В стене появилась огромная красная трещина, разделяющая камень, как змея, рассекающая воду.

Заклинательнице Ветров не хватило дыхания, чтобы издать крик от облегчения, которое она почувствовала. Вместо этого она снова собралась с силами и позволила им литься из нее. Каменные богини и бородатые воины на барельефах на стене невидящими глазами смотрели мимо нее. Неверный свет ее трепещущей лампы касался их высоких скул и округлых рук, но оставлял их глаза в темноте. Йолет не обращала на них внимания. Они появились на стенах Джоджорума задолго до ее рождения и все еще будут медленно разрушаться после того, как ее не станет. Ползущая трещина расколола улыбающиеся губы и гладкий лоб мелкого божества.

В городе было тихо; Йолет убаюкала ветер, и до петушиного пения и суеты фермеров с рыночных прилавков оставалось еще несколько часов. Мягкая пыль городских улиц тонким слоем талька покрывала древние булыжники мостовой. Во всем предрассветном городе только Йолет бодрствовала и боролась.

Тонкая струйка пота выступила на ее слегка покрытой чешуей коже. Он намочил высокий синий капюшон, обрамлявший ее узкое лицо, прилипнув ко лбу и задней части шеи. Ее глаза, серые с белыми прожилками, сузились от напряжения. Ее руки были сложены перед собой, тонкие ладони сжимали запястья друг друга в широких рукавах синего одеяния, которое провозглашало ее высокий ранг среди Заклинательниц. Ее тело было неподвижно, но разум стонал от напряжения.

Теперь она не должна колебаться. Она снова тщательно отключила свой разум, теряя свою личность, позволяя Лимбрету с другой стороны использовать ее силу. Шов превратился в неровную трещину. Темно-красный свет, пробивающийся сквозь него, был подобен огню, видимому ночью сквозь стволы деревьев. Края отверстия стали правильными, образуя высокий тонкий прямоугольник. Ее тело покрылось испариной под одеждой; тонкая ткань отяжелела от влаги. Прямоугольник стал шире.

Йолет изо всех сил старалась держаться от него в стороне. Любопытство взыграло в ней; ей страстно хотелось заглянуть в открывающиеся Врата. Но если Лимбрет хочет добиться успеха, она не должна отвлекать силу своего разума. Лимбрет должен контролировать ее зрение и использовать ее волю, чтобы увидеть Врата с этой стороны. Она не знала, как долго еще сможет поддерживать эту потребность и оставаться на ногах. Она прогнала эту мысль, стараясь в эти моменты не думать, даже не существовать.

Теперь врата были шириной с человека и выше. Но этого будет недостаточно. Она услышала свист собственного дыхания сквозь зубы. Усилием, от которого дрогнули края Врат, она вернула своему дыханию глубокую размеренность. Края Врат укрепились. Лимбрет растянул их шире. Она почувствовала, что ее тело истощается от усилий. Вот так. Теперь, конечно, они были достаточно широки. Но Лимбрет продолжал, все дальше и дальше раздвигая края Врат. Ее ноги начали дрожать, и она не могла унять дрожь. Ее силы были растянуты до предела, как тонкая проволока.

Она медленно опустилась на колени, ее одежды поникли вокруг нее, как лепестки увядающего цветка. Ее гордая голова склонилась. Хранитель шагнул во Врата, удерживая их, и Йолет упала. Лампа рядом с ней затрещала, задымилась и погасла.

Хранитель заполнил Врата и удержал их. Задача Йолет была выполнена; силы вернулись к ней. Она с трудом поднялась на ноги, вновь обретя достоинство Заклинательницы Ветров. Из ее горла вырвалась трель, и легкий ветерок остудил ее кожу. Достав из рукава маленький синий носовой платок, она изящно вытерла лицо. Затем она коротко вздохнула; взмах ее руки утихомирил ветер.

- Готово.

- Да, - согласился Хранитель, его голос был подобен камням, падающим в тихий пруд. Йолет посмотрела на него с некоторым любопытством. Он был приземистым и бесполым существом, облаченным в поношенные одежды, которые скрывали очертания его торса и ног. Его руки были стройными и изящными, несмотря на их серый цвет. На его руках было по три толстых пальца, заканчивавшихся квадратными ногтями. Бесформенный капюшон низко опускался на лоб, но не скрывал глаз. Две щелевидные ноздри раздувались, когда он дышал, а рот представлял собой сморщенный шов. Но именно он заполнял Врата и удерживал их, своим присутствием и выучкой сохраняя открытой брешь между мирами.

- Я Йолет из Заклинательниц Ветров, - официально объявила она.

- Я Хранитель Врат, слуга Лимбрета, - какое бы имя он ни носил от рождения, оно было поглощено его долгом. - Где тот, кто пройдет через Врата?

- Она еще не достигла Джоджорума, - поспешно сказала Йолет, удивленная его прямотой. - Ее путь не прямой; плохие дороги могут задержать ее. Но я подумала, что лучше подготовить Врата до ее прибытия.

- Значит, твоя ловушка расставлена, но добыча еще не прибыла. - Хранитель звонко рассмеялся. - Хитростью и предательством приходят они, те, кто проходит через мои Врата. Она дура или жертва своего доверия к тебе?

- Это не твое дело, - высокомерно упрекнула его Йолет. - У меня соглашение с твоим хозяином, и твой долг - соблюдать его.

- Как я и сделаю. Я буду оставаться в своих Вратах и ждать. Когда ты будешь готова воспользоваться Вратами, тебе нужно только привести сюда свою жертву. Я буду готов. Я уже выбрал того, кто с нашей стороны войдет в твой мир, чтобы сохранить равновесие.

Йолет быстро нахмурилась, ее человеческая мимика странно исказила отчужденные контуры ее лица.

- Но я поняла, что ты позовешь ее для меня; что мне нужно было только сказать тебе, что она находится в пределах города, и ты можешь позвать ее через Врота.

Хранитель фыркнул.

- Твои рассказы о нас, должно быть, действительно стары. С таким же успехом попроси меня вызвать определенную птицу из стаи в небе. Я могу вызвать одну из них через Врата, да. Но выбор не за мной, когда я призываю кого-то с твоей стороны. Я могу только позвать, и тот, кто неосторожен в пределах моего зова, должен ответить.

- Неосторожен? - эхом повторила Йолет. Ее паутина, такая красиво простая, запутывалась до бесполезности с каждым его словом.

- Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду. Те, кто выпустил из рук бразды правления своим разумом; пьяные, скорбящие, безумные или чрезвычайно уставшие. Я могу вызывать их наугад, что иногда и делаю, чтобы уравновесить Врата или найти новый разум, чтобы развлечь моего Хозяина. Но я не могу призвать того, кого ты выберешь. Ты должна сама расставить свою ловушку; я могу только захлопнуть ее.

- Выдержат ли они? - с горечью усомнилась Йолет. - Это не та сделка, которую я заключала. Я думала, что твой хозяин предлагал не это. Скажи мне, что еще отличается? Лимбрет сказал, что как только она пройдет через Врата, у меня больше не будет проблем из-за нее. Это правда, или и в этом есть какой-то нюанс? Какие у меня гарантии, что эти ваши Врата удержат ее внутри или других снаружи?

- У тебя есть наше слово относительно этих вещей, - сухо ответил Хранитель. - Я могу вызвать неосторожных через Врата. И Врата непроходимы, если я не пожелаю иного, ибо я Хранитель Равновесия и Сопоставитель Миров! Лимбрет с твоей помощью может открыть Врата. Но только Хранитель может примирить встречу двух миров. Одних их различий достаточно, чтобы запечатать Врата для большинства проходов; меня достаточно, чтобы запечатать их от всего остального.

- Докажи это! - резко произнесла Йолет.

Хранитель выпрямился.

- Не знаю, зачем моему хозяину иметь дело с теми, кто сомневается в моих словах, - проворчал Хранитель. - Но если Лимбрет согласился, кто я такой, чтобы отказываться? Тогда жди и наблюдай. Не говори ни слова, я расточительно потрачу то, что уже выбрано с нашей стороны; я протяну руку и призову кого-то с твоей стороны.

Хранитель замолчал. Он неподвижно стоял в прямоугольнике Врат, его темная фигура выделялась на фоне глубокого красного цвета позади него. Йолет с подозрением посмотрела мимо него. Она не видела ничего, кроме красного фона, обрамлявшего его, и это был постоянно меняющийся занавес из красных и темно-коричневых теней. Она знала, что за Вратами находится мир Лимбрета, место, которое лишь соприкасается с миром Заклинательниц Ветров, но не граничит с ним. Слухов о нем ходило много, и о нем рассказывали старые предания; но что можно было на самом деле знать о земле, из которой никто не возвращался? Йолет наклонилась вперед, вглядываясь, но могла видеть только Врата, а не сквозь них.

Глухой топот копыт позади заставил ее отступить к стене. Она прижалась к каменному подолу одеяния богини, оглянулась назад, в сторону от Врат, и замерла. Стук копыт затих, замешкался, а затем из-за угла показался черный боевой конь. Молодая брурджанка сидела высоко в седле, слегка покачиваясь в такт движениям своего скакуна. Она вся была одета в черную кожу, а на маленьком круглом щите у луки ее седла красовался герб в виде желтого колеса, объятого пламенем. Она была Рустером. Все брурджанцы были бойцами по характеру, печально известными своим неуважением ко всем авторитетам. Йолет придвинулась еще ближе к стене.

Но брурджанка направилась прямо к светящимся Вратам. Красный свет заполнил ее глаза и отразился в них. Он окрасил ее короткий темный мех в малиновый оттенок. Она соскользнула с седла и встала перед ними, слегка покачиваясь, когда подхватывала поводья своей лошади. Йолет почувствовала кисловатый запах дешевого вина. Но когда брурджанка заговорила, ее голос был чистым и ровным, хотя и со странным акцентом.

- Мне снились Врата, - нараспев произнесла она. - Врата, красные, как пролитая кровь, а за ними сокровище в мерцающих драгоценных камнях, призывающее любого, кто достаточно смел, взять их. Мне приснилось, что я прискакала к ним, а проснувшись, обнаружила, что стою рядом со своей оседланной лошадью. Он знал дорогу, Черный знал. И я та, у кого хватит смелости пойти по ней.

- Значит, врата для тебя. - Хранитель ничуть не удивился. - Входи медленно. Бери своего зверя, если хочешь.

Йолет наблюдала, безмолвная, как затихший ветерок. Брурджанка короткими быстрыми шагами, свойственными ее народу, ввела свою лошадь в Врата. Войдя в них, она внезапно замедлила шаг, столкнувшись с невидимым сопротивлением. Она решительно продвигалась вперед. Красные врата обрамляли их всех: Хранителя, брурджанку и ее боевого коня, а с другой стороны - маленького мальчика. Его светлые волосы были взъерошены, глаза все еще были сонными. Короткая бледно-зеленая одежда оставляла обнаженными его руки и ноги. Его кожа была золотисто-коричневой. Он улыбался своим снам.

В течение пары мгновений все стояли во Вратах, вырисовываясь на фоне красноты. Затем брурджанка и ее черный конь проехали дальше, исчезнув за Вратами, в то время как мальчик появился, внезапно ступив из темноты на сумрачные улицы Джоджорума. Выйдя, он споткнулся, как будто прислонился к чему-то, только чтобы обнаружить, что оно внезапно исчезло. Когда его руки коснулись пыльных камней мостовой, сон покинул его лицо.

Он в замешательстве присел на корточки, озираясь по сторонам.

- Мама? - тихо позвал он. - Мама? - В его голосе послышались нотки паники. - Я шел за тобой так быстро, как только мог. Не ходи на танцы без меня! Мама?

Мальчик оглянулся на Врата, а затем на незнакомые серые городские стены, обрамлявшие их. Спотыкаясь, он поднялся на ноги. Должно быть, город действительно был ему незнаком, потому что он сразу же направился к Вратам.

- Моя мать прошла этим путем? - спросил он Хранителя. Но Хранитель повернулся к мальчику спиной, присев на корточки в красном свете Ворот. - Мама! - снова позвал мальчик и начал пробираться обратно через Врата. Они остановили его. Прижатая к стене, Йолет не видела преграды для его прохождения, но его кулаки барабанили по чему-то, как дождь барабанит по натянутой шкуре. Они не поддались, даже когда он царапал его согнутыми пальцами. Страж не пошевелился. Озадаченный мальчик огляделся.

Его взгляд зацепился за Заклинательницу Ветров. Йолет не двигалась и не говорила. В его глазах была мольба, но ее взгляд был каменным. Еще мгновение он смотрел в ее непроницаемые глаза. Страх исказил его лицо.

- Мама? - снова позвал он и затрусил прочь по улице. В его маленьких глазках застыло беспокойство. Его прекрасные волосы развевались в рассветном воздухе, когда он поворачивал голову из стороны в сторону, ища знакомую фигуру.

Он рысцой завернул за угол и исчез, если не считать его тихого вскрика, разнесшегося в утреннем воздухе, как зов потерявшегося теленка. Заклинательница Ветров снова отошла со своего места у стены.

- Это работает, - спокойно признала она. - Наше соглашение может быть выполнено. Но скоро в этом городе наступит рассвет. Люди будут волноваться. Где находятся двери, которые прикроют этот вход от недружелюбных глаз?

Хранитель медленно покачал головой из стороны в сторону, поражаясь ее невежеству.

- Врата здесь только для тех, кто знает, где их искать, и приходит искать их. Они будут здесь, когда понадобятся. И когда твои потребности будут удовлетворены, Врата закроются сами по себе.

- Понятно, - Йолет переварила эту информацию. - А что с тем ребенком?

- Он был необходим. Если кто-то входит, кого-то нужно изгнать, чтобы сохранить равновесие. Только так я могу удержать дверь. Он не представляет для тебя угрозы. Он никому не скажет. Ваше белое солнце смертельно опасно для него. Он не протянет и дня, и любой, кто услышит его бред, спишет это на болезнь, которая его опустошает. Лимбрет осторожен. Он не стал бы заключать с тобой соглашение, если бы не мог его выполнить.

Йолет придвинулась ближе, ее глаза были голодными. Она понизила голос.

- И он согласился, что, если я пошлю ему Ки, то для меня будет подарок.

Хранителю было скучно.

- Если Лимбрет сказал, значит, он сделает. Если ты сможешь выполнить свою часть сделки. Тебе все еще нужно привести ее к Вратам.

- Я понимаю, - медленно повторила Йолет.

- Мама! - тихий крик разнесся вдалеке в тихом утреннем воздухе. В глазах Йолет появилось задумчивое выражение. Она внезапно заторопилась.

- Значит, договорились. Ты знаешь, кого тебе следует остерегаться. Никого другого не впускай. Передай своему хозяину привет от меня.

Йолет отошла от Ворот и с достоинством поспешила вверх по пыльной улице. Она еще раз оглянулась на Врата. Их там не было. Богини и герои с каменными лицами безучастно смотрели на нее, отрицая какое-либо знание. Она снова отступила назад, осматривая стену, пока внезапно Врата снова не появились в поле зрения. Она моргнула, увидев их, поскольку они как будто дразнили ее глаза. Казалось, они перпендикулярны стене. Но когда она подошла ближе, они открылись прямо перед ней. Хранитель уставился на нее со скучающей компетентностью. Йолет кивнула и снова отвернулась. Ее губы сжались в тонкую линию. Когда она была человеком, это была улыбка. Она и сейчас выражала ее удовлетворение ночной работой, которую, возможно, она могла бы сделать еще аккуратнее. Она терпеть не могла незаконченных дел.

Она замешкалась на первом перекрестке, но жалобный крик ребенка раздался снова. Она поспешила к нему. Небо окрасил рассвет; слишком скоро люди должны были проснуться. Она хотела, чтобы ее задание было выполнено, а она сама оказалась далеко к этому времени. Пусть никто даже не задумывается о Заклинательнице Ветров, спешащей по рассветной улице в Джоджоруме.

На следующем повороте она увидела его. Его шаг замедлился до ходьбы. На каждом шагу мальчик испуганно оглядывался по сторонам, но чаще всего он поднимал глаза к небу, которое становилось все синее. На его золотистой коже проступал румянец. Он потер свои обнаженные руки, как будто они горели.

- Мама! - снова закричал он.

- Мальчик!

Он повернулся на зов Заклинательницы Ветров, его глаза расширились от страха.

- Нет, мальчик, не бойся. Я пришла, чтобы найти тебя. Ты должен пойти со мной.

- Нет. Я хочу пойти к своей матери. Я шел за ней, а потом она внезапно исчезла. Я должен догнать ее. Мне не нравится оставаться в этом месте одному.

- Как тебя зовут? - тон Заклинательницы Ветров был требовательным.

- Чесс.

- Точно. Чесс. Я знала, что это ты. Твоя мать послала меня найти тебя и доставить в безопасное место. Она хочет, чтобы ты подождал ее там и сделал, как я скажу, и она придет за тобой, как только сможет. Пойдем сейчас.

- Почему она не приходит сейчас?

Йолет красноречиво пожала плечами и рискнула.

- Я не знаю. Она мне не говорила. Разве она иногда не велит тебе делать что-то, не объясняя почему?

Чесс медленно кивнул. Он снова потер руки, а затем прижал их к бокам. Он обеспокоенно перевел взгляд с лица Йолет на голубое небо над ней.

- Тогда пойдем со мной. Я не сомневаюсь, что, когда она придет за тобой, она все объяснит. Но сейчас она хочет, чтобы ты делал то, что я тебе говорю.

Не дав ему времени обдумать ее слова, она торопясь повела его вниз по улице, шагая так быстро, что он бежал за ней по пятам. Хозяин гостиницы потребует за это еще несколько монет. Ну, не важно. Он уже был слишком хорошо подкуплен, чтобы сказать “нет”. Это придало уверенности во всех ее приготовлениях. Они быстро подошли к тому месту, где на вывеске была изображена белая утка в голубом пруду. Кожа мальчика засияла розовым, и он громко вскрикнул, когда Йолет схватила его за плечо. Она проигнорировала это.

- Возьми это, - велела она, вкладывая в руку мальчика крошечный голубой камешек. - Отдай это человеку, которого они называют хозяином гостиницы. Скажи ему, что ты пришел помочь в гостинице. Ты будешь работать по ночам за столами, а днем спать в подвале. Ты часть шутки жениха. Ты понимаешь?

- Да, но…

- Тогда повтори это.

- Я отдаю эту вещь хозяину гостиницы и говорю, что пришел помочь ему, ночью работаю на столах, а весь день сплю в подвале. Я часть шутки жениха. Но почему ты покидаешь меня? Когда придет моя мать?

Йолет подавила свое нетерпение.

- Она придет, когда сможет. И я должна уйти, потому что есть место, где я должна быть в ближайшее время, если я еще не опоздала. Хозяин гостиницы позаботится о тебе. Делай все, что он тебе скажет, и твоя мать будет очень довольна тобой, когда придет. Ты хочешь, чтобы она была довольна, не так ли?

Чесс кивнул, но его маленький рот был приоткрыт от неуверенности.

- Хорошо. - Йолет не особо вежливо подтолкнула его к дверным косякам гостиницы. Бросив взгляд вверх и вниз по улице, она поспешила своей дорогой. Ее губы снова были плотно сжаты на лице.

Вандиен зажал тяжелую ткань между большим и указательным пальцами. Он встряхнул жилет, и яркие цвета почти засверкали на послеполуденном солнце. Он приподнял бровь, глядя на женщину в ларьке.

- Ты знаешь мою цену! - твердо напомнила она ему. - И ты видишь, что он того стоит. Примерь и почувствуй его вес.

Вандиен подчинился, натянув его поверх свободной льняной рубашки. Он расправил плечи и даже подтянул ворот спереди.

- Сидит хорошо, - неохотно признал он. - Но ..

- Но он же не может быть серьезным. - Он резко повернул голову на веселый голос позади себя. Ки стояла там, поджав губы в притворном смятении, ее руки были заняты припасами.

- Да. А почему бы и нет?

- Синий - твой цвет. А также зеленый, желтый, красный и черный. Но не все сразу.

- Обычно нет. Но в прошлый раз, когда мы останавливались у ромни, Оскар сказал мне, что мужчина, который одевается так просто, как я, похож на петушка без перьев. Что ты об этом думаешь? - Вандиен расправил жилет спереди, чтобы можно было полюбоваться вышивкой в виде птиц, цветов и виноградных лоз.

- Я думаю, Большой Оскар прав. Если ты наденешь этот жилет, ни одна курица не сможет перед тобой устоять.

Он встретил ее смеющийся взгляд без всякого веселья.

- Думаю, мне он нравится.

- Прогуляйся немного и подумай, прежде чем покупать. Если тебе все еще будет нравиться, я уверена, что он все еще будет здесь, - высказала Ки свое предложение практичным тоном.

- Я полагаю, - Вандиен медленно снял жилет и положил его на груды товаров. Женщина в ларьке пожала плечами и закатила глаза. Вандиен одарил ее усмешкой, на которую она была вынуждена ответить, а затем повернулся к Ки.

- Возьми что-нибудь из этого барахла, ладно? - потребовала она и начала выгружать ему на руки. - Помоги мне отнести это обратно в фургон. Ты можешь вспомнить, что еще нам нужно?

- Что у тебя там?

Она провела инвентаризацию, выкладывая вещи ему в руки.

- Копченая соленая рыба; красные семечки; чай; мед вон в том коричневом горшочке; вот связка лука через плечо; сало в деревянной коробке; сыр и кусок кожи для новых перчаток.

Вандиен уставился на свой груз.

- Все это звучит очень практично и существенно, - разочарование приглушило его голос.

- Что ты хотел? Маринованные каштаны и павлиньи перья? - Ки уязвленно бросила через плечо, когда они пробирались через оживленный рынок. Когда Вандиен не ответил, она оглянулась на него. Он остановился у прилавка, пестревшего яркими шарфами. Опомнившись, он поспешил за ней.

- Нет. Ничего подобного. Я просто хотел бы видеть тебя немного более импульсивной. Наслаждайся жизнью.

- Ты достаточно импульсивен для нас обоих, - отметила Ки.

Вандиен поудобнее перехватил свою ношу. Они находились в стороне от основной толчеи рынка, но Ки оставила повозку и лошадей за постоялым двором. Кудрявые темные волосы спадали ему на лоб и падали на глаза. Он взъерошил их, но стало лишь щекотнее.

- Ты просто завидуешь мне, - серьезно обвинил он ее.

- Действительно, - Ки жонглировала своими свертками и замедлила шаг, чтобы идти рядом с ним. Они были почти одного роста, и в их глазах метались искры. - Полагаю, сейчас ты скажешь, что я втайне мечтаю надеть жилет, украшенный деревьями и птицами.

- Нет, не моему вкусу. Ты завидуешь моей способности наслаждаться жизнью. Ты ходишь на цыпочках по своим дням, беспокоясь о теплом белье и смазке для осей, в то время как я шагаю по своим, напевая. Ты потеряла все свои грани, Ки. Ты грызешь сухие уголки своей жизни.

- Вместо того, чтобы запихивать все это в рот сразу, как некоторые наши знакомые.

- Совершенно верно, - Вандиен склонил голову в знак благодарности за комплимент. - Сегодня днем - я могу с уверенностью предсказать - ты выпьешь ровно три чаши Цинмета, которые позволишь себе в общественном трактире, а я возьму столько Элис, сколько у них есть и сколько я смогу себе позволить. Разве это не так? Что ты можешь на это сказать?

- Только то, что я рада, что фургон стоит прямо во дворе гостиницы. Я ненавижу тащить тебя по городским улицам средь бела дня.

- О, это забавно, - прорычал Вандиен.

- Правда жалит. - Ки самодовольно ухмыльнулась ему. Когда они подошли к фургону, она повернулась и добавила свою ношу к вещам, которые он уже нес. Она взобралась по высокому желтому колесу на дощатое сиденье и наклонилась, чтобы взять у него припасы. - Поднимайся сюда и помоги мне убрать это барахло, - пригласила она.

- Сделай это сама, - проворчал он, забираясь рядом с ней. Она открыла дверцу кабины и спустилась в жилое помещение фургона. Передняя половина грузового фургона была закрыта, чтобы напоминать половину ромнийского фургона. Ки стояла в центре опрятного маленького домика и убирала вещи, которые он ей передавал. Платформа в одном конце комнаты, покрытая шкурами и одеялами, служила кроватью. Мягкие стены представляли собой лоскутное одеяло из полок, шкафов, укромных уголков и крючков. Маленький столик, сложенный под единственным крошечным окошком, забранным промасленными кожаными ставнями. Ки потребовалось всего несколько мгновений, чтобы разложить все вещи по полкам или в корзину. Она посмотрела на Вандиена, надувшегося на сиденье. Она попыталась придать лицу серьезное выражение, чтобы соответствовать мужчине.

- Я вызываю у тебя отвращение.

- Да.

- Потому что я такой практичный, приземленный, скучный человек. Потому что я иду по жизни, невосприимчивая к импульсам и идиотизму. Потому что во мне никогда не бывает ничего хоть сколько-нибудь непредсказуемого.

- Ну… - Вандиен дрогнул перед резкостью самообвинения Ки. - Нет. Потому что все это есть, бурлит под поверхностью, и ты отказываешься выпустить это наружу. Я скажу тебе, что бы я хотел сделать. - Он спустился в кабину и уселся на спальную платформу. - Я хотел бы сделать для тебя день таким, какой я сделал бы для себя. - Ки вопросительно подняла брови, но он решительно продолжил: - Мы сделаем это. - Он внезапно стал почти застенчивым и скрыл свою нерешительность, убрав локоны с глаз.

- Да? - ободряюще сказала Ки.

- Перестань меня перебивать. Как я могу думать и говорить одновременно, если ты продолжаешь меня перебивать? Мы сделаем это. Мы найдем общественную баню; в таком старом городе, как Джоджорум, наверняка есть бани, достойные этого названия. И мы будем нежиться, пока твои пальчики на ногах не станут такими же розовыми, как твои соски. - Он ухмыльнулся ей, внезапно став порочным, когда его унесла собственная фантазия. - Мы наймем слугу, который уложит твои волосы в длинные мягкие локоны и перевьет их тонкой золотой проволокой и жемчугом. Мы оденем тебя в длинное золотое одеяние, а на ноги наденем туфельки из тончайшей блестящей кожи. Серьги с зелеными камнями в тон твоим сверкающим глазам и по три простых серебряных кольца на каждой руке.

- И что потом? - мягко спросила Ки, когда пауза затянулась.

- А потом мы вместе пройдемся по Джоджоруму, твоя рука будет обнимать меня за талию, и люди будут смотреть на нас и вспоминать времена, когда этот город был молодым и живым.

- Они бы только восхищались твоим жилетом, - мягко поддразнила Ки, но она придвинулась, чтобы встать поближе к нему, и уперла руки в бедра. - Ты же знаешь, у нас нет денег ни на что из этого, кроме ванны.

- Я знаю. Но когда я хочу это сделать, я знаю, что хочу это сделать, в то время как ты притворяешься, что не хочешь этого делать, потому что знаешь, что не можешь себе этого позволить. И в этом большая разница между нами.

- Это делает нас подходящими друг для друга, - поправила Ки. Она сунула одну руку в карман юбки. Другой она поймала прядь густых темных кудрей у него на затылке. Мягко потянув за них, она склонила его голову к себе. Свободной рукой она достала из кармана цепочку и надела ее ему на шею.

- Что это? - Вандиен потянул ее вниз и усадил на кровать рядом с собой, с любопытством перебирая пальцами тонкую серебряную цепочку.

- Это был импульс. От друга, у которого их не так много. Я сразу поняла, что это твое, когда увидела в лавке ювелира.

Вандиен снял ожерелье, чтобы посмотреть на него. Серебряная цепочка была украшена крошечными петельками. На одной петельке побольше раскачивался крошечный ястреб. Распростертые крылья, когти и открытый клюв были выточены в мельчайших деталях из какого-то черного камня, который блестел даже в тусклом свете кабинки. Красным осколком был его сверкающий глаз. По вырвавшемуся у него вздоху Ки поняла, что она сделала правильный выбор. Он снова надел цепочку на шею. Длина цепочки позволила ей лежать чуть ниже горла.

- Оно почти теряется в волосах, - заметила она.

- Я побрею это место у себя на груди, чтобы его было как следует видно, - пообещал Вандиен.

- Ты не сделаешь этого, - она поцеловала его так внезапно, что ее редкий знак привязанности коснулся только уголка его рта и усов. Но когда он уже собирался сделать это более тщательно, она мягко высвободилась из его объятий.

- Ты только что вспомнила, что забыла купить масло для упряжи, - проницательно предположил Вандиен.

Ки печально рассмеялся над его точностью.

- И мне нужно пополнить запасы зерна для серых. Мне придется взять фургон.

- У меня есть свои дела, почти такие же унылые.

- Какие, например?

- Теплое белье и смазка для осей, - торжественно сообщил он ей. Он поднялся, склонив голову под низким мягким потолком. - Я нашел милую маленькую таверну и оставил свою лошадь привязанной перед ней. Она называется “Довольная утка”. Насколько я смог узнать, поспрашивав, это единственное заведение в Джоджоруме, где подают как Элис, так и Цинмет.

Ки кивнула.

- Тогда встретимся там. Но, Вандиен. - Он обернулся на внезапное беспокойство в ее голосе. - Мы не можем долго ждать. Сегодня я услышала на улицах ужасную вещь: жонглер на углу предупредил меня о Рустерах. Я могу накинуть длинный плащ на свое пестрое одеяние, сказал он мне. Но раскрашенный ромнийский фургон спрятать сложнее. Нам лучше убраться отсюда до наступления темноты.

- Рустеры? - Вандиен непонимающе посмотрел на нее.

- Мы слишком долго были вместе. Иногда я забываю, что ты не ромнийского происхождения. Купцы некоторых городов бывают недовольны прибытием ромнийского каравана. Они называют нас ворами и даже хуже. Но это не только ромни. Это любой путешественник, у которого товары на продажу могут быть дешевле, чем у него самого, будь то лудильщик или торговец. Поэтому купцы нанимают Рустеров. Они приходят глубокой ночью, избивают взрослых, запугивают детей, выводят из строя лошадей, если смогут, а если не смогут, то поджигают повозку; и все это во имя борьбы с вороватыми бродягами и сохранения чистоты своих прекрасных городов.

Темные глаза Вандиена потемнели, когда Ки говорила. На ее лице застыло выражение, которое он редко видел у нее. Ее зеленые глаза были невидящими, поскольку она помнила больше, чем говорила. Он нежно коснулся ее рукава, и она внезапно отвернулась от него.

- Конечно, они нас не побеспокоят, - рассудил он. - Мы всего лишь одна повозка, доставляющая груз.

- Им все равно, - вмешался голос Ки, низкий и свирепый. - Им все равно, продаешь ли ты кружева, жонглируешь ли на перекрестке или лечишь лошадей. Ты можешь просто попрошайничать. Они заставляют тебя уйти, и не нежно. Обычно я не веду дела с городами, где их держат. Я буду рада увидеть, как пыль Джоджорума осядет позади нас, и мы вернемся к нашим обычным перевозкам.

- Хорошо, - согласился Вандиен так кротко, что Ки удивленно повернулась к нему. Он фыркнул от смеха, увидев выражение ее лица. - Точно так же, как ты поддалась импульсу в этом году, я позволяю себе проявление практичности. Мы встретимся в “Утке”, выпьем по одной рюмке каждый и отправимся восвояси. Мы уберемся из Джоджорума до наступления темноты.

Они выбрались из кабинки, и Вандиен наблюдал, как Ки направилась к загону во дворе гостиницы за упряжкой. Он молча покачал головой. Рустеры. Он никогда не думал, что увидит, как Ки покидает город без груза для доставки и с оплаченной комнатой в гостинице, в которой она не спала. Он снова зашагал по пыльным улицам к рынку.

Они прибыли только этим утром и должны были уехать до наступления темноты. Жаль. Джоджорум знавал лучшие дни, но каким бы заброшенным он ни был, из его углов выглядывало старое великолепие и дразнило любопытство Вандиена. Повозка Ки вкатилась в город через высоченную арку, линии которой были слегка затуманены множеством прилепившихся к ней гнезд ласточек. Высокие желтые колеса повозки Ромни плавно катились по брусчатке, которую предусмотрительно уложил какой-то древний правитель. Пыль окутывала улицу и заглушала стук копыт упряжки. Из щелей между дорожным покрытием и фасадами зданий прорастали сорняки и травы. Высокие каменные здания, украшенные фресками с лицами забытых героев, казались меньше из-за домов из глинобитного кирпича, которые теснились между ними, напоминая Вандиену гнезда ласточек. Три из пяти фонтанов, мимо которых они прошли, были потрескавшимися и пересохшими, но у четвертого люди набирали воду, а у пятого полоскали белье под бдительными взглядами семи мраморных водяных духов, которые услужливо извергали чистую воду для полоскания. Последний фонтан был установлен в древнем внутреннем дворе. Мертвые арфовые деревья были безмолвны перед рухнувшим особняком. Джоджорум был меланхоличным городом, который пережил свои дни радостей и теперь предавался распущенности.

Вандиен побрел обратно к киоскам с одеждой.

- Значит, вы вернулись за жилетом? - спросила хозяйка. В его глазах мелькнул озорной огонек.

- У вас есть такой же, но меньше? Чтобы подошел подруге, которая была со мной раньше?

Но его шутливый замысел потерпел неудачу, потому что у нее не было ничего достаточно яркого, чтобы удовлетворить его. Во второй раз за день он с сожалением покачал головой торговке и вышел из ее лавки. Он прогуливался по рынку, наслаждаясь шумом и суетой. Долгие спокойные дни последнего рейса изрядно измотали его живой дух. Теперь здесь были люди, новые вещи, которые можно было увидеть и купить, и горсть серебра в его кошельке. Он купил ярко-желтый шарф, чтобы повязать его на шее, и упаковку сушеных фруктов с пряностями, чтобы грызть их, переходя от одного прилавка к другому.

- Удовольствие за монеты? - спросила его молодая женщина в розовом. Он вежливо улыбнулся ей и медленно покачал головой. И побрел дальше.

В т’черианском ларьке он купил и проглотил крошечные зеленоватые лепешки из растительного хлеба. Его внимание привлекла желтая ленточка для Ки и баночка мягкого мыла с ароматом клевера. Затем его соблазнил новый кожаный мешочек, перевязанный красно-синими ремешками. Но после этой последней покупки у него осталось всего несколько медяков, которые можно было положить в новый мешочек, и поэтому он знал, что его покупки закончены. Медленными шагами он направился обратно к таверне.

- Удовольствие за монеты? - Та же девушка или ее сестра в таком же розовом одеянии. Вандиен снова вежливо покачал головой и попытался пройти мимо нее. Но она преградила ему путь, подойдя так близко, что он почувствовал пряный аромат ее дыхания. - Удовольствие за удовольствие? - предложила она ему более мягким голосом.

Вандиен приподнял брови, глядя на нее. Он не был уродливым мужчиной, хотя многие смотрели дважды на длинный шрам, который образовывал тонкий шов посередине его лица. Он знал силу своих темных глаз и очаровательной улыбки и был не прочь использовать их в своих интересах. Но подобное неожиданное предложение столь лестного характера было за пределами его опыта. Его юношеская часть ликовала.

- Я дурак, - признался он ей. - Или сумасшедший. Возможно, я просто доволен своей нынешней удачей и не рискну ее менять. Но я благодарен тебе за то, что ты подумала обо мне. - С сожалением покачав головой, как будто он сам не мог поверить, что отказывает ей, он прошел мимо нее. Игла боли пронзила его бедро. Даже когда боль пронзила его позвоночник, он не нашел силы закричать. Он сделал два шага и упал.

- Мой брат! - истерически воскликнула женщина. - У него очередной приступ! Пожалуйста, кто-нибудь, помогите нам!

Вандиен лежал в пыли, тупо глядя на мельтешение ног вокруг него. Пыль попадала ему в глаза, он вдыхал пыльный воздух, но не мог ни моргнуть, ни чихнуть. Он мог слышать, как женщина разглагольствовала о своем бедном брате и умоляла о помощи. Ее нежный голос теперь был таким резким, что с его помощью можно было содрать чешую с рыбы. Вандиен не удивился, когда кто-то наконец решил помочь ей. Это было проще, чем слушать ее.

Его мысли должны были мчаться вскачь, когда его подняли на ноги и обняли за плечи женщина и ее благодетель. Но он почувствовал себя странно спокойным, скорее наблюдателем, чем участником этой странной игры. Женщина жила через несколько улиц и вверх по лестнице. Его скорее возмущало то, как его тащили вверх по ступеням, не думая о его голенях и лодыжках, которые ударялись о каждую ступеньку. Было неприятно плюхнуться на заляпанный диван и быть укрытым грязным одеялом, и оскорбительно слушать, как благодетель с шумом забирает свою награду. Он не видел, потому что они положили его лицом к стене, и он не мог пошевелиться. Из его глаз потекли слезы, смывая пыль, от которой он не мог отмахнуться. Еще больше раздражало то, что он не мог закрыть глаза и уснуть, чего ему так хотелось. Он уставился на потрескавшуюся каменную кладку стены перед собой и, наконец, погрузился в сон с открытыми глазами или в бессознательное состояние, очень похожее на это.

Ки уставилась в свою чашу. В ней оставалось не более двух глотков розового. После этого ей придется принять решение. Она могла вывезти свой фургон из города, полагаясь на то, что Вандиен догадается, что она отправилась на север, обратно к своим обычным торговым маршрутам. Или она могла оставить для него определенное сообщение у хозяина таверны. Или она могла бы отвести свой фургон обратно на постоялый двор и провести ночь в гостинице, надеясь на удачу, что ее фургон не сожгут ночью. Или она могла бы прогуляться по вечерним улицам, выкрикивая имя Вандиена на каждом углу.

Она залпом допила Цинмет и подняла чашу, чтобы ей налили еще. Она подождет его еще немного. Она выпьет еще один бокал, и если к тому времени его здесь не будет, она решит, что делать. Она смотрела, как мальчик из таверны наливает пряный ликер в ее чашу. Это был ее пятый бокал. Пусть Вандиен придет и обнаружит, что она может быть такой же импульсивно-безрассудной, как и он. Она могла доверять своей удаче так же, как он всегда доверял своей. Но в этом-то и заключалась беда его проклятой удачи. Она всегда была хороша, смягчая его падения, так что он так и не усвоил урок-другой осторожности. И пунктуальности тоже.

Она удивленно вскинула голову от дребезжащего звука. Мальчики-прислужники опускали оконные решетки. Один мальчик обходил столы с подносом, полным маленьких свечей на глиняных тарелочках. Он зажег одну для Ки и осторожно поставил перед ней. Ки с любопытством уставилась на него, потому что он не был обычным пареньком из таверны. Как правило, это были прочные маленькие ребята, которых выбирали за их крепкие тела и выносливые маленькие ножки, которые могли бегать взад-вперед по подвалу весь вечер. Но этот паренек был стройным и хрупким, казалось, он нервничал и боялся даже свечей, которые зажигал. Его серые глаза слабо светились в полумраке таверны. Его волосы были светлыми, как лунный свет, как и брови и ресницы, которые выделялись на фоне его смуглой кожи. Несмотря на его цвет кожи, синяки от жестких пальцев были заметны на его маленьких запястьях и тонких руках. Мальчик поймал ее пристальный взгляд, и в его испуганных глазах читалось почти обвинение. Ки подняла свою чашу и осушила половину крепкого Цинмета, чтобы смыть этот взгляд. Где ребенок научился такой огромной настороженности?

Но когда Ки поставила свою чашу, мальчик стоял прямо перед ней, крошечное пламя свечи плясало, отражаясь в его глазах. Он испуганно огляделся по сторонам, прежде чем заговорить. Слова звучали так же тщательно подобранными, как у актера.

- Ты ждешь человека с такой отметкой? - он провел тонким пальцем по своему лицу, начиная между глаз и проводя вдоль носа до подбородка.

- Возможно, - осторожно парировала Ки. Ее рука потянулась к кошельку с монетами, но он не последовал за ней взглядом. Ее ответ оставил его в нерешительности. Он снова огляделся, словно ища у кого-то поддержки, но никого там не обнаружил. Когда он снова посмотрел на нее, в его глазах была паника.

- У меня есть друг, отмеченный таким образом, - поспешно призналась Ки.

Мальчик громко вздохнул с облегчением. Он облизал губы и продолжил свою роль.

- Тогда у меня для тебя сообщение. У него были небольшие неприятности. Он послал человека в таверну, чтобы найти тебя, но тот не смог остаться. Я не знаю почему, но Рустеры выставили его за Врата. Он ждет тебя там.

Ки недоверчиво покачала головой. Но это должно было быть правдой. Это объяснило бы, почему его лошадь больше не была привязана перед таверной. Будь проклята его импульсивность! Ей было интересно, что он сказал и кому. Она надеялась, что они не причинили ему вреда.

Она допила остатки своего Цинмета и позвенела монеткой на столе для мальчика. Он посмотрел на нее, но не двинулся с места. Вздохнув, она добавила еще одну. Даже чаевые в этом городе были выше, чем она могла себе позволить.

- Возьми! - сказала она ему немного раздраженно, и он медленно поднял монетки. Она быстро поднялась, но у нее закружилась голова. Черт, и черт, и черт. Вот что бывает, когда они оба становятся импульсивными в один и тот же день, укоряла она себя. Она боялась того, что может обнаружить. Вандиен дал бы отпор. Она знала, что он это сделает. Но его рапира, которая делала его равным многим более высоким и крепким мужчинам, висела на крюке внутри ее фургона. Ки видела брурджанцев, которых город держал в качестве рустеров. Это были громоздкие, сварливые существа, их лица были покрыты темной шерстью. Копыта своих лошадей они красили в красный цвет. Ки успела дойти до двери, прежде чем опомнилась.

- Какие Врата? - крикнула она мальчику-слуге.

С пораженным видом он поспешил к ней. Он указал на улицу и сообщил ей количество поворотов.

- Они называются Вратами Лимбрета, - закончил он тихим голосом. Затем, словно произнося семейный девиз, он добавил: - Если ты поищешь это там, где я тебе говорю, ты их найдешь. Но ты должна искать.

- Я найду. - Ки потянулась потрепать его по волосам, но он отшатнулся так резко, что у нее сжалось сердце. Он бросился прочь от нее. У нее возникло искушение пойти за ним. Но он, скорее всего, связан службой, и выкупить его будет делом долгим, требующим присутствия его родителей и долгих переговоров с хозяином таверны. Она будет помнить о нем, пообещала она себе, и, возможно, что-нибудь предпримет после того, как найдет Вандиена. Она задумалась, сильно ли ему навредили Рустеры, и ускорила шаг.

Прохладный ночной воздух успокаивал кожу и глаза, заставляя чувствовать себя увереннее, но он не мог унять ее тревоги. Она заставила себя двигаться медленно и уверенно. У нее не было желания привлекать к себе внимание каких-либо прохожих. На незнакомых улицах было уже совсем темно. По крайней мере, от Цинмета у нее не так раскалывалась голова, как от вина. Он легко парил над ее плечами.

Ки подошла к самой стенке своего фургона, прежде чем увидела его. Она поворчала на темноту и ощупью забралась на сиденье. Внутри фургона она ощупью пробиралась по знакомому пространству, пока не нашла свой фонарь. Бессмысленно вести серых в такой темноте. Ей придется идти перед ними со светом, по крайней мере, до тех пор, пока она не доберется до Врат.

Дружелюбный Сигмунд ткнулся в нее носом в знак приветствия. Она ласково хлопнула огромного серого коня по плечу. Но угрюмый Сигурд отвернул голову в сторону и пошевелил косматыми ногами в пыли. Он не считал за удовольствие оставаться в упряжи, пока его хозяйка прохлаждается. Когда она окликнула их, оба с готовностью впряглись в упряжь, следуя за ней по пятам, как огромные собаки. Фургон тяжело потащился за ними, звуки его движения были приглушены пылью.

Ночной город ускользал от ее глаз. Каждый знакомый ориентир находился за пределами круга ее фонарей. Она двигалась по безымянным улицам того, что могло быть любым городом, слыша только скрип и звяканье повозки. Она считала перекрестки, молясь, чтобы не перепутать улицы с переулками. Если она хоть раз свернет не туда, все указания мальчика окажутся бесполезными. По крайней мере, улицы были хорошо вымощены. По обе стороны от них высились приземистые дома из глинобитного кирпича. Большинство из них были темными. То тут, то там из маленьких окон или через потертые дверные щели просачивался тусклый свет свечи, но этого было недостаточно, чтобы осветить улицы. Ки шла в своем собственном маленьком круге света.

Она сделала последний поворот в своих инструкциях. Теперь, если мальчик дал их правильно, и если она точно следовала им, Врата должны быть прямо перед ней. Ки медленно шла вперед, сопротивляясь желанию идти в ногу со своим колотящимся сердцем. С ним все будет в порядке. Если он был достаточно жив, чтобы послать гонца с указаниями, значит, он не сильно ранен, а может, и вовсе не ранен. Она слегка вздрогнула, вспомнив брурджанского рустера, которого мельком видела ранее. На нем была черная кожаная сбруя с ненавистной эмблемой в виде горящего колеса. Она могла бы сшить из его тела двух Вандиенов, и у нее еще остался бы материал. Она надеялась, что он не встретил того самого. Перед ней внезапно возникли городские стены. Ки выругалась. Врат не было. Под парапетом была сплошная чернота, а над ним - чернота со звездами. Она пропустила Врата. Ей придется вернуться. Она могла бы пойти вдоль стены и надеяться, что так найдет Врата, но в каком направлении? Если она выберет неправильное направление, то может пройти несколько часов, прежде чем она узнает об этом, и тогда ей придется проделать обратный путь. Черт бы побрал этого мужчину! Ему хотелось, чтобы она была более импульсивной, не так ли? Что ж, если она последует своим импульсам, когда найдет его, у него неделю будет звенеть в ушах.

Ки успокоилась и выровняла дыхание. Как раз в тот момент, когда она остановила серых, чтобы решить, в какую сторону идти, ее глаза уловили проблеск красноватого света. Она повернулась туда и ничего не увидела. Но на этот раз ее внимание привлек свет из противоположного угла. Озадаченная, она обернулась медленнее. Там были Врата.

Ее сердце ухнуло куда-то в живот. Какая-то хитрость проекции стены, или Цинмет, скрыли их от ее глаз. Теперь прямоугольник света факелов становился больше, когда она вела к нему своих лошадей. Но когда она подошла ближе, то увидела, что Врата Лимбрета не были освещены никакими факелами, которые она могла видеть. Фонарь Ки даже не освещал их; скорее, его свет отражался обратно к ней, как будто не мог проникнуть сквозь камень, обрамляющий Врата. Там не было опускной решетки, вообще никакого барьера для входа или выхода, насколько она могла видеть. Они были больше, чем Северные Врата, через которые они с Вандиеном вошли. Она удивлялась, как могла их не заметить. Смутное беспокойство по поводу этих Врат зародилось у нее в животе; она крепко зажмурилась на долгое мгновение, а затем медленно открыла глаза. Проклятый Цинмет. Никто из охранников не прислонялся к стене, но один наблюдатель присел на корточки в центре Врат, преграждая ей путь.

Мужчина или женщина, Ки не могла сказать; это не была даже знакомая ей раса. Потрепанная одежда, в которую он был завернут, могла быть белой, серой или бледно-голубой. Красное свечение Врат сбивало с толку ее глаза, создавая очертания теней, а тени - очертания фигур. Хранитель уставился на нее, не говоря ни слова. Скрытые глаза сверлили ее, несмотря на невидимое лицо.

- Это и есть Врата Лимбрета? - язык Ки заплетался, и даже для нее вопрос прозвучал бессмысленно.

- Если ты пришла искать их, тогда ты знаешь, что да, - голос был глубоким, как гул самой земли. Формулировка была такой же необычной, как и слова мальчика из таверны. По какой-то причине Ки почувствовала себя уязвленной из-за них.

- Что ж, я пришла искать их, потому что намерена пройти через них. Ты собираешься двигаться или посмотришь на дно моего фургона?

- Ты Ки, возчица из Ромни?

Она напряглась. Ей не понравилась идея называть имена у полуночных врат, особенно когда он назвал ее ромнийкой. Были ли за Вратами Рустеры? Но он назвал ее Ки, так что, возможно, это Вандиен так вольно обращался с ее именем.

- Я, - отрезала она, внезапно почувствовав себя безрассудной.

- Мы ожидали тебя. Все готово для твоего прохождения через Врата. Входи медленно.

Ки нахмурилась. Каждый мускул в ее теле напрягся, когда она увидела, как его трехпалая рука подает кому-то сигнал. Рустерам или Вандиену? Слишком поздно убегать, если это были Рустеры. Обостренное сознание боролось с выпивкой, когда она вела свою упряжку под сияющей красным перемычкой. Красный свет, казалось, светит через туман. На мгновение она заметила еще одну фигуру во Вратах. Высокая женщина в бледно-зеленом одеянии, ее глаза опухли от слез. Ки подумала, что она дрожала от страха, когда, спотыкаясь, шла вперед, но это могло быть игрой колеблющегося красного света. Она видела ее всего одно мгновение, но ее сходство с мальчиком в таверне было огромным. Те же светлые волосы струились по ее плечам, и у нее были те же хрупкие кости и кожа. Так что, возможно, кто-то действительно заботился о мальчике. Ки надеялась на это. У Ки закружилась голова, и ей показалось, что она плывет вперед сквозь густую теплую воду. Цинмет, подумала она, полуприкрыв глаза и упрямо шагая дальше. Больше никогда. Это прошло в одно мгновение, и она открыла глаза в ночи за Вратами. Воздух изменился. Даже лошади встряхнули головами с развевающимися гривами и одобрительно фыркнули. Воздух окутал их всех теплой волной с легким оттенком прохлады, успокаивающей усталые глаза. Ки почувствовала благоухание ночных цветов и теплые ароматы мха, которыми дышат леса в полдень. Как все это отличалось от пыльного, каменистого города!

- Вандиен? - вопросительно позвала она. Она высоко подняла фонарь. Его свет коснулся стройных серых стволов деревьев. Деревья? Северные Врата вели в город с бесплодной равнины, поросшей желтой травой. Но она забыла, как стар Джоджорум. Разве она не слышала, что когда-то он славился своими садами? Возможно, это были они, за которыми долго не ухаживали и которые вернулись к своему господству. По крайней мере, дорога оставалась хорошей. Мох мягкими языками стелился по ней, но она была ровной и прямой, не прогибалась и не покосилась от старости. Ее фургон бесшумно катился позади нее, стук копыт ее упряжки теперь смягчался мхом. В воздухе чувствовались влажность и покой. Сама ночь вокруг нее казалась менее темной.

Так где же, черт возьми, был Вандиен? Даже если бы он лежал без чувств у дороги, его лошадь должна была заржать ее упряжке. Если они оставили ему его лошадь.

- Эй! - серые остановились. - Вандиен! - Ее взволнованный голос прозвучал пронзительно в дружелюбной ночи, приглушенный тишиной. Она обошла свой фургон и вернулась к Вратам. Возможно, Хранитель мог бы рассказать ей что-нибудь о Вандиене.

Врата были огненным прямоугольником на фоне темноты, их яркость заслоняла все остальное. Ки почувствовала, как у нее слезятся глаза, когда она смотрела на них, и, наконец, была вынуждена отвести взгляд.

- Хранитель! - крикнула она. - Человек, который сказал тебе следить за мной, где он? - Она рискнула взглянуть на светящиеся Врата. Страж был темнее, сгрудившись в центре.

- Иди по дороге, - его голос был слабее, чем объяснялось расстоянием. - Просто иди по дороге в сторону огней на горизонте.

Ки снова отвела взгляд от Хранителя и Врат. Со стороны города они казались не такими яркими. Она сосредоточила взгляд на черной земле, позволяя глазам привыкнуть к темноте. Ее собственный маленький фонарь казался тусклым после Врат. Когда она посмотрела вниз, чтобы проверить глаза, то увидела следы единственной лошади, отпечатки ее копыт врезались в мох и были почти скрыты тяжелыми следами ее тяжеловозов. Ки вернулась к своим лошадям и медленно пошла по дороге. На самой дороге не было никаких указателей, но кое-где виднелись следы, которые прорезали мох прямо до черной поверхности дороги. Лошадь была нагружена всадником, и всадник спешил. Что ж, по крайней мере, он проявил столько здравого смысла. Она была рада, что он убрался из города, прежде чем дождаться ее. Чем дальше они были от Врат, тем меньше вероятность, что их побеспокоят Рустеры. Она почувствовала облегчение от того, что он был достаточно здоров, чтобы ездить верхом, и досаду оттого, что она так волновалась.

Она кликнула свою упряжку, и они снова двинулись за ней. Если бы не Вандиен, о котором она беспокоилась, это была бы приятная прогулка по тихой ночной дороге. Мягкий мох, устилавший дорогу, приятно касался ее ног. Прохладный ветерок ласкал ее лицо. Она качнула фонарь, отбрасывая свет вперед, чтобы осветить следы копыт, по которым следовала.

Ки остановилась. После секундного колебания она погасила фонарь. Она была права. Вдали от удушающих городских стен и его темных старых зданий ночь стала более дружелюбным местом. Было достаточно света, чтобы что-то видеть, хотя небо затянули тучи. Достаточно, чтобы ехать? Она пожала плечами и остановила упряжку, чтобы взобраться на козлы. Она взяла поводья и хлопнула ими по широким серым спинам.

Дорога бежала прямо перед ними, прорезая лес чисто, как нож. Мох, покрывавший дорогу, казалось, отливал серебром, превращая ее в длинную ленту, которая убегала от Ки, вдалеке превращаясь в нитку. Исчезли знакомые рывки и тряски на выбоинах и изрытом дорожном полотне. Фургон двинулся дальше почти в тишине, плавно, как корабль, рассекающий воду.

Лес заключил ее в свои объятия. Дружелюбные ночные деревья склонились над ее дорогой, почти образуя арку. Их украшали светящиеся белые цветы, наполняя темноту сладким неуловимым ароматом. Через определенные промежутки времени лес отступал от дороги, открывая Ки вид на пастбище с небольшим домиком за ним или просто участок дикого луга. Некоторые пастбища, казалось, были вспаханы и на них росли зерновые. В домиках не горел свет.

Дважды Ки останавливалась и проверяла дорогу, чтобы обнаружить, что следы копыт все еще ведут ее дальше. Каждый раз какой-то небольшой дискомфорт терзал ее разум, но сияние Цинмета прогоняло его прочь. Если она глубоко вдыхала ночной воздух, то все еще ощущала его пряный вкус. На мгновение она лениво пожалела, что не догадалась захватить немного с собой. Но затем она удовлетворилась прохладным ночным воздухом. В ней постепенно росла уверенность. Если Вандиен проехал так далеко, он, скорее всего, вообще не пострадал. Возможно, они только встряхнули его; или, возможно, его бойкий язык помог ему избежать неприятностей. Если это был его случай, что казалось ей все более и более вероятным, то он ушел вперед, чтобы найти подходящее место для стоянки фургона. Она могла наткнуться на него в любой момент.

Или, и она нахмурилась в удивленной терпимости, он доверился своему сообщению, которое должно привести ее за ним, и поскакал вперед. Он делал это достаточно часто, когда тяжеловесное движение ее медленно катящегося фургона становилось невыносимым для его недолгого терпения. Нередко он уезжал на день или на неделю, когда его одолевала потребность исследовать окрестности в одиночестве. Ки это не возмущало. Она бывала рада отдохнуть от его острого языка и беспокойной натуры.

Она позволила себе погрузиться в сон наяву. Фургон катился сквозь ночь. Ки плыла сквозь сон на сладком ветру, приправленном дыханием цветов и Цинметом. Широкие пастбища, которые внезапно переходили в лесные прогалины, светились темно-зеленым. Небо за пеленой облаков сияло, как опал сквозь дымку на горизонте.

Ки потеряла всякое представление о времени. Может быть, сияние впереди - это рассвет? Нет, это не было похоже на рассвет. Не было ни затихающего ожидания, ни последних криков ночных птиц. Был только покой установившейся ночи. Но на дальнем горизонте виднелось какое-то свечение. Свечение было мягким и ровным, испещренным то тут, то там синими, зелеными и красными точками. Ки потерла глаза, размышляя, не являются ли эти крапинки всего лишь усталостью. Они оставались над вершинами холмов, ровные и неподвижные. Ее отвлек от них удаляющийся топот каких-то маленьких копытных животных.

Она выпрямилась на сиденье фургона и слегка тряхнула вожжами. Но через мгновение снова обмякла. Гармония ночи притягивала и успокаивала ее. Это было похоже на погружение в сон между мягкими теплыми одеялами после принятия ванны. Она не могла сопротивляться этому. “Я слишком много выпила”, - упрекнула она себя, но теперь ни о чем не жалела. Ее тревоги за Вандиена улеглись, как цыплята, отправившиеся на насест. Покой чистой открытой местности овладел ее измученным телом и душой. Ночь впиталась в нее. Древние мучительные воспоминания улеглись внутри нее, и сладость тех времен пришла к ней вместо горечи. Частички себя, которые она считала давно умершими, ворочались во сне и бормотали обещания когда-нибудь пробудиться вновь. Ее мысли мягко коснулись Вандиена, и она внезапно почувствовала боль от того, что так редко говорила с ним о том, что так часто чувствовала. В порыве сентиментальности она дала обещание все изменить. “С этого момента, - торжественно пообещала она ему, - я не буду отставать от тебя в выпивке. Теперь я понимаю, почему ты это делаешь”.

Далеко впереди виднелось извилистое серебро речушки, пересекавшей дорогу. Там виднелись темные очертания моста, созданного с мастерством, превосходящим все, что Ки когда-либо видела, и восторг от этого вида не иссякал по мере ее приближения, а только увеличивался. Он экстравагантно изгибался, необычайно величественный для переправы через такой маленький ручей, украшенный витыми перилами. Ки могла представить, что какое-то существо потратило всю свою жизнь на создание этого моста, чтобы выразить в твердой форме радость, которую оно испытывало от земли и воды.

Она уже решила остановиться у моста на остаток ночи, но проехала по нему исключительно ради удовольствия ощутить, как хорошо фургон это перенес. На дальней стороне моста она вывела свою упряжку с серебристой дороги на темный мягкий газон. Даже в темноте ее пальцы, казалось, порхали над пряжками сбруи, с легкостью выполняя то, что обычно было последним испытанием дня. Сигмунд расхаживал с достоинством, принюхиваясь к молодой траве. Сигурд тяжело опустился на колени и перекатился со всей самоуверенностью жеребенка.

Ки улыбнулась его глупости и поборола искушение присоединиться к нему. Вместо этого она села рядом с фургоном на мягкий дерн и прислонилась спиной к колесу. Внутри себя она не чувствовала потребности в огне или в тепле своих спальных шкур. Она осторожно провела руками по земле рядом с собой. Низкорослые растения с мягкими листьями росли густо и изобиловали круглыми пухлыми ягодами. Она сорвала одну и подняла ее к темному небу. Они были черными, но при свете дня могли оказаться фиолетовыми или синими. Она набрала горсть плодов в траве рядом с собой и набила ими рот. Они были сладкими и сочными и такими теплыми, как будто их только что покинуло послеполуденное солнце.

Она не могла припомнить времени, когда ей было так комфортно без особых усилий. Она встала и подошла к берегу ручья. Присев на мшистый берег, она наклонилась лицом к воде, чтобы сделать несколько долгих глотков. Вода не утратила своего серебристого оттенка, даже если смотреть на нее с расстояния всего в несколько дюймов. Жидкость была холодной и тяжелой; она почувствовала, как она скользнула по горлу и растеклась по ней, как живая. Она подняла лицо и увидела, как несколько капель упали с ее подбородка на движущуюся поверхность воды.

Она присела на корточки, а затем вытянулась на спине, по телу пробежал приятный холодок. Она почувствовала, что ее сердце забилось медленнее. Воды ручья струились сквозь нее, распространяя по всему телу восхитительную прохладу. Жидкость текла сквозь нее, тяжелая, серебристая, плотная, как ртуть. Ки никогда еще так не осознавала свое собственное тело, не следила так внимательно за течением крови в венах. Она огляделась вокруг, любуясь красотой ночи. Это наполнило ее страстным желанием остаться здесь, у моста и серебристой воды.

- Вандиен? - тихо спросила она его. - Почему ты пропустил такое место для остановки? Я не хочу вставать и гнаться за тобой по дороге сегодня ночью. Я хочу отдохнуть здесь. И я думаю, что так и сделаю, мой друг. Ты говоришь, что у меня никогда не бывает импульсивных поступков. Что ж, вот мой третий по счету за сегодня. Как ты мне так часто предлагал, я буду действовать в соответствии с этим.

Ки откинулась на траву.

- Давай, дорогой. Уже совсем стемнело, и луна светит над Башней Герольда. Это все, что я обещала твоему другу.

Вандиен почувствовал на себе чьи-то руки. Его перевернули на спину. Он тупо уставился на женщину, которая склонилась над ним, пытаясь привести его в сидячее положение. Он не помнил ее. Он ничего этого не помнил. Он потер свое странно покалывающее лицо сонными руками. И действительно вспомнил. Он спустил ноги на пол и сел так внезапно, что женщина потеряла равновесие и тяжело осела. Он уставился на нее широко раскрытыми глазами.

- Что происходит? - Его язык ощущался во рту таким же разбухшим и грязным, как одеяла, на которых он сидел. Женщина облизнула свои полные губы и попыталась улыбнуться ему. Вандиен встал, поймал себя на том, что пошатнулся, а затем снова нащупал равновесие. Одна нога все еще оставалась онемевшей. Он схватился за бедро и помассировал его; оно ожило, отозвавшись покалывающей болью. Все его бедро с этой стороны было болезненным, за исключением мертвого пятна прямо посередине. Он осторожно дотронулся до него; под его пальцами нащупывалась засохшая кровь.

- Это всего лишь небольшой укол! - женщина перестала улыбаться и подняла руки, отступая перед ним, не собираясь защищаться, а только для того, чтобы отразить как можно больше ударов. - Твой друг сказал, что ты можешь оценить хорошую шутку. Это довольно распространенная шутка. Не трать на меня свое время! Свадьба все еще будет ждать тебя, еще не так поздно. Если, конечно, ты поторопишься.

- В твоих словах нет ни капли здравого смысла, - прорычал Вандиен.

Она начала хныкать.

- Ну, ты знаешь. Другой ученик, Джори, он заплатил мне за это. Сказал, что ты сделал то же самое с другом менее трех лун назад. Всего лишь небольшой укол дурманящей травы, и жених немного опаздывает на свадьбу. Это была просто шутка! - выкрикнула она под его убийственным взглядом.

- Не с тем человеком. Я похож на ученика или жениха?

Она дрожала и обвиняла одновременно.

- Ну, ты носишь ястреба, и у тебя есть шрам. О, мне вечно так везет! Послушай, не злись! Если тебе не суждено провести брачную ночь, оставайся здесь, и я заставлю тебя думать, что она у тебя была. Только не бей меня и не разбивай мои вещи! Пожалуйста! - Хлынули слезы, обнажая ребенка, и Вандиен почувствовал себя обезоруженым.

- Все в порядке, - заверил он ее, отступая. - Это была просто ошибка. Не делай больше ничего подобного, черт возьми. Разве ты не задумывалась, что за человек подставил тебя под удар чужого гнева?

- Он дал мне в три раза больше, чем я просила, - сказала она, защищаясь, и Вандиен увидел, что это бесполезно.

- Я ухожу, - ответил он, в чем не было никакой необходимости. Он, прихрамывая, вышел из комнаты, его нога все еще странно сгибалась всякий раз, когда он переносил на нее вес.

Темная лестница была испытанием, с которым он едва справился. Внизу он остановился, чтобы перевести дыхание и сориентироваться. В голове у него был туман, как у пьяницы. Он найдет дорогу обратно на рынок, а затем в таверну. Ки будет раздражена тем, что так долго ждала его; пока он не расскажет свою историю. Тогда она позабавится. Ни одно из этих чувств ему не нравилось.

В темноте фыркнула лошадь. Вандиен замер, давая глазам привыкнуть. Его лошадь. Все еще оседланная и привязанная к кусту возле этого захудалого здания.

Он попытался разобраться в этом. Кто-то допустил очень серьезную ошибку в его идентификации. Маловероятно. Ки устроила это как розыгрыш, в комплекте с ожерельем из ястреба? Более вероятно, что Ки наняла бы убийцу. Итак. У тебя в голове помутилось, и в темноте ты не найдешь ответов. Доставь себя в таверну.

Он с трудом взобрался в седло. Ему пришлось ухватиться за колено поврежденной ноги, чтобы поставить ее как следует. Как только он справился, он понял, что так было явно лучше, чем идти пешком. Ки выбрала это животное для него. Оно было выше и уродливее, чем то, которое выбрал бы он. Но она заверила его, что, как только она закончит с конем, он сможет обменять животное на все, что пожелает. Вандиен был настроен скептически. Но теперь, когда она вывела из него глистов, а ее смесь масла и трав улучшила его окрас, это был вполне приличный скакун. Ему просто повезло, что его не украли, пока он был привязан там. Это была еще одна вещь, которую Ки никогда бы не сделала: она бы никогда не оставила ценное животное и седло стоять в темноте. Нет, это была не Ки.

Ее фургона не было под вывеской “Довольная утка”, как и ее самой внутри. Проклиная странный поворот судьбы, Вандиен доковылял до стола и сел подумать. Он позволил Элис смыть густой привкус у него во рту и сел, потирая покалывающую ногу. Мертвое пятно в центре бедра все еще беспокоило его. Он не смог удержаться и постучал по нему пальцем. Ничего. Его палец нащупывал контур маленькой ранки, но бедро об этом не знало. Он задавался вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем это пройдет.

Смуглый и угрюмый мальчик принес Вандиену его Элис. Вандиен поднял монету, чтобы расплатиться с ним, но не разжал хватки. Мальчик сердито посмотрел на него.

- Мне нужно задать тебе вопрос. Я ищу женщину, немного ниже меня ростом, с зелеными глазами…

- Я знаю мужчину по имени Сидратхио; он может найти тебе любую женщину, какая тебе понравится, невысокую, высокую, такую, которая…

- Нет. - Вандиен прервал скучную скороговорку мальчика. - Я ищу определенную женщину; думаю, она была здесь раньше. Зеленые глаза, распущенные каштановые волосы, желтая блузка…

- В таверне было очень оживленно. Я мог увидеть ее и не заметить.

Рука Вандиена потянулась к кошельку с монетами, и взгляд мальчика метнулся туда. Вандиен положил на стол деньги за Элис, а сверху вторую мелкую монету.

- Желтая блузка, синяя юбка и сапоги.

Монеты исчезли.

- Женщины Сидратхио оденутся как угодно, чтобы доставить тебе удовольствие, и владеют навыками, которые…

- Уходи! - с отвращением отмахнулся от него Вандиен. - Интересно, - тихо размышлял он про себя, - имеет ли возраст города какое-то отношение к тому, сколько в нем гнили. Или я выгляжу таким непристойным и обделенным?.. - Еще не договорив, Вандиен осознал, что все еще потирает ногу под столом. Он замолчал с горестным смешком.

Несмотря на утверждения мальчишки-слуги, в таверне было мало народу. Уже прошел час, когда можно было предаваться случайным посиделкам. На стульях сидели только решительные выпивохи и местные пьяницы. Вандиен поднял бокал, чтобы выпить еще Элис, и задумался, к какой группе он принадлежит. Он заставил свой затуманенный мозг думать. Если бы Ки не было здесь, или если бы она ушла, все сводилось бы к одному и тому же. Либо она ушла без него в приступе раздражения из-за его опоздания, либо ее выдворили из города. Куда она могла отправиться? Если ее выгнали, то, вероятно, к тем Вратам, которые были ближе всего, если ей позволили выбирать. Его разум отбросил мысль о том, что она в беде. Если бы она выбрала свое собственное направление, в какую сторону она пошла бы? Возможно, на юго-запад, где, по слухам, можно добыть специи и редкие породы дерева? На мгновение воображение Вандиена понеслось галопом по незнакомым дорогам в погоне за ней, через чужие пейзажи и города со странным народом и обычаями. Затем он обуздал свою фантазию и со вздохом понял, что она вернется на север, к своим обычным маршрутам, где она знала все причуды дорог, а купцы охотно нанимали ее. Так что ему лучше всего выехать через Северные Врата сегодня вечером. Если только ее не остановили и не вынудили пойти другой дорогой; если только она не была в опасности даже сейчас.

Вандиен тихо зарычал от досады. Его мальчик-слуга задумчиво уставился на него. Вандиен бросил на него сердитый взгляд. Если Ки была изгнана отсюда, то наверняка кто-то видел или слышал об этом. Его взгляд снова пробежался по столам. Никто из посетителей, похоже, не собирался делиться информацией. Сам трактирщик был агрессивным волосатым грубияном. Другой мальчик-слуга… возможно. Он уже целых пять минут полировал одно и то же место на столе, не сводя глаз с двери, а не с работы. Это был худощавый и бледный юноша, ссутулившийся словно в постоянном страхе. Вандиен подбросил мелкую монету и позволил ей со звоном упасть на стол. Мальчик не обернулся на звук. Это было настолько странное поведение для мальчика-слуги, что Вандиен подумал, не оглох ли он. Он поспешно допил остатки Элис и поднял стакан.

- Мальчик? - позвал он.

Мальчик вздрогнул и обернулся в тот же миг. Он подошел к столу Вандиена неохотно, как побитая собака. С каждой минутой Джоджорум нравился Вандиену все меньше и меньше.

- Я ищу подругу, - мягко начал Вандиен. Глаза мальчика расширились, зрачки наполнились чернотой. - Если ты не видел ее, скажи мне об этом. Я не буду сердиться. Она стройная, немного ниже меня ростом, с зелеными глазами и каштановыми волосами, одета в желтую блузку.

Мальчик уже в ужасе тряс головой, так что его прекрасные светлые волосы обрамляли лицо подобно ореолу. Его взгляд метнулся обратно к двери, но опасность исходила с другой стороны.

- Негодяй! Не качай головой, наполни его стакан! Он пришел сюда не для того, чтобы смотреть, как он стоит пустой, и я кормлю тебя не для того, чтобы отказывать посетителям. Займешься работой, или мне наброситься на тебя с кулаками?

Все тело мальчика дернулось от дурного предчувствия, по его лицу потекли слезы, как раз когда последовал обещанный удар. Раздался сильный удар плоти о плоть и громкий возглас удивления со стороны хозяина гостиницы. Умелые пальцы Вандиена сжали его мягкое белое запястье, пока плоть между ними не проступила красными выпуклостями.

- Избиения детей всегда отвлекают от удовольствия от выпивки. Ты не согласен? - Его тон был непринужденным, но пальцы Вандиена продолжали сжиматься, пока хозяин гостиницы не издал звук, наполовину ворчание, наполовину вздох согласия. Мальчик был бледен и привалился к столу, его потрясение от того, что его защищали, было почти таким же ошеломляющим, как удар.

Вандиен поднялся, не выпуская запястья хозяина гостиницы. Мужчина по-прежнему был на полголовы выше Вандиена, но Вандиен был крепок и гибок, как хлыст. На три вздоха глаза трактирщика встретились с его глазами. Затем они опустились под его черным взглядом и забегали по ножкам стола.

- Маленький змей всегда доставлял мне неприятности. Не позволяй его милой внешности ввести тебя в заблуждение. Я даю ему кровать, одежду для него; он отплачивает мне ложью и неприятностями.

Вандиен взял свой пустой стакан. Он поднес его к носу хозяина гостиницы.

- Хозяин, мой стакан пуст. Проследи, чтобы его снова наполнили. И принеси бокал красного вина для моего друга.

Хозяин гостиницы хотел зарычать на мальчика, но его остановили монеты в свободной руке Вандиена. Вандиен пинком выдвинул свободный стул и кивком пригласил мальчика сесть на него. Снова усевшись, он выпустил запястье хозяина, как будто это был кусок свежих потрохов. На мгновение мужчина замер, потирая ноющую плоть и глядя на Вандиена. Но Вандиен приветливо улыбнулся ему в ответ. Была поздняя ночь; никто из его постоянных посетителей не был готов или достаточно трезв, чтобы помочь ему. Чтобы вызвать городскую стражу в этот час, потребовалась бы большая взятка, чем был готов заплатить хозяин гостиницы. Он повернулся и зашагал обратно на кухню, стараясь не торопиться. Мгновение спустя у стола появился другой мальчик-слуга, наполнил бокал Вандиена и принес бокал красного вина. Он подобрал монеты Вандиена, а затем отошел подальше от стола.

- Прошу прощения, - тихо сказал он. Его губы задрожали, но он бросил взгляд на кухонную дверь и продолжил. - Мой хозяин приказал мне передать вам это. Если тебе нужен мальчик, за него нужно заплатить, как и за все остальное в этой таверне.

Вандиен одарил его спокойным взглядом и волчьей улыбкой.

- На самом деле, я вожделею твоего хозяина. Скажи ему, что я приглашаю его за мой столик, чтобы я мог заплатить ему столько, сколько он стоит.

Мальчик натянуто кивнул и поспешил прочь. Вандиен перевел взгляд на своего побледневшего спутника. Парень сидел на краешке стула, чуть не соскользнув с него.

- Сядь, - сказал ему Вандиен. - И выпей это. Возможно, это придаст тебе немного цвета. Теперь. До того, как нас прервали, мы разговаривали. Я говорил тебе, что ищу друга.

Глаза мальчика снова расширились, и Вандиен понял свою ошибку.

- Нет. Ничего подобного. Со мной путешествует женщина, ромнийка, с которой я должен был встретиться здесь. Но, похоже, она ушла без меня. У нее зеленые глаза и каштановые волосы…

Ребенок опустил голову на руки и начал тихо всхлипывать. Вандиен посмотрел на него, вздохнул и проглотил половину своего Элис.

- Что ж, возможно, мы сможем поговорить о моей подруге позже. Не расстраивайся сейчас. Послушай. Ты когда-нибудь слышал историю о женщине, которая добралась до Луны, следуя по сияющей тропинке через озеро? - Мальчик не пошевелился. Его рыдания стали лишь немного тише. Вандиен достал из сумки шнурок для рассказов. - Я покажу тебе. Смотри, вот луна… - Шнурок обернулся петлей и лег на его пальцы, образовав знак его народа, обозначающий луну. Вандиен начал тихо рассказывать свою историю самому себе. Прошло четыре истории. Голова мальчика все еще лежала на руках, но он огляделся, и Вандиен влил в него половину вина. Он казался спокойнее. Вандиен начал другую историю, но его голос срывался. Он постоянно терял место в ней. Нить рассказа запуталась в его пальцах. Он потеребил узел, пытаясь вспомнить, какую историю рассказывал. Он больше не чувствовал вкуса Элиса, который пил. Эта дурманящая трава действительно была сильнодействующей. Теперь не имело значения, онемело его бедро или нет. Он не почувствовал бы и дюжины мелких уколов. Он продолжал работать над узлом.

Он ударился лбом о стол. Резко выпрямившись, он заставил себя открыть свои наполненные песком глаза. Мальчик серьезно посмотрел на него через стол.

- Почему ты продолжаешь это делать? - осмелился спросить он.

- Либо слишком много выпил, либо недостаточно выспался, - невнятно сказал ему Вандиен. Он не мог сказать, услышал ли мальчик его ответ или нет. Его серые глаза вернулись к двери. - Теперь моя очередь спрашивать, - отважился Вандиен. - Кто должен скоро войти в эту дверь?

- Моя мать. - Голос мальчика стал ровным и унылым. В его глазах не было боли, когда он перевел их на Вандиена. - Это то, что она мне обещала. Синяя женщина сказала, что если я скажу ей пройти через Врата, моя мать сможет войти и найти меня. Что я и сделал. Она искала тебя, и я отправил ее через Врата. Мне очень жаль.

- Что?

Рассказ доходил медленно, урывками. Вандиен почувствовал, как его челюсти сжались. Он заставил себя кивнуть и попытался скрыть от мальчика свои страхи. Описание мальчика сделало синюю женщину Заклинательницей Ветров. Ки была отправлена через Врата хитростью. Куда? К Рустерам? К магии Заклинательницы Ветров? Или просто на смерть в темноте?

- Расскажи мне еще раз о Вратах, - попросил Вандиен. - Почему ты просто не убежал домой к своей матери?

- Хранитель не позволил мне. И моя мать тоже не смогла пройти через Врата. Я однажды попытался. Однажды я улизнул отсюда и побежал к Вратам Лимбрета. Моя мать увидела меня и побежала навстречу. Но мы не смогли пройти. Мы даже не смогли войти в Врата. Затем появился ужасный свет, и моя мать велела мне убегать, возвращаться в убежище.

Вандиен выпрямился, в его голове завыли тревожные сигналы. Это не было ни ночным ритуалом ожидания его матери, ни вопросом о том, что Рустеры не пускают его мать в город. Сонливость улетучилась, и в его глазах промелькнули нотки трезвости.

- Моя мать даже предложила обменять себя на меня. Она сказала Хранителю, что войдет во Врата, если он позволит мне выйти. Чтобы сохранить равновесие. Но Хранитель ей не позволил. Он боялся, что люди по эту сторону поверят словам моей матери. Они не обращают внимания на такого, как я.

- Что она могла сказать нам такого, что так расстроило бы Хранителя?

Ребенок наклонился вперед, как будто чтобы прошептать великую тайну.

- Драгоценности Лимбрета предназначены не для этого мира. Только для нашего. Никто из вашего рода не может захватить Драгоценности и принести их сюда как сокровище. Для твоего рода Драгоценности - это сокровище.

- Такие, как я, захватывают Драгоценности? - Вандиен отчаянно желал, чтобы его голова не была так забита Элис и наркотическим дротиком. - Там, куда послали Ки?

- Нет! Нет, их захватывают Драгоценности, - сказал мальчик, словно пересказывая хорошо известную историю. - У них нет меры. Они не наслаждаются покоем и откровенностью Драгоценностей. Лимбрет улыбается им, и Драгоценности захватывают их. Но для них это не неприятно. Затем они вдохновляются на какую-то великую работу. Это может быть изделия из металла или работа в камне. Возможно, это создание песен о далеких местах, которых Лимбрет никогда не видел. Их работа доставляет радость Лимбрету. Но те, кто прикасается к Драгоценностям Лимбрета, никогда не возвращаются по эту сторону Врат.

Вандиен потряс головой, словно прочищая уши от воды. Он взял пустой кубок из-под Элис, а затем со стуком поставил его обратно на стол. Его разум был достаточно затуманен. Он послушал, а теперь нужно было действовать.

Внезапный порыв прохладного ночного воздуха ворвался в таверну. Вандиен с благодарностью повернул щиплющие глаза в поисках источника долгожданного сквозняка. Дверь была открыта, и в ней стояла женщина, держась за створки. Ее глаза светились бледно-серым, а зеленое одеяние облегало ее, как туман на утреннем склоне.

- Мама! - мальчик рухнул под стол и юркнул мимо высоких ботинок Вандиена. Он зарылся в длинные юбки матери.

Вандиен оттолкнулся от стола, бросив несколько монет в качестве оплаты. Если женщина была здесь, значит, Ки прошла. Его сердце заколотилось, а голова закружилась, когда он слишком быстро встал. Когда он пришел в себя, женщины и мальчика уже не было. Он доковылял до двери и остановился там, опираясь на ее занозистую раму. Улицы были темными и пустыми. Его чуткий слух уловил звук легких и торопливых шагов.

- Подожди, женщина! - крикнул он в ночь. - Я должен поговорить с тобой! - Топот ног замер, затем возобновился быстрее. Вандиен выругался про себя. Он слегка споткнулся на пороге, а затем последовал за ними.

Тьма накрыла его своей рукой. Густая уличная пыль заглушила звук их удаляющихся шагов. Вандиен поспешил за ними, неловко ступая на одну из ног. Однажды он поскользнулся в свежих помоях, размахивая руками для равновесия. Он побежал дальше, его собственные стучащие сапоги заглушали звуки, на которые он пытался ориентироваться. Перед ним открылся перекресток, и он остановился. Дурацкая затея. Он заблудится в городе и никогда не найдет эти необычные Врата Лимбрета. Оставалось только вернуться в таверну, взять свою лошадь и быстро объехать стены. Но затем он услышал голос мальчика, ворчливо повышенный. Кто-то сурово шикнул на него. Вандиен мягко повернулся на звуки.

Это был бедный район Джоджорума, дома из глинобитного кирпича стояли на развалившихся фундаментах старых, более благородных зданий. Жилища поменьше готовы были рухнуть, а узкие переулки между ними были завалены мусором. Затуманенный мозг Вандиена прояснился, и в нем вновь появилась настороженность. Это было бы прекрасное место для засады. Послышался шелест ткани, и Вандиен повернулся на звук.

- Это всего лишь человек из таверны, мама, - мать и сын вышли из тени, в которой прятались.

Плечи Вандиена опустились, и он коротко вздохнул, когда его руки разжались.

- Верно, - тихо сказал он. - Это всего лишь человек из таверны.

У женщины был тихий голос, подобный ветру над лугом.

- Мой сын сказал мне, что вы были добры к нему, сэр. Кажется, это была первая любезность, оказанная ему по доброй воле с тех пор, как он так глупо покинул мой дом. Я не хотела оставлять вас без благодарности. Но мое время уходит. Я должна вернуться к Вратам до того, как появится ваш свет.

Вандиен взял мальчика за руку.

- Тогда у нас одно задание. Я тоже должен пройти через эти Врата сегодня вечером. Поскольку я не знаю дороги, не могли бы вы проводить меня туда? И я бы спросил, что, возможно, грубо, как ребенок такого возраста, как этот, может работать один в такой таверне.

Светлое платье матери расплывалось перед Вандиеном, когда он шел за ней по узкой улочке.

- Чесс - своенравный мальчик. Он не из тех, кто сидит дома у моих ног, пока я занимаюсь домашними делами и обрабатываю землю. Он всегда у ручья, или на деревьях на склоне холма, или слоняется без дела по дороге Лимбрета. Я не волновалась, когда он опаздывал к нашей трапезе. Я заготовила для него нагоняй. Но пришло время второго ужина, а он не пришел, я пошла искать его. Сосед сказал мне, что видел, как Чесс разговаривал с Хранителем у Врат. Хранители - лживые, лишенные чести создания. Я знала, что он не принесет Чессу ничего хорошего. Я поспешила к новым Вратам. Но еще до того, как я добралась до Врат, я увидела незнакомку, идущую по дороге, одетую как пришелец из этого мира. Я знала, что она не могла войти, пока кто-нибудь не вышел. “Куда ты идешь?” - спросила я ее. Она холодно посмотрела на меня и ничего не ответила, проезжая мимо на своем черном звере. Тогда я поняла, что она пришла, чтобы украсть Драгоценности Лимбрета. Я поспешила к Вратам. Но время прошло, и Врата вели к горячему смертельному свету. Слишком поздно было проходить, даже если бы нашелся тот, кто бы захотел поменяться со мной местами. Хранитель поклялся, что никогда не видел моего ребенка. Я знала, что он солгал. Он стоял в безопасности за своими Вратами и лгал мне.

- Я бродила у Врат и ждала. Однажды пришел Чесс, но мы не смогли пройти. Так что мне пришлось ждать. До тех пор, когда женщина прогнала животных и фургон через Врата, и Хранитель пропустил меня, чтобы уравновесить ее. Наши шансы вернуться на свою сторону невелики. Но я вернула себе Чесса. С чем бы мы ни столкнулись, теперь мы столкнемся с этим вместе.

- Она ушла без меня, - глухо пробормотал Вандиен. Его измученный разум не мог осознать весь смысл ее слов. - Во что ее заманили?

- Она казалась совсем не такой, как другие, кто прошел через них, - посочувствовала женщина. - И все же я боюсь, что Драгоценности все равно захватят ее. Жаль. Казалось, ее сердце лежит в этом мире. И все же она ушла по дороге, ведущей в один конец, не оглянувшись, такая же дура, как и все остальные. И все же я не буду плохо отзываться о том, кто пропустил меня к моему Чессу.

- А я буду, - проворчал Вандиен. - Она безрассудно выбирает себе спутников и прислушивается к глупым советам. В ее действиях больше спешки, чем здравого смысла.

Темные улицы были обманчивы в своих поворотах. Вандиен не был уверен, темнота или Элис делают его путь таким сложным. Хромая нога не помогала. Мать и сын шли впереди него, ее светлые одежды и волосы плыли перед ним в темноте. Казалось, что путь им ясен и знаком, они обходили выбоины, о которые спотыкался Вандиен, и сворачивали на перекрестках по улицам, которые вели только в темноту. Вандиен следовал за ними, как загнанный зверь. Как только он найдет Ки, то на ощупь проберется обратно в таверну к своей лошади. Сейчас ему нужно было пройти через Врата и поймать ее, прежде чем она уйдет слишком далеко. Луна на небе становилась все бледнее.

Они резко свернули за угол, Вандиен, спотыкаясь, поспешил за ними. Он наступил на подол ее одежды, так как она остановилась перед ним. Он выпрямился и посмотрел мимо нее. Перед ними сияли врата Лимбрета.

Они показались Вандиену не более чем прямоугольным отверстием в городских стенах. Ему было трудно разглядеть местность за ними, и все же сами Врата были странно отчетливы для его глаз. Казалось, будто сама тьма отодвинулась, чтобы освободить место для этих красных ворот. Ни прутьев, ни опускной решетки не преграждало путь. Только старый привратник в серой мантии. Вандиен нежно положил руку на плечо женщины, подталкивая ее вперед. Даже будучи пьяным, он был уверен, что справится со старым негодяем. Но под его рукой ее мускулы были напряжены, как у охотящейся кошки.

- Так ты вернулась, не так ли? - обвинил ее Хранитель. - Что ты собираешься делать? Преследовать меня теперь с этой стороны? Теперь ты знаешь, что я вне твоей досягаемости. Как двое из вас вообще могут рассчитывать войти? Никто никогда не захочет уйти, а Лимбрет сказал мне позволить Вратам закрыться. Безумие. Тебе следовало вернуться на свою ферму, женщина, и оплакивать ребенка как мертвого.

Вандиен крепче сжал ее напряженные мышцы плеча. С учтивостью, которая лишь отчасти была свойственна Элис, он прошел мимо и встал перед ними, прикрывая их своим телом.

- Почему вы пытаетесь помешать этим двоим вернуться домой? - В его тоне звучало разумное любопытство. Его пальцы даже не потянулись к потертой рукояти ножа на поясе. В его позе не было ничего, что указывало бы на угрозу, но каждый мускул его лица говорил об этом. Это было несоответствие, которое Вандиен культивировал. Он натянуто улыбнулся, позволив шраму зловеще прищурить левый глаз.

Но Хранитель не был испуган. Вместо этого он, казалось, смотрел мимо Вандиена, рассматривая горизонт. Он слепо улыбнулся и с видом превосходства кивнул в ту сторону. Спустя мгновение глаза Вандиена неохотно проследили за его взглядом. Там ничего не было видно. Только луна была немного бледнее на небе, которое приближалось к рассвету.

- Что это? - с благоговением прошептала женщина позади него.

- Ничего! - фыркнул Вандиен. - Это старый трюк, который должен нервировать нас, подразумевая, что за нами стоят его товарищи. Не обращайте внимания.

Он оглянулся на Хранителя. Врата было труднее разглядеть в разгорающемся свете. Их красное сияние побледнело и потускнело, позволяя им слиться с камнями стены. Вандиен услышал, как мальчик что-то шепчет своей матери.

- Мир уходит. Он делает это здесь, мама. Опускается великий жар и белизна. Если ты останешься снаружи, как когда-то сделал я, ты ослепнешь и обожжешься. Мы должны немедленно укрыться от этого. В это может быть трудно поверить, но все становится намного хуже. Это только начало, то, что они называют рассветом.

- Человек из таверны! Куда нам идти? - Вандиен повернулся на эту жалобную мольбу. Чесс спрятал лицо в платье матери, а женщина прикрыла глаза рукой. Они поникли, как нарциссы в засуху.

- Вы должны пропустить их! - закричал Вандиен, лишь смутно понимая, что происходит. Но Врата, которые были перед ними мгновение назад, теперь ускользали от него, сначала широко распахнутые, а потом превратившиеся в узкую щель в стене. Они скрылись в разгорающемся свете. Он мельком заметил беззубую ухмылку Хранителя. Когда Вандиен в гневе бросился вперед, чтобы схватить насмехающееся существо, его вытянутые руки встретили снисходительное сопротивление, как будто он надавил на воздушный пузырь у рыбы. Он надавил на это, не обращая внимания на жгучее покалывание, словно от крапивы. Насколько далеко могли зайти его руки, и не дальше. Смех Хранителя не достиг их ушей, но Вандиен уловил отблеск его веселья, когда он сражался с уклоняющимися Вратами.

Позади себя он услышал крики, когда первые лучи солнечного света коснулись города. В то же время его кулак царапнул старый камень городских стен. Он убрал руки и уставился на грубый камень сплошной стены перед собой. Врата и Хранитель исчезли, как туман в солнечном свете. Он потратил несколько бесполезных секунд, толкая то один, то другой камень стены в поисках какой-нибудь скрытой защелки или расшатанного камня. Резные фигуры снисходительно улыбались ему сверху вниз. Он прижал ладони к стене, поводя ими из стороны в сторону, как слепой. Врата мерцали на мгновение и исчезали прежде, чем он успевал их разглядеть. Вандиен выругался, бездумно царапая камень. Затем он почувствовал, как кто-то теребит его плащ. Женщина упала на колени, спрятав лицо в скрещенных руках. Чесс подползл к нему, чтобы жалобно потянуть за руку. Он присел на корточки, безмолвно скуля перед Вандиеном. Утреннее солнце делало его волосы седыми. Они ниспадали на его сутулые плечи, обнажая тонкую шею, коричневую, как дикий мед. Вандиен посмотрел на сплошную стену и в замешательстве покачал головой. Его мозг резко застучал внутри черепа; первые приступы головной боли, вызванной Элис, пронзили его.

Он наклонился, чтобы вытащить Чесса из-под плаща. Любое резкое движение или бурная деятельность вызывали поистине незабываемую головную боль. Он знал, что должен направить свои усилия на поиски Ки. Но он не мог просто оставить этих двоих здесь.

- Мы пойдем к следующим вратам и сделаем круг, - пообещал он им.

Когда он отцепил каждую из маленьких рук Чесса, они без сил упали на пыльную улицу. Он продолжал хныкать, как будто хотел вцепиться в Вандиена, но обнаружил, что это выше его сил. Его пронзительный плач и более глубокие рыдания матери пронзили мозг Вандиена, как стрелы.

- Что случилось с Вратами? Они откроются снова? - мягко спросил он их. В ответ раздался только нарастающий и затихающий плач мальчика. Вандиен почувствовал покалывание в глазных яблоках. - Чесс, прекрати, пожалуйста. Я не смогу тебе помочь, если ты не будешь говорить со мной.

Снова причитания. Вандиен потянулся к худым плечам, вовремя подавив сильное желание встряхнуть ребенка, чтобы заставить его замолчать. Он с болью и ужасом посмотрел на маленькую головку, склоненную перед ним. Его глаза расширились, и он забыл о собственной пульсирующей голове.

Маленькие водянисто-розовые волдыри вздулись на задней части его обнаженной шеи, появляясь прямо на глазах у Вандиена. Его живот сжался, и он начал отступать от чего-то, что могло быть неожиданной болезнью. Там, где волосы на голове мальчика расходились на пробор, аккуратными рядами появлялись новые волдыри, похожие на рассаду после дождя. Глаза Чесса были крепко зажмурены от боли, когда он поднял лицо к Вандиену. Кожа на его маленьком загорелом лице все еще была чистой, но как только утренний солнечный свет коснулся ее, волдыри начали набухать.

- Свет! Горячий свет! - Вандиен посмотрел на мать, пытающуюся подняться. - Как это можно выносить? Мы умрем здесь!

Она подняла свою некогда гордую голову и, пошатываясь, подошла на несколько шагов ближе к Вандиену. Ее глаза превратились в щелочки. Он увидел, как вздулись волдыри у нее на носу и щеках, когда она ощупью пробиралась к нему. Она упала на колени, ее руки слепо шарили перед собой. Зелень ее воздушных одежд стала коричневой и сморщилась в утреннем свете, как листья, опаленные ветром в пустыне. На ее обнаженных руках появились розовые волдыри.

Он не понимал почему, но понимал необходимость. Внезапным движением, от которого демоны заплясали в его черепе, он сорвал плащ со своей спины и набросил его на женщину. Они прикрывали большую часть ее тела, и как только она почувствовала его защиту, она втянула руки и ноги под прикрытие.

- Чесс! - донесся ее мучительный стон из-под плаща.

Ребенок у его ног захныкал в ответ, но не пошевелился. Коричневая рваная одежда из гостиницы закрывала большую часть его тела. У него хватило ума присесть, поджав под себя руки и ноги и отвернув лицо от неба. Плащ не мог прикрыть их обоих. Вандиен стаскивал с себя рубашку, когда услышал шарканье шагов позади себя.

Он повернулся, морщась от боли, которой это ему стоило. Дородный мужчина, еще не оправившийся от ночного веселья, оглядел группу подчеркнуто равнодушным взглядом. Когда Вандиен повернулся к нему, он стал еще более незаинтересованным; его осторожная походка свидетельствовала о том, что женщина, съежившаяся под плащом, и ребенок, который хныкал и царапался о Вандиена, были невидимы. Истинный городской житель, он бросил на них лишь косой взгляд, который так и не коснулся глаз Вандиена. Вандиен знал, что городская вежливость запрещает ему смотреть на незнакомца или выражать какую-либо нужду, но раскалывающаяся головная боль и опасность, грозящая маленькому мальчику, стоящему перед ним, изгнали вежливость. Он оторвался от Чесса и вцепился в рукав мужчины.

- Мне нужен твой плащ, парень! Ребенок горит!

Мужчина чуть шире открыл налитые кровью глаза. Он рыгнул и высвободил руку из неистовой хватки Вандиена, хотя рывок едва не стоил ему равновесия. Он, пошатываясь, сделал несколько шагов в сторону, с серьезным видом выпрямился и бросил на Вандиена надменный и презрительный взгляд. Но когда он откинул плащ за спину, его взгляд упал на волдыри на обнаженных руках ребенка. Со скоростью, удивительной для такого большого человека, он сорвал со спины плащ и швырнул его на улицу.

- Благодарю за вашу милость, - Вандиен наклонился, чтобы поднять плащ.

Рот мужчины открылся шире, чем Вандиен предполагал. Его глаза расширились и внезапно протрезвели.

- Оспа! - слово сорвалось с его губ, как звук охотничьего рога. - Разносчики оспы! - снова завизжал он.

Вандиен набросил плащ на Чесса, когда возбужденные горожане зашевелились. Где-то хлопнула дверь. Из дверей на боковой улице начали высовываться головы. Из двери на углу вышла молодая женщина. Она остановилась, увидев Вандиена с закутанным ребенком на руках и тело, завернутое в плащ рядом с ним.

- Разносчики оспы! - она громко подхватила крик, и мужчина эхом вторил ей. Наклонившись к мостовой, она схватила расшатанный камень. Вандиен вскинул руку, чтобы защитить лицо, но камень размером с кулак отскочил от женщины. Из-под плаща донесся более резкий крик. Улицы были заполнены людьми, разбуженными криками “Разносчики оспы!”. Голова и сердце колотились, Вандиен наклонился, не отпуская ребенка, чтобы схватить мать за руку и поднять ее. Плащ упал с ее лица, когда она поднялась; женщина, бросавшая камень, издала крик ужаса. Волдыри лопались. Водянистая струйка блестела на лице женщины и стекала с подбородка. Крича от боли, она снова натянула плащ на лицо.

А потом они побежали, а мимо них проносились камни. Вандиен получил сильный удар от одного из них, попавшего ему между лопаток, но после этого больше в цель не попадало. Мысленно он проклял богов за свою удачу и на одном дыхании поблагодарил их за то, что его преследователи выросли в городе и плохо владели навыками прицеливания и метания.

Чесс дернулся в его руках, когда он попытался освободить руку, чтобы вести женщину вперед. Плащ ослепил ее, а боль искалечила. Их бег был немногим больше, чем поспешное ковыляние; у них не было шансов оторваться от преследователей. Его рапира была в повозке Ки; но у него все равно не было свободной руки, чтобы выхватить ее. У него был только поясной нож против обезумевшей от страха толпы.

Он оглянулся, чтобы проверить их численность. Но, хотя они потрясали кулаками и швыряли камни, они отказались от погони. Возможно, они просто хотели изгнать разносчиков оспы из своего района; возможно, они боялись подойти ближе и заразиться. Теперь Вандиен понял, почему этот человек расстался с плащом. И он был ему благодарен.

- Я не могу идти дальше, - мать Чесса тяжело дышала из-под плаща. Вандиен огляделся в поисках укрытия. Но ни одна гостиница не приняла бы двоих, отмеченных кровоточащими волдырями, даже если бы у Вандиена было достаточно денег. Было еще рано, и народу поблизости было немного; но они не могли долго полагаться на это. Как только их увидят, их снова побьют камнями. Он повел их по переулку, почти волоком протащив их мимо задних стен приземистых домов из глинобитного кирпича без окон. Он шатался под своей двойной ношей, не зная, какое убежище ищет.

Они перебежали улицу, которая прерывала переулок, и вернулись в укрытие следующего переулка. Этот казался немного более запущенным. На задворках домов росла сухая желтая трава, в тени которой пробивались новые зеленые ростки. Они пересекли еще одну улицу, и Вандиен оказался в переулке, где сорняки и мусор загромождали пешеходную дорожку. Он уступил женщине проторенную дорожку, какая только была, сам перепрыгивая через пучки травы, обломки сломанной мебели и крошащиеся груды размытых дождем глиняных кирпичей. Чесс был тихим и безвольным в его руках.

Деревянное крыльцо выступало в переулок, беспомощно цепляясь за осыпающуюся стену обвалившегося дома. Но когда Вандиен осторожно обошел его, он понял, что это не крыльцо. Куриные перья и помет устилали пол. Расколотая деревянная дверь криво висела на провисших кожаных петлях. В заброшенном здании, к которому она прилепилась, не было ни окон, ни другой двери. Навоз сухо хрустел у него под ногами, пока он тащил своих подопечных в это сомнительное убежище. Как только он остановился, женщина опустилась на пол. К счастью, она замолчала. Он положил свой неподвижный сверток рядом с ней и повернулся обратно к двери. Казалось, что здесь мало кто проходил, но это было бы плохое место, если бы его загнали в угол. Ничего не поделаешь. Он потянул на себя дверь, и она со скрежетом подалась ему навстречу, плотно заклинившись на расстоянии половины размаха ладони от закрытия. Дальше тянуть было нельзя. Его упрямые усилия только вывернули дверной косяк и угрожали полностью оторвать его. Придется обойтись этим. Вандиен устало опустился на грязный пол. Сухость пыли, старого навоза и куриных перьев мучила его рот и горло. Он опустил пульсирующую голову на руки и с несчастным видом задался вопросом, почему вчерашние удовольствия пошли наперекосяк. Пылинки танцевали в узком луче света, пробивающемся сквозь щель в двери. До его ушей издалека доносились случайные звуки пробуждающегося города.

Он приподнял угол плаща, которым был прикрыт Чесс. Дыхание мальчика было легким и неглубоким, глаза все еще были зажмурены. Его лицо не было покрыто волдырями так сильно, как руки. Но когда Вандиен приподнял ткань повыше, чтобы получше рассмотреть, Чесс вскрикнул и забрался поглубже под прикрытие. При этом звуке его мать зашевелилась и подползла к нему поближе.

- Тише, Чесс. Тише, - она приподняла уголок плаща, чтобы выглянуть наружу, но уронила его, как только тусклый солнечный свет коснулся ее. - Мы здесь в безопасности?

- Пока. Что вы за люди, что не выносите дневного света?

- День, - в приглушенном голосе звучали удивление и ужас. - Это страшнее, чем предупреждала любая легенда. Я думала, это всего лишь миф, сказка, призванная предостеречь предприимчивых дураков, которые не могут удовлетворить себя в нашем собственном мире. Говорят, что за каждыми Вратами скрывается ужас. Некоторые ропщут, что Лимбрету не следует открывать Врата. Но кто мы такие, чтобы сомневаться в Лимбрете?

Раскалывающаяся голова Вандиена медленно воспринимала смысл ее слов. Она подразумевала, что Врата - это нечто большее, чем просто проход в стене. Что ж, он слышал и о более странных вещах, и некоторые из них оказались правдой. Он сделал тщетное усилие, чтобы откашляться, не тряся головой.

- Вы будете чувствовать себя здесь в безопасности, если я схожу за водой? И, возможно, достану немного еды, если у меня получится. Ваши волдыри можно успокоить прохладной водой. А меня мучает жажда, которую эта куриная пыль только усиливает.

- Нам здесь будет хорошо, человек из таверны. Ты очень добр, что не бросаешь нас просто так. Ты, кажется, отличаешься от других людей своего мира. Принадлежишь ли ты к этому миру?

“Интересно, принадлежу ли?” - с горечью подумал он.

- Вандиен, - сказал он ей. - Меня зовут Вандиен. И я не так уж сильно отличаюсь. Люди, которые забрасывали нас камнями, были в ужасе; они думали, что мы принесли в город оспу. Страх порождает жестокость. И я не могу позволить вам думать, что я такой бескорыстный. Если я хочу догнать свою напарницу, мне нужно пройти через ваши Врата. Для этого может потребоваться ваша помощь. Таких Врат я никогда не встречал.

Под плащом он увидел движение качающейся головы.

- Через них невозможно пройти. Только если такое же количество людей захотят выйти. Хранитель называет это равновесием. Но я постараюсь вспомнить все, что я когда-либо слышала о Вратах Лимбрета. Это будет немного. Я была довольна своей землей, ухаживала за собственной фермой и не слушала глупых историй о Вратах. Пока Чесса не заманили через одни из них.

- Я вернусь так быстро, как только смогу. Сохраняйте молчание, пока меня не будет.

- Джейс.

- Что? - Вандиен остановился, положив руку на покосившуюся дверь.

- Меня зовут Джейс, Вандиен. Мы будем молчать, пока ты не вернешься.

Занозистая дверь скрипнула по земле и дерну, когда он с силой открыл ее, а затем захлопнул за собой. Он отряхнул грязь и перья со своей одежды и потянулся. Его глаза моргали и слезились от яркого солнечного света, который бил в глаза. День будет жарким. «День», - подумал он про себя и направился обратно к гостинице и своей лошади.

Когда он вернулся, солнце клонилось к полудню. Переулок все еще был пуст. Вандиен подвел свою лошадь к курятнику и привязал ее к чахлому кусту. Он снял потертую уздечку, чтобы лошадь могла пастись. Седло он оставил на месте. Для его лошади это была небольшая ноша. Если привязанное животное действительно привлечет любопытство, Вандиен намеревался быть готовым уйти с Чессом и Джейс.

Он снял с седла все еще холодный и мокрый мех с водой. Теперь новый мешок был пуст. Но он нашел две маленькие буханки хлеба в лавке ранней пекарни и плоские ломтики красной соленой рыбы в рыбном магазине, где жужжали мухи. Эти покупки он неуклюже удерживал на сгибе руки. Он легонько пнул дверь курятника. Внутри не было никакого движения, никакого ответа.

Вандиен поставил бурдюк с водой, чтобы рывком открыть дверь. Затем послышались звуки, вздохи боли и быстро подавленный крик Чесса, когда они снова нырнули под плащи. Вандиен поспешно вошел, закрыв за собой дверь. Но маленький луч солнечного света все еще пробивался сквозь дверь, и ни Джейс, ни Чесс не появились.

- Только на одно мгновение, - пообещал Вандиен, взявшись за угол плаща Джейса. Она ахнула от страха, когда он вырвал его у нее и засунул в щель, оставленную неисправной дверью. Плащ дородного мужчины был прекрасным, его ткань была тяжелой и дорогой. Яркие волокна защищали от солнца. Вандиен погрузился в жаркую и пыльную темноту. Он вытер пот со лба тыльной стороной руки.

- Так гораздо лучше, - выдохнула Джейс. Вандиен услышал, как она села в темноте рядом с ним.

- Я ничего не вижу, - пожаловался он, но когда его глаза привыкли, он обнаружил, что это не совсем так. Бледно-зеленое одеяние Джейс почти светилась, а в ее волосах и глазах был блеск, который не могла погасить даже темнота. Чесс наконец освободился от плаща и рискнул выйти. Вандиен различил в темноте его светлые глаза и тонкие волосы. Он протянул Джейс бурдюк с водой, и она с благодарностью ухватилась за него.

Чесс выпил первым, делая большие жадные глотки. Вандиен пошевелил языком во рту. Он вдоволь напился холодной воды из общественного колодца, когда наполнял бурдюк, но мелкая пыль и перья высосали влагу у него изо рта. Пот струился по его спине от духоты, но он ничего не сказал. Он смотрел, как Джейс пьет, более спокойно, чем беззастенчивый мальчик, но с таким же рвением и облегчением. Затем она намочила уголок плаща Вандиена и промыла волдыри, которые начали лопаться на лице и руках Чесса.

- Я никогда не видел, чтобы люди так сильно страдали от солнца, - заметил Вандиен.

Джейс снова увлажнила угол и начала промывать раны на собственном лице.

- И я никогда не видела человека настолько слепого, и в то же время такого легкого в движениях. Когда вспыхнул жаркий свет, ни ты, ни жители твоего города не вскрикнули и не сгорели.

- Куда ведут эти Врата? - задал Вандиен мучивший его вопрос, думая о Ки, которая ушла вперед.

- В мой дом, - ответила Джейс с детской непосредственностю. - Хотела бы я рассказать тебе больше. Есть только это. Когда миры находятся в равновесии, Лимбрет может создать Врата. Врата можно использовать как проход, пока сохраняется равновесие. Через Врата Лимбрет призывает людей, чтобы они принесли ему новые идеи и радости. Из Врат выходят те, кто недоволен нашим миром. Те, кто входит, идут дорогой, ведущей к Лимбрету, чтобы получить благословение Драгоценностей.

- Ваши легенды оставляют нам мало надежды пройти через Врата.

- Легенды не всегда рассказывают все, что можно узнать.

- В подвале хозяина гостиницы было прохладнее, чем здесь, - Чесс прервал разговор. - Мне нравилось бывать там днем. Обычно он оставлял меня там одного на все жаркое время суток. Хотел бы я оказаться там сейчас.

- Тише! - упрекнула его Джейс. - По крайней мере, мы теперь вместе. И у нас есть друг.

Последовавшее за этим молчание тяготило Вандиена. Он пошарил в темноте, нашел буханки хлеба и сушеную рыбу.

- Я принес еду, - объявил он фальшиво бодрым голосом. - Я подумал, что вы, возможно, проголодались.

Чесс немедленно потянулся за буханкой и отломил кончик. Он уже откусывал от нее, пока Джейс брала кусок соленой рыбы из рук Вандиена. Он услышал, как она осторожно принюхалась к ней.

- Из чего это сделано? Не хочу показаться неблагодарной, но пахнет чеем-то испорченным.

- Дай-ка мне взглянуть. - Вандиен откусил кусочек и проглотил его. Немедленно его прокисший от выпивки желудок предложил ему это обратно, но он сумел удержаться от комка в горле. После минутной борьбы ему удалось сказать: - Все в порядке. На мой вкус, слишком копченая, но хорошая речная рыба. Весенний улов, по крайней мере, так утверждал торговец.

- Ты съел рыбу? - в гнетущей тишине раздался потрясенный голос Чесса. - Ты съел движущееся, живое существо? - В голосе были ужас и боль.

- Таков наш обычай, - это прозвучало натянуто даже для Вандиена. Но откуда он мог знать, что есть люди, которые едят так же, как дин, отказываясь от всей пищи, которая не растет из корня? Вандиен услышал возню, когда Чесс подкрался к матери.

- Он такой же ужасный, как и все остальные, - хрипло прошептал он. - Такой же ужасный, как хозяин гостиницы… который иногда не оставлял меня одного в подвале.

Для Вандиена душный маленький курятник внезапно показался холодным и промозглым, как какой-нибудь зловещий колодец.

- Я… - он поперхнулся. - Среди нашего народа это не принято… Принуждать недопустимо… никогда ребенок… - Он не мог найти слов защиты, и его собственная желчь поднялась от того, на что намекнул Чесс. Кислота Элис обожгла ему горло. Он хотел бы остаться где-нибудь в одиночестве, чтобы его вырвало. Но он не мог открыть дверь и позволить свету упасть на них. Он глубоко вдохнул, плотно сжав губы и глаза. Он слышал, как Джейс шепчет сыну слова утешения, но для его собственной души утешения не было. Он встал, сделал два шага и бросился в дальний угол курятника.

- Мне жаль, - пустые слова. - Всегда будут те, кто охотится на беззащитных. Всегда будет случайный извращенец, позорящий весь род.

- Не в моем мире, - голос Джейс теперь звучал твердо, но Вандиен почувствовал, что она с тудом владеет собой. - Не на моей земле. Я так жажду ее покоя сейчас. Это ужас и зло, превосходящие мои самые смелые страхи. Моему Чессу придется многое забыть. Если он сможет. Я знаю, что не смогу.

Вандиен молча сидел в своем углу, гадая, куда он попал. Он пытался найти Ки. Появились эти двое. Он помог им избежать забивания камнями до смерти, нашел им кров (каким бы он ни был), принес им воду и пищу, и теперь он сидел отдельно от них в их темноте, объект отвращения, представитель безнравственного и нечистого вида.

И все же… Проклиная собственное сочувствие, Вандиен довел мысль до конца. Какое предательство, должно быть, испытывает Чесс, обнаружив, что его “спаситель” был зверем, питавшимся плотью живых существ? Какую антипатию должна испытывать Джейс к нему и другим обитателям этого мира, настолько опустившимся, что обратились против собственных детей? От лихорадочного круговорота собственных мыслей у него закружилась голова, когда он принимал обе стороны против себя. Он жалел, что прошлой ночью не выпил меньше Элис, или что сейчас ему нечем себя накачать. Он задыхался в этой темноте и жаре. Он уже собирался придумать вежливый способ уйти, когда почувствовал прикосновение к своему предплечью, легкое, как лунный свет. Он повернул голову.

Джейс опустилась на колени рядом с ним. Ее светлые волосы ниспадали, как шелковая вуаль. Ее голова была склонена, и колышущиеся волосы скрывали его от ее сияющих глаз. Ее длинные пальцы были теплыми там, где они лежали на его руке, но каким-то образом они уменьшали дискомфорт в курятнике.

- Чесс спит.

- О. - Он почувствовал ее попытку примерения.

- Ты когда-нибудь собирал грибы, человек горячего света? Они есть по эту сторону?

- Когда я был мальчиком, я так и делал. Я мало что помню из этого, кроме спокойствия очень раннего утра в сумрачном лесу, с корзинкой в руке и того, что в тот момент я был наравне с другими мальчиками во владениях моей семьи. А что? Ты хотела, чтобы я принес грибы? Солнце для них сейчас слишком высоко, а погода этим летом слишком жаркая и сухая.

- Нет, - вздохнула Джейс, и Вандиен услышал нотки юмора и теплоты. - Я пыталась найти основу для взаимопонимания. Вот что пришло мне в голову. У меня на родине мы собираем оранжевую крынку.

- Как и мы здесь. - Вандиен почувствовал необъяснимое удовольствие, узнав название из своего детства. - Если почесать жабры, выделяется молочная жидкость. Это один из способов узнать их.

- Да. Превосходная еда. У вас здесь тоже есть “Обманщик дураков”? - Вандиен покачал головой в темноте, но она уловила его ответ.

- Ну, у нас есть. У него тоже из жабр потечет молочная жидкость, если поцарапать. У него тоже оранжево-зеленая пестрая шляпка, не хватает только оранжевого кружочка внутри срезанной ножки, чтобы быть двойником оранжевой крынки.

У Вандиена снова разболелась голова. Урок микологии казался ему сейчас неважным, разве что интересным сравнением того, что может быть общего у родственных миров. Он пошевелился от ее прикосновения; давление ее пальцев слегка усилилось.

- Я не умею облекать мысли в слова. Мы с Чессом живем одни на ферме. Для таких близких людей, как мы, слова и объяснения не часто нужны. Мы так часто бываем друг с другом, что я могу рассказать тебе о происхождении каждой мысли в его голове. Или могла раньше. - Джейс вздохнула, и Вандиен ожидал, что она замолчит и отойдет от него. Но она прочистила горло и продолжила. - В моем мире есть два вида грибов, очень похожих по форме. Один из них - наслаждение для вкуса, еда, которую можно найти, когда другие не годятся. Другие встречаются реже и также услаждают язык, пока их медленные яды не начнут свою коварную работу. И все же я не прекращаю собирать первые из них из страха перед вторыми. Я просто помню, что нужно быть осторожной. Я также не думаю хуже о хорошем грибе, потому что тот, который имитирует его, вреден.

- Твои слова ведут тебя к твоему смыслу очень окольным путем.

- Ты прав. Я скажу это просто. Я не буду судить тебя по злу твоих товарищей. Но я также не отброшу осторожность, которая, как мне кажется, здесь необходима. Я буду хранить ее как плащ, который защитит меня, пока я не окажусь в безопасности дома.

- Это было бы мудро, - из какого мира пришла эта взрослая женщина, что она так тщательно излагает ему урок, известный самому маленькому уличному ребенку? Он подумал о Ки в таком месте и покачал головой. Сколько прошло времени, прежде чем она поняла, что ее одурачили, и вернулась к Вратам?

Прохладные пальцы Джейс все еще лежали на его руке. Он на мгновение накрыл их своей мозолистой рукой. Она отдернула их, как будто даже этого дружеского похлопывания следовало опасаться. Вандиен не мог винить ее.

- Сейчас отдохни, - посоветовал он ей. - С наступлением темноты я хочу снова попробовать пройти через Врата Лимбрета. Как ты думаешь, кто-нибудь когда-нибудь пробивал проход? Я имею в виду, без того, чтобы кто-то другой пришел и поменялся местами.

- Я думаю, что нет, - Джейс поколебалась. - Врата трудно увидеть, когда твой мир белый. И никто не может пройти, если Хранитель не разрешит это. Тогда путь откроется.

- Я не видел, чтобы они были закрыты прошлой ночью.

- Ты почувствовал это. Как тонкую ткань, преграждающую путь, не так ли?

- Больше похоже на родовую оболочку теленка.

- Я никогда не видела рождения теленка. Но, несомненно, ты прав.

- Ты никогда не видела, как рождается теленок? - скептически спросил Вандиен. - Вы позволяете своему скоту рожать в одиночестве, в полях?

- Мы не держим скот.

- Вы не едите мяса.

- Как разумное существо может положить в рот тушу другого живого существа? Это отвратительная идея. Это бросает вызов всей праведности, всем чувствам.

Вандиен проигнорировал оскорбления. Его мысли вернулись к Вратам.

- Если Врата непроходимы, когда закрыты, зачем вообще нужен Хранитель?

- Возможно, он всего лишь жестокий человек, который любит причинять боль.

- Возможно, но маловероятно. Джейс, любые Врата, которые открываются и закрываются, можно взломать. Или обмануть. Он пропустил фургон Ки. Он заглядывал в него?

- Ему это не нужно. Ему не нужно было бы и искать. От его знания не ускользнуть. Безглазый знает.

- Чушь! - Вандиен прислонился спиной к шаткой стене, не обращая внимания на облако пыли, осыпавшее его спину. - Еще не было городских ворот, через которые я не мог бы пройти, когда возникала необходимость. Эти будут не первые.

Его темные глаза сузились, а затем закрылись полностью. Джейс уставилась на него светящимися глазами, в которых читалось недоумение и слабое возмущение.

- Ты не уважаешь правила, правильность вещей и равновесие, которое необходимо соблюдать. - Она сделала это замечание, словно отметив, что от него странно пахнет.

- Совсем нет, - откровенно признался Вандиен. - Баланс - это приглашение положить палец на чашу весов. Сегодня я буду этим пальцем. Если ты, конечно, позволишь мне поспать достаточно долго, чтобы план вызрел.

Он осел немного глубже. Джейс уставилась на него, и, двигаясь медленно, как будто она была в клетке со зверем, она легла своим телом между Вандиеном и своим ребенком.

Ки проснулась от сопения возле ее уха. Она оттолкнула большую морду Сигмунда. Ее глаза открылись, и она лежала неподвижно, глядя в мягкое небо темно-серого цвета, всего в одном оттенке от черного. Возможно, на краю рассвета? И все же она чувствовала себя странно отдохнувшей и оживленной, как будто проспала больше одной ночи. Сны разрывались в клочья на краях ее сознания, и она попыталась связать их обратно воедино, но они расплывались на глазах. У подножия неба стоял замок, украшенный кружевом света. Она знала, что Вандиен был там, и не только он, но и все, чего желало ее сердце. Ей оставалось только следовать по дороге к мерцающему зареву на горизонте. Она попыталась вспомнить больше деталей, но не смогла. Сон ускользал от ее сознания, просачиваясь в более глубокие уголки ее души.

Она села и потянулась; ее грыз голод. Что ж, в последний раз она ела только ягоды и холодную воду из ручья. До этого - Цинмет в таверне. Это вернуло ее к вчерашнему утру, когда она в последний раз по-настоящему поела. Единственным чудом было то, что она не была голодна.

Она взобралась на сиденье своего фургона и открыла дверцу кабины. Темная кабинка фургона была полна домашнего запаха Вандиена, припасенной еды и их имущества. Она проскользнула мимо копченых сосисок, свисающих со стропил, и спустилась в свой маленький дом. Она легко двигалась в этом знакомом беспорядке, вытащила нож из-за пояса и потянулась к одной из свисающих сосисок. Нет. Не мясо. Ки положила нож на полку и уставилась на сосиски. Почему она никогда по-настоящему не видела в них мертвую плоть раньше? Ее охватило отвращение. Она провела рукой по своей длинной юбке, чтобы избавиться от запаха жирного мяса. Она обнаружила, что ей больше всего хочется немного сушеных фруктов и ломтик сыра. Чай был бы кстати. Она взяла свой чайник. Но мысль о том, чтобы развести костер на берегу серебристого ручья, сжигать мелкие растения и густой мох ради горячего напитка, заставила ее сжаться. Она тоже подумала о ярко-оранжевом пламени, пронзающем мягкую ночь, вылизывающем нежную тьму. Она поставила чайник на место.

Серебристая темнота за пределами каюты приветствовала ее. Сейчас она наэлектризовывала ее так же, как раньше успокаивала. Она поочередно откусывала кусочки фруктов и сыра, бродя вокруг своего фургона. Серые были такими же беспокойными, как и она. Они пришли просить кусочки сушеного яблока. Сигурд, грубый, как всегда, укусил Сигмунда за морду, пытаясь потребовать больше, чем ему причиталось. Но она разделила его равномерно, лишь укоризненно коснувшись бархатистого носа Сигурда. Доев остатки сыра, она сделала большой глоток из ручья.

Ее переполняло нетерпение. Ей хотелось, чтобы Вандиен подождал. Почему он пошел дальше? Дорога перед ней была тихой, а небо таким же серым, как всегда. Мерцание на горизонте было не рассветом, а тем же похожим на драгоценные камни сиянием, которое она заметила прошлой ночью. Всадник мог быть уже далеко впереди. Если она собиралась догнать его, то должна была отправиться прямо сейчас. По крайней мере, ошибиться в его маршруте было невозможно; она не проехала ни одного перекрестка. У неё в голове промелькнул вопрос, как люди добираются до своих домиков, которые она мельком видела ранее, но она отмахнулась от него. Это была не ее проблема, хотя она могла понять их нежелание превращать сладкий мох в засохшую дорогу.

Она тихо свистнула, и серые прибыли. Они огромными призрачными тенями скользнули по своим местам. Когда Ки потянулась за пряжками и ремнями, она необычно остро ощутила их огромные гладкие тела под своими руками. Даже раздражительный Сигурд был необычайно доброжелателен. Закончив запрягать, Ки почувствовала прилив ликования. Она была на пути к Вандиену и тому, что еще ее ожидало. К этим великолепным, манящим отблескам тайны, окаймлявшим горизонт. “Драгоценности Лимбрета”, - мягко отозвалась ее мечта. Ки улыбнулась своей фантазии. Она не была уверена, что ждет там, но с каждым мгновением это имело все меньшее значение. Теперь Вандиен был только частью этого.

Забравшись в повозку, она взяла поводья. Упряжка выехала на ровную и мягко сияющую дорогу. Колеса разворачивали свой путь по ней, грохот приглушался ровностью поверхности. Ки ощущала вибрацию в своем теле как музыку. Она прислонилась спиной к дверце кабины, поводья безвольно болтались в ее пальцах. Копыта серых не звенели и не цокали; был только глухой стук, стук, стук их легкой поступи. Они миновали пологие пастбища, а затем поля, явно возделанные, но не приносящие никакого урожая, который она бы узнала. Растения росли ровными рядами, листья кустов отливали здоровым голубовато-зеленым цветом даже в темноте.

Спокойные серые сумерки окутали ее теплом. Казалось, им не будет конца; она больше не смотрела на небо в поисках признаков рассвета. Лошади упорно брели вперед, казавшиеся такими же упрямыми в своей цели, как и сама Ки. Она подняла глаза к прерывистым проблескам у основания неба. Ей пришло в голову сравнение. Она закрыла глаза и слегка надавила на веки, пока не увидела на их фоне свет. Когда она снова открыла глаза, то с удовлетворением обнаружила, что огни и узоры полностью совпадают. Они принадлежали ей, эти далекие огни, предназначенные для Ки. Было немыслимо, чтобы она не пошла к ним.

Затем Сигурд замешкался, совсем чуть-чуть, и Сигмунд был вынужден вторить ему. Упряжка осторожно объехала кучу предметов на дороге. Одно высокое колесо мягко врезалось в густой мох, когда серые объезжали препятствие. Ки опустила взгляд, чтобы посмотреть, мимо чего они проезжают, ожидая увидеть корзину с продуктами, свалившуюся с телеги какого-нибудь фермера, или что-то в этом роде. Она непроизвольно дернула за поводья, и упряжка остановилась. Ки уставилась вниз, перегнувшись через борт своего фургона. Привычка заставила ее застопорить колесо и намотать на него поводья, прежде чем спешиться. На нее уставился щит Рустера.

Это было как брызги воды на лицо мечтателя. Она обнаружила, что ее неохотно тащат обратно к границам ее обычного мира. Перед ней были все доспехи воина и коня. Это была загадка, которую она не хотела разгадывать. И все же она была здесь, слишком странная, чтобы ее игнорировать.

С сомнением она подняла подбитую сорочку с вершины кучи. Она выпала из ее рук и упала мимо колен. Крупный воин. Ки оглядела пустую ночь, ожидая услышать чей-нибудь крик с просьбой оставить вещи в покое. Ничто не двигалось; никто не произносил ни слова.

Под кремовой сорочкой была легкая, но искусно выделанная кольчуга, издававшая приятный звон, когда она выскальзывала из ее пальцев. Здесь же лежали кожаные штаны с тяжелыми накладками и накладки, похожие на трубки, которые, по мнению Ки, защищали руки. К седлу из черной кожи были прислонены сапоги со шпорами. Из-за своеобразной конструкции седла оно выглядело крайне неудобным. Уздечка соответствующей конструкции была прикреплена петлей к луке. Другие пристегнутые предметы и металлические детали под седлом выглядели как легкая броня для лошади. Меч был жестким и тяжелым, выполненным в незнакомом стиле; его покрытые пятнами и изношенные ножны из темной кожи с металлической окантовкой свидетельствовали о регулярном использовании. А на щите горел ненавистный символ Рустера.

Ки позволила уздечке выскользнуть из ее пальцев. Она попятилась от кучи. Но прежде чем положить руку на фургон, чтобы подняться, она остановилась. Это было оскорбительно. Не только для нее самой. Эта груда воинского снаряжения, столь чуждая этому безопасному миру, была пятном на гладкой дороге. Как дохлая свинья в фонтане.

Она беспокойно потерла затылок. Они кому-то принадлежали. Должно быть. Но поблизости никого не было видно, и она не знала причины, по которой воин остановился бы, раздел себя и коня, а затем продолжил путь. Она даже представить себе не могла, что воин может оказаться на этой дороге.

Она не могла оставить тут кучу доспехов. Она снова огляделась, чувствуя себя странно виноватой. Она собрала все части и свалила их в кузов фургона. Не воровство, а наведение порядка, твердо сказала она себе. Не позволяй грязи из Джоджорума загрязнять эту местность. Она вытерла их запах со своих рук и залезла на сидение фургона. Путешествие возобновилось, упряжка тянула без особых усилий, когда фургон начал очень постепенный спуск. Дорога, такая длинная и прямая, теперь превратилась в плавный изгиб. Ки подняла глаза и обнаружила, что огни на горизонте все еще находятся прямо перед ней и манят к себе. Значит, все в порядке. Она все еще была на пути к огням Лимбрета, и Вандиен встретит ее там. Ей нужно было только следовать по дороге, как и сказал Хранитель.

Но путь был прегражден. Из темноты выступила громадная фигура, преграждая дорогу. Намного больше человека, она безмолвно возвышались на дороге впереди; но именно неправильность существа ошеломила ее. Она не могла определить, что это. Она изучала его смутные очертания, пока он приближался, совершенно сбитая с толку. Глубокая дрожь зародилась в ней.

Сначала Сигурд, а затем Сигмунд приветственно заржали, и когда существо ответило им, оно превратилось всего лишь в коня. При их приближении он не ускакал галопом, а двинулся вперед, как будто почувствовал себя одиноким и таким же чужим для этого места, как и для глаз Ки.

Когда фургон поравнялся с ним, ей в голову пришли две мысли. Это животное было трудно разглядеть, оно было таким же темным, как ее собственные звери, в мягких вечных сумерках; оно не обладало внутренним свечением, которое указывало бы на то, что оно обитает в этих местах. Вторая мысль была более нервирующей. Это была лошадь, по следам которой она шла; и она не принадлежала Вандиену.

Это было тяжелое животное, возможно, отбившееся от стада пахаря. При ближайшем рассмотрении были видны прекрасные ноги, крепко сложенные, но не такие коренастые, как у ее собственных лошадей. На спине и боках не было никаких следов натягивания упряжи, только один длинный и узкий белый шрам на черной шкуре. Такой шрам могло оставить скользнувшее копье. Это был тот самый голый боевой конь, чья амуниция лежала в задней части фургона.

Не Вандиена. Эту мысль было странно трудно переварить. Она взглянула на коня, который не отставал от ее упряжки, пока они ехали дальше. Если это не Вандиена, тогда… Ки изо всех сил пыталась сосредоточиться на том, что это означало. Тогда это означало, что Вандиен пошел к Лимбрету пешком. Она нахмурилась про себя. Это казалось неправильным. В этом решении было что-то неправильное, что-то, что раздражало ее разум. Зачем Вандиену отправляться вперед без нее, когда он мог подождать и ехать с комфортом? Когда она догонит его, она спросит его. Но теперь ей придется поторопиться, чтобы догнать его. Она хлопнула поводьями по спинам серых, и они послушно ускорили шаг. Черный конь по-прежнему не отставал.

С облегчением она вернулась к созерцанию расстилающейся перед ней черной дороги. Она обнаружила, что с придыханием напевает старинную ромнийскую мелодию, которая приятно сливалась с ритмом копыт ее упряжки. Странный конь рядом с ней, казалось, был доволен этим: он навострил уши, чтобы уловить ее голос; темнота блестела в его подвижных черных глазах.

Мелодия затихла в ее горле. Она прислушалась к голосам, доносившемуся с одной стороны дороги. Там плоская поверхность переходила в заболоченную полосу, поросшую тростниковой травой и белыми и желтыми цветами. Стоячая вода у камышей казалась блестящим черным зеркалом неба. За болотом простиралось холмистое поле, а в глубине его стояла хижина. Ки наблюдала, как из нее вышла фигура, наклонилась, чтобы расчистить низкий дверной проем, и выпрямилась во весь рост.

Мужчина или женщина, она не могла сказать на таком расстоянии, но это был человек. Или кто-то достаточно близкий. Мерцающие волосы с желтоватым отливом напомнили ей женщину, которую она мельком видела у Врат. Фигура взяла инструмент со стены хижины и направилась в сторону полей. Внезапно ее охватило желание поговорить с кем-нибудь, и она натянула поводья своей упряжки и вскочила на сиденье.

- Привет! - позвала она, размахивая руками над головой. Ее голос прозвучал тонко и неправдоподобно в темноте; Ки внезапно почувствовала себя глупо. Вот она, стоит на своем фургоне и машет рукой, как будто она не единственный видимый объект на ровной гладкой дороге. Любой, кто бы посмотрел в ее сторону, должен был ее увидеть. Она откинулась на сиденье, но продолжала приветственно поднимать руку. Фигура двинулась к полю и фургону. Ее длинное одеяние спадало ниже колен, ловило странный свет этого места и отбрасывало его с каждым шагом. Но фигура не заговорила с ней и даже не обратила внимания в ее сторону.

- Эй! - снова позвала она. Она хотела, чтобы крик прозвучал громче, чем в первый раз, но почему-то он вышел тише, как будто ее собственная застенчивость вступила в сговор с тишиной ночи, чтобы заглушить ее голос. Человек добрался до первого ряда неровных рядов посевов. Инструмент поднимался и опускался, поднимался и опускался с ровным стуком. Она услышала, как он скребет по земле.

- Эй! - снова позвала Ки, так громко, как только могла. Существо медленно повернулось, чтобы посмотреть на нее. Блестящие желтые волосы откинулись с его лица, и свет глаз остановился на ней. На мгновение светящиеся глаза уставились на нее, когда она помахала рукой, на ее лице появилась идиотская улыбка. Затем они опустились обратно на землю, и мотыга снова начала подниматься и опускаться.

Ее поднятая рука упала на колени. Столь красноречивый отказ не требовал слов. Она почувствовала внезапный укол неприятия, подобный тому, который она испытывала в детстве, когда деревенских детей забирали от нее, прогоняли родители, которые не хотели, чтобы их дети общались с дикой ромнийской девочкой. Так было и в этот раз: ее видели, но не узнавали. Слезы выступили во внутренних уголках ее глаз. Она хлопнула поводьями по спинам лошадей. Зверь без всадника рядом с ней снова подстроился под темп упряжки. Что это была за чушь? - отругала себя она. Разве она не переросла эту уязвимость еще до того, как стала женщиной? Эта полуночная дорога лишила ее защиты так же легко, как и открыла ей давнюю простую радость быть живой. Неужели эти две вещи всегда должны уравновешивать друг друга?

Внезапная жажда охватила ее. Она открыла дверцу кабинки, потянувшись за бурдюком с водой, который всегда висел внутри. Затем она вспомнила о прохладном серебре текущей воды и не смогла удовлетвориться ничем другим. Она натянула поводья, снова подгоняя упряжку. К болотной воде, которая теперь окаймляла дорогу, она не притронулась бы, несмотря на свою жажду. Болотная вода, говорили ромни, - это лихорадка и понос, подстерегающие неосторожного. Но где было болото, там вскоре должны были найтись и питающие его ручьи. И такая движущаяся вода, подумала она, была бы холодной, серебристой и полезной. Как иногда бывает полезно вино, а тем паче пряный цинмет. Ки, не часто поддававшаяся желаниям, почувствовала легкое беспокойство. Но она быстро заглушила его. Итак, она возжелала прохладной и чистой воды текущего ручья. Делало ли это ее порыв каким-то опасным?

“Ты проводишь свои дни, отрицая себя, боясь, что если ты получишь от чего-то радость, то впоследствии не сможешь выносить жизнь без этого”. Разве не так постоянно упрекал ее Вандиен? Но посмотрите на него, на это чудо потакания своим желаниям. Деньги в кошельке - это пропавшие деньги. Сколько раз она видела, как он опустошал свой кошелек на какой-нибудь придорожной ярмарке и уходил, не принося ничего, кроме сладкого пирога и воспоминаний об акробатах и менестрелях? Она завидовала ему в этом, в чем никогда не могла признаться. Ей хотелось на полдня забыть обо всей осторожности, о своих настороженных привычках и побыть ребенком, которому не нужно строить планы на завтра. Как щедро он тратил свою жизнь и монеты, как удивлялся и увлекался всем на свете. Годы их общения научили ее, что его дар другим никогда не уменьшал того, что он имел для нее. Временами ей казалось, что половина ее чувств к нему - это радость от того, что он существует такой, какой он есть, так беспечно движется по миру, не принимая никаких мер предосторожности, но всегда приземляясь на ноги. Он уравновешивал ее. Ей нравилось, как его жизнь переплетается с ее жизнью и влияет на нее, заставляя ее отваживаться на смелые поступки, от которых она обычно отказывалась, даже когда она защищала свою стабильность от его безрассудства.

Она прислонилась спиной к дверце кабинки, позволяя прохладному ветерку движения остудить ее. Была ли когда-нибудь ночь для размышлений, подобных этим? Как какая-нибудь пораженная луной девочка, она наслаждалась своей привязанностью к Вандиену, как будто их дружба была чем-то новым и чудесным. Она поймала себя на том, что улыбается его ястребиным темным глазам; тонкому прямому носу; его губам, таким подвижным, когда он смеялся, и таким выразительным, когда затрагивалась его душа; его темным и непослушным кудрям, которые всегда отрастали слишком быстро; его мягким усам; и запаху его тела, который даже в поту напоминал ей о раздавленных папоротниках и душистой траве. Ее сердце переполнилось. Никогда еще она так не потворствовала своей привязанности к нему, позволяя себе выбросить из головы все неудобства и дилеммы, которые навлекало на нее их странное партнерство. Она разворачивала свои заветные воспоминания о нем, даря себе моменты, когда ее глаза ловили его силуэт у огня, время при свечах в кабинке, когда его лицо светилось от жара страсти, чувственные воспоминания о том, как мышцы его плеч играют под ее руками.

Ки сглотнула, и внезапные слезы тоски наполнили ее глаза. Вандиен должен быть здесь, рядом с ней, и она могла бы наконец вслух рассказать о своих чувствах. Одинокая слеза скатилась по ее щеке. Она купалась в эмоциональном потворстве своим желаниям. С ней что-то происходило; она не знала, что именно, но для нее было облегчением наконец-то опустошить тайники своего сердца. Мягкая ночь разделила и упорядочила ее мысли, отвлекая от забот. Она чувствовала себя исцеленной, но так ужасно хотелось пить.

Копыта серых глухо застучали по деревянным доскам. Вздрогнув, Ки вышла из задумчивости и поняла, что пересекает узкий мост. Этот был таким же простым и функциональным, каким просторным и фантастическим был первый. Боевой конь благоразумно отступил, чтобы пропустить фургон, прежде чем последовать за ним. Ки посмотрела вниз на ручей побольше, чем тот, который она пересекла в первый раз; этот был почти молодой рекой.

На дальней стороне моста Ки остановила свою упряжку и фургон на полосе округлого гравия. После того, как скрип фургона прекратился, воцарилась тишина. Затем в наступившей тишине она услышала, как вода с шумом набегает на гравийное русло реки. Под копытами черного коня, спускавшегося к воде, хрустели камешки. При виде того, как он пьет, серые нетерпеливо вскинули головы, дергая за поводья, которые все еще держала Ки. Вспомнив о своих обязанностях, Ки спрыгнула вниз, чтобы освободить их от упряжи. Она сняла ремни с их теплых серых спин, и оба направились к реке. Она пошла вверх по течению, чтобы напиться.

Здесь не было ни отражений, ни серебристого мерцания зеркальной воды. Здесь вода неслась и бурлила по гравию, пенясь и сверкая в темноте. Она опустилась на колени, и внезапно ей так захотелось напиться, что она погрузила лицо в воду и открыла рот. Вода хлынула в нее слишком быстро и мощно, чтобы ее можно было пить. Она открыла глаза, но увидела только серебристое журчание, когда быстрая вода смыла усталость с ее глаз и снова наполнила рот прохладой. Ее волосы упали с лица в поток; она почувствовала, как они потянулись вместе с водой. Она долго стояла на коленях, слыша шум воды всего в пальце от своих ушей, чувствуя, что вода живая и движется. Затем нарастающее давление в груди напомнило ей, что ей нужен воздух также, как эта прохлада, чтобы выжить. Она неохотно оторвала лицо от воды, чтобы глубоко вдохнуть теплую ночь.

Теперь она набрала полные ладони воды и сделала большой глоток. Ее вкус не поддавался описанию; заботы Ки оставили ее. В ее теле была только радостная тяжесть от воды, а затем желание сна и покоя. Принести из повозки одеяло было слишком сложно, но она все же сделала это. Она расстелила его на гравии возле колеса, сложив вдвое, чтобы спина не пострадала от камней. Стремительный бег реки, казалось, создавал свой собственный ветер, насыщенный запахами воды и растений. Она балансировала на грани сна.

Легкие шаги быстро захрустели по гравию. В другое время Ки перевернулась бы на живот и встала на ноги, чтобы встретиться лицом к лицу с незваным гостем. Но в другое время она бы уже развела костер и приготовила на нем еду, пила бы чай и тщательно планировала завтрашний день. Она бы беспокоилась о Вандиене.

Мысли оборвались и исчезли из ее головы. Значит, еще одно двуногое (судя по звуку) решило присоединиться к ней; разве не было так же просто предположить, что оно безвредно и дружелюбно, как предположить обратное? Ки слегка потянулась, достаточно, чтобы насладиться ощущением, не потянув мышцы. Она ничего не сказала; ее посетитель тоже. Шаги приблизились, быстрые короткие шаги. Затем послышалось ржание, но не ее упряжки. Это был черный конь, нетерпеливо приближавшийся по гравию, чтобы поприветствовать незнакомца. Ки сделала усилие, повернула голову и открыла глаза.

Боевой конь прижимался к незнакомке, терся носом о ее плечо. Ки лениво наблюдала. Незнакомка тихо заговорила со своим конем на языке, которого Ки не знала, и почесала его любимые места за ушами. Она была обнажена, и ее мягкая шерсть соответствовала конской. Она была выше Ки на голову и вдвое шире. Ки догадалась о черноте ее глаз в лунном свете. Ее темные волосы были зачесаны назад со лба на макушку, едва достигая затылка на крепкой шее. Ки старалась не пялиться на странные черты ее лица. Собственные глаза незнакомки смело смотрели на лицо Ки, ее уши были слегка навострены вперед. От этого знака внимания волосы на ее черепе поднялись гребнем с тихим шорохом, как перья дикобраза. Ки подумала, что она знает; почти.

- Брурджанка, - пробормотала Ки.

Незнакомка покачала головой и ответила на общем наречии с легким приятным акцентом.

- Брурджанка-человек. Я мул.

И это все объясняло. Это имело смысл из-за мягкого меха на животе, который поднимался почти до наклоненной груди, хотя мускулистые ноги были больше похожи на кошачьи, чем на человеческие, и больше были покрыты мягким темным мехом, а ступни были маленькими и круглыми, как у верблюда. Приближаясь к Ки, она двигалась быстрыми, короткими шагами, типичными для брурджанцев. Мягкий мех покрывал ее бедра и поясницу, но ее гибкая спина и руки были лишь ненамного более пушистыми, чем у Ки, и она была слишком маленькой, чтобы быть чистокровной брурджанкой, ее нос был слишком выдающимся, а пальцы - слишком длинными. Ки внезапно пожалела ее, потому что она не могла сойти ни за человека, ни за брурджанца. Ки знала только о трех других видах, которые могли комфортно поддерживать сексуальные отношения с людьми. И все же только соединение человека и брурджанца иногда приводило к беременности. В редких случаях, когда ребенок выживал при родах, это был, как она очень точно выразилась, мул.

Она стояла над Ки, глядя на нее сверху вниз. Ки спокойно ответила на ее взгляд. Эта темная гостья была едина с ночью и такой же умиротворенной, как и Ки. Она не выказывала никаких признаков печально известного брурджанского дурного настроения.

- Ты человек, и с другой стороны Врат.

Ки кивнула.

- Меня зовут Ки.

- Холлика.

Она отвернулась от Ки и направилась к реке. Ки прислушивалась к ее шагам по камням. Крошечные брурджанские шажки ступали быстро, но покрывали небольшое расстояние. Острый слух Ки уловил даже звук плеска воды. Она долго пила, и Ки начала задремывать. Она услышала, что шаги возвращаются, и проснулась ровно настолько, чтобы увидеть, что Холлика взяла из фургона попону для черной лошади. Она вытряхнула ее и кинула на гравий рядом с Ки. Они уснули.

Джейс ахнула и съежилась, когда Вандиен распахнул неподатливую дверь. Но в комнату не хлынул белый солнечный свет, чтобы ошпарить ее; вместо этого там был тихий теплый вечерний воздух, а за дверью - тенистая аллея и ночное небо.

- Слава богам, это прошло, - выразила Джейс свое облегчение в долгом вздохе. Подавшись вперед, она прислонилась к занозистой дверной раме и выглянула наружу. Чесс пробрался вперед, чтобы выглянуть из-под ее руки. Их глаза смотрели на странные звезды.

- Пора выдвигаться. - удовлетворенно произнес Вандиен. - Нам нужно многое сделать, пока длится эта ночь. - Наклонившись, он поднял бурдюк с водой и плащ, на котором лежала Чесс.

Его лошадь была там, где он ее оставил. Свернув плащ в узел, он привязал его за седлом и добавил бурдюк с водой. Он вытащил уздечку из зарослей сухих веток, в которых спрятал ее, и начал прилаживать к голове лошади.

- Похоже, ей это не нравится, - укоризненно сказала Джейс, когда лошадь вытолкнула языком удила, которые Вандиен пытался засунуть ей между челюстей.

- Похоже, этот конь никогда ничему не радуется, - сухо ответил Вандиен, когда конь оскалил на него желтые зубы. - Такова его природа. Он мастер преувеличивать.

- Я не считаю это поводом для легкомыслия. - Вандиен почувствовал, как ладонь Джейс легко легла на его руку. Другой рукой она крепко сжала уздечку. Лошадь фыркнула и дернулась, когда Вандиен попытался осторожно высвободиться из ее хватки. Джейс держалась, ее глаза были испуганными, но решительными. Лошадь воспользовалась этим и мотнула головой, освобождаясь от них обоих. Вандиен резко выдохнул через нос. Рука, державшая уздечку, упала на бок.

- Я так понимаю, вы не используете животных для перевозки вещей в вашей чудесной стране за неуловимыми Вратами Лимбрета.

- Нет. Не используем. - Джейс пожал плечами, стараясь скрыть раздражение в своем голосе, но глаза Чесса расширились в темноте. Плечи Вандиена обреченно опустились. Несмотря на то, что Джейс начинала раздражать его, он бы не сделал ничего, что могло бы напугать мальчика еще больше. Он явно ожидал, что Вандиен ударит Джейс за несогласие с ним. Нетрудно догадаться, что он увидел в той таверне.

- Как, черт возьми, вы там живете? - раздраженно спросил он, перекидывая уздечку через седло. Он наклонился, чтобы отстегнуть привязной трос.

- Мы фермеры, большинство из нас. Мы ухаживаем за землей и собираем то, что хотим вырастить на ней. С деревьев мы получаем фрукты и орехи. С растений мы берем листья и бутоны, которые они могут сохранить, а позже семена, плоды и клубни. Из нашего океана волны приносят нам соленые вьющиеся растения глубин и плавающие луковичные водоросли.

- Вы не держите скот ради молока и яиц? Нет стад ради мяса?

Джейс с отвращением отвернулась от него.

- Ты говоришь о жизни, основанной на смерти невинных существ.

- И я полагаю, волки и гарпии вашего мира пасутся на траве или щиплют ивовые листья?

- Волки разрывают плоть, да, но ни одно разумное существо этого не делает. Когда ты говоришь “Гарпии”, я не понимаю, что ты имеешь в виду.

- Что ж, Ки будет благодарна за это. Мир без гарпий ее вполне устроил бы. Скажи мне, Джейс, ты осуждаешь волка, который убивает оленя, чтобы покормиться?

- Волк - всего лишь зверь. Такова его природа.

- Тогда считай меня разумным волком. Я хищник, Джейс, и не стыжусь этого. Я ничем не уступаю волку в том, что убиваю только ради еды.

- И не более того, - лаконично ответила Джейс. Она повернулась к нему спиной так резко, что ее платье вихрем закружилось вокруг нее. - Пойдем, Чесс. Давайте поищем Врата и посмотрим, есть ли для нас какой-нибудь способ войти.

- Я думал проскочить их верхом, пока ты отвлекаешь Хранителя. - Вандиен уныло пристроился позади них. - А ты не думаешь попробовать?

- Неестественно оседлывать живое существо. Также не подобает пытаться нарушить равновесие двух миров. Вход и выход из Врат должны осуществляться в гармонии.

- Даже для того, чтобы вернуть Чесса на его сторону и подальше от того, что он здесь выстрадал?

- Должна ли я усилить зло, которое он видел здесь, научить его, что вести себя неправильно - это нормально, если от этого выигрываешь? Вандиен. Могу себе представить, что ты думаешь обо мне. Но наши пути - не ваши. Как бы я ни стремилась к своему собственному миру и как бы ни презирала Хранителя, который обманул моего сына, я не могу согласиться с тем, что ты предлагаешь. Если мы с Чессом будем терпеливы, когда-нибудь мы вернем себе наш мир. Так или иначе.

Вандиен остановился, и лошадь замедлила шаги позади него. Через несколько шагов Джейс повернулась, чтобы посмотреть на него. Чесс вцепился в ее руку. Даже в лунном свете Вандиен мог разглядеть отчаяние в его широко раскрытых серых глазах. Мать мало что понимала из того, о чем говорила так безмятежно. Вандиен подло подумал, что если бы только Чесс был в безопасности по свою сторону Врат, он мог бы поддаться искушению позволить Джейс попробовать жизнь, которую Чесс нашел здесь. Но был Чесс.

Вандиен похлопал по своей одежде. Его кошелек был плоским и пустым. Большая часть его имущества находилась в фургоне Ки. При нем не было ничего, что он мог бы легко обменять на монеты. За исключением… Он вздрогнул. Со своей шеи он снял цепочку из тонких серебряных звеньев. Крошечный черный ястреб с сожалением подмигнул ему, качнувшись. Ки простит его за то, что он расстался со своим подарком раньше, чем он простит себя. Шагнув вперед, он вложил ястреба в руку Джейс, а повод лошади - в руку Чесса.

- Я полагаю, твой народ занимается торговлей, и ты знаешь, как обменять это на монеты? Хотя я сомневаюсь, что ты когда-нибудь сможешь получить столько, сколько для меня стоит этот ястреб. Тем не менее, ястреба и упряжи хватит на конюшню для лошади и дешевую комнату в приличном трактире. Обязательно попросите дешевый номер; тогда вы наверняка получите номер без окон.

- Ты бросаешь нас, - в голосе Чесса послышались слезы.

- Нет. Я собираюсь сделать для вас то, чего вы не сделаете для себя. Я собираюсь взломать ваши Врата и вернуться с Ки. Это будут двое входящих и двое выходящих…

- Потребуется три выхода, чтобы восстановить равновесие, если мы войдем вдвоем, - начала поправлять его Джейс, но Вандиен покачал головой.

- Я сделаю, что смогу. Позаботься о безопасности мальчика. И приходи к Вратам по крайней мере раз каждую ночь. Я не знаю, когда вернусь. Ки проводит в своем фургоне больше времени, чем ты можешь предположить. Как бы мне ни было неприятно это признавать, ей может понравиться твой мир. Но я уговорю ее вернуться. Есть немного такого, мудрого или глупого, чего я не могу убедить ее попробовать. Когда я приведу ее обратно, ждите нас.

- А если у нас кончатся монеты до того, как ты вернешься? - практично спросил Чесс.

- Продай лошадь. Проси тридцать серебряных монет, но не бери меньше двадцати.

- Мы не можем продать животное в рабство! - возразила Джейс.

Вандиен в отчаянии посмотрел на нее и повернулся к Чессу.

- Возможно, мне следует сказать тебе, чтобы ты присматривал за своей матерью. Делай, что можешь, Чесс, и что ты должен, чтобы остаться в живых. Не забывай приходить к Вратам по крайней мере один раз каждую ночь. Ты сделаешь так?

Чесс кивнул и с трепетом посмотрел на зверя, которого он вел.

- Не беспокойся о нем. Он будет слушаться тебя, если ты не будешь требовать от него работы. Он будет любить твою мать. Они хорошо поладят.

- Ты считаешь меня неблагодарной дурой, Вандиен, но…

- Ночь уходит, и Врата уходят вместе с ней. Если я потерплю неудачу, мы можем весь день говорить о том, что мы думаем друг о друге. Если я добьюсь успеха, это не будет иметь значения. Будьте осторожны. - Вандиен больше не мог этого выносить. Он молча подошел, чтобы взять свой плащ с седла.

- Возьми также свой бурдюк с водой и наполни его, прежде чем уйдешь, - мягко призвала его Джейс.

- На вашей земле нет воды?

- Тебе небезопасно пить. Это повлияет на тебя…

- У меня железный желудок, благодарю. Вода в чужих землях никогда не вызывала у меня колики или расстройство.

Джейс нетерпеливо покачала головой.

- Дело не в этом. Вода на нашей земле течет к нам с холмов Лимбрета. Вместе с ней текут мудрость и мир. Ты потеряешь решимость, если выпьешь ее. Ты начнешь видеть более высокие цели, которые можешь поставить перед собой. Ни один пришелец из внешнего мира никогда не переходил первый поток, не испив из него. Говорят, что ее зов неоспорим. Ни один человек не остается неизменным. После второго моста вам уже не нужно бояться незнакомца. Так гласит наша поговорка. Спокойная вода Лимбрета утоляет их пламенные мысли и горячие вожделения. Она выводят на поверхность всю сладость, скрытую внутри. Путники становятся просветленными и ищут Лимбрета, чтобы навсегда излечиться от беспокойства и неудовлетворенных сердец. Затем им дается задание, которое доставляет им радость, а для Лимбрета является вечным памятником.

Сердце Джейс было в ее словах, и ее слова были полны поклонения, когда она говорила о Лимбрете. Чесс поднял лицо к матери, и его сияющие глаза отразили покой, о котором говорила его мать. Даже Вандиен не был застрахован от этого, несмотря на его быструю, ястребиную натуру. Покой. Умиротворение. Как часто он насмехался над этими целями - как и Ки, с ее бродячими ромнийскими взглядами. Как там назвал это старый священник? Кислый фрукт.

Однажды весной они подвезли священника на фургоне, когда настигли его, изможденного и усталого, на дороге. Его деревянный сундук с целебными травами и зельями Ки перенесла в заднюю часть фургона. Она мягко пожурила такого старого человека за то, что он забрел так далеко от своих родственников, которые заботились о нем. Но все, о чем он говорил, были мир и довольство бедностью и служением. Для него была радость в том, чтобы перевязать кровоточащие раны нищего или смешать зелье, которое снимало наваждение с сумасшедшего. Ки и Вандиен улыбнулись друг другу поверх его седой головы. “Мир, - упрекнул он их тогда, - для вас двоих всегда будет кислым фруктом. Вы стремитесь к тому, чего не можете достичь, и поэтому притворяетесь, что презираете это. Вы убегаете от боли в своих сердцах и шрамов на своих телах. Я хотел бы, чтобы у меня было зелье, чтобы вылечить вас, но вы превосходите меня в умении.”

Его слова положили конец всем разговорам; Вандиен не был разочарован, когда оставил его у подножия перевала. Они с Ки сохранили образ кислого фрукта и сделали его тайным словом для обмена между собой.

Вандиен покачал головой, осознавая, что они оба смотрят на него. Он мог видеть их тайный страх; он найдет покой в их мире и забудет все о них.

- Не бойтесь, - беззаботно сказал он им. - Я невосприимчив к удовлетворенности. - Он произнес эти слова на прощание, на ходу снимая с седла бурдюк с водой. Пусть это будет знаком для них и талисманом для него самого. Один раз он оглянулся. Они оба смотрели ему вслед, держа в руках коня и ястреба. Он молил богов, чтобы у них хватило ума последовать его указаниям.

Он наполнил бурдюк водой у древнего фонтана. Глядя вниз на отражающуюся в воде луну, он пообещал ей никогда больше не пить Элис в таверне и остерегаться нуждающихся незнакомцев. Капля воды из горлышка сумки упала обратно на поверхность; луна подмигнула ему, прекрасно зная, что он лжет. Он перекинул сумку через плечо. В этот ранний час на улицах все еще были люди, хотя и не так много. Веселый свет лился из многих окон или дверей, оставленных приоткрытыми из-за летней жары. Он миновал гостиницу, откуда его манили звуки разгула. Но он пошел дальше, пробираясь по незнакомым улицам. Не имея представления о городских достопримечательностях, Вандиен полагался на свое чувство направления, которое привело его обратно к городским стенам. Вскоре он оказался на улице, которую помнил. Там был дом женщины, назвавшей его разносчиком оспы. Брошенные камни все еще были разбросаны по пыльной улице. Но Врат не было видно.

Боги, вышагивающие по стенам города, с презрением смотрели мимо него; герои продолжали выполнять свои героические задачи. В стене не было ни ворот, ни проемов, ни трещин, насколько он мог видеть в полумраке. Вокруг никого не было. Вандиен быстро подошел к стене, пробежался по ней руками. Ни трещин, ни расшатанных камней, которые можно было бы сдвинуть. Стена была прочной. Постукивание костяшками пальцев по ее толщине ничего не дало, только ободрало их. Стена не издавала звуков, ни пустых, ни каких-либо других.

Вытянувшись во весь свой, хотя и не впечатляющий, рост, Вандиен снова провел кончиками пальцев по стене. Он поморщился про себя в темноте. Она содержалась в не лучшем состоянии, чем любая другая городская стена, с которой ему приходилось сталкиваться, но ее базовая конструкция была более прочной. Фигуры на барельефах предлагали мало возможностей для вскарабкивания. Но это не было невозможно. Он действительно пожалел, что не взял с собой лошадь. Ее спина дала бы ему возможность начать забираться.

Наклонившись, он расстегнул пряжки своих высоких сапог. Сбросив их, он встал босиком в уличной пыли. Он размял пальцы ног в пыли и вытер руки о рубашку, чтобы стереть с них пот. Он еще раз потянулся и провел руками по стене. Коленопреклоненная богиня подставила ему колено. Он в последний раз огляделся в поисках стражников; последнее, что он хотел делать, это бежать босиком по этим улицам со сворой стражников за спиной. Пыльные улицы были жаркими и пустыми. Вандиен начал взбираться на стену.

С колен богини он нащупал ее факел. Вандиен восхищенно проклял неизвестного художника. Удобных мест было немного, и они были неглубокими, загибающими ногти и царапающими костяшки пальцев. Его грудь прижалась к лицу героя, и он пожалел, что не учел трения своей рубашки. На трети пути вверх одна нога соскользнула, и он чуть не упал назад. Он услышал, как хрустнули костяшки пальцев, и почувствовал, как оторвался ноготь. Но он не упал и через мгновение возобновил подъем.

Город был уверен в своих стенах, или его это больше не заботило. Наверху не было зазубренных черепков или сломанных деревянных шипов. Там была только широкая площадка, достаточно большая, чтобы на ней мог лечь человек. Вандиен на мгновение задержал дыхание, затем вытер пот и пыль с глаз. Он посмотрел через стену.

Ничего. Ну, ничего отличающегося от того, что они с Ки видели, приближаясь к Северным Вратам. Плоское пространство желтоватой равнины, прерываемое чахлыми деревьями и колючками. В темноте почти не было видно горбов домов и невысоких зарослей, которые указывали на ферму, держащуюся на плаву благодаря колодцу и ведерному поливу. Только к северу от города можно было мельком увидеть далекую сверкающую ленту реки, которая приносила торговлю и поддерживала жизнь города. В конце зимы и ранней весной река превращалась в полноводную равнину, принося новую почву и свежую жизнь фермам, расположенным у нее. Долгое жаркое лето иссушивало реку, делая ее покорной. Фермерам, которые предпочли жить ближе к городским стенам, а не терпеть ежегодные наводнения, пришлось прибегнуть к ведрам и колодцам, чтобы выжить. Это была суровая земля, на которую он смотрел сверху вниз; Вандиен и представить себе не мог, что назовет ее домом.

Он лег плашмя на стену и свесил голову. Земля казалась твердой, песок и пыль свободно неслись по ней. Не было никаких следов проезда повозки или каких-либо признаков регулярного прохождения людей через Врата. Вандиен был озадачен и неподвижен, позволяя легкому сухому ветерку трепать влажные кудри у него на лбу и охлаждать пот на спине. Через стену, признал он, было не то же самое, что через Врата. Если бы только он мог найти эти проклятые Врата.

Улицы города по-прежнему были пусты. Вандиен перекинул ноги через край и зацепился пальцами ног, чтобы не упасть. Ударившись ободранным пальцем, он подавил проклятие. Когда он медленно отодвигал свое тело от стены, он подумывал о том, чтобы совершить легкий кошачий прыжок на улицу внизу. Затем он подумал о том, чтобы пролежать на улице до утра со сломанной лодыжкой, и опустил свое тело еще немного ниже по стене. Он перешел от зацепления грудной клеткой за край стены к висению на предплечьях, а затем к неверному и сковывающему запястья хвату. Его ноги скользили по изображениям, втирая песок в ободранные пальцы ног и обдирая лодыжки и голени. Но, наконец, один палец ноги ненадежно уцепился за каменный выступ. Он оперся на него и отпустил одну руку, чтобы помочь другой ноге спуститься дальше.

Но внезапно под этой ногой стены вообще не оказалось: она качнулась вперед, в пустое, но лишь наполовину податливое пространство. Захваты пальцев и ногти на ногах не выдержали; Вандиен упал спиной вперед, описав выворачивающую внутренности дугу вниз. Он приземлился на комковатую массу, которая обвалилась под ним. Он лежал неподвижно, стараясь не чувствовать тошноты. У него вышибло воздух из легких, он ударился челюстью о стену, и передняя часть его тела была до крови ободрана при падении. Его суставы хрустнули, когда он сомкнул руки. То, на что он приземлился, все еще толкало его в спину. Красная дымка боли застилала его зрение, когда похожее на крапиву покалывание обожгло кожу.

Когда он смог, он начал двигаться. Но мышцы, казалось, сопротивлялись его воле. Он смог выпрямить ноги, но медленно. Он задавался вопросом, какой вред причинил себе. Казалось, сам воздух сопротивляется ему, как будто он запутался в гигантской, но невидимой паутине. Тяжело дыша, он привел свое тело в сидячее положение. Он ошеломленно огляделся по сторонам.

Он сидел на пороге Врат, а бугристая масса под ним была Хранителем. Мысли Вандиена метались. Когда он взбирался наверх, здесь не было Врат, но он упал прямо посреди них. Это было невозможно. Хранитель застонал и начал шевелиться. Вандиен попытался скатиться с него; ему повезло, что он не сломал шею. Затем, когда к нему вернулось здравомыслие, он понял, что это та самая возможность, которую он искал.

Какая-то сила мягко подталкивала его обратно к его стороне Врат; Вандиен боролся с этим. Он налег на невидимые путы, пытаясь довести их до предела. Они плотно прилегали к его лицу, словно удушающее натяжение тонкого льна. Покалывание усилилось, становясь почти невыносимым. Вандиен слегка отступил назад и почувствовал, что оно следует за ним. Он также почувствовал ослабление силы. Чем больше он нажимал, тем сильнее оно сопротивлялось.

На ощупь это было похоже на мембрану; так почему бы, рассуждал он, не обращаться с ней так, как он обращался бы с упрямым родовым мешком, который душит новорожденного теленка? Вандиен наклонился вперед, сопротивляясь силе, растягивая ее до полного предела, а затем уперся в нее жесткими пальцами. Его руки были маленькими для мужчины, не больше, чем у Ки, но мозолистые ладони и покрытые шрамами костяшки пальцев свидетельствовали об их полезности. Он попытался ухватиться за преграду, попытался вцепиться в нее пальцами и разорвать. Но она оказалась толще, тяжелее, скользче и прочнее, чем он ожидал. Она ускользала из его рук, и пальцы не могли ее разорвать.

Хранитель зашевелился. В любую секунду он мог полностью прийти в себя, и тогда Вандиену предстояло сразиться с двумя противниками. Если он собирался прорваться, он должен был сделать это сейчас. Одна вытянутая рука поддерживала натяжение стены; другая потянулась к ножу на поясе.

Он вонзил в это лезвие. Он ожидал, что острие ножа пройдет насквозь. Но первый удар отскочил обратно в руку. Он попробовал еще раз, уверенно проталкивая лезвие, опираясь на него с силой, ломающей запястье. Рукоять начала обжигать руку, но лезвие погрузилось внутрь. Задыхаясь от усилий, он ввел клинок на всю длину. Преграда не собиралась расступаться. Вандиен попробовал резать пилящим движением. Но его клинок был гладким, без зазубренного края, чтобы это было эффективно. Хранитель поднял руку к голове и глухо застонал. Вандиен отчаянно пилил.

Его нож внезапно прошел насквозь, и его рука последовала за ним. Ощущение было таким же, как если бы он проткнул большой мех с прохладной водой. Его рука погрузилась в прохладу; он почувствовал, как она все больше вытекает и выплескивается на него.

Страж перекатился на спину, внезапно ахнув, как будто прохладный воздух привел в чувство и его.

- Прекрати! - дико завопил он. - Ты сломал печать! Ты выведешь нас из равновесия!

Не обращая внимания, Вандиен толкнул предплечьем, одновременно запустив пальцы другой руки в пролом. Хранитель вцепился в его босые ноги. Вандиен ударил его ногой, используя полученный импульс, чтобы пропихнуть вторую руку до конца. Толстые ногти на руках Хранителя заскребли по ногам Вандиена, когда он оттолкнулся от него. Как ныряльщик, готовящийся к встрече с очень холодной водой, Вандиен глубоко вдохнул воздух. Он ударился головой о разрушенную преграду, а затем и в нее. Ощущение было крайне неприятным, словно он погрузил лицо в застывшую массу кишок. Он не мог ни выдохнуть, ни вдохнуть. Перед глазами все поплыло. Он боролся, выгибаясь всем телом, чувствуя, как Хранитель наконец-то крепко ухватил его за лодыжку.

Вандиен задыхался. Что, если эта стена никогда не пропустит его? Что, если он окажется зажатым в ней, как рыба в заливном? Паника была источником вдохновения. Хранитель захватил одну его ногу. Вандиен выбросил вторую в мощном ударе, который попал Хранителю в грудь, ослабив его хватку и отбросив Вандиена вперед.

Вандиен ощутил смутное шевеление воспоминаний о рождении, а затем холодный воздух коснулся макушки его черепа. Он почувствовал, как стена сдавила его плечи. Покачиваясь, он протиснулся наружу, в прохладный темный воздух. Его грудь сдавило, а затем он начал падать, раскинув руки, чтобы удержаться, когда кувыркался через Врата. Он неуклюже свалился кучей на гладкой прямой дороге.

Позади него раздались приглушенные проклятия. Вандиен вскочил на ноги, готовый бежать. Он смутно видел Хранителя, пытающегося удержать разорванный занавес между мирами. Его потрепанная одежда развевалась, словно от сильного ветра; капюшон откинулся, обнажив полоску белой и морщинистой кожи там, где Вандиен ожидал увидеть глаза. Разорванный барьер затрепетал с треском, сопровождаемым стремительным шумом, похожим на шум реки, слышимый сквозь растревоженные ветром деревья. Вандиен почувствовал движение, когда оно пронеслось мимо его лица к разрыву. По крайней мере, ему не нужно бояться погони; какое-то время у Хранителя будут заняты руки. Он вложил нож обратно в ножны и зашагал по длинной прямой дороге.

Босиком, на день и ночь позади Ки. Серые всегда шли, казалось, легко, но Вандиен не раз пытался сравняться с ними в скорости. Даже их самый неторопливый шаг поглощал дорогу. Он вздохнул и перешел на рысь. Дорога была гладкой и холодной под его босыми ногами. Он положил одну руку на бурдюк с водой, который висел на ремне у его бедра. Он никогда ни к чему не был так плохо подготовлен. Но ночной воздух был прохладен и чист, обдувая его лицо; изогнутые деревья, украшенные гирляндами бледных цветов, манили его вперед. Непрошеная улыбка появилась на его лице. Это была прекрасная ночь для пробежки.

Когда его глаза привыкли к темноте, он смог различить следы проезда Ки. Тяжелые колеса оставили длинные борозды в языках мха, которые тянулись тут и там поперек дороги. Вандиен упрямо бежал вперед, устремив взгляд так далеко вперед по дороге, как только мог. Его тело действовало плавно и независимо от головы. Его разум пережевывал ту скудную информацию, которой он располагал, позволяя ночным пейзажам проноситься мимо него незамеченными. Чесс указал на то, что все это подстроила Заклинательница Ветров. Но зачем? Они заманили Ки через эти Врата, но, насколько он мог судить, с ней ничего плохого не случилось. У Заклинательниц Ветров не было причин любить Ки, но по крайней мере у одной, Рибеке, были причины обращаться с ней вежливо. Что касается самой Ки, то она никогда не говорила о Заклинательницах Ветра иначе, как с недоверием. Ее неприязнь к ним была основана на старой ненависти ее отца, который винил их в безвременной кончине матери Ки. Ки унаследовала эту теорию, не подкрепленную никакими фактами. И все же было время, когда Рибеке стала бы жертвой волшебника Дреша, если бы не вмешалась Ки. Если смотреть абстрактно, все это представляло собой интереснейшую путаницу. Когда ты бежишь рысью по черной дороге с последствиями похмелья, отдающимися в черепе, это определенно выбивает из колеи. Но не думать об этом было также невозможно, как не трогать шатающийся зуб.

У него начали тупо болеть ноги, и он некоторое время бежал по мху у дороги, когда в поле зрения показался мост. Он снизил скорость до шага, но мост требовал большего. Он остановился и уделил ему все свое внимание. Его не с чем было сравнить, скорее на первый взгляд он был похож на чудо природы. Подобно горе из его детства, которая навсегда останется Горой, или его первому смутно вспоминаемому проблеску моря, этот мост останется с ним до конца его дней. Это была чистая сущность Моста, совершенная форма, к которой стремились все подобные сооружения, но никогда не достигали - до этого. Он мог бы провести ночь, глядя на него, неделю, касаясь его изящных изгибов, и все равно не впитал бы всю красоту его роскошной арки. Если бы только у него было время.

Но его не было. Его босые ноги пульсировали, рубашка прилипла к телу, а брюки натирали. Откупорив бурдюк с водой, он поднял его, чтобы сделать небольшой глоток. Он позволил жидкости смочить рот и медленно потечь в горло. Еще один маленький глоток, и он с сожалением убрал его. Как бы ему ни хотелось глотнуть ещё воды, он не мог бежать с булькающиим желудком и не знал, как надолго ему хватит воды. Он с тоской посмотрел на ручей, который журчал и струился под изящным мостом. Прохладная свежесть изменила воздух. Он потер липкую шею и всмотрелся в ночь, которая не давала ни малейшего представления о течении времени. Фургон теперь был далеко впереди него. Он не нашел ни следов остывшего костра, ни каких-либо знаков в манере Ромни, оставленных на дороге. Если Ки не остановливалась здесь, то он вряд ли мог себе это позволить. Но пульсирующие ноги решили за него. Джейс сказала ему не пить воду; она ничего не говорила о купании в ней. Он тяжело зашагал к воде, на ходу стягивая рубашку через голову.

Восхитительный холодок расслабил его ноги, превратив их горячую пульсацию в неприятное воспоминание. Он растянулся во весь рост на мелководье, позволяя воде омывать его. Он и не подозревал, как сильно у него болит все, пока не почувствовал, как скользящие пальцы воды успокаивают его. Откинув голову назад, он позволил воде пропитать его темные кудри. Когда он резко тряхнул головой, то с удивлением обнаружил, что головная боль полностью прошла. Вода серебряными брызгами осыпалась с его волос. Когда он медленно поднялся из воды, они отливали серебром. Ночной воздух окутал его, как шелковая мантия, когда он лениво ступил на прибрежный мох и мягкую траву. Он медленно потер руками лицо и заросший щетиной подбородок.

Внезапно он опустил руки и уставился на них. Кожа на пальцах и ладонях покрылась белыми морщинами. Он действительно так долго мокнул? Осмотр его ступней показал, что даже их мозолистая поверхность превратилась в нежные морщинки. Он откинулся на мох, чувствуя себя глупо и испытывая облегчение. Глупо было пролежать так долго, но он испытывал облегчение оттого, что не мог возобновить свой бег прямо сейчас, потому что его пятки потрескались бы и он начал бы хромать. Кроме того, ему нужен был отдых. Неизвестно, как далеко он отошел от города. Позади него не было видно огней, а сияние горизонта было таким же далеким, как и всегда. Ки, вероятно, все равно уже где-то разбила лагерь. Вряд ли она успела оторваться от него слишком далеко. Он перевернулся на живот, чтобы расслабиться, и замер.

Всего лишь простая вещь. Просто набор следов от фургона, который вели от дороги, а затем обратно на нее. Вандиен поспешно поднялся, чтобы схватить свою одежду. Он склонился над следами, щурясь на них в полумраке. Здесь Ки остановилась. Здесь были отметины от огромных копыт серых. Но трава и мелкие растения в них уже снова пробились вверх, за исключением тех, что были сломаны напрочь. Вандиен выпрямился и уставился на дорогу. Ки прошла через Врата, разыскивая его. Она остановилась здесь, но не развела огня и пошла дальше. Что-то было не так. Он поднял глаза к горизонту и пульсирующим огням, заполняющим его. Джейс сказала, что они притягивают, заманивают неосторожных. Он смотрел на них и испытывал лишь легкое любопытство. Им овладело необъяснимое нетерпение. Он начал натягивать одежду на влажную кожу. Он бросил последний восхищенный взгляд на мост и снова пустился рысью. Придется рискнуть и попытаться добераться до Ки прежде, чем он покалечится. Он неохотно снова взглянул на горизонт. Что, черт возьми, такое Лимбрет?

- Если бы ты собрала все свое мужество и пришла ко мне раньше, - голос Рибеке был мягче, чем ее слова, но Кери все равно склонила под ними свою закрытую капюшоном голову. На черном каменном полу своего собственного зала Рибеке Заклинательница Ветров не проявляла ни малейших формальностей или смирения по отношению к этому члену Высшего Совета, которая пришла ее разыскивать. Если бы не темно-синяя мантия Кери, сторонний наблюдатель принял бы Рибеке за высокопоставленную Заклинательницу, отчитывающую нерадивую послушницу. Еще более странным было то, что Кери согласилась на эту новую роль.

Она говорила тихо.

- Я думала задолго до того, как пришла. Я подумала, что, вероятно, ты уже была в курсе этих событий. Я боялась, что мой приход станет пальцем на весах, перевесившим какой-нибудь твой тщательно продуманный гамбит. Но в конце концов я решила, что не смею допустить, чтобы ты была в неведении обо всем, что произошло. Поэтому я пришла. Я сделала все, что могла, чтобы сохранить свое прибытие в секрете, но если Высший Совет пожелает узнать об этом, они узнают. Что ж, я знаю, что среди моих послушниц есть те, кто с радостью раскроет любой мой секрет в обмен на мантию темно-синего цвета.

- И это то, что ослабляет нас, или их, я бы сказала. Политические навыки вознаграждаются охотнее, чем истинное умение петь ветрам. К чему, по их мнению, мы придем, когда их Совет будет полон голосов, способных поколебать толпу, но не расшевелить ветер?

Кери дрогнула под сердитым взглядом Рибеке.

Рибеке взмахнула руками, словно отвергая весь Высший Совет, и начала мерить шагами пустой зал, мантия развевалась вокруг ее лодыжек. Ничто не мешало ее шагам. На блестящих черных полах не было ковров, а на стенах не было ни картин, ни окон. Высокий черный табурет для Рибеке, россыпь грубых соломенных подушек для младших Заклинательниц в ее зале - вот скудная обстановка комнаты. Сама строгость обстановки придавала зловещее значение алькову с синими занавесками в конце зала. Кери почувствовала, что ее взгляд скользнул по ним, и снова перевела его на свои ноги.

- Значит, Йолет осмелилась провести Ки через Врата Лимбрета? Она всегда умела вызвать как теплый ветер, так и холодный. Что она думала? Что я никогда не узнаю? Что я узнаю и притворюсь, что ничего не знала? Или она надеется вызвать меня на конфронтацию? О, у меня нет на это времени! Я должна приложить все усилия, чтобы обучить своих Заклинательниц, сделать из них тех, кем были Заклинательницы Ветра в старину! Или это цель Йолет? Помешать и отвлечь меня от этого долга? Чувствует ли она, что дни ее могущества уходят с каждой Заклинательницей, которую я формирую? - Рибеке бросила внезапный взгляд на Кери. - Вам известна ее цель? Неужели она так откровенничала с Высшим советом?

Кери молча покачала головой. Вина наполнила ее глаза, когда она подняла их на Рибеке.

- Совету она ничего не сказала. С той последней встречи она не произнесла ни слова, кроме как Шейле.

- Тогда откуда ты знаешь об этом?

Кери вздохнула с сожалением о потерянной невинности.

- Я подслушала, причем таким способом, который считается невозможным. Ты знаешь, что мне доверили говорящее яйцо?

Кожа на лице Рибеке дернулась в пародии на поднятие бровей.

- Нет. Я этого не знала. Продолжай.

- Но я уверена, что ты знакома с их использованием. Я пыталась связаться с Йолет по несвязанному вопросу: об уровне производства в Долине Даула. Того, что произошло, не должно было случиться. Я связалась с Йолет, но она разговаривала с Шилой через яйцо. Они не знали обо мне. Я слушала.

Рибеке уставилась на Кери, на ее опущенные от стыда глаза. Она медленно выдохнула.

- Есть еще что-то, о чем ты мне не рассказала, не так ли?

Кери обратила на нее умоляющий взгляд.

- Я многого не понимала. Яйца говорят не словами, а знанием. Думаю, я была бы счастливее, если бы знала меньше.

- Продолжай.

- Были две вещи, помимо того, что ромнийскую женщину заманили через Врата. Да, она прошла, но там был Хранитель, который поддерживал равновесие. Не осталось никаких следов использования Врат. Но человек, Вандиен, сделал то, что считается невозможным. Он взломал Врата. Это создало дисбаланс, разрыв между мирами. Мир Лимбрета просачивается в наш.

- Глупцы! - прошипела Рибеке, и Кери поняла, что она имела в виду не возчицу и ее друга. - Как только наша сила снова начинает расцветать, они привлекают к нам внимание. Разрушенные Врата подобны пылающему сигнальному огню. Неужели они думают, что Собиратели проигнорируют наши проделки? Неужели они не понимают, что Собиратели оценят это так же высоко, как и мы? - сделав несколько размашистых шагов, Рибеке отдернула синюю занавеску. Кери в изумлении уставилась на открывшуюся Заклинательницу Ветров.

Белая плоть окаменевшего тела, казалось, светилась на фоне простого черного заднего занавеса. Единственное полностью сохранившееся ископаемое вымершей расы смотрело на нее глазами, безмятежными в своей абсолютной белизне. Кери позволила своим глазам и мыслям насладиться этим зрелищем, позволила своему телу обрести новое направление и вдохновение от Реликвии. Такой она будет, когда ее трансформация завершится: многосуставчатые конечности, высокий куполообразный череп с рябью, каскадом спускающейся по позвоночнику, гладкий рот без губ, лицо, безукоризненно очищенное от эмоций. Как и все дети, избранные Заклинательницами Ветров, она питалась измельченными костями и плотью таких существ, стремилась к превращению в форму древней расы, правившей ветрами. Но в самых сложных изменениях можно было руководствоваться только знанием оригинала. Долгое время все тела Заклинательниц Ветра были потеряны для них, пока Рибеке не вернула это, оказавшись в немалом долгу перед ромнийской возницей Ки. Рибеке использовала этот образ, чтобы ускорить свою собственную трансформацию, придать своему голосу и песням ветра больше силы, чем нынешние Заклинательницы считали возможным. Эта сила и навлекла на нее враждебность Высшего Совета.

- Собиратели забрали бы это у нас, если бы узнали, что оно у нас есть, - тихо сказала Рибеке. - Мы были бы бессильны остановить их. - Кери зашевелилась в задумчивости, услышав слова, но не в силах отвлечься от обнажившегося тела. Она уже чувствовала новую силу в своих суставах, утончение ее человеческих губ, когда она вытягивала челюсть до нового положения.

- Собиратели терпят нас, их даже забавляют наши попытки захватить власть для себя в этом маленьком аквариумном мире. Но они не потерпят слишком большого успеха. Они не терпят ничего, что нарушает их баланс и контроль. Ни одна раса не может добиться господства; разве не так гласит Луна? Истинные религии - это те, которые позволяют расам жить в гармонии; разве Луна не правит так? И откуда взялся наш Общий язык, на котором говорят все разумные существа в этом мире, с губами, клювом или мордой? С Луны, конечно. А кому принадлежит Луна?

- Собирателям. - Кери прошептала это самое секретное из учений Заклинательниц Ветров, ошеломленная, услышав, как Рибеке произносит это вслух.

- Собирателям. - Рибеке фыркнула. - Мы должны жить в мире, в гармонии, оставаться чистыми в нашем отдельном виде, в наших сбалансированных мирах, для их развлечения.

- Богохульство! - воскликнула Кери. - Они хранят нас в мире и гармонии. Они защищают нас и лелеют. Они дают нам свои справедливые законы…

- Здравый смысл, - возразила Рибеке. - Они, конечно, делают все, что ты говоришь. Но они делают это, потому что это их забавляет. Мы сами - всего лишь жалкое отражение их образа. Мы приносим ветры, которые разносят пыльцу зерновых, мы отгоняем дождевые облака от созревшего урожая, стоящего на поле, мы приносим влажные ветры в засушливые годы. Почему? Потому что мы - Заклинательницы Ветра, и нам дано приносить погоду, которая сделает землю плодородной для землепашцев и хранителей стад. Из-за нашей великой мудрости, доброты и нежности мы присматриваем за маленьким народцем. И потому, что без нашей доли, получаемой с них, в наших залах было бы совсем тоскливо. Зачем носить грубый хлопок, когда ветер приятнее колышет синий шелк? - Рибеке погладила свободные складки своего одеяния.

- Что ты собираешься делать? - прошептала Кери.

- Делать? - Рибеке коротко рассмеялась. - Ничего. Кто может восстановить равновесие в мирах? Слишком поздно что-либо предпринимать. Я убегу и буду жить как крестьянка в маленькой хижине в лесу, с анемонами под моим окном и волшебником, который согреет мою постель. - Бело-голубые глаза Ребекки стали феерически дикими. Кери съежилась от ее странных слов. - Это было бы по крайней мере так же полезно, как и все остальное, что я могу сделать. Йолет выпустила это на волю. Все, что мы можем сделать, это попытаться устоять перед ветром, не доносящим нашего пения. Я сделаю все возможное, чтобы стать стражем. - Рука Рибеке со свистом опустила занавес алькова.

- Боюсь, я прошла долгий путь, совершив то, что некоторые назвали бы актом государственной измены, и без особой пользы. - Кери поднесла покрытые легкой чешуей руки к лицу и потерла то место, где раньше были виски.

- Ни одно путешествие, которое заканчивается обретением друга, не бывает без добра. - В голос Рибеке вернулись здравомыслие и самообладание. Она подошла к Кери и коснулась ее щеки рукой, прося прощения за свои дикие слова. - Что касается меня, то я буду рада узнать, что я не одна стою перед натиском Собирателей. Это утешает меня.

- Меня тоже. И есть другие: по крайней мере, Дорин и Кадра. Высший совет догадывается, что мы тебе симпатизируем, и поэтому они проявили особую осторожность, вызвав нас поздно, когда ты запросила слушание в Совете. Они знают, что мы чувствуем; что, хотя Заклинательницам Ветров лучше всего действовать под единой властью, существующий сейчас Высший Совет - не единственно возможный ответ. Другие могут склониться на нашу сторону. Йолет управляет большей частью Совета, но у нее нет ничьего сердца - за исключением, возможно, сердца Шилы, если оно у нее есть вообще.

- Приятно знать о вашей поддержке. - Рибеке успокоилась. Она нашла свой табурет и взгромоздилась на него, чтобы подумать. - Я солгала тебе минуту назад. Легче сказать: “Я ничего не буду делать”, чем признать, что я не знаю, что я могу сделать. Но действовать я должна. Есть источники, к которым я могу обратиться, чтобы выяснить, есть ли способ запечатать Врата и скрыть этот дисбаланс миров. Возможно, вместе мы сможем предотвратить бурю Собирателей. Джоджорум, ты говоришь? Йолет поместила бы свои Врата в такую грязную яму. Я отправлюсь туда и соберу сведения об этих Вратах, если ничего другого не остается.

- Есть еще вторая вещь, - нерешительно начала Кери.

- Хуже быть не может, так что расскажи мне об этом, - сказала Рибеке с оттенком юмора.

- Хорошо это или плохо, но для меня это не имело смысла, но это было ясно признано Шилой и Йолет. Йолет, по крайней мере, настаивала на этом, когда они разговаривали, и Шила приняла ее мысли как истину. Она называла Ки отступницей Заклинательниц Ветров.

Холодная тишина окутала их, пропитывая насквозь.

Рибеке наконец с усилием заговорила.

- Эти слова не имеют смысла вместе. И Ки - не Заклинательница Ветров. Ты, должно быть, каким-то образом вырвала отдельные мысли из контекста.

- Не три раза, - настаивала Кери, но тихо. - Было совершенно очевидно, что в этом корень ненависти Йолет к ней. Песня ромни была слепой. Она говорит о Ки как об опасном предателе.

- Невозможно.

- Так же невозможно, как взломать Врата между мирами или подслушать разговор из другого говорящего яйца.

По лицу Рибеке пробежала рябь от противоречивых эмоций, самой сильной из которых был гнев. Затем она снова с усилием придала себе равнодушный вид. - Я больше не буду ни думать об этом, ни говорить об этом, пока не соберу факты. Я думаю, есть один человек, кто знает, на чем основаны слова Йолет. Тот, кого можно убедить поговорить со мной.

Кери улыбнулась ей.

- Я восхищаюсь тобой. Ты заставляешь меня чувствовать, что я могу спокойно доверить все это тебе и вернуться, чтобы петь моим ветрам. Ты ушла далеко за пределы нас. На что это похоже, Рибеке? Быть настолько близкой к тому, чтобы стать Заклинательницей Ветров в полной мере.

Рибеке невольно усмехнулась.

- Спроси свечу, каково это - быть почти костром. Мы никогда не сможем достичь этого, Кери. Чем больше я расту, тем больше понимаю, что это правда. И все же того, чем мы станем, нам будет достаточно; на самом деле, это будет все, что мы способны удержать. Они так много оставили нам, когда оставили знание о том, как измениться. Они знали, что умирают, Кери, исчезают навсегда. Заклинательницы Ветра оставили нам наследие, которое является одновременно и даром, и обязанностью. Мы отступили от их стандартов, и наши физические недостатки - наименьшая из них. Ты узнаешь то, о чем я не могу рассказать тебе словами. Они оставили для нас послания, написанные на самих ветрах. У каждого ветра есть имя, данное ими, к которому он стремится быстрее всего. Это будет похоже на то, как если бы я всю свою жизнь называла тебя Заклинательницей Ветров и только сегодня узнала, что ты Кери. Они знали каждое дуновение ветерка как личность. - Рибеке вздохнула, ее собственное дыхание было легким порывом ветра. - Мы так много потеряли на этом пути. Мы отбросили знания в сторону, потому что нас больше заботило, какой процент урожая мы могли бы запросить в данном регионе, и были слишком заняты спорами о том, угрожать или наказывать, когда фермеры взбунтуются. Мы научились считать наши монеты и забыли, как читать ветер.

- Вернем ли мы когда-нибудь то, что потеряли? - тихо спросила Кери.

Рибеке устало улыбнулась.

- Возможно. Если Йолет и Шила позволят нам продержаться так долго. Возможно.

Глаза Ки открылись сами собой. Она лежала, вглядываясь в темноту, и наконец поняла, что не спит. Она повернула голову набок и посмотрела на свою спутницу. Холлика мирно спала на боку, слегка свернувшись калачиком. Очертания ее лица были затенены ночью и смягчены легким налетом пушистого меха. Ки с некоторым любопытством разглядывала ее лицо. Тусклый, но вездесущий свет этой земли разделял ее лицо на две половины, одну посеребренную и открытую, другую скрытую тенями. Видимый глаз был большим, как у лошади. Горизонтальный ряд коротких ресниц по центру глаза отмечал место соединения двух закрывающих его век. Ее нос начинался не между глазами, а немного ниже их внутренних уголков. Он был шире человеческого носа, с более четко очерченными и практичными ноздрями. Даже когда она спала, они мягко раздувались при каждом вдохе, принося ей обонятельные вести ночного воздуха. Ее короткая верхняя губа была раздвоена и закруглена, как у кошки. Рот под ней был чрезвычайно широким, уголки его доходили почти до челюстных суставов. Для разговора использовалась только передняя его часть. Ки прикинула, что если бы та открыла рот как можно шире, то могла бы легко проглотить голову кролика. Ки беспокойно поежилась, вспомнив слухи о том, что именно так брурджанцы разделывали свое мясо.

Маленькие ручки были мирно сложены под внушительной челюстью. При всем росте Холлики ее руки были не больше, чем у Ки. Ее пальцы были толще, с легким пушком на тыльной стороне и толстыми черными ногтями, слегка загнутыми на кончиках. Из-за пухлости ее пальцев и их миниатюрности по сравнению с остальным телом ее руки казались мягкими и беспомощными. Ки готова был поспорить, что это иллюзия.

Она снова посмотрела на спящее лицо, но веки Холлики приоткрылись в центре, образовав горизонтальную щель. Она сосредоточилась на Ки и полностью открыла веки. Затем она медленно села, потягиваясь и поводя мускулистыми плечами. Когда она широко зевнула, Ки в беспомощном восхищении уставился на двойной ряд заостренных зубов в этой впечатляющей пасти. Холлика вскочила на ноги одним легким движением.

- Пора уходить, - тихо сказала она. - Я чувствую, что снова пришло время двигаться дальше. А ты?

Ки кивнула. Она действительно чувствовала это: побуждение подняться и еще раз поискать те далекие проблески, которые так заманчиво манили. В конце этой дороги ее ждал покой; сама мысль о нем заставляла Ки жаждать его. Поднявшись, она бросила свое одеяло в заднюю часть фургона. Холлика тоже бросила свое, но когда Ки повернулась, чтобы поднять упряжь серых, Холлика удержала ее за руку.

- Как ты можешь практиковать рабство животных в этом месте? - обвиняющим тоном спросила она.

Ки слегка отшатнулась от ее прикосновения, но Холлика осталась такой, какой была. Она не была угрожающей или сердитой, решила Ки; только упрекающей.

- Всю свою жизнь я управляла фургоном. Это то, кто я есть, ромнийская возчица.

Холлика покачала головой.

- Это так же глупо, как если бы я сказала, что всегда была воином и наездницей на лошадях. Это верно только в отношении моей жизни по ту сторону Врат. Эти земли открыли мне глаза. Странно думать, что в темноте я наконец-то прозрела. Я не должна больше ни воевать, ни нанимать животных для выполнения своих задач. И я не должна есть мясо.

- Итак, ты оставила свою сбрую на дороге, а своего коня отпустила бродить, где ему вздумается.

Холлика кивнула. Впервые Ки заметила, как ее покрытая мягким мехом шкура обвисла на руках и теле. Она никогда не слышала, чтобы брурджиане ели что-либо, кроме мяса или хлебных лепешек, пропитанных кровью. Не похоже, чтобы она хорошо адаптировалась к своей новой диете. Она выглядела жалкой, или настолько близкой к жалкой, насколько вообще может выглядеть брурджанка.

- Почему ты еще и одежду оставила?

- Должна ли я носить кожу, шкуру другого существа, содранную с его истекающего кровью тела? Кроме того, маскировка моего тела была ложной скромностью. Я больше не буду скрывать, кто я есть. По другую сторону Врат мое тело было мне незнакомо, потому что оно не брурджанское и не человеческое, а моя одежда была отрицанием того и другого. Но с помощью Лимбрета я приняла себя, и ты тоже должна принять. Избавься от личин, которые ты носишь, отбрось их, как ты отбрасываешь упряжь, которая поработила этих бедных животных. Разве ты не чувствуешь правды в том, что я говорю?

Ки не могла встретиться взглядом с Холликой; она медленно покачала головой, чувствуя смутный стыд за то, что не хотела подчиняться. Она начала чувствовать, как праведность слов Холлики поднимается вокруг нее словно прохладная вода, разливается по ее телу и разуму. Она была неправа, подчиняя животных своей воле. Она должна остановиться. И еще пришло время сбросить всю одежду и оружие, отбросить внешнюю оболочку, которую она накопила в запятнанном мире за Вратами. Теперь она возвращалась домой, к покою и самореализации. Придет ли она грязным, своевольным ребенком? Хотела ли она, чтобы Лимбрет счел ее недостойной? Ки стянула блузку через голову и распустила волосы по спине. Она сняла свою длинную дорожную юбку, сбросив вслед за ней сапоги. Она потянулась, теплая и сияющая от ночной ласки. Холлика лучезарно посмотрела на нее.

- Я пробыла здесь дольше тебя, поэтому река научила меня большему. Но не отчаивайся, ибо я помогу тебе. Я уже узнала это от реки; что мы должны помогать друг другу, если хотим достичь цели. Участок пути впереди - последнее испытание нашего достоинства.

- Но… Я думала, ты возвращаешься. Я не встретила тебя по дороге.

Холлика покачала головой.

- Здесь дорога выходит к реке. Она проходит длинным сухим путем, а я не взяла с собой воды. Я шла, спала и снова шла. Но я не нашла воды, только пересохшее русло ручья. Без воды этого мира я не могу двигаться дальше. Мне пришлось вернуться к реке. Мы должны сами носить с собой воду, если хотим идти дальше. Мы не можем обойтись без нее, потому что сухость больше, чем просто жажда в горле и на языке. Это очень ослабляет дух.

- Бочки с водой в фургоне полны, - рискнула предположить Ки. - Если мы возьмем фургон и упряжку…

Рука Холлики взметнулась в запрещающем жесте.

- Бочку с водой мы можем взять, катя ее перед собой.

В этой идее было что-то неправильное, фатальная глупость, если бы только Ки могла точно определить это. Но логическая и рациональная часть ее разума отступила. За неимением других идей, она последовала за Холликой к фургону. Ки начала расстегивать тяжелые ремни и пряжки, удерживавшие бочку на месте, и Холлика наклонилась рядом с ней, готовая помочь опустить булькающий груз. Ее ноздри широко раздулись и в темноте окрасились розовым. Она отпрянула от Ки и фургона, с отвращением опустив руки. Ки озадаченно взглянула на нее. Затем ее менее чувствительный нос уловил это, холодный смрад, похожий на вонь ночного тумана с плохо осушенного кладбища, или на зловонную сырость, которая поднимается ночью из городских сточных канав, наполненных черной влагой. Холлика заговорила сдавленным голосом.

- Это бочка с водой. Вода застоялась или была плохой, когда ты ее брала.

Ки чуть-чуть приоткрыла кран. Прежде чем она закрыла его, вытекло не больше кружки, но от гнилостного запаха, исходящего от речного гравия, Ки затошнило. Она попятилась от фургона, размахивая рукой перед лицом.

- Нам придется опорожнить бочку, начисто отскрести ее речным песком и снова наполнить, - сказала Холлика. Ки покачала головой.

- Такую плохую воду невозможно отскрести. Она впитывается в дерево. Бочка только испортит все, что мы в нее положим.

- Тогда что мы будем делать?- Ки услышала тихий шелест, когда гребень Холлики взволнованно поднялся и опустился.

- Мы будем носить воду в чем-нибудь другом. В бурдюке, или кувшине, или еще в чем-нибудь. - Ки почувствовала неоправданное удовлетворение от того, что подумала об этом. - Это не только проще, чем катить бочку, но и… это было бы… - Она потеряла конец своей мысли. Неважно. В последнее время ее мысли уплывали от нее, начинаясь в странных местах и заканчиваясь посередине. Но даже в этом случае она знала, что мысли, за которые ей удалось зацепиться, были лучше, чем когда-либо прежде. Ее идеи менялись, настраивались и совершенствовались, чтобы гармонировать с лучшим миром, через который она путешествовала, и Холлика переживала такое же очищение.

Ки шарила в темноте кабинки в поисках емкости для воды. Бурдюк, который она обычно держала на крючке у двери в кают-компанию, куда-то запропастился, и она не могла вспомнить, куда. Большинство ее запасов еды были сушеными, они хранились в коробках, ткани и бумажной обертке. Два кувшина, которые она держала, были неуклюжими штуковинами с широкими горлышками, удобными для балансирования в дребезжащем фургоне, но слишком широкими, чтобы их было удобно нести.

Она снова обвела взглядом интерьер кабинки. Если бы только ее разум мог сосредоточиться. Она позволила своим глазам блуждать, надеясь на вдохновение. Она взглянула на шкуры, сорванные с живых существ, на сушеные копченые туши, которыми она когда-то питалась, на вложенную в ножны рапиру для пролития крови, на мягкую кожаную рубашку Вандиена…

Вандиен. В Вандиене было что-то такое, что она должна была запомнить. Она пошарила и нашла это. Она так любила его. Он научил ее следовать зову своего сердца, и из-за этого она всегда будет дорожить памятью о нем. Что-то еще?

Ки с криком бросилась вперед. Второй подарок она купила ему перед отъездом из Джоджорума. Она выудила из-под подушек кувшин бренди. Она спрятала его для сюрприза, потому что это было не обычное дешевое кислое вино, которое они держали, чтобы очистить горло от дорожной пыли в конце дня. Это был крепкий напиток, пьянящий дух… откуда-то. Ки обнаружила, что ее воспоминания о бренди исчезают. О чем она думала, когда положила его под подушки? Нелепое место для хранения. Когда Ки взяла кувшин, в нем вопросительно булькнуло. Она крепко зажала его подмышкой.

Холлика нависла над ней, бесстрастно наблюдая, как Ки осторожно вытаскивает пробку из узкого горлышка. Ки одобрительно хмыкнула. Ноздри Холлики раздулись, когда она уловила запах. Пламя праведности потускнело в ее глазах, когда она облизнула губы.

- Жаль выливать это, - заметила Ки.

Холлика схватила кувшин своими короткими пальцами и подняла его; ее лоб наморщился, а перья зашелестели, когда она вдохнула. Она начала возвращать кувшин Ки. Но затем, словно сомневаясь в своем первом суждении, она снова осторожно понюхала, бросила на Ки быстрый взгляд и сделала небольшой глоток из кувшина. Она медленно моргнула; Ки зачарованно наблюдала, как ее нижние веки поднялись навстречу опускающимся верхним векам над большими и сияющими глазами.

- Это действительно кажется позором, - согласилась с ней Холлика после глубокого вздоха. - И все же у нас должен быть сосуд для переноски воды. Похоже, это наш единственный выбор. - Она начала опрокидывать кувшин, но Ки поймала ее руку и остановила, прежде чем что-либо выплеснулось наружу.

- Неужели ты осквернишь землю этого мира, вылив на нее продукты того мира за Вратами? Точно так же, как я не оставила твое седло и одежду на дороге по пути сюда, чтобы эти следы нашего злого происхождения не оскорбили других, так и мы не должны заражать эту чистую землю этим напитком.

Ки взяла кувшин из рук Холлики, чтобы опрокинуть немного бренди себе в рот. Она ощутила вкус теплого солнечного дня в каком-то дальнем саду, где этот напиток родился. Крошечное тепло зажглось в ее животе, воспоминание о солнце, играющем на деревьях. Ки чувствовала себя странно раздвоенной. Солнечное тепло бренди в ее горле и желудке странно контрастировало с прохладными, но настойчивыми желаниями этой окутанной ночью земли и ее быстро текущих вод. Ки сделала еще один глоток, одновременно чтобы насладиться моментом разделения внутри себя и испугаться этого. Она закрыла глаза, чувствуя, как стихии борются внутри ее тела, едва осознавая, что Холлика забирает кувшин у нее из рук.

Когда мгновение спустя она открыла глаза, то увидела, как Холлика оторвала кувшин от изящно поджатых губ своего впечатляющего рта. Ки забрала кувшин обратно. Она заметила, как удобно устроилась Холлика, сидя спиной к желтым спицам колеса. Присоединившись к ней, Ки снова опрокинула кувшин, а затем осторожно поставила его на гравий между ними. Стимулировала ли когда-нибудь выпивка таким любопытнам образом? Ки знала, что у нее нет такой большой способности к этому, как у некоторых ее ромнийских товарищей, но она привыкла пить с достоинством и контролем. То ли бренди оказалось крепче, чем она думала, то ли потому, что оно боролось с речной прохладой внутри нее, Ки почувствовала, как мир вокруг нее накренился, мягко раскачиваясь одновременно восхитительным и тревожным образом.

Она почувствовала руку Холлики на кувшине и отдала его ей.

- Я не думала, что брурджанцы пьют что-то еще, кроме воды, молока и крови, - добродушно заметила она. - Но тогда я думала, что они еще и полностью плотоядные. Это доказывает, что никогда не следует верить слухам о другом виде, пока не познакомишься с ним поближе .

- Правда. - Холлика заговорила после довольно продолжительной паузы.

- Что правда? - Ки потеряла нить разговора. Она взяла кувшин, прислоненный к ее бедру.

- Правда, ты не должна верить слухам. Настоящие брурджанцы не пьют вина и не едят зелень, растущую в грязи. И не лижут свой мех.

Ки была довольна собой за то, что пила и слушала одновременно. Она дала бренди всего несколько мгновений, чтобы оно полностью проскользнуло в горло и уютно свернулось калачиком в животе. Это согнало ласкающий холод речной воды в ее конечности, заставив пальцы рук и ног покалывать ледяными искрами. Ощущение стоило того, чтобы обратить на него внимание. Но не следует забывать о хороших манерах. Нужно разговаривать со своим гостем.

- Никогда не слышала, чтобы брурджанцы вылизывали свой мех, - дружелюбно ответила Ки.

Холлика со стуком поставила кувшин на гравий между ними.

- Они этого не делают! - сказала она далеко не дружелюбным тоном. - Глупый слух, вероятно, пущенный кжитаном. Кжитаны. Вот это вид с отвратительными привычками. Ты знаешь, что всякий раз, когда они сбрасывают кожу, они варят ее в супе и едят?

Ки сморщила нос от отвращения и сделала глоток из кувшина, чтобы прогнать неприятные мысли. Она немного нахмурилась, потому что кувшин показался ей значительно легче, чем минуту назад. Она повернулась, чтобы посмотреть, как Холлика пьет. Она была крупным существом, и полный рот для нее был все равно что кружка для Ки. Но Ки не жалела об этом. Там было предостаточно. Тепло бренди наполнило тело Ки, словно маленькое солнышко, согревающее ее изнутри. Но по всему телу был слой прохлады, прохлады этой лишенной солнца земли. Она радостно вздрогнула от этого контраста.

- Но! - внезапно воскликнула Ки, когда радикальная мысль пришла ей в голову. - Но ты брурджанка и пьешь бренди! Как насчет этого, а?

Холлика небрежно поставила кувшин. Он опрокинулся на бок, но был уже недостаточно полон, чтобы пролиться. Ки все равно аккуратно поставила его вертикально, вдавив основание в гравий, чтобы он стоял.

- Не брурджанка! - теперь Холлика была такой же печальной, какой раньше была раздраженной. - Отчасти человек, ты знаешь. Мама всегда говорила, что это означает, что я могу потворствовать порокам обоих видов. Так я и сделала. Но больше нет! - внезапно пообещала она затянутому тучами небу. - Больше нет! Холлика больше не будет есть мяса. Больше не будет заставлять бедного старого коня делать то, что я от него хочу. Я отпускаю его. Он может пойти поваляться на траве, или погонять кобыл, или просто стоять и ничего не делать. Я отпускаю его. Хотя я люблю его. Проклятый старый конь. Он - все, что у меня есть, Ки, и у меня его больше нет. Знаешь, я его отпустила. И я выбросила свой меч, доспехи, одежду и все остальное. С этого момента я буду есть только зелень и пить холодную воду, пока не обрету покой Лимбрета.

- Я тоже, - пробормотала Ки. Их руки встретились на кувшине. Ки милостиво позволила Холлике выпить первой. Она пожалела об этом мгновение спустя, когда ей пришлось полностью перевернуть кувшин, чтобы сделать последний глоток. Она очень осторожно поставила кувшин и легла спиной на гравий.

Прохлада речной воды танцевала и покалывала всю ее кожу, но тепло солнца было внутри нее; Ки не дрожала. Она лениво подняла обе руки и свела вместе кончики двух указательных пальцев. С третьей попытки она действительно заставила их соприкоснуться, но была разочарована, когда между ними не пробежало ни одной холодной искры энергии реки. Она опустила руки по швам и испустила долгий вздох. Холлика говорила рядом с ней, ее голос был так близко к уху Ки, что Ки предположила, что она тоже, должно быть, лежит плашмя на гравии.

- … Понемногу снимала с него панцирь. Как он свистел, и его щупальца стучали по панцирю. Желтая пена капала из его ротовых отверстий. После этого меня несколько дней тошнило. Но он говорил. О да, он говорил. Тогда я поверила в них. Они сказали, что это был очевидный выбор, и я должна была его сделать. Я могла либо вытянуть из него правду о боевых планах, причинив вред одному существу, либо позволить сотням своих отправиться на верную смерть. Тогда это казалось таким простым выбором. Этот т’черианин умрет медленно, со всеми мыслимыми муками, или будут убиты сотни. Я восприняла это как проблему чисел, Ки. Что больше, единица или сотня? Но от моих рук, возможно, один т’черианец пострадал больше, чем сотня воинов брурджана от ран, нанесенных в открытом бою. Я никогда не думала об этом, пока не попала в это место. Но теперь я думаю об этом, и это печалит меня. И все же я знаю, что обдумывание этих мыслей - необходимая, хотя и болезненная часть моей подготовки. Мир воцарится во мне, когда я достигну того мерцающего горизонта, который мы видим. Это похоже на посещение врача; прежде чем он сможет тебе помочь, он должен коснуться каждой раны, даже той, которая закрылась и ты думаешь, что исцелена. Вот что Лимбрет делает со мной. Вскрывает гноящиеся раны в моем духе; не для того, чтобы быть недобрым, но чтобы позволить вытечь этой мерзости. Разве ты не чувствовала этого, Ки?

Ки чувствовала странную апатию и мало что еще. Но она была готова говорить и слушать.

- Боюсь, мои грехи другого рода. Я любила хорошо, но без объятий и слов. Нежные чувства, которые я рассеивала шуткой. Я скупа на свои чувства.

- Твои преступления - преступления ребенка, - заявила Холлика, фыркнув. - Я бы хотела, чтобы мне было так мало о чем сожалеть.

Ее снисходительный тон задел Ки. Преступления ребенка, не так ли? В ней пробудился дух соперничества, и она начала искать другие, худшие вещи, в которых можно было бы признаться, вещи, по крайней мере, такие же плохие, как медленное разрывание Т’черианина на части. В своем вновь обретенном покаянном духе она вспомнила старые поступки, о которых раньше едва ли сожалела, но которые можно было назвать преступлениями.

- Двух гарпий я убила своей собственной рукой, - мрачно произнесла она. - И стала причиной гибели их кладки яиц. Я убила одну Заклинательницу Ветров. - Она забыла упомянуть, что первые смерти были вопросом самосохранения, а вторая была вызвана скорее невежеством, чем злым умыслом. Зачем портить ужасающе злобный список поступков какими-то смягчающими обстоятельствами?

Но Холлику было не превзойти.

- Смерть! Ты сделала казнь величайшим преступлением? Хотела бы я по-прежнему нести твою невиновность перед Лимбретом!! Смерть, которую я приносила сотни раз и даже больше, в пылу битвы или незаметно на закоулках. Должна ли я приберечь свое величайшее сожаление о том, что намеренно оборвала жизнь, которая, вероятно, началась в лихорадке брачного гона, совпавшего с освобождением? Я всю свою жизнь прожила мулом, Ки; чтобы заслужить признание, я совершала самые низменные поступки, воспоминания о которых чернят мой разум. Чтобы доказать, что я человек, я предала друзей брурджанцев. Чтобы доказать, что я брурджанка, я пировала на телах убитых, даже когда не знала причин битвы. Чтобы доказать свою привязанность к возлюбленному-человеку, я однажды вырвала священные зубы из еще теплых челюстей мертвых товарищей-брурджанцев, зубы, необходимые им, чтобы войти в Зал Вечного Пиршества. И когда я позже обнаружила этого человека в объятиях стройной и безволосой человеческой женщины, я не позволила прошлым привязанностям повлиять на меня. Я чередовала свое медленное внимание между ними двумя. Я научила каждого слышать крики другого как музыку, ибо, пока он кричал, она была избавлена от моих талантов, и пока она плакала, умоляла и невнятно молила о пощаде, его плоть не могла познать новых мучений.

- Зачем ты мне это рассказываешь? - спросила Ки низким напряженным голосом. Она не хотела слышать все это от Холлики. Ни прохладный покой сумеречной страны, ни солнечный жар алкоголя в ее животе не могли полностью заглушить ее чувства к таким словам. Ки хотела, чтобы Холлика оставалась случайно встреченной спутницей, товарищем-паломником по пути к сияющему горизонту. Она шла к миру и самореализации, к концу своих проблем. Почему Холлике пришлось так подробно напоминать ей о страданиях мира, который она покинула? Все эти деяния были совершены по ту сторону Врат. Она хотела, чтобы они остались там.

Холлика долго молчала. Ки слышала журчание реки, переступание лошадей, когда они передвигались по темной траве. Из глубины души Ки пришло желание восхода солнца, чтобы все темные вещи осветились дружественным светом. Прежде чем Ки смогла продолжить мысль, заговорила Холлика.

- Я говорю тебе это, чтобы быть честной; потому что я чувствовала, что если бы ты не знала, я бы тебе понравилась. Это был бы приятный опыт, но я бы обманула тебя ради него. В этой стране я не должна обманывать, иначе потеряю все. Если бы мы встретились раньше, по ту сторону Врат, я бы тебе не понравилась, Ки. Месяц или около того назад я бы подъехала к твоему фургону в темноте, чтобы пронзить копьем твоих животных, разбить твой котелок на походном костре и поджечь все остальное.

- Рустер. - Ки давно знала это, хотя и не признавалась в этом самой себе. Теперь ее пробрал озноб, холод, столь же ужасающе непохожий на восхитительную прохладу воды, как смерть непохожа на грезы наяву.

- Рустер, - подтвердила Холлика, и тьма стала еще темнее. - За определенную плату, купец, я уберегу этот город от ромнийской нечисти. Такому честному человеку, как ты, нет нужды соревноваться с бродячими лудильщиками и торговцами вроде этих. За определенную плату я буду терроризировать их детей, калечить их животных, уничтожать их фургоны и рассеивать их караваны. За отдельную плату.

Детские воспоминания о кошмарах во тьме шевельнулись в Ки. Они шуршали на задворках ее сознания, как ящерицы, но она не позволяла им выйти на передний план своих мыслей. Подавленные давным-давно, воспоминания могли лишь затеряться в темных уголках ее прошлого. В темноте на нее опустились жесткие руки, и она закричала… Она почувствовала странную приостановку всех чувств к Холлике. В своем сознании она балансировала на грани. Она могла думать о Рустерах и обо всем, что они значили для нее в ее прошлой жизни, и по мере того, как апатия от бренди улетучивалась, она начинала ненавидеть Холлику, возможно, до физической конфронтации. Или она могла пойти к реке, напиться ее прохладной и умиротворяющей воды и исцелиться от ненависти и воспоминаний. Никогда прежде Ки не ощущала такого контроля над своими эмоциями.

Холлика с ворчанием поднялась. Ки наблюдала, как ее силуэт слегка покачивается на фоне темно-серого неба. Она посмотрела на профиль наполовину брурджанки, сохраняя хрупкое душевное равновесие, и нашла поразительную красоту в необычности ее тела.

- Куда ты идешь? - неожиданно для себя спросила она.

- За добавкой воды, - неохотно ответила Холлика. - Я обнаружила, что жажду ее сейчас так же сильно, как и тогда, когда впервые вернулась на берег реки. И по тем же причинам. Жажда души. Разве это не ирония судьбы, Ки? С тех пор, как я прошла через Врата, я, наконец, начала видеть себя. Эта земля дала мне истинное видение себя такой, какая я есть. Чтобы сделать это видение терпимым, я должна утопить его в речной воде. Утопить его или себя. Возможно, это одно и то же.

Ки прислушалась к необычному ритму ее шагов по гравию и посмотрела на огни Лимбрета. Ненависть и дружба колебались в ее сознании. Почему ненависть? Из-за того, что Рустеры сделали с ромни. Почему дружба? Потому что она пришла с миром из ночи и разделила паломничество Ки. Эгоизм решил за Ки. Если она выберет ненависть, ей придется идти этим путем до конца. Ее конец был не в многообещающем сиянии Драгоценностей Лимбрета, а их покой был тем, в чем она нуждалась. Она встала и последовала за Холликой к берегу реки. Она взяла пустой кувшин с собой.

Ки опустилась на колени над водой. Немного ниже по течению она услышала, как Холлика глотает воду с бесконечной жаждой. Ки приблизила лицо к бурлящей поверхности. Случайные капли воды, поднятые рекой во время ее бега, омывали ее лоб и щеки. Она чувствовала прохладный водоворот потока, вдыхала его свежесть. Она все еще колебалась. Она была не из тех, кто пьет, чтобы опьянеть, или ест ради вкуса пищи. Она жила экономно, слишком осмотрительно, чтобы слишком предаваться удовольствиям. Ее вечная осторожность приводила Вандиена в ярость, но часто уберегала его от большего количества неприятностей, чем он находил сам. Он был из тех, кто купался в каждом приятном ощущении. Ки была дегустатором, застенчивым ребенком, стоящим на пороге своей жизни и учащимся, наблюдая за другими.

Теперь она собиралась выпить, собиралась утопить свою настороженность и ненависть к этому бывшему Рустеру в прохладных сладких водах этого темного мира. Река звала ее, шептала и ревела в ушах, и она прислушалась. Она прижалась к ней губами.

Они снова недолго посидели у повозки. Мокрый кувшин, теперь отяжелевший от речной воды, стоял между ними. Они не разговаривали; каждый был сосредоточен на себе, на новых ощущениях, бурлящих в их телах. Речная вода погасила коньячное солнце; его тепло покинуло тело Ки, как раньше это было от водяного холода. Она почувствовала, как оно покинуло ее живот, ненадолго поднявшись волной жара, который залил ее кожу розовым сиянием; затем оно исчезло. Ночная прохлада окутала ее, ограждая от любых излишеств, будь то ненависть или любовь.

Это поразило ее, внезапно, как спазм в животе. Пора уходить. Время вернуться на дорогу, которая вела к Лимбрету, к миру, удовлетворенности и завершению всех целей. Подобно близнецам-марионеткам, которых дергает один кукловод, Ки и Холлика поднялись на ноги. Ки подняла бутылку, но Холлика взяла ее и сунула под мокрую от реки руку.

Сигурд и Сигмунд подняли головы, чтобы посмотреть, как уходит Ки. Они не пошли за ней, потому что их домом был фургон. Если бы они были нужны их хозяйке, она бы позвала их и запрягла в упряжь. Черный Холлики был менее решителен. Он заржал ей вслед и подбежал к гравийной насыпи, чтобы постоять на гладкой дороге, глядя ей вслед. Но не было ни свиста, ни хлопанья в ладоши, чтобы подозвать его. Он качнул головой. Еще раз вопросительно фыркнув, он вернулся к другим лошадям и сладкой траве.

Ки показалось странным идти по дороге пешком. Она не привыкла преодолевать многие мили, не говоря уже о том, чтобы идти босиком. Но короткие быстрые шаги Холлики задавали темп, которому она могла соответствовать. Это было, размышляла Ки, немного похоже на прогулку с цыпленком. В ночи не было слышно ни звука, кроме бодрого топота круглых ступней Холлики по дороге рядом с Ки. Дорога быстро сворачивала прочь от реки с ее непрекращающимся бормотанием; впервые Ки обратила внимание на отчетливый подъем дороги. Начался подъем в холмы. Ки подняла глаза к манящему сиянию. Глядя на огни, Ки обнаружила, что ей даже не нужно следить за дорогой или за своими ногами на ней. Это было легко, легче всего, что она когда-либо делала в своей жизни. Речная вода хлынула через нее, лишив воли, и Ки улыбнулась.

Чесс с трепетом наблюдал, как Джейс развязывает последнюю лямку седла. Она сняла его со спины лошади, позволив упасть в пыль у ее ног. Лошадь шарахнулась в сторону.

- Вандиену это не понравится, - предсказал Чесс.

Джейс повернулась к нему.

- Что ты хочешь, чтобы я сделала? Продолжала порабощать его зверя, возможно, обменяла его свободу на то, чтобы накормить нас? - В ее голосе прозвучало беспокойство. - Что на тебя нашло? Раньше ты был бы первым, кто заплакал бы от жестокости одного существа, порабощающего другое.

- Таков здешний обычай, - ответил Чесс. Его глаза беспокойно блеснули. - Лошадь будет бродить по улицам только до тех пор, пока кто-нибудь не поймает ее и снова не наденет упряжь. Она ничего не выиграет, если мы освободим ее, и мы потеряем еду, которую она могла бы принести. - Он указал на курятник. - Хлеб, который оставил нам Вандиен, закончился. Нам нужно поскорее найти рынок и купить что-нибудь поесть.

Низко плывущие облака затянули луну голубой дымкой. Сухой ветер прошелестел по аллее, шевеля уже побуревшую траву и высасывая влагу из зеленой. Джейс провела рукой по затылку. Он был влажным от пота, а грязь и старая кожа скатывались под пальцами. Она откинула взъерошенные волосы с того места, где они прилипли к лицу. Она тосковала по прохладной воде и зеленым берегам с травой, по покою своей фермы. И Чесс пугал ее.

- Значит, ты думаешь только о своем желудке? Голод заставляет тебя забывать, что правильно, а что нет? - Джейс впилась в него взглядом.

Мальчик поежился.

- Но как мы можем быть уверены, что то, что неправильно в нашем мире, неправильно и здесь? - упрямо спросил он. - Разве в разных мирах не могут быть разные правила? У нас нет ни рабства у зверей, ни горящего дня. Здесь у них есть и то, и другое. Если день подходит для этого места, возможно…

Джейс схватила Чесса за плечо, держа ребенка прямо и неподвижно.

- Тише! - свирепо сказала она. - Что это место сделало с тобой? Ты когда-нибудь станешь таким, каким был? О, Чесс, Чесс, если бы только все это можно было исправить. - Ее слова иссякли, и она стояла, глядя на склоненную голову своего сына, как на печальную сломанную игрушку. Она больше не могла найти слов или причины, чтобы произнести их. - Пойдем. - Она взяла его вялую руку. - У нас есть то, что он дал нам на обмен. Мы пойдем на рынок и обменяем это на еду. Ты почувствуешь себя лучше с чем-то свежим и зеленым в желудке. Пойдем.

Он безропотно брел рядом с Джейс. Он бросил единственный взгляд на лошадь, которая не понимала своей свободы. Она спокойно щипала траву в переулке. Ее хвост сделал длинный, медленный взмах.

Как только Вандиен покинул их прошлой ночью, Джейс привела его прямиком обратно в лачугу. Они вместе грызли сухой хлеб и, сбившись в кучу, сидели в хижине, почти не разговаривая, но утешая друг друга. Когда рассвет начал отравлять ночное небо, они поспешили внутрь, чтобы закрыть дверь и запихнуть плащ в щель.

- По крайней мере, теперь мы знаем, как долго продлится тьма в этом мире, - сказал ему Джейс.

Несмотря на вчерашнее ночное бдение, ни один из них по-настоящему не доверял темноте этого мира. Сам факт, что она может быть поглощена днем, делал ее коварной вещью, не добрыми вечными сумерками дома, а другом-перебежчиком, который выманивал их из укрытия, чтобы предать.

- Сначала мы зайдем на рынок, - сказала ему Джейс. - Затем мы пойдем к Вратам. - Он слышал легкую дрожь в ее голосе и знал, что она излагает свои планы вслух, чтобы укрепить их в собственном сознании. Чесс мысленно вернулся к дому и рыночному времени. Он хмурился в жаркой темноте, пока тащился вперед. Казалось, это было так давно; воспоминания о том времени казались чужими и туманными, словно покрытыми пылью. Он вспомнил рыночный луг у темной реки и громкие крики фермеров, приветствующих друг друга. Корзины из тростника, привязанные к их спинам, были доверху набиты фирменными блюдами их ферм. Каллен, его дядя, расстилал плетеную травяную циновку на своем обычном месте, а из своей глубокой корзины высыпал горку спелых красных куортов, кожица которых была твердой, как древесная кора. Он всегда приберегал самые большие и сладкие для Чесса. Его большой палец проделывал дырочку в кожуре, и он отдавал его ему. Чесс сидел на своем собственном коврике, высасывая прохладный сок и мягкую мякоть из куорта, пока занимался торговлей. Вокруг него были навалены продукты с их фермы: редис, репа и брюква с натертыми до блеска корнями и хрустящими зелеными листьями. Продукты, оставленные на коврике в конце рыночного времени, Чесс выкладывал своим друзьям, смеясь над их притворными отказами и получая от них их собственные излишки. Рыночное время было временем изобилия и обмена. Мысль о рынке, даже в этом бесплодном мире, приободрила его. Он поспешил подстроиться под шаг Джейс.

Сгрудившиеся глинобитные дома, выстроившиеся вдоль пыльной улицы, угрожающе смотрели на них. Джейс сначала вздрогнула от желтого света в окне, но вскоре обнаружила, что он вполне терпимый, если держаться на расстоянии и не смотреть прямо на него. Он не вызывает волдырей на коже, но придает повседневным предметам неприятно резкий вид, делая их приглушенные цвета грубыми и тяжёлыми, поскольку они отбрасывают сбивающие с толку тени. Джейс взяла Чесса за руку и ободряюще сжала ее, но сама не чувствовала уверенности. Улица стала шире, и они прошли мимо широко открытых дверей, из которых широкими полосами лился желтый свет. Оттуда доносились громкие голоса, хриплые или сердитые; Джейс поторопила Чесса. Они не подходили близко к освещенным зданиям, а держались подальше от центра улицы, торопливо пробегая через лужи света, как через разлитые помои. Они резко свернули, и Джейс оттащила Чесса в тень высокой повозки. Они пришли на рынок, освещенный пляшущими факелами, где толпились те, кто не занимался своими делами днем. Некоторые, правда, предпочитали делать покупки только в вечерней прохладе, но немало было и таких, чьи сделки не выдерживали дневного света.

Джейс выглянула из-за угла повозки. Ее глаза расширились, а ноздри сжались от ужаса и отвращения. Она сидела на корточках за тележкой мясника, дерево которой было запятнано засохшей кровью. Даже ночная тьма не утихомирила тучу мух, которые жужжали вокруг нее. Мясник собственной персоной возвышался на сиденье повозки, громко заявляя о свежести своего товара. Джейс проглотила тошноту. Ее рука поднялась, чтобы прикрыть нос и рот, пока она вела Чесса дальше.

Но теперь на рынке не было укрытия. Они попали в поток людей, пришедших выбрать товары или установить свои собственные прилавки. Толкаемые грубоватого вида незнакомцами, одетыми в меха и перья своих собратьев, они были втянуты в водоворот рынка. Невидимые толчки и колебания толпы переносили их от прилавка к прилавку, от циновки к циновке, от тележки к тележке. Нетерпеливые торговцы размахивали лоскутами ткани, щелкали кнутами над их головами и швыряли перед ними куски копченой рыбы. Джейс сбивали с толку и вызывали отвращение грубые выкрики, принижающий обмен мнениями между продавцом и покупателем, пререкания по поводу цен и ценностей. Где-то в этом гаме она должна найти пропитание для себя и своего ребенка. Она остановилась, заставляя толпу обтекать ее. Она возилась с кулоном в виде ястреба, который подарил ей Вандиен, накручивая цепочку на запястье и сжимая птицу влажной ладонью. С ослепленными глазами она огляделась в поисках места, где можно было бы обменять его.

О монетах и деньгах она знала лишь то немногое, что Чесс почерпнул в таверне. Обмен этого украшения на кусочки резного металла, которые она затем обменяла бы на еду, казался в лучшем случае сомнительным. Джейс не могла постичь всю сложность этого, и поэтому она решила обойтись без этого и обменять ястреба сразу на то, что ей за него дадут. Схватив Чесса за плечо, она провела его сквозь толпу. Каждый прилавок был кошмаром и откровением. Здесь были куры со связанными ногами, лежащие в перепачканных перьях на циновке. Визжащих поросят подхватывали, засовывали головами в мешки и передавали в руки покупателей. Здесь кузнец по металлу демонстрировал яркие серьги, украшенные безвкусными камнями, там женщина демонстрировала пучок шарфов на руке. Мимо яиц, сложенных неустойчивыми кучами на циновках, мимо груд шкур, как сырых, так и выделанных, мимо людей, прячущихся в тенях, которые уговаривали их подойти поближе и посмотреть на тайные и мистические товары, они, пошатываясь, двинулись дальше. Джейс, наконец, заметила прилавок, увешанный зеленью и сушеными травами, украшенный гирляндами лука и кореньев. Сразу за ними на циновке среди куч самых разных увядших овощей скорчилась скрюченная старуха.

Джейс пробилась к этому захолустью рынка, а затем заколебалась, раздираемая нерешительностью. У нее был только один предмет для обмена. Она хотела бы лучше представлять себе его стоимость. Вандиен высоко ценил его, но это не давало ей никаких указаний на то, что она должна просить за него. Украшений из холодного металла она не знала и не желала, но они смутно ассоциировались у нее с резными деревянными бусами для ребенка или гирляндами из душистых трав, которые молодые люди иногда вплетали себе в волосы. Она остановила свой выбор на пожилой женщине с ее грудами овощей; она не только предлагала большее разнообразие того, что Джейс считала едой, но и в том, как она сидела на корточках на своей циновке, чувствовалась домашняя, знакомая атмосфера. Ее длинные седеющие волосы свободно спадали на плечи. На ней было простое одеяние без рукавов, которое должно было свисать до ее ног, когда она стояла, но сейчас сбилось вокруг нее на циновке. Джейс обнадежилась при виде браслетов из светлого металла на ее запястье. Возможно, ей нравились эти металлические украшения.

Как только она остановилась перед циновкой старухи, на нее уставились глаза, яркие, как галька в ручье.

- Свежая зелень? - с надеждой прохрипела женщина. - Сочные корнеплоды, сорванные только сегодня утром? Успокаивает желудок и кишечник!

- Да, я хочу обменять, - бесхитростно ответила Джейс на напев женщины. - Что ты дашь мне за это?

Она разжала руку и потрясла крошечным ястребом перед женщиной, которая нахмурилась, глядя на него. Это не была честная монета! Ее старые глаза подозрительно скользнули по странному одеянию и светлым глазам Джейс.

- Не нужны мне никакие модные безделушки! - заявила пожилая женщина. - А теперь ступай!

- Пожалуйста! - в замешательстве взмолилась Джейс. - Это все, что у меня есть. Вандиен сказал, что мы можем обменять это на еду. Пожалуйста!

Но старуха даже не взглянула на нее.

- Свежая зелень! - с надеждой крикнула она проходившему мимо мужчине.

- Пожалуйста! - снова взмолилась Джейс, протягивая крошечного ястреба. И рука, и голос дрожали. Пожилая женщина поджала губы и передвинулась на своем коврике так, чтобы Джейс и Чесс были вне поля ее зрения. Чесс потянул свою мать.

- Могу я посмотреть, что у вас там?

Мягкий голос обрушился на Джейс, как теплый дождь на сухой сад. Молодая девушка облокотилась на деревянный прилавок лавки с травами и луком. Она улыбалась им, ее белые зубы сверкали в темноте, тонкая рука была протянута, чтобы принять ястреба. Джейс облегченно выдохнула и быстро подошла к ней. Темные глаза девушки расширились, а затем снова сузились, когда она подняла крошечную птичку так, что та повисла на цепочке. Свободной рукой она откинула с глаз густые каштановые волосы. Она коснулась своих полных губ, затем задумчиво поджала их.

- Он не очень большой, не так ли? - прокомментировала она старательно нейтральным голосом.

Джейс покачала головой.

- Но это все, что у меня есть. Пожалуйста, мы пришли обменять это на еду.

- Почему ты не отнесла это в ювелирный киоск, чтобы посмотреть, что он тебе даст?

- Я не знакома с обычаем обращения монет. Я бы предпочла торговать по-своему.

- Ты ведь не из этого города, не так ли? На самом деле, я бы поспорила, что ты проделала долгий и утомительный путь. - Ястреб тяжело качался на цепочке, повиснув на свободной руке девушки.

Джейс с беспокойством смотрела на ястреба, сравнивая его крошечность даже с одной из луковиц на стойке.

- Но он очень искусно сделан, и Вандиен очень ценил его, - робко возразила она.

Девушка улыбнулась, словно принимая извинения.

- Без сомнения. Что ж, такие безделушки ценят те, кому они нравятся. И это мило. Спасибо, что показала это мне. - Она вернула его Джейс.

Джейс быстро отдернула руку, не обращая внимания на то, что Чесс потянул ее за рукав.

- Пожалуйста! Это не имеет для меня никакой ценности, кроме той еды, которую может принести. Вы не дадите нам что-нибудь взамен?

- Ну, - неохотно сказала девушка, словно разрываясь между милосердием и выгодностью сделки. - Но ты же видишь, я простая девушка, мне не нужны такие украшения. Кроме того, это совсем не то, что могла бы надеть девушка. Видишь, это всего лишь простая черная птица на цепочке. - Она осторожно потрясла им перед Джейс и положила обратно на прилавок.

Джейс стряхнула с себя Чесса, отчаянно схватившего ее за руку.

- Но посмотри, как ярко подмигивает его маленький красный глаз! Ты не можешь дать мне что-нибудь взамен него?

- Что ж. - Снова поджатые губы и вздох. - Я мягкосердечная дурочка, но я не могу позволить такому милому ребенку, как этот, остаться голодным. Но учти! И не рассказывай никому о том, что Верна в лавке с травами берет такие безделушки взамен своих товаров, иначе меня осадит армия людей, которые обманом лишат меня средств к существованию. - Рука Верны стремительно взметнулась и опустилась на крошечного ястреба; он исчез в складках ее юбки. - Что бы ты хотела за это?

- Только то, что ты считаешь правильным? - смиренно предложила Джейс.

Чесс перестал цепляться за нее. Он стоял рядом с матерью с опущенным лицом, беспомощно сцепив руки. Он наблюдал, как Верна собрала небольшой пучок самых мягких кореньев и сухих трав. Она освободила несколько луковиц от нитки и добавила их к куче. Этого было достаточно, чтобы прокормить их день, максимум два. Он сильно прикусил губу, когда Джейс поймала их в складку рукава, повторяя женщине слова благодарности. А потом он шел за своей матерью по пыльной улице.

Была уже глубокая ночь, и толпа редела. Скрипели колеса и хлопали доски, когда торговцы сворачивали свои прилавки и уносили товары. Вечерняя торговля завершилась. Теперь только несколько киосков, в основном торгующих оружием, зельями и полулегальными товарами, останутся открытыми для торговли с теми, кто живет ночной жизнью. Джейс почувствовала атмосферу скрытности, которая теперь витала на ночном рынке. Она с благодарностью поспешила на темные улицы, подальше от тлеющих факелов, которые освещали то, что осталось от рынка. Теперь они проходили мимо закрытых дверей и темноты. Несколько гостиниц и пивных все еще шумели в ночи, но Джейс промчалась мимо них, уводя Чесса в безопасную тень.

- Эта женщина обманула тебя, - внезапно сказал Чесс.

- Тихо! - затем: - Что ты имеешь в виду?

- Я видел это в таверне, где работал. Таков обычай этого мира. Ты предлагаешь то, что у тебя есть, на обмен, а затем принижаешь товар другого. Каждый стремится получить как можно больше за то, что он предлагает. Она ожидала, что ты скажешь, что ее корни засохли, ее травы утратили силу, а ее лук сгнил.

- Как это и есть на самом деле, - признала Джейс. - Но я не была настолько невоспитанной, чтобы упоминать об этом. Ты должен понимать, что то, что мы ей дали, не имело для нее особой ценности. Мы не должны жаловаться на то, что она отдала нам самые неказистые из своих товаров; для нее это было так, как если бы мы хотели дать ей камень взамен.

- Мама! - голос Чесса повысился на ступеньку. - Вот как они здесь торгуются! Она только хотела, чтобы ты поверила, что ожерелье ей ни к чему. Таким образом, она могла бы дать тебе как можно меньше, и ты почувствовала бы благодарность.

- Ты так быстро стал жестким и подозрительным в этом месте. Ты равнодушно отнесся к еде, которую она нам дала, к еде, которая продержит нас день или около того, в обмен на безделушку, которую ей даже носить неуместно.

- И все же это была достаточно хорошая безделушка, раз она была единственной, которую носил Вандиен!

Джейс колебалась, неуверенно обдумывая то, что он сказал. Но ее вера в собственные годы и опыт победили. Одна рука сжимала рукав с овощами. Но она поймала руку Чесса другой и крепко сжала ее.

- Пойдем к Вратам, - тихо сказала она, позволив ветру унести их предыдущие слова. - Может быть, Вандиен будет там. Может быть, он проложил для нас путь. Подумай об этом, Чесс! Возможно, сегодня вечером мы будем дома в целости и сохранности. Пойдем. - Про себя Джейс решила, что если Вандиен нашел способ для одного пройти через Врата, то это будет Чесс.

Они вышли на улицу, идущую вдоль городской стены. Бросив быстрый взгляд, чтобы убедиться, что все чисто, они нырнули в ее тень. Словно мыши, они пробирались вдоль ее основания. Когда они увидели тусклое красное свечение Врат, они замедлили шаг и стали более осторожными. Если Вандиен и впрямь перебрался на ту сторону, то сегодня Хранитель будет гневно взирать на всех желающих.

Джейс остановилась, услышав тихое бормотание голосов. Еще несколько бесшумных шагов, и до нее донеслись слова, но она не обратила на них внимания. Ибо в то же мгновение ветерок, такой свежий и чистый, что казался живым существом, подлетел к ней и заключил в свои объятия. Чистые ароматы родного дома наполнили ее ноздри, и она ощутила покой лугов и ручьев. Это было как питательный бульон для голодающих детей. Его влажный поцелуй был совсем не похож на стерильный сухой ветер, который проносился по городским улицам и ворошил желтую пыль.

Лишь постепенно голоса проникли в ее сознание. Джейс закрыла глаза от ласки ветерка. Теперь она открыла их и с надеждой заглянула в Врата.

Но Вандиен не ждал там, чтобы подозвать ее. Вместо этого она увидела закутанную в серое фигуру Хранителя, его мантия развевалась на ветру. Капюшон был откинут с его лица. Темные волосы струились с его приплюснутого черепа. Безглазая полоса морщинистой плоти извивалась над горбинкой носа. Но то, что стояло и разговаривало с ним, было не менее странным. “Заклинательница Ветров”, - выдохнула она про себя, вспоминая старые легенды. Потому что там была длинная синяя мантия, таинственный высокий капюшон и чешуйчатая кожа. От Хранителя исходили беспокойство и досада, но на лице Заклинательницы отразился только гнев. Их голоса доносились до Джейс обрывками, их слова уносило ветром.

- Как он мог пройти? - требовательно спросила Заклинательница. - Из всех смертных на этой стороне почему ты позволил ему пройти?

- Позволил! - Хранитель выплюнул это слово. Его руки зашевелились, и его длинные пальцы вцепились в саму ночь, пытаясь исцелить ее. - Он был жесток! Ты не упоминала ни о каких подобных попытках! Лимбрет испытал полное отвращение. Он прервал контакт со мной, чтобы избежать заражения! Ты не предупредила о таких, как он! Он прорвался! Ты понимаешь, что это значит? Ты можешь начать понимать это? Равновесие нарушено, наш мир перетекает в ваш. Собирателям достаточно взглянуть, и они поймут, что мы здесь натворили! Ты беспокоишься об этом человеке, но когда Собиратели придут за тобой, вспомнишь ли ты его? Они это чувствуют. Брешь, подобную этой, невозможно скрыть.

Джейс молча наблюдала за ними. Гнев исчез с лица Заклинательницы, сменившись страхом и удивлением. Из-за Врат подул ветер. Факел Заклинательницы Ветров затрепетал, вспыхнув красным и желтым светом. Хранитель во время работы наклонился против ветра, но Джейс не могла видеть, с чем он боролся. За его действиями было странно трудно уследить, поскольку он попеременно скрывался и открывался за развевающимися тряпками и лохмотьями, алыми, как факел, и черными, как ночь. Его обнаженные руки были подняты вверх, мышцы напряглись в борьбе с невидимым.

- Неужели Собирателей это действительно волнует? - спросила Заклинательница Ветров. - Неужели они действительно проявляют интерес к таким, как мы?

- Они это делают, - проворчал Хранитель, как будто сплетая ночь.

- Тогда сколько у нас времени, прежде чем они обнаружат нас? - Голос Заклинательницы Ветров звучал приглушенно.

- Кто знает? - проворчал Хранитель. - Пока Врата здесь, они громко кричат им.

- Но если они закроются? Ты говорил, что закроются, но, похоже, они не стали меньше, чем прошлой ночью. - В голосе Заклинательницы Ветров было больше, чем разочарование; в нем был страх.

- Мы не знаем, могут ли они закрыться. Лимбрет сомневается, что они могут исцелиться от такого дисбаланса. - В голосе Хранителя не было сочувствия. Он был слишком погружен в собственные страдания и страх. - Наш мир кровоточит в ваш. Кто знает, какой вред это наносит нам? Ваш день отмечен нашей благословенной тьмой, наши мирные ветры впустую рассеиваются на ваших улицах.

- Ты тот, кто пропустил Вандиена! - Голос Заклинательницы Ветров отверг его обвиняющий тон. Она сменила тактику. - А что с Ки? Она уже у Лимбрета? Если он доволен ею, я хотела бы, по крайней мере, уладить остальную часть нашей сделки. Мне был обещан камень призыва…

- Разве недостаточно того, что мой Хозяин забрал ее из твоих рук? Наши врата разорваны, и в нашем мире на свободе мошенник, а ты приходишь, умоляя и скуля о том, чем едва ли можешь воспользоваться должным образом. Если бы у меня было право Лимбрета решать! Но у меня нет его, а Лимбрет приказывает мне сейчас относиться к тебе с уважением. - Хранитель сделал паузу, как будто прислушиваясь. Заклинательница нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, но ждала. Наконец Хранитель повернул к ней свое безглазое лицо. - Ки еще не добралась до Лимбрета. Та, которую ты настояла, чтобы мы пропустили раньше нее, чтобы проверить Врата, замедлила ее продвижение. Это твоя собственная вина, поэтому ты должна подождать, пока все не уладится. Как только Ки окажется перед Лимбретом и будет доказано, что она подходит, все договоренности будут выполнены. Тебя это устраивает?

- Мне кажется, ты надеешься, что Врата закроются раньше! Скажи своему хозяину, чтобы он остерегался обманывать Заклинательниц Ветров. Я вернусь завтра. Тогда мне нужен камень. Завтра я в последний раз буду говорить с тобой мягко.

Остаток ее слов унесло порывом ветра, который бросил Хранителя на колени. Он боролся с порывом, когда тот перевернул его на спину, и его серые ноги замелькали, голые и тощие, как у аиста. Улица внезапно стала темнее, ароматнее, прохладнее. Джейс услышала, как Чесс долго вдыхает воздух, глотая его так, будто может им напиться.

- … что делать с тьмой, просачивающейся в этот мир? - потребовала Заклинательница после паузы. Хранитель бросил на нее ядовитый взгляд, который был не ответом, а отрицанием своей вины. Джейс наблюдала, как Хранитель пробивается обратно к центру Врат, чтобы еще раз поднять руки над головой и начать свои непостижимые плетущие движения.

- Вандиена здесь нет, - хрипло заметил Чесс.

- Я знаю. Тише.

- Но я голоден, - запротестовал он. - Разве мы не можем сейчас пойти домой?

- Домой? - Джейс потребовалось мгновение, чтобы понять, что Чесс имел в виду лачугу, в которой они прятались. Ее охватила паника. Мальчик висел над пропастью и неумолимо ускользал от нее. Она взяла сына за руку, но знала, что не сможет надолго удержать его. Не здесь. Она с тоской смотрела на Врата, но что-то затуманивало ее зрение. Ей было отказано даже мельком увидеть свою собственную землю.

- Пошли, - прошептала Джейс, и они ускользнули, переходя из тени в тень, пробираясь по пыльным улицам обратно в переулок. Они остановились только один раз, чтобы напиться воды из общественного колодца. Джейс скривилась, выпив жидкую тепловатую жидкость, но Чесс выпил воду до дна. Закончив, он набрал еще одно ведро и ополоснул свое пыльное лицо и руки. Эти тонкие руки причинили Джейс боль. Солнечные волдыри покрыли их, а лишения истончили их до костей, сухожилий и кожи. Джейс помнила их круглыми и пухлыми, как руки маленького мальчика. Теперь он был похож на нескольких других беспризорников, которых она мельком видела сегодня вечером, вплоть до рваной коричневой одежды. Когда она дотронулась до грубой ткани, он вопросительно взглянул на нее. Казалось, он не знал, что страдает. Его глаза поднялись к небу, и он нахмурился.

- Это скоро вернется, - предупредил он ее. И именно Чесс взял Джейс за руку, чтобы увлечь ее вниз по улице в переулок, в безопасность полуразрушенного курятника.

Вандиен проснулся от урчания в животе. Потягивание только усугубило ощущение пустоты в желудке. Он вспомнил о кусочке хлеба и вяленой рыбе, которые съел в курятнике. Это была его последняя трапеза, и она была достаточно скудной. Он откупорил бурдюк с водой и сделал маленький глоток. Вода была пустой, прохладной и одинокой в желудке.

Привычка заставила его взглянуть на небо, чтобы посмотреть, как долго он спал, но ночь и облачность были непроницаемы. Это не имело значения. Когда он пробежал без отдыха так далеко, как только мог, он заснул. Теперь он проснулся, и пришло время снова отправиться в путь. Зевнув, он потер рукой заросшее щетиной лицо. “Назад на дорогу”, - строго приказал он себе. Он прибавил шагу, глядя вперед, на черную ленту дороги. Она была бесконечной, понял он, когда внезапно перешел на шаг. У него болели ступни, желудок сводило, и вся эта задумка было глупой. Он зашагал вперед, ругая себя за тщетность попытки. Идя пешком и голодный, он никогда не мог надеяться догнать Ки. Он не нашел никаких признаков того, что она останавливалась и разбивала лагерь. Как бы ни было неприятно это признавать, но ему пришлось согласиться с предположением Джейс, что Ки была охвачена каким-то лимбрет-безумием и уже проводила лучшее время в тех далеких холмах. Вандиен представил, как она стоит на скамейке, серые лошади переходят в галоп, колеса повозки грохочут, вращаясь по этой гладкой и идеальной дороге. И вот он появляется, со стертыми ногами и с пустым желудком позади нее. Это было жалко. Но он продолжал идти.

Он сожалел о своих ботинках, о лошади, о свертке с едой для путешествия. Он сожалел о чистой одежде и чашке горячего чая. Он мечтал о возможности схватить Ки за плечи и хорошенько поколотить ее за то, что она не дождалась его. Он натянуто усмехнулся про себя, представив последствия этого поступка. Он, вероятно, сожалел бы о зубах.

Пока он размышлял, его взгляд блуждал, а ноги несли его дальше. Теперь по обе стороны дороги были возделанные поля. Домики по дальним сторонам от них представляли собой маленькие горбатые убежища, едва различимые на фоне холмов, возвышавшихся за ними. В животе у Вандиена снова заурчало, и он сглотнул. Безумие продолжать идти голодным, пока он не упадет. Он начал осматривать ряды посевов, проходя мимо них, но не увидел ничего знакомого. Ему потребовалось бы слишком много времени, чтобы дойти до одного из домиков и попросить еды. Кроме того, из того, что Джейс рассказала ему о ее мире, никто не стал бы отказывать ему в еде. Аккуратный ряд кустов тянулся вдоль дороги. Он жадно оглядел их в поисках плодов, но увидел только длинные узкие листья, свисающие с раскидистых ветвей. Что ж, возможно, это были корнеплоды или время плодоношения прошло. Он напряг зрение, вглядываясь вперед сквозь полумрак.

Он продолжал идти. Легкий ветерок шевелил посевы, и земля в темноте источала насыщенный плодородный запах. Черная дорога гладко ложилась под его усталые ноги. Ки, наверное, отлично проводит время, - кисло подумал он. В нем зашевелился другой, отдельный голод, гармонирующий с тем, что был в животе. Почему, черт возьми, он не мог сидеть на сиденье фургона рядом с Ки, мягко покачиваясь в такт вращающимся желтым колесам? Было несколько таких приятных ночей, как эта, в прохладную погоду при путешествии по жарким землям, когда сиденье фургона было местом, где можно было разделить дружескую тишину и ломтики сыра с яблоками. Это были лучшие времена, размышлял он, когда дела были выполнены или сроки еще не поджимали, долгие дни неторопливого совместного одиночества. Это были редкие дни, никогда не длящиеся так долго, чтобы успеть наскучить. В сто раз чаще случались жаркие дни с удушливой пылью, ветреные дни, когда по ним хлестал ледяной дождь, а огромные копыта упряжки буксовали в грязи, или дни, когда Ки гнала их всех от рассвета до поздних сумерек, проклиная себя, подгоняя своих усталых лошадей, чтобы успеть к какому-нибудь сроку доставки. И вот выдался этот редкий вечер с хорошей погодой и отличной дорогой через таинственную и завораживающую сельскую местность, и Вандиен ковылял босиком на израненных ногах, как брошенная дворняжка.

Вандиен остановился и посмотрел вниз, на поля. Дорожное полотно было слегка приподнято, в этом месте как раз настолько, чтобы он мог видеть за линией ветвистых деревьев поля за ними. Деревья были всего лишь границей: за ними по земле в беспорядке стелились какие-то лозы. Вандиену показалось, что он видит темные очертания, похожие на дыни, лежащие на земле рядом с большими листьями.

Рядом с дорогой был участок, поросший густым мхом, затем галечная насыпь, которая ранила его босые ноги. Жесткая трава у подножия впивалась в голые лодыжки, оставляя неглубокие жгучие раны. Когда он попытался продраться сквозь ряд кустов на краю поля, он обнаружил, что они не ветвистые, а колючие; длинные острые шипы небрежно проткнули его одежду, оставив на теле длинные царапины. Другой человек был бы счастлив вернуться на гладкое дорожное полотно и прихрамывать дальше, но помешать Вандиену значило только укрепить его решимость. Защищая лицо поднятой рукой, он упорно продвигался вперед. Он вышел в поле на другой стороне, обе ноги так болели, что он не мог решить, на какую из них хромать.

Тихо зашипев от боли, он опустился на обработанную землю рядом с одной из лоз. Красный шар лежал на земле в пределах его досягаемости; другие, поменьше, украшали стебель лозы. Вандиен позволил своему взгляду блуждать. Почти все лозы были увешаны шарами различных размеров. Пропажа нескольких штук из такого обильного урожая вряд ли привлекла бы внимание; он взял одну размером со свою голову обеими руками. Легким движением он оторвал плод от стебля и повертел в руках.

- Я не знаю ни одного такого фрукта, но ни один фермер не стал бы выращивать такой, если бы его нельзя было съесть. Как большое красное яйцо. - вслух недоумевал он, осторожно постукивая пальцем по похожей на скорлупу кожуре. Вытащив нож из ножен, он постучал рукоятью по шару, и корочка поддалась. Вандиен отломал от нее кусочки, чтобы образовалось отверстие. Поднялся сладкий запах. Голод не позволил ему усомниться, и он поднес шарик ко рту и присосался к нему.

Толстый слой мякоти оказался у него во рту, а затем хлынул сок, густой, как свежее молоко, сладкий, но достаточно терпкий, чтобы освежить. Это привело его к полному осознанию своего голода. Слишком скоро фрукт в его руках превратился в пустую скорлупу. Он отломил еще одну и проделал в ней ножом дырочку.

Опустив его, он заметил, что на него смотрят. Он мельком увидел испуганное лицо женщины, а затем она убежала от него.

- Вернись! - крикнул он на общем, но она только побежала быстрее. Он отбросил пустую кожуру и помчался за ней. Лозы цеплялись за его ноги. Он слышал ее прерывистое дыхание. - Стой! - закричал он, когда почти мог дотронуться до нее. С воплем она бросилась прочь, перепрыгивая через лозы, с быстротой, подкрепленной ужасом.

Ноги у нее были длиннее, чем у него, и она знала местность. Он был на краю двора, когда услышал хлопок и какой-то удар о дверь. Вандиен подошел к двери, но не прикоснулся к ней.

- Я не причиню вам вреда! - крикнул он. Ему показалось, что он слышит испуганные всхлипывания маленьких детей внутри. - Пожалуйста! Я здесь чужой! Я всего лишь хочу попросить у вас еды и спросить, не видели ли вы мою спутницу, идущую впереди меня по дороге. Клянусь честью, я не желаю вам зла.

Внутри послышалась возня, затем наступила тишина.

- Пожалуйста! - снова закричал он, но тщетно. Он неохотно взялся за дверную ручку и навалился на дверь плечом.

- Отойди от двери, Темный! - Смелость слов мужчины была немного испорчена дрожью его голоса. Он двинулся на Вандиена, неловко держа палку в руках. Но когда он поднял шест, его намерение было столь же безошибочным, как и его неопытность. Вандиен мог обезоружить его в одно мгновение. Но драка не была способом завоевать их доверие. Он попятился от двери, широко подняв руки.

- Пожалуйста. Я не причиню вам вреда. Я пришел только попросить еды.

Мужчина держал свой шест наготове. Его глаза бледно поблескивали на золотистом лице, обрамленном блестящими волосами.

- Выпей воды, Темный. Этого будет достаточно, чтобы насытить тебя!

Вандиен почувствовал испытание в словах этого человека, но не знал, какой ответ оправдает его.

- Я не могу пить воду этого места. Меня предупреждали об этом. Я пришел из-за Врат. Моя подруга прошла через Врата раньше меня, и я пришел забрать ее обратно.

- Замолчи, Темный! Неужели ты думал найти здесь глупцов? - Мужчина заставил шест просвистеть в воздухе. Вандиен отступил на несколько шагов.

- Тогда я не попрошу даже еды. Только вот что: вы видели мою подругу, управляющую фургоном и упряжкой серых лошадей? Скажите мне, и я уйду. Я не хочу причинять вреда.

- Твое пребывание здесь уже само по себе вред! Твоя неправильность громко кричит нам в уши. Ты - растлитель невинных, пришедший, чтобы очаровать нашу молодежь и заставить ее пройти через Врата.

- Нет! Я клянусь в этом! Своим приходом и уходом я стремлюсь проложить путь для возвращения двух ваших соплеменников. Для Джейс и Чесса! Вы знаете эти имена? Джейс сказала мне, что у нее ферма рядом с Вратами. Чесс - ее сын.

Прут рассек воздух, и Вандиен отступил перед ним. Мускулы под смуглой кожей мужчины напрягались с каждым взмахом. Он странно обращался с жезлом; теперь Вандиен не мог сказать, было ли это мастерством или глупостью. Теперь он точно знал, что не может предсказать, каким будет следующий удар; этот человек делал ложный выпад без известных Вандиену правил.

- Назад, Темный! Назад на черную дорогу! Придерживайтесь пути, который создан для вас!

До ушей Вандиена донесся скрежет тяжелого дерева и звук открывающейся двери. Он оглянулся и увидел женщину в дверном проеме, но этот взгляд едва не стоил ему жизни, потому что прут внезапно просвистел у него над ухом. Вандиен попятился назад, продираясь сквозь лианы.

- Назад! - взревел мужчина, следуя за ним, когда он отступал.

- Но он говорил о Джейс! - нерешительно воскликнула женщина. - И о Чессе, давно ушедшем от нас.

- Он Темный и к тому же негодяй! - проревел мужчина в ответ. - Что Лимбрет сказал нам? Нас предупреждали о нем. Не слушай его, хотя он приходит к тебе с медовыми сотами в руках и словами самой луны на устах. Он темный и нечистый, его не коснулись Лимбрет и Драгоценности. Он осквернит нас! Назад!

Фанатик, решил Вандиен. И еще он решил, что не будет настолько глуп, чтобы сражаться с ним, потому что победы не будет. Даже если он повергнет и победит мужчину, ни он, ни женщина добровольно не расстанутся с едой или новостями о Ки. Лучше всего воспользоваться тем небольшим преимуществом, которое у него есть. На этот раз, когда прут просвистел мимо, Вандиен был готов к этому, шагнув вперед, использовал ловкий захват и сильный поворот. Прут отлетел, человек прыгнул за ним. Вандиен не атаковал, а развернулся и побежал, перепрыгивая через лозы. Расстояние, которое он преодолел, позволило ему наклониться и сорвать еще один шар, хотя мужчина вернул себе свой жезл и снова пустился в погоню, а он был крупным и длинноногим. Только решительный прыжок Вандиена сквозь колючие кусты спас его, потому что прут просвистел над его головой достаточно близко, чтобы взъерошить кудри. Вандиен выбрался обратно на дорогу, а затем оглянулся, ухмыляясь и тяжело дыша. Крупный фермер не пошел бы дальше колючих кустов.

- Благодарю за угощение и приятную беседу! А теперь скажите, не видели ли вы мою подругу, проезжавшую мимо на высоком фургоне с желтыми колесами?

- Будь ты проклят во тьме черной дороги! Лимбрет уже знает о тебе. Нечистый, ты пришел в его земли, не паломник, а грабитель! Он знает о твоем приближении, и на тебя падет его гнев. Не по моему умыслу ты взял пищу этой земли! Не осыпай меня своими благодарностями!

- Лошади были серыми? - любезно осведомился Вандиен, но мужчина заковылял прочь, его жезл все еще рассекал воздух. “Можно съесть это как позже, так и сейчас”, - посоветовал себе Вандиен и сел на дорогу, чтобы сделать это.

Когда он возобновил свой путь, он не чувствовал ступней, но, по крайней мере, живот был полон, и дорога теперь шла под уклон. Трясина начала окаймлять ее, и он бежал вперед, слыша шепот воды.

Звук прохладной текущей воды быстро превратился для него в пытку. Его царапины саднили, одежда прилипла к потному телу, и он чувствовал собственный запах. Он хотел бы знать, сколько дней прошло с тех пор, как он мог вдоволь напиться холодной воды. Послевкусие фруктов во рту стало приторно сладким, и глоток из бурдюка с водой никак не мог его развеять. Хуже того, он чувствовал запах текущей воды; она пахла чистотой, холодом и ночью. Ему пришло в голову, что, возможно, ему придется попробовать ее. Того количества, что осталось в его бурдюке с водой, будет недостаточно, чтобы доставить его и Ки обратно к Вратам. Возможно, ему лучше попробовать ее сейчас, пока у него полностью не закончилась вода. Вандиен отбросил эту мысль и энергично тряхнул головой. И захромал дальше.

Он подошел к мосту и остановился, с тоской глядя на белую пену воды, проносящуюся под ним. Ее влажное дыхание овевало его кожу, дразня и успокаивая лицо. Он подумал о том, чтобы спуститься к краю пропасти, позволить своим больным ступням и поцарапанным ногам побродить по ней всего минуту или две. “Как в прошлый раз? - саркастически спросил он себя. “Вперед! - Он поднял глаза на слабое мерцание Лимбрета. И увидел фургон.

- Ки!

Его ноги забыли о своей хромоте. Две серые лошади подняли головы, и третья лошадь беспокойно пробежала несколько шагов. Вандиену захотелось громко рассмеяться от облегчения, когда он вприпрыжку и с проклятиями пробирался по полосе речного гравия к фургону.

- Ки! - снова взревел он, чувствуя радость, торжество и праведное раздражение на нее. Она не ответила. Вероятно, спит, пока он изматывает ноги, гоняясь за ней. Он подскочил к сиденью кабинки и распахнул дверцу. В кабинке было темно.

Ему не нужно было видеть пустую кровать; внутри фургона пахло сыростью и заброшенностью. Он приподнялся на сиденье, чтобы оглядеться по сторонам.

- Ки! - проревел он в шепчущий напев реки. Но он не увидел никаких признаков ее присутствия, не услышал ответного свиста. Она исчезла.

Он снова присел на сиденье, разглядывая незнакомого коня, небрежно брошенный лагерь Ки, сбрую, брошенную на землю и оставленную там. Страх медленно сжимал его внутренности. Все это не было похоже на Ки. Она бы не ушла и не оставила свой фургон вот так. Вандиен провел рукой по волосам; практичность взяла свое.

Сушеные фрукты и черствый хлеб были в шкафчиках. Он жевал их, пока рылся в своем углу кабинки. С неохотой он натянул чистую одежду на свое потное тело. Он был полон решимости не купаться в этом таинственном потоке воды. Он осторожно натянул мягкие низкие ботинки на свои болезненные ноги. Его лицо было мрачным, когда он нащупал рапиру на крючке и застегнул ее пояс вокруг себя. Вес оружия странно успокаивал. Он не видел в этой стране ничего, на чем мог бы ее использовать, но это дало ему ощущение готовности и профессионализма.

Еда и много воды из бочонков успокоили его желудок и горло, чистая легкая одежда освежила кожу, но его усталый разум все еще был в смятении. Где была Ки и почему она бросила фургон? Он никогда не видел, чтобы она покидала его по своей воле, и уж точно она не оставила бы его вот так, в неопрятном виде, с отсыревшей сбруей на земле.

Сигурд и Сигмунд подошли и с любопытством уставились на него, когда он взгромоздился на мягкое сиденье. Сигурд потрогал губами носок его ботинка, и Вандиен рассеянно раздал им сухие фрукты.

- Куда она пошла? - спросил он их, и Сигмунд в ответ дернул ушами.

Когда Вандиен спрыгнул с сиденья, его нога зацепилась, и он упал. Выругавшись, он схватился за промокшую ткань, в которую вляпался. Юбка Ки. Она выскользнули из его внезапно ослабевших рук, когда уродливые страхи подняли свои шипящие головы. Он осторожно поднял их снова. Юбка Ки, отяжелевшая от постоянной росы рядом с бегущей водой; под ней ее блузка. Он медленно разложил одежду перед собой. Следов крови не было. Ки сняла ее добровольно. Он скомкал ее и бросил в заднюю часть фургона. И тут возникла еще одна загадка: еще одна одежда, но она была ему незнакома, такая же странная, как боевое снаряжение под ней. Он посмотрел на боевого коня, который все еще держался на осторожном расстоянии.

- Ты и я вместе, мой друг, - сказал он ему. - Теперь это она пешком и без ботинок. Куда бы она пошла? Недалеко по этим речным камням босиком; нет, если я знаю Ки. Не обратно к Вратам, потому что я бы с ней столкнулся. Если она уплыла на лодке, я вполне могу забыть о ней. Мне никак не проследить за ней. Нет, друг мой конь, я думаю, она пошла дальше по дороге и с твоим всадником, если я правильно прочитал эти знаки. Обнаженная, как рассвет. Будь я проклят.

Он прислонился спиной к фургону и начал смеяться. Это осенило его внезапно; именно так он заставлял чувствовать себя Ки, когда отправлялся в одну из своих нелепых поездок, поддавшись минутному порыву, оставив объяснения на потом. Но почему-то с ее стороны было не спортивно вот так подставлять его. Что ж.

Всего на несколько вдохов он прислонился к фургону. Затем он свистнул, и серые подняли головы. Сигурд также прижал уши и оскалил зубы.

- Хорошо, - любезно согласился Вандиен. - Тогда Сигмунд может забрать все зерно, когда придет запрягаться. - Вандиен перегнулся через бортик фургона и открыл ящик с зерном. Он размешал содержимое, позволив ему просочиться сквозь пальцы. Уши Сигурда встали торчком, и он тревожно заржал. - Я подумал, что ты можешь посмотреть на это с моей точки зрения, - заметил Вандиен.

- Мама! - Чесс потряс Джейс за плечо. Женщина приходила в себя медленнее, чем мальчик. Ее зрелость и стоицизм помогли ей заменить еду сном. Она легла с наступлением рассвета и крепко уснула, хотя это не был освежающий сон. Чесс не обладал таким терпением. Он беспокойно метался в грязной вонючей лачуге, часто подкрадываясь к дверной щели, пока воздух не стал прохладным и влажным и он не почувствовал запах ночи. Желудок не давал ему спать весь день; теперь он призывал его искать пищу.

- Мама! - Он снова потряс ее. - Оно снова исчезло. Мы можем выходить в безопасности.

Джейс медленно села и печально посмотрела на Чесса.

- Спешить некуда, дитя. У нас впереди вся тьма, и только одно поручение: проверить Врата. Я не надеюсь, что сегодняшняя ночь будет какой-то другой. Вандиен не сможет войти силой, а мы не сможем выйти. Пришло время нам поговорить, Чесс; пришло время отбросить ложные надежды и принять то, что есть.

- Я хочу пить, - перебил Чесс. - И голоден. Лучше бы мы не отпускали лошадь.

- Ты что, не слушаешь? - Резко спросила Джейс. - Чесс, у нас больше нет еды. И если бы лошадь все еще была с нами, я бы все равно вернула ей свободу. Голод и жажда не меняют добра и зла.

- Неправильное и правильное также не отменяют голода и жажды, - тихо проворчал Чесс себе под нос. - Я слушаю, мама. Ты говоришь, что нам пора сдаться и умереть.

- Тебе обязательно так говорить? - Вздохнула Джейс. - Зачем сердиться на то, что нам дано? Иногда фрукты сладкие, а иногда кислые. Это всегда фрукты, и мы их едим. Так бывает и с днями, которые нам даны. Некоторые из них сладкие, а некоторые нет. Если последние наши дни не так сладки, как некоторые, тем не менее, это дни, которые даны…

Сердце Рибеке трепетало в груди. Она неподвижно стояла в пустом коридоре, прислушиваясь к тишине, которая давила на уши. Ей очень хотелось поскорее пройти это испытание, но поспешность - мать ошибок. Итак, она неподвижно стояла перед простой дверью, упрямо ожидая, когда эти глупые остатки человеческих эмоций исчерпают себя.

Она редко заходила сюда; только крайняя нужда могла заставить ее сделать это. Всю ночь она пролежала без сна и отдыха, очищая свои мысли от эмоций и пытаясь руководствоваться логикой. Она была здесь потому, что это было необходимо; у нее не было другого источника информации, которую она должна была знать. Вряд ли она могла пойти к Йолет и попросить ее рассказать о секретах Врат и о том, как связаться с Лимбретом, и только один человек мог знать такие вещи. Вот почему она пошла к нему; она убеждала себя, что это полная правда. Она отвергала мысль о том, что, когда все остальные отвернулись от нее или оказались такими же беспомощными, как она сама, она вернулась за утешением к своему самому раннему союзнику. Гордость насмехалась над такой идеей. Гордость заставила бы ее отказаться от любых горьких желаний, которые она могла бы удовлетворить за дверью. В этой комнате она не нашла бы ни товарищества, ни преданности, ни помощи, оказанной ради дружбы. Дреш больше никогда не даст ей ничего из этого. Что у него могло быть для нее, так это информация, если она правильно спросит и если он достаточно устал от пустоты.

На этой двери не было замков. Рибеке прижалась к ней губами и прошептала мелодичное слово, прежде чем поднести к ней руку. Слово было всем, что ей было нужно, чтобы войти, и всем, что было нужно, чтобы не впускать других. За этой дверью она держала ураганный ветер, привязанный, но готовый обрушиться на любого незваного гостя через открытую дверь. Это знали послушницы ее зала, но никто не осмеливался спросить, что она держит за столь грозной охраной.

Комната была такой же пустынной и суровой, как и все остальные в зале Ребекки. Те же черные стены и пол, та же скудная мебель: маленький столик и стул в одном углу, высокий черный табурет в другом - и все. Она поставила корзину на стол и медленно повернулась. В центре черного пола, без бордюра или покрытия, защищающего неосторожных, зиял круглый колодец. Чернота внутри колодца была темнее каменных стен. Рибеке подошла к его краю и посмотрела вниз. Она не покачнулась и у нее не закружилась голова, потому что она знала, чего ожидать: длинной цилиндрической шахты небытия с крошечными мерцающими огоньками на дальнем конце, заполняющими круг размером не больше сжатого кулака. Внутри этого дальнего круга, заслоняя часть огней, парила фигура волшебника Дреша. Вздохнув, она достала из рукава своей мантии моток тонкой синей веревки и уставилась вниз на распростертое тело, которое так медленно вращалось. Она аккуратно натянула веревку по кругу вокруг колодца, сделав петлю на одном конце и продев в нее другой. Ловушка волшебника.

Простая мелодия, которую она пела сейчас, была нежной и сладостной, как дуновение ветерка над анемонами. Ветер, перекрывший шахту, поднялся навстречу ее песне, и всасывающее его движение увлекло плавающее тело волшебника. Рибеке стояла на краю колодца и смотрела на него сверху вниз. Его серые глаза были открыты. Она заглянула в них, но он смотрел мимо нее, ошеломленный той мыслью, которая была у него в голове, когда она вновь заточила его. Его точеные губы были приоткрыты, как будто они все еще хранили слова для нее. Прекрасные черные волосы мягко обрамляли его лицо. Рибеке опустилась на колени, ухватила его за плечо черного камзола и легко подтянула к краю колодца.

Когда его рука коснулась края колодца, он громко ахнул, как пловец, наконец-то добравшийся до воздуха, и яростно зацепился за него.

- Пожалуйста, Реби! - Слова вырвались из него прежде, чем к его глазам вернулось понимание; душа Рибеке скрутилась от боли, прозвучавшей в них. На мгновение оба замерли; затем Дреш выбрался из колодца, а Рибеке встала и отступила назад.

Он не произнес ни слова, карабкаясь наверх, и даже не взглянул на нее, пока его сапоги не выбрались из колодца и не ступили на твердый камень. Не решаясь встать, он подтянул колени и оперся на них руками.

- Ну? - холодно спросил он. - Снова пришла позлорадствовать?

Великолепное владение своим голосом потускнело без практики. Сколько времени он не разговаривал? Рибеке мысленно вернулась к тому моменту, когда она обращалась к нему в последний раз. Для него эти месяцы прошли как один долгий миг без сновидений. Как, должно быть, его сердце все еще кипит от гнева и отчаяния их последней встречи. Сколько еще раз она сможет вытаскивать его из колодца для разговора, прежде чем однажды столкнется лицом к лицу с сумасшедшим? Рибеке отогнала эту мысль. Она сделала это не из какой-то мелкой мести или жалости; она сделала это из нужды, а на нужду нужно ответить.

- Я пришла задать вопросы, Дреш.

- Хм. И ты ждешь ответов? - Его смех был ломким. - Ты меня удивляешь, Рибеке. Ты вытаскиваешь меня наверх, чтобы отвечать на вопросы, не так ли? Но чем скорее я отвечу на них, тем скорее ты изгонишь меня обратно в это ничто. Так что спрашивай. Но не жди ответов.

- Понятно. Ты сэкономил нам обоим уйму времени. - Рибеке наклонилась, чтобы поднять конец синей петли.

Дреш оставался неподвижен, как птица перед тем, как выйти из укрытия.

- Признаюсь, я не ожидала застать тебя таким сдержанным, Дреш. - Рибеке продолжала натягивать шнур, и Дреш наблюдал, как сужается круг его свободы. - Я даже принесла для нас еду и вино, потому что наша беседа может оказаться долгой.

Его серые глаза не отрывались от линии на полу.

- Ты знаешь так же хорошо, как и я, что в пустоте у меня нет никаких потребностей. Я не испытываю ни жажды, ни голода, ни снов. Я даже не рыгаю и не мочусь. - Его глаза метнулись к ней, чтобы увидеть, отступит ли она от его грубости. Она не отступила. - В пустоте я ничего не делаю и являюсь никем. Моя жизнь приостановлена. Подумай об этом, Рибеке; я могу прожить тысячи лет, и поколения Заклинательниц Ветра будут приходить к моему колодцу, чтобы вытащить меня для консультации, а затем опустить обратно в хранилище. Я могу стать легендой для послушников, тайным советником…

- Ты не проживешь дольше срока моей жизни. Я уже пообещала тебе, что твои мучения не будут длиться вечно. Я знаю, что я сделала с тобой, и ты знаешь, кто заставил меня это сделать. Эти темы не обсуждаются. Я знаю, что твое тело не знает желаний; я бы не стала мучить тебя голодом или болью. Но чувства могут жаждать стимуляции после того, как ими так долго не пользовались; глоток вина, ломтик пряного фрукта, кусочек хлеба с маслом…

В серых глазах Дреша блеснули волчьи огоньки. Он сцепил руки, чтобы унять их дрожь, и посмотрел на Рибеке. Молча. Комната медленно накренилась для нее, пока она смотрела в эти глаза. Его рот был мягким и серьезным, и он будет теплым под ее губами. Рибеке оторвала от него взгляд.

- Будь ты проклят! Не пытайся здесь хитрить, змей! Я хочу знать все, что ты знаешь о Лимбретах, о том, как создать Врата в их мир, как закрыть такие Врата, как пройти через них, как установить первый контакт с Лимбретом до того, как будут созданы Врата. И все остальное, что ты знаешь, что может оказаться полезным.

Бросив конец веревки, она подошла к маленькому столику. Из корзины она достала два персика. От одного она откусила; другой она подбросила один раз, нежно поймав его теплую бархатистую тяжесть. Она вернулась к кольцу веревки и подтащила к нему свой табурет. Наклонившись, она взялась за свободный конец веревки и положила нетронутый персик себе на колени.

- Ну?

Дреш сглотнул.

- Лимбреты, или Лимбрет. Никто не знает, как правильно. Как ты вообще стала Заклинательницей Ветров и осталась такой невежественной? Все ответы просты, нужно только забыть о своих закостенелых представлениях о том, как устроен мир. - Он поймал персик, который она ему бросила, и тут же откусил от него. Вздохнув, он медленно прожевал и неохотно сглотнул. - Мир Лимбрета, - продолжил он, - соприкасается с нашим в одном месте, но это место может быть почти везде, где ты пожелаешь. Не спрашивай меня, откуда я все это узнал; ты вздрогнешь, будешь шокирована и бросишь меня обратно в колодец прежде, чем я доем свой персик. - Он откусил еще кусочек. - Продолжаю. Мы соприкасаемся и все же находимся бесконечно далеко друг от друга. Почти как мы, а, Рибеке? Однако связаться с ними легко. Скажи мне, Рибеке, если бы тебе нужно было сказать что-то важное Заклинательнице Ветров далеко отсюда, что бы ты сделала?

Она пожала плечами.

- Вызвала бы ее сюда с посыльным.

- Никакого воображения; это всегда было твоим проклятием. И ты всегда остерегалась использовать силу там, где было бы достаточно простой мускулатуры. Говорящее яйцо. Только потому, что вы используете их только от Заклинательницы к Заклинательнице, не думай, что это предел их силы. Я уверен, ты знаешь, что их использование очень утомительно; чем дальше от тебя находится яйцо, тем больше нагрузка. Но это не напрягает яйцо. Совсем нет. Это яйцо может говорить с тысячью миров, с теми, которые вообще не соприкасаются с нашим. Яйцо ограничено только волей, которая им управляет. - Дреш двумя сочными укусами прикончил персик. - Я думаю, у тебя хватит воли дойти так далеко. Это тебя напряжет, и ты будешь болеть несколько дней после; но если придется, ты сможешь.

- Расскажи мне о Вратах.

Дреш повернул голову и многозначительно уставился на корзину. На этот раз Рибеке поставила целую корзину обратно рядом со своим табуретом. Она полезла в нее и достала маленькую тарелочку. На ней, рядом с небольшим шариком масла и ломтиком сыра, лежал маленький каравай с коричневой корочкой. Она положила рядом с ними деревянный нож и, наклонившись, поместила его в круг и подтолкнула к Дрешу. Он притянул его к себе с легким вздохом, затем поднял на нее глаза, и на мгновение в его взгляде не было злобы.

- Никогда не думал, что меня купят за маленький каравай, масло и сыр. - Он задумчиво уставился в свою тарелку. - Ты знаешь, я никогда не могу смотреть на неразрезанную буханку, не вспоминая о маленьком магазинчике Микла и тепле печей во дворе за ним. Я топил эти печи даже в самые жаркие дни, весь день, чтобы получить буханку хлеба и место для ночлега. Микл, конечно, всегда давал мне больше. Он никогда не был скупердяем. Но я помню, как пообещал себе, что когда-нибудь мой труд будет приносить мне больше, чем это. А теперь… - Он коротко рассмеялся, а затем сверкнул глазами на Рибеке. Но выражение ее лица было пустым, а не беззащитным.

- Врата, - холодно повторила она.

Дреш пожал плечами и начал разламывать буханку хлеба пальцами.

- Лимбрет создаст Врата, если ты захочешь ему помочь. Ему нужна твоя помощь, чтобы визуализировать их с этой стороны. Сотрудничество обычно предполагает обмен подарками.

- Какого рода подарками?

Дреш намазывал хлеб маслом и говорил с набитым ртом.

- Ничего такого, чего Заклинательница Ветров не может себе позволить. Любой человек, от которого тебе посчастливилось избавиться. Насколько я понимаю, они берут волшебников.

Смех вырвался у Рибеке прежде, чем она смогла сдержаться. Дреш улыбнулся ей, и на мгновение атмосфера в комнате изменилась, и она посмотрела на него сверху вниз почти с нежностью. Но она медленно покачала головой, и свет погас в ее глазах.

- Чего хотят Лимбреты от таких подарков и что они дают взамен?

- Лимбреты, - размышлял Дреш, нарезая сыр. - Лимбреты - очаровательные существа. Или очаровательное существо. Никто не может понять, один он или их много. Но несколько фактов известно. У них большой интеллект, но нет физических способностей и мало потребностей, присущих физическим телам, по крайней мере, не таких, которые мы понимаем; только голод души. Они жаждут творить, но у них мало собственных художественных средств. Говорят, что когда-то они создавали стихи, сказки и песни и были довольны ими, но это было до того, как мы развратили их. Лимбреты используют существ, посланных через Врата, как инструменты для других видов созидания. Единственный недостаток заключается в том, что они используют их совершенно полностью. То есть это недостаток для существ. Это довольно удобно для тех, кто отправляет их через Врата.

- Тогда, возможно, уже слишком поздно, - пробормотала Рибеке себе под нос. - И что они дают, Дреш?

- Я хочу пить.

Рибеке занялась тем, что открыла вино и разлила по бокалам. Она встала, чтобы поставить бокал так, чтобы Дреш мог легко дотянуться до него рукой. Он поднял бокал и серьезно посмотрел на нее поверх ободка в молчаливом тосте. Сделав глоток, он вернулся к своей теме.

- Лимбреты дают все, что ты у них попросишь, если у них это есть. Но спроси себя, что у них может быть такого, что тебе нужно? Они не едят и не пьют, как мы, они не одеваются и не коллекционируют драгоценности, не копят какие-либо ценные вещи. О чем бы ты попросила Лимбрета?

Рибеке задумалась, наблюдая, как он пьет.

- Поэзия? Их песни хоть в чем-то притягательны?

- Совсем наоборот. Непонятны никому, кроме другого Лимбрета - если есть другие Лимбреты. Я слышал один раз. Мне это наскучило до безумия.

- Есть ли у них какие-нибудь силы? Услуги, которые они могли бы оказать?

- Услуга, которую они оказывают, заключается в удалении нежелательного человека из нашего мира. Мне всегда казалось невыносимо смелым просить их о подарке в придачу. Но некоторые делают это.

- Но что дают Лимбреты?

- Догадайся. Это развлекает меня, пока я ем, и занимает больше времени. Я не тороплюсь возвращаться в свою яму.

- Дреш! - предупредила его Рибеке, берясь за конец петли.

Он вздохнул.

- Лимбреты дарят бесполезные вещи с добрыми намерениями, по крайней мере, они хотят, чтобы мы в это верили. Пример: глоток их воды, которая, как предполагается, приносит сладкие сны, покой и вдохновение. Это вызывает ненасытное желание увидеть Лимбрета лично и реализоваться в нем. Вот.

- А что еще?

- Моя дорогая Рибеке, ты мне льстишь. Ты думаешь, что я имел с ними какие-то личные дела? Это немного безвкусно, даже для меня. Нет, все, что я могу тебе сообщить, это слухи о них, которые я собрал. Слухи гласят, что никто никогда не получал от Лимбрета ничего стоящего. Если не считать избавления от кого-либо.

Рибеке задумалась. Дреш доел хлеб с сыром и кивнул в сторону корзины.

- Есть еще? - спросил я.

- Есть еще что-нибудь у тебя? - возразила она.

- Это зависит от того, что у тебя в корзине.

- Выпечка с грибами и луком.

- Если у кого-то должен быть злейший враг, лучше всего выбрать бывшего любовника, который лучше всех знает, как искушать и мучить. Передай их мне. Сами Врата. Вот где загвоздка. Лимбрет создает их, открывая пространство между мирами. Но их нельзя оставлять открытыми для всех прохожих, поскольку предметы их мира и нашего нельзя смешивать без осторожности, это может насторожить Собирателя. Итак, Лимбрет приставляет к Вратам Хранителя, слугу, чтобы помешать нежеланным пользоваться Вратами и не дать Вратам закрыться до того, как Лимбрет закончит с ними.

- Если Врата будут взломаны?

- Маловероятно, - пробормотал Дреш с набитым ртом. Он ел не торопясь. - Совсем маловероятно. Даже если Хранителя там не было, ты должен учитывать различия между мирами. Свет в их мире, например, тусклый и отфильтрованный, а жители их мира странные и непредсказуемые; они кажутся мягкими, как шелк, но могут быть опасны. Итак, чтобы защитить оба мира, Лимбрет запечатывает Врата. Это трудно описать, скорее похоже на мембрану на рыбьей икре. Если Лимбрет пожелает, они смягчаются, пропуская человека.

- А если ее разорвать или взломать?

Дреш допил остатки вина.

- Невозможно. Отбиваясь от Хранителя?

- Это случилось. - Как только Рибеке сказала это, она пожалела. Это вырвалось у нее, когда они сидели и разговаривали, как старые друзья, а не узник и Заклинательница Ветров. То, что она доверилась Дрешу, сделало ее немного уязвимой перед ним; и он безжалостно воспользовался этой частичкой власти.

- Тогда, я думаю, у тебя проблема. Жаль, что у тебя нет друга, который помог бы тебе с этим.

- Да. Скажи мне, что происходит, когда Врата разрушаются.

- Такого раньше никогда не случалось. Дай-ка подумать. Был бы поток из одного мира в другой, и кто знает, какая гадость могла бы пройти через него. Но это несущественно. Важно то, что Собиратели мгновенно узнали бы о Вратах и поняли бы, что кто-то лезет не в свое дело.

- Что бы они сделали?

- Кто знает? Те, кто устанавливает правила, не обязаны раскрывать наказания. Может быть, ничего. Может быть, они на самом деле не так уж заинтересованы в нас. Но если бы они что-то сделали, я бы сказал, что это было бы что-то отвратительное. Отвратительнее, чем мы можем себе представить.

Рибеке молчала, глядя вдаль, пытаясь представить их. Собиратели создали этот мир и населили его в соответствии со своими желаниями, и дали им правила совместной жизни. Дреш поднял голову, собирая последние крошки сыра со своей тарелки.

- Кто их прорвал? - проницательно спросил он.

Рибеке посмотрела на него, прищурившись. Но чему это могло повредить?

- Вандиен.

- Вандиен? - Он был недоверчив. Затем из него вырвался смех, наполнивший зал. - С помощью Ки, без сомнения! Эти двое еще доведут нас до смерти! - В его голосе звучала теплота любящего родителя для заблудших детей. Рибеке посмотрела на него в изумлении. Со вздохом он сдержал смех и встретился с ней взглядом. - Ну же, ты не должна удивляться! Если ты оставишь повсюду острые инструменты, кто-нибудь порежется. Сначала я, теперь ты. Немного выравнивает счет, не так ли?

- Дреш. - Рибеке прервала его веселье. - Что такого в Ки?

Дреш улыбнулся ей.

- Не обманывай меня, Заклинательница Ветров. Мы оба использовали ее, не так ли? Ты прекрасно знаешь, иначе ты бы не провела ее через Врата.

Рибеке молча смотрела на него. Он заглянул глубоко в ее бело-голубые глаза, читая ее мысли. Она позволила ему.

- О-хо-хо! Значит, не ты ее провела. Эта сплетня с каждым разом становится все пикантнее. Что такого в Ки? Я не думаю, что у тебя в корзинке есть что-нибудь, за что ты могла бы купить у меня этот секрет.

- Корзина пуста, - призналась Рибеке.

- У меня есть и другие чувства, которые ты могла бы побаловать, - проказливо предположил он.

- Дреш. Не дави на меня.

- Я никогда не увлекался чешуей, но это может быть интересно.

- Не будь ехидным.

- Не буду. У меня есть кое-что на продажу, и я буду ждать твоего лучшего предложения.

- Тогда попроси что-нибудь, что я могу тебе дать.

- Мою свободу.

- Нет!

- Тогда, похоже, мы не можем торговаться. - Дреш пожал плечами и обхватил руками колени.

- Похоже на то. - Рибеке наклонилась и взяла веревку. Почти небрежно она начала сматывать ее. Круг Дреша сжимался.

- Это не спортивно! - прошипел он, когда веревка почти коснулась его.

Рибеке остановилась.

- Это не игра.

- По крайней мере, дай мне что-нибудь за мой секрет. Как насчет этого? Мой секрет в обмен на твой. Расскажи мне, что происходит, полностью, и я расскажу тебе, что я знаю о Ки.

Рибеке сердито посмотрела на него, но начала кратко излагать свою ситуацию. Дреш сначала ухмыльнулся, но затем улыбка померкла. Она почти могла видеть, как его разум начинает работать по своим старым путям обмана и уверток. Когда она закончила, он медленно потирал руки и смотрел в колодец, и взгляд, который он бросил на нее, напугал ее.

- Пришло мое время, хотя оно приходит таким образом, которого я никогда не мог предвидеть. Я свергну Высший Совет. О, это будет твоих рук дело; платье будет хорошо сидеть на тебе, Рибеке, но я вырежу выкройку. Они украли тебя у меня, и я поклялся, что они заплатят. Но я никогда не думал, что ты станешь моим оружием.

- Ты переходишь границы дозволенного, волшебник, - предупредила она его ровным голосом.

- Конечно, я делаю это. И ты тоже, со своим волшебником в колодце и своей Реликвией, которой можно шантажировать Высший Совет. Забавно, не правда ли? Теперь послушай меня; я буду краток. Когда-то, давным-давно, надев личину, которую ты бы не узнала, я провел вечер в лагере ромни. Там я услышал много ромнийских песен, но одна была совсем другой. В ней рассказывалось о женщине, которая погибла, выкрав свою маленькую девочку у Заклинательниц Ветра. Я спросил о песне, и произошла странная вещь: целому каравану ромни нечего было сказать. Никаких заявлений о том, что песня правдива; никто не знает, кто первым ее спел. Интригующе. И, несмотря на их молчание, песня рассказала мне многое. Женщину звали Глициния. Орудием убийства Заклинательниц Ветров была Гарпия. И ребенок выжил.

- Нелепо!

- Лучшие случаи удачи всегда таковы. Так что, возможно, где-то существовал ребенок, которого унесло Ветром, но затем родители вернули его обратно.

- Как долго у нас был ребенок? - Тревога прозвучала в голосе Рибеке и исказила ее лицо.

- В песне не сказано. Слушай и перестань задавать вопросы. Я искал множество путей. Я говорил с гарпиями; я говорил со старым ромни, который знал генеалогию племен. Я следовал старым запахам и терял их сотни раз. Мне удалось сузить круг поисков до горстки молодых ромниек, но ромни становились все более ревнивыми к тайне, чем больше я к ней стремился. Вскоре я понял, чего они боялись: что Заклинательницы Ветра не забыли о ребенке. Ромни известны своей осторожностью, и вскоре я пришел к выводу, что секрет хранился так хорошо, что даже вовлеченная в него девушка не смогла бы его выдать, потому что она тоже ничего не знала. Мне пришлось присматривать за молодыми женщинами; задача не из легких. И тут удача улыбнулась снова.

- Заклинательницы Ветра не забыли. По крайней мере, я так предположил, когда муж и двое маленьких детей одной ромнийки были убиты гарпиями, очевидно, ради развлечения. Конечно, это было сомнительное предположение. Но суммируй мои факты. Отец этой девушки, некто по имени Эйтан, никогда не разрешал ей брать в мужья кого-либо из молодых ромнийцев, хотя по их стандартам она была более чем достаточно взрослой. И после смерти отца ни один молодой ромниец не обратился к ней за соглашением, хотя она была достаточно привлекательной девушкой, с собственным фургоном и упряжкой. Что сделало ее неприкасаемой? Она взяла мужчину, но он не был ромнийцем, и у нее было от него двое детей, нормальных, насколько я мог слышать. Затем гарпии делают ее вдовой и убивают ее детей. Совпадение? Возможно. Но то, что последовало дальше, таковым не было. Ки отомстила Гарпиям, сопротивляясь не только их физическому насилию, но и доказав свою стойкость против других их сил. Я убедился, что она была той самой.

- Это объясняет множество странных вещей, - вмешалась Рибеке с мечтательным выражением на лице. - Тебе не нужно больше ничего мне рассказывать. Ты замаскировался, слив свою ауру с ее, тогда как у нее даже не должно было быть ауры. Когда она смела твои руны той ночью в гостинице и освободила меня от твоей силы: это должно было убить ее или, по крайней мере, искалечить. Это лишь на мгновение ошеломило ее.

Дреш кивнул с горьким выражением на лице.

- По моей неосторожности я оставил без присмотра острый инструмент. Я знаю о ней больше, чем могу рассказать за одну ночь, потому что я хорошо изучил ее. Я ездил на ее повозке больше раз, чем она думает, потому что у нее есть привычка подбирать усталых незнакомцев.

- Итак, вот оно. Ки - Заклинательница Ветров, которой никогда не придавали формы. Она принимала ваши зелья, но физически не изменилась. Кто-то в Высшем Совете, должно быть, знал о ней, но только наблюдал, удалив ее пару и детей, когда это казалось целесообразным, чтобы у детей не проявились наследственные склонности, которые Совет не мог контролировать. Но Ки? Все, что у нее, похоже, есть, это склонность к уклонению от магии. Не сила, скорее иммунитет. Когда я нашел ее и использовал, я полагаю, это напугало Совет. Поэтому они решили убрать ее с дороги. Врата.

- Почему они просто не убили ее сразу?

- Я подозреваю, что долгое время даже Заклинательницы Ветров не были уверены, какого именно ребенка им нужно убить; и к тому времени, когда они узнали, они также увидели возможности. Они надеялись, что со временем она пригодится.

- До чего мы докатились?

- Ты можешь ответить на этот вопрос лучше, чем я. Ну же, Рибеке. Обсуди со мной, как лучше всего обратить это в нашу пользу.

Рибеке рассеянно покачала головой. Она молча сидела, уставившись в черный пол перед собой, обдумывая возможные варианты.

- Ты закончила со мной, не так ли?

Рибеке очнулась от своих грез и увидела, что его серые глаза умоляюще смотрят на нее. Он не стал дожидаться ее ответа.

- Пожалуйста, Рибеке. Только не снова пустота. Что-нибудь еще, потому что, как и ты, я не могу представить ничего хуже. Закуйте меня в цепи, отрубите мне руки и заставьте замолчать мой язык, лишите меня зрения и слуха, и все равно это было бы лучше, чем пустота, потому что я был бы настоящим!

Рибеке взяла веревку, стараясь не слышать его, ибо не смела больше ничего с ним делать. Он был вероломным, напомнила она себе, человеком, который годами копил маленькие обиды, волшебником, который никогда не забудет, что однажды она овладела им.

- Я любил тебя! - Он швырял в нее слова, как камни. - Я любил тебя, а ты отвернулась от меня к Заклинательницам Ветров без единого слова объяснения. Как ты могла ожидать, что я буду испытывать к ним что-либо, кроме ненависти? Да, я замышлял против них заговор, я причинил им весь возможный вред! Но я действовал против них, а не против тебя. Ты была тем, что они украли у меня, Рибеке, которую я любил.

Она взорвалась:

- Ты не любил меня, Дреш; ты обманываешь себя. Тебе нравилось управлять мной. Ты подчинил мою молодую силу своим рукам, и это тебя удовлетворило. Ты любил меня, как прекрасного ястреба на своем запястье; я была инструментом, таким же острым, как Ки. Но ты любил Рибеке не больше, чем дикого ястреба, летящего по ветру.

- Будь ты проклята! Это неправда! Я бы научил тебя кое-чему, сделал бы равной себе, как только ты была бы готова. Ты была нетерпелива, как ребенок, хватающийся за пламя. Я скрывал от тебя только то, что могло причинить тебе боль, и наказывал тебя только так, как родитель наказал бы ребенка, подвергшего себя опасности.

Рибеке не слушала; она запретила своим ушам слышать. Она медленно потянула веревку, синий круг уменьшался. Он поднялся на ноги, продолжая говорить, когда веревка поползла к нему. Он балансировал на краю колодца, размахивая руками, когда кричал ей:

- Ты ненавидишь меня, потому что я овладел тобой и командовал тобой! Но что ты делаешь со мной теперь? Если командовать другим - такая серьезная ошибка, как ты собираешься ее искупить?

Он не закричал, падая; пустота поглотила его слишком быстро для этого. Он уплыл прочь, как падающий осенний лист, и Рибеке смотрела ему вслед, сматывая веревку, чтобы спрятать ее обратно в рукав.

- Я Заклинательница Ветров, - напомнила она себе. - Того, что было, больше нет. - Она недовольно потерла глаза, которые болели, потому что больше не были предназначены для слез.

- Я не могу идти дальше. - Холлика резко опустилась на дорогу. Она села на корточки, ее массивная голова опустилась на согнутые колени. Ки остановилась в удивлении, потому что до этого брурджанка-человек не выказывала никаких признаков усталости. Их шаг был ровным, огни вели их вперед так же плавно, как леска, натянутая на блок.

- Тебе нужна вода? - спросила Ки. Она плеснула из кувшина, который несла. По молчаливому согласию они пили умеренно, так как знали, что им предстоит сухой путь. Но Холлика медленно покачала головой.

- Это помогло бы, - признала она. - Это облегчило бы мне жизнь. Но это было бы только облегчение, а не лекарство. Я слаба. Это моя собственная порочная природа обрекает меня, она делает меня неспособной идти по этому пути и ставит меня на колени. Я пыталась, Ки. С тех пор, как я испила этих вод и мой разум очистился, я не употребляла в пищу ни одного дышащего существа. Я пила только воду, никакой насыщенной теплой крови. Я ела траву, чтобы быть такой же невинной, как конь, которого я когда-то поработила, хотя она застревала у меня в зубах и душила меня, когда попадала мне в горло. Мое тело предает меня; оно никогда не было предназначено для этой жизни, только для низменной жизни по ту сторону Врат. Моя сила пришла от моих злых путей, и теперь, когда я оставила их, мое тело не понесет меня к Лимбрету. Мне отказано в лучшем пути.

Ужасное сочувствие нахлынуло на Ки. Она хотела утешить ее, но у нее не было слов, потому что нельзя было поступиться правдой. Она медленно опустилась рядом с ней.

- Тогда выпей, и тебе станет легче.

Холлика потянулась к кувшину, затем медленно опустила руки обратно на колени.

- Нет. Она понадобится тебе, чтобы добраться до Лимбрета. Если я выпью сейчас, мы обе погибнем. Я умру здесь, Ки, на этой дороге, и я никогда не увижу Драгоценностей Лимбрета. Мне отказано в совершении какого-либо великого поступка, но у меня есть шанс не совершить ничего плохого. Я не буду пить, и, не выпив, я отправлю тебя к Лимбрету. Какой бы мир ты ни обрела, когда достигнешь Лимбрета, думай обо мне.

- Я так и сделаю. - Ки не пытался повлиять на нее. Чем дольше она была на этой земле, чем чаще пила ее воду, тем яснее становился ее путь. Старые модели мышления и поведения слезали с нее, как отмершая кожа, и вместо них она обретала мудрость, которая поднималась в ней так же легко, как серебряные воды поднимались из земли. Решения больше не беспокоили ее, она не раскачивалась на перекрестках и не терзала себя сомнениями. Лучший путь, правильный путь был очевиден для нее, как сияющая серебряная нить, по которой нужно было следовать. Холлика поступала правильно, отказывая себе в этом, чтобы Ки могла продолжать. В любом другом месте и времени Ки сделала бы все возможное, чтобы отговорить ее, почувствовала бы, что дружба обязывает ее сделать это. Но ее новая мудрость научила ее лучшему. Холлика не была создана для жизни на этой земле, и со стороны Ки заставлять ее стремиться дальше было бы жестокостью, подачей ложной надежды. Они оба выросли за пределы этого.

- Я останусь с тобой, - тихо сказала она, - на некоторое время, чтобы твоя свеча не догорела одна. Затем я отправлюсь к Лимбрету и Драгоценностям, и в их покое я буду хранить память о тебе.

Холлика посмотрела на нее большими карими глазами, полными мудрости и печали. Она знала, как и Ки, что ее решение было правильным. Она медленно кивнула.

- Я не задержу тебя надолго, - пообещала она. - Мои силы убывали до того, как я встретила тебя у реки. С тех пор я путешествую на запасах своей плоти, сжигая то, что брурджанцы называют маслом последнего фонаря. Мое тело наиболее точно следует пути этого народа; быть сильным и бороться до самых последних мгновений, когда сил совсем не останется. Смерть теперь не за горами. - Она медленно опустила голову, пока ее широкий лоб снова не уткнулся в колени. Ки сидела рядом с ней посреди незнакомой страны, по которой они путешествовали вместе. Воздух был пронизывающим, но холод больше не беспокоил ее тело. Вода позаботилась об этом.

Широкие блестящие поля фермеров остались позади, когда дорога стала безошибочно подниматься, и теперь она тянулась по холмистой местности, где не пасся никто, кроме диких стад. Маленькие желтые и белые цветы сияли в траве, как звезды, упавшие на землю; и даже голые кости этого места, где скалы внезапно выступали из покрытого зеленью холма, казалось, холодно мерцали своим собственным светом. Одна только Холлика была темным и съежившимся существом, лишенным света комочком в месте, где кипела жизнь. Быть такой странной и чуждой в этом уютном месте было достаточно одиноко; но Холлика умирала в мире, где жизнь была мирной. Ки потянулась и взяла ее за руку, держа ее свободно и по-дружески в своей. Она погладила пушистый мех на тыльной стороне ладони и посмотрела вниз на чистые черные ногти, которые утолщались, как когти.

- Ки? Ее голос звучал приглушенно. - Ради всех ромни, ты простишь меня?

- Я сделаю это. - Ки не задумывалась над словами, потому что решение было очевидным. - Ради всех ромни, я прощаю тебя. - Это было так просто, когда внутри нее текла прохладная вода, а черная дорога бежала прямо перед ней; все было так просто, легко и хорошо. Бледные далекие огни Лимбрета мигали ей, позволяя пока остаться, но поджидая ее.

Без предупреждения Холлика завалилась на бок и лежала, слегка свернувшись калачиком, на дороге. С каждым тихим выдохом она издавала звук “ках”. Она выглядела ужасно, вокруг ее глаз образовались сухие корки, а дыхание было зловонным от запаха смерти. Ки осторожно положила руку ей на грудь и погладила сухой мех, когда-то гладкий, покрывавший ребра над тощей плотью. Если бы она увидела Холлику брурджанкой, то с первого взгляда поняла бы, что та на грани смерти от голода. Но Ки списала недостаток массы ее тела на человеческую сторону.

Ки встала, потягиваясь. Делая это, она посмотрела вниз на свое тело и была поражена тем, какой костлявой она сама стала. Она не могла вспомнить, когда ела в последний раз, но голод не мучил ее. Она откупорила кувшин и сделала крошечный глоток воды. Даже этот маленький глоток наполнил ее прохладой и утешением, и она смогла увидеть смерть Холлики в спокойном, ясном свете. Бедняжка пыталась отказаться от своих воинских привычек и стать искательницей мира, но ее тело не смогло приспособиться. Ее смерть не была на совести Ки, и она наслаждалась утешением от этого знания - а затем поняла, насколько это было чуждо ее прежнему образу мышления. Даже испугавшись, она поняла, что это Лимбрет проник в ее разум и навел порядок в хаосе, созданном годами неуправляемой жизни. Теперь Лимбрет должен был вести ее. Она снова села на дорогу, обняв колени, позволяя его мудрости течь через нее.

До нее смутно донесся какой-то звук: стук копыт и поскрипывающий грохот фургона. Кто бы ни рулил, он спешил; только дурак стал бы так быстро ехать в темноте. Но он был еще далеко; казалось, она скорее ощущала звуки с дороги, чем слышала их ушами.

Она медленно двинулась к обочине. Она подумала о Холлике, лежащей там, где ее затопчут, но мудрость Лимбрета коснулась ее, и она увидела, что не имеет значения, умрет ли она от голода или будет затоптана до смерти, потому что смерть была ее целью. Ки не должна была ни печалиться, ни задумываться. Холлика была ее проводником, и, следуя этому призванию, она поднялась так высоко, как только было возможно для нее. Ее смерть будет мирной, независимо от того, как она наступит, потому что в своем сердце она знала эти вещи. Ее честью было подготовить Ки к пути, который лежал перед ней. И теперь Ки должна прийти, ибо она была готова. Приди.

Шум фургона и упряжки отвлек ее. Они были еще далеко, но звук донесся до нее отчетливо, и это что-то всколыхнуло в ней. Приди сейчас же, закричал голос внутри нее, и она почувствовала страшную опасность. Она поднялась на ноги, на мгновение почувствовав головокружение и неустойчивость; затем ночь прояснилась. В новой темноте Лимбрета она видела с ясностью, которой ее глаза никогда не наслаждались при резком солнечном свете. К ней пришла утонченность оттенков цветов, и ее затопили новые озарения. Она смогла увидеть, как листья удерживают ветви деревьев; она впервые поняла, что гора - это место, где ушла материя неба и поднялась земля, чтобы заполнить ее. Все огромные вещи, составляющие мир, - горы, реки, леса - на самом деле были совсем крошечными, связанными общей целью, так же как и ее жизнь - очень маленькая и конечная вещь, крошечное существо, пришедшее туда, откуда ушла крошечная частица небытия. Она была создана не только из плоти, но и из мгновений времени, а также для более великой цели, о которой она не знала, так же как отдельный лист не знает своего дерева. Все, что она когда-либо хотела сделать, она должна была сделать сейчас, рискуя потерпеть неудачу, поскольку продолжительность ее жизни ей не была открыта: в любой момент ее могли призвать отдать свою жизненную искру. Все, в чем она могла быть уверена, - это то, что она уже сделала.

Эта последняя мысль воодушевила ее. Она еще не достигла Лимбрета. В любой момент ее собственная смертность могла отнять у нее все шансы добраться до него. В отличие от Холлики, она не достигла даже незначительной цели, которая позволила бы ей умереть с честью, и своей собственной ленью она запятнала бы достижение Холлики, которая направляла ее. Теперь все зависело от нее.

Ки начала дрожать. Она подняла кувшин с водой и торопливо выпила, надеясь подавить внезапный ужас, но это только усилило ее отчаянную целеустремленность. Она закупорила кувшин, крепко зажала его подмышкой и побежала. Нельзя терять время на прощание с мертвецом на дороге; Холлика не хотела бы, чтобы прощания отнимали драгоценное время. Она должна отправиться к Лимбрету.

Пока она бежала, ее тело становилось легче. Вода внутри нее теперь не плескалась в животе, как обычная вода. Они струились по ее телу, как ручей, сбегающий с холма, придавая ей стремительность бегущей воды. Дорога развернулась перед ней, и ее босые ноги ступали на нее. Она почувствовала, как капельки пота увлажнили ее кожу, смазывая мышцы, позволяя ей бежать так же плавно, как рыба скользит по серебристой воде. Это движение не требовало никаких усилий и совсем не занимало времени. Время остановилось, затаив дыхание в вечной ночи, пока Ки бежала к Драгоценностям Лимбрета.

Только дважды за этот долгий подъем в гору она упала. Даже когда она неподвижно лежала, уткнувшись лицом в твердую поверхность дороги, она чувствовала, как Лимбрет течет в ней, подталкивая ее все ближе. Каждый раз, когда она падала, она пила больше воды, а во второй раз она допила ее и отставила кувшин. После того, как она пила, она снова могла подняться, обновленная, чтобы бежать дальше. Мерцающие огни были ближе, и еще ближе. Мягкий воздух бодрил ее, а гладкий мох дороги был теплым под ногами. Когда она наконец остановилась, чтобы перевести дух после долгого последнего подъема, ей показалось, что она балансирует на краю долины под собой. Ее охватил благоговейный трепет.

Пылающие огни Лимбрета, на которые она так долго смотрела издалека, были здесь более чем яркими. Они громоздились, словно на вершинах каменных великанов. Всего их было не больше дюжины, но из-за самой их массивности они казались легионом. Дорога стекала у нее из-под ног и растекалась вокруг них огромной лужей гладкой черноты. Горный хребет поднимался из центра этой темной равнины, и на этом гребне они пустили корни. Это были огромные колонны с крутыми гранями, невыразительные, как черная вода, пока ее взгляд не коснулся их верхушек. На них мерцали огни, и Ки ощущала их как глаза, хотя и не могла поверить, что они видят ее. Существа, подобные этим, должны обращать свой взор на менее конечные вещи, чем простой человек. Она представила, как они вечно смотрят в затянутое пеленой небо этого места, видя сквозь вечные облака звезды, которые скрывались за ними. По всему телу пробежала дрожь. Она была потрясена слишком глубоко, чтобы человек мог это вынести. Слезы радости защипали ей глаза, но ей хотелось кричать от ужаса.

- Их… слишком много. - Она едва могла произносить слова. Ей было непонятно, откуда она узнала об их огромном разуме. Достаточно было того, что их возраст и мудрость наполняли долину перед ней, словно вино наполняет кубок. Ее дыхание сбилось, горло сдавило. Первый шаг был нерешительным, но потом ноги сами понесли ее вперед. Она возвращалась домой, подсказывало ей сердце, домой! Она громко рассмеялась. Даже когда она смотрела на Лимбретов, они менялись перед ее изумленными глазами, становясь все более новыми и чудесными. Они, а затем, нет, он, поняла она, он был одним и многими одновременно, но именно их единство взывало к ней. С каждым шагом, который она делала к ним, ее ослепляли откровения, пока она не почувствовала, как ее кожа искрится от новых знаний. Она бурлила от их сверкающих чудес. Ее ноги без устали поднимались и опускались по дороге, и покой струился через нее.

- Приди! - раздался внезапный голос, подобного которому Ки никогда не слышала; если бы металлу дали язык, он мог бы звучать именно так. Но ее мудрость подсказывала ей, что это голос Драгоценных Камней, венчающих Лимбретов. Она побежала к ним, спустилась с последнего холма и пересекла темную равнину.

Лимбрет вырисовывался перед ней, и она нетерпеливо приблизилась к нему, охваченная благоговением, но подстегиваемая внутренним знанием того, что теперь она готова противостоять ему. Когда она вошла во Врата, у нее началось время подготовки; многие слои ее ложного мира были сняты с нее, как сухая шелуха со спелого семени. Она смирилась с тем, что Лимбреты сочли нужным так очистить ее. Без них она никогда бы не пришла к такому пробуждению себя.

Понимание обожгло ее, как лихорадка. Все время, пока она шла к Лимбрету, он был рядом и вокруг нее; ей стоило только открыть глаза и увидеть. Твердая гладкая дорога под ее ногами была частью Лимбрета, как и охлаждающая вода, текущая для нее. Другие называли это путем очищения и водами осознания. Это Лимбрет дал ей понять, потому что теперь они были родственниками, и он мог звучать в ее сознании.

У подножия Лимбрета Ки опустился на землю, чтобы отдохнуть в благословенном покое. Отвесные стены Лимбрета поднимались столбом, слишком большим, чтобы даже четыре человека могли обхватить его, взявшись за руки; его поверхность была твердой и гладкой, как дорога, но под ней, невидимые, бурлили те же серебристые воды, что текли в реке. Их величественная корона из мерцающих Драгоценных Камней мягко пульсировала в такт эманациям мыслей Лимбрета, сияя в сознании Ки, когда они окрашивали ее плоть сияющими цветами.

- Я здесь! - сказала она им, радуясь.

- И я здесь, как был всегда. - В простом ответе Лимбрета Ки почувствовала его годы; он был всегда и помнил все. Он также всегда будет помнить ее. Что бы еще с ней ни случилось, этот момент даровал ей бессмертие в памяти Лимбрета. Она почувствовала прикосновение к своему разуму, и это прикосновение подхватило ее разум и вернуло его ей, упорядоченный и обновленный. - Теперь отдохни и подумай, - проинструктировал ее Лимбрет. - Пройди еще раз по своей жизни. Спрашивай меня о чем хочешь, и я отвечу тебе. Знай себя так же хорошо, как я знаю тебя. Ты сможешь увидеть, что твой собственный выбор всегда предназначал тебя для меня.

Ки позволила своему разуму лениво плыть по течению своих мыслей, удивляясь всему, что она знала, сама того не подозревая. Лимбрет отметил все ее моменты и соотнес все ее знания за эти короткие мгновения, протекая через ее сознание, оставляя свой сияющий след во всех ее воспоминаниях. Она оглянулась на прожитые годы и почувствовала, что Лимбрет стоит у нее за плечом, когда она это делала; Лимбрет объяснил чувства, которые ставили ее в тупик, и перечислил потребности, которые бесконечно терзали ее, и пробелы в том, что она знала о себе, были заполнены.

Даже ее самые сокровенные моменты и мысли были бережно обработаны и приведены в порядок. Ки оглянулась назад, на жизнь, которая внезапно стала гармоничным целым, а не чередой событий, которые варьировались от скучных до сокрушительных. Она увидела, как все они сочетаются друг с другом, и как бессознательно она создала самую разрушительную из своих трагедий. Увидела, но больше не уклонялась от видения. Воспоминания, слишком болезненные, чтобы их вспоминать, вернулись к ней, вытянув свой яд. Затем в ее памяти всплыло одно прекрасное весеннее утро, и она словно увидела краеугольный камень арки. Погода была мягкой, и маленький костерок в лагере давно остыл в то утро, когда она встала и выбралась из-под одеял. Она отошла от стоянки каравана, привлеченная сладким пением, и последовала за незнакомкой в синем одеянии.

Лимбрет считал для нее дни среди Заклинательниц Ветров. Она смотрела на них своими детскими глазами как на невероятно высоких и грациозных существ, которые заботились о ней и одевали ее в маленькое белое одеяние. Затем пришла ее мать, одетая во взрослое лицо Ки, чтобы украсть ее обратно. Ки вспомнила свою радость от воссоединения, а затем снова познала ужас, когда ее мать и алая гарпия дрались за нее до взаимной смерти. Затем за ней пришел Эйтан, чтобы отвести ее домой, в фургон.

Это было всего лишь одно воспоминание, погребенное под мозолями лет, но оно упорядочило все остальные. Если бы она не пошла на этот нежный зов, Заклинательницы Ветра не узнали бы ее. Они не послали бы Гарпий убить Свена и ее детей, и ей не пришлось бы столкнуться с голубой гарпией на Перевале Сестер; Вандиен никогда бы не получил шрамов от когтей на своем лице вместо нее. Дреш не использовал бы ее как пешку против Заклинательниц Ветра. И Заклинательницы Ветра в конце концов не избавились бы от нее, проведя через Врата - если бы только она не последовала за пением. Но все эти вещи были такими, какими они должны были быть, чтобы привести ее к этому моменту перед Лимбретом.

Лимбрет молчал, но Ки ощутила тишину как испытующий вопрос. Она озадаченно ждала, когда ее эмоции выйдут наружу. Она подумала о том, какими бессердечными способами Заклинательницы Ветров исказили ее жизнь. Она должна была бы обижаться на них за то, что они разлучили ее с мужем, детьми и другом и, в конце концов, выбросили ее на произвол судьбы из ее собственного мира. Они послали ее сюда в подарок Лимбрету, как будто она была коровой или мешком бобов. Она должна быть полна планов мести.

Но ничего. Покой Лимбрета струился через нее. Все это было в прошлом. Никакие ее действия не могли изменить прошлое; но она могла сформировать свое будущее, принять изгнание Заклинательниц Ветров и превратить его в нечто прекрасное и удивительное, и ее жизнь обрела бы смысл.

- Это хорошо, - сказал ей Лимбрет. - Ты готова.

- Я готова, - согласилась Ки.

- Ты знаешь себя. Теперь я должен научить тебя миру.

Еще одно прикосновение к ее разуму, на этот раз мягкое, как тающее масло. Ки видела все таким, каким это знал Лимбрет, а Лимбрет был старым и неизменным с тех пор, как Собиратели впервые принесли его сюда. Его собственный далекий мир погрузился в розовую тьму, а затем в глубокий холод, и Собиратели принесли его сюда, чтобы Лимбрет не погиб. Собиратели, свободные от времени и пространства, брали из каждого мира по нескольку существ каждого вида и переносили их в эти связанные миры, разделяя каждый из них на виды, достаточно похожие, чтобы жить в одном мире, и приказывая им только сохранять свой вид нетронутым. Более простым расам они не давали о себе знать, но к древним существам, таким как Лимбреты, неизменным, которые кое-что знали о масштабах времени, они иногда приходили и разговаривали. Остальные доживали последние дни своей жизни по-своему, не подозревая о чуде своего существования. Теперь Ки увидела это, и ее представление о мире расширилось и обновилось так же, как и ее воспоминания о своей жизни. Она узнала себя и снова увидела свое место в порядке вещей и незначительность своей короткой жизни. Для Лимбрета она была мотыльком, только что вылупившимся и обреченным умереть до окончания ночи. Знание освободило ее. Что значили повозки и грузы, монеты и дружба, когда их помещали в такие рамки? Подобно отбросам дождевого червя, в одно мгновение они рассыпались обратно в обычную грязь, и их невозможно было отличить от нее. Ничто столь краткое не могло налагать никаких обязательств; но она могла свободно выбрать выплатить свой долг Лимбрету - в той мере, на какую было способно ее маленькое существо.

Мост, через который она перешла, чтобы попасть сюда, был делом рук того, кто пришел из-за Врат, призванный Лимбретом к высшей цели. Сделанный из самого материала Лимбретов, он был таким же вечным, как и они сами, памятник порхающему мотыльку черной ночи времени. Сущность смертного существа была влита в это сооружение и физически увековечена им.

- Что ты собираешься делать? - мягко спросил ее Лимбрет. Ночь затаила дыхание, пока она искала ответ.

- Я бы хотела. - Она замолчала.

- Да? - подтолкнул Лимбрет.

- Я бы разбила сад. Сад жизни, а не просто сад, который живет. Сад, который вырастает из семян мудрости, которые ты дал мне. Через него можно пройти по пути к мосту. Это то, что сделала бы моя душа, но…

Лимбрет мягко озарил ее.

- Не пугайся. Я не камень и не вода, как ты меня воспринимаешь. Видение будет твоим, и ты будешь его воплощать. Но мастерство достанется мне, как и материал, из которого это воплотится в жизнь. Я - плодородный дерн, дожди и ветер, разносящий пыльцу. Иди сейчас и начинай.

Ки начала отступать, а затем почувствовала исходящее от Лимбрета тепло на своей спине. Она ждала.

- Ты рассказала мне новую историю, которая мне очень нравится. Я стар, и чем старше я становлюсь, тем больше наслаждаюсь каждой новой вещью. Я не забуду ни мгновения твоей жизни, Ки. Ты была всего лишь мгновением, но ты полностью заполнила его. Твой сад отразит это.

Ки перевела взгляд на дорогу, которая вела обратно в гору. Она не отдохнула, а путешествие было долгим. И теперь ей предстояло пройти еще столько же, чтобы вернуться в выбранное место. Она чувствовала веселье Лимбрета. Разве это не был его мир? Разве дорога не делала то, что ей было велено? Пусть Ки идет новым путем, который быстро приведет ее к цели, не отвлекаясь ни на что.

Новая дорога раскинулась перед ее ногами, как расстеленный ковер. Мох так же стремительно устилал ее. Она текла, как сверкающий поток, прямой путь, для которого не требовалось усилий. Усталость покинула ее, и в ней вспыхнуло желание добраться до выбранного места и начать. Она отдавала этому всю себя. Она сорвалась с места легко, как олень, и помчалась по дороге так, как никогда раньше не бегала.

Йолет присела на корточки у темных Врат; от них мало что осталось. Наклонившись, она заглянула в щель в стене. Ее капюшон заколыхался, когда она наклонилась, чтобы приложиться ртом к щели, и ее резкий шепот нарушил тишину ночи.

- Хранитель! - прошипела она. - Я знаю, ты должен быть там. Ответь мне!

Она ждала ответа, ночь была тихой, если не считать ее резких вздохов разочарования. Темный ветерок с другой стороны Врат исчез. Йолет горела желанием узнать, как было восстановлено равновесие. Если они вынудили Вандиена или Ки вернуться из-за Врат, то должны были сказать ей об этом. Она медленно покачнулась на пятках, ее суставы хрустнули. Сидеть здесь на корточках было непросто и оскорбительно для ее положения. Она была госпожой и членом Высшего Совета, а шипела в щелку, как влюбленный крестьянин, ухаживающий за горничной.

- Хранитель!

- Да? - Странно бесполый голос был спокоен. - Тебе не нужно было звать так часто. Я слышал тебя, но мне нужно было пройти большое расстояние. Мой Хозяин говорит, что такая маленькая трещина не нуждается в охране, ибо кто может рискнуть пройти через нее? Миры обрели новое равновесие, и, возможно, если мы оставим их в покое, Врата теперь закроются, хотя пока и не проявляют никаких признаков этого. Мой Хозяин говорит, что, возможно, трещина между нашими мирами останется открытой. Интересная мысль, ты не согласна?

Йолет не согласилась. У нее не хватило терпения выслушивать этого Хранителя и его уловки.

- Я пришла закончить наше дело. То, что миры уравновесились, - это хорошо, ведь теперь Врата не привлекут Собирателей, и для решения нашей проблемы станет на одно препятствие меньше.

- Нет нужды в униженной благодарности. Ты можешь подняться. Мой Хозяин выполнил все, о чем ты просила. Всегда приятно быть полезным другому разумному виду и взаимодействовать с незнакомыми культурами.

- Я пришла не для того, чтобы благодарить его! - возмутилась Йолет.

- Действительно. - Это одно слово было обвинением в отвратительных манерах.

Но Йолет не собиралась подчиняться общественным правилам.

- Нет! Я здесь, чтобы потребовать плату! Твой хозяин достаточно долго пользовался своей новой игрушкой! Не притворяйся, что Ки была принята только в качестве одолжения мне. Есть призывающий камень, который он обещал мне. Ты достаточно долго откладывал это.

- Призывающий камень? - В голосе Хранителя прозвучало удивление, что она осмелилась сказать такое.

- Да, черт бы тебя побрал! Драгоценный камень, который лимбреты используют, чтобы призывать к себе тех, кого они выберут. Я бы хотела иметь свой собственный. Он согласился на это, когда впервые была заключена эта сделка, и мы вместе открыли Врата. Ки должна была стать его игрушкой, а взамен я должна была получить камень призыва.

- Я понял это не так! Я Хранитель Врат и знаю такие вещи. Ты умоляла Лимбрета помочь тебе! Лимбрет открыл Врата, однажды испытав их на брурджанине, совершенно непригодном ни для одной из наших целей, а затем убрал Ки с твоего пути. Это была услуга между равными.

- Лжец! - Йолет был в бешенстве. - Ты говорил мне об этом здесь. Мы говорили об этом раньше, и ты обещал, что, когда Лимбрет получит Ки и будет уверен в ее пригодности, драгоценность будет доставлена! Как ты смеешь утверждать, что не помнишь об этом!

- Да, мы говорили о такой вещи. Но только как о возможности. Я поражен, что ты осмеливаешься просить об этом так нагло, как будто это безделушка лудильщика. Но будь спокойна! Со мной говорит мой Хозяин.

Йолет разозлилась, услышав такое обращение от столь низкого существа. Она проглотила свои слова и посмотрела через щель на Хранителя. Хранитель съежился на земле, как куча тряпья, его безглазое лицо смотрело вдаль. Йолет с рычанием подавила свое нетерпение. Она больше не могла терпеть промедления. Ки убрали с дороги, и Высший Совет начал склоняться под ее песни; но камень призыва мог сделать ее власть несомненной. С драгоценным камнем даже эта наглая Рибеке не осмелилась бы встать у нее на пути. Как только она научится им пользоваться, она сможет призвать любого перед собой и удерживать его там, пока он не подчинится ее воле. Реликвия будет принадлежать ей, и Рибеке научится делать то, что ей говорят.

Йолет кипела, сравнивая амбиции Рибеке со своими собственными. Рибеке хотела контролировать Высший Совет, склонить его в пользу своих нелепых идей. Она сделает их всех рабами крестьян на полях. Она всегда твердила о своем долге и всегда болтала о том, как щедрость и мягкость окупятся большими урожаями и данью, отданной добровольно. Глупости. Чем больше урожай, тем меньшую ценность имеет каждый бушель. Крестьяне были не простодушными людьми, какими она их рисовала, а жадными подлецами, умело скрывающими истинную щедрость урожая от Заклинательниц Ветра, которые подарили им хорошую погоду. Подарите им золотое лето, и они подарят вам бушель червивых яблок и несколько пятнистых клубней. Но дайте им несколько штормов и пару вспышек молний, чтобы поселить страх в их сердцах, и они отдадут должное Заклинательницам Ветра. Нет, Рибеке была глупой и опасной, а Йолет не стала бы ждать, пока Совет будет у ее ног. Йолет получит этот призывающий драгоценный камень, даже если ей придется спеть, чтобы ветер пронесся сквозь эту проклятую трещину и содрал лохмотья с Хранителя. Она получит его.

Хранитель пошевелился, выходя из глубокой медитации. Йолет втайне почувствовала отвращение к дрожи его тела, когда он снова осознал ее присутствие.

- Ну? - резко спросила она.

- Мой Хозяин долго держал меня, чтобы я понял, чего он хочет. - Он низко поклонился ей, внезапно став подобострастным. - Я осужден за свои невежливые слова и должен попросить у тебя прощения. Я всего лишь Страж Врат, а не Уста Лимбрета. Я вышел за рамки своего положения и сказал слова, которые должны быть взяты обратно. Я унижаюсь перед тобой и умоляю тебя считать эти слова сказанными устами невежественного чурбана, а не посланием моего милостивого Хозяина. - Хранитель буквально валялся в пыли по свою сторону ворот. Йолет с отвращением смотрела, как он корчился в грязи, зачерпывая ее пригоршнями, чтобы высыпать себе на голову.

- Хватит! - крикнула она. - Я уверена, ты научился не вмешиваться в дела высших. Я выбрасываю твои слова из головы. А теперь встань и отдай мне камень.

Хранитель вскочил в облаке пыли. Он низко присел перед ней и подобрался поближе к щели.

- Конечно! Как решил мой Хозяин, так и будет сделано. Мне больно расставаться с ним, так долго я хранил это для него. Буду честен. Ревность приправила мои предыдущие слова. Высочайшей честью, которую когда-либо знало это существо, было хранение этого предмета для моего Хозяина. Но он открыл мне, что его воля может быть лучше исполнена, если я передам это в твои руки. Какой истинный слуга подвергает сомнению мудрость Хозяина? Я повинуюсь.

Йолет опустилась на колени в пыль, чтобы взять его. Хранитель сунул руки под свою рваную мантию, нащупывая что-то. Казалось, он боролся; Йолет скривилась от его театральности. Ему должно было быть достаточно того, что он сказал, что ему не хочется с ним расставаться, но теперь он имитировал собственное нежелание. Она увидела, как напряглись его мышцы, когда он крепко за что-то ухватился, и раздался треск, затем хлопок, как будто оборвалась веревка. Он сунул ей это нечто, его собственная безглазая маска исказилась в пародии на агонию. Драгоценность, казалось, легко прошла сквозь стену; ей показалось, что она проникает в смолу, чтобы взять его. Как только она взяла камень из рук Хранителя, он безвольно рухнул обратно в пыль. Йолет еще раз с отвращением посмотрела на его жалкую позу и поднялась, сжимая камень в руке.

Она вытерла его пот о манжету своего ниспадающего рукава и подняла его к бледному свету звезд. Он начал пульсировать, мерцая так сильно, что она почти поверила, что чувствует тепло с каждым всплеском света. Ее сердце забилось быстрее; она ощутила трепет обладания, о котором почти забыла. Он принадлежал только ей, Йолет, чтобы владеть им и использовать. Неужели Высший Совет думал, что она будет делать за них грязную работу и ничего не получит взамен? Глупцы.

Она начала засовывать его во внутренний карман рукава. Ее внимание привлекло темное пятно на манжете. Оно размазалось чем-то темным с медным запахом по ее пальцам. Озадаченная, она наклонилась, чтобы снова заглянуть в щель в стене. Страж лежал так, как она видела его в последний раз, его безглазое лицо напоминало мрачную маску; дыхание не вздымалось из его груди. Вместо этого в пыли рядом с ним разлилась влага.

Йолет встала, ее тонкие губы сжались еще крепче. Драгоценный камень в ее руке нежно запульсировал. Она знала говорящие яйца Заклинательниц Ветров, живых существ, так похожих на камни, но наполненных жизнью и мыслью. Их можно было использовать для общения, если кто-то был обучен и осмелился рискнуть задействовать огромную энергию. Но этот призывающий камень не был похож на них. Она смотрела на его огни, задаваясь вопросом, какие опасности таятся в нем. Предупредил бы ее Лимбрет или Хранитель? Была ли в этом реальная необходимость? Она думала, что будет дана какая-то формула, какая-то серия медитаций, чтобы настроиться на драгоценный камень и сфокусировать свой призыв. Но Хранитель, который мог бы дать такое указание, распростерся за Вратами, без чувств или мертвый. Возможно, ей было бы разумнее выпустить эту вещь из своих рук, просунуть ее обратно через Врата и попросить о какой-нибудь другой услуге, меньшем благе, безделушке. Йолет вглядывалась в его мерцающие глубины и знала, что Лимбрет не обладает ничем, равным этому, и что она не примет меньшего. Она могла бы научиться им пользоваться; смелой руке никогда не нужно бояться силы. Она крепко сжала камень, чувствуя, как его нарастающее тепло наполняет ее. Засунув руки в длинные свободные рукава, она зашагала прочь, в ночь.

Джейс стояла в тени, наблюдая, как она уходит. Теперь от Врат осталась лишь щель, и она сама была не более чем тенью. Последние несколько ночей не принесли ей еды, а постоянные скитания и призывы Чесса отняли у нее силы.

Она не смогла бы объяснить, что привело ее обратно к Вратам, потому что они больше ничего не сулили ей. Если бы Вандиен собирался вернуться, он бы сделал это раньше; теперь было слишком поздно. На самом деле она не была удивлена, что он не вернулся; стал бы кто-нибудь делать выбор между ее миром и этим? Нет, она не была удивлена, но обнаружила, что может винить его. Неделю назад у нее хватило бы хладнокровия принять это, воспринять его решение остаться там как единственный разумный выбор, а не как предательство или факт, что он бросил их. Ее хладнокровная логика подсказала бы ей, что ему был дан шанс на лучшую жизнь, и он им воспользовался. Она была бы рада за него.

Но это было до того, как Чесс был потерян для нее. Это изменило все. Где теперь были ее прекрасные мысли, слова, которыми она осыпала Чесса? Каждое из них она проглотила и раскаялась. Но она не могла вернуть те, которые Чесс унес с собой. Как чертополох на его коже, они впивались все глубже и распространяли свой яд. Разве не странно, что теперь, когда у Джейс не было более слабого спутника, которого можно было бы призвать к принятию и внутреннему миру, ее собственное спокойствие покинуло ее? “Я могла бы принять это, я могла бы лечь и умереть спокойно, если бы только знала, что Чесс тоже сделал это. Если бы я только знала, что он в безопасности от этого мира и за пределами его искажений, я могла бы спокойно испустить свой последний вздох. Но я не могу этого сделать, если это означает оставить его здесь одного, без помощи. Я не могу. Но, возможно, мне придется”, - Джейс прошептала эти слова вслух грубым камням, на которые она опиралась. Ее силы были на исходе. Большая часть прохладной темноты, просочившейся в эту часть города, все еще оставалась здесь. Возможно, сегодня вечером ей следует остаться здесь и посмотреть, достаточно ли растворился день, чтобы не навредить ей; она боялась, что, если еще раз доковыляет до лачуги, следующей ночью у нее может не хватить сил покинуть ее. Она больше не надеялась, что Чесс вернется сам. Его изгнали слишком основательно, слишком бессердечно. Но Врата могли привлечь его обратно.

Джейс медленно сползла по стене. Она снова перевела взгляд на Врата, надеясь увидеть его маленькую тень. Единственной посетительницей этой ночью у Врат была Заклинательница Ветров. Джейс наблюдала за ней со сдержанным любопытством. Она мало что поняла из того, что произошло у Врат, за исключением того, что Лимбреты решили призвать Ки в свою священную долину. Ки будет благословлена Лимбретом и получит призвание. Она с радостью и энергией погрузится в свою новообретенную работу, пока не закончатся ее дни.

Небольшой голод сжал сердце Джейс. Когда-то она мечтала, что ее будут так звать; она фантазировала, что пробудится ото сна, услышав чистый зов Лимбрета, чтобы отправиться по тропе паломников к Драгоценностям. Были немногие, кто шел таким образом, одетый в простое белое одеяние, с обнаженными ногами и головой, с радостной улыбкой, которая сияла, как сами Драгоценные камни. Они не вернулись, и о них не было слышно ни слова, кроме слухов о новом и прекрасном явлении, появившемся в какой-то далекой части спокойного мира. Джейс казалось несправедливым, что иногда Лимбреты жаждут увидеть кого-то из других миров, чтобы воплотить видение. Лимбрет открывал Врата, и один из этих негодяев входил, дикий, неистовый и безжалостный, пока чары Лимбрета не срабатывали и воды мира не успокаивали чужеземца. Но от этих незнакомцев исходили творения устрашающей силы, которые иногда можно было увидеть, например, первый мост, который не был частью спокойного мира, который он украшал; он родился в этом мире. Это понравилось Лимбрету и заставило его жаждать более экстравагантных умов и железной воли для подобных задач. Из того, что Чесс сказал о Ки, она понравилась бы Лимбрету. И все же Джейс было больно от того, что из-за такой фантазии она и Чесс были изгнаны из своего мира.

Джейс наклонила голову вперед и опустила ее на согнутые колени. Ее бледно-зеленая одежда стала коричневой, как опавшие листья, и была порвана и испачкана; ее блестящие волосы теперь были жесткими, как конский хвост. Она порылась в себе в поисках воли и сил подняться, но не нашла ни того, ни другого. Постепенно она позволила знанию проникнуть в себя. Врата были слишком малы, чтобы ими пользоваться. У Вандиена не было никаких шансов вернуться. Даже если она найдет Чесса, они никогда не смогут вернуться домой.

- Проснись! - Рука на плече Джейс, которая трясла ее, была мозолистой, но не недоброй. - Почти рассвет, и ты, должно быть, та единственная, о ком он бредил. Поторопись, женщина!

Джейс заставила себя поднять усталую голову. Ее глазные яблоки казались сухими, ресницы слиплись и стали зернистыми. Она уставилась на мужчину, который так дерзко тряс ее. Его тяжелые щеки поросли черной и серой щетиной над бородой, обрамлявшей линию подбородка. У него были темно-карие глаза, волосы представляли собой беспорядочную копну распущенных локонов, которые вились на лбу и густели над ушами. Рабочий человек, решила она, но даже Джейс прожила в этом мире достаточно долго, чтобы понять, что его одежда не подходит для этой роли. Она были слишком тонкой ткани и покроя, хотя он носил ее небрежно, не обращая внимания на пятна от пыли или вина. От него пахло вином, но его глаза были трезвыми и настороженными, когда он снова встряхнул ее, а затем решительно поставил на ноги. Она не могла найти в себе обиды на крепкую руку, которой он обнял ее за талию. Она, пошатываясь, шла рядом с ним.

- Тогда пошли. Ты нужна мальчику. Он болен. Совсем как ребенок: стойко переносит все невзгоды, а потом, как только у него появляется постель и возможность перекусить, сдается и заболевает. Лихорадка. Он много бредит, и в основном зовет тебя. Мне было трудно понять из его слов, как ты выглядишь и где тебя искать. Но темные Врата появлялись в его разговорах так часто, что в конце концов даже мои тугодумная голова уловила связь. Поэтому я пришел, чтобы найти тебя. Странно. Я думал, ты поймешь, что для него сделать, как только я найду тебя. Но ты сама выглядишь не слишком здоровой. Нравится вам это или нет, но теперь вы двое будете у меня на руках и под ногами.

В его словах не было ни капли раздражения, которое они предполагали; Джейс подозревала, что ему это нравится. Она позволила своим мыслям плыть по течению. Чесс был болен, но в добрых, хотя и не умелых руках. Она тоже. Скоро она снова увидит Чесса. Бесхитростная доброта мужчины рядом с ней успокоила ее израненный дух. Он кудахтал и ворчал, помогая ей идти. В его движениях была цель, которая не соответствовала его неряшливой одежде. Она с благодарностью погрузилась в комфорт того, что кто-то другой взял на себя ответственность.

В конце концов Микл пронес ее на руках последний отрезок пути до своего дома. Он бесшумно прошел через комнаты, которые держал затемненными ради Чесса, чтобы уложить Джейс в его собственную мягкую постель. Затем он поспешил по комнате, собрав почти весь мусор и убрав его с глаз долой. Он тихо напевал себе под нос, накрывая Джейс покрывалом и плотнее задергивая тяжелую штору на окне. Он коснулся расслабленного лица женщины, но она даже не пошевелилась. Что ж, у него был куриный бульон, кипящий на огне, и готовые целебные коренья, размятые в пюре. Он сможет вытащить их обоих. Он поднял голову, думая, что услышал зов Чесса из соседней спальни. Но в уютном маленьком домике царила тишина.

Микл поспешил обратно на кухню, вздыхая с облегчением. Его вздох оборвался, когда он посмотрел на Рибеке, взгромоздившуюся на его высокий пекарский табурет, и он выдохнул остаток своего дыхания в виде фырканья и набросился на нее, прежде чем она успела заговорить.

- Ты заварила такую кашу, и, я полагаю, даже не подумала о том, что это доставит мне неудобства. И вот я здесь, в доме, полном больных, и некому о них позаботиться, кроме меня. Я не думаю, что ты об этом задумывалась, не так ли? И вот ты приходишь, чтобы потыкать в них пальцем. Что ж, они оба избиты усталостью, и я не позволю тебе беспокоить их. Нет, прибереги свои свирепые взгляды для того, на кого они произведут впечатление. Это мой дом, Рибеке. Возможно, куплен на твои деньги, но, тем не менее, мой, и здесь я хозяин.

- Ты забываешь, с кем говоришь? - строго спросила Рибеке.

- Нет. И тебе не следует. Я обращаюсь к этой уличной негоднице Реби, которая прошла путь от того, чтобы у моих ног выпрашивать сладкий пирожок, до того, чтобы врываться сюда и заполнять мою кровать больными. Посмотри, что ты сделала с честным пекарем и хорошенькой маленькой служанкой. Здесь я - праздный человек с сомнительной репутацией, а ты - гротескное зрелище и тощая, как жердь. Ты, должно быть, проголодалась. Что я могу для тебя приготовить?

- Чаю, - Рибеке сдалась со смешком. - И оставь свои старые добрые времена в покое; никто из нас не захотел бы возвращаться. Ты нашел их для меня, Микл, и я благодарю тебя. Я знаю, что они будут в надежных руках, пока они мне не понадобятся. Но я предупреждаю тебя, не из жестокости, а чтобы спасти твое нежное старое сердце. Не слишком привязывайся к этим беспризорникам. Когда они мне понадобятся, я должна буду забрать их у тебя. Так что береги их и исцеляй их сердца, к чему у тебя всегда был талант. Но не связывай их жизни слишком крепко со своей, иначе твое сердце будет истекать кровью, когда я разлучу вас.

Пока она говорила, Микл суетился вокруг, раздувая огонь в очаге, гремя кружками и наполняя чайник так небрежно, что вода забрызгала пол. Если он и услышал хоть одно слово, то никак не подал виду.

- Какой бессердечной ты стала, Рибеке, - пожурил он ее. - Бессердечной. О, возможно, ты помнишь старика, который был добр к тебе, когда у тебя никого не было, и поэтому ты бросаешь ему монет больше, чем ему нужно. Но я хотел бы знать, что стало с моей маленькой мисс с большими голубыми глазами на тонком личике? Я вырастил из тебя прелестное создание, и как раз тогда, когда я думал, что свел тебя с этим парнем… как его звали? Вырос и стал учеником травника?

- Дреш, - неохотно выдохнула Рибеке.

- Как раз в тот момент, когда я думал, что могу с нетерпением ждать появления младенцев, ползающих за крошками в моем магазине, что ты делаешь? Однажды исчезаешь, не сказав ни слова. Проходит время, и я думаю, что ты мертва. Затем ко мне начинают приходить деньги, но никаких слов, чтобы подкрепить это, просто трагический слух. Что ты ушла к Заклинательницам Ветров, хотя всем известно, что Заклинательницы предпочитают красть детей, чтобы растить по-своему, а ты почти взрослая женщина. Затем, несколько ночей назад, ты перевернула всю мою жизнь, когда я зашел на кухню и обнаружил тебя здесь. Чуть не бросил пить на месте. Что ж, мисси, просто ты знаешь это. - Он налил чай в тяжелые кружки и поставил одну из них на стол перед ней. - Я сделал, как ты мне сказала. Мед в том горшочке. Но позволь мне сказать тебе, что мои услуги были оплачены не на деньги, которые ты присылала мне все эти годы. Нет. Сегодня утром эти булочки были свежими. Съешь одну, не ковыряйся в них. Это были не деньги. Я сделал это ради больших голубых глаз Реби, которые ты сделала бело-голубыми, и я сделал это из-за голода и боли, которые я увидел в глазах мальчика, когда нашел его.

Рибеке поерзала на табурете, откладывая в сторону булочку, которую он сунул ей в руку.

- Какое это имеет значение? - хрипло спросила она его. - Ты нашел их.

- Это важно для меня, - настаивал Микл. Он долго и выжидающе смотрел на нее, ожидая ответа, знака. Ничего не последовало. Рибеке просто серьезно посмотрела на него поверх края своей кружки. - Что ты собираешься с ними делать? - внезапно спросил Микл.

Рибеке поставила свою кружку.

- Я планирую отправить их домой. Я не могу вдаваться в подробности, Микл, но я должна вернуть все так, как было раньше.

- Ничто не может вернуться к тому, что было раньше, - предупредил он ее. На этот раз, когда он вздохнул, он, казалось, съежился, его плечи поникли, как под тяжестью. - Реби, - тихо спросил он. - Реби, откуда я вообще знаю, что это ты? Что в тебе осталось такого, что я мог бы узнать и полюбить? Когда ты исчезла, это чуть не убило меня, а этот дерзкий мальчишка, похоже, сошел с ума. Некоторые говорят, что он стал плохим, хотя я не знаю, кем он стал и куда ушел. Реби, зачем ты это сделала?

- Позаботься о них. - Золотые монеты тяжело звякнули, когда она складывала их на стол. - И найми себе слугу, Микл. За этим местом нужно присматривать. Тебе следует лучше относиться к себе.

- Зачем ты вернулась, если только для того, чтобы снова уйти? - спросил Микл, но он спросил это уже на фоне грохота дверных створок. Рассветный свет упал на пол и угас так же тихо, как его слезы.

- Что ты об этом думаешь? - спросил Вандиен черного боевого коня, который легко шагал рядом с фургоном. Конь фыркнул. Он навострил уши, и Вандиен увидел, как по его мышцам пробежало внезапное напряжение. Тревожно заржав, он перешел на рысь. Серые попытались подражать ему, но Вандиен удержал их. Он вгляделся в сумерки вперед, туда, где прямо посреди дороги был свален какой-то громоздкий предмет. Вороной конь фыркнул, когда он добрался до него, и Вандиен резко направил фургон в сторону. Вначале кони, а затем фургон, покачнувшись, покинули гладкое дорожное полотно и выехали на глубокий газон. Вандиен резко остановил их, когда понял, мимо чего проезжает.

Это была не Ки. Когда он склонился над телом, его разрывало между облегчением от того, что она не была мертва на дороге, и досадой от того, что он не догнал ее. Удивление заставило его отшатнуться от странного тела, когда он впервые прикоснулся к нему. Но теперь он наклонился, чтобы рассмотреть поближе. Бруржианка. Судя по ее виду, она умерла от голода. Тихое дыхание существа перед ним заставило его вздрогнуть. Здравый смысл убеждал его тихо отступить, снова сесть на фургон и продолжить поиски Ки. Умирающая от голода брурджанка была не его делом; мудрые люди не вмешивались в дела брурджанцев. Он мягко отстранился от нее. Она дернулась, судорожно сглотнув. Он неохотно остановился, наблюдая, как она шевелит почерневшими губами и дрожащими веками в попытке разомкнуть их. Затем он побежал обратно к повозке, чтобы принести бурдюк с водой.

Ее большая голова оказалась у него на коленях. Перья ее гребня сухо зашелестели, когда он приподнял ее за плечи. Он осторожно разжал ее челюсти, чтобы обнажить острые зубы, стиснутые в посмертной маске. Один внезапный рывок челюстей! Вандиен прогнал эту мысль и пропустил немного воды между ее зубами. Она исчезла, немного вытекло из уголков ее рта. Ее толстый язык шевельнулся за зубами, но все остальное тело оставалось неподвижным. Для нее было слишком поздно. Внезапно она поперхнулась, и струя воды брызнула ему в лицо. Он поддерживал ее за плечи, пока она пыталась откашляться. Она была слабее, чем он представлял себе брурджанца. Его единственная предыдущая попытка помериться силой с одним из них доказала, что не нужно открывать дверь таверны, чтобы выйти через нее. После той встречи он плохо дышал из-за сломанных ребер. Но эта была еще и худее, чем он когда-либо видел брурджанку, и чем больше он смотрел в ее изможденное лицо, тем более неуловимо неправильным оно казалось.

При всей ее худобе, ее безвольное тело было слишком большим, чтобы он мог втащить ее в кабину с какой-либо осторожностью. Поэтому он укрыл ее и подложил подушку там, где она лежала на дороге. Она больше не двигалась, но ее дыхание, казалось, стало ровнее. И каждый раз, когда он вливал в нее воду, она сопротивлялась ему все сильнее. Черный конь нависал над ней, как громоздкий страж, пока он занимался обустройством незатейливого лагеря. Вандиен предположил, что таинственной всадницей была она, а снаряжение в задней части фургона принадлежало ей. Но как это оказались там и где сейчас находится Ки, на эти вопросы еще предстояло ответить.

Вандиен обнаружил, что здесь чертовски трудно развести огонь. Во-первых, он не мог найти трут. Если какой-нибудь куст когда-либо ронял ветку у дороги, значит, кто-то ее съел. Здесь нельзя было найти ни сухой веточки, ни даже куста, пахнущего достаточно смолисто, чтобы его можно было разжечь. Вандиен в отчаянии достал сушеное мясо из ящика для хранения и завернул его в чистую ткань. Ящик превратился в дрова. Затем он долго боролся, прежде чем смог заставить искры выскочить из его кремня и разжечь стружку. Когда огонь все-таки разгорался, он делал это неохотно, давая мало света и еще меньше тепла. Вандиен довел кастрюлю с водой до слабого кипения и разогрел в ней кусочки вяленого мяса и мелко нарезанных кореньев, нетерпеливо стоя над ней, пока тушеное мясо закипало. Он заварил себе кружку чая, черпая силы в его тепле, пытаясь смириться с задержкой. Серые, освобожденные от упряжи, щипали траву у дороги.

Наконец рагу было готово. Толстой деревянной ложкой он размешивал и разминал, пока не получилась комковатая кашица. Он поставил горшок на землю и немного остудил, пока собирался с духом и энергией. Он с тоской подумал о сне, затем взял горшок с тушеным мясом и решительно направился к брурджанке. Он поставил горшок на землю и сел рядом с ней, прижимая к себе ее голову и плечи, чтобы она не подавилась.

- Ешь, - тихо сказал он ей, гадая, достаточно ли она жива, чтобы услышать.

Она с трудом разлепила губы.

- Нет, - простонала она.

- Это заставит тебя почувствовать себя лучше. Попробуй. Вот.

Слабым взмахом ее руки она выбила ложку у него из рук.

- Нет. - Теперь это было рычание. - Позволь мне умереть такой, какая я есть. Ты наполнил мой рот испорченной водой, и я чувствую запах того, что ты хотел бы дать мне сейчас. Тушеное мясо. Фу.

Вандиен подобрал ложку с травы и понюхал горшок. Ему не показалось, что что-то испортилось. Он знал, что Брурджианцы едят мясо; она бредила, или он неправильно ее расслышал. Он снова поднес ложку к ее рту.

Она щелкнула зубами, отрывая деревянную чашу ложки. Он подумал, что это предсмертный рефлекс, пока она не выплюнула ее в него. Она приоткрыла запекшиеся глаза и злобно посмотрела на него сквозь щели.

- Оставь меня умереть с миром! - выдохнула она. - Если я не смогу добраться до Лимбрета, по крайней мере, дай мне знать, что я погибла, пытаясь. Ки донесет до него мое имя.

- Что с Ки? - потребовал ответа Вандиен, но, бросив последний свирепый взгляд, она закрыла глаза и больше ничего не сказала.

Хотя он и не был терпеливым человеком, он редко прибегал к насилию над беспомощными. Но не только его логика, но и любопытство были доведены до предела, и он действовал импульсивно. Он пригнул ее голову к земле и поднялся, чтобы встать над ней. Он отбросил ручку ложки в темноту, оценивая ее, затем вздохнул и перешагнул через ее распростертое тело, чтобы оседлать его. Она была большой и не казалась такой слабой, как тогда, когда он вливал в нее воду. Возможно, это пошло ей на пользу, хотя теперь это усложнило его задачу. Ее глаза глубоко запали, а плоть обтянула кости. Что ж, живи или умри, сказал он себе и ей. Он аккуратно опустил колено на каждое из ее плеч, пригвоздив ее к земле.

Ее огромные челюсти раскрылись, двойной ряд зубов оказался слишком близко к его плоти, но Вандиен был готов, он положил край миски поверх ее нижних зубов и наклонил ее. Она со щелчком сомкнула челюсти, но миска была зажата у нее во рту, и Вандиен воспользовался этим.

- Глотай или подавишься, черт возьми! - услышал он свой рев. Она выбрала поперхнуться, и суп забрызгал их обоих; но он был непреклонен. Он поднял чашу повыше и, только увидев ее дно, ослабил хватку и отпрыгнул от нее.

Ее руки, больше не прижатые к бокам, потянулись к нему когтями. Ее глаза вспыхнули красным, когда она перевернулась на живот и попыталась догнать его. Но поднявшись на четвереньки, она снова упала. Она плюнула в него, а затем осела, давясь и задыхаясь.

- Ублюдок! - прошипела она ему. - Безымянный щенок беззубых родителей! Приманка для птиц!

- Рад видеть, что тебе лучше. - Вандиен смахнул тушеное мясо с манишки. Для такой слабой особы ее точность плевка была поразительной. Он присел на корточки на осторожном расстоянии от нее. - Где Ки?

- Ушла к вещам получше тебя, дерьмо хилого козла! У меня изо рта воняет падалью! Ты отравил меня этой подогретой мерзостью! И лишил меня почетной смерти. Будь ты проклят, будь ты проклят, будь ты проклят! Когда я подавилась, я не смогла закрыть горло, и оно провалилось. Я не умру!

- Поблагодаришь меня позже. Где Ки?

- Отправилась к Лимбрету. Я же тебе говорила. Отправилась к вещам получше, чем ты или я когда-либо узнаем. Бах! Падаль у меня во рту и в носу. Я не выношу этого вкуса. И только одно средство прогнать его. Черный!

Конь подчинился ей охотно, гораздо охотнее, чем серые когда-либо подчинялись команде Ки. Он также не уклонился, когда она ухватилась за его коренастую переднюю ногу и подтянулась за нее. Она прислонилась к нему, держась только за счет его прочности. Вандиен наблюдал за ней с некоторым любопытством. Если она думала, что сядет на лошадь и уедет, то он ставил против нее. Она никогда бы не взобралась ему на спину без упряжи.

Она прижалась лицом к его шее. Животное вздрогнуло, фыркнуло, а затем снова стоически замерло. Вандиен уставился на неподвижную брурджанку, гадая, плачет ли она, пока не услышал тихие звуки причмокивания. Он отвернулся и вернулся к своему костру. Взятие крови у лошади сильно отличалось от взятия молока у коровы? Теплая кровь была потребностью брурджанцев, и он слышал, что их животные были обучены ее давать. И все же.

- Ты просил поблагодарить тебя позже. - Ее голос был грубым. - Сейчас - это позже. Спасибо.

- Пожалуйста, - коротко сказал ей Вандиен. Он налил себе еще чаю и не смотрел, как она подошла к бочонку с водой. Она открыла кран и позволила воде наполнить руки, размазывая ее по лицу и фыркая в нее. Она стряхнула воду с рук и закрыла кран. Все мышцы Вандиена напряглись, когда он услышал, что она возвращается к костру. Но она только свернулась калачиком и протянула руки к его слабому теплу.

- На улице прохладно, не так ли? Это лучший костер, что ты мог сделать? Нет, не двигайся, все в порядке.

- Твоя одежда в задней части фургона.

- Я знаю. Зачем ты об этом заговорил, я тебя беспокою? - Она снова потерла лицо руками. - Что у тебя есть поесть?

Типичный брурджанец, сказал себе Вандиен. Грубый, бессердечный и эгоцентричный, но всегда честный.

- Сушеное мясо и рыба, - он не стал утруждать себя перечислением фруктов и злаков; брурджанцы не проявляли к ним особого интереса.

- Опять то вареное дерьмо, которым ты пытался меня отравить?

Вандиен покачал головой.

- Высушенное на солнце, соленое и скрученное полосками.

Она коротко кивнула.

- Тогда я возьму это. Все, что ты можешь дать. Я умираю с голоду.

Когда он вернулся из повозки, она надела льняную подкладку, которую носила под доспехами. Это делало ее более массивной. Она молча взяла у него завернутое в ткань мясо, присела на корточки там, где стояла, и принялась за него. Вандиен без всякой надежды поворошил свой жалкий маленький костерок и согрел себе последнюю чашку чая. Он все еще прихлебывал его, когда она встряхнула салфетку и начала аккуратно складывать ее.

- Я Холлика, человек. И я жива, и теперь, когда я это знаю, я действительно благодарна тебе за это. Но, черт возьми, никогда больше не поливай такими помоями ни одного брурджанца. Если бы я была чуть сильнее, а ты чуть медленнее, я бы убила тебя. Вареное мясо. Знаешь, у людей есть одна проблема - дерьмо, которое они едят.

- Я Вандиен. И что плохо в брурджанцах, так это то, что я еще ни разу не встречал ни одного, кто был бы хоть немного вежлив. - Он говорил опрометчиво, а затем отпрянул, когда она шагнула к нему, но она только вложила ему в руки сложенную ткань.

- Какого черта ты от меня хочешь? Я не просила тебя это делать, так что ты сделал это, потому что хотел. Я сказала тебе спасибо - даже дважды. Должна ли я пресмыкаться и целовать твои ноги? Или я должна предложить лечь с тобой в знак благодарности?

- Ты могла бы ответить на мои чертовы вопросы, черт возьми! - Вандиен обнаружил, что начинает говорить, как она. - Где, черт возьми, Ки? Я думал, что найду вас двоих вместе.

- О, она. - Холлика на мгновение замолчала. - Знаешь, это странно. Я так хотела поехать с ней, а теперь она выглядит для меня полной дурой. И все же я та, кто подстегнул ее. Она отправилась к Лимбрету, к этим мерцающим огням на горизонте. Она отправилась, чтобы получить заряд покоя, самореализации и просветления. Разве это не удар кулаком в горло?

- Да, - угрюмо согласился Вандиен. - Почему она ушла?

- Я только что сказала тебе. О, ты имеешь в виду, почему она думает, что у него там, наверху, полно доброй воли. Будь я проклята, если знаю. Я тоже так думала, и была готова лечь и умереть, потому что я никогда туда не попаду.

- Это в воде, - предположил Вандиен, вспомнив предупреждение Джейс.

- Может быть. Это вероятно, теперь, когда я думаю об этом. Но как, черт возьми, я сюда попала? И когда рассвет?

- Как ты сюда попала, я не знаю. Я прошел через Врата. Рассвет, похоже, здесь не наступает. Он меняется с серого на черный и снова на серый.

- О. Что ж, дорога привела меня сюда, значит, дорога может привести меня обратно. Я поеду намного быстрее на Черном. Я возьму эту рыбу с собой, если ты не возражаешь. После того, как я немного посплю. - Холлика направилась к грузовому отсеку фургона, где лежали ее вещи. Она остановилась, поняв, что Вандиен молчит, и повернулась к нему. - Что ты собираешься делать?

Он пожал плечами. Вся серая крыша этого мира давила ему на плечи.

- Думаю, я посплю. Я так устал, что готов умереть. Я гнался за ней уже… ну, я потерял счет дням, потому что было совсем темно. Когда я проснусь, я запрягу упряжку и поеду за ней.

- Почему?

Вандиен потер лицо руками. В его глазах был песок, а кожа на лице напоминала шкуру, оставленную сушиться на солнце.

- Потому что мы партнеры. Потому что, как и ты, я не думаю, что она выбрала бы то, что делает, если бы у нее было свое мнение на этот счет. Потому что я пообещал кое-кому с другой стороны вернуть ее к Вратам. Потому что я так хочу.

Холлика покачала головой, позвякивая перьями.

- Бедный ты дурак.

- Правильно. - Вандиен с трудом поднялся, чтобы забраться в фургон. Он сбросил одежду прямо на пол и залез в кровать, чтобы заползти под одеяло. “Бедный дурак”, - раз посочувствовал он себе, а потом подушки и темнота поглотили его.

Прошло некоторое время, но, судя по боли в голове и мышцах, не так уж много. Тяжелая фигура опустилась на кровать рядом с ним. Было темно, но он чувствовал, что она нависает над ним.

- Что? - с тревогой спросил он.

- Возможно, я благодарна тебе больше, чем думала. Подвинься. Давай посмотрим, отличаешься ли ты чем-нибудь от любого другого человека, который у меня был.

Вандиен неглубоко вздохнул. Все, что он мог представить в своем воображении, была ее зубастая пасть рядом с его горлом. Это не было эротично.

- Спасибо, но…

- Но что? Немного лишнего меха помешало?

- Нет. Просто устал. Я следовал за Ки пешком, ты знаешь. И…

- Вареное мясо, - с отвращением прокомментировала Холлика. Она повернулась к нему спиной и устроилась рядом. - Это, черт возьми, намного лучше, чем трава или дно фургона.

Он не нашелся, что ответить. Ее громоподобное дыхание наполнило кабину. После того, как она пристроилась рядом с ним, ее запах напомнил ему о новых щенках на чистой соломе. Она спала, но когда он заснул, ему приснились львицы.

Вандиен с трудом выбрался из сна об утоплении. Он обнаружил, что зажат в углу, как валик, придавленный одной из вытянутых рук брурджанки. Он подвинулся под ней, ища более удобное положение, и был предупрежден ворчливым рычанием. Он затих, чувствуя себя подавленным и стесненным. На мгновение он попытался успокоиться, замедлив дыхание и сосредоточившись на сне. Но затем его вспыльчивый темперамент взыграл против сдержанности, и он рывком принял сидячее положение, прорычав: “Пусти меня”.

- Ну так перелезай, - хрипло сказала ему Холлика, и когда он неуклюже это сделал, она с глубоким вздохом потянулась, заполняя кровать еще больше, чем прежде. Она зарылась под одеяло, не выказывая никаких признаков пробуждения. Вандиен собрал свою одежду и, спотыкаясь, вышел из кают-компании, натягивая ее на ходу.

Тяжело опустившись на дощатое сиденье, он сунул ноги в ботинки. Резкое пробуждение вывело его из равновесия. Он тщетно взглянул на небо, с отвращением нахмурившись. Невозможно сказать, как долго он спал. Он подумал, не попробовать ли поспать на траве или в задней части фургона. Он закрыл глаза в теплой темноте сложенных ладоней. Но они открылись снова, и он обнаружил, что окончательно проснулся.

Итак. Костер и завтрак? Слишком много усилий. Он неуклюже спустился вниз, собирая остатки своего неубранного лагеря. Подстилка, которой он укрыл Холлику, была влажной и холодной. Он бросил ее в заднюю часть фургона, зная, что Ки позже сдерет с него шкуру за это. Сдерет ли? Он стоял в темноте, думая, что Ки ушла дальше, оставив его, упряжку и фургон брошенными, словно свою одежду. Могла ли она исчезнуть из его жизни так же внезапно, как он ворвался в ее? Он сел сзади фургона, чтобы обдумать это. Что, если она устала от него и его беспечных манер? Его грыз червь неуверенности. Но они заботились друг о друге. В их партнерстве было нечто большее, чем общая работа. Они понимали друг друга.

Серый полумрак внезапно навел его на мысль о другом лагере на бесплодном холме. Тогда было совсем темно, и камни впивались ему в ребра, пока он лежал на животе, наблюдая за Ки. Он почти снова почувствовал голод и холод. Его одежда была слишком тонкой и поношенной для погоды на перевале; прошел целый день с тех пор, как ему удалось поймать в силки кролика, и он был вынужден есть мясо теплым и сырым, потому что из-за дождя невозможно было развести огонь. Он лежал в тени и ждал.

Все, что ему было нужно, - это лошадь. Его совесть была усталой и сломленной, измученной ноющей болью тела. Он собирался взять у нее только одну лошадь. Она могла бы вернуться на второй и купить себе другую. Было похоже, у нее были деньги на это. Зачем ей его жалость? Он не мог сдержать слюну, наполнившую рот, когда он наблюдал, как она готовит свой нехитрый ужин. Он почувствовал запах булькающего рагу из сушеных кореньев и мяса. Он наблюдал за ее губами, когда она пила горячий чай, который заварила сама. Мысль об этом тепле заставила его вздрогнуть.

Он знал, что сможет одолеть ее. Она выглядела подтянутой, но не крупнее его. И он знал, что она не была такой отчаявшейся и голодной, как он; отчаяние придало бы ему сил. Он мог бы схватить ее, забрать еду, украсть лошадь, возможно, найти плащ или сапоги в ее фургоне. Он пошевелился в темноте, и его собственное дыхание прозвучало для него как рычание. Он почувствовал, как в нем поднимается сила, подпитываемая мыслью о еде. Он представил, как со скоростью пантеры набрасывается на нее, бьет плечом в живот, тянет вниз, а потом… что? Задушить ее до потери сознания? Бить ее головой о землю, пока она не перестанет сопротивляться? Стоять на ней обеими ногами, пока он ее связывал?

Его ухмылка была узкой, как лезвие ножа. Возможно, он мог бы задушить ее запахом своего давно не мытого тела; это было столь же вероятно. Даже если бы его физическая сила была на высоте, у него не хватило бы на это духу. Он украдет лошадь после того, как она уснет, потому что ему очень хотелось жить, а потом ускользнет, чувствуя на себе клеймо вора; но он не добавит к этому подлеца. Он слегка приподнял голову, пристально наблюдая за ней.

Затем проклятая лошадь с ржанием развернулась, и она поднялась и увидела его. Не раздумывая, он бросился вперед, зная, что это его последний шанс заполучить зверя, который увезет его с этого забытого перевала и вернет к людям, которые его знали. Но его сердце не участвовало в борьбе. Он чувствовал себя животным, дураком, вцепившимся в нее, пытающимся повалить, хотя прекрасно знал, что это не выход. Она швырнула чайник ему в лицо; он оказался лежащим на спине с ножом у горла. Он застыл под ней, ее твердый вес выдавливал воздух из его легких, и он знал, что смотрит в лицо своей смерти. Исчезла не только его последняя надежда, но и все его упования. Но он не закрыл глаза, потому что это был последний момент его жизни, и он собирался увидеть все это, каким бы плохим это ни было.

Их глаза встретились. Ее глаза были зелеными, чего он не смог определить со своего предыдущего наблюдательного пункта; редкий цвет для глаз в этой части мира. Она выглядела так, словно когда-то легко улыбалась, но уже некоторое время не делает этого. Теперь на ее лице был гнев, приправленный страхом, но не было убийственной жажды, не было ощущения своей полной власти над его беспомощностью. К тому времени, когда он все это осознал, он также знал, что она не собирается убивать его, не может провести лезвием по его горлу, как и он не может размозжить ей голову. Она была такой же нелепой, как и он. Абсурдность их теперешних поз внезапно зазвенела в его сознании так же ясно, как большой колокол. Он рассмеялся. Она хмуро посмотрела на него, прекрасно понимая, что его позабавило, но отказываясь позволить этому позабавить себя - отказывая ему. В этом и заключался вызов: люди, способные разделить шутку, должны разделять ее, а не сидеть друг у друга на груди и притворяться такими же тупыми, как все остальные.

- С этого момента я узнал тебя, Ки. - Его собственные слова вывели его из задумчивости. Он поднял палец, чтобы коснуться улыбки на своем лице. - Тебе придется подумать еще раз, если ты полагаешь, что сможешь так легко от меня избавиться. - Но ирония ситуации не ускользнула от него. Тогда это была Ки с фургоном, а он был нуждающимся незнакомцем, который так бесцеремонно вторгся в ее жизнь. Теперь он сам сидел в хвосте фургона, а внутри в постели храпела заблудившаяся брурджанка. Что чувствовала Ки к нему тогда? Наверное, такое же раздражение, какое он чувствует сейчас. Он отмахнулся от этой мысли. Все было иначе. У Холлики не было ни капли его обаяния, теплоты и остроумия, не говоря уже о его обворожительной улыбке. Теперь его ухмылка была насмешливой. - Да ну это все, - сказал он вслух самому себе и двинулся за чайником и миской.

Подкупленные зерном, серые подошли к упряжи. Черный конь тоже пришел, покусывая серых, пока они не оставили и зерно, и упряжь. Вандиену пришлось вытрясти порцию зерна для вороного, прежде чем получилось успокоить упряжку и запрячь коней. К тому времени, как он закончил, он вспотел и пожалел, что не остановился приготовить завтрак.

Внутри кабинки Холлика все еще лежала на кровати. Вандиен залез внутрь и начал рыться в поисках еды на скорую руку.

- Я готов двигаться, - сказал он ей, нарезая сыр и колбасу на маленьком столике. Хлеб, сыр и колбаса; что ж, это было лучше, чем то, что он ел до того, как догнал фургон.

- Так иди, - пробормотала она из-под одеяла.

- Я беру фургон.

- Только слабоумный бы этого не сделал.

- Но ты все еще внутри него. Ты едешь со мной?

- Черт возьми, я сплю! - взревела Холлика, принимая сидячее положение на платформе. Ее голова ударилась о балку, и она упала обратно на подушку. С диким брурджанским проклятием она повернула свою огромную голову и уставилась на Вандиена покрасневшими глазами. - Люди! - фыркнула она.

- Не смотри на меня так! Вчера ты сказала, что возвращаешься к Вратам.

- Ну и куда, черт возьми, ты направляешься после того, как догонишь ромнийскую идиотку?

- Назад к Вратам.

- Так какая же это разница? - Холлика натянула на себя одеяло обратно.

Вандиен недоуменно пожал плечами.

- Полагаю, никакой. Просто у меня сложилось впечатление, что ты считаешь Ки дурой.

Холлика быстро повернулась к нему лицом, обвиняюще указывая на него скрюченным пальцем с черным ногтем.

- И это еще одна ошибка, присущая людям. Они всегда хотят знать, что ты ДУМАЕШЬ, что ты ЧУВСТВУЕШЬ, в то время как все, что любому здравомыслящему существу нужно знать о другом, - это то, что оно делает. Я в фургоне, сплю, так что я должна ехать с тобой. Даже цыпленок мог бы догадаться об этом без долгих неприятных расспросов.

Вандиен прислонился спиной к стене и что-то прошипел ей сквозь зубы. У него не хватило слов. Он повернулся, чтобы уйти, и был уже на полпути к двери, когда ее голос остановил его.

- Ты дал зерна Черному?

- А как ты думаешь? - спросил он ее с диким удовлетворением. Дверь кабинки захлопнулась за ним.

Как только он вернул лошадей и все четыре колеса на дорогу, он увеличил их скорость до разумной. Черный легко поспевал за ними. Вандиен сердито посмотрел на него, но конь кивнул ему в ответ, подравнявшись к серым. Вандиен прислонился к дверце кабины. Ки не могла быть далеко впереди, и она не могла идти в таком темпе пешком. Ему просто нужно было набраться терпения. Дверь кабинки резко распахнулась позади него, и он упал назад в объятия Холлики.

- Дерьмо, - сухо прокомментировала она, глядя ему в лицо. Толчком она вернула его на место. Серые, сбившиеся с шага, возобновили ритм, когда его руки крепче сжали поводья. Брурджанка выбралась из кабины, протиснулась в узкую дверцу и неловко уселась на дощатое сиденье. Сиденье было недостаточно большим для нее; она впилась ногтями, чтобы удержаться на месте. От нее пахло рыбой.

- Что такое Лимбрет? - спросил он ее.

У нее вырвался короткий смешок.

- Будь я проклята, если знаю, - она немного помолчала, размышляя. Вандиен позволил ей не торопиться. - Знаешь, ты прав. Это вода. Чем дольше я нахожусь вдали от нее, тем лучше понимаю. - Она нахмурила брови и наморщила нос. - Лимбрет пришел ко мне во сне. Последнее, что я помню о Джоджоруме, - это как я пила в компании с людьми-новичками. Рулька, которую мы ели вечером, была съедена, и мы знали, что остаток ночи мы не потребуемся. Итак, пришло время выпить, а затем лечь спать. Я не помню, как заснула, но я заснула, и мне приснился сон. Я мечтала о сокровищнице из сверкающих драгоценных камней. Забавные драгоценные камни. Я всегда думаю о красном и зеленом, когда думаю о драгоценных камнях, ярких отдельных цветах, которые переливаются. Но эти были сложены в кучу и созрели для того, чтобы их взять, - пастельные светящиеся штуки, похожие на грибы в темноте. Сейчас этот образ мне даже не нравится. Но тогда это было как магнит, притягивающий меня, и я должна была сделать это быстро, пока кто-нибудь не опередил меня. Итак, мы с Черным пошли. - Она помолчала. - Будь ты проклят, если ты снова не прав. Я прошла через Врата, но не настоящие. Я работаю в Джоджоруме уже большую часть года, и в стене, через которую я прошла, нет Врат. Но я прошла через одни, и быстро.

Молчание затянулось, и разговор прекратился. Вандиен рискнул подтолкнуть ее.

- Это все еще не говорит мне, что такое Лимбрет.

Она была невозмутима.

- Нет. Ну, во сне я знала, что драгоценные камни принадлежали Лимбрету, но теперь они были для меня. Я слышала “Драгоценности Лимбрета”, ясно, как кровь. Дай-ка подумать. Я помню мост, и мы остановились попить воды. Должно быть, я там спала. Вот тогда становится совсем невнятно. Я прекрасно помню, что я думала, но не почему я в это поверила. Я знала, что Драгоценности Лимбрета - это не драгоценные камни, а такие вещи, как мир, радость и самореализация. Хa! Но тогда это было чудесно осознать, потому что Драгоценности по-прежнему предназначались специально для меня. Все, что мне нужно было сделать, это прийти за ними, показав себя достойной на этом пути. Думаю, именно тогда я отпустила Черного, сбросила снаряжение и начала есть траву. После этого все стало бессмысленным, но чего можно было ожидать, питаясь травой?

- А Ки? Я полагаю, она прошла через Врата в поисках меня, предположив, что я ушел раньше нее. Но теперь?

- Теперь она отправилась на поиски Лимбрета. Не вини в этом меня, ибо это лишь отчасти было моим поощрением. Я верю, что независимо от того, зачем ты проходишь через Врата, рано или поздно ты стремишься к Лимбрету. Ты сам не чувствовал притяжения?

- Нет. - Вандиен заколебался, вспомнив свою апатию, когда купался в ручье. - Но я не выпил здесь ни капли воды и съел совсем немного фруктов. - Вкратце он рассказал ей о своей встрече с фермерами.

- Славный народец, - проворчала она. - Если бы это была я, я бы проткнула ему уши этой палкой и подожгла его дом. Но чего я могу ожидать от человека с вареным мясом? Никакого характера.

Вандиен искоса взглянул на нее, пытаясь понять, скривились ли ее губы в улыбке или в презрении. Он сдался.

- Почему бы тебе немного не подстегнуть этих кляч?

- Я не знаю дороги. Как только они разгонят фургон, требуется некоторое время, чтобы их остановить. Черт возьми, я чуть не задавил тебя в темноте, а сейчас ненамного светлее. Мне бы не хотелось найти Ки под колесами.

- Хм, - это был самый уклончивый ответ, который Вандиен когда-либо получал. Он вгляделся в дорогу. Наклон был определенно заметным, но умеренным. Упряжка тянула хорошо; нет смысла напрягать их. Ки всегда предупреждала его, что они лучше работают в равновесии, чем в стрессе. Ки. Чего бы он только не отдал, чтобы она была рядом с ним на сиденье фургона вместо этой волосатой брурджанки!

Она ткнула его в ребра, и Вандиен подумал, не угадала ли она его мысли. Но она указала вперед, на мерцающие огни, которые внезапно стали больше и ближе. Наконец они преодолели длинный подъем и посмотрели вниз, в долину Лимбрета. Лошади сами собой остановились. Вандиен озадаченно уставился вниз. Холлика, сидевшая рядом с ним, отрицательно покачала своей широкой головой.

- Они мне снились не такими, - пробормотала она себе под нос. - Это совсем не так.

Вандиен хмыкнул. Он поставил колесный тормоз на место, уперся в него ногой и уставился вниз, на серую долину перед собой.

Дорога, такая же прямая и верная, как всегда, спускалась в центр долины. Высокие черные камни неровно росли с гребня на покрытой мелким булыжником поверхности плоской центральной равнины. У их основания проросла трава, а сквозь трещины в гладких булыжниках пробивались настойчивые кусты. Черные камни были высокими, но потрепанными и обветренными, а сияющие Драгоценности, венчавшие их, казались здесь более тусклыми, чем в виде манящих огней на горизонте. Да, Лимбреты были массивны, но сила и величие покинули их; подобно мумиям древних королей, верность им улетучилась.

- Они не были такими раньше, - прорычала Холлика. - Они были высокими и полными мощи, обещаний и секретов, богатства и радости; в них было все это и еще больше, что было за пределами моего понимания. Они взывали ко мне, Вандиен, приманкой слаще теплой крови. А теперь вот это. Было ли все это обманом, мои долгие мечты по дороге сюда? Было ли все это обманом воды и ночи?

- Или это обман? - вслух поинтересовался Вандиен. Он повернулся к Холлике, но она исчезла. Ее доспехи громко лязгнули, когда она вытаскивала их из повозки. Лошадь послушалась ее гортанного приказа. Вандиен не винил ее. Ее дразнили, заставляя увидеть этих Лимбретов, о которых она мечтала. Что ж, она увидела. У нее не было ответа на дружеский призыв, не было обещания ребенку, ждущего ее за Вратами. Он почти пожалел, что не может вернуться вместе с ней.

- Путешествуй в безопасности, - пожелал он ей. Она проклинала ржавчину и сырость, сражаясь с жесткой кожей.

- Я, черт возьми, намерена сделать кое-что! - внезапно ответила она ему. Алые копыта ее лошади застучали по дороге. - Поехали!

Массивная, как гора, она появилась из-за фургона, верхом и в доспехах.

- Давай разбудим их там, внизу! Вперед! - Она не стала его дожидаться, а бросилась вперед, на ходу шлепнув Сигурда по бедру. Перед ним была наклонная дорога, и черный конь рядом с ним напугал его. Когда серые рванулись вперед, тормоза взвизгнули и уступили.

Много времени спустя эта поездка возвращалась к Вандиену во снах, более ужасных, чем любой сон о падении. Гладкая дорога раскручивалась прямо перед ним, не оказывая сопротивления грохочущим колесам; Лимбреты ухмылялись ему, как заостренные зубы. Лошади мчались с фургоном, двигаясь так быстро, как он никогда не видел; его душа взывала к ним, чтобы они не споткнулись. Они набирали скорость, пока пейзаж по обе стороны от него не стал размытым. Его пристальный взгляд был прикован к Холлике, которая, взгромоздившись на седло, как попугай на ветку, визжала, устремляясь вперед. Без шлема ее гребень был наклонен вверх и вперед в знак общеизвестного предупреждения об агрессии брурджанцев.

- Кровь… - выдохнул Вандиен, - Луны, - закончил он, мокрые поводья скользили в его руках. Лошади не сбавляли скорость, и Вандиен боялся, что когда фургон остановится, он не удержится на колесах. Обычная тряска, свойственная верхней части фургона, приобрела тревожный скользящий характер. Лимбреты маячили, чудовищные и близкие; он посмотрел вверх, на мерцающие огни, и понял, что находится на равнине, мчась к основанию Лимбретов. Его руки натянули поводья еще раз, и он уверенно потянул, слегка покачивая, чтобы привлечь внимание серых; ему показалось, что он почувствовал, как они откликаются.

Но Холлика не сбавляла темп, скорость ее Черного противоречила его огромным размерам. Она выдернула свой меч из ножен и описала им сверкающую дугу; ее резкий боевой клич донесся до него. Она была безумна.

Вандиен справился с упряжкой; фургон с грохотом остановился. Он не хотел участвовать в ее безумной атаке на Лимбретов; это было так же бессмысленно, как атаковать гору. Но энтузиазм Холлики не ослабевал. Она мчалась к центру ряда Лимбретов, которые вырастали из гребня, как молодые деревца из ясельного бревна. Он увидел, как она взмахнула мечом и услышал, как тот с глухим стуком вонзился в Лимбрета. Звук удара был похож на звук столкновения дерева с металлом, но Лимбрет даже не дрогнул. Меч остался вонзенным, но Холлика не удержалась в седле. Черный конь вырвался из-под нее, и она, взмахнув мечом, закружилась в воздухе так же красиво, как акробатка на ярмарке. Ее доспехи загремели, когда она развернулась и перекатившись, остановилась. Ее конь проскакал дальше и постепенно остановился, застыв на месте и удивленно озираясь по сторонам. Тишина наполнила долину.

Вандиен направил лошадей к упавшей брурджанке. Она не выказывала никаких признаков того, что собирается подняться, будь проклята ее глупость. Ему было не до того, чтобы суетиться вокруг нее прямо сейчас. Здесь были Лимбреты, а Ки нигде не было видно. Он хотел сосредоточиться на этом, а не на какой-то сумасшедшей воительнице.

Когда он добрался до нее и опустился рядом на колени, она была в сознании и не сильно пострадала; толстая шкура защищала ее там, где не могли доспехи.

- Что-нибудь сломано? - мягко спросил он, прежде чем прикоснуться к ней. Но ее темные глаза смотрели мимо него, зрачки расширились, дыхание со свистом вырывалось из приоткрытых зубов. Гибким движением, которое поразило его, она поднялась на ноги.

- Посмотри на них, - прерывисто вскрикнула она. - Посмотри на них!

Он перевел взгляд на Лимбретов, на которые показывали ее раскинутые руки. Они были такими же, как и раньше. Но Холлика размахивала руками, и ее лицо сияло.

- Я же говорила тебе! Именно такими они мне приснились! Там, на гребне, это был обман! Посмотри на них!

- Покажи мне свою голову, - потребовал Вандиен, поднимаясь на ноги. Она отскочила за пределы его досягаемости с безумным выражением в глазах.

Затем он почувствовал это. Это просачивалось вокруг него, как прохладный туман, слабое ощупывание, которое не было физическим. Это скользнуло по нему, ища то, чего он не давал. Он моргнул и на мгновение увидел Лимбретов, стоящих с гладкими боками и величественных в своей силе; но так же быстро это исчезло, оставив его зрение размытым.

- Будьте вы прокляты! - взвизгнула Холлика. Она тоже потеряла их из виду. - Лжецы! Мошенники! Вы заставили меня захотеть умереть за вас!

Сделав выпад, она снова схватилась за рукоять своего меча, чтобы вырвать его. Но он не поддавался. Голубой ореол вспыхнул вокруг Холлики и меча, отбрасывая ее прочь. Вандиен навалился на нее, когда она попыталась подняться, не обращая внимания на ее гнев, и схватил за плечи.

- Сиди смирно! - прошипел он; внезапно он почувствовал жизнь, которая струилась сквозь монолиты, и его язык превратился в сухую палку во рту. Его заморозила не массивность этого существа и не демонстрация его особой силы; дело было в его чуждости. Этот Лимбрет отличался от Вандиена больше, чем, по его мнению, может может отличаться любое живое существо; по сравнению с этим Холлика была его сестрой. Даже трава у его ног была ему роднее, чем это существо, возвышающееся на холме.

- В вашем насилии нет необходимости. Я поговорю с вами, если вы того пожелаете. - Голос прозвучал в их ушах слабо, но отчетливо. Пока слова витали в воздухе, Лимбреты сияли силой, но когда звук затих, они снова стали не более чем замшелыми колоннами.

- Разговоры, черт возьми! - взревела Холлика. - Я вообще не хочу, чтобы ты говорил, груда кирпичей! Пойми только одно: мы пришли за Ки.

- Ки здесь нет, - никаких эмоций, простое утверждение.

- Ты думал, мы такие же безглазые, как и ты сам, камень? Где она? - Голос Холлики сорвался.

- Она ушла к лучшему, чем вы когда-либо могли ей предложить. - Даже в нынешнем затруднительном положении Вандиен не мог не улыбнуться. Разве он не слышал эти самые слова от Холлики?

- Без сомнения, переполненная миром и доброй волей, - прорычала Холлика. - Как ты можешь говорить, что она ушла к лучшему? Что может знать кусок каменной кладки о товариществе или о жизни движущихся объектов?

Зловещим образом звенящий голос Лимбрета стал сильнее, звеня больше в голове Вандиена, чем в ушах.

- Что может знать капля росы вроде тебя о великом мире, на который она падает? Ки пришла ко мне, как мотылек прилетает к свече, зная, что быть поглощенной моим огнем - это не смерть, а вечность. Ты ревнуешь, маленький пушистик? Когда я говорю с тобой, твой разум искажается от отвратительных маленьких уродств. Ни один слуга не падает так низко, как тот, кто почти достиг истинного пути, и такой являешься ты. Попытаетесь ли вы отвратить Ки в сторону, чтобы притвориться, что вы ничего не потеряли, когда вас соблазнили вернуться к вашему мелкому органическому выживанию? Вы оба пришли сюда с вашими умами, забитыми временным мусором. Привести вам метафору, достаточно простую, чтобы вы могли понять? Ребенок сидит на залитом солнцем пороге, хватаясь за пылинки в луче света. В этом смысл всей вашей жизни для такого, как я. У Ки, по крайней мере, будет шанс нарисовать свои мысли на прочной палитре. Пусть они будут ничтожны, но хотя бы просуществуют достаточно долго, чтобы великие могли их прочесть. Но ваши исчезнут, как пылинки, которые исчезают с движением облака.

Холлика зарычала в ответ. Вандиен возразил.

- Но это не похоже на собственную волю Ки. Разве ты не дашь ей шанс выбрать свой собственный путь, остаться с тобой или вернуться домой со мной?

- Домой? - передразнил Лимбрет. - Дом? Странная идея. У тебя нет дома. Он исчез в облаке космической пыли много веков назад. Скажи, скорее, что ты отведешь ее обратно в нишу экологического и социального давления, которую Собиратели создали для твоего вида. Воля Ки не имеет к этому никакого отношения. Никто не возвращается домой ни с одного из миров Собирателей. Почему бы ей не остаться здесь и не развлекать меня вместо них?

Внезапно на Вандиена снизошло видение миров за пределами миров; внезапное осознание своей ничтожности раздавило его. Когда он в следующий раз сделал вдох, то втянул воздух, как будто вынырнул со дна озера. Холлика с любопытством посмотрела на него.

- Ты здоров, парень? - требовательно спросила она.

- Думаю, да, со мной все в порядке. - выдохнул Вандиен. - Разве ты этого не видела?

- Я видела, как ты поднял голову, как дурак, и разинул рот, когда твои глаза расширились и стали мертвыми, а мышцы на твоем лице и горле напряглись. Я ожидала, что ты упадешь замертво, но вместо этого ты сделал вдох.

- Но… то, что я видел…

- Видения Лимбрета, да? Неважно. Что бы ты ни видел, ты не можешь это съесть или обменять на Ки. Штука! - внезапно взревела она. - Мы хотим вернуть Ки. Отдай ее, или мы отомстим!

- Я не могу отдать ее, и ты не можешь забрать ее. Ищи ее, если хочешь. Нам все равно. Возможно, последняя встреча с тобой придаст более четкую грань ее последнему видению. Поступайте как хотите, это все несущественно. Но не ждите от нас помощи или защиты.

- Это значит, что ты на самом деле не можешь нас остановить! - поддразнила Холлика.

Они оба почувствовали паузу. Меч Холлики внезапно со звоном упал на равнину. Она не успела подхватить его. Лошади навострили уши и вскинули головы, почувствовав перемену.

- Что это, что это? - пробормотал себе под нос Вандиен и внезапно понял. Лимбрет больше не прислушивался к ним, вообще не обращал внимания; его мысли и воля были отстранены.

Холлика уставилась на гладкий бок Лимбрета. Как ее меч удержался, если на нем даже не было зазубрин? Она пожала плечами и осторожно наклонилась, чтобы поднять свое оружие. Она вложила его в ножны и посмотрела на Вандиена, ожидая редкой встречи глазами.

- Ты действительно думаешь, что это не помешает нам следовать за Ки? - серьезно спросил он ее.

- Какая разница? - ответила она типично брурджианским тоном. - Думать, чувствовать, гадать, - пробормотала она себе под нос, раздувая ноздри. Она поймала лошадь, когда Вандиен забирался обратно на сиденье фургона. Они поехали дальше. Для них здесь больше ничего не было; Лимбреты ушли, словно эти каменные тела вовсе не были местом их обитания. Долина казалась пустой, как могила, а сами Лимбреты - памятниками забытым волшебникам.

Холлика пришпорила лошадь.

- Прежде чем ты спросишь, - неохотно бросила она через плечо. - Отсюда есть только одна дорога. Мы вполне можем последовать ей, потому что ромнийская дура так и сделала. Пойдем, ладно?

Вздохнув, Вандиен хлопнул поводьями по широким серым спинам впереди себя. Он не мог подавить ноющее чувство, что здесь должно было произойти что-то большее. Лимбреты должны были сказать ему больше, должны были сделать больше, быть больше. Но их внимание было обращено в другое место, они прислушивались к голосам, которые он не надеялся услышать. Мрачный страх навис над ним и глумился над ним более жестоко, чем брурджанка. Он больше не чувствовал, что его жизнь принадлежит ему; он стал фишкой на игровом столе. Видение, данное ему Лимбретами, все еще влияло на его мысли, и у него было ужасное предчувствие, что, когда он найдет Ки, она тоже поймет, насколько они оба ничтожны. Какое ей дело? Он наблюдал, как прямая спина Холлики перед ним размеренно поднимается и опускается в такт шагам ее лошади, и завидовал ее стоицизму.

Кери попыталась тихонько поерзать на своем мягком троне, но даже легкий шорох ее одежды по расшитым подушкам заставил Рибеке вздрогнуть. Кери замерла, проклиная себя за то, что нарушила концентрацию другой Заклинательницы Ветров. Как та, кому доверили говорящее яйцо, она знала, как болезненно обостряются все чувства у того, кто им пользуется. У нее вырвался тихий вздох, когда она возобновила свое долгое бдение.

Она оставила приказ своим послушницам, чтобы их не беспокоили, какой бы кризис ни назревал, пока Кери сама не подойдет к двери и не прикажет иное. Все ее служанки были распущены; уроки на этот день отменили. Комната выглядела пустой без ее учениц в белых одеждах; опустевшие ткацкие станки были увешаны наполовину законченными гобеленами, а книги лежали заброшенными кучами на длинных столах-козлах; не было и группы маленьких Заклинательниц в белых одеждах, которые обычно толпились у ее ног, чтобы учить ноты и буквы и выполнять ее поручения. Она сожалела о том, что прервала их рутину, но это было необходимо, по крайней мере, так сказала Рибеке, и она была склонна верить. Даже так. Она тщетно проглотила комок беспокойства в горле. Если бы их поймали; если бы когда-нибудь просочился слух, что она одолжила другому говорящее яйцо, вверенное ее попечению; если бы Рибеке была неуклюжей или неумелой и повредила чувствительный маленький организм; Кери закрыла глаза, отгоняя видения катастрофы. Беспокойство ничего не дало. Высший Совет узнает, что она большую часть дня провела наедине с Рибеке; это вызовет достаточно гнева и вопросов помимо одолженного яйца.

Она открыла глаза. Один взгляд на Рибеке, и сомнения разъели ее решимость, как кислота. Рибеке больше не сидела прямо на подушке, прижав яйцо ко лбу. Она поникла, ее высокая голова в капюшоне наклонилась так далеко вперед, что почти касалась пола; синяя ткань ее одеяний была влажной, и Кери почувствовала мускусный запах ее пота. Поднос с вином и едой, которые понадобятся Рибеке, когда она выйдет из транса, стоял нетронутым рядом с ней. Кери попыталась вспомнить, слышала ли она когда-нибудь о Заклинательнице, которая так долго находилась в трансе. Это было усилие воли, сравнимое с тем, чтобы схватить острое как бритва лезвие и удерживать, когда кто-то пытается его вырвать. Но в использовании яйца было нечто большее, чем просто терпение боли. Нужно было обладать волей, чтобы игнорировать боль и направлять яйцо, приказывать ему по своему усмотрению. Чтобы сформировать такую волю, требовалась тренировка. Рибеке утверждала, что она смогла тренироваться самостоятельно, работая со старыми трудами Заклинательниц Ветров. Кери задумалась. Возможно, Рибеке, сидевшая перед ней, потерялась, разум ее был вырван из тела поисками яйца, унесен в какое-то далекое место, откуда он никогда не вернется. Это случалось и раньше. Высший Совет содержал для них зал, где они сидели в почете за свою службу, безмолвные, незрячие, ни живые, ни мертвые. Рибеке не очень хорошо смотрелась бы среди них.

Ее сердце забилось быстрее, когда она подумала, что Рибеке уже потеряна. Однако прикосновение к ней, разговор с ней наверняка нарушили бы ее концентрацию и отдали бы яйцу. Итак, Кери сидела неподвижно, сцепив руки вместе.

Донесся звук - хриплое покашливание. Рибеке скользнула вбок, как желе, и Кери поспешно вскочила на ноги. Но даже когда Рибеке рухнула, ее рука потянулась, чтобы безопасно положить яйцо на подушечку. Кери услышала легкое шипение от соприкосновения с шелком и увидела, как от него поднимается струйка почти бесцветного дыма. Вздохнув с облегчением, она опустилась на колени рядом с Рибеке и взяла горшочек с целебной мазью, которая должна была смягчить своеобразные ожоги от яйца. Рибеке безвольно растянулась, позволив Кери смазать ее покрытыми волдырями руки и мягко провести по круглой отметине у нее на лбу.

- Вина? - Спросила Кери, и веки Рибеке слегка затрепетали. Она приподняла голову Рибеке и поднесла кубок к ее губам. Рибеке сделала два крошечных неуверенных глотка, и внезапно ее покрытые волдырями руки сами собой, не обращая внимания на боль, поднялись, чтобы сжать кубок и осушить его. Ее глаза открылись, и дрожащими руками она схватила еду с подноса, запихивая пирожные в свой широкий рот, глотая, как кормящаяся гарпия. Кери отвернула голову в сторону. Это не вызывало у нее отвращения. Слишком часто она возвращалась из транса яйца и ощущала дикий голод безжалостно истощенного тела. Еще до того, как Рибеке закончила, она встала и подошла к боковому столику, прихватив с собой большую вазу с фруктами и таз с ароматизированной водой, в которой было замочено маленькое полотенце. Рибеке по-прежнему молчала, ополаскивая руки и протирая лицо. Но она вздохнула, потянувшись за первым фруктом, и ее глаза наконец встретились с глазами Кери.

- Я говорила с ними. - В ее голосе триумф соперничал с усталостью. И что-то еще; не поддающаяся определению эмоция, которая усилила страхи Кери.

- Тебе удалось заключить сделку? - спросила Кери.

- Нет, - Рибеке налила себе еще вина. - Или, возможно, мне следует сказать, пока нет. Надеюсь, я не оставила ему выбора.

- Расскажи мне, - Кери налила себе вина. Она с тоской посмотрела на свой удобный трон, но Рибеке не сдвинулась с устланного ковром пола.

- Мы начали достаточно хорошо. Он использует очень витиеватые выражения вежливости. Он был удивлен, услышав меня; Йолет сказала ему, что она была единственной Заклинательницей Ветров, достаточно могущественной, чтобы говорить с ним. Он очень настороженно отнесся ко мне. Я сказала ему, что произошла серьезная ошибка; что мы хотели бы, чтобы Ки и Вандиен вернулись, и что мы вернем этих двоих из его мира. Лимбрет вежливо сказал, что это невозможно. - Рибеке поколебалась. - С ним трудно разговаривать. Такое ощущение множества в одном, что я не знала, имею ли я дело с одним разумом или со многими. Очень отвлекает. Скажи мне, Йолет говорила что-нибудь Совету о призывающем камне? Лимбрет заявил, что дал ей его в качестве окончательного подтверждения сделки.

Глаза Кери сузились.

- Возможно, в последнее время за ее улыбкой скрывается тайное удовлетворение. Что он может делать?

- Я не знаю. Лимбрет использует его через Хранителя, чтобы призвать людей в свой мир или призвать людей из своего собственного мира к себе на службу. Лимбрет заявил, что не знает, для чего он нужен Йолет; она попросила об этом и получила. У меня было странное чувство, что он снимает с себя ответственность за него.

- Значит, на этот раз ветер Йолет дует сильнее. Мне жаль, Рибеке.

- Йолет ничего не выигрывает, - прошипела Рибеке. - Я так легко не сдалась. Тогда я спросила его, что возможно. Он не замедлил предложить мне Вандиена и брурджанку за своих людей, или любых двоих, от которых я пожелала бы избавиться. У меня сложилось отчетливое впечатление, что Вандиен там доставил немало хлопот. О брурджанке я ничего не знаю, кроме того, что она бесполезна для них, поскольку не подходит для их видений, а также обладает отвратительным характером.

- Я ничего не знаю ни о каких брурджанцах, посланных через Врата.

Рибеке кисло улыбнулась.

- Интересно, много ли Йолет сделала такого, о чем Совет не знает.

- Ты согласилась на предложенный им обмен?

- Конечно, нет. Если Вандиен его раздражает, тем лучше. Это может вызвать у него большее желание заключить сделку. Я сказала ему, что без Ки я не буду заключать сделок. Я предложила ему просить у меня любые дары, чтобы сделать обмен возможным. Он мне категорически отказал. - Рибеке устремила свой странный взгляд на Кери. - Отправка Ки через Врата имела побочный эффект, который Йолет вряд ли планировала. Лимбрет чрезвычайно доволен ею. Его контакты с людьми в прошлом были довольно ограниченными. Кто может сказать, когда в последний раз использовались эти Врата? Лимбрету приходилось довольствоваться тем, что было предложено; довольно обычные люди, хотя и злодейские. Но в Ки он нашел исключительную личность и не собирается от нее отказываться. Угадай, что такого есть в Ки, что его так интригует? - криво усмехнулась Рибеке.

- Уверена, я понятия не имею. Более простого человека я и представить себе не могла. - Кери отпила из своего бокала.

- На первый взгляд. Но если бы она действительно была такой заурядной, Йолет никогда бы не провела ее через Врата. Лимбрет чувствует в ней ауру Заклинательницы Ветров и восхищается ее бессознательной чувствительностью к сети жизни и силы вокруг нее. Лимбрет с нетерпением ждет возможности поглотить Заклинательницу Ветров.

Рибеке замолчала, но Кери с каждым мгновением чувствовала себя все более неловко.

- Рибеке, - рискнула вмешаться Кери. - Почему бы не оставить это в покое? Стоят ли возница-Ромни и ее мужчина всех этих усилий? Покажи свое недовольство Высшему Совету другим способом. Лиши их доступа к Реликвии. Отгони от них ветры. Пошли ветер, убивающий крестьян, чтобы он пронесся по их владениям.

- Нет! - отказ Рибеке был яростным. - Это не научило бы их ничему новому. Они уже знают, что перечить мне означает мое недоброжелательство. Что они должны усвоить сейчас, так это то, что они не могут перейти мне дорогу, не могут нарушать мою волю ни в каком вопросе. Я сказала, что вознице ромни будет позволено спокойно передвигаться, и так оно и будет. Ки будет возвращена в этот мир. Они узнают, что такое сила полноценной Заклинательницы Ветров.

Мощь и величие ее голоса заполнили зал. От самого пола поднялся холодный порыв ветра, развевая одежды двух Заклинательниц. На мгновение Рибеке тяжело задышала, затем глубоко выдохнула, вместе с воздухом отпуская и свой гнев.

- Прости, Кери. Я не должна вымещать свой гнев на тебе, которая дала мне больше, чем яйцо и место, где его можно использовать. Я знаю, что Совет скажет о нашем маленьком совещании. Я знаю, тебе будет нелегко. Но будь уверена, что ты сделала правильный выбор. Мой плащ накроет тебя, и мои ветры будут дуть тебе в спину, когда я полностью войду в свои права.

- Я верю тебе, Заклинательница Ветров. - Но почему-то эта вера была слабым утешением. - И все же ты говоришь, что Ки будет возвращена. Как?

Рибеке внимательно посмотрела на нее. Когда она заговорила, ее слова текли медленно.

- Я угрожала ему. Сначала я сказала, что он может назвать цену за возвращение Ки. Он возразил. Тогда я сказала ему, что он вернет Ки и Вандиена или заплатит за них мою цену. Я пригрозила пойти к Собирателям.

Если бы Рибеке предложила отправиться на Луну, взгляд Кери не мог бы быть более недоверчивым.

- Они сочтут это пустой угрозой. Это невозможно.

- Нет. Это не так. Я могу и сделала бы это. Я пришла к выводу, что говорящее яйцо обладает большими способностями, чем мы предполагали. Его возможный радиус действия был предложен мне, когда я хотела установить контакт с Лимбретом, и теперь я уверена, что мой источник был прав в своих утверждениях. Я могла бы проинформировать Собирателей о создании Врат Лимбрета.

- А мы? Ты веришь, что мы останемся невредимыми? - В сдержанном голосе Кери послышались панические нотки.

- Нет. Не думаю, что это так. Но я бы воспользовалась этим шансом, точно так же, как Йолет подвергла всех нас риску, когда помогала открывать Врата. Я не могу этого допустить; я не могу позволить Йолет поверить, что она способна на большее, чем я. Она - нет, весь Совет - должно быть, видит меня такой же безжалостной, как и она сама. Пусть они уважают меня за опасность, которую я могу создать, если не за мои способности.

- А до тех пор мы все висим на волоске, - гнев соперничал со страхом в голосе Кери, и Рибеке успокаивающе положила руку ей на плечо.

- Мы не пробудем в этом подвисшем состоянии долго. Я призвала Лимбрета принять решение быстро; я дала ему три наших дня. Лимбрет, конечно, посмеялся надо мной. Мне было сказано, что я неправильно оцениваю важность себя и своего мира, если предполагаю, что Собиратели вообще заинтересуются им. Но в то же время Лимбрет внезапно заявил, что любая торговля невозможна из-за состояния Врат. Он сказал, что боится ими пользоваться. Я полагаю, что он открывал их в этом месте слишком много раз, и Вандиен порвал их, когда проходил; то, что от них осталось, похоже на старую, вновь открывшуюся рану, покрытую рубцовой тканью. Но я верю, что он может открыть их еще раз. Моя воля очень сильна, и я могла бы помочь в создании Врат больше, чем кто-либо другой. Мы можем открыть их, даже если это может быть в последний раз; на самом деле, меня это устраивает. Если я могу заставить этот обмен свершиться, я не хочу никаких шансов на будущие. Мне не нравятся Лимбреты с приобретенным пристрастием к Заклинательницам Ветра. Пусть Врата между нашими мирами заживут и шрам останется навсегда. Я совсем не буду возражать. - Рибеке взяла свой бокал вина и осушила его, снова наполнила оба бокала и снова выпила. - Я все еще устала, Кери. И я спрашиваю себя, хватит ли у меня смелости и воли для этой борьбы? Чем ближе я подхожу к ней, тем больше я сомневаюсь в себе. Заклинательница Ветров, я считаю, должна быть выше такого рода надувательства, но я еще не полноценная Заклинательница Ветров. В некоторых своих слабостях я могу винить то, что пришла к тренировкам в позднем возрасте, а в некоторых - товарищей моей юности. Но в основном я виню времена, в которые мы живем. Возможно, своей безжалостностью я смогу создать мир и время, когда Заклинательницы Ветра смогут быть такими, какими они должны быть. Возможно, девочки, которые сейчас носят белое и заученно повторяют банальности, когда-нибудь скажут: “Рибеке, она была злобной старухой, но первой настоящей Заклинательницей Ветра за долгое время!” - Ее тон был легким и шутливым, но Кери не улыбнулась. Она спрятала руки в рукава, чтобы унять их дрожь, и согласилась:

- Это действительно ужасные времена для жизни.

Дорога испортилась. Вандиен наклонился вперед, вглядываясь поверх мокрых от пота серых. Но он не мог понять, откуда взялся этот внезапный болотистый участок, и как далеко он простирался впереди. Холлики, разумеется, нигде не было видно.

Вандиен подбодрил лошадей поводьями. Он понимал, что в этом есть ирония, как и во всем его путешествии за Врата, но это не вызывало у него улыбки. Обычно именно ему не нравился медленный ход фургона, и он скакал вперед, чтобы осмотреть местность, в то время как Ки сидела на высоком сиденье и правила серыми на сложных участках дороги. Теперь он сидел в прилипшей к телу рубашке, а серые с трудом продвигались вперед по засасывающей черной грязи.

Дорога вела их по долине Лимбрета, мимо их солдатского строя, а затем вокруг холмов; после этого, с каждым тяжелым шагом, который делали лошади, дорога, казалось, становилась все хуже. Трава и мох по обеим сторонам этой части дороги были желто-серыми, увядшими. Это была первая болезнь, которую Вандиен заметил в мире Лимбрета. Он покусывал кончики своих нестриженых усов, наблюдая, как серые налегают на упряжь. Дорога была крепкой и хорошей, вплоть до того момента, как они скрылись из виду Лимбретов. Их драгоценные камни все еще тускло мерцали в небе позади них. Одно колесо внезапно провалилось в размокший участок дороги. “Проклятье!” - прорычал Вандиен, но упряжка упорно тащилась вперед, и фургон выехал. Вандиен вытер пот со лба и посмотрел на дорогу. Она неуклонно поднималась обратно к холмам; такой уклон и размокшее дорожное полотно могли оказаться выше сил упряжки, и не было никаких признаков того, что дорога станет лучше.

Черный конь появился снова, легко направляясь к нему, комья дерна и грязи летели из-под его алых копыт, Холлика скакала высоко и грациозно. Голова брурджанки была повернута назад, чтобы заглянуть через плечо.

- Холлика! - позвал он ее. - Я собираюсь немного притормозить и дать лошадям передохнуть.

Она ничего не ответила, но грациозно развернула лошадь и остановилась рядом с дощатым сиденьем фургона. Усталая упряжка благодарно фыркнула при остановке. Вандиен закрыл лицо руками и потер глаза. Вечный полумрак этого места навевал на него постоянную сонливость. Хотя бы раз ему хотелось увидеть это место под лучом солнца.

- Как долго дорога будет такой плохой?

Она пожала плечами и одарила его брурджанской улыбкой.

- Недолго. Потом становится еще хуже, когда дорога начинает по-настоящему подниматься. - Черный переступил с ноги на ногу, издавая влажные шлепающие звуки. - Обочины не лучше, чем сама дорога, - ответила Холлика на его вопросительный взгляд. - Возможно, подземный ручей. Я вижу, как твои колеса проваливаются, даже пока мы разговариваем.

- Штучки Лимбрета, я думаю.

- Неважно, - она снова пожала широкими плечами. - Неважно, что является причиной этого, важно то, с чем мы должны разобраться.

- Да, - Вандиен заглянул глубоко в глаза, оказавшиеся на одном уровне с его собственными. Они были проницательными, темными и по-своему мудрыми. Вандиен резко спросил: - Почему она продолжает? К чему?

- К тому, что Лимбрет сказал ей делать это.

- Но как же я? - Он не смог сдержать боли и возмущения, прозвучавших в его голосе. - Как будто она никогда не знала меня или не беспокоилась об этих лошадях, она просто идет дальше. - Его собственные темные глаза впились в Холлику. - Когда она была с тобой, она вообще говорила обо мне?

Холлика слегка пошевелилась в седле.

- Если бы ты позволил мне, - начала она тихим и рассудительным голосом, - я могла бы отвести тебя в фургон, положить на спину и заставить забыть о Ки. По крайней мере, на время.

Он отвел от нее взгляд, в ужасе качая головой.

- Это не то, чего я хочу, - сказал он, не зная, как объяснить.

- Я не говорила, что хочу этого. Я просто сказала, что, будь у меня возможность, я могла бы это сделать. Я могла бы настолько заполнить твой разум и твои чувства мной, что ты бы какое-то время не думал о Ки, что бы ты к ней ни чувствовал. Впоследствии она вернулась бы в твой разум. Возможно. - Снова жесткий оскал зубов. - Прямо сейчас Лимбрет заполняет весь ее разум и чувства. То, что она чувствовала к тебе в прошлом, скрыто, стерто другим присутствием. Ты понимаешь, о чем я тебе говорю?

- Думаю, понимаю. Я думаю, ты очень вежливо говоришь, что Ки никогда даже не упоминала моего имени. - “Я больше никогда не скажу, что брурджанцы лишены вежливости”, - печально подумал он.

- Черт возьми, кто вообще из нас слушал? Мы обе были полны Лимбретами, разговаривая только с ними, хотя нам казалось, что мы разговариваем друг с другом. Я не помню и половины того, что я сказала, не говоря уже о том, что лепетала ромни. Когда Лимбрет заполнил меня, все остальное было просто фоном. Мне было хорошо. Всему внутри меня было хорошо. Когда я думала о вещах, которые мне нравились в прошлом, например, о Черном, я была благодарна Лимбретам за то, что они просветили меня относительно природы любви и того, что я должна позволить ему идти своим путем, если я действительно люблю его. И я должна отправиться к Лимбретам, чтобы стать полноценной и обрести покой. Ты улавливаешь суть? Но я поверила в это тогда, и Ки все еще полна этого. Это больше похоже на то дерьмо, как думаете и чувствуете вы, люди. Смотри, Вандиен, она ушла от тебя. Ты это знаешь. Ты знаешь, что она делает. Она все дальше от тебя. Ты знаешь, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы она была с тобой. Так что ты знаешь, что делать. Иди и забери ее. Все намного проще без дерьма типа “Я думаю” и “я чувствую”.

- Но как насчет того, чего она хочет? Предполагается, что меня вообще не должно волновать то, чего она желает?

- Черт возьми, нет. Ки сама справится. Когда мы найдем ее, ты можешь сказать: “Я хочу, чтобы ты пошла со мной”. Если она скажет “нет”, ты можешь сразиться с ней. Кто победит, тот и победит. Все просто.

- Должно быть, приятно быть брурджанцем.

Странный взгляд, а затем снова сверкание зубов.

- Приятно быть кем угодно, когда ты им являешься, вместо того, чтобы думать об этом. Послушай, у нас нет на это времени. Нужна какая-нибудь помощь с упряжью?

Вандиен выпрямился и пробежался глазами по лошадям.

- По-моему, все в порядке.

- Конечно, все в порядке, если ты не планируешь никуда ехать.

Вандиен выглянул из-за борта фургона; колеса еще глубже погрузились в грязь. Он оценил это опытным взглядом.

- Выглядит плохо, но серые еще справятся. Это будет медленно, но они это сделают.

- Через это? - скептически спросила Холлика, указывая на дорогу.

- Думаю, да, и я хочу попробовать. Я тащил этот фургон по холмам и похуже этого.

- Да? И я прорывалась сквозь формирования, которые оказывали большее сопротивление, чем это. Но я сомневаюсь, что даже вместе мы сможем сделать и то, и другое одновременно. Посмотри на них.

Вандиен проследил за ее взглядом. Сначала темнота сбила его с толку; он уловил движение света, такого слабого, что это показалось обманом его усталых глаз. Он прищурился, а затем разглядел их по сиянию волос и блеску глаз; группа фермеров с какими-то длинными инструментами за плечами.

- Должно быть, это сборщики урожая, переходящие с фермы на ферму.

- Нет, - голос Холлики был ровным. - Я подъехала прямо к ним, выкрикивая приветствия, на которые они не отвечали. Но как только я оказалась в пределах досягаемости, они начали размахивать этими прутьями. Ты хочешь проехать на повозке по грязному холму через это?

Взгляд Вандиена переместился с фермеров на свои колеса. Боль коснулась его сердца. Он посмотрел вниз: грязь уже достигла ступиц. Никакая грязь не могла так быстро затопить фургон! Но это произошло. Если бы у него были рычаги, щетка и много времени, он мог бы вытащить его; но у него ничего не было.

- Я не могу оставить фургон, - упрямо сказал он.

- Почему? Твоя задница приросла к сиденью? Эти фермеры двигаются быстрее, чем ты можешь ожидать. Либо ты покидаешь фургон, либо свое тело. Черт возьми, нам повезет, если мы протащим лошадей. - Говоря это, она спешилась и начала освобождать упряжку от фургона. Вандиен наблюдал за ней, сжимая и разжимая кулаки. Цвета ярко раскрашенного фургона были тусклыми под этим небом, и он выглядел неуклюжим, неуютным, неуместным. Но это неуклюжее неудобное сооружение каким-то образом стало его домом; слишком много всего произошло внутри этого крошечного домика, чтобы он мог оставить фургон здесь. Но он должен был оставить его, и это знание терзало и царапало его. Затем он стиснул зубы, сделал вдох и расслабился. Он молча повернулся и вошел в кабинку, и когда он оглядел ее тесный домашний уют, боль снова попыталась охватить его, но он проигнорировал это. Его рапира. Было что взять, и еда для них обоих, и бурдюк с водой, и комплект одежды для Ки. Он решительно игнорировал безделушки из их совместной жизни. Практичность сделала багаж легким. К тому, что у него было, он добавил один мешок с зерном из задней части фургона и взвалил все это на подозрительного Сигурда. Холлика сделала поводок для Сигурда и укоротила длинные поводья на уздечке Сигмунда. Когда он вскарабкался на спину Сигмунда, Холлика неодобрительно кивнула.

- По крайней мере, ты быстро учишься.

Фигуры приближающихся фермеров больше не были скрыты сумерками. Вандиен насчитал восьмерых, мужчин и женщин, которые решительно шагали вперед. Их лица были спокойны, глаза устремлены прямо перед собой. Они не окликали Холлику и Вандиена и не разговаривали друг с другом. Они шли молча, как во сне.

- Они не выглядят слишком грозными, - тихо проворчал Вандиен. В нем начал закипать гнев; неужели брурджанка обманом заставила его бросить фургон Ки?

- Следуй за мной, - прорычала она. Она наклонилась в седле, и вороной внезапно перешел в галоп. Она поскакала прямо к ним. Сильный стук каблуков заставил Сигмунда перейти на тяжелый галоп, недовольный Сигурд плелся позади. Воительница неуклонно удалялась от них.

А фермеры все приближались и приближались по дороге. Вандиен пристально смотрел на них, вцепившись в своего скакуна. Они подняли свои прутья. Но они не разбежались и даже не заняли оборонительную позицию. Свет битвы не изменил их глаз или лиц. Не было криков ярости или вызова. Сбившись в группу, они шагали по дороге навстречу мчащейся лошади.

- Дорогу! - взревела Холлика, но они только замахали палками. Затем она оказалась среди них, и Вандиена затошнило. Лошадь прорвалась, безмолвные тела разлетелись в стороны, хотя он услышал несколько ударов палки по всаднику. Две фигуры распростерлись на дороге, но криков не последовало. Стоявшие на мгновение растерялись и начали смыкать ряды. Вандиен был слишком далеко позади Холлики; теперь они были готовы встретить его с холодными глазами. Сигмунд вскинул голову и попытался объехать эту человеческую баррикаду. Прут с размаху опустился на плечо Вандиена; он вцепился в гриву Сигмунда, понимая, что единственной мишенью был он, а не лошадь. Еще один удар пришелся ему в бедро, отчего нога онемела до колена. Фермеры окружили его. Затем Черный и Холлика внезапно прорвались сквозь толпу.

- Скачи дальше, глупец! - закричала она ему. У него возникло мимолетное впечатление летящих алых копыт, валящих фермеров. Затем Сигмунд взял инициативу на себя, прыгнув в образовавшуюся брешь, которую она расчистила, и устремился вперед вместе с Вандиеном; Сигурд теснился позади. Он и серые вырвались вперед и помчались по черной мокрой дороге.

Он услышал стук копыт Черного, когда Холлика догнала его. Вандиен оглянулся на нее, но продолжал крепко сжимать развевающуюся серую гриву. Тяжелый галоп зверя под ним громом отдавался в его ушах. Он мало что знал о выражении лица брурджанцев, но ему показалось, что она выглядела мрачной и больной. Когда они преодолели первый длинный подъем, она притормозила Черного. Серые без сигнала от Вандиена сбавили скорость, чтобы соответствовать ему. Холлика сохраняла быстрый темп. Как только Вандиен открыл рот, чтобы заговорить, она повернулась к нему.

- Они не пойдут за нами, - мрачно сказала она. Он закрыл рот.

Дорога продолжалась. Сначала они ехали по обочине, пока и без того мокрые мхи и травы не превратились в болото. Земли по обе стороны от них, когда они с трудом взбирались по склонам холмов, были дикими; дорога и ее обочины теперь превратились в болота вплоть до кустарника, который колол лошадей, когда они пытались проехать через него.

- Ки никогда бы не смогла пройти этим путем, - утверждал Вандиен, на что Холлика ответила:

- Она должна была.

Так они шли и шли, пока, наконец, невероятно, они не достигли вершины последнего холма и не посмотрели вниз, в серую долину, полную теней. Тело Вандиена подсказало ему, что наступила глубокая ночь.

В молчаливом согласии они остановились, глядя вниз на долину, полную сумерек перед ними. Дорога отсюда была прямой, все еще покрытой грязью, правда, но неумолимо прямой. Она пересекала леса и пастбища, поля и луга, то заметные, то скрытые, пока, наконец, не пересеклась с далекой черной лентой другой дороги. И украшал этот участок дороги мост. Нет, не тот мост, которым он так восхищался, когда увидел его в первый раз. Тогда с этой дорогой не пересекалась никакая дорога; он был уверен в этом.

- Но теперь это происходит, - вслух заметила Холлика. - Лимбреты.

Она подтолкнула своего вороного, и они начали спуск, конь поджимал под себя круп, наполовину шагая, наполовину скользя. Вандиен позволил образоваться промежутку между ними, а затем спустил серых. Совсем недолго дорога была крутой, затем она переходила в более пологий склон пастбища на склоне холма, где паслись какие-то крошечные копытные зверьки, которые с грохотом убегали в деревья при их приближении. Дальняя дорога и мост снова были скрыты от них за ближайшим барьером из кустарника и деревьев, заросли ежевики подступали все ближе к дороге. Вода переливалась через край грязной тропинки, и копыта лошадей скользили и хлюпали в ней. Еще немного, и деревья начали изгибаться над ручьем, по которому теперь шли лошади. Если Холлика и заметила перемену или сочла ее тревожной, она ничего не сказала. Вандиен тоже не соизволил заговорить. Она была права. Иногда проще было просто делать, не беспокоясь о том, что будет дальше.

Деревья поредели, а затем расступились. С легким уколом беспокойства Вандиен понял, что ручей ведет их теперь через возделанные поля. Блестящие красные плоды свисали блестящими шариками с лоз. Сигурд жадно хватался за листву и недовольно фыркал, когда Вандиен подталкивал его дальше. Серые были подавлены и двигались тяжелыми шагами, опустив головы. Даже Холлика сутулилась в своем нелепом седле. Вандиену становилось все труднее держать глаза открытыми. Тяжелая походка Сигмунда мягко укачивала его, и он покачивался вместе с ним. Рывком он снова поднял голову. Протерев глаза и оглядевшись, он попытался прийти в себя. Вдали, за рядами посевов, виднелся темный холмик - фермерский домик. Он стал смотреть на него и на толпящихся вокруг людей.

- Холлика! - тихо позвал он.

Она натянула поводья своего вороного и отступила назад, чтобы поравняться с ним.

- Не обращай на них внимания, - приказала она резким шепотом.

- Они пялятся на нас.

- Они выглядят одновременно и довольно сердитыми, и не такими уж злыми, не так ли? Не обращай на них внимания. Пятеро непонятных незваных гостей, должно быть, необычное зрелище. Не накликай неприятностей раньше времени. Продолжай ехать.

Ее вороной снова обогнал его, и Вандиен, теперь насторожившийся, подогнал измотанного Сигмунда. Он попытался взглянуть на домик и собравшихся там сияющих людей, не поворачивая головы. Их была целая группа, их волосы светились в мягких сумерках, и в каждой руке было по длинной палке. Его желудок перевернулся. Он не мог выбросить из головы безмолвные распростертые фигуры, которые они оставили на дороге; он больше не хотел этого. Черный поколебался, а затем неуклюже спустился в овраг. Вандиен подвел Сигмунда к краю и стал ждать. Холлика легко сидела на спине своего коня, двигаясь как часть его, покачиваясь вместе с ним, когда он расставлял копыта и взбирался на другую сторону. Они вернулись на прежнюю дорогу, и та была твердой под копытами коня.

Вандиен подтолкнул Сигмунда вперед, и тягловая лошадь покатилась вниз, как оползень. Он едва успел съехать в кювет, как Сигурд свалился за ними; затем, еще раз покачнувшись, они все выбрались на дорогу. Вандиен оглянулся на дорогу, которой они пришли: проход, который они проделали через посевы, был виден прямо за ними. Он украдкой взглянул на хижину фермера. Толпа разошлась. Вандиен обернулся, пытаясь разглядеть их.

- Они вернулись внутрь, - сообщила ему Холлика. Ее глаза покраснели, лицо осунулось от усталости. Для брурджанки она была гротескно изможденной; это придавало ее лицу человеческий вид.

Ей нужны еда и отдых, - подумал Вандиен. Ее выносливость на пределе. Того количества, которое она съела, когда у них был фургон, ей хватило бы на день или около того, но не на много. Он молча потянулся за пакетом с едой. Он разложил для нее сушеную рыбу, которую она молча взяла, и горсть сушеных фруктов для себя. Ему бы понравилась рыба, но и фрукты подкрепили бы его, в то время как для Холлики это ничего не дало бы. Он чувствовал на себе ее взгляд, когда сворачивал и снова завязывал пакет.

- У нас достаточно еды, чтобы продержаться, - сказал он ей с большей уверенностью, чем чувствовал. Она медленно кивнула и отправила в рот целую палочку рыбы. Ее челюсти дернулись четыре раза, и она сглотнула. Ее темные глаза внезапно вспыхнули и устремились на него, как таран.

- Прекрати смотреть на меня так, будто хочешь позаботиться обо мне, - прорычала она. - Меня от этого тошнит больше, чем от этой рыбы. Не надо есть ничего после того, как кровь свернулась.

- Я запомню это, - кротко сказал ей Вандиен и был вознагражден свирепой ухмылкой.

- На мост, - сказала она ему и легонько стукнула коленом своего черного.

Кожа Ки была холодной под его руками, когда он спускал ее со спины Сигурда.

- Ки? - спросил он, глядя в ее вытаращенные глаза, но они были устремлены куда-то мимо него. Она была на ногах и стояла, но когда он лишил ее опоры, ее тело медленно обмякло. Поймав ее, он оттащил ее от лошадей и опустил на землю.

Вандиен покачал головой, глядя на нее, растирая ее ледяные руки и ноги, и еще раз взглянул туда, где дорога разматывалась, как темная лента. Он не хотел, чтобы Холлика проскакала мимо его укрытия в темноте. Он льстил себе, что удачно выбрал эту рощу деревьев. Их серебристые стволы скрывали серые шкуры лошадей. На данный момент они были здесь в безопасности.

Он снова склонился над Ки, протягивая ей свободную одежду, которую взял с собой из фургона.

- Ну ладно. Давай оденем тебя в это и согреем, - она по-прежнему не отвечала. Ее открытые глаза смотрели мимо него в вечно темное небо. Он вздохнул, думая о жестоком ударе, который нанесла ей Холлика. Она была не в себе или слишком зла, чтобы говорить? Но ее тело обмякло под его прикосновениями, и она не сопротивлялась, когда он закутывал ее в одеяние; еще труднее было надевать чулки и мягкие низкие сапоги на ноги, которые были такими же обмякшими. Одетая, она немного больше походила на ту Ки, которую он знал, хотя свободное одеяние подчеркивало ее истощенное состояние.

- Как насчет того, чтобы поесть что-нибудь? - ответа не последовало. Он все равно подошел к сумке с едой, достал сушеные фрукты и черствый дорожный хлеб. Она не пошевелилась, когда он положил это перед ней, но когда он раздраженно помахал хлебом у нее перед носом, она отвернулась с возгласом отвращения.

- Ну, по крайней мере, ты вспомнила, как разговаривать, - кисло прокомментировал он. Он придвинулся к ней поближе. - Как твоя голова?

- Зачем ты привел меня сюда? - спросила она низким и свирепым голосом.

- Я забираю тебя обратно к Вратам. В наш собственный мир, которому мы принадлежим, чтобы Джейс и Чесс могли вернуться туда, где им место.

- Теперь это мой мир, - в ее голосе слышалась сдерживаемая ярость. - Здесь мое место. У меня здесь есть задача, которую нужно выполнить, творение, которое я должна раскрыть. В этом мире я могу придать смысл своему существованию. У меня нет желания возвращаться.

- Полагаю, сейчас нет. - Вандиен старался говорить рассудительно. - Сейчас ты не в себе; ты все еще находишься под властью Лимбрета. После некоторого времени без их воды и с нормальной пищей ты придешь в себя.

- Ты хочешь сказать, что я вернусь на твой уровень. - Ки села, запустив костлявые руки в растрепанные волосы. Она с шипением выдохнула. - Посмотри на меня. Ты уже вернул меня к гневу, одной из самых низменных эмоций человеческой расы. Я сумела освободиться от него, Вандиен, до того, как ты вернулся. Зачем тебе понадобилось все портить? Разве ты не видишь? У тебя было свое место в моей жизни, и ты прекрасно его заполнил. Я благодарна тебе за все, чем ты был для меня, и за все, что мы разделили. Но это время прошло, и я ушла дальше тебя. Не принимай это близко к сердцу; сейчас я ценю тебя, как никогда раньше. Я оглянулась на каждое воспоминание, которое у меня осталось о тебе, на каждый момент, который мы когда-либо разделяли, и из каждого я извлекла золото и оставила мусор позади. Я очистила твое прикосновение к моей жизни. Теперь ты хочешь вернуться, чтобы снова все испачкать. Я умоляю тебя не делать этого. Оставь меня и иди дальше, позволь мне вернуться к моей работе и сохранить о тебе то, что было хорошим.

Вандиен хранил молчание, слушая ее страстную мольбу. Теперь он заставил свои стиснутые руки разжаться. Он встал и отступил, чтобы дать ей пространство. Практичный голос внутри него заверял его, что это говорит Лимбрет, а не Ки. Она была отравлена их водой, одурманена их видениями. Но этот маленький демон неуверенности, который спит в самом любимом из мужчин, пустил отравленный дротик. Она покончила с ним. Она взяла от него все, что он мог предложить ей, и теперь она унесет это с собой. Что он мог предложить такого, что могло бы соперничать с видением Лимбретов? Он тяжело вздохнул и направился к лошадям, чтобы донимать их тщательным осмотром копыт. Он переваривал свой горький выбор. Он мог связать ее, как животное, и держать рядом с собой. Ему было бы стыдно так обращаться с собакой. Он мог бы умолять ее пойти с ним. Он мог бы отпустить ее.

- У тебя есть моя любовь, Вандиен, - сказала она его сгорбленным плечам. - Я оставляю ее тебе. Тебе не нужно, чтобы я всегда была рядом, чтобы обладать ею. Мы заботились друг о друге. Но я не виноградная лоза, чтобы обвивать свою жизнь вокруг такой прочной колонны, как ты. Скорее, мы были как два сильных дерева, которые росли бок о бок, но в конечном итоге должны были разойтись друг от друга. Ты же не хочешь, чтобы я была в твоей тени, низкорослая и уродливая, правда? Отпусти меня.

- Я не держу тебя. - Слова медленно вырывались из него, как оторванные куски плоти. Он скрестил руки на груди и крепко обнял себя, но в этом одиноком объятии не было утешения. Теплые насыщенные ароматы леса расцветали вокруг него, когда он выдыхал так же спокойно, как спящий ребенок. Лошади удовлетворенно щипали короткую траву, растущую из мха. Никакой ветер не потревожил ни единого листика; покой гулял по ночи в бархатных тапочках. Вандиен чувствовал себя зияющей красной раной в тихой ночи, наблюдая, как Ки с трудом поднимается. Она была такой болезненно худой, так ослабела после голодания. Тщетно твердил он себе, что это вода, колдовство Лимбретов привело их к этому расставанию. Но он не мог до конца в это поверить. Они всего лишь привели Ки к более раннему осознанию истины, которую он всегда втайне знал, что он нуждался в ней больше, чем она в нем; что такого способного и сильного человека ждут вещи, которые не под силу разделить безрассудному бродяге вроде него. В тысяче кошмаров он стоял у дороги и кричал ей вслед, когда ее фургон исчезал из виду. Теперь она уходила, ее фургон был потерян для них обоих, а он не звал. Она шла нерешительно, как новорожденный олененок, переставляя ноги с осторожностью, порожденной слабостью. Ее платье было темным, как и волосы; в мгновение ока дорога скрыла ее из виду. Он отступил под прикрытие деревьев, внезапно осознав, что его предательские ноги почти последовали за ней. Отпусти ее, строго сказал он себе. В роще он опустился на землю, опустив темноволосую голову на колени. Он задавался вопросом, что ему делать дальше.

Сколько он так просидел, он не мог предположить. Он услышал стук копыт, приближающийся легкой поступью по черной дороге. Ему придется выйти из рощи и окликнуть ее, или она пройдет мимо него в темноте. Не то чтобы это имело большое значение. Он запоздало вспомнил, что у него вся еда, и для Холлики это имело значение. Он неохотно поднялся, но прежде чем он успел выйти на открытое место, серые заржали, обращаясь к Черному, и тот ответил. Вандиен услышал, как изменился стук его копыт, когда он сбавил скорость и свернул с твердой дороги на прочный дерн.

Конь и всадница выглядели плохо, а пахли еще хуже. До Вандиена доходили слухи о боевом мускусе брурджанцев, но он никогда раньше его не нюхал. Он решил, что это оружие, по крайней мере, такое же мощное, как ее меч. Он шагнул вперед, чтобы поймать поводья выдохшегося коня, но тот отлетел за пределы его досягаемости; Холлика резко отвела голову коня в сторону.

- Ты чертов дурак! - зарычала она на него.

- Я тоже рад тебя видеть.

Она даже не остановилась.

- Ты не глушишь морды своих лошадей; откуда ты знал, что это буду я? Потом ты встаешь перед боевым конем, только что пришедшим с битвы, и размахиваешь руками, как мишень; и наконец, ты, кажется, уронил это по дороге.

“Этим” оказалась Ки, небрежно висевшая позади брурджанки на ее коне и почти невидимая за ее телом.

- Что за черт? - в смятении воскликнул Вандиен. Он снова шагнул, чтобы снять ее с лошади, вовремя опомнился и отпрыгнул назад, уклоняясь от удара копыт Черного.

- Хватит его пугать! - прорычала брурджанка и спрыгнула с седла, как кошка с забора. Она повернулась и небрежно подошла к своему коню, который покорно стоял перед ней. Она отвязала Ки, бесцеремонно свалив ее на землю. Вандиен поспешил опуститься на колени рядом с ней.

- Она ранена?

- Не так сильно, как я, - он впервые заметил темную каплю на ее мускулистом предплечье. Мимолетный удар косой, решил он и снова поднялся, беспокоясь за них обеих.

- Пусть лежит. - Холлика прочитала его мысли. - Я ударила ее еще раз, и она упала. Она будет держаться. Во всяком случае, какое-то время она не встанет. Оторви рукав от своей рубашки, чтобы сделать повязку. - Она провела языком по своему огромному рту, а затем приложила губы к ране. Вандиен с трепетом наблюдал, как ее черный язык осторожно движется по длине пореза. Двумя рывками он освободил рукав от рубашки. Он начал рвать его на полосы.

- Ты мало говоришь, - заметила Холлика, закончив зализывать рану. - Не стоит благодарности, Холли, я уронил ее с вьючной лошади и ничего не заметил.

- Я не ронял ее с вьючной лошади. - Вандиен подошел и взял ее за руку. Он отрезал один конец своей длинной ленты, чтобы завязать ее крепко, но не слишком туго над раной. Нежным прикосновением он начал наматывать полоску длинной спиралью вниз по ее руке. Она не подавала признаков боли.

- Так как же ты ее потерял? - настаивала она.

- Ты спрашиваешь меня о том, о чем я думаю? - злобно спросил Вандиен.

- Нет. Я спрашиваю, что за глупость ты совершил, вот и все.

- Она не хотела оставаться со мной. Она хотела вернуться к Лимбретам. Я отпустил ее. - Слова прозвучали отрывисто, но он поборол желание потуже затянуть повязку на ране.

- Глупее, чем я думала. Я подумала, что ты задремал и позволил ей уйти. Разве ты не хочешь ее после всех неприятностей, в которые мы попали?

- Да. Нет. Черт возьми, отвали от меня! Я не хочу ее, если она не хочет быть со мной.

- Теперь он решает это. Замечательно. Остерегайся “если”, человек. Они размывают твою цель и портят твой пыл. Обдумай свое решение без “если”. Ты хочешь ее. Она у тебя есть. Сохрани ее после этого.

- Тебе легко говорить. Тебе на нее наплевать. Ты не будешь задаваться вопросом, правильно ли это для нее, хорошо ли для нее.

- Я бы почерпнула больше смысла из разговора с Черным. Посмотри на нее, дурак! Похоже, что Лимбреты идут ей на пользу?

- Есть и другие вещи, помимо того, что ты жив и здоров, - начал Вандиен тихим голосом, но брурджанка оборвал его взрывом смеха.

- Назови хоть одну стоящую вещь, которую ты можешь получить, не будучи живым и здоровым, - потребовала она.

- Она хочет оставить след в этом мире, памятник своей кончине.

- Что-то вроде кучи навоза на дороге. - Холлика одарила его своей брурджанской оскаленной улыбкой. - Ты забавный, человек. С тех пор, как мы встретились, я смеялась больше, чем за все годы. Иди сюда, Черный.

Конь развернулся и вышел на ее зов. Вандиен с любопытством наблюдал за ней, затем увидел, как она прижалась ртом к его ранам, очищая их языком.

- Вкусно? - спросил он ее так грубо, как только мог, и получил от нее еще один взрыв смеха.

Он склонился над Ки, впервые увидев, что брурджанка связала ее по рукам и ногам. Возможно, подчинение Ки было не таким быстрым и легким, как она утверждала. Ее прощальные слова все еще звучали в его голове. Отпустить ее однажды было достаточно тяжело; почему он должен столкнуться с этим дважды? “Но я давным-давно пообещал тебе никогда не просить у тебя ничего такого, чего ты не была бы готова дать. Если ты больше не желаешь быть мне другом, как я могу заставить тебя? Я не думаю, что ты делаешь то, что лучше для тебя; но я не имею права решать это за тебя”. Он потянулся, чтобы развязать ремни из сыромятной кожи, которыми она была связана.

Короткий нож Холлики внезапно вонзился в дерн рядом с ним.

- Спасибо, - пробормотал он и потянулся за ним, чтобы разрезать путы, но…

- Руки прочь от нее, Вандиен. Следующий удар ножом не будет предупреждением.

- Ты не понимаешь, Холлика. Я не хочу, чтобы она была такой.

- Возможно, и нет. Но я хочу. Я поймала ее, я связала ее, и это делает ее моей. У тебя был шанс заполучить ее. Ты отпустил ее, зная, что она возвращается к своей смерти. Так что теперь она моя, и ты будешь держать свои руки подальше от нее.

Темные глаза Вандиена сверкнули, когда он пригвоздил ее взглядом.

- Ты действительно думаешь, что я буду сидеть сложа руки? - спросил он холодным голосом.

- Как будто имеет значение, что ты сделаешь! - рассмеялась она. - Я же говорила тебе, человек. И я скажу тебе это только один раз. Посмотри на меня. Как ты думаешь, ты сможешь победить меня, если мы сразимся за нее? Я расскажу тебе о старом брурджанском обычае. Убивай своих пленников, прежде чем позволишь их спасти. Если бы я верила, что у тебя есть хоть какой-то шанс освободить ее, этот нож был бы в ней. А теперь убери руки и возвращайся к своим делам.

Вандиен оставался неподвижным, обдумывая ситуацию. Он не мог сравниться с брурджанкой, даже такой ослабленной, как Холлика, если только не сможет одолеть ее хитростью. Ки была не в том положении, чтобы встать на его сторону против нее. Он сердито посмотрел на Холлику, требовательно спрашивая:

- Почему?

Она сунула руку под броню, чтобы почесаться.

- Потому что я так хочу. Меня не устраивает, что она возвращается к Лимбретам. Может быть, я отношусь к ним враждебно за то, что они сочли меня недостойной их доверия и бросили умирать на дороге. Может быть, я думаю, что по ту сторону Врат продам ее за хорошую цену. Может быть, я думаю, что чем-то обязана ей. Или тебе. Но, может быть, я делаю это назло тебе. Помнишь, что я говорила тебе раньше, Вандиен? Тебе не обязательно знать, что я думаю или чувствую. Только то, что я делаю. И я оставляю ее связанной, и я забираю ее с собой. Принеси мне немного еды, хорошо? Если бы те фермеры уже не пустили Блэку кровь, я бы сама снова воспользовалась им.

- Еда в мешке. Возьми ее сама, - прорычал Вандиен.

Она подошла, чтобы вытащить свой нож из дерна. Она нависла над ним, а затем с лающим смехом отвесила ему подзатыльник, от которого он растянулся на земле. Он все еще приходил в себя, когда она достала еду из сумки.

- Вандиен, - приветливо позвала она через плечо, - возможно, ты еще чего-то стоишь. По крайней мере, ты хорошо рычишь, даже когда знаешь, что побежден. Хочешь чего-нибудь поесть?

- Я все еще грызу свою гордость, спасибо, - пробормотал он, поднимаясь, чтобы отряхнуть ошметки мха со своей одежды.

- Тебе все равно есть поздно, - спокойно заметила Холлика. - Нам пора ехать дальше. Я загружаю ее обратно на мерзкую серую лошадь. Если мы встретим еще фермеров, я не хочу, чтобы она мешала мне. Ты по-прежнему будешь вести ее лошадь, но не бери в голову никаких глупых идей.

- Были ли у меня когда-нибудь другие? - с горечью спросил Вандиен и двинулся, чтобы помочь погрузить Ки. Она была слишком легкой в его руках. Он устроил ее так удобно, как только мог, но она по-прежнему выглядела хрупкой, как цветок, на который он наступил. Пока он закреплял ее на месте, начался дождь. Не было никаких предупреждений; он опустился как занавес, холодный, мокрый, неумолимый.

За то время, пока он добирался до спины Сигмунда, конь уже промок насквозь. Он не хотел выходить из укрытия в роще, но Вандиен настаивал на своем. Холлика и Черный казались перед ним черными тенями. Дорога снова принадлежала им, и, насколько Вандиен мог видеть под проливным дождем, погони не было.

Падающие капли заглушали все остальные звуки. Его волосы промокли насквозь, а затем по лицу потекли ручейки воды. Его усы были похожи на влажную тряпку, прижатую ко рту. Он потряс головой, чтобы стряхнуть щекочущие капли, но вода прилипла, как масло. Он смирился с этим и устремил взгляд на спину Холлики, которая брела мимо лугов, болот и полей. По крайней мере, выглядело так, что ей так же неуютно, как и ему. Везде, где виднелся ее мех, с него капали капли. Ее промокший гребень свисал набок, портя ее воинственный вид.

- Вандиен! - Протяжный воющий крик прорезался сквозь шум дождя и донесся до него. Вандиен, в свою очередь, окликнул Холлику и натянул поводья своего коня. Сигмунд был рад отдыху. Дорога, когда-то такая ровная и твердая, теперь снова размягчилась, превратившись в вязкую жижу, которая цеплялась за копыта, когда не скользила под ними. Вандиен дрожал, дождь стекал по его обнаженной руке с одной стороны и промочил рукав с другой. Он не мог припомнить более ужасной ночи.

- Ки проснулась, - сказал он брурджанке, когда ее черный конь осторожно возвращался к нему. - С твоего милостивого разрешения, я перережу путы на ее лодыжках, чтобы она могла ехать прямо.

- Нет, - голос Холлики был ровным. - Я знаю, что говорю. Она нашла бы способ повернуть этого зверя и пришпорить его. В конце концов, это ее лошадь, и она привыкла подчиняться командам ее голоса. Нет, и так неплохо.

Глядя на ее мрачное лицо, Вандиен почувствовал, как в нем медленно разгорается гнев. Он снова перевел взгляд на капли дождя, стекающие с копны волос Ки.

- Посмотри на нее, - сказал он категорично, - ты убьешь ее. Кто знает, когда она ела в последний раз?

- Нет. Она крепче, чем кажется. Даже я знаю это, несмотря на то, что знаю ее совсем недолго. Последний раз она ела до того, как я встретила ее на берегу реки; готова поспорить на это. И с тех пор она пьет только воду Лимбрета. Но об этом не беспокойся. Ромни может вечно питаться глотком воды и обглоданной костью. Мне ли не знать, я их достаточно изловила. С ней все будет в порядке. Ты думаешь, что пытаешься помочь другу, но ты всего лишь танцуешь под дудку Лимбретов. Она принадлежит им. Они владеют всеми ее мыслями; она не заботится о собственном благополучии или комфорте. Поэтому мы тоже не будем. Пусть она едет брюхом вниз; нам так спокойнее.

- Послушай меня! - выдохнула Ки, отбрасывая в сторону пряди волос. Она задыхалась от усилий говорить, лежа лицом вниз на спине Сигурда. - У меня есть слова для тебя.

- Скажи их, - коротко приказала Холлика и взглядом заставила Вандиена замолчать.

- Лимбреты говорят со мной, а через меня с вами. Они просят меня донести до вас их волю, какими бы непросвещенными вы ни были. - Ки сделала паузу, и Холлика закатила глаза, услышав драматическую формулировку. Но Вандиен наклонился ближе, нахмурив брови, потому что голос, который заговорил, был странно непохож на голос Ки, как будто кто-то другой говорил ее устами. Хотя, быстро сообразил он, он не часто разговаривал с ней, когда ее перекидывали через лошадь, как мешок с зерном.

- Лимбреты решили даровать вам свою милость. Это огорчает их, потому что вы оба отказываетесь от милости и знаний, которые они предлагают, и от шанса добиться в своей жизни большего, чем просто время на еду, рутину и сон.

- Они отказались от сражений. - Холлика ухмыльнулась Вандиену.

Ки перевела дыхание.

- Вы можете идти. Они очень облегчат вам возвращение к Вратам. Если вы освободите меня, я вернусь к ним и закончу начатое нами дело. Они не желают мешать вам в достижении ваших мелких целей; все, о чем они просят, - это возвращения их преданного слуги, чтобы она могла завершить задачу, которую поставила перед собой.

- А если мы этого не сделаем? Что, если одна из наших мелких целей - забрать ее с собой к Вратам?

- Тогда вы потерпите неудачу. Вы думаете, дорога сейчас плохая? Бросьте им вызов и посмотрите, во что она превратится. Народ этой земли восстанет против вас в количестве, которое вы не сможете игнорировать, и дорога забудет путь к Вратам и приведет вас только к вашей гибели. И меня тоже. Итак, вы видите, что не можете спасти меня, какую бы цель вы ни преследовали. Лучше освободить меня сейчас и беспрепятственно пройти к Вратам, чем упрямо следовать по пути, который ведет ко всем нашим смертям.

Холлика весело фыркнула.

- Прекрасная логика. Мы должны освободить тебя и идти своей дорогой, чтобы все получили то, что хотим. Единственное, о чем они не упоминают, так это о том, что тебе предстоит бежать обратно навстречу собственной смерти от их рук. Итак, нам все равно, умрешь ли ты, выполняя приказ Лимбрета, или насаженная на посох фермера. Вандиен. Передай мне воду.

Он отстегнул бурдюк от того места, где он был прикреплен к спине Сигурда. Холлика взяла у него воду и соскользнула с лошади, ее сапоги глубоко увязли в грязи.

- Пей или утонешь, - сказала она Ки. Когда Вандиен открыл рот, чтобы возразить, Холлика смерила его злобным взглядом. - Если ты слезешь с лошади, я сломаю ей шею. Это не хуже, чем та грязь, которую ты влил в меня. Где тогда были твои чувствительность и милосердие? Отвернись, если нужно.

Но он не смог. Брурджанка придвинулась вплотную к Ки, зажала ее голову под неудобным углом в сгибе руки и всунула горлышко бурдюка ей в зубы. Она зажала нос Ки и сжала бурдюк с водой. Ки задыхалась и отфыркивалась, как могла, захлебываясь, а затем проглотила воду, чтобы расчистить путь воздуху в легкие. Но перед воздухом последовала еще одна струя воды, и большая ее часть ушла вниз. Холлика отпустила ее. Ки задыхалась и сильно чихала.

- Жаль, что мы не можем таким же образом запихивать в нее еду, - спокойно заметила Холлика. - Это может привести ее в чувство. Но у нас нет времени останавливаться, и нет ни сухих дров, ни горшка, чтобы ты мог сварить еще одну свою отвратительную кашу. Чем дольше мы здесь стоим, тем больше времени у них будет на выполнение своих угроз. Пойдем.

- Врата не могут быть далеко, - с несчастным видом согласился Вандиен, глядя на Ки. Ее глаза были закрыты, и с лица стекали капли дождя. - Я помню, что всю дорогу от Врат до моста я бежал пешком. Мы уже прилично проскакали от моста. Я думаю, Лимбреты знают, что мы почти вне их досягаемости, и пытаются блефом выманить у нас пленника.

- Вперед. - Холлика снова села в седло. Черный ковылял впереди них, Сигмунд пристроился за ним, и, дернув за повод, Сигурд последовал за ними по пятам. Вандиен старался сидеть так, чтобы не смещать вес, который сбил бы огромного коня с шага на опасно скользкой почве. Дождь бесконечно лил на них с потемневшего неба, и дорога превратилась в грязную тропу между деревьями. Напрасно Вандиен искал какой-нибудь признак благоухающих цветущих деревьев, которые изгибались дугой на его пути, когда он впервые проходил через Врата. Впереди была сплошная чернота, никаких признаков красной пасти Врат. Деревья, огораживавшие дорогу, теперь были черными, без листьев, с длинными острыми шипами, торчащими из их тянущихся ветвей. Тропинка была уже, чем помнилось Вандиену, и не очень хорошо утоптана. Посреди нее торчали корни, заставлявшие усталых лошадей спотыкаться. Дважды их путь пересекали быстрые ручьи. Они проделали в тропе глубокие выбоины, так что крупные лошади проваливались в них, а затем неуклюже поднимались снова, их широкие копыта скользили и хлюпали на плохой почве. Они ехали все дальше и дальше. Тропа превратилась в колею, а потом и вовсе сошла на нет. Вскоре лошади уже продирались сквозь лианы, которые вились поперек их пути от дерева к дереву. Будь Вандиен проклят, если знал, по каким признакам шла Холлика; не было даже звезд, которые указывали бы им направление. Они могли бы кружить бесконечно. Но черный конь впереди него продолжал идти, и Вандиен вел серых по его следу. Он не мог придумать ничего лучшего, хотя и знал, что они уже давно должны были добраться до Врат.

Они тащились все медленнее и медленнее. Сигурд наступал Сигмунду на пятки, и Вандиен услышал голос Ки. Как долго она говорила, он не знал, но она обращалась к нему. Ее тон был спокойным и рассудительным, слова взвешенными и колкими.

- … Тащил меня от одного своего порыва к другому. Никогда не позволял мне жить по-своему, не так ли? На Перевале Сестер ты отвратил от меня смерть, хотя я была готова принять и даже приветствовать этот конец. Но нет, всевидящий Вандиен решил, что тогда это было неправильно для меня. Ты приблизился ко мне, нарушив мою жизнь и распорядок дня, сделав меня более чем когда-либо чужой среди моего собственного народа. Ты со своими громкими и буйными манерами никогда не осознаешь, когда мужчине следует помолчать или когда серьезность более пристойна, чем бессердечный смех. Как часто твои глупые идеи тормозили меня, когда у меня была цель, к которой я должна была спешить? Ты с твоими прекрасными словами о дружбе и совместном времени; ты называешь это уважением к желаниям друг друга? Единственная причина, по которой я тебе нужна, это чтобы было кому играть роль матери для ребенка, которым ты все еще являешься. Кто-то, кто будет отвечать за твою глупость, смотреть в завтрашний день и принимать решения за тебя. В этом нет никакой заботы.

Вандиен сгорбился под ее словами и дождем. Они падали на него, размывая его. Серые тащились все медленнее; а он не мог отвести глаз от ее лица. Каждое слово холодно и четко отдавалось в его ушах, деморализуя, как дождь. Боль была почти гипнотической. Многое из того, что она говорила, он не мог отрицать. Он оцепенело впитывал оскорбления.

- Ты чертов дурак! Мне тоже надеть поводок на твою лошадь, чтобы мы все тащились, как шеренга слепых попрошаек? - Холлика столкнула своего коня с его лошадью и нанесла ему быстрый удар по ребрам, который не был ни мягким, ни шутливым. - Проснись! Я устала не меньше тебя, но мы должны двигаться дальше. Я оглянулась и даже не смогла разглядеть тебя в этой грязи. Ты хочешь заблудиться?

- Разве мы еще не пришли? - тупо спросил Вандиен. Холлика не ответила. Она услышала тихий монолог Ки и зачарованно слушала.

- Она немного пришла в себя, - сказала она, когда Ки сделал паузу, чтобы перевести дух. - Кажется немного резче и противнее, чем то, что Лимбрет мог бы внушить ей. К тому же это немного более личное. Когда ты в их руках, личные воспоминания расплываются, превращаясь в туман. Но она, кажется, достаточно хорошо помнит то время, когда вы были вместе. Фух! Каким ублюдком ты был по отношению к ней; удивляюсь, почему она держала тебя. Послушай, ты! - Последние слова были обращены к Ки мрачным тоном. - Заткнись на минутку и послушай меня. Ты надеялась, что он тебя отпустит, не так ли? Несколько таких ударов по гордости, и большинство мужчин отпустили бы тебя. Но у меня нет гордости, которой ты могла бы торговать, и я та, кто тебя держит. Передай это своим Лимбретам. И передай им это тоже. Я довольно тщательно все обдумала, проезжая через это дерьмо. Вот предложение. Они позволяют нам найти Врата, затем мы отпускаем тебя. Но если мы не найдем их чертовски быстро, я начну брать у тебя кровь. Я голодна, и мой контроль ускользает, когда я голодна - и от тебя тоже, если ты попытаешься вмешаться. Убери руку с эфеса рапиры. Теперь я возьму на себя ведущую веревку. Если ты не будешь внимательнее, единственное, что ты потеряешь, - это себя. Двигайся!

Вандиен этого не сделал. Его рука оставалась на рукояти, куда она легонько опустилась в начале угрозы Холлики. Он все еще сжимал поводья. Он обратил на нее глаза, которые были темнее окружающей их черноты.

- Не валяй дурака, Вандиен. Это единственный выход.

Вандиен сглотнул, но оставался тихим и неподвижным, ожидая, когда она сделает ход. Его сердце бешено колотилось, когда он пытался не думать о том, что шансы против него. Она была ближе к Ки, чем он. Ее нож окажется в ней прежде, чем он успеет пошевелиться, если только он не придумает способ первым обратить атаку на себя.

- Вандиен. - Голос Ки был таким же хриплым, как и раньше. - Пожалуйста. Не надо. Ты только убьешь нас обоих.

- И это имеет для тебя значение? Первая разумная вещь, которую мы от тебя услышали. Еще немного воды могло бы пойти тебе на пользу, если бы у нас было время. Но у нас его нет. И ты, с дождем, который попадает тебе в рот и впитывается в кожу. Попробуй пораскинуть мозгами. Послушай ее. Не будь глупым.

Хватка Вандиена на рапире усилилась. Он напряг зрение, пытаясь уловить каждое малейшее движение брурджанки. Но ночь была темной, падающий дождь приглушал более мягкие звуки ее движений, а ее конь беспокойно переступал с ноги на ногу. Когда ее крепкое предплечье хлестнуло его и сбросило с лошади, он запоздало осознал, что она направляла своего коня, отдавая негромкие команды каблуками. Он упал в шиповник и грязь, одновременно пытаясь подняться и выхватить оружие. Но лошадь Холлики уже была между ним и Ки, ее глаза злобно блестели.

- Ты уже сказала Лимбретам? - Холлика нажала на Ки, и когда ответа не последовало, она наклонилась, чтобы схватить ее за волосы. - Ты им сказала? - прорычала она, задирая ее голову так, чтобы та увидела обнаженный нож перед глазами.

- Да! - выдохнула Ки. - Мне не нужно им говорить. Они все слышат, они все знают.

Пока они разговаривали, Вандиен легко ступал, обходя ее коня. Но Холлика снова переключила свое внимание на него и с проклятием направила своего зверя на него. Он отступил, коварные заросли шиповника подставили ему подножку. Он тяжело упал на спину, сжимая перед собой рапиру. Лошадь приближалась, но внезапно раздался крик Ки:

- Врата! Врата!

Вандиен ждал смерти, дождь хлестал по нему, его рапира была маленьким жалом, которое только разъярило бы нависшего над ним коня. Но брурджанка сдержалась, услышав крик Ки. Она сердито посмотрела на Вандиена сверху вниз и снова перевела взгляд на Ки. Ки тряхнула головой, отбрасывая мокрые волосы с лица.

- Вон там! - крикнула она, мотнув головой в ту сторону.

- Будь я проклята. Они появились довольно быстро.

Врата были видны как красное сияние, пробивающееся сквозь деревья. Свет был тусклым, затемненно-красным, но в этом темном месте он сиял как маяк. Зубы Холлики внезапно сверкнули в угрожающей улыбке Вандиену.

- Вставай! - рассмеялась она. - Мы выбираемся отсюда.

- А как же я? - выдохнула Ки. - Отпусти меня. По крайней мере, дай мне сесть.

Холлика молча оценивающе смотрела на нее, пока вокруг них лил дождь.

- Отпусти ее, - наконец проворчала она Вандиену.

Он с трудом поднялся на ноги, все еще не спуская глаз с вороного коня, и двинулся к Ки. Вложив рапиру в ножны, он вытащил из-за пояса нож и разрезал путы на ее лодыжках. Он поставил ее на ноги, удерживая в вертикальном положении, пока она не смогла выдержать собственный вес. Она ухватилась за разорванное плечо его рубашки, чтобы сохранить равновесие.

- Воды? - тихо спросил он ее.

Она слегка покачала головой. Затем вздохнула и с сожалением кивнула.

- Дождя достаточно, чтобы дразнить. У меня так пересохло в горле, что я бы выпила что угодно. Кажется, что все мои ребра треснули.

- Скорее всего, все в синяках, - он схватил для нее бурдюк с водой и откупорил его. Холлика угрюмо сидела на лошади, наблюдая, как Ки отпивает, а затем делает большой глоток. Она резко сунула бурдук обратно в руки Вандиена. - На вкус как болотная жижа, - пожаловалась она, но ее голос был тверже.

Вандиен открыл рот, чтобы заговорить, но вмешалась Холлика.

- Посади ее обратно на лошадь, - она уже взяла повод Сигурда и играла с его концом. Вандиен подсадил Ки, но ей пришлось самой карабкаться на свое место среди сумок, привязанных к большой серой лошади. Когда все было улажено, Ки кивнула, и Вандиен подошел к Сигмунду.

- Я думаю, Ки чувствует себя…

- О, заткнись! - рявкнула Холлика. - То, что ты думаешь, и то, что она чувствует, ни к чему не имеет отношения. Врата там. Следуй за мной.

Они оказались дальше, чем ожидалось. Или, возможно, размышлял про себя Вандиен, они отступают перед нами по мере нашего продвижения. Эта фантазия ему не понравилась. Они следовали за светом, как котенок за веревочкой. Играл ли Лимбрет с ними, чтобы выиграть время для сбора большого отряда крестьян? Он не имел ни малейшего представления о том, как далеко простираются силы Лимбретов. Неужели они, как подозревала Холлика, наслали дождь, который промочил их, в надежде склонить их к повиновению? Дорога, безусловно, пала по их воле и по воле фермеров. Он низко пригнулся к шее Сигмунда, стараясь держаться подальше от низких ветвей, которые угрожали смести его. Теперь они вообще не шли по тропинке. Холлика вела их то в заросли, то из них; лошади спотыкались о корни и продирались сквозь низкий кустарник. Красный свет становился все больше, но его всегда загораживали стволы деревьев и ветви. Вандиен смотрел перед собой, пока не стал видеть его, даже когда моргал.

- Ты слышала меня, Рибеке. Они не хотят возвращаться сейчас. Ни один из них. Впрочем, ты не обязана мне верить. Ты можешь спросить их сама, если будешь осторожна, чтобы не утомить Джейс. Сейчас она болезненна. Мальчик пришел в себя. Он быстро учится. Ты бы видела, какое место он соорудил для себя в подвале. Помнишь, как ты месила для меня тесто? Ну, этот мальчик…

- Где Джейс? - мягко вмешалась Рибеке. Она была не в настроении выслушивать напоминания о прошлом, которое больше не было связано с ее настоящим, но Микл заметил тревожные морщинки, чуждые гладкости ее лица Заклинательницы Ветров. Какой бы изменившейся она ни была, он все еще мог прочесть усталость и напряжение, которые давили на нее.

- Сначала выпей чашечку чая, - смело предложил он. - Или глоток вина.

Рибеке чуть не откликнулась на заботу в его голосе. А почему бы и нет? За чашей вина за столом со стариком можно ненадолго забыть о Лимбретах, Вратах и равновесии миров. Нет. Время - это сила, которую можно захватить сейчас или отдать навсегда.

- Я не могу, Микл, - сказала она мягким, но очень мелодичным голосом. - На мгновение мы могли бы притвориться, но в конце концов мы оба пожалели бы об этом. Прошлого не вернуть. Позволь мне увидеть Джейс сейчас.

Последние слова были произнесены Заклинательницей Ветров тоном, не терпящим отказа. Плечи старика поникли. Он указал на дверь.

- Она внутри. Позволь мне сказать ей, что ты хочешь с ней поговорить.

Она смотрела, как за ним опускается дверная завеса, и гадала, что он ей скажет. Что его старый друг пришел навестить ее или что Заклинательница Ветров пришла расспросить ее? Имело ли это значение? Только когда она попала сюда, она почувствовала эти приступы сожаления о сделанном выборе и о том, кем она стала. Дреш никогда не заставлял ее сожалеть о своем решении, хотя иногда ей хотелось, чтобы он мог это понять. Но здесь? Она не хотела восхищения Микла всем, чего она достигла, не говоря уже о его благоговении перед ее способностями. Он был единственным, кто когда-либо вызывал у нее желание быть любимой, потому что она была Рибеке. Прийти сюда было ошибкой.

Он вернулся в одно мгновение, распахнул дверь и пригласил ее войти. Джейс, роскошно развалившаяся на широкой кровати Микла, напомнила Рибеке засушенный цветок. Цвет все еще был на месте, в волосах, глазах и коже, но она была истощена до бумажной сухости. Ее аристократическим рукам хватало сил только на то, чтобы вцепиться в край покрывала. Микл стоял над ней, укладывая ее обратно на очередную подушку. Глаза, которые она обратила к Рибеке, были тусклыми, неспособными чему-либо удивляться.

- Не задавай ей слишком много вопросов сейчас. Ты же видишь, в каком она состоянии: сил у нее едва ли больше, чем у утопшего котенка. Но она придет в себя; Микл позаботится об этом. - Он наклонил голову, обращаясь к Джейс в постели. - Это Заклинательница Ветров, о которой я тебе рассказывал, моя Рибеке. Теперь она хочет задать тебе несколько вопросов, и ты сделаешь все возможное, чтобы ответить. Но все, что тебе нужно сделать, это дать мне знать, когда ты устанешь, и мы остановимся. - Закончив взбивать подушки, он теперь суетливо разглаживал покрывало, аккуратно расправляя его на кровати, как будто это была скатерть, которую он разглаживал. После этого он пошел налить ей свежий стакан воды из кувшина, стоявшего на столике рядом с кроватью. При этом он украдкой взглянул на Рибеке, не сводя с нее глаз, когда осторожно ставил стакан так, чтобы больная могла до него дотянуться, и она спокойно посмотрела на него в ответ. Наконец он со вздохом выпрямился и встал перед ней. - Ну что, разве ты не собираешься спросить ее?

- Ты не собираешься уйти, чтобы мы могли поговорить наедине?

Микл ощетинился.

- Рибеке, кем бы ты ни была, это мой дом, и Джейс - моя гостья. Я не позволю, чтобы ее изводили и заставляли говорить “да”, когда ее ответ “нет”. Я знаю твой язык с незапамятных времен, и он не утратил своей силы. Даже когда она была нахальной маленькой мисс, она умела уговорить взять лучшие булочки с полки и положить себе в карман!

- Микл! - вмешалась Джейс, когда Рибеке впилась в него взглядом. - Если бы ты мог… - Она перевела дыхание, и он был весь внимание, когда склонился над ней. - Может быть, немного вина, чтобы промочить горло и помочь мне найти в себе силы говорить?

- Конечно. Конечно, моя дорогая. Это не займет и минуты. - Он ушел в такой спешке, что все команды Рибеке никогда бы не привели к этому. Обе женщины смотрели ему вслед с некоторой нежностью, затем Рибеке поспешно подошла и прислонилась к изножью кровати. Ее понимающий взгляд быстро оценил состояние Джейс.

- Микл сказал мне, что ты больше не хочешь проходить через Врата обратно на свою землю.

Джейс ответила медленно, часто останавливаясь, чтобы отдышаться.

- Это правда. Я знаю, что мы не можем вернуться. Не сейчас. Чесс. Тебе не понять. Ему больше не место там. Теперь он из этого мира, несмотря на то, что не выносит вашего света. Я не могу забрать его обратно. И я не могу уйти одна. Поэтому мы останемся.

Рибеке быстрым шагом прошлась по комнате.

- Не скажу, что согласна с твоими доводами. Мало что можно сделать с мальчиком такого возраста, чего нельзя было бы исправить, приложив немного заботы и времени. Ты говоришь так, словно сломалась игрушка, а не твой сын получил травму и нуждается в исцелении на своей собственной земле.

- Ты не понимаешь. - Джейс была непреклонна. - Теперь мы отравлены. Кто бы принес такие знания в незапятнанные дома? Мы - изгои, обреченные провести здесь свою жизнь и снова обрести покой только в смерти.

- Давай не будем драматизировать, - отрезала Рибеке. - Попробуй на мгновение подумать об этом. На карту поставлены другие. Ки, которая прошла через них, веря, что она нужна своему другу, именно об этом Чесс рассказал Миклу. И Вандиен, который прошел через них не только ради Ки, но и от твоего имени, чтобы попытаться проложить для тебя путь обратно. Пока ты снова не войдешь в свой мир, они не смогут вернуться в свой. Ты бы предала доверие Вандиена?

- Увидев нашу сторону, захочет ли он покинуть ее? Я думаю, что нет. Там он нашел бы утешение для грубых граней своего духа и научился бы лучшим путям. Я не причиню ему вреда, оставаясь здесь. Действительно, это может быть единственное хорошее, что из этого выйдет.

Рибеке прошлась еще по одному кругу, едва слыша слова Джейс. Ее разум сосредоточился на проблеме, рассматривая ее под другим углом.

- Ты видела этот мир. И ты говоришь о Лимбретах как человек, который много знает о них. Из всего, что ты видела в этом мире, что больше всего понравилось бы Лимбретам в качестве подарка? - Джейс молчала, застигнутая врасплох этой внезапной сменой темы. Ее лицо стало пустым. Затем ее глаза внезапно закатились, и она забилась в конвульсиях. Но как раз в тот момент, когда Рибеке бросилась к двери, чтобы позвать Майкла, ее глаза снова открылись. Они смотрели на Рибеке с пониманием, но казались на удивление неживыми.

- Наконец-то ты добралась до души торговли, - сказала Джейс бесцветным голосом. Ее взгляд скользнул мимо Рибеке и вяло прошелся по комнате. - Ты, кажется, разрываешься между подарками и угрозами. Или твой контакт с Собирателями был всего лишь глупым хвастовством?

У Рибеке пересохло во рту. Она начала говорить, затем плотно сжала губы. Лимбрет каким-то образом оказался здесь. Она не была готова иметь с этим дело, поэтому, чем меньше она говорила, тем меньше слабостей обнаруживала в своем положении. Но Лимбрет-Джейс оставался молчаливым и бесстрастным, ожидая. Рибеке рискнула задать вопрос.

- Как ты говоришь через Джейс?

- Джейс. Так эта называет себя. Возможно, ты бы лучше поняла мою позицию, если бы я объяснил. Джейс - всего лишь проявление меня самого. Все вещи в моем мире таковы, хотя я не наделяю всех этим самосознанием. Она, конечно, воспринимает себя как отдельный организм. Когда-то я думал, что такой расклад будет забавным и приведет к диверсификации. Но это так и не произошло. Она по-прежнему является неотъемлемой частью меня, такой же, как деревья, дорога или вода. Мы едины. И если я решил физически выразить себя как множество, это ничего не меняет. У вас, людей, есть два слова для обозначения нашего состояния. Одиноко. Скучно.

Рибеке резко выдохнула.

- Я действительно начинаю понимать. Если все в твоем мире - это ты сам, то любой новый разум приветствовался бы. Но эти двое тебе ни к чему.

- Ни Вандиен, ни брурджанка также. Самые несговорчивые существа. Они не сдадутся мне. Ки, однако, была откровением. Ее разум - это не закрытый ящик, который нужно опустошить, а паутина, протянутая ко всем точкам, к которым она когда-либо прикасалась. Ты знаешь, о каком сознании я говорю. Ты сама им обладаешь.

- Все могущественные люди обладают им, - неохотно признала Рибеке.

- Я понял, что дар Ки невелик по сравнению с твоим. Поэтому мы заключим сделку; но не из-за твоих глупых угроз. Несколько человек в моем мире волнуют Собирателей не больше, чем вас несколько голубей среди ваших цыплят.

- Тогда зачем ты утруждаешь себя балансировкой Врат? - спросила Рибеке. Она присела на край сундука с одеждой Микла и встретилась взглядом с существом в его постели.

- Эстетика, - сымпровизировало оно, и Рибеке догадалась, что оно солгало. - И дать мне глаза в вашем мире. Не то чтобы я нахожу это очень приятным. Я всегда был наедине со своими собственными мыслями, реакциями и впечатлениями. Здесь вы не можете создать для меня стимула, который я не смог бы воспроизвести более интенсивно в своем мире. Вечная мастурбация - несколько ваших десятилетий назад Заклинательница Ветров прислала мне поэта, который ее раздражал. Именно так он выразил это, когда я попытался заставить его понять нас, чтобы он мог сочинить для нас новые песни. Но он сошел с ума и потерпел неудачу. Они все сходят с ума или умирают; они выживают так недолго. Даже Ки. Она скоро умрет. Но она продержалась дольше, чем мы ожидали, поэтому мы изучили ее, и теперь мы знаем то, чего не знали раньше. Это заключенная в ней сила. Тот, кто обучен использовать эту силу, может продержаться у нас бесконечно. Приятная идея.

- Мне это не нравится. - Рибеке с усилием удержала свое тело неподвижным. Она молча проклинала Йолет, опасаясь, какое направление примет этот разговор.

- Должно. Сейчас мы готовы обменять. Вандиена и Ки на двоих, обладающих тренированной силой. Одну мы уже выбрали. Она придет, когда мы позовем, независимо от ее собственной воли. Одного мы просим тебя найти. Только одного.

- Один - это слишком много. Нет никого, кого я бы тебе скормила.

- Жаль. Но я окажу тебе ту же любезность, что и ты мне. У тебя есть немного времени подумать. Если ты передумаешь, приходи завтра вечером и помоги открыть Врата. Возможно, это знание облегчит тебе выбор. Если ты не придешь, Врата все равно будут открыты, и мы все равно вызовем того, кого выбрали; потому что мы можем открыть Врата сами, хотя Джейс это может показаться неприятным. Если ты вынудишь нас к этому, мы все равно заберем одного из твоих, но все, что ты получишь, - это сумасшедшую брурджанку.

Это знание вызвало у Рибеке отвращение и заставило замолчать. Она увидела, как Джейс откинулась на подушки, как брошенная кукла. Ну, а кем еще она была? Ее размышления были прерваны появлением Микла. Он отодвинул портьеры и, пятясь, вошел в комнату с нагруженным подносом. Рядом с бокалом вина стояло блюдо со свеженарезанными фруктами, крошечными ломтиками сыра и маленькими нежными бисквитами. Он поставил поднос и перевел взгляд с Джейс на Рибеке. Он начал угрюмо расставлять поднос, обвиняя ее.

- Посмотри на нее. Ты никогда не отличалась сдержанностью. Измучена до белизны и почти без сознания. Я знал, что ты потребуешь от нее слишком многого. Ты получила ее ответ, не так ли?

- Да, - слово прозвучало отрывисто. - Мы поговорили. Она не желает возвращаться.

- Именно так, как я тебе говорил. Но нет, ты стала слишком мудрой, чтобы верить старику, даже если он…

- Даже если он слеп, как летучая мышь. Посмотри на нее, Микл, и прекрати кудахтать. Это тело страдает не более чем от водянки, как и любой незнакомец в Джоджоруме. Забери свой поднос. Не давай ей ничего, кроме воды, кипяченой и охлажденной, и маленьких кусочков сыра в течение дня или около того. Затем начни давать ей хлеб грубого помола с молоком, доведенным до кипения и охлажденным до конца недели. К концу недели она будет в порядке и сытой.

Она перевела свой ястребиный взгляд обратно на женщину в постели. Джейс немного проснулась, но из ее глаз смотрела только больная и измученная женщина. Она не знала, кем была, знала только Рибеке. Лучше оставить все как есть. Рибеке ломала голову над загадкой, и та побудила ее спросить:

- Ты не передумаешь возвращаться?

Джейс устало покачала головой, но Микл вскочил на ноги.

- Хватит! - прорычал он. - Хватит. Она дала тебе свой ответ, а теперь я даю свой. Она не пройдет через Врата. Она и мальчик никуда не уйдут.

- Из этого мира или от тебя? - слова Рибеке заставили его похолодеть, но через мгновение он безрассудно ринулся вперед.

- Ни от того, ни от другого. Они здесь и останутся здесь, где им хорошо и о них заботятся. Я имею в виду то, что говорю, Рибеке.

- Я не сомневаюсь в этом, - ответила она и позволила дверному полотну опуститься за ее спиной.

Рибеке стояла у Врат Лимбрета. Темный ветер громко завывал на улицах, неся облако сухой пыли, которая сбивала с толку глаза и уши любого существа, который мог оказаться вне дома этой ночью. Сама Рибеке была одета в новую мантию самого темно-синего цвета, какой только мог изготовить красильщик, в одном тоне от черного; ее полуночный оттенок сливался с затененной стеной. Рядом с ней стояла другая фигура, закутанная в черное, ожидая ее вызова.

Рибеке закрыла глаза, и ее чувствительные пальцы проследили за трещиной, которая была всем, что осталось от Врат. Внутри была сплошная тьма, для случайного взгляда не более, чем любой из разломов, медленно появляющихся в древних стенах. Рибеке опустила руки. В своем сознании она тонко исследовала, используя силы ныне вымершей расы; и в тайниках ее преобразованного мозга зашевелилось знание, которое было не столько памятью, сколько инстинктом. Она снова ощупала края Врат, но это исследование не имело ничего общего с физическим прикосновением. Она видела его, этот странный поворот в паутине миров, который привел два столь далеких друг от друга места к странному соединению. Еще более сложными были процессы, которые открыли Врата между ними; это граничило с превращением нереального в реальность. Рибеке задрожала при виде такой глубокой магии, и снова задрожала от дурного предчувствия, когда увидела, на каких хрупких знаниях она была основана. Лимбреты сделали это так, как дети могли бы прорыть туннель в песчаной насыпи, видя только, как легко продвигается рытье, а не насколько зловещим может быть обвал.

Она задрожала при мысли о том, чтобы снова открыть Врата, но было уже слишком поздно. С ней или без нее, Лимбреты сделают это. Йолет пробудила в них голод, и они утолят его. Хранитель, невосприимчивый к таким знаниям, которыми обладала Рибеке, уже приступил к работе. Она почувствовала, как Лимбреты проникают в его разум, чтобы сцепиться с ее мыслями, а затем поток Лимбретов вошел в них обоих. Сопротивляться им сейчас, кричать об опасности - значило бы только сделать крах неизбежным. Вместо этого она подчинила свою волю их воле и позволила им воспользоваться ее силой. Она почувствовала их удовольствие, когда они проникли в нее, и нашли в ней такой запас решимости, какого не встречали больше нигде. Сначала это было все, что она могла сделать, - оставаться открытой для их требований, но постепенно ей стало ясно, куда направлены их усилия. Медленно она вернула себе контроль; она чувствовала их возмущение, но игнорировала его. Она ловко начала изгибать, как и они, но с другой стороны. Она следовала за ними, подкрепляя то, что они подрезали, укрепляя то, что ослабло в результате их глубокого погружения. Но даже так, даже с ее добавленной проницательностью, Врата были хрупкой вещью, не более чем желанием в ночи. Проход Вандиена причинил больше вреда, чем Лимбреты предполагали; Рибеке почувствовала неравномерное давление, которое он принес с собой, и неровность их заплаты для починки. И все же именно на этом самом участке им пришлось открыть Врата заново. Пусть это продлится, взмолилась она луне, еще одну ночь; и не более того!

Они появились с мерцанием, а затем засияли теплым красным светом, открываясь и растягивая ночь, освобождая место для себя. Они становились шире и выше, и Лимбреты были этим довольны больше, чем она. Она стояла с закрытыми глазами, мышцы пели от напряжения, но она была напугана, когда они были готовы. Неужели они не видели; неужели они не чувствовали хрупкости этой штуки? Вратами они называли эту щель? Больше похоже на булавочный укол в мочевом пузыре. Но они были закончены, и Хранитель шагнул внутрь, используя свое присутствие, чтобы поддерживать разрыв между мирами. Храбрая душа, с восхищением подумала Рибеке. Но нет, она увидела невежественную, ненужную часть Лимбрета и почти пожалела его.

- Врата открыты! - в голосе нового Хранителя звучала гордость. Его приземистая голова повернулась, как будто он действительно мог видеть. - Где те, кто воспользуется Вратами? Пусть они выйдут вперед.

- Я Рибеке из Заклинательниц Ветров, - начала Рибеке серьезным официальным тоном.

- Это известно, это известно! - резко прервал ее собеседник. - Мои Хозяева рассказали мне все; и мы ждем тебя. Ты привела то, что обещала?

- Я никого не приводила. Тот, кто приходит, приходит по собственной воле. Твоему хозяину придется призвать любого другого, кого он выберет, - на мгновение Хранитель склонил голову, казалось, прислушиваясь. - Да, это верно. Все так, как договаривались. Это не так, как обычно делается, и не так, как они сначала обучали меня. Но они Хозяева; Лимбретам я служу, что бы они ни говорили. Итак, мы готовы.

- Те, о которых я договаривалась, тоже готовы? - настаивала Рибеке.

- Они приближаются прямо сейчас. Их доставили к вам с некоторыми трудностями, и мои Хозяева хотели бы, чтобы ты оценила это. Гораздо проще было бы уничтожить их. Сначала они пытались совершить насилие против народа моих Хозяев. Но им показали свет и мощь моих Хозяев и поставили их на колени. Они придут, когда им будет приказано, и мы постарались, чтобы они воспользовались Вратами. Все будет так, как ты пожелаешь.

- Могу я увидеть их? - это была вежливая просьба, но, не успев спросить, Рибеке послала свои чувства Заклинательницы Ветров на разведку через Врата. Почти сразу же она коснулась ауры Ки, знакомой ей формы, но слегка измененной. Она надеялась, что это всего лишь искажение Врат. Она прислушалась к ощущениям Ки и узнала сначала о Вандиене, а затем о каком-то другом существе, без сомнения, о “сумасшедшей брурджанке”, о котором ей рассказывали Лимбреты. Она задумалась, что они будут с ними делать, но затем отвергла такие размышления как ребячество. Она не станет тратить свое время, пытаясь понять Лимбрета. Она вернулась в себя и услышала, как Хранитель с вежливым сожалением говорит ей, что не сможет показать их до того момента, как они войдут в Врата. Она подавила свое нетерпение. Довольно скоро она получит Ки и Вандиена.

- Тогда давай начнем. Ночь в моем мире продолжается, и было бы лучше, если бы мы закончили до рассвета.

- Согласен. Вызови одного, и мы призовем другого.

Сердце Рибеке екнуло. Она думала, что ожесточилась к этому моменту; нет, она думала, что убедила себя, что это величайшее благо для всех участников. Ее горло сжалось, и она не могла произнести слово, которое вызвало бы ее подношение. Она шагнула в тень и прикосновением выразила свою волю.

Он легко вышел. Она посмотрела на его мечтательное лицо под голубой повязкой Заклинательницы Ветров, повязанной вокруг его лба, и проклинала того демона, который вдохновил ее так одеть его. Короткая черная накидка была в том стиле, который он всегда предпочитал, рубашка светло-серого шелковистого цвета, расстегнутая у горла, чтобы обнажить тепло бьющийся пульс. Рубашка была того же оттенка, что и его глаза, такие спокойные и расфокусированные под ее оковами. На его лице не было морщин; он выглядел для всего мира как мальчик на пороге взросления, пробудившийся ото сна сладких грез. Она потянулась, чтобы снять свои узы.

- Мои Хозяева говорят, что они могут провести его через Врата в таком виде. Так он доставит меньше хлопот.

- Нет! - резкий голос Рибеке сорвался. - Нет, он пойдет туда, зная, что его ждет и кто его туда послал. - Хранитель слеп, прошептал тихий голос внутри нее, и это может быть последний поцелуй, который ты когда-либо хотела бы подарить. Но она этого не сделала. Поворотом запястья она сняла свою связь с его разума, но оставила нетронутой небесную руну, выкованную из серебра и приколотую к его плащу, которая связывала волю его тела с ее волей.

- Рибеке? - Дреш удивленно огляделся по сторонам, но быстро адаптировался. - Прекрасная ночь для прогулки по старому Джоджоруму. Я бы взял тебя под руку, если бы мог пошевелить своей.

- Это последняя наша ночь, Дреш. И все же я хочу, чтобы ты знал, я действую без злого умысла. Я никогда не смогу перестать бояться тебя, если освобожу. И все же держать тебя в колодце, как книгу на полке, унижает нас обоих, и меня в том числе.

Улыбка тронула его губы.

- Но почему ты связываешь меня? Ты доверила решение мне. По крайней мере, я буду существовать. Это правда? - он адресовал этот вопрос Хранителю.

- Мои Хозяева дали слово, что так и будет, и они не лгут, - тяжело произнес Хранитель. - Они прикасаются к этому и находят в нем все, что хотели. Он приемлем для обмена.

- Но…

- Тише, - сказала ему Рибеке, но не резко, и прикосновение ее воли заставило его замолчать. Она отвела взгляд от его лица, отказываясь снова встречаться с ним глазами.

Хранитель присел в центре Врат. Рибеке чувствовала, как сила со свистом проходит через него, как ветер через приоткрытую дверь. Он был каналом для нее, когда она текла через Врата, и искала, искала, пока не нашла кристалл, который мог сфокусировать ее и сделать неодолимой. Приказ прозвучал пронзительно, как крик в ночи. Обостренные чувства Рибеке вздрогнули от него, и она была рада, что он был адресован не ей.

Цель была далеко. Все ждали в тишине. Рибеке ради развлечения попыталась проникнуть сквозь Врата собственными глазами, но безуспешно. Другие ее чувства подтвердили, что Ки и Вандиен были на другой стороне, ближе, чем раньше, и спешили к ней. Она попыталась успокоиться от этой мысли и забыть о безмолвствующем волшебнике рядом с ней.

Она пришла на ветру из-за пределов царства ночи, путешествуя от своего чертога к этим Вратам тропами и на существах, которыми могла командовать только Владычица Ветра. Обостренные чувства Рибеке ощутили ее сначала как дуновение ветерка, а затем как гнев, повисший в движущемся воздухе, плохо маскирующий неистовую борьбу.

Чудовище, невидимое для нетренированного глаза, бросило ее на улице. Ее капюшон сбился набок, а черты лица застыли от ненависти. Йолет из Заклинательниц Ветров пришла не по доброй воле. Ее не схватили спящей, пьяной или в безумии горя. Но она пришла. Она пришла благодаря силе призывающего камня, который цеплялся за кожу ее руки и требовал каменным голосом. На негнущихся ногах она двинулась к Вратам. Это было правосудие, сказала себе Рибеке. Отчаянное сопротивление Йолет отняло у нее всю волю, но ничего не дало, и ужас заставил ее замолчать.

- Ты довольна подарком, который своими умениями получила от Лимбретов? - спросила ее Рибеке голосом столь же твердым, как драгоценный камень. - Иди в место, которое ты приготовила для себя

Легким прикосновением к плечу Дреша Рибеке подвинула его к себе. Они стояли, как пара новобрачных на какой-то богохульной церемонии. Она откинула мягкие волосы с глаз Дреша и на этот раз не стала сопротивляться своему порыву. Она прохладно прижалась чешуйчатыми губами к гладкой щеке Дреша в прощальном поцелуе. Она задавалась вопросом, кого, если вообще кого-нибудь, это утешило. Она освободила его голос.

Его серые глаза встретились с ее.

- Пойдем со мной, - его голос был мягким, без примеси какой-либо силы. - В том мире, возможно, мы могли бы стать теми, кем были когда-то.

- Нет мира, в котором мы могли бы быть вместе и жить в мире. Ни один из нас не был создан для этого. Но я желаю тебе всего наилучшего, - она отвернулась от него. - Теперь мы готовы, - сказала она Хранителю.

- Как и мы. Пусть они войдут.

Прикосновение руки Рибеке и подстегивание драгоценного камня привели их в движение. В последний возможный момент ее рука метнулась, чтобы сорвать руну с его плаща. Мгновение он боролся, но сила притяжения Врат уже была на нем, и он медленно вошел.

- По ту сторону ты больше не почувствуешь прикосновения моей воли, - сказала Рибеке, зная, что ее слова не дойдут до Врат.

Она вгляделась в розоватую дымку Врат и напряглась, когда внезапно в поле зрения показалась брурджанка.

Кухня Микла была уютным местом, наполненным потертым комфортом. По старинной человеческой традиции, это была отдельная комната в доме, отгороженная от шума, который сейчас царил в остальной его части. Вандиен сидел в затемненном углу и пытался отключить свой разум.

Он слышал, как Джейс и Чесс внизу, в подвале, перетаскивали кровати и сундуки, чтобы освободить для Джейс место. Рибеке изгнала их туда, настояв, чтобы Микл зажег достаточно света в остальной части дома, чтобы она могла работать, и реквизировала его кровать для Холлики. Холлика и Микл в данный момент спорили о том, выпьет ли она молоко и съест ли питательное рагу, которое он ей принес, или она действительно встанет с кровати и сначала свернет ему шею. Тут Вандиен ставил на Микла. Решительное ворчание старика вызвало слабую улыбку на его лице, но она тут же погасла.

Ки сидела за столом, уставившись на свои руки. Вандиен посмотрел на нее, а затем отвел взгляд. Микл настаивал на том, что все должны поесть, в ужасе и восторге от того, что на рассвете в дом набилось множество людей, и так нагрузил стол, что места за ним почти не осталось. Во всей этой суматохе и криках один только Вандиен заметил, как Ки переходила из комнаты в комнату в доме, то глядя на Холлику, пока Рибеке трудилась над ней, то проходя через кухню и выходя во двор, чтобы постоять, любуясь рассветом, занимающимся над городом. Она долго смотрела на разноцветное небо, пока Микл не нашел ее и, взяв за руки, не привел в дом и не усадил за стол. Затем она поела фрукты и хлеб маленькими кусочками, как будто разучилась есть. Она проигнорировала кусочек мяса, который он положил ей на тарелку, пренебрегая даже той частью хлеба, которая пропиталась соком. Но вино она выпила, один бокал, потом второй, и еще раз, пока Микл мудро и молча не оставил бутылку у ее локтя.

Вандиен тоже ел, но больше для количества, чем для удовольствия. Он почувствовал тяжесть пищи в желудке. Как сытый волк, его тело теперь приказывало ему свернуться калачиком и переварить. Сон соблазнительно манил, как время, свободное от мыслей. Он наблюдал, как Ки наливает еще один бокал вина, ее глаза следили за последними красными каплями в бокале. Ни словом, ни прикосновением, ни мимолетным взглядом она не признала его. Он встретил рассвет во внутреннем дворе.

Двор окружала высокая стена, и серый свет раннего дня наполнял его. В углу ухоженного сада возвышалась огромная печь, памятник временам, когда Микл был пекарем. Несколько заботливо ухоженных фруктовых деревьев уже поникли от ранней жары. Солнце в этот день обещало быть палящим.

Вандиен сел рядом с дверью и прислонился спиной к стене дома. Он откинул голову назад, так что яркий свет упал ему на лицо, тускло просвечивая сквозь закрытые веки. Тепло коснулось его лица, и он пожелал, чтобы его разум погрузился в глубокий сон.

Голос вывел его из задумчивости. Рибеке разговаривала на кухне.

- Я бы восприняла это как услугу, если бы ты уехала подальше от этого места и провела остаток своей жизни, оставаясь незаметной.

- Не знаю, должна ли я тебе какие-либо услуги, - голос Ки был медленным, не пьяным, но смягченным. - Я помню, ты сказала, что тебя втянули в это не из-за доброй воли по отношению ко мне.

- Да. Это так. Но определенно недоброжелательность других по отношению к тебе положила начало всей цепи событий, так что, возможно, ты у меня в долгу за то, что я их остановила.

- Возможно, я многое задолжала Заклинательницам Ветров, но услуги не в этом числе. Ты знаешь, кто я?

- Знаешь ли ты? - в голосе Рибеке зазвучала Сила. Ки молчала. - Далеко и незаметно. И никаких детей, Ки, ни от кого.

Ки издала бессловесный звук презрения и ярости. Последовал другой звук, похожий на глухой удар по дереву. Голос Рибеке был спокоен, когда она заговорила.

- Это деньги, чтобы заплатить за фургон и за лошадь Вандиена. У тебя нет оправдания, чтобы не двигаться дальше. И там есть кое-что еще. Я вернула его тебе после того, как Чесс рассказал о нем Миклу, - ее голос внезапно изменился, и Вандиен услышал, что это женщина, говорящая с женщиной. - Я возвращаю его тебе. Если у тебя есть хоть капля здравого смысла в этом толстом ромнийском черепе, ты снова его отдашь. - Вандиен услышал, как она пересекла кухню и направилась к другой двери. Это была Заклинательница Ветров, которая предупреждала: - Теперь я пришла к власти. Куда бы ты ни пошла, мои глаза увидят тебя. Не давай мне повода искать тебя.

В кухне воцарилась тишина. Мышцы на спине Вандиена сводило судорогой. Он поспит, а потом пойдет дальше, прочь от Джоджорума. На мгновение он задумался, что случилось с его лошадью, но отбросил эту мысль. На ум пришли фруктовые деревья и обещанная дневная жара. Под ними будет достаточно тени, чтобы спасти его кожу от ожога, и достаточно тепла и света, чтобы изгнать из головы сны о Лимбретах. Он поднялся, скрипнув суставами.

- Куда ты идешь? - тихо спросила Ки, но Вандиен вздрогнул, услышав ее голос. Она стояла в дверном проеме рядом с ним.

- Спать, - он неопределенным жестом указал на деревья.

- Я не устала. - вздохнула она. - Не устала, чтобы спать. - Она посмотрела на него, но он не смог прочитать выражение ее лица, и через мгновение она продолжила. - Я устала в мышцах и слишком устала, чтобы есть больше, чем по кусочку за раз, но я чувствую, что могу делать что угодно, кроме сна. Я выспалась достаточно, чтобы дотянуть до конца лета. - Она вернулась к столу и снова села. Она пинком отодвинула для него стул, и ее взгляд метнулся к нему и ушел в сторону. Он тихо прошел на кухню, посмотрел на стул, затем сел, чувствуя оцепенение. Он потянулся за бутылкой вина, но обнаружил, что она пуста. Она серьезно протянула ему свой бокал, но забрала его у него прежде, чем он успел осушить его.

- Мне нужно многое объяснить, - она остановила его, снова поднеся бокал к его губам. Он взял его у нее, глядя на нее поверх ободка.

- Сделка, - серьезно предложила она. - Не спрашивай меня о том, что я тебе наговорила; я не буду спрашивать тебя, где, черт возьми, мой фургон.

Он почти улыбнулся.

- Но это не так просто, Ки. Мне нужно знать, по человеческой глупости, как говорит Холлика, что ты чувствуешь сейчас и что ты чувствовала. Я должен спросить.

- Тогда ладно, - глаза Ки с вызовом смотрели на него. - Но я начну первой. Что, черт возьми, случилось с моим фургоном?

Воцарилась тишина. Лицо Ки было мрачным. Вандиен неловко поерзал.

- Я потерял его, - пробормотал он, краснея.

- А теперь о моих чувствах. Я потеряла их, - Ки взяла со стола персик и откусила от него.

- А теперь, - настаивал он.

- А теперь я сожалею. Не только о том, что наговорила тебе, но и обо всем, чего я никогда тебе не говорила. Но также и о том, что я нашла там в себе, о потенциале, который никогда не будет больше этого. Я бы хотел никогда не знать об этом.

- Ты изменилась.

- Я больше не буду есть мясо, если ты это имеешь в виду. Я начала чувствовать свое родство со всеми движущимися живыми существами. И я больше не буду принимать свое время как должное. Я не буду игнорировать тот факт, что мои дни коротки.

Он не мог улыбнуться ей. Отношения, которые так тщательно выстраивались, казалось, рухнули; он больше не осмеливался доверять им всю тяжесть своего сердца.

- Это нечто большее, - тяжело произнес он. - Между нами все будет по-другому.

Ки заглянула глубоко в его глаза, обеспокоенная тем, что увидела там.

- Что именно? Когда это между нами было все одинаково, изо дня в день? Когда мы вообще хотели, чтобы так было? - она помолчала, с надеждой улыбнулась ему, и ее лицо стало выглядеть не таким худым. - Ты, конечно, знаешь, что в суматохе я могла бы спрыгнуть со спины Сигурда. Мне не нужно было возвращаться через Врата.

Он сглотнул и внезапно выдохнул напряжение, но не услышал ответного вздоха Ки. Ему стало легко и невероятно захотелось спать. Она протянула руку, чтобы коснуться его лица, затем крепко сжала его затылок. Наклонив его голову к себе, она грубо предупредила его.

- В следующий раз не будь так чертовски небрежен с вещами, которые я тебе даю. - Цепочка похолодила его шею, и ястреб легонько стукнулся о его грудь. На его лице появилось удивления, и он протянул руку, чтобы коснуться его пальцем. Поднявшись, он притянул ее к себе. - Я пойду посплю под деревьями, - сказал он ей. - Прямо сейчас я жажду света и тепла на своей коже.

Ки потянулась в его объятиях и заговорила, уткнувшись лицом в ложбинку на его плече.

- Я пойду с тобой под деревья, - предложила она. - Но не ради света и тепла. И не для того, чтобы спать.