять, я услышал, как в кустах у меня за спиной что-то зашуршало, оглянулся и увидел торчащий из молодняка хвои ствол пулемёта, направленный в нашу сторону. Громко произнёс: «Петя, а ребята уже здесь». Он спросил: «А где ты их видишь?». Я показал ему рукой и сказал: «А вон пулемёт стоит», – и уже обращаясь к партизанам: «Идите, ребята, сюда. Мы же, как вчера и договаривались, пришли вдвоём».

Из кустов вышли те двое, что накануне были у нас. Один из них – Михаил Белоконь, с которым мы в дальнейшем подружились. До войны он, как и я, служил в Армии и был старшим лейтенантом. Михаил сказал, обращаясь ко мне: «Какой ты, Николай, наблюдательный. Из тебя мог бы получиться хороший командир разведки и наблюдательного взвода. Ну пошли, здесь недалеко». И мы пошли.

Ребята повели нас по лесу, и я всё время был настороже. Мне удалось разглядеть много партизанских «секретов», и я понял, что партизаны нам до конца не поверили, а про себя отметил – молодцы! По лесу мы прошли примерно с километр, а потом свернули в густые заросли молодого сосняка, где под большой сосной нас встретили три человека. Один из них был одет в диагоналевую гимнастёрку и военные брюки защитного цвета. На груди у него висел бинокль, на руке надеты компас и часы с чёрным циферблатом, на поясе – пистолет ТТ в кобуре, а в руках – автомат системы ППД, через плечо висел планшет с картами, с правой стороны, на поясе – полевая сумка. Это был невысокого роста худощавый блондин. И хоть и был он в военной форме, но знаков отличия никаких не имел, и я подумал, что никакой это не командир бригады, а разжалованный среднячок.

Двое других были в гражданской одежде. Посмотрев на них, я решил, что это просто партизаны. Тот, что был в военной форме, сказал нам: «Ребята, сдайте оружие, а когда будете уходить – мы его вам вернём». Я ответил: «Оружие – пожалуйста, но мы хотели бы разговаривать с самим командиром бригады». – «А я и есть командир бригады Захаров. Или вам другой нужен?». У меня невольно вырвалось: «Так вот какой вы есть?». Он засмеялся и сказал: «А каким вы меня представляли? Наверное, большим?». Я ответил: «Да, в любом случае, посолиднее, чем вы есть на самом деле».

Мы сдали оружие сопровождавшим нас Михаилу с его товарищем и остались впятером. Спустились, как потом оказалось, в командирскую землянку, сели за стол, и командир бригады начал: «Ну, ребята, рассказывайте, кто вы и откуда прибыли». Петро стал рассказывать легенду, которую придумали для нас немцы, а я молчал. Его слушали не перебивая. Когда он закончил, я снова задал командиру вопрос: «Правду ли сказали, что вы командир бригады и ваша фамилия Захаров?». Он ответил: «А мне нет надобности вам врать. Эти вот, – он указал на двоих в гражданском, – комиссар бригады и начальник штаба бригады, а тот, что унёс ваше оружие – мой адъютант, старший лейтенант Белоконь. Так что вы за один день увидели всё командование бригады».

Потом комбриг задал несколько вопросов, на которые отвечал Петро. Когда он закончил, я сказал: «А теперь слушайте правду». И начал рассказывать нашу настоящую историю с того момента, как попали в эту группу из разных лагерей. Упомянул и то, что основная наша задача – убить или взять в плен комбрига Захарова, за голову которого немцы пообещали награду в 25 тысяч рейхсмарок. Комбриг с удивлением слушал мой рассказ, часто поглядывая на Петра.

Я подробно всё изложил, добавив в конце, что в группе два переодетых немца. Выслушав, комбриг сказал: «Это похоже на правду». И переспросил: «Так значит, немцы мою голову оценили в 25 тысяч?». Я подтвердил, что это действительно так. Петро добавил: «Теперь вам всё понятно? Это я вам сначала рассказал легенду, чтобы вы передали её своим бойцам, а то кто-нибудь может испортить дело. А теперь давайте с вами наметим план действий и легенду для нас – что мы будем говорить у себя в отряде, когда вернёмся».

И мы начали составлять общий план действий. Решили, что не скажем о встрече с комбригом – мол, видели только начальника штаба. Наметили, о чём мы с ним якобы говорили. Передадим немцам, что встреча с комбригом произойдёт через день у обгорелой сосны за большим озером, а сейчас он находится на передовой, где партизаны держат оборону.

Возвратились мы в отряд и доложили капитану Цимаю в присутствии гауптмана и фельдфебеля, что видели начальника штаба бригады, и передали всё остальное, о чём должны были сказать. А чтобы перекрыть тот излишек времени, который провели у партизан (ведь мы ушли рано утром, а возвратились на закате), сказали, что встретились в условленном месте, а на переговоры нас водили километров за десять, и когда мы возвращались в отряд, партизаны уже свернули свой лагерь и готовы были покинуть этот район.

Немцы уж было подумали, что партизаны не поверили и взяли нас, а мы вернулись со своим оружием. После нашего доклада они успокоились. Гауптман сказал Цимаю, чтобы тот не посылал нас с Петром в наряд, а дал нам сутки отдыха. Мы с Петром стали усиленно подбирать себе единомышленников. Времени на подготовку оставалось совсем мало. Среди тех, кто примкнул к нашей стороне, оказались и пулемётчики станковых пулемётов.

Отдохнув сутки, мы с Петром снова пошли на связь в назначенное место. Там нас встретили три партизана и повели совсем в другом направлении. В этот раз нам пришлось пройти километров пятнадцать, и мы снова встретились с командиром бригады. Мы рассказали ему всё, как было, и о реакции немцев. Я стал настаивать на быстрейшем окончании операции, потому что не мог дождаться того момента, когда я снова встану в ряды защитников своей многострадальной Отчизны, но комбриг сказал мне: «Подожди, Николай, потерпи немного». И вот здесь я на удивление Петру рассказал комбригу, что моё имя – вовсе не Николай, зовут меня – Василий, по отчеству Кондратьевич, фамилия – Пухальский. На что комбриг сказал мне: «Молодец, что врагу даже имени и фамилии своих не выдал. Честный советский человек не должен врагу говорить ни слова правды. Ну а в деле определения вашей судьбы спешить не нужно. Я позавчера после встречи с вами связался с Москвой, всё доложил, а сегодня должен получить ответ: куда вас направить после перехода к нам – оставить у нас или же переправить за линию фронта через наши ворота… Может, я и ошибаюсь, но доложил, что вы отличные ребята и воевать будете хорошо».

Снова обговорили с ним, что нам врать Цимаю и немцам. Попрощавшись с комбригом, мы ушли в свой лагерь и, чтобы нам дойти туда до захода солнца, не вызвав подозрения у немцев, партизаны провели нас по самому короткому пути, ведь здесь они были как дома. Вернее – это и был их дом, который они защищали от вероломного врага.

Возвратившись в отряд, мы снова доложили о нашем разговоре, но теперь уже сказали, что видели комбрига. Цимай и немцы вели себя спокойно. Они ещё не подозревали, что мы не собираемся им служить, а хотим весь отряд увести к партизанам. После доклада мы с Петром ушли к себе в палатку. Надо признаться, что мы успокоились и стали вести себя беспечно, а Цимай и немцы, в свою очередь, установили за нами слежку и у нашей палатки поставили своего доверенного, который подслушивал наши разговоры.

Мы немного отдохнули, полежав в палатке, а потом пошли в лес, где у нас было условное место для сбора с единомышленниками и, только мы там собрались, как услышали неподалёку винтовочный выстрел. Мы насторожились, отошли в сторону, и тут увидели, как из кустов в нашу сторону бежит человек с винтовкой. Это был рядовой из нашего отряда. Петро остановил его, и тот сказал нам: «Так что ж, товарищи, сами собираетесь к нашим перейти, а мне не говорите? Вот я сейчас прихлопнул провокатора по фамилии Маркин, который за вами всё время следил, а вы, как слепые котята, даже охрану не выставляете. Он сегодня мне сказал: дай бог отсюда выбраться, и я их сдам. Будет им вместо “дубового листа” берёзовый крест. И я его убил, но не знаю, успел он доложить немцам и Цимаю или нет. Так что будьте начеку».

Ночью мы с Петром спали по очереди: один спит, а другой дежурит, чтобы не взяли сонных врасплох и чтобы лагерь не всполошить. Утром узнали, что нас всю ночь охраняли и наши товарищи – восемь человек парами дежурили вблизи нашей палатки. Мы позавтракали, зашли в палатку к капитану Цимаю и от него пошли на связь. Комбриг сказал нам, что Москва разрешила ему поступать с нами по его усмотрению и спросил: «Ну, что, хлопцы, у меня останетесь или в регулярную армию пойдёте?». Мы решили остаться в бригаде.

С комбригом ещё раз обговорили план действий, по которому назавтра приведём к нему командиров – им комбриг якобы хочет указать путь следования отряда. На самом деле мы разработали с ним план перехода нашего отряда на сторону партизан. Цимая и немцев при возможности собирались взять живыми, а тех, кто окажет сопротивление – физически уничтожить.

В отряд мы возвратились в полдень. После обеда пошли в свою палатку и легли отдохнуть. Душевные силы были на пределе, нам нельзя было сорваться, проговорившись словом или случайно выдать себя эмоциями. Уже год я жил как в аду и сейчас не имел права сорваться – должен дойти до конца и конец этот должен стать счастливым. Нашу палатку опять охраняли ребята. И за них я тоже чувствовал ответственность. Ведь они так же, как и я, попали в жизненный переплёт не по своей воле.

Только мы уснули, как к нам в палатку прибежал наш товарищ и сказал, что немцы приказали всем строиться: «Берите автоматы и будьте настороже. Один из пулемётчиков останется у пулемёта, а мы возьмём винтовки». Мы с Петром быстро собрались и пришли на место сбора. Уже почти все были на месте, мы тоже стали в строй. Перед строем выступил гауптман и через переводчика стал читать радиограмму, в которой говорилось, что за хорошую службу перед германским народом и великим Рейхом, за связь с партизанами в пользу немецкого командования наградить орденом «Дубового листа» солдат русской освободительной армии Голокоза Петра и Бухальского Николая, а после завершения операции предоставить им месячный отпуск.

После чтения радиограммы Цимай вместе с немцами подошли и поздравили нас с наградой, затем строй распустили, а капитан пригласил нас к себе в палатку. Он напыщенно сказал нам: «Вот видите, ребята, как немецкое командование умеет ценить вашу трудную и нужную работу. После войны, а она скоро закончится, вы сможете переехать жить в Германию – хоть в Берлин, хоть в любой другой город, – и везде вам будет почёт и уважение». Потом как бы между прочим спросил: «А вы случайно не знаете, кто убил Маркина?». Я сказал: «А откуда нам знать, он вроде неплохой парень был». Капитан на это ничего не сказал и отпустил нас.

Вечером вместе с немцами они разработали план по захвату в плен комбрига Захарова. На задание должна будет идти группа из сорока человек под командованием фельдфебеля Штаубера, а сопровождать Штаубера будут лейтенант Поросёнков и рядовой Татаринов. Татаринов и по национальности был из крымских татар. Оба были преданы немцам и ещё в Германии, по рассказам солагерников, отличались особой жестокостью и злобой. Они ненавидели Советский Союз и рассчитывали получить от немцев власть и деньги.

Выдвинулись мы рано. До места встречи нужно было идти километров шесть или семь. В восемь утра нас должен был встретить комбриг. По пути к месту встречи нужно было переходить большую поляну. Мы все шли пешком, а Штаубер и сопровождающие его Поросёнков и Татаринов ехали на лошадях. Когда мы приблизились к поляне, немец спешился и мы пошли к месту встречи втроём. Другие остались ждать. Когда пришли на место встречи, комбрига ещё не было. Через некоторое время он появился. Мы немного поморочили голову немцу, делая вид, что договариваемся, потом я не выдержал и сказал: «Ну хватит голову морочить!» – и, так как сидел возле немца с правой стороны, схватил его руками за горло, свалив, начал душить. Мне на помощь бросился Петро, а потом и партизаны. Его обезоружили, связали назад руки, а в рот воткнули кляп.

Комбриг мне сказал: «Беги, Василий, приведи лошадей, а то я сильно натёр ноги и идти не могу». Я сорвался с места и побежал туда, где стояли лошади. Прибежав, сказал лейтенанту: «Фельдфебель приказал мне привести ему лошадь. Наши ребята уже там и командира бригады взяли, пусть со мной едет Татаринов». Поросёнков сказал коноводу: «Езжайте». Мы взяли всех трёх лошадей и помчались во весь опор через поляну. Когда мы туда прискакали, то там был только один партизан, которого оставили предупредить, что другие ушли на базу. С командиром бригады пришёл отряд Погорелова Алексея Алексеевича, в котором насчитывалось более тысячи человек. Коновод Татаринов был предан немцам, и я его боялся, потому как только он догадается о происшедшем, сразу постарается меня убить. И я, не дожидаясь пока он это сделает, срезал его автоматной очередью.

Забрав лошадей, поскакал назад, в лагерь, но когда уже оставалось метров сто, из кустов по мне из пистолета выстрелил лейтенант Поросёнков. Лошадь подо мной споткнулась и упала на бок. Автомат был у меня в руке, и я пустил из него очередь по кустам, за которыми прятался Поросёнков. Выстрелов больше не было. Очевидно пуля его сама нашла.

На подъезде к лагерю меня остановил один из наших ребят: «Погоди, вот идёт вся цепь, и ты можешь помешать». Я спешился и пошёл в цепи, в которой шли партизаны-погореловцы и наша группа из сорока человек. Цепь взяла наш лагерь в полукольцо, и кто-то из партизан крикнул: «Сдавайтесь!». Из лагеря по цепи ударил ручной пулемёт, но быстро замолчал: второй пулемётчик треснул его прикладом винтовки по голове с такой силой, что череп лопнул, тот упал без сознания и вскоре умер, не приходя в себя. Немцы открыли огонь по нашей цепи, но наш пулемёт их успокоил. Гауптман Бухольц тоже был убит. Капитана Цимая не нашли ни среди убитых, ни среди живых, ни среди взятых в плен.

Вскоре партизанская разведка донесла, что в этот же день в местном гарнизоне видели нескольких человек в советской форме. Очевидно, это и были те изменники во главе с предателем Цимаем, что успели удрать во время боя. И не знал я тогда, что через каких-то десять лет судьба снова уготовит мне встречу с этим нелюдем.

На сторону партизан перешли девяносто два человека. После завершения операции командир бригады спросил у нас с Петром: «Как вы хотите существовать? Расформировать ваш отряд или останетесь самостоятельно действовать?». Мы с Петром согласились на расформирование нашей группы по отрядам бригады. Переночевали вблизи одного из отрядов, а утром к нам пришло командование и представители всех отрядов. Я в последний раз построил наш отряд, и сразу же началось расформирование.

(продолжение следует)

Андрей Шталь родился 10 января 1974 года в Орловской области. С того же года проживает в г. Краматорске.

Занимался в студии юных корреспондентов при коммунальной газете «Краматорская правда», которой руководил поэт Станислав Лобинский. Как следствие – поездки на фестивали и первые победы в поэтических конкурсах для юношества.

После школы, во время учебы в Донецком институте социального образования, к стихам добавилось увлечение музыкой. Принимал участие в ряде поэтических форумов и фестивалей авторской песни, становился лауреатом некоторых из них. Работал учителем, токарем, руководителем театрального коллектива, разнорабочим, сторожем, журналистом, редактором газет и журнала.

Участник литературного объединения «Стражи весны», член Национального союза журналистов Украины и Межрегионального союза писателей.

Лауреат регионального конкурса «Молодой человек года», проводимого Донецкой облгосадминистрацией и Донецким облсоветом (Донецк, 2005). Удостоен общественной городской премии «Родной город» (Краматорск, 2012).

С началом вооруженного противостояния на востоке Украины за свою активную гражданскую позицию и стихотворное творчество подвергался преследованию со стороны праворадикальных вооруженных группировок и ДУК «Правый сектор».

Автор поэтических сборников «Яблочный сезон» (Краматорск, 1998), «Им я рек» и «Азбука Божьего лова» (обе – Краматорск, 2011), «Глядящий из текста» (Санкт-Петербург, 2017), «Поэтическое убежище» (Горловка, 2017).

Еще один стихотворный сборник – «Красный уровень угрозы» – в 2016 году был подготовлен в виртуальном издательском сервисе Ridero. Экземпляр книги, скачанный с сайта издательства, оказался на столе оперативных работников Службы безопасности Украины. Автор был вызван на беседу, где ему было сказано, что СБУ не заинтересовано в широком распространении подобных книг и произведений, хотя они и не находятся под официальным запретом.

Знакомство с автором

1. Расскажите, что стало причиной Вашего прихода в литературу? Какими были первые опыты?

Первое стихотворение было написано мною на спор. Мне было шесть лет и я хотел доказать двоюродной сестре, что смогу сочинить четверостишие не хуже, чем она. Сестра была на два года старше и выдала за свое стихотворение какие-то строчки на детской открытке. У меня получилось срифмовать, домашние похвалили, сестра призналась в обмане. С этого всё и началось.

2. Кого можете назвать своими литературными учителями?

Лет в четырнадцать я стал посещать кружок юнкоров при городской газете «Краматорская правда». Редакция публиковала не только детские заметки и репортажи, но и стихи. Руководил кружком поэт и журналист Станислав Лобинский. Его я и могу назвать своим первым учителем. Крайне полезным занятием стало чтение и знакомство с литературной кухней известных поэтов.

3. В каких жанрах Вы пробовали себя?

Поэзия во всем ее разнообразии, включая верлибры и палиндромы. Некоторые стихи получили музыкальное сопровождение и стали авторскими песнями. Иногда пишу короткую прозу (рассказы, очерки, сказки).

4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?

Очень трудно выделять из огромной литературной массы какое-то одно направление. Но поскольку лучшие книги прошлых лет мною уже прочитаны, предпочтением дня сегодняшнего являются современные авторы.

5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в нее?

Не суди, да не судим будешь. Я очень люблю Достоевского. Но интерес к нему пришел уже после школы. Непонятен мне был в десятом классе и граф Толстой с его «Войной и миром». Но некоторым моим одноклассникам Лев Николаевич нравился. Я с упоением читал «Мастера и Маргариту» Булгакова, в то же время ряд моих сверстников так и не смогли осилить данную книгу. Дело вкуса. Наверное, есть смысл больше внимания уделять писателям, живущим в настоящее время. Я люблю прозу Андрея Волоса, Михаила Елизарова, Андрея Дмитриева и других.

6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?

Трудно сказать. У меня редко меняется мнение. Но и формируется оно не за один день. В годы моей юности огромными тиражами выходили романы Солженицына. Перестройка породила бум, связанный с его творчеством. Сегодня читать произведения Солженицына я бы не смог.

7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?

Люблю рок-музыку, особенно если понимаю, о чем поют. Кино считаю развлекательным искусством, но с удовольствием смотрю фильмы Кустурицы. Участвую в театральных постановках спектаклей для детей. Работая журналистом, часто посещал выставки, массовые культурные акции. Стараюсь быть разносторонней личностью, но назвать себя большим эстетом не могу.

8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?

До недавнего времени это было хобби. Современные технологии позволяют каждому проявить себя в том или ином виде творчества, с некоторых пор «каждый сам себе поэт и режиссер». События на Украине и война на Донбассе заставили меня пересмотреть отношение к собственному творчеству. Я понял, что оно вызывает определенный общественный резонанс, а это больше, чем просто хобби.

9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?

Умение работать, желание расти и совершенствоваться.

10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?

Для творчества неприемлемы запреты. Но писатель не должен забывать об ответственности за свои слова.

11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.

Год назад мне позвонили из Службы безопасности Украины. Вежливый голос представился и спросил, не мог бы я прийти на беседу в контору. Я пришел. «О чем будем говорить? – думал я. – Заберут? Арестуют?» Обладатель вежливого голоса достал из стола книжицу на сто страниц формата А4. На обложке – мишень и надпись: «Красный уровень угрозы». Моя книжка. А в ней – стихи «на злобу дня», мое мнение о существующих на Украине порядках, о власти, об опасности возрождения нацизма. Как я выяснил впоследствии, моя книга была куплена на сайте издательства. Это был единственный проданный экземпляр. Именно он и попал к сотруднику СБУ. Меня просили не распространять данную книгу. Вот такое внимание к творчеству со стороны спецслужб.

12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?

Я живу в провинциальной глуши, где литературных критиков не существует. А было бы хорошо, если бы вдруг они появились. Очень часто признания добивается не тот, кто хорошо пишет, а тот, кто умеет продвигать свое творчество. К сожалению, наиболее бездарные являются и наиболее наглыми.

13. Каким Вам видится будущее русской литературы?

Литературный процесс движется, есть интерес к творчеству, есть замечательные авторы. Количество написанных произведений рано или поздно перерастет в качество.

14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?

У меня нет советов филологам. Я ощущаю себя аматором, любителем в литературе. У филологов же есть базовые знания, которые, будучи помноженными на любовь к выбранной профессии, способны дать феноменальный результат.

15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?

Мира, добра и приятного чтения.

Виктория Полякова родилась 8 марта 1970 года в городе Горловка (ДНР). В 1992 году окончила Днепропетровский горный институт. Работает хранителем фондов Музея миниатюрной книги имени В.А. Разумова.

Первая публикация состоялась в 1989 году. Затем регулярно публиковалась в периодической печати Горловки и Донецка, в коллективных сборниках, в литературных журналах «Донбасс», «Хортица», «Лава», «Параллели», «Молодая гвардия» (Москва), «Сура» (Пенза), «Северо-Муйские огни» (Бурятия), «Метаморфозы» (Гомель), «Аргамак» (Татарстан), «Доля» (Крым). Соавтор сборников «Строки мужества и боли» (Москва), «Свежий взгляд» (Санкт-Петербург), «Звезда Рождества» (Запорожье), «Свете тихий» (Луганск), «Время Донбасса» (Луганск), «Выбор Донбасса» (Луганск), «Свой вариант» (Луганск), «Территория слова» (Краснодон), «Война в Донбассе: Народная летопись» (Донецк), «Литературная Макеевка» (Макеевка).

Член литературного объединения «Забой» (Горловка) с 1994 года, член литературного объединения авторов Донбасса «Стражи весны» с 2010 года, в 2014 году принята в Межрегиональный союз писателей.

Лауреат Донецкого областного конкурса им. Григория Кривды (2005 г.), Горловской литературной премии им. Евгения Легостаева (2012 г.), областного конкурса «Срібні дзвони» (Дебальцево, 2013 г.). Награждена почётной грамотой Международного сообщества писательских союзов (Москва, 2015 г.) и наградным знаком «Союз писателей России» Московской городской организации Союза писателей России (Москва, 2015 г.).

Автор книг: «Любви осенний сад» (2004 г.), «Ой, лелече, мій лелече» (укр.) (2005 г.), «Исповедь пешки» (2006 г.); детской книжки «Приключения мышонка» (2006 г.). В 2014 году в издательстве «Союза писателей» (г. Новокузнецк) в соавторстве с Ириной Кузнецовой (г. Харьков) вышла книга – поэтический диалог «И боль отзовется стихами».

Живет в Горловке, Донбасс.

Знакомство с автором

1. Расскажите, что стало причиной Вашего прихода в литературу? Какими были первые опыты?

Уроки литературы и изучение стихотворных размеров. Я попробовала рифмовать – получилось. Тогда казалось, что – «вау»! Но через годы стало понятно, что «стихи» очень слабые, рифмы глагольные, ритм сбивается. Сегодня из написанного в 12-17 лет осталось не более пяти приемлемых стихотворений.

2. Кого можете назвать своими литературными учителями?

Цветаеву, Ахматову, Пастернака, Есенина, Блока, Мандельштама и, конечно же, Пушкина, Лермонтова. Все поэты, изучаемые в школе, важны.

3. В каких жанрах Вы пробовали себя?

Пока только в поэзии.

4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?

Как шар, за границы которого хочется выйти, расширяя их.

5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в нее?

Моя школьная программа осталась в далёком прошлом, а с современной я не знакома – не хочу сесть в лужу.

6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?

Кардинальным нет, но все без исключения книги, которые были прочитаны не единожды, в разное время вызывали разные эмоции, по-новому открывая и богатство языка, и понимание эпохи.

7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?

Кино – в основном историческое или историко-приключенческое, российское и советское, а также картины, ставшие мировой классикой. Музыка… с этим сложнее – не меломан. Живопись эпохи Возрождения, а также равные им по масштабу и манере письма художники, картины русских передвижников, сюрреализм Босха и Дали, иконопись.

8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?

Хроническим заболеванием, с которым ты родился и от которого, к счастью, нет лекарств. Как писал Кафка: «Поэзия – это болезнь, но не надо сбивать температуру. Напротив, жар очищает».

9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?

Неравнодушие, сопереживание, вдохновение, талант – порядок качеств может и должен меняться.

10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?

Ложь! (Художественный вымысел – это другое.)

11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.

Первая публикация. Приход в горловское литературное объединение «Забой» в 1993 году, где собирались авторы и мэтры, а я лишь делала первые шаги…

Как показало время, были и крепкие авторы, и настоящие самородки, но и рифмоплетов было немало.

12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?

Энциклопедически образован, беспристрастен, объективен. Он должен любить своё дело, и литературу, и людей, её создающих, не изливать желчь, но, указывая на достоинства и недостатки, оказывать тем самым конкретную помощь думающему автору.

13. Каким Вам видится будущее русской литературы?

Литературе БЫТЬ! Не рэпом единым будет жить русский человек. Но и рэп как субкультура нужна. Хороших стихов и текстов много, но примитивные проще воспринимать, вот и липнут, как грязь.

14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?

Жадно, но вдумчиво впитывать новые знания. Анализировать, спорить. Не бояться задавать вопросы. И читать, читать, читать!

15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?

Оставаться с «Парусом», который прокладывает свой путь в круговечном океане словесности.

Иван Нечипорук – коренной горловчанин. В довоенном прошлом – шахтёр с 20-летним стажем. Выпускник филологических факультетов Горловского ИИЯ и Славянского ГПУ (заочно).

Автор нескольких поэтических книг. Публиковался в литературных журналах России, Украины, Белоруссии, Молдавии, Киргизии, Казахстана, Болгарии (в переводе на болг.), Германии, Австралии. Лауреат литературных премий имени «Молодой Гвардии» и имени Михаила Матусовского.

Зампредседателя Межрегионального союза писателей, член СП России, исполкома МСПС, членкор Крымской литературной академии и Славянской литературно-художественной академии (Болгария). Руководитель лит. объединения авторов Донбасса «Стражи весны».

Живет в Горловке, Донбасс.

Знакомство с автором

1. Расскажите, что стало причиной Вашего прихода в литературу? Какими были первые опыты?

С детства увлекаясь поэзией, я в школьные годы пописывал нечто в рифму, что с огромной натяжкой можно было бы назвать стихами. Но однажды почувствовал какую-то потребность выплеснуть свои мысли на бумагу, и пусть это было изначально так слабо и беспомощно, но я вдруг понял, что получаются стихи. И вот, когда я это осознал, появилось желание найти своего читателя, – оно и привело меня в конце ХХ века в Горловское литобъединение «Забой». Это была жёсткая и иногда жестокая в своей правоте школа. Многие не выдерживали, я, к счастью, выдержал, за что всем «забойцам» теперь благодарен. К сожалению, сейчас таких литобъединений мало.

2. Кого можете назвать своими литературными учителями?

Поначалу я был полностью во власти есенинского стиха, хотя когда делал первые шаги, влияние крыловской басенной формы тоже имело место. Но в начале 90-х вдруг стали появляться книги поэтов, которые долгое время находились в опале. Это были совершенно разные авторы: Бунин и Гумилёв, Ахматова и Цветаева, Анненский и Брюсов, а чуть позже и Заболоцкий. Эпигонства я за собой особо не замечал, но влияние на меня они однозначно оказывали. Из поэзии ХІХ в. бесспорный фаворит – Пушкин. Кстати, параллельно я в те годы увлекался западноевропейской драматургией в стихах, до сих пор обожаю «Тартюфа», «Гамлета» и байронского «Каина» (последние два произведения именно в пастернаковском переводе).

3. В каких жанрах Вы пробовали себя?

Изначально – поэзия. Но однажды попробовал работать в газете, и, несмотря на то, что журналистская моя стезя была недолгой, публицистику с тех пор уважаю и рассматриваю как один из видов творчества, и под псевдонимом выпустил несколько книжиц краеведческого характера. С художественной прозой сложнее: есть опыты, но не чувствую, что это моё.

4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?

Глобально мне нравится эпоха Романтизма (немецкая и русская школы).

Проза и драматургия: Николай Гоголь, Антон Чехов, Михаил Булгаков, Максим Горький, Карел Чапек, Бруно Ясинский, Анатолий Приставкин, Валентин Катаев с его «мовизмом». Из зарубежной литературы кроме Чапека уважаю Рэя Брэдбери, Яна Вайса, Ремарка и короткие рассказы Стивена Кинга, только в них он настоящий писатель (особенно глубокое произведение – «Последняя ступенька»).

Поэзия – всеяден, что касается классической формы. Помимо Пушкина и Есенина мои фавориты – Бунин, Блок, Анненский, Гумилёв, Заболоцкий (поздний), Симонов, Роберт Рождественский, Доризо, Рубцов. Из современной литературы читаю и люблю многих: и Алексея Борычева, и Николая Переяслова, и Никиту Брагина, и Николая Зиновьева – да разве всех перечислишь!

В публицистике особенно выделяю Карела Чапека и Валентина Сорокина.

Из литературной критики мне ближе всего Эйхенбаум, но очень нравятся критические статьи Брюсова.

5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в нее?

Считаю, что из всего Солженицына в школьной программе допустимы только «Один день Ивана Денисовича» и «Матрёнин двор», ни «Раковый корпус», ни «Архипелаг» не должны преподаваться в школе. Считаю, что фадеевская «Молодая гвардия» должна вернуться в программу. Не знаю, есть ли сейчас Шукшин, Астафьев, Приставкин и Распутин, но думаю – они необходимы, вполне возможно, что нужен и Ганичев. Поэзия обязательно должна присутствовать – «шестидесятники», вполне возможно – Высоцкий, Башлачёв и Турбина. Также считаю, что в старших классах лучше не «Анну Снегину» преподавать (её можно и в 9-м читать), а «Страну негодяев». В средней школе (5-9-е классы) ни в коем случае нельзя преподавать вольную поэзию, верлибры и т.п., детвора ещё до конца не прочувствовала, что такое музыка языка, а ей навязывают альтернативное понятие поэзии. Это нужно делать только в старших классах, и то обязательно после темы «Метрическая система».

6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?

Максим Горький и Константин Паустовский – от любви до неприятия, а потом до ещё большей любви.

В юности увлекался произведениями Говарда Лавкрафта и Роберта Блоха, сейчас вообще не представляю, как такое могло нравиться. Почитать – да, допустимо, но относиться к этому с фанатизмом – глупо.

7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?

Из зарубежных художников обожаю картины Ж.-Б. Шардена и Рембрандта, из отечественных: Васнецова и Ге, Айвазовского и Куинджи, Врубеля и Серова, Перова и Сурикова, и нравятся многие картины Т. Шевченко (но как литератора его не воспринимаю), Репина.

Кино: из отечественного – картины Рязанова и Михалкова (особенно люблю «Сибирский цирюльник»), «Зимний вечер в Гаграх» К. Шахназарова, отдельно – «Зеркало для героя» и «Восемь дней надежды».

Из зарубежного – фильмы Юлиуша Махульского («Дежа вю», «Сколько весит троянский конь», «Ва-банк», «Винчи», «Колыбельная»). Из американского кино – «Вечное сияние чистого разума» и «Шоу Трумана».

Музыка. Классическая – И. Бах, А. Вивальди, Л. Бетховен. Из современных симфонистов – Филипп Глас. Из современной музыки – русский рок: фавориты Бутусов, «Пикник», «Адо», «Чёрный обелиск», «Алиса», «ДДТ». Из авторов с гитарой: Высоцкий, Башлачёв, Литвинов. Из народной музыки – казачьи песни.

8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?

Скорее, не делом, а образом жизни. И в творческом плане, и в «потребительском».

9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?

Красота слова и слога, зримость образов.

10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?

Сквернословие, пошлость и вульгарность.

11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.

Когда начиналась война в Донбассе в 2014 году, моя семья находилась у тётки в Белой Церкви, и так получилось, что я приехал их проведать, а на следующий день начались боевые действия в Горловке и я застрял в Киевской области на целый месяц. В один из дней я отправился в Киев, чтобы забрать свои документы из Национального союза писателей Украины, с твёрдым решением подать документы в один из российских СП, чтобы подчеркнуть свою гражданскую позицию. Но в какой? Хоть убей, я не знал, в чём разница между СПР и СРП. И тут, на Андреевском спуске (аналог Арбата), напротив музея Булгакова я увидел у одного торгаша книгу Валентина Сорокина «Крест поэта»… Я ещё не доехал в электричке до Белой Церкви, а уже знал, что подам документы именно в Союз писателей России. Это была судьба.

12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?

Грамотным и деликатным, с широким эстетическим диапазоном. Умеющим не перехвалить и быть аккуратным в порицании.

13.Каким Вам видится будущее русской литературы?

Русская литература – это форпост Высокой литературы в целом. Надеюсь, что она своих позиций не сдаст.

14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?

Любить и наслаждаться возможностью работы со Словом. Делать свои повседневные маленькие открытия, которые помогут овладеть нужными профессиональными навыками. Помнить, что в филологии всегда есть место подвигу и подвижничеству.

15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?

Хороших открытий и эстетического удовольствия от чтения.

Елизавета Хапланова – член Международного сообщества писательских союзов (г. Москва), Межрегионального союза писателей (МСП), Конгресса литераторов Украины, Литературного объединения авторов Донбасса «Стражи весны».

Автор шести книг поэзии и прозы, в том числе двух томов художественно-публицистической трилогии «Макеевка. История города». Редактор-составитель литературно-художественных альманахов «Макеевка, Муза моя», «Донбасс в женской строке», «Литературная Макеевка» и других. Публиковалась в альманахах, коллективных сборниках и журналах Украины, России, Крыма, Болгарии, Германии, Татарстана.

Лауреат литературных премий им. О. Бишарева, им. М. Матусовского, «Свой вариант». Руководитель Макеевского отделения МСП и городского литобъединения им. Николая Хапланова. Обладатель звания «Макеевчанка года – 2013» (в творческой номинации), победитель городского конкурса «Молодой лидер Макеевки – 2012» в номинации «За вклад в культурное наследие города».

Живет в г. Макеевка, Донбасс.

Знакомство с автором

1. Расскажите, что стало причиной Вашего прихода в литературу? Какими были первые опыты?

Думаю, будет правильным, если скажу, что в литературу вошла с рождения, хотела я того или нет. Вспоминая свои детские годы, закрываю глаза и вижу папу, журналиста городской газеты, читающего нам свежую статью, рассказывающего о прочитанной книге или спешащего на очередную «летучку». Таков был стиль жизни нашей семьи: литературная жизнь города и ее пульс – газета «Макеевский рабочий» – были её неотъемлемой частью. А вечерами семья собиралась вместе, чтобы вслух почитать стихи… Это было настоящее таинство, священнодейство… то, что живет со мной всю жизнь, расположившись на самых заветных полочках души. И я благодарна родителям за эти прекрасные мгновения детства, которые стали отправной точкой того, что достигнуто сегодня в творчестве.

Будучи дочерью журналиста, я имела счастье нередко бывать в типографии и видеть процесс рождения газеты, наблюдать за капельками свинца, из которых постепенно рождались нужные людям строки, портреты достойных горожан, стихи, призывы, лозунги… А какой огромной радостью было взять в руки самый первый в городе напечатанный номер, которого еще никто кроме меня не видел, почувствовать знакомый запах неостывшей типографской краски… Это было настоящее маленькое детское счастье – сопричастность такому важному делу. И потому неудивительно, что лет в пятнадцать стали появляться первые журналистские зарисовки, а позже и большие публикации. Так отец – журналист, поэт и прозаик – непроизвольно, ненавязчиво посвятил меня в свою стихию…

Первая проба пера состоялись в девятилетнем возрасте. Но, конечно, назвать это произведением ни в коем случае нельзя. До сих пор помню тот момент, когда где-то внутри зазвучали строки, посвященные маме, и буквально обожгло желание скорее записать, чтобы не забыть. Потом было еще немало неуклюжих стишат на тему любви к родине, к родителям, к природе, а позже, конечно же, о первой любви. Но это был лишь определенный этап, сравнимый, возможно, с замешиванием теста – оно пышное, красивое, многообещающее, но не совершенное… Тесто – это еще не пирог. Время пирогам приходит, когда безоблачное детство уступает место взрослым проблемам, а иногда и испытаниям. Думаю, только закалив душу в жизненных сражениях, обтесав ее в схватках с самим собой, можно стать солдатом слова. А можно так и не стать…

2. Кого можете назвать своими литературными учителями?

Первым учителем в поэзии стала Юлия Друнина. Её строками пропитаны мои кровь и душа. Когда впервые побывала в Коктебеле, в поисках её могилы на знаменитом кладбище чувствовала, как сердце моё вот-вот выпрыгнет из груди. Казалось, что ищу могилу родного человека.

Хотя можно ли назвать конкретных учителей, если с раннего детства в мою жизнь почти одновременно пришли практически все поэты Серебряного века, а следом поэты-шестидесятники? Учитель это тот, кто закладывает в тебя первые «кирпичики», а затем отпускает в свободное плавание. Но никто из них не отпустил меня. Скорее, они не учителя, а друзья.

3. В каких жанрах Вы пробовали себя?

Преимущество отдаю лирическому жанру. Но периодически пробую себя и в прозе. Пока это лишь короткие зарисовки, эссе, небольшие рассказы. Если, конечно, не брать во внимание то, что являюсь автором двух томов художественно-публицистической трилогии «Макеевка. История города», в которых изложена летопись моего родного города с 1941 по 1989 год. Первый том был написан моим отцом Николаем Хаплановым. Хотелось бы уделять больше времени эпическому жанру, но пока, видимо, не пришёл срок.

4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?

На сегодняшний день это русская литература XIX и XX веков, философия, краеведение и, конечно, поэзия современников.

5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в нее?

В одном из литературных журналов критик спрашивал, когда же будет написана «Война и мир» о Великой Отечественной войне? Поразительным был ответ историка: «Такое произведение уже есть… Это “Жизнь и судьба” Василия Гроссмана». Эту книгу нередко называют романом века. В своё время мы проходили её на внеклассном чтении в школе, но, на мой взгляд, она должна быть обязательной к прочтению школьниками.

И ещё об одном произведении хочется сказать. Недавно нашла на распродаже книгу Светланы Алексиевич «У войны не женское лицо». Приобрела её почти даром… А ведь этой книге нет цены. Как нет цены тому подвигу, который совершили женщины на войне.

Вот такие книги непременно следует включать в школьную программу.

6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?

Пожалуй, больше, чем Чехов, меня никто не удивляет и не восхищает. Мне кажется, вряд ли школьник, даже ведомый учителем литературы, способен в полной мере осознать потрясающую глубину личности этого писателя. Сам Антон Павлович, судя по воспоминаниям, был уверен, что после смерти о нём и не вспомнят. Но вся наша жизнь – это одна огромная живая пьеса Чехова. Это понимание, наверное, приходит только с определенным жизненным опытом.

7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?

Чем старше становлюсь, тем больше предпочитаю классику – во всём. Обожаю фильмы советской эпохи, особенно связанные с событиями Великой Отечественной войны.

Люблю европейскую живопись XVII века, неизменно «попадаю под гипноз», глядя на «Сикстинскую мадонну» Рафаэля, нравятся произведения «русского Моне» Архипа Куинджи.

Музыка привлекает самая разнообразная. Но, говоря на чистоту, нет музыки чудесней, чем звуки природы. И нет музыки гениальнее, чем тишина.

8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?

Антон Павлович Чехов как-то сказал: «Медицина – законная жена, литература – любовница». Для меня законным «супругом» являлась юриспруденция, но некоторое время назад я отказалась от этого «супружества», посвятив себя научно-краеведческой деятельности. И всё же назвать литературу хобби язык не поворачивается. Это не просто дело жизни, это и есть жизнь.

9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?

На мой взгляд, творчество рождается там, где есть любовь к жизни и людям. В идеале – когда в душе есть всеобъемлющая любовь ко всему сущему. Что касается литературного творчества, то оно не будет настоящим, если герои произведения или конкретные события не прошли сквозь сердце автора. Это, пожалуй, и есть главное: неравнодушие ко всему происходящему в мире – и душа, которая болит.

10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?

Перефразируя слова Фридриха Геббеля, скажу: творчество – это бесконечное совершенствование. Считать себя достигшим апогея, совершенства – значит убить в себе Творца. Творческий человек не имеет права быть довольным собой.

11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.

Не знаю, можно ли назвать вспомнившийся эпизод значительным, но то, что он стал переломным в судьбе, безусловно.

Практически всю свою жизнь в той или иной степени я занималась литературной работой. И, будучи дочерью известного донбасского литератора, могла позволить себе как минимум «не быть в тени». Но из принципиальных соображений не спешила входить в литературную среду. После ухода из жизни отца я взялась продолжить и завершить его работу над книгами, посвященными истории нашего города. Папа считал эту работу делом всей своей жизни, долгом перед земляками. Он планировал три тома, но успел написать только первый, а также собрать огромный материал для написания двух других. Выход в свет всех трёх томов стал отправной точкой в моей творческой жизни. Сама того не желая, я оказалась замеченной в литературной среде со всеми вытекающими благоприятными последствиями. Больно, что цена тому – потеря родного человека.

12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?

Идеальный критик – это идеальный посредник между писателем и читателем. Без такового нет полноценного литературного процесса. Он должен быть хорошим психологом и философом, чувствовать пульс автора, его болевые точки и уметь сделать так, чтобы и читатель услышал этот пульс. Слово критика должно вызывать не меньший эмоциональный и интеллектуальный накал, чем сами произведения.

13.Каким Вам видится будущее русской литературы?

Как ни прискорбно, золотой век русской литературы канул в прошлое. На смену крупным прозаическим формам приходят «блоги», основным требованием которых является ёмкость и лаконичность. Но ни в коем случае это не означает, что русской литературы больше не существует. Она продолжается, она жива, в неё пытаются вливать новый кислород, но для перспективного будущего необходимо, на мой взгляд, помнить о русской литературной традиции.

14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?

Не являясь профессиональным филологом, не считаю себя вправе давать рекомендации. Но мой предыдущий ответ в некоторой степени может ею стать.

15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?

Я хочу выразить признательность читателям журнала, поскольку они являются бесценной составляющей русского литературного процесса, будучи способными в современной жизненной суете находить время для чтения. Пусть души ваших читателей наполняются прекрасным, не теряя при этом способность отделять зёрна от плевел…

Дорогие читатели, пусть в ваших домах живут мир, любовь и радость!

Геннадий Петрович Авласенко родился в 1955 году в деревне Липовец Ушачского района Витебской области. После службы в армии поступил на биологический факультет Белорусского государственного университета. В 1984 году окончил этот вуз, затем более четверти века работал в школах Белоруссии учителем биологии и химии. Некоторое время трудился в Якутии и Забайкалье; с 1984 года живет в городе Червене Минской области.

В конце 80-х годов прошлого века увлекся литературой: начал со стихов, затем занялся драматургией: в 1994-2003 годах сочинил около двух десятков пьес для детей и взрослых. Некоторые из них были поставлены на сцене ряда детских и кукольных театров Беларуси.

В 2003 году в минском издательстве «Мастацкая літаратура» вышел в свет первый (и пока единственный) поэтический сборник Г. Авласенко «Час збіраць камяні». В 2006 и 2007 годах в том же издательстве увидели свет два сборника его сказок: «Янтарные бусины» и «Башня мира». В 2009 году минское издательство «Харвест» опубликовало фантастический роман Г. Авласенко «Дикие кошки Барсума», через два года там же вышел в свет его роман в жанре фэнтэзи «Пленники Черного леса». В последующие годы несколько минских издательств опубликовали еще около полутора десятков книг Геннадия Петровича.

Член Союза писателей Беларуси с 1999 года.

Знакомство с автором

1. Расскажите, что стало причиной Вашего прихода в литературу? Какими были первые опыты?

Я с детства любил литературу, но с грамматикой и синтаксисом у меня всегда были проблемы, как и с иностранным языком (немецким). Это причина того, что я поступил на биофак. Но к пятому курсу внезапно охладел к биологии и принялся сочинять стихи.

2. Кого можете назвать своими литературными учителями?

Всех русских классиков, начиная с Пушкина и заканчивая Булгаковым и Шукшиным, поэтами Андреем Вознесенским, Робертом Рождественским, Евгением Евтушенко. Ну и, разумеется, братьев Стругацких.

3. В каких жанрах Вы пробовали себя?

Начинал с поэзии, потом был период увлечения драматургией… И, конечно, это проза (исключительно фантастическая и детская, сказочная). Впрочем, я еще и поэтическими переводами занимаюсь (с белорусского на русский), пишу эссе и критические статьи.

4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?

Самая разнообразная (для меня как для писателя, так и для читателя). Но на самом первом месте – фантастика (качественная, разумеется). Последнее время полюбил (как читатель) документальную прозу.

5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в нее?

Кого изъять – не знаю, ибо, проживая в Республике Беларусь, совершенно не представляю себе современной школьной программы России. А включить надобно произведения братьев Стругацких, как можно больше, и в разных классах.

6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?

Произведения, которые мне нравились в молодости, нравятся и сейчас, хоть во многих из них вижу ныне (с учетом опыта прошедших дней) слабости, и не только литературные. Но многих авторов я как бы открываю для себя именно сейчас. К примеру, Фейхтвангера.

7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?

К живописи довольно равнодушен, абстрактную живопись откровенно не люблю. Хорошую музыку люблю, но вопрос в том, что понятие «хорошая музыка» у каждого свое. Насчет кино – когда-то очень любил, но сейчас такое обилие фильмов, что поневоле пресытишься.

8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?

Начиналось, как хобби, но сейчас это главное дело моей жизни.

9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?

На мой взгляд, писать надо либо о том, что ты хорошо знаешь, либо о том, чего не знает никто (это я о прозе, у поэзии свои законы). Потому и пишу о том, чего никто не знает, то бишь сказки и фантастику.

10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?

Скука. О чем бы ты ни писал, это должно хоть как-то увлекать читателя. Еще неприемлемы для меня произведения, написанные по заказу, в попытке понравиться начальству. И, конечно же, терпеть не могу низкопробное бульварное чтиво.

11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.

Я в университете всерьез занимался шмелями, но бросил университет на пятом курсе (!), уехал в Забайкалье, потом в Якутию (песцов там разводил)… После уже вернулся, окончил заочно университет, но с наукой, как говорится, полностью завязал. Занялся литературой.

12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?

Есть такая шутка, что «критики – это неудавшиеся писатели, оттого они и злобствуют». А ежели серьезно, то идеальный критик должен оценивать произведение всегда объективно, не смешивая свое отношение к автору с отношением к его творению.

13. Каким Вам видится будущее русской литературы?

Писателей сейчас меньше не стало, их даже больше, чем прежде. Другой вопрос – качество многих произведений. Когда видишь в книжных магазинах такое количество низкопробного бульварного чтива, то поневоле задумаешься: как пробиться сквозь него по-настоящему талантливому автору?

14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?

Читать, читать и еще раз читать. И перечитывать то, что понравилось, и постоянно открывать для себя новых талантливых авторов, новые талантливые произведения. А остальное приложится.

15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?

«Парус» – отличный журнал, будьте его верными друзьями и даже соратниками!

Никита Альфредович Николаенко родился в 1960 году. Окончил Московский инженерно-строительный институт им. В.В. Куйбышева (МИСИ), аспирантуру МИСИ. Кандидат технических наук. Работал руководителем производства, научным сотрудником, директором охранного предприятия. Переводчик с венгерского языка.

Публиковался в журналах «Южная звезда», «Сибирские огни», «Нива» (Казахстан), «Истоки», сборнике «Unzensiert» (Германия).

Член Союза писателей России.

Живет в Москве.