— И я скажу тебе еще кое-что, — продолжила владелица караван-сарая, снова наполняя свой бокал, а затем бокал Ки. Она тяжело оперлась о стол, который они делили, предупреждающе погрозив Ки пальцем так, что ярусы браслетов на ее руке зазвенели друг о друга. — Я бы никогда не затащила зеленоглазого мужчину в свою постель. Имею в виду, каждого из них, кого я когда-либо встречала. Я знала одного, с глазами зелеными, как хороший нефрит, и сердцем холодным, как тот же камень. Он из кожи вон лез, чтобы затеять ссору, а потом был недоволен, пока я не извинялась за то, что начала ее. Подлый, как змей.

Ки рассеянно кивала в ответ на монолог хозяйки. Мягкий сухой ветерок дул сквозь открытые порталы и арочные окна общей комнаты таверны — если в этой части света ее называли общей комнатой. Ветер доносил с улиц аромат цветов и пыли, а также звуки движения ног и повозок. Пол в таверне был посыпан песком, стены — из обработанного белого камня. Столы на козлах в общей комнате были тесно заставлены, но большинство других столов в это время дня пустовали. К длинным низким скамьям были прикреплены подушки, набитые соломой, грубая ткань которых выцвела. Так далеко на юге даже таверны не были похожи на таверны. А вино на вкус было как помои.

Ки неловко поерзала на своей подушке, затем оперлась обоими локтями о низкий столик перед собой. Она забрела сюда в поисках работы. На севере владельцы таверн всегда знали, у кого найдется работа для возчика. Но у этой Трелиры были новости только о том, каких мужчин лучше оставлять без постели, и о бедствиях, постигших женщин, достаточно глупых, чтобы игнорировать ее предупреждения. Ки надеялась, что если она будет сидеть и кивать достаточно долго, Трелира, возможно, переключится на более полезную тему. Она подавила вздох и вытерла пот с затылка. Проклятая жара.

— Проблема большинства женщин, — продолжала Трелира, — в том, как они смотрят на мужчину. Они смотрят на его лицо, они смотрят на его одежду. Все равно что покупать лошадь по красивой сбруе. Что в этом хорошего? Чем красивее мужчина, тем меньше от него получаешь. Несколько лет назад у меня был мужчина, похожий на смеющегося молодого бога. Загорелая кожа, предплечья достаточно широкие, чтобы на них можно было поставить кувшин, черные-пречерные волосы и глаза голубые и невинные, как у котенка. Проводил все свои дни в моем караван-сарае, пил мое вино и рассказывал небылицы. И если бы я попросила его о помощи, он бы надулся, и пришлось бы льстить и баловать его. Глупая я была, что это делала. Ах, но он был красив, с его темными волосами и светлыми глазами, а кожа была мягкой, как лошадиная морда.

— И вот однажды сюда зашел мужчина, невзрачный, как глинобитный забор, и одетый как фермер. Подошел ко мне и сказал: дверь твоей конюшни слетела с петель, и все стойла в ней нуждаются в уборке. Что касается хорошего ужина и бокала вина, я позабочусь об этом для тебя. Говорю тебе, это обрушилось на меня, как обвал. Кошачьи глазки покинул мою таверну меньше чем через час, а другой парень получил за свои хлопоты нечто большее, чем вино и еду.

Ки попыталась одобрительно улыбнуться.

— Ах, красота в делах, — вежливо сказала она. — В этом нет сомнений. Не хочу менять тему, но у меня есть грузовой фургон и…

— Не всегда! — Трелира беспечно пропустила слова Ки. — Внешний вид может быть не менее важен. Мужчина с грязной бородой обязательно будет грязным и в другом месте… Ты понимаешь, что я имею в виду. Налитые кровью глаза и красный нос — и он будет пить. И я бы не взяла мужчину с бледной кожей. Никогда еще не встречала здорового. Никого со шрамами. Рабочие шрамы на руках мужчины — это неплохо. Больная нога или спина могут означать, что он просто неуклюжий или глупый. Но шрамы в других местах появляются не от того, что он милый и нежный.

— Ну, я не знаю, — рискнула возразить Ки. Она посмотрела на свои собственные обветренные руки. — У любого, кто много пережил, обязательно должно быть несколько шрамов. И, — добавила она, улыбнувшись про себя, — определенные шрамы придают мужскому облику характер.

— Не обманывай себя, девочка, — посоветовала ей Трелира с материнской терпимостью. — Я знаю, о чем ты думаешь. Но только глупые маленькие девочки думают, что дуэльный шрам означает романтику. Более вероятно, что он сварливый. В большинстве случаев это просто означает скверный характер. Посмотри на этого, например. Можешь поспорить, он злобный ублюдок. Не пялься так.

Ки послушно перевела взгляд на вход. Худощавый мужчина, немного выше Ки, стоял на фоне яркого дневного света. Он откинул со лба темные, влажные от жары кудри и, прищурившись, оглядел комнату. Его глаза были темнее, чем можно было ожидать, даже на его сильно загорелом лице. Легкая уверенность в его быстрых движениях намекала на упругие мышцы под свободной белой рубашкой. В стране, где многие носили балахоны и ходили босиком, он носил широкий кожаный пояс и заправлял свободные брюки в голенища своих сапог. Он мог бы быть красивым, если бы не шрам, пересекавший его лицо. Он начинался у него между глаз и спускался к носу мимо небольших подстриженных усов, пока не заканчивался на линии подбородка. Он был тонким, почти незаметным на его обветренном лице, если бы не напряжение, которое дергало один его глаз, когда он улыбался, как сейчас. Теплота этой легкой улыбки противоречила мрачности шрама. Он поймал на себе пристальный взгляд Ки. Улыбка стала шире, и он подошел к ним.

— А вот и неприятности, — предупреждающе вздохнула Трелира.

— Мне ли не знать, — криво усмехнулась Ки. Незнакомец опустился на скамью рядом с ней и, взяв ее бокал, осушил его.

— Вандиен. — Ки произнесла это одновременно как приветствие и как представление. Трелира поспешно поднялась, выглядя смущенной.

— Я не хотела тебя обидеть, — пробормотала она.

— Не бери в голову, — спокойно ответила Ки, добавив ехидным тоном: — В любом случае, ты абсолютно права.

Вандиен проглотил вино и вежливо кашлянул, чтобы скрыть свое потрясение от его кисловатости. Ки безжалостно хлопнула его по спине.

— Познакомься с Трелирой, владелицей этого караван-сарая, — пригласила она его, когда он снова смог дышать.

— Прекрасное место, — выдавил он. Его улыбка включила ее в комплимент. Ки с удивлением наблюдала за внезапной переоценкой в глазах Трелиры. С такой улыбкой и парой историй Вандиен мог зарабатывать на жизнь где угодно. Ки знала это. Жаль, подумала она, что Вандиен тоже это знал.

— Сегодня очень сухой день, — добавил он мягко. — Могу я попросить у вас еще стакан и, возможно, бутылку Элис?

Трелира покачала головой, услышав незнакомое слово.

— В это время года мы предлагаем только это вино. На остальное слишком высокие тарифы; нет смысла покупать то, что не по карману моим клиентам. Но я принесу новую бутылку. — Она быстро встала из-за стола, ее яркая свободная одежда развевалась вокруг нее.

— Даже воду в этом городе нельзя пить, — признался он Ки, когда Трелира была вне пределов слышимости. — Она краснее, чем это вино, но не такая кислая. Правда, в чашке остается больше осадка. Я чему-то помешал? Возможно, контрабандному предложению? Эта женщина выглядела виноватой, когда я сел.

— Ничего особенного. Она просто только заметила, что ни одна женщина в здравом уме не стала бы мириться с таким негодяем со злыми глазами, как у тебя.

— Держу пари, — высокомерно усмехнулся он. Мальчик-слуга подкрался, поставил перед ним бутылку и стакан и поспешил прочь, его босые ноги бесшумно ступали по мягкому песчаному полу. — Есть удача?

— Нет. А как насчет тебя?

— Ненамного лучше, — признал он. — Я провел все утро с каким-то мелким чиновником, переоформляя наши документы. Я сказал ему, что мы уже купили разрешения на поездку на границе, но он сказал, что они устарели. Итак, у нас есть новые документы, с другой печатью, за вдвое большую сумму. Я пожалел, что мы не вернулись туда, где всем заправляли Торговые Советы. У этого герцога, о котором все говорят, чиновники слишком напуганы, чтобы брать взятки. И его брурджанские патрульные повсюду. Я никогда раньше не видел столько брурджанцев в одном месте. Могли бы вымостить двор своими зубами.

Из-за пазухи он вытащил свиток пергамента и плоский мешочек с монетами. Ки молча взяла их. Лицо у нее было кислое. Он пожал плечами и продолжил.

— Затем сегодня днем я, черт возьми, чуть не заснул на ногах в магазине найма. Проблема в том, что фургон выглядит как повозка торговца. Люди спрашивают меня, что у меня есть на продажу, а не что я могу перевезти. Хотя у нас был один вопрос. Подошли две сестры и спросили, берем ли мы пассажиров. Я понял, что старшая девочка сбежала из дома, чтобы присоединиться к своему возлюбленному. Она была очень необычной девушкой. У ее сестры были вьющиеся темные волосы и голубые глаза. Но у той, которая хотела убежать, были волосы рыжие, как новая телячья шкура, и один глаз голубой, а другой зеленый. Она… — Он разочарованно замолчал. Ки уже качала головой. — Я знаю, — неохотно признал он. — Меня посетили те же видения разъяренных родственников. Я сказал им, что мы не перевозим людей, и они ушли, перешептываясь. Слышал еще об одной вещи, из вторых рук. У одного парня есть двадцать цыплят, которых он хочет отправить своему двоюродному брату в Динмаэру, примерно в трех днях пути отсюда. Подарок племенного скота на свадьбу.

— Проклятье! — прошипела Ки. — Как бы я ни ненавидела возить скот, я бы взяла его, если бы у нас был подходящий фургон для этого. Но сейчас они были бы с нами внутри. В такую жару.

— Предполагается, что они должны быть в прочных деревянных клетках.

— Они бы все равно воняли. И издавали звуки.

Вандиен осторожно отхлебнул из своего бокала.

— Я предупредил парня рядом со мной, что любой, кто ищет фургон и упряжку, может найти нас здесь. Я умираю с голоду. Еда такая же плохая, как вино?

— Я еще не настолько храбрая, — рассеянно ответила Ки.

— Закажем что-нибудь и узнаем, или вернемся в фургон и приготовим что-нибудь сами?

Когда Ки не ответила, Вандиен повернулся к ней. Она угрюмо смотрела в свой бокал с вином. Ее локоть лежал на столе, подбородок подпирал кулак. Ловкой, как кошачья лапа, рукой он снял ее локоть с края стола, снова привлекая ее внимание к себе.

— Фургон, — внезапно сказала она, — вот в чем вся чертова проблема. Один дом и нет грузовой платформы. Не знаю, зачем я купила такой фургон.

— Я знаю. Он был дешевым, и он был там, и мы оба чертовски спешили убраться из Джоджорума. Если бы тебе нужен был фургон, подобный твоему старому, с местом для груза в кузове, тебе пришлось бы изготовить его специально.

— Может быть, — признала Ки. — Но эта повозка торговца не сэкономила нам ни времени, ни денег. Он построен неправильно: тяжелый и неустойчивый при переправе через реку или на неровной дороге. И там, где он должен быть прочным, он построен ненадежно. Вчера я чуть не провалилась сквозь порог. Знаешь, что нам следует сделать?

— Построить новый фургон?

— Да. Поезжай к мастеру в Фирбанкс и попроси его…

— Нет, — категорически отказался Вандиен. — Слишком многие из тех, кто живет между этим и тем местом, помнят нас слишком хорошо. И многие из них — Заклинательницы Ветра, которые могут вызвать смертоносную бурю. Нам нет пути назад на север, Ки.

— Только на короткое время, — мрачно возразила Ки. — Чтобы купить приличный фургон. Посмотри, на чем мы ездим. Я даже не могу этим зарабатывать на жизнь. Это уродливая старая повозка торговца, а не товарный фургон. Там нет места, чтобы что-либо перевозить. Все закрыто.

— Как и любой другой фургон ромни, который я когда-либо видел, — мягко вмешался Вандиен. — Кажется, они прекрасно справляются с тем, что их фургоны являются жилыми помещениями. Они не беспокоятся о том, как они собираются оплачивать свои расходы. Они просто путешествуют, живут и верят, что удача на колесах обеспечит их. Но не ты. Иногда я просто не понимаю тебя. Ты выросла среди ромни, но ты не доверяешь их обычаям. Подумай о своем старом фургоне, в котором была только половина жилая, а остальное оставлено для груза. Кто-то скажет, что это из-за неверия в удачу колес.

— А кто-то скажет, что из-за проблеска здравомыслия. Я жила удачей колес, Вандиен. Заметь, ее не называют счастьем колес. Иногда она оборачивается бедой. Особенно в таких местах, как это, где они хотят, чтобы каждый твой вздох был запечатан и проштампован. Я видела Ромни с фургоном, полным детей, посреди враждебного города, без крошки еды, и только с фамильным золотом. Золотом, за которое они скорее умрут, чем потратят.

— И, без сомнения, все они умерли с голоду? — проницательно спросил он.

— Ну, нет, — неохотно признала она. — Есть способы выжить. Способы, при которых тебе могут отрезать руку, если тебя поймают. Я бы предпочла фургон с грузовой платформой и грузом для перевозки.

Он попробовал новую тактику.

— Ну, мы могли бы забрать партию товаров для торговли, — задумчиво предложил он. — У тебя еще достаточно осталось золота Ребеке, чтобы сделать это. Мы могли бы купить шарфы, и сковородки, и колокольчики, и серьги, и кружева…

— И жить посреди всего этого, и открывать наш дом для любопытных глаз каждого клиента. Нет. Я привыкла к тому, что кабинка — это уединение. И я не буду тратить оставшееся золото Заклинательницы Ветров. Оно досталось мне слишком тяжело, чтобы расстаться с ним ради колокольчиков и пуговиц. Нет, на это я куплю новый приличный фургон, построенный по моим спецификациям. А это значит, что нам нужен мастер фургонов в Фирбанксе.

— Это означает любого мастера, который может построить квадратный угол, — раздраженно возразил ей Вандиен. Он окунул палец в вино, лениво провел им по столешнице. — Не будь такой упрямой и зацикленной на своем. То, что он построил последний, не означает, что он должен строить следующий. Я не думаю, что нам стоит возвращаться на север. Даже если железная рука этого герцога беспокоит тебя. Это просто еще один набор правил, к которым нужно привыкнуть. Мы справимся.

Усталая улыбка появилась на лице Ки.

— Послушай нас. Что случилось с твоей импульсивностью, с твоим наплевательским отношением?

— Заклинательница Ветров напугала меня до полусмерти. А ты умеешь говорить. Что случилось со всеми твоими предосторожностями и планами? Ты говоришь о возвращении в логово льва.

Ки снова наполнила их бокалы из бутылки Вандиена.

— Моя осторожность никуда не делась, — призналась она после глотка. — Я только начинаю приходить в себя. Мы зашли слишком далеко на юг, Вандиен. Это стало очевидно с тех пор, как мы пересекли границу Лаврана. У меня здесь нет никаких контактов, я не разбираюсь в монетах, я ненавижу правила, и я не знаю, куда ведут дороги, не говоря уже о том, насколько они безопасны или где короткие пути. Как я могу здесь зарабатывать на жизнь? Мы живем в раскаленном солнцем, унылом Кедди уже неделю, и нам никто не предлагает работу. Что будет, если мы так ничего и не найдем?

— Мы выживем, — он отхлебнул вина и поморщился.

— Как?

— Благодаря удаче колес, Ки! Так же, как выживают все остальные ромни, — он сделал паузу и проницательно посмотрел на нее. Ки настороженно прищурилась, но он широко раскрыл глаза, заявляя о невинности своих намерений. — Послушай. Давай пойдем на компромисс. В течение месяца давай жить своим умом. Знакомство с новыми местами, отсутствие сроков доставки, отсутствие назойливых клиентов, отсутствие порченых грузов. На месяц.

— Через месяц мы можем умереть с голоду.

Он презрительно фыркнул.

— Я никогда не голодал за все годы, пока не встретил тебя. Немного похудел, научился быть обаятельным с незнакомцами и не придавать особого значения тому, что я ем и где сплю, но я никогда не голодал.

— Не можем же мы быть бездомными кошками.

— Нет? Позволь мне научить тебя, как, — он предложил это со своей самой убедительной улыбкой. Его темные глаза, карие на полтона светлее черных, были в нескольких дюймах от ее зеленых.

— А в конце этого месяца? — холодно спросила Ки.

Он со вздохом откинулся на спинку стула.

— Если у нас ничего не получится, тогда мы вернемся к мастеру в Фирбанксе и купим новый фургон.

— И займемся моими старыми торговыми путями, — торговалась Ки.

Вандиен осушил свой стакан, поморщился от вкуса и покачал головой.

— Нет. Первая Заклинательница Ветров, которая услышит о нас, сообщит об этом Рибеке. Она нас больше не отпустит.

— Если бы мы были осторожны, — начала Ки, наклоняясь вперед и говоря тихо, но напряженно. — Если бы мы были осторожны…

— Вы работаете возчиками по найму?

Их головы повернулись в унисон. Говоривший был стариком. Нет. Вздрогнув, Ки поняла, что мужчина, стоящий у их столика, всего на несколько лет старше ее. Старыми были его глаза и голос. Он выглядел так, словно какая-то задача настолько утомила его, что он уже потратил годы своего ума, если не тела. Как у ребенка-мистика, которого они с Вандиеном видели в Аджутане, который мог процитировать все шесть тысяч священных стихов Кринфа. Древние, усталые глаза.

— Работаем, — сказала Ки.

— Больше нет, — в тот же миг отозвался Вандиен. Мужчина выглядел смущенным. Ки пнула Вандиена в лодыжку под столом.

— Возможно. Это зависит от груза, расстояния, дороги и, конечно, от суммы денег. Пожалуйста, разделите с нами стол и вино, — любезно пригласила его Ки.

Трелира видела, как он вошел, и поставила на стол еще один бокал, прежде чем он сел.

— Брин! — поприветствовала она его, приятно улыбнувшись и поцеловав в щеку. Но ее взгляд с тревогой метнулся мимо его плеча. — Ты не привел Готериса?

— Нет. На этот раз я оставил его дома, с Ченнри.

— О, — Трелира сделала чересчур долгую паузу, и Ки задумалась, что же она недоговаривает. — Ну. У вас все есть? Может, поесть чего-нибудь? Ну. Рада тебя видеть, Брин.

После каждого покачивания их голов Трелира делала паузу, но когда, наконец, она не смогла найти предлога задержаться у их столика, она ушла. Ки заметила, что почти сразу же она вернулась, разгребая песчаный пол у соседнего столика. “Старые сплетни”, — подумала Ки про себя и перестала обращать внимание.

— Я Брин, как сообщила вам Трелира, — начал старик. Вандиен наполнил для него бокал, но Брин не сделал ни малейшего движения, чтобы прикоснуться к нему. — Ваши имена мне неизвестны.

— Ки. И мой партнер, Вандиен. Вы спрашивали, нанимаемся ли мы. Так и есть. Какой груз?

— Ну. Не совсем груз. Скажите, у вас есть дети?

Вандиен испуганно поднял глаза, но Ки коротко ответила за них обоих.

— Нет.

— Ааа. Понятно. Что ж, тогда это может повлиять на ваши чувства… видите ли… У меня есть сын. Готерис. Он достиг того возраста, когда его можно посвятить полезному ремеслу. Много лет назад, когда он был всего лишь крошечным ребенком, он проявил определенные инстинкты и навыки, которые заставили моего брата Деллина больше всего хотеть взять его в ученики. Видите ли, Деллин — джоре-целитель, навык, который долгое время был в моей семье, хотя и не тот, которому я предпочел следовать. Итак, мы договорились, что, когда придет время, Готерис поступит к нему в ученики. В то время Деллин жил в Динмаэре, и мы видели его чаще. Но с тех пор он переехал в Виллену, и прошло несколько лет с тех пор, как мы его видели в последний раз.

Ки и Вандиен обменялись озадаченными взглядами. Какое отношение все это имело к перевозке груза?

— Мы получали от него весточки на протяжении многих лет. И недавно я отправил ему сообщение, что мальчик готов учиться сейчас, и что безделье может научить его только озорству. Итак, он прислал мне ответ, что готов принять мальчика в любое время.

— Вы хотите, чтобы мы отвезли вашего мальчика в Виллену? — предположил Вандиен.

— Да. Именно. Я готов заплатить вам три георна сейчас, а по прибытии Деллин заплатит вам еще один полный орн.

— Никаких пассажиров, — категорично сказал Вандиен. Кабина была просто слишком мала, чтобы ее можно было разделить. Но Ки подняла руку в жесте “подожди минутку” и быстро спросила:

— Что вы можете рассказать мне о дорогах в Виллену в это время года? Не буду притворяться, что они мне знакомы.

Брин выглядел непоколебимым от ее признания в невежестве.

— Дороги хорошо обозначены, но это караванные пути, мягкие и песчаные, более трудные для фургона, чем для людей и животных. Здесь есть только одна река, низкая в это время года, но она глубоко проела себе путь по травянистым равнинам. Берега реки высокие, крутые и скалистые. Мосты не выдерживают паводка, что неоднократно доказывалось. Поэтому все люди отправляются на юг, к месту перехода вброд у Риверкросса, а затем снова на север, в Виллену. Это нелегкое путешествие, но пути четко обозначены, а в городах есть хорошие постоялые дворы. Это путешествие, скажем, в девяносто километров, что составляет… — Брин сделал паузу, мысленно переводя расстояние во время. Он пожал плечами. — Возможно, четырнадцать дней на фургоне, если ехать в приятном темпе. В прошлом году ходили слухи о ворах и мятежниках, но герцог отправил свои брурджанские патрули вычистить их. Это оживленный торговый путь, поэтому герцог оберегает его от неприятностей.

— Если отсюда до Виллены такое оживленное движение, — вмешался Вандиен, несмотря на хмурый взгляд Ки, — зачем отправлять своего мальчика с двумя незнакомцами, а не с предводителем каравана, которого вы знаете, или торговцем, с которым у вас были дела?

— Я… — Мужчина заколебался, явно взволнованный вопросом. — Я видел ваш фургон. Он выглядел удобным, даже приятным способом передвижения. Он мой единственный сын, знаете. И я бы предпочел, чтобы он отправился прямо к своему дяде, без долгих остановок для торговли и визитов. Чем скорее он окажется у Деллина, тем скорее сможет начать осваивать свое ремесло и стать полезным человеком.

Вандиен потер усы и губы, чтобы скрыть, как он скривил губы. Доводы этого человека не звучали убедительно. Но Ки задумчиво кивнула и спросила, сколько лет Готерису.

— Он видел четырнадцать урожаев, — сказал мужчина почти неохотно, но затем весело добавил: — Он крупный для своих лет. Это делает кровь джоре. Когда он вырастет, он будет мужчиной хорошего роста. И у него глаза джоре, — нерешительно добавил он, как будто они могли возразить против этого.

— Тогда я не вижу проблем, — сказала Ки, к полному изумлению Вандиена. — Однако я хотела бы познакомиться с мальчиком, прежде чем мы заключим это соглашение. Это приемлемо?

У Брина задергалась щека.

— Конечно. Я привезу его завтра первым делом. Я попрошу его привезти свои вещи, и я привезу монеты на его проезд. Таким образом, как только вы дадите согласие, вы сможете отправиться в путь. Приемлемо?

— Сначала мне придется заняться припасами, — увильнула Ки.

— Тогда я не приведу его, пока вы не будете готовы. Скажем, в полдень? Ничто так не раздражает этого мальчика, как ожидание. Лучше не заставлять его стоять, пока все готовится. Мы встретимся с вами здесь завтра в полдень. Доброго вечера.

Вандиен нахмурился вслед Брину, когда тот исчез в двери.

— Странный человек. Похоже, он не верит, что мы можем не взять его. И почему он так спешил? Он даже не остановился, чтобы допить свое вино.

— Будь у тебя выбор, ты бы сидел здесь и пил это пойло? Кроме того, завтра он прощается со своим единственным сыном. Такое прощание требует времени. Что тебя так встревожило, Ван? Ты допрашивал его, как ревнивый любовник.

— Вандиен, — рассеянно поправил он ее, наблюдая, как мальчики-слуги натягивают жесткие шкуры на дверные проемы и прикрепляют их на место. Сухой ветер с равнин застучал песком по коже. — Не показалось ли тебе, что он ужасно хотел избавиться от мальчика? Я думаю, что где-то здесь кроется проблема.

— Ты просто поджал хвост, потому что мы не собираемся завтра сбегать и начинать месяц бродяжничества. Ты думаешь, я отказываюсь от нашего соглашения, не так ли? Ну, это не так. Но почему бы не начать месяц с маленькой монетки в руке? Взять мальчика и подбросить его по дороге. Ты сказал, новые места. Ну, я никогда не слышала о Виллене до этого момента. Держу пари, ты тоже. Так почему бы не начать оттуда? Трелира! — внезапно крикнула Ки через всю комнату. — В каком направлении отсюда Виллена?

Поспешность, с которой дородная владелица караван-сарая подбежала к их столику, выдала ее интерес.

— На юго-западе, примерно в четырнадцати днях пути отсюда. Это прямо на караванных путях. Там есть Алгона, Текум, Риверкросс, а затем Виллена. Город намного больше Кедди. Изначально это было поселение т’черия, но в настоящее время там проживает примерно столько же людей. И группа дене обосновались в Риверкроссе. Думаете отправиться туда?

— Возможно. Возможно, нет. Я просто поинтересовалась. — Вандиен разыграл ее собственное любопытство. — Что вы подаете сегодня на ужин?

— У меня есть пирожки из баранины и клубни с луком, запеченные в мягких тыквах. Суп из ячменя и фасоли и хороший свежий хлеб. Что навело вас на Виллену?

— Наверное, ничего, — легко ответил Вандиен, прижимаясь ногой к ноге Ки, прося ее замолчать. — Брин хотел, чтобы мы отвезли туда его сына, но Ки не очень любит возить пассажиров. Она любит уединение. Простое любопытство заставило меня спросить. Никто из нас не слышал об этом месте.

Ки взяла слово.

— Я буду запеченные в тыкве клубни с луком, суп, но не…

— Козел? Он хочет, чтобы вы отвезли Козла в Виллену?

Алчность вопроса перечеркнула попытку Ки заказать еду.

— Мне казалось, мальчика звали Готерис, — рискнул предположить Вандиен.

— Да, но его называли Козлом с четырех или пяти лет. Тогда он был шустрым малышом, всегда шалил, таким энергичным и озорным. Не было ни одной матери, которая не хотела бы, чтобы он был ее ребенком, когда он был маленьким. — Глаза Трелиры перенеслись в какое-то сказочное место и выразили некоторое сожаление. — Почему дети должны меняться и взрослеть? — печально спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь. Затем ее внимание снова переключилось на Ки, и ее взгляд стал проницательным и деловым. — Сколько он предложил вам за поездку?

Ки открыла рот, чтобы возразить против такого любопытства, но Вандиен поспешно вложил ей в руку наполненный бокал вина. Она сдержала свои слова, плотно сжав губы.

— Три георна и полный орн за благополучное прибытие, — сказал ей Вандиен с обезоруживающей откровенностью. Его улыбка внушала ей доверие. — Сжалься над чужаком, Трелира. Я даже не могу вспомнить, сколько георнов в орне. Учитывая дороги и расстояние, ты бы сказала, что это справедливая цена за поездку?

Трелира сделала глубокий вдох, собираясь заговорить, затем закрыла рот и быстро кивнула.

Ки приняла участие в игре Вандиена.

— Интересно, почему он не подождет, пока у него появятся друзья, отправляющиеся в ту сторону? — она бросила небрежный взгляд на Трелиру.

— Они бы знали… он бы никого не знал. У Брина здесь не так уж много знакомых. Его земля на окраине города, и он одинок, если не считать его овец и трех сыновей. Сестра его жены была женой моего двоюродного брата, — добавила она, тихо разговаривая сама с собой.

— Ну, мы еще не говорили, что возьмем его, — небрежно признался Вандиен. Но Трелира уже не слушала. Она встала, повернулась и медленно пошла обратно на кухню, ее голова была занята собственными мыслями. Ки и Вандиен обменялись взглядами.

— Интересно, — Ки отхлебнула вина.

— Хорошая история. Брин говорит, что это его единственный сын, Трелира говорит, что один из трех. Брин говорит, что хочет, чтобы мальчику было удобно, Трелира говорит, что он не знает никого другого, кто мог бы его взять. Что-то здесь нечисто, но у нее есть семейная привычка не болтать. Предположим, что он слабоумный?

— И поступает в ученики к целителю?

— Я мог бы рассказать тебе истории о целителях, которые заставили бы тебя поверить в это, — беспечно предложил Вандиен. Затем он пожал плечами и снова стал серьезным. — Что еще это могло бы быть?

— Может быть, ничего, кроме твоего воображения. Может быть, мальчик вырос слишком большим для дома и жизни в маленьком городке. Не срывай сделку, друг, пока мы еще даже не увидели мальчика.

Принесли еду, двойной заказ всего, что упомянула Трелира. Ки нахмурилась, когда мальчик-разносчик поставил еду перед ними.

— Что это? — спросила она.

Мальчик уставился на нее, как на полоумную.

— Еда? — предположил он.

— Мы пока ни о чем не просили.

— Трелира заказала это для вас. О, я должен сказать вам, что это бесплатно. Чтобы придать вам сил для завтрашнего раннего старта.

Вандиен насмешливо поднял бровь, глядя на Ки. Она только фыркнула и положила ему на тарелку свою порцию бараньих лепешек. Он принял их.

— Все еще не ешь мясо? — серьезно спросил он у супа, улыбаясь в усы.

— Не дави на меня, друг. — Запах выпечки сводил ее с ума, и ее решимость, казалось, была под вопросом. Но она будет придерживаться этого, хотя бы потому, что он поддразнивал ее по этому поводу. Она разламывала хлеб над ячменным супом, когда тень Трелиры снова упала на стол.

— Козел, — начала она без предисловий. — Он член семьи. Я бы никогда не стала говорить о нем плохо. Те, кто говорит, не знают его. Вот и все. На самом деле, я желаю ему удачного путешествия со всеми удобствами. Поэтому я добавлю два георна от себя к его деньгам на проезд. И любой торговец в городе скажет вам, что в сумме это дает солидную плату за поездку в Виллену.

Две монеты в виде полумесяцев со звоном упали на стол. Ки и Вандиен уставились на них, не двигаясь.

— А что, если мы решим не брать его? — спросил Вандиен.

— Вы возьмете его, — решительно сказала она. — Один взгляд в его глаза, и никто не сможет отказать мальчику. И все в городе знают, что он хочет уехать отсюда. — Трелира бесшумно повернулась и ушла.

— Мальчик выглядит вполне обычным. — Вандиен высунулся из двери кабинки и проследил за взглядом Ки. Он только что закончил раскладывать их провизию по шкафам и ящикам внутри фургона. Двух георнов было достаточно, чтобы взять щедрые припасы, и по настоянию Трелиры они так и сделали. Вандиен был более чем недоволен этим. Обычно Ки не тратила аванс, пока не решалась взяться за работу. Так много уже сделано еще до встречи с мальчиком. Что ж, какие бы проблемы с ним ни возникли, Ки купила их заранее.

— Четырнадцать? — скептически заметил он.

— По мне, так скорее шестнадцать. Но никогда нельзя сказать наверняка; некоторые мальчики быстро растут, — ответила Ки.

Готерис шел рядом со своим отцом и почти не уступал ему в росте. Это делало его на полголовы выше Ки и равным Вандиену. Его каштановые волосы облегали голову гладко, как шапка, и были подстрижены на одну длину по бокам и сзади. Спереди они прямой линией касались бровей. Глаза у него были светлые, хотя на таком расстоянии Вандиен не мог определить, какого они цвета. Лицо у него было вытянутое и узкое, с неопределенным выражением мальчика, который уверен в ответах на все вопросы, но все еще задается ими. Его молодое тело было долговязым, как будто растущие кости опережали мясо и мускулы, которые должны были их покрывать. Его кремовая рубашка была щедро расшита красным и желтым, что ярко контрастировало с грубым коричневым балахоном, который носил Брин. На Козле были свободные коричневые брюки, которые развевались вокруг голенищ его обутых в сандалии ног. Мальчик шел с пустыми руками, но у Брина была большая корзина, пристегнутая к спине, и плетеный мешок в руках. Вандиен нахмурился из-за лени мальчика, потом решил, что это не его дело.

— Ну, вот мы и готовы к путешествию! — поприветствовал их Брин. Его слова прозвучали фальшиво бодро в ушах Вандиена.

Ки дала какой-то уклончивый ответ, изучая мальчика. Глаза у мальчика были очень большие и слегка навыкате. Так вот что имел в виду отец, говоря о глазах джоре. Вблизи они были такими бледно-зелеными, что граничили с желтыми, а зрачки не были человеческими. Значит, где-то в глубине семейной линии произошло небольшое скрещивание. В остальном он казался достаточно человечным. У него был милый маленький розовый рот в виде бантика, но когда он улыбался, то обнажал зубы, длинные, узкие и желтые, как у козла. Козел радостно перевел взгляд с Ки на Вандиена, когда Брин поставил свою ношу у фургона и вытер вспотевшее лицо испачканным платком.

— Это мой сын, Готерис. Готерис, засвидетельствуй свое почтение вознице и его жене. Вандиену и Ки.

— Возница и ее партнер. Ки и Вандиен, — мягко поправил его Вандиен.

— Понятно. Прошу прощения, — покраснел Брин, но Ки проигнорировала запинку. Готерис хихикнул высоким голосом, больше похожим на смех девочки, чем на смех юноши на пороге зрелости.

— Ну, по крайней мере, я с самого начала буду знать, кого мне следует слушаться! — воскликнул мальчик, радостно переводя взгляд с Ки на Вандиена. — Это тот самый фургон?

— Тебе придется слушаться того, кто из нас говорит, — твердо сказала Ки, но мальчик уже отвернулся от группы и забирался в фургон.

— Пожалуйста, извините его, — поспешно сказал Брин, стараясь говорить ровно. — Он так взволнован, что наконец-то отправляется в путь, и полон любопытства насчет вас и вашего фургона. К сожалению, иногда его манеры уступают место импульсам. Боюсь, вы можете счесть его немного неотесанным. Мы так долго жили изолированной сельской жизнью, что у Готериса нет ни малейшего изящества или утонченности, которые можно найти в городском мальчике. К несчастью, мальчики этого возраста обычно считают себя воплощением остроумия и рассудительности. Нас было только двое, и он вырос, довольно прямо высказывая свое мнение взрослым, и часто до того, как его спросят. Но разве не все мальчики его возраста такие? Боюсь, у него немного грубоватые манеры, но тренировка и дисциплина целителя скоро избавят его от грубостей. — Взгляд Брина метнулся от Ки к Вандиену, когда он почувствовал их нежелание. Он продолжал кивать своим собственным словам и так искренне улыбался, объясняя и извиняясь, что в конце концов Ки кивнула, чтобы он остановился.

— Здесь только одна большая кровать! Значит, мы будем спать все вместе, сбившись в кучу? Предупреждаю, я попрошусь лечь сверху! — мальчик наполовину высунулся из двери фургона с широкой улыбкой на губах. Непристойная нотка в его голосе разрушила только что достигнутое согласие. Прежде чем Ки или Вандиен успели заговорить, Брин шагнул вперед и схватил его за плечо.

— Готерис! Следи за своим поведением! Ты хочешь, чтобы эти люди считали тебя глупым и грубым? Прояви к ним немного уважения, или ты никогда не доберешься до Деллина.

— Да, отец, — ответил Готерис, и его поведение было таким неожиданно кротким и дисциплинированным, что Вандиен почувствовал, как его отвращение несколько улеглось.

— Ты когда-нибудь раньше уезжал из дома? — небрежно спросила Ки.

— Боюсь, что нет, — ответил за него Брин. — Вы можете видеть, как он взволнован; он так долго хотел покинуть Кедди, больше увидеть мир. Боюсь, в своем волнении он выставляет себя в невыгодном свете.

— Я знакома с поведением мальчиков, — ответила Ки, обращаясь к ним обоим. — Никто не смог бы путешествовать с ромни и не привыкнуть к детским шалостям. Даже самые дисциплинированные в начале путешествия взбрыкнут. Но, — добавила она, серьезно поворачиваясь к Готерису, — мы должны кое-что разъяснить, прежде чем я возьмусь за это дело. Если мы возьмем Готериса, он должен быть готов подчиняться Вандиену и мне. Я ожидаю, что он будет помогать по хозяйству в лагере ночью, убирать за собой и ухаживать за лошадьми; это означает, что при необходимости он будет приносить воду, помогать распрягать по ночам и тому подобное. Короче говоря, хотя он и будет нашим пассажиром, ему также придется быть ответственным членом группы.

Лицо Готериса становилось все более и более возмущенным из-за каждого условия. Слова справедливого негодования вырвались у него:

— Но мой отец платит вам за то, чтобы вы меня взяли!

— Тише, сынок, — мужчина умоляюще замахал на него большими руками. — Я уверен, ты понимаешь, что в таком путешествии все должны сотрудничать. И, Готерис, подумай обо всем, чему ты научишься!

Мальчик ничего не ответил, и его глаза опустились на пыльную землю. Но за мгновение до того, как Ки заговорила снова, его взгляд поднялся и встретился с взглядом Вандиена в бунтарском оценивающем взгляде. Вандиен серьезно встретил его взгляд, и мальчик опустил глаза, но полуулыбка появилась и задержалась на его лице. Вандиен подавил вздох. Уже скоро, мальчик, пообещал он себе.

— Он должен быть вежлив не только с нами, но и со всеми, кого мы встретим по пути. И в таком тесном помещении я должна настаивать на личной чистоте и его осведомленности о частной жизни других людей. — Ки продолжала перечислять свой список требований. Брин искренне кивал всему, что она говорила, но мальчик не казался обеспокоенным. Сначала он поковырял в своих желтых зубах, а затем присел на корточки, чтобы энергично почесать лодыжку.

— Я уверен, что с ним не будет проблем, как только он войдет в ритм путешествия. Он знает, что должен вести себя прилично, если хочет добраться до Деллина без промедления. Он сделает все возможное, чтобы быть полезным. Не так ли, Готерис?

Сидящий на корточках мальчик поднял голову в сторону отца и быстро сверкнул зубами.

— Конечно, я так и сделаю, отец. Какой мальчишка не ухватился бы за шанс поехать в жаркую, пыльную Виллену, чтобы там поучиться у своего лишенного чувства юмора дяди, чтобы остаток своих лет провести, наблюдая за вонючими больными людьми и рожающими детей кричащими женщинами? На что еще я мог бы хотеть потратить свою жизнь?

Слова были непростительно грубыми, но тон был таким серьезным и искренним, что Вандиен растерялся. Была ли это грубая речь молодого человека, который большую часть своей жизни прожил в изоляции? Это было знакомое поддразнивание между отцом и сыном? Брин скорее проигнорировал замечание, чем улыбнулся.

В последовавшей неловкой тишине Ки встретилась взглядом с Вандиеном; он внезапно расслабился. Ее взгляд сказал ему все. Последние слова мальчика убедили ее. Она никуда его не повезет. Вандиен внутренне вздохнул с облегчением. О, она будет недовольна тем, что ей придется обменять часть золота Заклинательницы Ветров на георны, чтобы вернуть аванс Трелире, но это было лучше, чем быть обремененными этим мальчиком. Он не осознавал, как сильно боялся поездки, пока угроза этого не была устранена. Сообщить новости Брину было задачей Ки. В конце концов, это был ее фургон и упряжка; последнее слово во всех решениях оставалось за ней. Слава Луне, добавил он про себя.

Он небрежно подошел к лошадям и начал проверять их уши на наличие клещей. Две вещи, которые ему не нравились в этих теплых краях, по которым они сейчас путешествовали: новые насекомые, с которыми они сталкивались, и приступы слезотечения и насморка, которые мучили их обоих даже в самую жаркую погоду. Он лениво подумал, будут ли они по-прежнему следовать караванным путем в Виллену, даже несмотря на то, что у них не было пассажира. Он обнаружил, что надеется на это. На дороге будет интересное движение и интересные города, через которые можно проехать. Может быть, даже другие ромни. Ки слышала, что так далеко на юге есть племена, но они не встретили ни одного. Даже если они не встретят других ромни, там будут новые города для исследования. Может быть, он найдет кожевника, достаточно компетентного, чтобы изготовить новые ножны для его рапиры. Его ножны были почти изношены. Он лениво подумал о мече, который видел вчера; необычное оружие, даже более гибкое, чем его рапира, но снабженное зазубринами на конце. Кто-то сказал ему, что это бьющее, разрывающее оружие. Между хлыстом и клинком. Он еще не видел такого в действии. Хотя он поставил бы на свою рапиру против такого. Он представлял себе, как такое оружие запутывается в одежде противникаа, в то время как его рапира могла метаться туда-сюда быстро, как смерть.

— Готов ехать? — голос Ки раздался прямо у него за спиной. Он быстро повернулся, импульсивно обнял ее и поцеловал прежде, чем она успела увернуться. Ее кожа была пыльной, но теплой. Он прижал ее к себе.

— Куда мы направляемся? — спросил он, чувствуя себя свободным, как ребенок.

Она просунула локоть между ними и высвободилась. Она посмотрела через плечо туда, где возмущенный Брин изучал свои ноги. Он не выглядел таким разочарованным, как ожидал Вандиен, а Ки выглядела скорее раздраженной.

— В Виллену, конечно. Козел укладывает свои вещи в фургон. О, он сказал, что не возражает, когда его называют Козлом; на самом деле это ему нравится. А монеты у меня в кошельке. Так что перестань вести себя как осел и давай начнем. Ты проверил копыто Сигурда?

— Мы забираем мальчика? — недоверчиво переспросил Вандиен. Его руки отпустили ее.

— Конечно. Ну, на мгновение я чуть не отказалась; у него непослушный рот. Но когда я спросила его, может ли он поступить по-нашему, он сразу изменил свое отношение. Он извинился и заверил меня, что постарается изо всех сил. Я думаю, он смутился. Он очень хочет уйти. Я думаю, что во многом этот язык просто хвастался перед его отцом, давая ему понять, что он больше не ребенок и готов действовать самостоятельно. Мальчики говорят самые неудачные вещи, когда пытаются быть умными. Ты знаешь, какие они; они демонстрируют свои худшие манеры как раз тогда, когда их родители пытаются произвести впечатление на гостя тем, насколько хорошо они себя ведут. Я оставила его наедине с отцом, чтобы попрощаться. Вандиен, с тобой все в порядке?

— Я был так уверен, что ты не собираешься этого делать, — радужные планы, которые были у него минуту назад, теперь превратились в танцующие пылинки.

— Я тоже была, на минуту, — признала она, улыбаясь. Ее лицо стало задумчивым. — Но есть что-то в лице Козла, когда вглядываешься в него. Там внутри человек, который пытается выбраться. И я подозреваю, что он станет довольно хорошим человеком, когда научится отбрасывать ребячество в сторону и общаться с людьми на их собственных условиях.

— О, Ки, — он укоризненно посмотрел на нее.

— Только не дуйся на меня! — она начала суетливо проверять сбрую Сигмунда. Она сказала через плечо, не встречаясь с ним взглядом. — Наша сделка все еще в силе; я буду настолько безответственной, насколько ты захочешь, сразу после того, как мы доставим Козла. Это всего лишь четырнадцатидневная поездка; ты сможешь потерпеть его столько. Кроме того, я не думаю, что он будет таким уж плохим, когда привыкнет к нам. Дети подражают окружающим. Если мы будем относиться к нему как к ребенку и ожидать, что он будет вести себя как ребенок, он и будет. Каждому мальчику нужно немного повзрослеть. Козел немного запоздал, вот и все.

— Это еще не все, что его ждет, — пробормотал Вандиен себе под нос. Ки бросила на него предупреждающий взгляд.

— Дай ему шанс, — запротестовала она. — Он всего лишь мальчик.

Вандиен оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Брин обхватил сына за плечо, затем повернулся и торопливо зашагал прочь. Глаза Козла были широко раскрыты, когда он смотрел вслед своему отцу, как будто спина Брина была самым удивительным, что он когда-либо видел. Брин поднял руку, чтобы быстро потереть глаза на ходу. Внезапная вспышка гнева захлестнула Вандиена.

— Когда я был в его возрасте, если бы кто-нибудь назвал меня мальчиком, ему пришлось бы столкнуться с моим клинком!

— Именно так я и думаю, — Ки плавно подхватила. — Но ты вырос, и он тоже сможет.

— Полагаю, за две недели ты собираешься превратить его в ответственного молодого человека, — с горечью заметил Вандиен.

— Это не невозможно, — она беспечно отказалась от ссоры. — Посмотри, как далеко мы продвинулись с тобой всего за несколько лет. Не расстраивайся так; я думаю, он избалованный ребенок, — добавила Ки более серьезным тоном.

Вандиен просто посмотрел на нее.

— Эта поездка будет настолько плохой, насколько плохой ты ее сделаешь, — заметила она.

— Это верно, — кисло согласился он и наклонился, чтобы поднять копыто Сигмунда. Ки начала проверять сбрую Сигурда. Большие серые лошади тихо и пассивно стояли на солнце. Вандиен опустил копыто и сделал сознательное усилие, чтобы избавиться от дурного настроения. Это было не просто разочарование. Мысль о путешествии с Козлом наполнила его тревогой. Вандиен не мог припомнить, чтобы он когда-либо был таким неопытным и незрелым. Когда ему было столько же, как Козлу, он сам прокладывал себе путь в этом мире. Он вздрогнул, когда эти ранние воспоминания коснулись его. Ночевал в конюшнях и канавах, рассказывал истории у костров в гостиницах, чтобы заработать на кусок хлеба и корку сыра. Однажды попал в засаду и грабителям досталось все, даже одежда. Кража вещей у женщины, моющейся на берегу реки, и как его преследовали ее собаки. Путешествие с группой дене по территории брурджанцев и как они бросили его, когда он прихлопнул комара на руке и лишил его жизни. “Какие прекрасные воспоминания”, — с усмешкой подумал он. Идеальная огранка для юношеских лет; ни один мальчик не должен быть лишен такого опыта. Возможно, он ревнует, подумал он. Ревнует к молодому человеку, все еще находящемуся во власти детской невинности и легкомыслия.

Размышляя, он проверял ремни. Он остановился и прислонился к широкой спине Сигмунда, наблюдая за Ки. Свои длинные волосы она завязала сзади, но каштановые пряди уже свисали вокруг ее лица. Южное солнце покрыло загаром ее лицо и руки так, что зеленые глаза поразительно выделялись. Он вспомнил, как купил мягкую желтую рубашку, которую она носила заправленной в брюки. Лиф был расшит крошечными зелеными листьями и бледно-голубыми бутонами. Она выглядела в ней очаровательно. Когда не была расстроена. Между ее бровей пролегли морщинки. Она ко всему относилась так серьезно. Он откашлялся, и она подняла глаза. Он ухмыльнулся. Она мгновение холодно смотрела на него, затем отвернулась, чтобы скрыть ответную улыбку.

— Если бы ты сказала мне, что это согревает и защищает тебя, я бы уже давно начал вести себя высокомерно и грубо, — предложил он и увидел, что она расслабилась.

-Навоз вместо мозгов, — с нежностью заметила она. — Давай заставим эти колеса вращаться.

Ки забралась на высокое сиденье в передней части фургона. Вандиен собрался последовать за ней, когда дверца кабинки распахнулась и на сиденье выбрался Готерис. Он сел прямо посередине.

— Я хочу сначала поуправлять лошадьми, — объявил он.

— Возможно, позже, — предложила Ки. — После того, как ты немного понаблюдаешь. Это не так просто, как кажется, особенно при таком большом пешеходном движении в городе.

— Ты сказала, что я должен буду помогать. И мой отец пообещал мне, что я буду учиться чему-то новому. Так что я хочу управлять.

Жалобные нотки в его голосе действовали Вандиену на нервы. Но он мог быть терпимым. Он будет разговаривать с Козлом по-взрослому.

— Одна особенность Ки: она всегда управляет лошадьми, если только не заболела или ей не наскучила прямая, как стрела, ровная дорога. Так что к тому времени, когда она позволяет тебе взять вожжи, особого удовольствия от этого нет. С этой упряжкой в любом случае особых проблем не возникает. Сигурд и Сигмунд выбирают свой собственный темп и траекторию. Так что расслабься и наслаждайся поездкой.

Козел склонил голову набок и посмотрел на Вандиена сияющими глазами.

— Почему ты позволяешь ей указывать, как все будет? Ни одна женщина не стала бы так со мной обращаться. Но если лошади такие умные, — тут он повернулся к Ки — почему я не могу сейчас управлять фургоном?

Ки отвела взгляд от напряженного лица Вандиена и обратилась непосредственно к Козлу.

— Потому что я беспокоюсь не о том, что может сделать упряжка. Это дурак, который выскакивает у них из-под носа, или всадник, который думает, что должен скакать галопом, и занимает середину дороги.

— Но мой отец сказал…

— И кроме того, — сказал Вандиен, забираясь на сиденье, — Ки сказала “нет”. И я говорю “нет”. Теперь подвинься, чтобы мы могли выбраться отсюда.

Козел уставился на него снизу вверх, его глаза были более желтыми, чем Вандиен когда-либо видел.

— За такое обращение со мной мой отец заплатил хорошей монетой, — с горечью прокомментировал Козел, но подвинулся на сиденье. Ки устроилась поудобнее и взяла поводья. Вандиена раздражало, что Козел узурпировал его место рядом с Ки, но он не подал виду. Он сел рядом с Козлом.

— Поехали, — мягко предложил он.

— Поехали! — крикнула она упряжке, слегка тряхнув вожжами. Серые были готовы. Они прижали плечи к хомутам, и высокие желтые колеса фургона начали вращаться. Их тяжелые, с густыми щетками копыта почти бесшумно ступали по песчаным улицам. Город Кедди проплывал мимо них, как деревья на берегу реки.

— Это так быстро они ездят? — раздраженно спросил Козел.

— Ммм, — кивнула Ки. — Но они едут весь день, и мы добираемся точно так же.

— Ты никогда не пускала их в галоп?

— Никогда, — солгала Ки, упреждая разговор. Вандиен почти не слушал. Его внимание было приковано к уличному явлению. Когда фургон Ки неторопливо катился по улице, все взгляды были прикованы к нему. И так же быстро все отводили глаза. Все отмечали проезд Козла, но никто не обращался к нему с приветливым прощанием или не сказал даже “Доброго пути!”. Они игнорировали его так же старательно, как если бы это был оборванный нищий. Не ненависть, решил Вандиен, не отвращение, ничего такого, что легко понять. Скорее, каждый чувствовал личный стыд из-за мальчика. И все же это не имело смысла. Могли ли они сделать что-то с парнем, о чем все сожалели? Какой-то акт нетерпимости зашел слишком далеко? Однажды Вандиен проезжал через город, где безмозглая девочка стала калекой из-за праздной жестокости нескольких мальчиков постарше. Она восседала на троне у фонтана, одетая в нежнейшие одежды, беспорядочно поедая деликатесы, анонимно присланные ей. Средоточие городского позора и раскаяния, но по-прежнему неприкосновенное. Эта история с Козлом каким-то образом была сродни этому. Вандиен был уверен в этом.

— Но они могли бы скакать галопом, если бы пришлось? — настаивал Козел.

— Полагаю, да, — ответила Ки уже усталым тоном.

“Так будет еще две недели”, — подумал Вандиен и вздохнул.

Черная дворняга появилась из ниоткуда. В какой-то момент на улице было тихо, люди торговали в киосках и палатках на этой рыночной полосе, все старательно отводили глаза от фургона Ки. В следующее мгновение маленькая собачка выскочила из толпы, дико лая на упряжку. Сигурд поводил ушами взад-вперед, но невозмутимый Сигмунд продолжал тащиться вперед. “Зачем беспокоиться о звере размером не намного больше копыта”, — казалось, говорил он.

Затем собака метнулась под самые копыта упряжки, чтобы укусить Сигурда за пятки. Большое животное фыркнуло и завертелось боком в своей упряжи.

— Полегче! — крикнул Ки. — Иди домой, пес!

Собака не обратила внимания ни на Ки, ни на женщину, которая выбежала из киоска со сладостями, чтобы крикнуть: “Сюда, Битс! Немедленно прекрати! Что на тебя нашло? Это всего лишь лошадь! Оставь это!”

Вокруг лошадей и под ними пес прыгал и огрызался, громко тявкая и покусывая щетки на огромных копытах. Сигурд пританцовывал сбоку, прижимаясь плечом к брату, который уловил его волнение. Большие серые головы мотались, гривы развевались, удила путались. Прохожие шарахались назад, а матери подхватывали маленьких детей, когда упряжка, покачиваясь, неслась к киоскам. Вандиен никогда не видел, чтобы невозмутимые животные были так взволнованы таким обычным явлением. Он также никогда не видел собаку, столь нацеленную на собственное уничтожение. Ки перевела упряжку на рысь, надеясь убраться с территории собаки, но дворняжка продолжала прыгать и огрызаться, а женщина тщетно бежала за фургоном, зовя Битса.

— Я их остановлю, и, может быть, ей удастся его отозвать, — раздраженно проворчала Ки. Она натянула поводья, но Сигурд боролся, прижимая голову к груди и подтягивая своего товарища вперед. Вандиен молчал, пока Ки крепко держала поводья, сбитая с толку странной непокорностью серых.

Был момент, когда собака, казалось, смягчилась. Бегущая рысью женщина почти поравнялась с ними. Затем дворняжка внезапно вскочила и вонзила зубы в толстую щетку Сигурда. Большой серый конь дико взбрыкнул при этой неожиданно острой помехе. Его следующий удар о сбрую напугал Сигмунда, и внезапно упряжка рванулась вперед. Вандиен заметил, что поводья соскользнули, и вцепился в сиденье. Серые были начеку. Поднялась пыль, и фургон тряхнуло, когда они перешли на неровный галоп. Вандиен услышал визг, почувствовал тошнотворный толчок, и собаки больше не было. Позади них женщина закричала от страдания. Упряжка рванулась вперед, как ужаленная.

— Держись! — предупредил он Козла и попытался дать Ки как можно больше места. Она крепко натянула поводья, стремясь установить контроль. Сухожилия выступили на ее запястьях, а пальцы побелели. Вандиен мельком увидел ее сжатый рот и сердитые глаза. Затем его внимание привлекло лицо Козла. Его сладкий розовый рот был широко растянут, обнажая желтые зубы в возбужденной улыбке. Его руки были прикованы к сиденью, но глаза были полны возбуждения. Он не испугался. Нет, он наслаждался этим. Мимо них промчалась последняя из хижин Кедди. Впереди замаячила открытая дорога, прямая и ровная.

— Отпусти их, Ки! — предложил Вандиен, перекрикивая скрип и грохот фургона. — Пусть они пробегутся!

Она не смотрела на него, но внезапно ослабила поводья и даже слегка встряхнула ими, чтобы подстегнуть лошадей. Их ноги вытянулись, их широкие бедра ритмично поднимались и опускались, когда они вытягивали шеи и бежали. На них выступили пятна пота, пропитав пыль на их попонах. В дневную жару они быстро устали и начали шумно отдуваться еще до того, как перешли на рысь, а затем и на шаг. Их уши подергивались взад-вперед, ожидая знака. Сигмунд вскинул свою большую голову, а затем покачал ею, как будто он тоже был озадачен своим поведением. Ки молча подобрала поводья, позволяя лошадям почувствовать ее волю. Контроль снова был в ее руках.

Вандиен вздохнул с облегчением и откинулся на спинку сидения.

— Что ты об этом думаешь? — лениво спросил он Ки, теперь, когда все закончилось.

— Чертов пес, — только и пробормотала Ки.

— Ну, теперь он мертв! — воскликнул Козел с огромным удовлетворением. Он повернулся к Ки, его рот был влажным от возбуждения. — Эти лошади могут двигаться, когда ты им позволяешь! Почему мы должны вот так тащиться?

— Потому что мы продвинемся дальше, тащась вот так весь день, чем если будем гнать упряжку до изнеможения и будем вынужденны останавливаться на вторую половину дня, — ответил Вандиен. Он перегнулся через мальчика, чтобы поговорить с Ки. — Странная собака. Живет вот так прямо у дороги и лает на лошадей: интересно, что на нее нашло.

Ки покачала головой.

— Наверное, она просто взбесилась. Ей просто повезло, что ей попалась надежная упряжка, на которую можно тявкать. Некоторые лошади разбежались бы по всей дороге, несмотря на людей и палатки.

— Это всегда была мерзкий пес, — сообщил им Готерис. — Однажды он даже укусил меня за то, что я попытался взять его на руки.

— Значит, ты знал его? — лениво спросил Вандиен.

— О, да. У Мелуи Битс живет уже давно. Ее муж подарил его ей, как раз перед тем, как его забодал их собственный бык.

Вандиен повернулся к Ки, не обращая внимания на то, прочитал ли Козел его взгляд или нет.

— Хочешь, я вернусь, поговорю с ней, объясню? — предложил он.

Ки вздохнула.

— Пешком тебе нас ни за что не догнать. И, кроме того, что ты можешь сказать, кроме того, что мы сожалеем о случившемся? Может быть, ей просто хотелось бы кого-то обвинить и разозлиться. — Ки потерла лицо одной рукой и горестно улыбнулась ему. — Что за способ начать путешествие.

— Лично я думаю, что началось неплохо! — весело объявил Козел. — Теперь, когда дорога ровная и прямая, можно мне вести? Я бы хотел прокатить их галопом по ней.

Вандиен застонал. Ки не ответила. Устремив взгляд на горизонт, она заставляла вспотевшую упряжку двигаться вперед.

— Пожалуйста! — жалобно заныл Козел. Путешествие обещало быть очень долгим.

Ки жаждала ночи. Казалось, целую вечность она слушала, как Козел уговаривает ее повести упряжку. Когда он не получил ответа на свою мольбу, он попытался протянуть руку и взять поводья. Она оттолкнула его руки с суровым “Нет!”, как будто он был большим ребенком, а не молодым человеком. Она заметила, как напрягся Вандиен, и бросила на него взгляд, предупреждающий, что она справится с этим сама. Но в глазах мужчины мелькнуло веселье. Проклятому мужчине нравилось, что ей приходится иметь дело с Козлом. После долгого и угрюмого молчания Козел заявил, что ему скучно, что вся эта поездка была скучной и что он хотел бы, чтобы его отец нашел ему каких-нибудь остроумных компаньонов вместо пары немых болванов. Ки не ответила. Вандиен просто улыбнулся, и от этой улыбки у Ки похолодел позвоночник. Справиться с Козлом в этой поездке будет непросто; еще сложнее будет помешать Вандиену справиться с Козлом. Она хотела доставить свой груз в целости и сохранности.

Теперь солнце стояло на краю широкого голубого южного неба, день остыл до терпимого уровня, и на близком расстоянии она могла разглядеть рощицу колючих деревьев и пятно более яркой зелени, означавшее воду. Внезапно она испугалась остановки на ночь. Ей захотелось просто продолжать ехать, день и ночь, пока они не доберутся до Виллены и не выгрузят мальчика.

Ки взглянула на Козла. Он скорчился на сиденье между ней и Вандиеном, выпятив нижнюю губу, его необычные глаза были устремлены на непримечательную дорогу. Это не было самое живописное путешествие, которое она совершала. Накатанная дорога вела прямо через равнину, усеянную кустарником и пасущимися животными. Большую часть стад составляли белые овцы с черными мордами, но вдалеке она заметила стадо крупного рогатого скота с горбатыми спинами и широкими изогнутыми рогами. Несколько жилищ, мимо которых они проезжали, были хижинами из обожженного кирпича. Пастушьи хижины, догадалась она, и большинство из них выглядело заброшенными. Пустынная земля.

Ранее в этот день мимо них прошло несколько караванов. Большинство из них ничем не отличались от тех, что они видели в Кедди, но она заметила, что Вандиен с интересом оживился, когда последняя вереница нагруженных лошадей и людей прощла мимо. Люди из этого каравана неуловимо отличались от других путешественников, которых они видели. Люди были высокими и смуглыми, их узкие тела и грация напомнили Ки о равнинных оленях. Они были одеты в свободные одежды кремового, белого или серого цвета. Разноцветные блики мелькали в их ярких шарфах, прикрывавших головы от солнца, и в браслетах, позвякивавших на лодыжках и запястьях. Мужчины и женщины носили длинные и прямые волосы всех мыслимых оттенков каштанового, но все они отливали золотом на солнце. Многие из них были босиком. Несколько маленьких детей, сопровождавших караван, были одеты в яркие головные платки и почти ничего больше. Животные и дети были украшены маленькими серебряными колокольчиками на сбруях или головных платках, поэтому, когда караван проходил мимо, раздавался приятный звон. Большинство их лошадей вяло брели под своей ношей, но в конце процессии ехали чалый жеребец и три высокие белые кобылы. На жеребце сидела очень маленькая девочка, ее пыльные босые пятки подпрыгивали на его боках, волосы свободно развевались, как грива животного. Высокий мужчина шел рядом с ней, но ни у одного из животных не было поводьев или упряжи. Проходя мимо, маленькая девочка улыбнулась, показав очень белые зубы на смуглом лице, и Ки улыбнулась в ответ. Вандиен поднял руку в знак приветствия, и мужчина серьезно кивнул, но ничего не сказал.

— Держу пари, им есть что рассказать. Интересно, где они разобьют лагерь? — темные глаза Вандиена горели любопытством.

— Компания была бы приятной, — согласилась Ки, про себя подумав, что Козел мог бы найти мальчиков своего возраста, чтобы побегать с ними, пока они с Вандиеном разбивают лагерь и проводят пару спокойных минут.

— Лагерь рядом с тамшинами? — с отвращением спросил Козел. — Вы что, ничего не знаете об этих людях? Вам повезло, что я здесь, чтобы предупредить вас. Во-первых, от них ужасно пахнет, и все они кишат блохами и вшами. Все их дети — воры, крадущие все, до чего могут дотянуться их грязные ручонки. И хорошо известно, что их женщины болеют болезнью, которую они передают мужчинам, и из-за нее у тебя опухают глаза, а рот покрывается язвами. Они мерзкие! И ходят слухи, что именно они снабжают мятежников продовольствием и информацией, надеясь свергнуть герцога, чтобы они могли управлять страной и прибрать к рукам бизнес честных торговцев.

— Похоже, они почти так же плохи, как ромни, — приветливо заметил Вандиен.

— Герцог приказал своим брурджанским войскам держать ромни подальше от его провинции. Так что я никогда их не видел, но слышал…

— Меня воспитали ромни, — она знала, что Вандиен пытался заставить ее увидеть юмор в нетерпимости мальчика, но она приняла это слишком близко к сердцу. Разговор заглох. И день тянулся, широкий, плоский и песчаный, единственным пейзажем были кусты и трава, сохнущие в летнюю жару. Очень длинный день…

По крайней мере, последние несколько часов мальчик вел себя тихо. Ки еще раз украдкой взглянула на него. Его лицо выглядело совершенно пустым, лишенным разума. Если бы не эта пустота, лицо могло бы быть, ну, не красивым, но, по крайней мере, приветливым. Только когда он открывал рот, чтобы заговорить, или обнажал свои желтые зубы в глупой ухмылке, Ки испытывала отвращение. Он протянул руку, чтобы почесать нос, и внезапно повел себя так по-детски, что Ки стало стыдно за себя. Козел все еще был совсем ребенком. Если бы ему было десять, а не четырнадцать, ожидала бы она от него мужских манер, сдержанности взрослого? Это был мальчик, отправившийся в свое первое путешествие далеко от дома, с незнакомыми людьми к дяде, которого он не видел много лет. Было естественно, что он нервничал и впадал в уныние, переходя от угрюмого состояния к чрезмерной самоуверенности. Его внешность тоже была против него, потому что, если бы она увидела его в толпе, она бы предположила, что ему шестнадцать или даже больше. Всего лишь мальчик. Ее сердце смягчилось по отношению к нему.

— Мы остановимся на ночлег вон у тех деревьев впереди, Козел. Как ты думаешь, зеленая трава может означать источник?

Казалось, он был удивлен, что она заговорила с ним, не говоря уже о том, чтобы задать вопрос. Его голос был между хныкающим и застенчивым.

— Возможно. Это деревья гвиджи. Они растут только у воды.

Ки не обиделась на его тон.

— Правда? Приятно это знать. Мы с Вандиеном незнакомы с этой частью света. Возможно, когда мы будем путешествовать вместе, ты расскажешь нам о названиях деревьев и растений и о том, что ты о них знаешь. Такие знания всегда полезны.

Мальчик сразу просиял. Его желтые зубы сверкнули в усмешке.

— Я знаю все деревья и растения в округе. Я могу рассказать вам обо всех них. Конечно, предстоит многому научиться, так что вы, вероятно, не запомните всего. Но я постараюсь научить вас. — Он помолчал. — Но если я буду этим заниматься, не думаю, что мне придется помогать по хозяйству каждый вечер.

Ки фыркнула от смеха.

— С твоими способностями ты должен быть торговцем, а не целителем. Что ж, я не думаю, что освобожу тебя от работы только за то, что ты назвал мне несколько деревьев, но в эту первую ночь ты можешь просто наблюдать, вместо того чтобы помогать, пока не поймешь, что нужно делать каждую ночь. Это звучит справедливо? — Ее голос звучал терпеливо.

— Что ж, — ухмыльнулся Козел, — я все еще думаю, что мне не следует выполнять никакой работы. В конце концов, мой отец заплатил вам, и я научу вас всем этим важным вещам. Я уже спас вас от разбивания лагеря возле тамшинов.

— Посмотрим, — коротко ответила Ки, изо всех сил стараясь не думать о мальчике. Он говорил такие неприятные вещи. Как будто никто никогда не упрекал его в грубости. Возможно, требовалось больше честности. Она прочистила горло.

— Козел, я буду с тобой предельно откровенна. Когда ты говоришь грубости о тамшинах, я нахожу это оскорбительным. Я никогда не встречала людей, о которых можно было бы судить по общим признакам. И мне не нравится, когда ты придираешься ко мне после того, как я сказала “нет” чему-то, например, управлению лощадьми сегодня. Как ты думаешь, ты можешь перестать делать это?

Лицо Козла сморщилось в гримасе.

— Сначала ты начинаешь быть милой и разговаривать со мной, а потом вдруг начинаешь называть меня грубияном и устанавливать все эти правила! Лучше бы я никогда не ехал с тобой!

— Козел! — голос Вандиена перекрыл шум его протеста. — Послушай. Ки не говорила, что ты нехороший. Она сказала, что некоторые вещи, которые ты говоришь, нехороши. И она довольно вежливо попросила тебя перестать их повторять. Теперь выбирай ты. Ты хочешь, чтобы Ки говорила с тобой честно, как со взрослым, или нянчилась с тобой, как с капризным ребенком?

В словах Вандиена был вызов. Ки увидела, как лицо Козла залилось гневом.

— Ну, я тоже был честен. Тамшины — воры, спросите любого. И мой отец оплатил мою поездку, и я не понимаю, почему я должен делать всю работу. Это несправедливо.

— Справедливо или нет, но так оно и есть. Смирись с этим, — коротко посоветовал ему Вандиен.

— Может быть, сейчас это кажется несправедливым, — мягко сказала Ки. — Но по ходу дела ты увидишь, как это работает. Сегодня вечером тебе не нужно заниматься никакой работой. Ты можешь просто наблюдать. А завтра, возможно, ты даже поймешь, что хочешь помочь. — Ее тон был рассудительным.

— Но когда я хотел помочь сегодня с управлением, ты сказала “нет”. Держу пари, ты собираешься поручить мне всю грязную работу.

Терпение Ки лопнуло. Она промолчала. Но Вандиен повернулся к Козлу и одарил его самой необычной улыбкой.

— Посмотрим, — пообещал он.

Свет тускнел, деревья казались огромными, и без всяких указаний от Ки лошади свернули с дороги на грубый граничащий с ней луг. Она остановила их возле деревьев. Большие животные остановились, и фургон, к счастью, замер, прекратилось раскачивание, смолк скрип. Ки наклонилась, чтобы намотать поводья на ручку тормоза. Она положила обе руки на поясницу и выгнулась дугой, унимая боль в позвоночнике. Вандиен расправил плечи и начал подниматься с дощатого сиденья, когда мальчик протиснулся мимо него, чтобы выпрыгнуть из повозки и побежать к деревьям.

— Не уходи слишком далеко! — крикнула Ки ему вслед.

— Пусть побегает, — предложил Вандиен. — Он весь день сидел неподвижно. И я бы предпочел на какое-то время освободиться от него. Далеко он не уйдет. Вероятно, ему просто нужно облегчиться.

— Я об этом не подумала, — призналась Ки. — Мы с тобой привыкли к долгому дню. Мальчику было сложнее, особенно попросить незнакомца остановить для него фургон. Может быть, нам стоит сделать несколько остановок завтра. Поесть и дать отдых лошадям.

— Как скажешь, — Вандиен легко спрыгнул на землю. Он встал, потягиваясь и поводя плечами. — Но я не думаю, что этот мальчик постеснялся бы что-нибудь сказать. — Он взглянул на Ки. — И я не думаю, что твои уговоры и терпение помогут ему добиться чего-либо. Он ведет себя так, словно ему никогда не приходилось отвечать за свои поступки. Когда-нибудь во время этой поездки он узнает о последствиях.

— Он всего лишь мальчик, несмотря на его рост. Ты понял это так же, как и я, — затекшее тело Ки заставило ее застонать, когда она слезала с сиденья.

— Он избалованный ребенок, — согласился Вандиен. — И я почти думаю, что было бы проще потакать ему в этом путешествии, вместо того чтобы пытаться вырастить его по пути. Пусть его дядя побеспокоится о том, чтобы научить его хорошим манерам и дисциплине.

— Возможно, — уступила Ки, пока ее пальцы возились с тяжелыми пряжками сбруи. На своей стороне упряжи Сигурд, как обычно, пнул ногой в сторону Вандиена. Вандиен отступил в сторону с грацией долгой привычки и привычно хлопнул крупную лошадь по крупу. После этой церемонии распряжение прошло гладко.

Когда они вывели крупных лошадей с тропы к воде, Ки вслух поинтересовалась:

— Куда теперь подевался Козел?

Ей ответил громкий плеск. Она поспешно продралась сквозь густой кустарник, окружавший воду. Источник находился в ложбине, его берега заросли высокой травой и кустарниками, которые росли за счет его влаги. Козел сидел посреди небольшого источника, вода доходила ему до груди. Его сброшенная одежда валялась на берегу. Он ухмыльнулся им.

— Не очень большой бассейн, но достаточно большой, чтобы в нем охладиться.

— Ты ведь успел попить, прежде чем взбаламутить грязь на дне, не так ли? — спросил Вандиен с явным сарказмом.

— Конечно. Она была не очень холодная, но пить можно.

— Не так ли? — сухо спросил Вандиен. Он взглянул на Ки, затем протянул руку, чтобы вложить повод Сигурда ей в руки. — Объясни это лошадям, — сказал он. — Я не уверен, что они мне поверят. — Он повернулся и зашагал обратно сквозь деревья к фургону. Ки осталась смотреть на Козла. Она заставила себя вести себя спокойно. Его воспитывали не ромни. Он ничего не мог знать о тщательном разделении воды для питья и воды для купания. Он ничего не знал о том, чтобы сначала принести воды для фургона, потом напоить лошадей, а потом искупаться. Он не только испачкал всю доступную воду, но и его нагота перед ней была оскорбительной. Ки напомнила себе, что она не среди ромни, что в своих путешествиях она научилась терпимости к странностям других народов. Она напомнила себе, что намеревалась быть терпеливой, но честной с Козлом. Даже если это означало объяснение этих самых очевидных вещей.

Он ухмыльнулся ей и топнул ногой, поднимая ручейки грязи. Сигурд и Сигмунд, измученные жаждой и не привередливые, высвободились из ее слабой хватки и пошли к воде. Их большие морды погрузились в воду, образуя кольца, а затем они долго пили воду. Ки пожалела, что не разделяет их безразличия.

Козел проигнорировал их. Он улыбнулся Ки.

— Почему бы тебе не раздеться и не зайти в воду? — приглашающе спросил он.

В нем было такое сочетание оскорбительной похотливости и юности, что Ки не могла решить, сердито смотреть на него или смеяться. Она придала своему лицу выражение полного безразличия.

— Выметайся оттуда и одевайся. Я хочу поговорить с тобой, — она говорила нормальным голосом.

— Почему мы не можем поговорить здесь? — настаивал он. Он широко улыбнулся. — Нам даже не обязательно разговаривать, — добавил он доверительным тоном.

— Если бы ты был мужчиной, — ровным голосом сказала она, — я бы разозлилась. Но ты всего лишь невоспитанный маленький мальчик. — Она повернулась к нему спиной и зашагала прочь, пытаясь сдержать охватившую ее ярость.

— Ки! — Его голос преследовал ее. — Подожди! Пожалуйста!

Перемена в его тоне была настолько резкой, что ей пришлось повернуться к нему.

— Прости, — тихо сказал он, уставившись на ее ботинки. Его плечи были опущены к безволосой груди. Когда он поднял на нее взгляд, его глаза были очень широко раскрыты. — Я все делаю неправильно, не так ли?

Она не знала, что сказать. Внезапная уязвимость после всего его хвастовства была слишком поразительной. Она не могла до конца в это поверить.

— Я просто… Я хочу быть как другие люди. Говорить, как они, и быть друзьями. — Слова лились из него градом. Ки не могла отвести взгляд. — Шутить и дразнить. Но когда я это говорю, получается не смешно. Никто не смеется, все злятся на меня. А потом я… Я сожалею о том, что только что сказал.

Ки стояла неподвижно, размышляя. Ей показалось, что она уловила непонимание мальчика.

— Я понимаю. Но для таких шуток нужно время. В устах чужака они не смешны.

— Я всегда чужак. Странный Козел с желтыми глазами и зубами, — горечь наполнила его голос. — Вандиен уже ненавидит меня. Он не изменит своего решения. Никто никогда не дает мне второго шанса. И у меня никогда не получается с первого раза.

— Может быть, ты не даешь другим людям второго шанса, — прямо сказала Ки. — Ты уже решил, что не понравишься Вандиену. Почему бы тебе не изменить свое поведение? Постарайся быть вежливым и услужливым. Возможно, к концу этой поездки он забудет, как ты вел себя вначале.

Козел поднял на нее глаза. Она не знала, был ли его взгляд хитрым или застенчивым.

— Я тебе нравлюсь?

— Пока не знаю, — холодно ответила она. Затем, более добрым голосом, она добавила: — Почему бы тебе не вытереться, не одеться и не вернуться в лагерь? Попробуй быть симпатичным и посмотри, что получится.

Он посмотрел на мутную воду и молча кивнул. Она отвернулась от него. Пусть он немного подумает. Она сняла поводья с лошадей и оставила их пастись у источника. Они не станут блуждать; фургон был единственным домом, который они знали. Продираясь сквозь кустарник, окружавший ручей, она размышляла, не попросить ли Вандиена поговорить с мальчиком. Вандиен так хорошо ладил с людьми, он так легко заводил друзей. Мог ли он понять неловкость Козла? Мальчику нужен был друг, мужчина, который принял бы его. Его отец казался хорошим человеком, но были вещи, которым мальчик не мог научиться у своего отца. Она помедлила несколько мгновений на опушке леса, подбирая слова, и обнаружила, что смотрит на Вандиена.

Он стоял на одном колене, спиной к ней, разжигая ночной костер. Одеяла были расстелены на траве неподалеку; чайник ждал рядом с ними. Когда она бесшумно подошла ближе, то увидела, что его темные волосы были густыми и вьющимися от влаги. Да, он уже умылся и заодно набрал для нее таз воды из бочонков, прикрепленных к борту фургона. Между его ладонями запрыгали искры; трава затлела и погасла. Он пробормотал что-то, вероятно, ругательство, на языке, которого она не знала. Она шагнула ближе, положила руку ему на плечо и наклонилась, чтобы поцеловать его затылок. Он почти вздрогнул, но не совсем.

— Я знал, что ты там, — сказал он как ни в чем не бывало, высекая еще один сноп искр. На этот раз трут вспыхнул, и крошечное бледное пламя взметнулось вверх.

— Нет, ты не знал, — возразила она. Она наблюдала через его плечо, как он подбрасывает в маленькое пламя веточки и кусочки сухой травы. Она небрежно накрутила один из его влажных локонов на палец. Это обнажило родимое пятно на задней части его шеи, странное пятно, по форме отдаленно напоминающее распростертые крылья. Она провела по нему кончиком пальца. — Вандиен? — осторожно начала она.

— Ш-ш-ш! — внезапно предупредил он, но она уже услышала это. Стук копыт; кто-то изо всех сил гнал лошадь. Не сговариваясь, они отошли к концу фургона, чтобы посмотреть на дорогу. Комментарии Козла о том, как герцог относится к ромни, натянули нервы Ки до предела.

Огромный чалый конь с густой гривой и хвостом тяжело скакал к ним. Он был единственной движущейся вещью на свете, за ним простиралось бледно-серое вечернее небо и широкая пустая равнина. Его копыта ступали неуклюже, как будто он был слишком утомлен для грации, и пена обрисовывала мускулы животного, но, несмотря на все это, оно было красивым. На нем сидели две девушки, их тяжелые волосы переливались черным и рыжим в такт шага коня. Их раскрасневшиеся лица сияли под слоем дорожной пыли. Их свободные одежды были подобраны так, чтобы они могли оседлать большого чалого, а их босые ноги в сандалиях обхватывали его туловище. Ки молча наблюдала за их приближением, захваченная их красотой и жизненной силой.

— Похоже на двух девушек с рынка найма, — прошептал Вандиен ей на ухо. Она услышала улыбку в его голосе. — Я думаю, рыжеволосая все-таки сбежала к своему возлюбленному.

— Привет, фургон! — раздался в сумерках звонкий голос. Вандиен вышел из фургона и приветственно поднял руку. Две девушки широко улыбнулись, увидев его, а затем вспотевшая лошадь свернула с дороги и направилась к ним по грубому дерну. Девушка впереди натянула поводья. Чалый упрямо наклонил голову, а затем навострил уши, услышав ее голос. Он послушно остановился, но вскинул голову, словно показывая ей, что подчинился только потому, что сам этого хотел.

— Прелестно, — пробормотала Ки себе под нос, очарованная его чистыми линиями и гордой головой.

— Не так ли? — спросил Вандиен, когда девушки соскользнули со спины чалого.

На это ей тоже пришлось кивнуть. Она предположила, что их возраст где-то между пятнадцатью и восемнадцатью годами, но не могла сказать, кто из них старше. Они были достаточно похожи по росту и конечностям, чтобы быть близнецами, но на этом сходство заканчивалось. Темноволосая девушка с поразительно голубыми глазами была бы красавицей где угодно, но ее красоты было недостаточно, чтобы отвести чей-либо взгляд от ее сестры. Волосы другой девушки отливали чем-то средним между яркой медью и ржавчиной. Ее разномастные глаза, широко посаженные над прямым носом, откровенно встретились с глазами Ки; это превратило то, что могло бы показаться недостатком, в яркую привлекательность. Там, где ее сестра была оливковой, она была бледной. На переносице у нее были неотразимые веснушки. Когда она улыбалась, ее зубы были очень белыми. Она перевела взгляд с Ки на сестру, а затем на Вандиена.

— Я так рада, что мы тебя догнали! — сказала она, задыхаясь. — Мы узнали, что ты уехал, только после полудня. Если бы Элиссен не одолжила эту лошадь, я бы никогда не смогла поймать тебя!

— Одолжила! — воскликнула Элиссен. — И мне лучше вернуть Руда до утра, иначе у хозяина Томи найдутся для него неприятные слова.

— Тсс! — пожурила сестру рыжеволосая девочка, но веселье проскочило между ними, как искры. Они оба повернули полные надежды лица к Вандиену. Повисла тишина.

— Подойдите к костру и расскажите нам, зачем вам понадобилось догонять нас, — предложил Вандиен. — Мы можем предложить вам чашечку чая после долгой поездки, если ничего другого не остается, — добавил он.

На открытую равнину быстро опускалась темнота. Крошечный костерок теперь был подобен маяку, когда Ки и Вандиен направились к нему. Девушки шли за ними, перешептываясь друг с другом.

— Ты заметил сверток, привязанный к седлу Руда? — тихо спросила его Ки.

Вандиен кивнул.

— Я сказал им, что мы не можем брать пассажиров.

— Но вы ведь сделали это! — воскликнула рыжеволосая девушка, ускоряя шаг, чтобы догнать их. — Мы слышали в Кедди, что вы везете Козла в Виллену. Так что мы поняли, что вы передумали, и так как Текум прямо на вашем пути… — ее рука легла на руку Вандиена, заставляя его встретиться с ней взглядом, полным надежды.

— Мы не берем пассажиров, — мягко сказала Ки. Подойдя к огню, она поставила чайник с водой на медленный огонь.

— Но если вы везете Козла в Виллену, почему вы не можете отвезти Уиллоу в Текум? — возразила Элиссен. — Если он пассажир, почему она не может им быть? У нас есть деньги, чтобы оплатить ее проезд.

— Потому что ни один разгневанный отец не придет его разыскивать. Брин отправил с нами Готериса, — голос Вандиена был твердым, но Ки уловила в нем нотки неохоты. Широко раскрытые глаза Уиллоу внезапно просветлели.

— Но это не так! Ты можешь спросить Элиссен, если мне не веришь. Папа не возражает, что я выхожу замуж за Келлича. Просто у папы сейчас не так уж много денег.

— Да, и слишком много гордости, чтобы сказать об этом Келличу, — вмешалась Элиссен. — Поэтому, когда Келлич попросил Уиллоу уехать с ним, папа запретил ей. Потому что он не мог подарить ей те вещи, которые каждая женщина должна брать с собой, отправляясь с мужчиной.

— Возможно, чашка чая прояснит ситуацию, — предложил Вандиен. Ки жестом предложила им сесть на одеяло у огня. Когда она подошла, чтобы взять кружки из ящика для посуды, прикрепленного к фургону, она задумалась, что же ей сказать. Она никогда раньше не брала пассажиров. Она не была в восторге от того, что взяла Козла. Она нелегко приспосабливалась к давлению, связанному с необходимостью делить свою жизнь с другими людьми. Даже Вандиен поначалу казался скорее помехой, чем компаньоном. Она связала себя узами с Готерисом на две недели и уже пожалела об этом. Теперь эта Уиллоу напрашивалась прокатиться с ней до Текума. Хуже всего было то, что Ки не могла придумать ни одного предлога, чтобы сказать “нет”. Могут ли два пассажира быть хуже, чем один? И еще нужно было думать о деньгах в то время, когда их было трудно достать. Она оглянулась на них, на Вандиена, сосредоточенно кивающего рассказу девушки. Ей не нужно было спрашивать его мнения. Она добавила в чайник чайных трав.

— … так происходит постоянно. Когда у семьи девочки нет подарков для нее, или семья мальчика не может позволить себе дать ему дом, они убегают вместе. Затем обе семьи говорят, какие жалкие негодяи их дети. Но как только рождается первый внук, пара возвращается и просит прощения, и, конечно же, они прощены, и все снова хорошо. — Уиллоу говорила горячо, в то время как Элиссен нетерпеливо кивала.

— Это так, Вандиен! Я клянусь в этом! Папа не рассердится. Когда Келлич уехал, Уиллоу плакала много дней подряд, и папа был ужасно расстроен.

— Тебе не нужно говорить ему, что я плакала! — обиженно вмешалась Уиллоу.

— Но так и было! И папа разозлился, как всегда, когда кому-то из нас грустно, а он не может этого изменить.

— Ты уверена, что он не сердится из-за того, что Уиллоу не уступает его воле? — спросила Ки. Она раздала кружки, а затем взяла чай с тлеющих углей, где он заваривался. Она наполнила кружки, которые они протягивали.

У Элиссен от веселья появились ямочки на щеках.

— Тогда зачем он дал ей монеты, все, что мог, и сказал, чтобы она забыла этого никчемного Келлича и купила лошадь, о которой всегда мечтала?

— Он знал, что если бы у меня была лошадь, я последовала бы за Келличем, как только он уехал. Но денег не хватило на лошадь. Я знаю, потому что пыталась ее купить. Но я подумала, что этого может хватить мне на дорогу. Видите? — Уиллоу развязала маленький матерчатый кармашек на поясе и, прежде чем Ки успел заговорить, вывернула его на одеяло. Из него выпала тяжелая монета в виде полумесяца и короткий дождь медных и серебряных монет. Она перевела взгляд с Ки на Вандиена, ее разноцветные глаза были невинными и полными надежды. — Этого достаточно, чтобы оплатить мой проезд до Текума?

— Этого достаточно, чтобы тебе перерезали горло, если ты будешь настолько глупа, чтобы показывать это незнакомцам на дороге, — прорычал Вандиен.

Глаза Уиллоу расширились, и Элиссен вскочила на ноги.

— О, сядьте, — сказала им обеим Ки. — Вандиен пытался предупредить вас, а не угрожать.

Ки встретилась взглядом с Вандиеном, прочитала его молчаливый комментарий.

— Они попытаются купить проезд у кого-то другого, если мы скажем им “нет”, — сказала она.

Его темные глаза загорелись.

— Полагаю, — согласился мужчина. Он повернулся к Уиллоу, которая все еще смотрела на него с тревогой. — Это способ Ки сказать, что ты можешь поехать с нами.

— О, Уиллоу! — Элиссен вздохнула, в то время как Уиллоу начала собирать деньги и протягивать их Вандиену, как будто боялась, что он в любой момент передумает.

— Спасибо. О, спасибо. Я обещаю, что не доставлю вам никаких хлопот. Я обещаю. О, я не могу поверить, что я действительно уезжаю. Элиссен сказала, что я никогда не заставлю таких пожилых людей, как вы, понять, как сильно мне нужно быть с Келличем и как сильно я нужна ему!

Уиллоу посмотрела в лицо своей сестры и увидела, что в темных глазах Элиссен отражается ее собственная радость. Она бросилась к сестре и крепко обняла ее.

— Я никогда не забуду, как ты помогла мне, Элиссен, никогда! И когда придет твое время…

Элиссен крепко сжала ее, ее глаза были почти закрыты, лицо выражало и смех, и слезы одновременно. Внезапно ее темные глаза распахнулись.

— Козел, — выдохнула Элиссен.

Уиллоу вырвалась из ее рук. Она проследила за взглядом сестры, и воцарилась странная тишина. Ки и Вандиен обменялись взглядами, озадаченные внезапным ухудшением настроения девочек. Они замерли, словно им угрожал дикий зверь.

Козел стоял на внешней границе света от костра. Его руки были чем-то нагружены. Выражение его лица было чем-то средним между восторгом и недоверием. Он приближался, запинаясь, как будто неуверенно держался на ногах. Он переводил взгляд с одного лица на другое, ища ответ на вопрос, который вертелся у него в голове.

— О, Уиллоу, — в смятении выдохнула Элиссен.

— Со мной все будет в порядке, — сказала Уиллоу мягко, но яростно. — Я же говорила тебе. Я знаю, как позаботиться о себе, Элиссен.

— В любом случае будь осторожна! — прошептала Элиссен. Она встала и торопливо сказала: — Ну, все улажено, кроме нас с Рудом. Я обещала Томи, что верну его достаточно быстро, чтобы он был вытерт и отдохнул до утра. Всем до свидания!

— Подожди, Элиссен! — крикнула Уиллоу и поспешила вслед за сестрой в темноту.

Козел вышел вперед, сначала посмотрев вслед девочкам, а затем снова на Ки. Его руки были полны маленьких пушистых коричневых предметов. Он отнес их к краю одеяла, где сидели Вандиен и Ки. Наклонившись, он спросил хриплым шепотом:

— Что она сказала обо мне?

Ки встретила озадаченный взгляд Вандиена.

— Ничего, Козел. Только то, что она слышала, что ты едешь с нами в Виллену, и она хотела знать, не будем ли мы возражать против еще одного пассажира.

Глаза Козла расширились.

— Она хочет поехать со мной в Виллену?

— Нет. Только до Текума. Насколько я понимаю, там ее любимый, и она едет к нему.

— Келлич. — В его голосе звучало презрение. И разочарование? Ки не была уверена.

— Что это у тебя? — спросил Вандиен мальчика.

— Плоды бурра. С деревьев Гвиджи. Вы знаете. — Козел казался подавленным, почти застенчивым. Он взглянул туда, где стояли две девушки, склонив головы друг к другу. Уиллоу сняла свой сверток со спины Руда. Две сестры внезапно крепко обнялись.

— Нет, я не знаю. — Вандиен протянул руку и взял одно из них из охапки мальчика. Он с любопытством повертел его в руках. — Я никогда таких раньше не видел. Они съедобные?

Козел вздрогнул от вопроса Вандиена, как будто не помнил, что они разговаривали. Он взглянул на плод в руках Вандиена.

— После того, как ты опалишь их на огне, их можно расколоть. Внутри они сладкие. Я сорвал их, чтобы поделиться. — Удаляющийся стук копыт Руда снова отвлек его внимание. Он уставился на Уиллоу, которая стояла в полумраке и смотрела, как уезжает ее сестра.

— Можно предположить, что ты пытался загладить свою вину за то, как вел себя раньше, — бессердечно заметил Вандиен.

Глаза мальчика метнулись обратно к Вандиену.

— Наверное, — пробормотал он. Он перевел взгляд с приближающейся Уиллоу обратно на застывшее лицо Вандиена. Он не хотел, чтобы его упрекали в ее присутствии.

— Хорошо. Я боялся, что мне придется обсудить с тобой это позже вечером, — тон Вандиена ясно дал понять Ки, что его “обсуждения”, возможно, не относятся к разговору, но вывод прошел мимо ушей. Беспокойство нахмурило его брови, когда его взгляд украдкой метнулся к Уиллоу, а затем в сторону. Вандиен посмотрел на приближающуюся девушку.

— Мы больше ничего не будем говорить об этом сейчас. Но ты произвел на меня большее впечатление. Мальчик, который может извиниться, когда был неправ, не так уж далек от мужчины, — нотка одобрения в голосе Вандиена внезапно привлекла все внимание Козла. Его лицо озарилось, но не дурацкой ухмылкой, а неуверенной улыбкой.

— Здесь хватит на всех нас. Даже на Уиллоу, — осторожно добавил он. — Я покажу вам, как их готовить, — предложил он, обращаясь больше к девушке, чем к Ки и Вандиену.

Она уставилась на него через огонь. Ее глаза были непроницаемыми, как у кошки. Затем она плавно вошла в круг света от костра, текучая, как вода. Она вернулась на свое место на одеяле, взяла кружку с чаем и отхлебнула из нее. Ее пренебрежение было очевидным, и Ки поморщилась от этого. Козел густо покраснел.

— Так как же вы их готовите? — с любопытством спросил Вандиен, как будто не заметил ничего необычного. Но Ки могла бы поспорить, что заметил. Вероятно, только она могла уловить сочувствие в его голосе.

— Ты просто… положи их поближе к тлеющим углям… костра и оставь там на некоторое время. — голос мальчика продолжал дрожать.

— Ну, пока вы двое этим занимаетесь, я приготовлю основную часть ужина. — Ки нарушила тишину своим голосом.

— Позволь мне помочь, — тут же вызвалась Уиллоу, ее голос был таким же обезоруживающим, как и ее улыбка.

— Я справлюсь, — холодно сказала ей Ки.

— Пожалуйста, позволь мне, я люблю готовить, — взмолилась она с таким невинным выражением лица, что Ки подумала, осознает ли она, как унизила Козла. Пальцы Уиллоу были быстрыми, а ее улыбка легкой, когда она нарезала вяленое мясо на куски, которые тушила отдельно от горшочка с овощами и кореньями, приготовленного Ки. Она воскликнула, как опрятен фургон, когда положила внутрь свой сверток, и вообще была так очаровательна и обаятельна, что Ки не могла держать на нее зла. Вместе они расставили миски и дорожный хлеб, пока Уиллоу простодушно рассказывала ей о своем Келличе. Ки услышала, что он был отличным тренером и укротителем лошадей, и ему предложили прекрасную должность у богатого человека в Текуме. По ее словам, он был красивым, остроумным, рыцарственным и веселым молодым человеком, грациозным танцором и искусным фехтовальщиком. А еще, как догадалась Ки по ее рассказу, он был немного щеголеват и склонен к вспыльчивости. Но Уиллоу явно считала эти грани его характера достоинствами. Ки улыбнулась про себя.

— Еда готова! — объявил Вандиен, снимая котелки с огня. Ночь наполнилась аппетитным запахом. Ки налила еще чая, пока он щедро раскладывал еду по тарелкам. Разговор затих, когда четверо почувствовали голод. Они ели, тихонько постукивая ложками по тарелкам.

— Странный вкус, — сказал Козел, а затем поспешно исправил свои слова: — Я имею в виду не то, к чему я привык. — Вандиен опустил голову, чтобы скрыть легкую улыбку, и Ки кивнула. Но Уиллоу перестала есть и долго смотрела на него.

Они вытирали подливку из своих мисок дорожным хлебом, когда Козел внезапно встал.

— Это нужно сделать, — сказал он Вандиену и, взяв маленькую палочку, снял с огня каждый плод. На их пушистой кожуре появились маленькие трещинки. Когда они немного остыли, Козел взял один из них и разломил. Мякоть была розово-красной. Сок потек по его пальцам, и воздух наполнился сладким запахом. Вандиен бросил один Ки, которая осторожно попробовала его. Текстура напоминала печеное яблоко, а по вкусу — не то персик, не то клубнику.

— Нет, — Уиллоу сказала категорично, затем смягчила ответ, сказав “Спасибо” Вандиену.

— Если ты уверена, — он пожал плечами, забирая предложенный фрукт. — Козел собрал много этих штук.

— Они вкусные, — робко добавил Козел.

Она перевела взгляд на него, и с ее лица исчезла очаровательная улыбка. Ее глаза затвердели от непроницаемых эмоций. С презрением в голосе она сказала:

— Ты же знаешь, я бы не стала есть ничего, к чему ты прикасался, Козел. Ты это знаешь.

Над группой повисло долгое молчание. Мальчик, смутившись, опустился на колени у огня. Он посмотрел на Вандиена. Ки смерила Уиллоу взглядом, потрясенная непринужденной жестокостью голоса и слов девушки.

— Это растет на деревьях Гвиджи? — спросил Вандиен. По его тону можно было предположить, что слова Уиллоу недостойны внимания. Он опустился на колени рядом с мальчиком, на его лице читался только интерес, но Ки почувствовала его раздражение из-за Уиллоу.

Рука Козла слегка дрожала, когда он подбирал еще один плод с тлеющих углей костра. Он молча кивнул, опустив голову.

— И если вы умные, то тоже не будете их есть, — настаивала Уиллоу холодным голосом. Ее внезапный гнев усилился. — И не спите слишком беспечно рядом с ним. Потому что, пока вы спите, он прокрадется и украдет…

— Это неправда, Уиллоу! — вспылил Козел. Но в его голосе было больше испуга, чем угрозы.

— Разве нет? — ее слова резали жестоко. — Я знаю лучше. Но они не знают, не так ли, маленький подлый воришка? Я не думаю, что Брин признался, какой груз он им передал.

— Хватит! — низкий голос Вандиена прервал спор. — Я не знаю, какая обида у вас двоих. Но что бы это ни было, оставьте это или держите при себе.

Уиллоу уставилась на него, ее глаза расширились, как будто он дал ей пощечину.

— Вандиен прав, — вмешалась Ки, прежде чем она успела заговорить. — Какое-то время мы вчетвером будем путешествовать вместе. Если у вас двоих есть старые разногласия, забудьте о них. Или игнорируйте их и будьте вежливы друг с другом. Фургон — слишком маленькое место для пререканий.

— Но ты не понимаешь, — серьезно начала Уиллоу.

— И я не хочу, — твердо вставила Ки. — Я не хочу слышать обвинения в воровстве или лжи. Это не имеет большого значения за то короткое время, что мы будем вместе. Если что-то из твоих вещей украдут в этой поездке, Уиллоу, я возмещу тебе стоимость. И это все, что я хочу сказать по этому поводу.

Ки почувствовала, как ее сердце бешено заколотилось. Боги, как же она ненавидела подобные сцены. Именно поэтому они с Вандиеном жили отдельно от других. Пререкания и ссоры, бесполезный гнев и всегда, всегда люди ищут, кого бы обвинить.

Уиллоу уставилась на нее. Ее щеки покраснели сильнее, чем от жара костра, глаза блестели. Девушка была либо очень зла, либо на грани слез. Ки подозревала, что и то, и другое. Она не выглядела так, словно привыкла поступать не по-своему. Когда она заговорила снова, ее голос звучал натянуто.

— Очень хорошо, возчица Ки. Если бы у меня был другой путь к Келличу, я бы выбрала его, как ты хорошо знаешь. Я думала, ты захочешь узнать, что вся деревня знает о Козле. Но поскольку ты не хочешь, я больше ничего не скажу об этом. Но я не буду спать по ночам. И очень скоро ты пожалеешь, что не позволила мне сказать то, что, как я знаю, является правдой.

— Козел. Нам пора проверить лошадей. — Вандиен поспешно поднялся, опасаясь, что Уиллоу может заплакать.

— Я не хочу… — начал Козел, явно очарованный и выбитый из колеи сценой между Ки и Уиллоу.

— Пора проверить лошадей, — твердо повторил Вандиен, хватая мальчика за шиворот и рывком ставя его на ноги. Они исчезли в темноте. Ки улыбнулась, услышав, как он употребил ромнийский эвфемизм. Проверка лошадей означала, что человек собирается облегчиться или хочет немного уединиться. Козел, полагала она, скоро научится этому. В любом случае, Вандиен решил, что мальчик стоит усилий. Оставив ее с Уиллоу.

Ки искоса взглянула на нее. Ее щеки все еще пылали.

— Что ж, нам лучше прибраться на ночь, — предложила Ки нейтральным тоном. Уиллоу встретила взгляд Ки угрюмым взглядом, но начала собирать посуду. Она демонстративно проигнорировала тарелку Козла. Со вздохом Ки подняла ее сама.

Неловкое молчание повисло, пока они мыли и убирали посуду. Когда Уиллоу нарушила его, перед ней встала другая дилемма.

— Где мне сегодня отдыхать? — холодно спросила она.

— Где пожелаешь, — вежливо ответила Ки. Она не стала обращать внимания на то, что девушка избегает слова “спать”.

— Где Козел будет спать? — спросила она затем.

Ки вздохнула.

— Я об этом не подумала. У костра, я полагаю.

— Тогда я буду спать в фургоне.

— Мы с Вандиеном обычно спим в фургоне, — отметила Ки. Она почувствовала, что теряет контроль над собой, и с внезапным гневом подумала, где, черт возьми, Вандиен. Пусть возвращается и управляется со своей очаровательной девушкой.

— Я не возражаю, — спокойно сказала Уиллоу.

— А ты не думала, что я могу? — спросила Ки, отбросив всю притворную вежливость.

— Нет. Не думала. Ты же не ожидала, что я буду спать рядом с Козлом, даже если бы он не был… тем, кто он есть. Среди моего народа так не принято, — чопорно добавила она.

Ки на мгновение закрыла глаза, пытаясь справиться с нарастающим гневом.

— Понятно, — она вздохнула, пытаясь унять раздражение. — Тогда почему бы тебе не поспать в фургоне, а мы с Вандиеном будем спать снаружи? Так мы сохраним все приличия.

— Рядом с Козлом? Ты собираешься спать рядом с Козлом? — отвращение в голосе девушки не было наигранным. По какой бы причине она не любила Козла, это не было притворством.

— Вандиен защитит мою добродетель, — заверила ее Ки с явным сарказмом, но девушка серьезно обдумала ее слова. Ее глаза расширились, когда она встретилась взглядом с Ки.

— Не думаю, что даже он смог бы защитить тебя от такого, как Козел. Ты уверена, что не предпочла бы тоже спать в фургоне?

— Совершенно уверена, — заверила ее Ки. Взгляд Уиллоу метнулся к шороху в чаще, который предвещал возвращение Вандиена и Козла.

— Я иду спать. Спокойной ночи. И береги себя! — последнее, что она прошептала, повернувшись и убежав под прикрытие фургона.

Когда Козел и Вандиен появились, их руки были нагружены сухими ветками для костра. Ки одобрительно кивнула. Ночь уже была прохладной, несмотря на дневную жару.

— Где Уиллоу? — требовательно спросил Козел.

— Пошла спать, — спокойно сообщила ему Ки. — Как и следовало бы всем нам, если мы хотим завтра пораньше выехать.

— Где? — повторил он.

— Что “где”? — спросила она, изображая недоумение.

— Где спит Уиллоу? — спросил Козел. Вандиен поморщился от нескрываемого интереса мальчика.

— В фургоне, — Ки постаралась, чтобы ее голос звучал беззаботно. — Там, где ночные насекомые ее не побеспокоят.

— Мы все будем спать в фургоне? — нетерпеливо спросил Козел. Не дожидаясь ответа, он направился к лестнице.

— Нет, там было бы слишком тесно и душно. Мы с Ки будем спать под фургоном, а ты можешь поспать у огня.

— Но… — начал Козел, а затем поймал взгляд Вандиена. Ки не могла представить, что он сказал мальчику, но Козел внезапно сомкнул губы. Он сдержал свои слова, но не угрюмый вид, который появился на его лице. Схватив добрую часть разбросанных одеял, он начал устраивать постель у огня.

Вандиен не обращал внимания на его раздражение.

— Спокойной ночи, Козел, — приветливо сказал он мальчику. Он собрал оставшиеся одеяла и подушки и постелил им постель под фургоном, пока Ки запоздало смывала дорожную пыль с лица и приглаживала спутанные волосы. Он уже устроился, когда она присоединилась к нему.

— Почему под фургоном, а не у огня? — спросила она, забираясь к нему. Она знала ответ, и он знал его, но он все равно заговорил. Его голос был сонным.

— Ощущение укрытия, защищает от дождя. И затрудняет кому-либо нападение, пока мы спим.

— Как будто спишь в гробу, — проворчала Ки. Она стащила ботинки, блузку и брюки, оставшись в свободных хлопчатобумажных панталонах и сорочке. Дрожа, она зарылась в одеяла и прижалась к Вандиену. Он был теплым. Она обвилась вокруг него, прижавшись животом к его спине. Она чувствовала запах его волос и теплую кожу его шеи.

— Эти дети, — тихо сказал он, — заставляют меня чувствовать себя старым.

— Гм, — согласилась Ки. Она для пробы поцеловала его в затылок.

Он вздохнул.

— Очень старым. Ки, ты слышала меня раньше? Диктовал, отчитывал, направлял, предупреждал. Я говорил совсем как мой дядя, когда я был ребенком.

— Твой опекун? — спросила она. Кончиком пальца она написала свое имя на теплой коже его спины.

— Да. Он всегда руководил мной, никогда не позволяя мне делать что-либо самостоятельно. Я даже не выбирал, с какими женщинами буду спать, — голос Вандиена затих, когда его мысли вернулись к тем болезненным временам, к его тщетным попыткам зачать наследника для своего рода. Он слегка отодвинулся от Ки, и она, зная его старую боль, позволила ему. Он бы не хотел, чтобы к нему сейчас прикасались. Проклятье. Что ж, значит, так тому и быть. Она закрыла глаза, пытаясь уснуть.

— Мне бы не хотелось думать, что я вырос таким же, как он, — внезапно сказал Вандиен. — Ки, ты слышала, что Уиллоу сказала раньше? Она думала, что никто в моем возрасте не сможет понять, почему она сбежала к своему любимому? Я кажусь тебе таким старым? Достаточно взрослым, чтобы быть ее отцом?

— Зависит от того, насколько молодым ты начал, — сонно ответила Ки. Затем: — Извини. Не для меня, Вандиен. Только для такой молодой, как Уиллоу.

Он перевернулся на спину и уставился на дно фургона.

— На сколько лет я, по-твоему, выгляжу? — тихо спросил он.

Усталость дня внезапно навалилась на Ки.

— Я не знаю, — вздохнула она. Она приоткрыла глаза и уставилась на него. Он был серьезен. Следы морщин в уголках рта. Несколько намеков на седину в темных кудрях, в основном из-за старых шрамов. Обветренная кожа, на которую больше повлияли солнце и ветер, чем годы. Она подумала, как и в первый раз, когда увидела его, что это неплохой способ выглядеть для мужчины. Она скорее умрет, чем скажет ему это.

— Достаточно взрослый, чтобы быть умнее, чем ты себя ведешь в большинстве случаев. Достаточно молодой, чтобы беспокоиться о глупостях.

— Ммм. — Он повернулся к ней лицом, стаскивая с нее одеяло. — Это не очень удовлетворительный ответ.

Она потянула за одеяло, открыла глаза. Его лицо было в нескольких дюймах от ее собственного, рука на изгибе ее талии.

— Неудовлетворительный ответ?

Он покачал головой, изгиб его улыбки под усами был едва виден в тусклом свете костра.

— Тогда позволь мне сказать по-другому, — она схватила его за кудри на затылке и притянула его лицо к своему.

В предрассветной прохладе странно яркие сны Ки обрывались и тянулись за ней, как паутина. Она осторожно отодвинулась от Вандиена и натянула одежду. В лагере было тихо; Готерис крепко спал у потухшей золы костра, широко раскинув руки во сне. Ки взяла чайник и ведро с водой и направился к источнику. Она подумывала разбудить Вандиена, чтобы он разделил с ней тишину, но передумала. Ей нужно было это одиночество; остаток дня мало что мог предложить ей.

На обратном пути в лагерь она встретила Вандиена. Его волосы были взъерошены, глаза затуманены со сна. Он молча поприветствовал ее и двинулся дальше, к источнику. В лагере она нашла несколько тлеющих угольков, зарытых в золе, и заставила их расцвести. Она поставила чайник с каплями воды на поверхности на маленький костер и взобралась на подножку фургона.

Дверь заклинило. Она несколько раз безуспешно подергала ее, прежде чем поняла, что Уиллоу заперла ее на задвижку. Внезапно разозлившись, что кто-то может запереться в ее собственном фургоне, она забарабанила в дверь. Ответа не последовало.

— Уиллоу! — крикнула она. — Открой эту дверь! — Козел перевернулся и открыл глаза.

Последовал приглушенный ответ, но Ки еще несколько мгновений кипела на ступеньках, прежде чем зевающая Уиллоу открыла дверь.

— В чем дело? — сонно спросила она.

— Почему ты не открывала дверь? — спросила Ки, протискиваясь мимо нее. — И почему она вообще была заперта?

— Я была не одета, — Уиллоу села на смятую постель. — И ты знаешь, почему я заперла ее. Потому что он где-то там.

Ки сердито посмотрела на девушку, которая надулась в ответ. Тишина была напряженной, пока Ки натягивала свежую тунику. Ки достала из корзин с едой дорожный хлеб и сыр. Уиллоу все еще дулась на кровати, когда Ки вышла из фургона. Дверь за ней захлопнулась и защелкнулась. Она чуть было не повернула назад, но стиснула зубы и пропустила это мимо ушей. Глупо поднимать шум из-за запертой двери. Но ей не нравилось само предположение, что место в фургоне принадлежит Уиллоу, и он может быть закрыт от нее. Забудь об этом. Ки сделала сознательное усилие, чтобы расслабить мышцы плеч и подавить раздражение.

Она положила хлеб и сыр на деревянное блюдо из кухонного шкафа и только успела достать чай, как чья-то рука легла ей на плечи.

— Я голоден! — объявил ей на ухо Готерис. Пакет с чаем выпал у нее из рук, когда она вздрогнула.

— Ты все разлила! — воскликнул он, подходя ближе, чтобы взглянуть на сморщенные комочки листьев и трав, разбросанные по беспорядочно расставленным тарелкам.

Руки Ки были сжаты в кулаки. Она произносила каждое слово отдельно.

— Не подкрадывайся ко мне сзади и не хватай меня вот так.

— Я этого не делал! — запротестовал Козел. — Я только…

Стук множества копыт прервал его. Ки подняла руку, призывая к тишине, в то время как ее глаза расширились. Обойдя фургон сзади, она уставилась на длинную ровную дорогу. Ее сердце болезненно подпрыгнуло, затем начало колотиться в груди так, что она больше ничего не слышала. Рустеры.

Там было шесть — нет, семь — брурджанцев и два толстых, уродливых человека, все верхом на огромных черных лошадях с алыми копытами. Она вцепилась в угол своего фургона, наблюдая за их приближением, зная, что бежать некуда, негде спрятаться. Воспоминания детства нахлынули на нее: о фургонах, подожженных темной ночью, о женщинах-ромнийках, убегающих с детьми на руках, о мужчинах, сбитых с ног летящими копытами, когда они стояли, не в надежде защитить свои жизни, а только для того, чтобы выиграть своим семьям время для побега. Рустеры, приезжающие с наступлением темноты или при ярком свете дня, чтобы снова выбросить ромнийский мусор на дорогу, украсть у них вещи и увезти их прочь.

Брурджанцы высоко и по-кошачьи скакали в своих необычных седлах. Их огромные пасти были широко раскрыты от шипящего смеха, а мириады острых зубов сверкали в лучах нового солнца, ласкавшего их лоснящиеся шкуры. Их изогнутые гребни были высокими. Приближаясь к лагерю, они не остановились, а въехали в него на полном скаку, топча огромными копытами подстилку Козла и небольшой костер и отправляя в полет шипящий чайник. Вандиен появился из-за деревьев, странно маленькая фигурка перед высокими лошадьми с их массивными всадниками. Всадники пронеслись по лагерю. Ки не могла говорить. Козел прижался к фургону, его глаза были широко раскрыты, рот приоткрыт. Мир вокруг Ки накренился. Один из людей подъехал к ней вплотную и презрительно ухмыльнулся. Позволь Уиллоу молчать в фургоне, молила она Луну. Ее красота была слишком свежа, чтобы такой, как он, не захотел ее осквернить. Один из брурджанцев что-то прорычал, и море рустеров и лошадей внезапно замерло. Все взгляды обратились к нему, огромному существу с черной шкурой и глубоко посаженными черными глазами. Его боевая сбруя была из алой и черной кожи, перемежавшейся серебряными нитями. Красный плащ струился по его покрытой мехом спине. Его руки с черными ногтями легко сжимали поводья лошади. У его лошади были злые глаза, а уши были повернуты к хозяину, ожидая команды ударить копытами или зубами.

Словно бездомный кот, нагло забредший в незнакомую мясную лавку, появился Вандиен. Он проскользнул между двумя огромными, размером с тяжеловесов, лошадьми, не обращая внимания на их беспокойные алые копыта. Ки задавалась вопросом, какая магия охраняет его, когда он смело пробирался сквозь толпу, чтобы встретиться лицом к лицу с их лидером. Он принял стойку, скрестив руки на груди, немного левее головы лошади. Он поднял голову, вздернув подбородок, когда встретился взглядом с брурджанцем. Его лоб не разгладился, когда он сказал:

— Доброе утро.

— Неужели? — спросил брурджанец с бессердечным юмором. В его просторечии слышался сильный акцент.

— Не так ли? — спокойно спросил Вандиен. Ки поморщилась. Три Вандиена, скатанные вместе, могли бы составить массу одного из брурджанцев. Его рапира, запоздало осознала она, была в ножнах на крюке в фургоне. Брурджанец уставился на него сверху вниз.

— Ты ромниец? — внезапно спросил один из людей-рустеров.

Секунду Вандиен не двигался. Его взгляд оставался прикованным к лидеру. Он даже не повернулся к человеку, когда презрительно спросил:

— Я похож на ромнийца? — Вандиен помолчал, затем холодно спросил лидера: — Ты чего-то хотел от нас?

Вмешался человек.

— Это не те, кто нам нужен, но это не значит, что мы не должны избавиться от них. Вон та женщина выглядит ромнийкой, Алликата. Я уже видел таких, как она, на Севере. Герцог не хочет, чтобы ромни входили в его владения.

Взгляд главаря на мгновение метнулся к своему человеку. Затем он уставился на Ки и спросил Вандиена:

— Документы?

— Ки. Принеси документы, — Вандиен не взглянул на нее, не двинулся с места.

Ки повернулась к фургону, встала на ступеньку и дернула дверь. Она заскрежетала о щеколду. Струйка ледяного пота побежала по ребрам Ки. Если Уиллоу откроет ее, она сможет войти, взять бумаги и выйти так, что служащие даже не узнают о существовании Уиллоу. Но если она не откроет дверь… Ки тихонько постучала дверью по замку, надеясь, что девушка откроет его. Из фургона не доносилось ни звука.

— Пока вы здесь, не могли бы вы сказать нам, хороша ли дорога до Виллены? Мы везем нашего мальчика навестить там родственников. До нас доходили слухи о ворах, но потом кто-то сказал, что дорожная охрана герцога их обезвредила. Это, должно быть, вы, не так ли?

Вандиен говорил быстрее, чем обычно, пытаясь отвлечь их внимание от Ки. Это не сработало. Ки чувствовала тишину, пока рустеры смотрели на нее.

— Отличная упряжь, — заметил Вандиен. — Такую хорошую кожу трудно достать, — протянув руку, он внезапно схватился за уздечку лошади Алликаты. Ки ахнула, не хуже него понимая, что произойдет. Боевой конь сердито заржал, ударил передними копытами и зубами. Все взгляды устремились к Вандиену, когда огромное животное оторвало его от земли и, тряхнув, отшвырнуло в сторону. Он приземлился, перекатившись, рядом с другой лошадью, которая немедленно бросилась на него. Она знала, почему он это сделал, и не стала тратить свой шанс впустую. Ки повернулась к нему спиной и с силой рванула дверь. Она отодвинула болтающийся крючок и схватила с полки рулон бумаг. Единственным признаком Уиллоу была тапочка, выглядывающая из-под неопрятной кучи постельного белья. Кто-то громко выругался на брурджанском, и человек садистски рассмеялся. Ки выпрыгнула из фургона, высоко подняв бумаги.

— Вот они! — громко крикнула она и зашагала между танцующими лошадьми двух ближайших рустеров.

Вандиен медленно поднялся, обхватив себя одной рукой за ребра. Когда Ки приблизилась, он медленно скрестил руки на груди. Она не взглянула на него, а подошла прямо к Алликате и протянула ему бумаги. Он небрежно развернул их, взглянул на них и бросил обратно.

— Здесь написано, что путешествуют двое. Вас трое.

Ки открыла рот, но Козел ответил срывающимся от волнения голосом.

— Может быть. Но в караване, который проехал мимо нас вчера, должно быть двадцать пять этих грязных тамшинов. Они те, за кем вы должны охотиться. За этими лошадьми! Бьюсь об заклад, что эти лошади были украдены! Я знал, что этот большой чалый жеребец был слишком прекрасным животным, чтобы принадлежать тамшинам!

— Белые кобылы! — внезапно гортанно потребовал один из брурджанцев. — У них все еще были белые кобылы?

— Да! — радостно ответил Козел. — Они прошли мимо нас перед самыми сумерками. Они не могли быть далеко; может быть, в месте, где больше воды и тенистых деревьев. — лицо Козла приняло мечтательное выражение, как будто он мог видеть место, которое описывал. Лица патрульных злобно засветились. Вандиен выглядел больным.

— Нет, Козел, ты ошибаешься. Тамшины прошли мимо нас перед полуднем, быстро двигаясь на север. Они уже давно ушли. Торговцы вином прошли мимо нас перед наступлением темноты.

Голос Ки прозвучал отчетливо, но никто не обернулся на него. Алликата только рассмеялся коротким свирепым смехом. Его язык за белыми зубами был красным.

— Если мы поторопимся, они только пробудятся ото сна, — одобрительно добавил человек. Алликата крикнул, и лошади внезапно развернулись и галопом покинули лагерь. Сапог одного всадника задел плечо Ки, когда он проезжал мимо, отчего она чуть не оказалась на пути другой лошади. Затем они ушли, грохот их копыт затих, и только вытоптанный лагерь свидетельствовал о том, что они вообще здесь были.

Она с трудом поднялась на ноги. В два шага она оказалась рядом с Вандиеном.

— Это было глупо, — коротко сказала она.

— Не за что, — выдохнул он. Он опустил руки по бокам, и она вытащила рубашку из-за пояса, чтобы осторожно приподнять ее. Он вздрогнул, когда ее пальцы нежно коснулись его. — Ушиб, — сказала она сдавленным голосом. — Может, и трещины, но не сломаны.

— Те же самые, — сказал он, стараясь придать своему голосу легкость, но она могла слышать, каких усилий ему стоило говорить. — И это тоже был брурджанец. Помнишь ту таверну в Сильве?

— Когда мне пришлось платить за дыру в стене? — спросила Ки.

— Да. Думаю, я просто не произвожу хорошего впечатления на брурджанцев.

— Нет. Тебе следует держаться стен. Ты произвел на него чертовски сильное впечатление.

Он сделал слабую попытку заправить рубашку, затем бросил это с кривой улыбкой. Ки коснулась его лица, и когда он поднял на нее глаза, она нежно поцеловала его. Он поймал ее за руку.

— Это уже дважды, — сказал он, его голос все еще был хриплым от боли. — Дважды за два дня, что ты целовала меня. Я помню время, когда ты целовала меня дважды за месяц, и это было примечательно.

Ки молча покачала головой, глядя на него, не находя слов для своих мыслей.

— А как же я? — внезапно спросил Козел. — Неужели никто не поблагодарит меня? Если бы я не послал их за этими тамшинами, они бы разнесли это место. И, вероятно, убили Вандиена и изнасиловали тебя и Уиллоу.

Ки повернулась к нему.

— И что, по-твоему, они сделают с тамшинами? То, что ты сделал, было холодно и отвратительно, — она замолчала, не в силах выразить словами свой гнев.

Глаза Вандиена были черными и жесткими, когда он смотрел на мальчика.

— Мы прекрасно справлялись с этим, пока ты не вмешался. Если когда-нибудь будет следующий раз, помни, что мы с Ки улаживаем все сами, а ты сохраняешь молчание и не вмешиваешься. Понял меня, мальчик?

В его последнем вопросе прозвучало острие хлыста. Козел одновременно вздрогнул и ощетинился.

— О да, — горько сплюнул он. — Я запомню. Я буду молчалив и скромен, пока они выбивают из тебя сопли, я буду, и с удовольствием, и когда они…

— Прекрасно. Это было бы замечательно. Я рад, что мы понимаем друг друга, — голос Вандиена был холоден, из него исчезли все следы гнева. Он отвернулся от разглагольствований мальчика, как от жужжания комара. — Что случилось с дверью?

— Уиллоу заперла ее, — коротко сказала Ки.

— Уиллоу! — воскликнул Вандиен, вспомнив девушку. — Она, должно быть, была напугана. С ней все в порядке?

Ки выглядела недовольной.

— Уиллоу! — позвала она. — Теперь ты можешь выходить. Они ушли.

В одно мгновение растрепанная девушка появилась в дверях фургона. Она пробежала по утоптанной земле, чтобы броситься в объятия Вандиена. Он вскрикнул от боли, но не оттолкнул ее.

— Я была так напугана, я была так напугана! — всхлипывала она ему в плечо. — Все, о чем я могла думать, это спрятаться.

— Патрули герцога всегда такие грозные? — спросила Ки. — Я бы предпочла встретиться лицом к лицу с грабителями.

— У нее нет проездных документов, — внезапно догадался Козел. — Ты думала, они охотятся за тобой, не так ли, Уиллоу? — его голос был ехидно-задумчивым. — С чего бы патрулю герцога интересоваться маленькой девочкой, сбежавшей к своему любовнику? Или Келлич начинает серьезно относиться к своим важным речам?

— Заткнись! Заткнись! — яростно завизжала Уиллоу, и Вандиен крепко обнял ее, чтобы она не бросилась за мальчиком.

— Тихо! — прорычала Ки, ее голос надломился на полуслове. Наступила тишина. Вандиен выглядел ошеломленным приказом. Ки перевела дыхание, чувствуя, как пересохло в горле. — Сейчас. Тихо, — сказала она. — Расскажи мне. Я знала, что нам с Вандиеном нужны документы, потому что у нас был фургон и мы ведем дела, используя его. Я думала, это что-то вроде разрешения на торговлю. Кажется, я была неправа. У вас двоих должны быть проездные документы, чтобы просто ездить из города в город?

— Конечно, — ответил Козел. — Иначе откуда герцогу знать, где кто находится? Как они могли бы отличить добропорядочных граждан от отбросов мятежников? У меня есть документы. Мой отец получил их в то утро, когда мы уезжали. Мне незачем таскаться из города в город. Не то что некоторым.

— Уиллоу? — спросила Ки.

Девушка уткнулась лицом в плечо Вандиена.

— У меня не было времени! У меня не было достаточно денег! — рыдала она. — Если бы я дождалась бумаг, ты бы уехал. И мне нужны были деньги, чтобы заплатить тебе за то, чтобы ты отвез меня. Я не думала, что кто-нибудь остановит нас или проверит. Что ты собираешься делать? — она подняла покрасневшие глаза, чтобы посмотреть в лицо Вандиену. — Ты собираешься оставить меня здесь? Ты знаешь, что они со мной сделают, если поймают меня одну на дороге, без документов? — ее трясло.

— Они могли подумать, что ты мятежница, — бессердечно заметил Козел. — Или сочувствующая, несущая информацию. Или, может быть, просто придорожная шлюха и…

Взгляд Ки заставил его замолчать.

Вандиен ободряюще положил руки на плечи Уиллоу.

— Никто тебя не бросит, — мягко сказал он. — Но разве ты не видишь, какой опасности ты всех нас подвергаешь? Если бы ты сказала нам с Ки, мы были бы готовы. Не то чтобы ромни не знали, как справиться с притеснениями. Ки знает дюжину трюков, и у меня есть несколько своих. Но нам нужно знать, с чем мы столкнулись. Мы незнакомы с владениями вашего герцога.

Его голос был спокойным, рассудительным. Уиллоу подняла заплаканное лицо.

— Патруль герцога, — запинаясь, проговорила она, — следит за чистотой дорог. За разбойниками, тамшинами и тому подобного… за теми, у кого нет документов. Они называют их бунтарями. Мятежниками. Как будто просто быть слишком бедным, чтобы позволить себе документы, или не желать отчитываться за каждый шаг своей жизни, должно быть преступлением. И герцог позволяет — если они найдут кого-нибудь без документов — забрать у него все, что пожелают. Даже их жизни. Так им платят. О, герцог им немного платит, но именно так он поддерживает их энтузиазм. Если у тебя нет документов, ты игрушка для патруля.

— Жадные. — Ки произнесла это слово ровным голосом. Она посмотрела на Козла. — Ты знал это?

Мальчик небрежно пожал плечами. — Это всем известно.

— И ты все равно отправил их за тамшинами, — в ее голосе слышалось недоверие.

— Это всего лишь тамшины! — горячо запротестовал он, в то время как Уиллоу вмешалась:

— Ты бы предпочла, чтобы они взяли меня?

— Я бы предпочла, чтобы у них никого не было. Я бы предпочла никогда не слышать о вашем герцоге Лаверанском, — она отвернулась и подобрала помятый чайник, осмотрела его, чтобы убедиться, что он все еще выдерживает воду. Мгновение Вандиен наблюдал за ней, затем взял Уиллоу за плечи и мягко отодвинул ее от себя, чтобы подойти к затоптанным одеялам. Он осторожно наклонился, прижимая руку к ноющим ребрам. Он поднял одеяло и встряхнул его.

— Это можно починить, — сказал он и начал складывать его.

— Большинство вещей таковы, — согласилась Ки. — Но не все.

Он понял, что она имела в виду.

— Они молоды, они оба. Об этом легко забыть.

— Особенно когда тебя из-за этого чуть не убивают. Вандиен, у меня на душе тяжелое предчувствие. Не к добру это все.

Он медленно кивнул.

— Этот герцог Лаверанский… Кажется, это неподходящее место для таких, как мы, не так ли?

— Моя мать была чистокровной ромнийкой, даже если Эйтан не был. Это написано у меня на лице. Следующий патруль будет не так легко обмануть.

Он вздохнул.

— Может, и нет. Что ты хочешь сделать? Отвезти Уиллоу и Козла обратно в Кедди, вернуть деньги и убраться подальше от Лаврана и его герцога?

— И куда идти? — она расправила плечи, взяла у него одеяло. — Нет. Мы поедем дальше. Патрулей не может быть много, иначе тамшинов не было бы вообще. Возможно, мы больше не встретимся. А если встретимся… что ж, тамшины выживают. Мы тоже.

— Может быть, — сказал он. Он коснулся ее, но она отстранилась, слишком расстроенная, чтобы поделиться своими страхами. Он вздохнул и отпустил ее. Все еще держась за ребра, он обернулся и увидел, что Уиллоу и Козел уставились на них. Пристальный взгляд внезапно разозлил его.

— Разве вы не видите, что есть работа? — требовательно спросил он. — Уиллоу, сходи в фургон и приготовь нам что-нибудь поесть. Козел, приберись в лагере. Я иду за лошадьми. Чем скорее мы отправимся в путь, тем лучше.

Лица обоих молодых людей затуманились от возмущения, но они неохотно приступили к своим обязанностям. Вандиен проигнорировал их, взял мешок с зерном и пошел за упряжкой. Сигмунд перестал щипать траву и поднял свою огромную голову, как только появился Вандиен. Сигурд только повернул свое тело так, чтобы его широкий зад был обращен к нему. Вандиена было не обмануть. Он встряхнул мешок с зерном один раз. Сигмунд нетерпеливо подошел, ткнувшись мордой в плечо Вандиена, и Сигурд неохотно поплелся за ним.

В фургоне уже разгорелась новая ссора. Лицо Уиллоу порозовело, в то время как Козел светился удовлетворением. Ки стоял между ними, уперев кулаки в бедра.

— Сиденье фургона вмещает трех человек. Кто-то должен ехать внутри. Вот и все. Вы двое разберитесь.

Вандиен обошел группу, направляя лошадей в их сторону. Ки повернулась спиной к Уиллоу, когда та возмущенно воскликнула:

— Но почему я должна целый день ехать в душном старом фургоне? Почему мы не можем ехать по очереди, или Козел не может идти рядом с фургоном, или что-то в этом роде?

— Мой отец заплатил за то, чтобы я путешествовал с комфортом, — в то же время говорил Козел.

Вандиен раздавал зерно лошадям, пока Ки прилаживала тяжелую упряжь на место.

— Может быть, — тихо сказал Вандиен, — мы могли бы посадить их обоих в фургон и закрыть дверь, чтобы нам не приходилось их слушать.

— Почему-то мне кажется, что мы все равно их услышим. — Ки затянула последний ремень. — Но я знаю кое-кого, кому лучше ехать внутри. Ты.

— Я?

— Да. Ты выглядишь позеленевшим. Сильно болит?

— Достаточно, чтобы меня стошнило, но я знаю, что это было бы еще больнее.

Ки начала смеяться, но резко оборвала смех. Он знал, о чем она думает.

— Мы ни черта не могли для них сделать. Лошади рустеров в два раза быстрее Сигурда и Сигмунда. И даже если бы ты могла предупредить их, где бы они могли спрятаться? Не позволяй этому отравить тебя.

Ки покачала головой, не глядя на него. Он положил руку ей на плечо и оперся на нее, пока они шли к двери фургона.

Козел прочно сидел на сиденье фургона. Уиллоу сердито посмотрела на него. Ни Вандиен, ни Ки не произнесли ни слова, когда проходили мимо.

— Это нечестно! — внезапно выпалила Уиллоу, а затем замолчала, наблюдая, как Вандиен медленно взбирается на подножку фургона и забирается внутрь. — Он собирается ехать там? — внезапно спросила она.

— Да, — признала Ки. — Так что, я полагаю, вы оба можете ехать впереди со мной. Я сяду посередине, чтобы вам не приходилось смотреть друг на друга.

— Нет. Думаю, я составлю компанию Вандиену.

Внезапная капитуляция Уиллоу поразила Ки, но это было и облегчением. Идея провести день, сидя между двумя ссорящимися детьми, не была приятной. Но, забираясь в фургон, она подумала, что провести день наедине с Козлом — не лучшая альтернатива. Он уже держал поводья.

— Теперь я правлю, хорошо? — сказал он, когда она села рядом с ним.

— Нет. — Ки вырвала поводья у него из рук и сняла тормоз. Она тряхнула поводьями, и серые пошли. Фургон съехал с покрытой дерном обочины обратно на дорожное полотно. После весенней тени солнце светило очень ярко. Ки, прищурившись, посмотрела на длинную, пустую дорогу.

После долгого пути по скучной прерии Козел внезапно спросил:

— Ты что, так разозлилась, что не собираешься разговаривать со мной весь день?

Ки обдумала это.

— Возможно.

— Из-за тамшинов?

— Да.

В голосе Козла послышалось хныканье.

— Но я думал, что помогаю. Это спасло тебе жизнь, ты это знаешь. Эти брурджанцы собирались сварить кашу из Вандиена.

Ки не испытывала к нему жалости.

— Ты знаешь это, не так ли? — саркастически спросила она. — Ты так много знаешь о брурджанцах, не так ли? Я бы сказала, что они как раз собирались попросить у нас взятку.

— И ты была бы неправа! — внезапно вмешался Козел. Теперь в его голосе не было хныканья, только дикий мальчишеский гнев. — Алликата решил, что было бы интересно медленно ломать Вандиена, посмотреть, сколько боли он сможет вынести. И один из людей, была его очередь первым подходить к женщинам, и ему было интересно, будете ли вы драться или плакать.

В его голосе прозвучало дикое удовлетворение, от которого Ки похолодела. Против своей воли она повернулась и встретилась взглядом с его светлыми глазами, скорее желтыми, чем карими. Ей не хотелось признавать, что к ее отвращению примешивался страх.

— Верь своим собственным диким историям, если хочешь, — начала она дрожащим голосом.

— Я верю в то, что знаю, и я знаю больше, чем тебе нравится. Больше, чем кому-либо нравится, и поэтому они ненавидят меня. Ты хотела бы ненавидеть меня еще больше? Тогда я предупреждаю тебя, что неразумно оставлять Вандиена и Уиллоу одних в фургоне. Не тогда, когда она задается вопросом, защитил бы он ее, если бы брурджанцы пришли снова, и он задается вопросом, так ли он стар, как чувствует себя. Достаточно молод, чтобы беспокоиться о глупостях… Разве не это ты ему сказала?

На мгновение Ки растерялась. Затем ее охватила смертельная ярость. Значит, мальчик не спал прошлой ночью и слушал их. Внезапно кровь прилила к ее лицу. И наблюдал за ними тоже? Серые вскинули головы, сбитые с толку дрожью, передавшейся им от поводьев. Она не ударит его. Она заставит себя вспомнить, что он всего лишь мальчик. Но…

— Если когда-нибудь… — от гнева ее голос дрогнул. — Если ты когда-нибудь снова будешь шпионить за нами подобным образом, я…

— Что? — злобно спросил Готерис. Он уставился на нее. — Что ты можешь со мной сделать? Ты уже ненавидишь меня. Каждый раз, когда ты думаешь обо мне, тебя переполняет досада. Но ты выполнишь свой контракт, ты доставишь меня в целости и сохранности в Виллену. Каким бы ужасным я ни был, ты отдашь меня моему дяде. И каким бы милым я ни был.

При последних словах в голосе мальчика зазвучали другие нотки. Долгое время Ки ехала молча. Теперь деревьев было больше, в разбросанных поодаль от дороги рощицах. Возможно, это остатки неудачных фермерских усилий. Когда она решилась заговорить, то сказала:

— Я не думаю, что ненавижу тебя, Готерис. Многое из того, что ты делаешь, злит меня, но… что это?

“Это” было чем-то вдалеке, россыпью предметов рядом с дорогой и на ней. Они беспорядочно двигались. Ки откинулась на сиденье.

— Похоже на чье-то стадо свиней, разгуливающее по дороге. Катаются в пыли.

— Достаточно близко, — бессердечно заметил Готерис. — Тамшины.

При этих словах Ки встала, чтобы посмотреть вперед, а затем испугала упряжку криком. Она хлопнула поводьями по серым спинам, и лошади перешли на медленную рысь, а затем и в тяжелый галоп. Она гнала их стоя, покачиваясь в такт их движениям. Вход в фургон скользнул в сторону позади нее. Уиллоу выглянула.

— В чем дело? — требовательно спросила она. Ки не ответила. Дорога перед ней простиралась все дальше, отчего казалось, что она никогда не приедет.

Когда она добралась туда, было уже слишком поздно. Она остановила упряжку, чтобы они не затоптали первое из тел. Судя по тому, как они лежали, было очевидно, что тамшины двигались, когда их догнали рустеры. Это были отставшие, которые пали при бегстве, первые жертвы алых копыт и клинков.

Ки застыла, глядя на них сверху вниз. Слишком яркими были воспоминания, которые они пробудили, о других телах на пыльной дороге, о мужчине и двух детях, которых она называла своими. Позади себя она услышала, как Уиллоу тяжело дышит, что означало начало истерики. Рядом с ней Козел беспокойно зашевелился и пожаловался:

— Я чувствую запах дерьма.

— Заткнись, — голос Ки был бесстрастен. — Уиллоу. Закрой дверь. И не буди Вандиена. Ему это не нужно.

Она установила тормоз, намотала поводья на ручку. Медленно спешилась и подошла к первому телу. Пятна крови на светлой одежде уже стали коричневыми от палящего солнца. Не было необходимости проверять наличие признаков жизни. Мухи сердито жужжали, когда она переворачивала тело. Она отказывалась смотреть в лицо. Отведя глаза, она приподняла тело за плечи и оттащила его с дороги на некоторое расстояние в скудную тень умирающего дуба. За ним была выжженная местность, где давным-давно, возможно, когда-то стоял дом. Она была слишком убита горем, чтобы интересоваться этим. Она медленно вернулась на дорогу, подошла к следующему телу. Ребенок. Не обращая внимания на кровь и фекалии, которые покрывали его маленькое тельце, она подняла его и отнесла, чтобы положить рядом с другим. Козел жадно наблюдал за ней из фургона, молчаливый, но поглощенный действом. Она не обращала на него внимания.

Она подвинула повозку вперед и начала поднимать за плечи третий труп, когда женщина вышла ей навстречу. Она была тамшин, высокая и гибкая, но грация исчезла из ее движений. Ее лицо было в синяках до черноты, а в длинных волосах запеклась кровь. Из-за сильного акцента и распухших губ ее было трудно понять.

— Остановись. Остановись, пожалуйста. Оставь их. Оставь нас и уходи.

Ки подняла глаза, чтобы встретиться взглядом с женщиной, но та отвернула голову в сторону, отказываясь приобщиться к горю.

— Я бы помогла тебе, — мягко предложила Ки. — С мертвыми и с ранеными. У меня есть еда, вода и бинты.

Мальчик подошел и встал рядом с женщиной. Его глаза были широко раскрыты и пусты. Ки посмотрела на дорогу и увидела других выживших, возившихся среди мертвых. Они не издавали ни звука.

— Нет, — женщина выговорила с трудом, покачнулась и положила руку на плечо мальчика. Он устоял под ее весом. — Нет. Уходи. Мы — тамшины, наши мертвецы — тамшины. Уходи.

— Пожалуйста, — сказала Ки. — Их так много…

— Ты… — женщина подыскивала слово. — Нечистая. Ты не должна прикасаться к нашим мертвецам. Уходи.

— Я понимаю, — Ки медленно попятилась и встала на обочине дороги, пока женщина и мальчик склонились над телом старика. С трудом они оттащили его с дороги.

— Теперь твой путь свободен, — сказала женщина. — Иди.

— Могу я оставить вам воды?

— Нечистая. Нечистая! Уходи! — последние слова женщина выкрикнула и вдруг разрыдалась.

Ки отвернулась от нее и побежала к фургону. Когда она добралась до него, Вандиен внезапно вышел и подхватил ее на руки. Он крепко прижал ее к себе.

— Ты должна была позвать меня, — сказал он ей в волосы.

— Я не хотела, чтобы ты это делал… Им не нужна наша помощь. Мы оскверняем их мертвых. Они хотят, чтобы мы ушли.

— Тогда мы уходим. Это единственное, что мы можем для них сделать, Ки.

Она медленно кивнула. Он последовал за ней на высокое сиденье фургона, одним взглядом подвинув Козла. Он взял вожжи и снял тормоз. На этот раз Ки ничего не сказала о том, как он управляет. Только Козел осмелился заговорить. Наклонившись вперед, чтобы заглянуть в перекошенное лицо Ки, он сказал:

— Ты видишь, какие они? Неблагодарные. И грязные. От тебя ужасно пахнет.

— Заткнись, Козел, — сказал Вандиен.

— Не трогай это.

Козел медленно убрал руку от поводьев.

— Все, что ты делаешь, это командуешь мной, — пожаловался он.

— Верно.

Это все равно, что быть запертым в коробке, подумала Ки, в то время как кто-то продолжает стучать по крышке. Ворчание Козла и приглушенные ответы Вандиена перекрывали назойливое стрекотание ночных насекомых. Она придвинулась ближе к Вандиену и, несмотря на душный вечер, почувствовала утешение в его тепле. Ему следовало остановиться на ночлег несколько часов назад. Возможно, Вандиен пытался наверстать время, потерянное этим утром. Возможно, он боялся необходимого разговора и ожидал ссор. Скоро им придется это сделать; крупным лошадям требовался отдых. Сигурд раздраженно вскинул голову и потянул поводья.

— Тебе не обязательно так крепко держать вожжи; они знают, что делают, — упрекнула она Вандиена.

Он встрепенулся при первых словах, которые она произнесла за несколько часов.

— Чувствуешь себя лучше? — спросил он.

— Нет. Просто еще больше оцепенела. Я ненавижу то, что произошло, но этого уже не исправить.

— Вандиен? — снова заговорил Козел.

— Нет, — вежливо ответил Вандиен.

Мальчик отвернулся от них, каждый мускул его спины напрягся. Что-то в том, как он склонил голову, тронуло Ки. Она сжалилась над ним.

— В чем дело, Козел?

Он откашлялся, но голос его по-прежнему дрожал.

— Так что же я должен был сделать? Я думал, они убьют нас всех.

Ответил Вандиен, его глубокий голос был мягким.

— Молчать. Ждать. Я знаю, это было бы тяжело. Но лучше придержать свои максимальные ставки до тех пор, пока не узнаешь, на что ставит противник.

— Если бы они собирались убить нас… если бы ты знал, что они собирались… ты бы рассказал им о тамшинах?

— Я не знаю, — с обнаженной честностью ответил Вандьен. — Трудно сказать, что бы я сделал, если бы столкнулся со смертью, особенно мучительной смертью. Еще труднее сказать, что бы я сделал, если бы знал, что смогу уберечь своих друзей от смерти, предав незнакомцев. Я хотел бы сказать, что я бы погиб, сражаясь, и прихватил бы с собой нескольких противников. Но из того, что я знаю о брурджанцах, у меня было бы не так уж много шансов. — Он перевел взгляд мимо Ки на мальчика, пытаясь понять, произвели ли его слова какое-нибудь впечатление. — Это все равно что пытаться сказать, чего бы ты не стал есть, если бы умирал с голоду. Если ты достаточно голоден, гнилая капуста и дохлая крыса не так уж плохи.

Ки не стала спрашивать, откуда он это знает.

— Но они собирались убить нас, — настаивал Козел.

Вандиен вздохнул.

— Оставь это, Козел. Дело сделано. Но если будет следующий раз, молчи и не двигайся. Посмотри на Ки или на меня, чтобы понять, что тебе следует делать. Неважно, что ты думаешь. Или знаешь, — последние слова он добавил неохотно. Но они ослабили напряжение, и в мягко покачивающемся фургоне воцарилось подобие покоя. Дверца багажника за сиденьем скользнула в сторону.

— Неужели мы никогда не остановимся? — жалобно спросила Уиллоу.

Вандиен не ответил, но направил упряжку с дороги. Это не было особо удачное место, но и ничего лучшего тоже не наблюдалось. Травянистая пустыня простиралась во всех направлениях, слегка вздымаясь и спадая, но никогда не была достаточно резкой, чтобы превратиться в долину или холм. Вчерашние пастбища и заброшенные фермы этим утром уступили место заросшим кустарником участкам жесткой травы, перемежающимся песчаными участками. Сегодня вечером лошадям предстоял скудный выпас. Им понадобится больше зерна.

Упряжка остановилась, и Козел спрыгнул, проворный, как его тезка. Ки последовала за ним, а затем оглянулась на Вандиена. Он двигался медленно, как старый пес, страдающий артритом. Укол вины опалил Ки. Как она могла забыть о его ребрах?

— Не торопись, — предупредила она его. — Я распрягу лошадей и разобью лагерь. Затем я хочу взглянуть на твои ребра.

— Любой предлог, чтобы раздеть, — пробормотал он, но не смог изобразить улыбку. Ки покачала головой.

Серые были рады избавиться от упряжи, но не пришли в восторг от неряшливой серо-зеленой травы, на которую она их вывела. Оба жадно выпили по мерке воды, которую она налила им в поилку. После того, как они попили, она почистила их и стерла пот с грубой серой шерсти. На шее Сигурда была гноящаяся рана. Она достала мазь для лечения, заметив, что Вандиен руководит Козлом и Уиллоу в обустройстве лагеря. Он послал ей быструю улыбку, прислонившись к одеялу, накинутому на колесо повозки. Козел опустился на колени у тлеющего костра, пока Уиллоу наливала воду из бочонка в чайник.

Рана на шее Сигурда была отвратительной, и в конце концов из нее вышли извивающиеся личинки какой-то мухи-паразита. Ки промыла ее, а затем смазала мазью. Сигурд, шмыгая носом вслед за остатками рассыпанного зерна, не обратил на нее никакого внимания. Ки вздохнула и вытерла липкие руки о тунику. Может быть, завтра вечером они найдут реку, где она сможет постирать. Вандиену это понравится; он сможет использовать свои ушибленные ребра как повод для того, чтобы она постирала не только свое, но и его белье.

Небольшой костер казался очень ярким после работы в полумраке. Она постояла немного, давая глазам привыкнуть. А затем еще мгновение, чтобы привыкнуть к чему-то другому.

Уиллоу опустилась на колени рядом с Вандиеном, осторожно стягивая с него рубашку через голову. Она бросила ее на землю, что-то тихо сказав. Когда Вандиен слегка приподнял руки, Уиллоу смочила тряпку в воде и приложила к его боку. Синяк был фиолетовым в том месте, где лошадь приложила его, а по краям становился розово-зеленым. Уиллоу улыбалась, протирая его кожу губкой. Слова Козла, которые Ки ранее отвергла как юношескую мстительность, внезапно пришли ей на ум.

Она зашагала в лагерь. Чайник был уже на плите, тушеное мясо начало закипать. Все было приготовлено аккуратно и хорошо. Не на что жаловаться, не о чем спрашивать. У них все было под контролем. Она присела на корточки у бочки с водой в хвосте фургона, чтобы набрать воды в таз и умыть лицо и руки. Из фургона вышел Козел с блюдом дорожного хлеба и сыра. Ки все еще не могла придумать, что сказать.

Козел перевел взгляд с нее на Вандиена и Уиллоу.

— Еда готова, — громко сказал он. — Мы сможем поесть, как только ты уберешь от него свои руки, Уиллоу.

Уиллоу рассмеялась.

— Разве ты не хотел бы, чтобы это был ты, Козел? — ехидно спросила она, но, посмотрев мимо него, увидела Ки. Их взгляды встретились, и на мгновение Уиллоу выглядела испуганной. Но Ки ничего не сказала, и после этого лицо Уиллоу изменилось. Она улыбнулась легкой кошачьей улыбкой. — Вандиен скажет мне, когда с него хватит, — сказала она. Ки задумалась, разговаривает ли она вообще с Козлом.

— Хватит, — сказал Вандиен. — Это не помогает. Хотел бы я сделать хотя бы один глубокий вдох. — Он поднял глаза на Ки, и в них не было ничего, кроме усталости.

— Ты использовал теплую воду или прохладную? — спросила она его.

— Прохладную, — коротко сказал он.

Ки кивнула сама себе.

— После того, как мы поедим, давай попробуем теплую, добавив в нее немного бутонов Кары.

Уиллоу ощетинилась.

— Моя мама всегда прикладывала к таким вещам прохладную воду. Чтобы уменьшить отек.

— В этом есть смысл, — мягко согласилась Ки. — Но иногда тепло ослабляет боль. — Она встретилась взглядом с Уиллоу и почувствовала в них вызов. Ки не хотела играть. Она отвернулась, чтобы взять тарелки из сундука и вытряхнуть из них остатки чая. В чашке скопилось достаточно чая, чтобы заварить сегодняшнюю заварку; ей придется купить еще в Алгоне.

— Вандиен? — спросила она через плечо. — Как ты думаешь, далеко сейчас до Алгоны?

— Два дня? — рискнул спросить он.

— Скорее три, — поправила его Уиллоу. — Мы не очень-то и спешили.

Ки ничего не сказала, но разложила еду по тарелкам и налила чай. Когда она, наконец, наполнила свою тарелку и повернулась, Уиллоу устроилась рядом с Вандиеном. Я бы никогда не села так близко к мужчине, который не мой, подумала Ки. Она смотрела, как Уиллоу разговаривает с ним за едой, наклоняя голову и улыбаясь его кратким ответам, говоря тихо, как будто кто-то мог подслушать. Она почувствовала, как в ней поднимается упрямство. Если Вандиен не возражал против этого, то и она не будет возражать. Тихий холодный голос внутри нее спросил ее, доверяет ли она суждениям Вандиена или проверяет его. Она не ответила, но взяла свою тарелку и села у огня. Козел пристально посмотрел на нее поверх пламени. На его подбородке остался след супа.

— Как долго вы вместе? — внезапно спросил он ее.

— Что? — Ки оторвала взгляд от своей тарелки.

— Ты и Вандиен. Как долго вы вместе?

Ки с трудом провела обратный отсчет. Некоторые годы были похожи на другие, а другие были настолько богаты событиями, что, казалось, длились больше одного года.

— Может быть, пять или шесть лет. Или ближе к семи, я думаю. Трудно сказать, Козел. Мы не всегда вместе, как сейчас. Иногда он идет своим путем, а я своим, зная, что мы встретимся где-нибудь в будущем. Иногда он возвращается, чтобы посетить места своего детства, повидаться с теми из своей семьи, кто его помнит. Иногда, когда добыча проста и уныла, он едет впереди и присоединяется ко мне, когда я приезжаю.

— Не очень-то похоже на верность, — заметил мальчик.

Ки слегка фыркнула.

— Если говорить об этом холодно, возможно, и нет. Но в том, что важно, мы верны.

— А другие женщины? Есть ли у него другие женщины, пока вы живете раздельно, и есть ли у тебя другие мужчины?

Ки уставилась на него через костер.

— Вряд ли это вежливый вопрос.

Он холодно встретил ее взгляд.

— Я знал, что ты не ответишь. Потому что ты не знаешь.

Она сердито посмотрела на него, думая, что должна прекратить этот разговор, но вместо этого сказала:

— Если ты имеешь в виду, спрашиваю ли я его, чем он занимается каждую минуту нашего расставания, я не спрашиваю. И он меня тоже.

— Понятно, — хихикнул Козел. — Как говорится, двоим не поладить, а одному не повредит. — Он снова захихикал, как противный ребенок.

Голос Ки звучал ровно.

— Козел. Почему ты так себя ведешь? У тебя есть манеры, когда ты этого хочешь. Почему ты такой грубый, когда можешь быть приятным?

— Значит, это ответ на то, что я не хочу быть милым, верно? И почему я должен быть вежливым с людьми, которые либо ругают меня, либо игнорируют?

— Козел, — начала Ки, чувствуя себя ужасно усталой. Но Уиллоу внезапно оказалась у ее плеча.

— Вандиен хочет чаю. А я подогрею воды для его ребер.

В ее голосе звучало самодовольство, на которое Ки не позволила себе отреагировать.

— Бутоны Кары в глиняном горшке с глиняной пробкой, на полке над окном, — сказала она девушке. — Не клади их в воду до тех пор, пока от воды не начнет подниматься пар.

Ее инструкции застали Уиллоу врасплох. Она коротко кивнула в знак согласия и удалилась. Ки повернулась к Козлу.

— Помоги мне собрать принадлежности для ужина и убрать их.

— Но…

— Сейчас, Козел.

Он повиновался ей, копируя то, как она собирала чашки и миски, отскребала их песком и осторожно ополаскивала водой. Прозвучало несколько коротких фраз, поскольку Уиллоу не позволила Козлу прикоснуться ни к своей миске, ни к кружке. Ки не вмешивалась. Пусть они сами разбираются в своих ссорах; они ей надоели. И она устала. Клянусь Луной, думала Ки, она никогда не знала, что может так устать и все еще стоять. И Вандиен выглядел не лучше, чем она себя чувствовала. Его голова свисала на грудь, чашка с дымящимся чаем чуть не опрокидывалась. Она присела рядом с ним, чтобы поправить ее, мимоходом коснувшись его запястья. Лихорадки нет, только усталость. Он не пошевелился, когда она встала и пошла проверить лошадей.

Когда она вернулась в круг света от костра, Вандиен лежал на спине, а Уиллоу заботливо прикладывала к его ребрам дымящуюся ткань. Аромат бутонов Кары наполнил воздух лагеря. Козел все еще сидел на корточках у костра, наблюдая за ними, как голодный пес. Ки проигнорировала его и направилась прямо к Вандиену. Его темные глаза обратились к ней, когда она присела рядом с ним.

— Стало лучше? — спросила она его.

— Немного. Но не особо.

— Гм. — не обращая внимания на Уиллоу, она приподняла ткань, легко провела пальцами по его телу. Она услышала, как у него перехватило дыхание, когда она коснулась отпечатка копыта. — Сегодня тебе лучше поспать в фургоне. Твердая земля и холодная ночь — последнее, что тебе нужно.

— И я совсем не возражаю, — мило вставила Уиллоу.

— Даже если бы ты и возражала, это не имело бы значения, — заметила Ки. Она вернула ткань на место. Что-то на секунду слегка сжало ее лодыжку. Она опустила взгляд, и Вандиен серьезно посмотрел на нее. Затем его лицо озарилось самой порочной ухмылкой, которую она когда-либо у него видела. — Я бы проткнула тебе остальные ребра, — тихо сказала она ему, но не смогла сдержать ответной улыбки. Черт бы побрал этого человека. Когда-нибудь она придумает способ продолжать злиться на него.

Она забралась в фургон и поправила смятые постельные принадлежности на спальной платформе. С железной выдержкой она постелила Уиллоу постель на полу рядом с ней. Она знала, что лучше не просить девочку спать под фургоном. Она собрала другие подстилки для Козла.

— Осталось всего двенадцать дней, — пробормотала она, утешая себя.

Она остановилась на ступеньках.

— И что случилось потом? — Уиллоу спрашивала Вандиена.

— И вот мы снова встретились в Фирбанксе, — его слова были полны боли. — Мы обнаружили, что вместе нам лучше, чем порознь. Ки построила новый фургон, и когда она двинулась дальше, я сделал то же самое.

— Хватит историй, — перебила Ки, ее голос был резче, чем она хотела. Кто была эта девушка, чтобы спрашивать, как они познакомились и сошлись? Она бросила подстилку Козла на землю рядом с костром и повернулась к Вандиену. — Тебе нужно отдохнуть. Давай уложим тебя в постель.

— Я не буду спорить, — пообещал Вандиен, протягивая ей руку. Она наклонилась, чтобы он мог ухватиться за ее плечо, и помогла ему подняться на ноги. Он облокотился на нее, осторожно зевая.

Козел остановился, разглядывая постель.

— Здесь только одна подушка, и если Уиллоу собирается спать здесь, нам понадобятся две.

— Уиллоу может спать внутри на полу. Это все для тебя, Козел.

— Но я не могу спать здесь один! Что, если брурджанцы вернутся?

— Они этого не сделают. С тобой все будет в порядке.

— Но, Ки! Ты не можешь знать этого наверняка. Это слишком страшно. Почему я не могу спать внутри, со всеми вами?

— Он не будет спать рядом со мной! — громко возразила Уиллоу.

Ки вздохнула. Вандиен сказал:

— Я бы не умер, если бы спал на улице, — но она энергично покачала головой. Ее голос был острым, как нож.

— Это смешно. Все эти ссоры нелепы. Ты будешь спать внутри, где сможешь как следует отдохнуть. Уиллоу, ты можешь спать внутри, чтобы мне не пришлось слушать, как вы двое ссоритесь. Козел, я буду спать снаружи, чтобы тебе не пришлось бояться. Все довольны?

За ее словами последовала тишина. Двое подростков были просто подавлены, но Вандиен выглядел потрясенным. Ки смутилась. Уиллоу отступила с ее пути, помогая Вандиену подняться по высокой ступеньке в фургон. Он тяжело опустился на кровать и посмотрел на нее снизу вверх.

— Ки? С тобой все в порядке?

— Да, — отрезала она, затем вздохнула. — Я просто устала, и… У меня нет подходящего слова для этого. То, что я видела сегодня, и осознание того, что я частично несу за это ответственность… Я не знаю. И все эти склоки. И теперь Козел заставляет меня задуматься, не вернутся ли они в поисках легкой добычи.

— Постарайся не быть такой напряженной, — посоветовал он ей.

— Каким образом? — требовательно спросила она.

Он пожал плечами, затем поморщился.

— Завтра мне будет лучше. Я смогу взять на себя больше.

Она попыталась смягчиться по отношению к нему.

— Мне тоже будет лучше, — неловко предложила она.

Он схватил ее за руку, но Ки слишком хорошо знала, что Уиллоу стоит в дверях и наблюдает за ними. Она сжала его руку, затем высвободилась. Она собрала несколько разрозненных постельных принадлежностей, оставив ему львиную долю. Она все равно не думала, что сегодня будет спать. Уиллоу потребовалось очень много времени, чтобы убраться с ее пути, но Ки подавила желание оттолкнуть девушку.

Снаружи напряжение не ослабевало. Козел ждал ее.

— Мы будем спать у огня? — немедленно потребовал он. — Или будем спать под фургоном?

— Ты можешь спать, где пожелаешь. Я посижу немного и подежурю.

— Составить тебе компанию? — с надеждой предложил он.

Она услышала, как захлопнулась дверь фургона и Уиллоу принялась возиться с тем, что осталось от задвижки. Это еще одна вещь, которую мне придется починить, — подумала Ки, — но не сразу. Эта мысль принесла ей небольшое удовлетворение. Козел все еще наблюдал за ней. Свет был у него за спиной. Он стоял, опустив плечи к груди, и черты его лица были в тени. Он вцепился в свою подстилку, как ребенок, которого во сне напугали тележки. Внезапно разозлиться потребовало слишком больших усилий.

— Если хочешь, — уступила она. — Или можешь поспать. Только не жди, что я составлю хорошую компанию. Я слишком устала, и у меня слишком много мыслей.

— Если ты хочешь… — Козел громко сглотнул, и его голос прозвучал очень мягко. — Я мог бы потереть тебе голову. Это избавило бы тебя от головной боли, и ты смогла бы отдохнуть.

Ки внезапно почувствовала, как у нее стучит в висках. Раньше боль казалась частью ее гнева. Она могла представить, с внезапной апатией, как было бы хорошо, если бы кто-то снял это напряжение массажем.

— Этому меня научила мама, когда я был совсем маленький, — застенчиво добавил Козел. — Это, по ее словам, должен уметь каждый целитель. Это приятно.

— Благодарю тебя, Козел, но нет, — устало ответила она. — Нет, я думаю, я просто буду тихо сидеть, смотреть в ночь и нести вахту. Но это было любезное предложение.

— Ты не хочешь, чтобы я прикасался к тебе, — его голос был раздраженным.

Она слишком устала для этого.

— Да, — признала она. — Это правда. Мне было бы неловко.

— Почему?

Ки раскладывала постель. Она прислонила подушку к одному из высоких колес фургона, а затем села, прислонившись к нему, натянув одеяло на колени. Она посмотрела на Козла.

— Почему? — повторил он.

— Почему бы тебе не пойти спать? — ответила она.

— Я еще не хочу спать. Почему тебе было бы некомфортно, если бы я прикасался к тебе?

Ки вздохнула. Сила гнева оставила ее.

— Потому что ты все еще незнакомец, а мне неприятно, когда ко мне прикасаются незнакомцы.

— Сколько времени пройдет, прежде чем я перестану быть незнакомцем?

В его голосе снова прозвучала та нота — изысканная похотливость с ноткой простуды. Ей стало интересно, где он нахватался реплик и интонаций. Звучало так, будто это мог сказать лудильщик шлюхе из таверны. Она закрыла глаза.

— Сколько времени прошло, прежде чем Вандиен перестал быть незнакомцем?

Ки не открывала глаза.

— Почему бы тебе не спросить его?

— Почему бы тебе мне не сказать? — его голос звучал грубо и многозначительно.

— Козел, — Ки слегка отодвинулась. — Почему ты ведешь себя как осел?

— А почему ты? — его голос был полон внезапной боли. — Как ты можешь позволять им спать вместе, пока ты спишь здесь?

Она открыла глаза, распознала его ревность и поняла его юношеские рассуждения. Если бы Вандиен спал с девушкой, которую хотел Козел, Козел бы отомстил, соблазнив женщину Вандиена. Это было слишком глупо для комментариев. И все же ему нужен был ответ. Она попыталась придумать такой, который не вызвал бы новых вопросов.

— Козел, не беспокойся об этом. Вандиен, наверное, уже крепко спит. И даже если бы это было не так, и даже если бы он был склонен к Уиллоу, а она восприимчива, его ребра удержали бы его от импульсивных действий. Так что никому не о чем беспокоиться. А теперь, пожалуйста, иди спать?

— Ты не знаешь Уиллоу, — угрюмо ответил он. Он бросил свою подстилку на землю и рухнул на нее, свернувшись калачиком, как собака.

И он действительно знает Уиллоу, подумала про себя Ки. Откуда? Маловероятно, что эта девушка связалась бы с таким странным парнем, как Козел. И все же между ними что-то было, что объясняет всю эту враждебность и ревность. Нужно забыть об этом, уже поздно, и она устала.

Какое-то время она сидела, прислушиваясь к ночи. Насекомые стрекотали не переставая, и был приятный звук переступающих огромных копыт Сигурда и Сигмунда, когда они дремали. Тихое хлопанье крыльев совы, когда хищная птица пролетала над головой. Никакого стука копыт. Бояться нечего. Она подтянула колени, уткнулась в них лбом и позволила себе задремать.

— Вандиен? — прошептала Уиллоу.

— Что? — неохотно спросил он.

— Мне страшно. Можно я поднимусь к тебе?

Он тихо вздохнул. Раньше махинации Уиллоу, направленные на то, чтобы заставить Ки ревновать, казались слегка забавными. Но это…

— Как ты думаешь, здесь, наверху, тебе будет безопаснее? — устало спросил он.

Короткое молчание. Он почувствовал ее внезапную неуверенность, когда ответил не так, как она ожидала.

— Потому что… Я боюсь, что засну, я так устала. Поэтому я подумала, что могла бы подняться к тебе и поговорить, не засыпая. Чтобы Козел меня не беспокоил, — она сидела, опершись локтями о край кровати. Он повернул голову, чтобы посмотреть на нее.

— Уиллоу, я действительно устал, и у меня болят ребра. Я не хочу бодрствовать и разговаривать. А теперь будь хорошей девочкой и дай мне поспать, — его добродушный тон был нарочитым.

— Но… — она была взволнована. Очевидно, все шло не так, как предполагалось. А что она собиралась делать, внезапно задался он вопросом. Он услышал шорох соломенного матраса и снова открыл глаза. Она еще дальше забралась на кровать. — Ты ничего не понимаешь в Козле. Совсем. Иначе ты бы тоже не заснул.

— Хм? Тогда почему бы тебе не сесть на пол и, чтобы не заснуть, не рассказать мне о нем?

— Хорошо, — быстро согласилась она и вскарабкалась, чтобы сесть на кровать рядом с ним. Он снова открыл глаза. В полумраке кабинки она выглядела очень юной. Очень, очень юной. — В Козле кровь джоре, — начала она. — Ты знаешь, что это значит?

— Я полагаю, это означает, что один из его предков не был человеком. Его отец упоминал об этом при нас; я не думал, что это было особенно важно.

— Это не так… обычно. В этой части Лаврана много смешанной крови. Вы видите много наполовину брурджанцев, особенно в их гарнизонных городах. И… другие помеси. Но крестов джоре не так уж много, и вряд ли найдется хоть один с человеческим телом и глазами джоре.

— И что?

Она придвинулась к нему поближе.

— То, что это значит, что он может видеть… все, — она подняла руку в обобщающем жесте, а затем опустила ее так, что та коснулась его бедра. — Все, что кому-то снится, он может подсмотреть.

Вандиен пошевелился в темноте, уклоняясь от ее случайного прикосновения. Луна, как болели его ребра. Но сейчас он был заинтригован, хотел он признавать это или нет.

— Значит, Козел может сказать, что тебе снится. Почему это должно тебя беспокоить?

Он чувствовал на себе ее взгляд в темноте.

— Потому что он использует то, что узнает из снов, чтобы причинять людям боль. Чтобы высмеивать их тайные стремления или разоблачать их ошибки и пользоваться их страхами. Однажды побывав в твоих снах, он может изменить твое отношение к ним. — пораженная грандиозностью этой мысли, Уиллоу опустилась рядом с ним. Она лежала на боку, лицом к нему, подперев подбородок рукой.

— Он может изменить твое отношение к твоим снам.

— Да.

— И почему это так важно?

— Разве ты не видишь? Он может забрать твои секреты и использовать их против тебя. Он может заставить твои сны идти туда, куда пожелает. Ничто, о чем ты когда-либо думал, не защищено от его шпионажа. И все, что он узнает, вылетает у него изо рта. У него нет чести, — она говорила с горечью, как человек, которого предали. Вандиен почувствовал, что очень близок к разгадке головоломки, и придержал язык.

Молчание затянулось. Уиллоу придвинулась ближе к нему. От нее пахло имбирем и апельсинами. Он слышал ее дыхание, но выжидал.

— Когда-то, — выдохнула она, — я доверяла ему.

— Хм? — он не позволил себе улыбнуться.

— И он предал не только меня, но и моих друзей.

— Рассказав то, что, как он знал, тебе приснилось?

Уиллоу нетерпеливо покачала головой, и он почувствовал прикосновение ее волос.

— Я попросила его… выяснить для меня кое-что. Кое-что, что мне было бы полезно знать. И он это сделал. Но вместо того, чтобы рассказать только мне, он рассказал об этом всем, хвастаясь тем, что знал. Так что мне и моим друзьям от этого не было никакой пользы.

Мятежники. Ах.

— Я полагаю, ты была очень зла на него. — Вандиен задумался, была ли она настолько наивна, что считала себя умной, или ее детская интрига была маской. Он чувствовал тепло ее молодого тела, преодолевающего расстояние между ними. Но он также чувствовал расчет, когда она ухитрялась коснуться его ноги своей. Беспокойство, которое шевельнулось в нем сейчас, было не тем, что она пыталась пробудить.

— Конечно, я была зла! Мы все были злы, он подверг нас всех опасности. И Келличу пришлось…

— Уйти, — опередил ее Вандиен.

— Да, — ее голос был очень тихим. — Во всем виноват Козел, потому что он не мог держать свой глупый рот на замке. Келлич говорит, что нет ни силы в человеке, который не может хранить секреты, ни чести в том, кто нарушает доверие других ради личной выгоды или славы.

— Ммм, — у него были десятки вопросов, но он знал, что не говорить много — лучший способ добиться доверия. Когда она наклонилась и легонько положила руку ему на плечо, он не убрал ее. Ее пальцы задвигались, прощупывая мышцы.

— Ты сильный, — прошептала она. — Сильнее, чем кажешься. И храбрый. То, что ты сделал сегодня, чтобы выиграть Ки время, требовало мужества. И сообразительности, если подумать. — Она придвинулась ближе на кровати. — Сильные мужчины, обладающие смелостью и умом, чтобы применить свою силу, встречаются редко. А нам они так нужны.

Ее дыхание касалось его щеки.

— Ты говорила Козлу те же слова, когда просила его об одолжении? — невинно спросил Вандиен.

Она отпрянула, как будто он дал ей пощечину.

— А Келлич знает, как вы вербуете людей для своего дела? — продолжил он. — Или, может быть, он научил тебя, как завоевать мужчину, чтобы тот делал за тебя работу?

В ее молчании чувствовалось напряжение.

— А что бы ты сделала, если бы я сначала попытался принять взятку, а потом сделать то, о чем ты так долго намекаешь?

— Я бы двинула коленом по твоим больным ребрам, ты… — она запнулась, не находя подходящего оскорбительного слова. Затем она внезапно двинулась, и он заблокировал это движение, прикрывая свои поврежденные ребра, но это не было нападением. Она внезапно села, закрыв лицо руками. Он услышал, как она прерывисто вздохнула, но остудил свое быстрое сочувствие. Слезы могли быть просто уловкой, к которой прибегают, когда соблазнение не удается.

— Ты не представляешь, на что это похоже, — хрипло сказала она.

— Я мог бы, если бы кто-нибудь объяснил это вместо…

— Это ужасно! — взорвалась она. — Этот герцог и его брурджанская стража, и его проездные, и его бесконечные ссоры со всеми. У Лаврана нет ни одного пограничного соседа, который доверял бы нам. Он обманывал Заклинательниц Ветра до того, что они перестали слышать мольбы крестьян. Оглянись вокруг, пока мы путешествуем — ты думаешь, здесь всегда была травянистая пустыня? Когда герцогиня была у власти, это были хлебные поля Лаврана, пастбища, изобилующие откормленным скотом и белыми овцами. Теперь вся наша земля умирает. Умирает! И Келлич говорит, что если мы не вернем…

— Герцогиню. И сбросите герцога. Я слышал разговор в Кедди. Я могу посочувствовать, если то, что ты говоришь, правда. Но посылать тебя вербовать мужчин для его дела…

— Келлич ненавидит это так же сильно, как и я. Но он говорит, что это как испытание. Ты оставался верен Ки — я это чувствовала. И на это стоит обратить внимание, поскольку Келлич говорит, что человек, верный своему делу, может быть верен более великому делу. И он говорит, что если я буду тщательно подбирать мужчин, к которым буду подходить, то… предложение никогда не придется оплачивать. Потому что, побывав с нами, они понимают, что оно правильное, и не просят ничего, кроме как делать то, что правильно…

— О, черт, — тихо выдохнул Вандиен, но она услышала его.

— Все совсем не так, как ты думаешь! — сердито сказала она. — Ни один мужчина, кроме Келлича, никогда не прикасался ко мне. И никогда не прикоснется. Это то, что человек делает только потому, что должен… как контрабанда. Потому что человек должен это делать, чтобы сохранить дело живым, выжить.

— Что-то вроде того, чтобы пожертвовать этими тамшинами сегодня?

Уиллоу сглотнула.

— Это сделал Козел, а не я, — пробормотала она через мгновение. — Но да, если бы это было ради дела. Даже тамшины, какими бы они ни были, помогают нам. Они были готовы умереть за нас. Я не говорю, что мне нравится то, что сделал Козел. И не думай, что он сделал это, чтобы спасти меня, или что-то в этом роде. Он сделал это по той причине, по которой он вообще что-либо делает. Чтобы показать, что он знает. Но, да, мы ожидаем такой жертвы. Что наши друзья умрут за наше дело.

— Да, я уверен, что у того маленького мальчика были твердые политические убеждения, — кисло сказал Вандиен. — Должно быть, это действительно поддерживало его, когда его топтали лошади.

— Мы не можем мыслить категориями одного человека, даже если этот человек ребенок, — яростно прошептала Уиллоу. — Келлич говорит, что причиной должна быть наша семья, ребенок, приятель или родитель, за которых мы готовы умереть. Ибо земля — наша прародительница, и если мы позволим земле рухнуть и погибнуть под тиранией герцога, то мы предадим себя и наших детей до конца всех поколений.

— Ради жизни, которая есть земля, — пробормотал Вандиен себе под нос, вспоминая мальчика, клятву и жертву, принесенную давным-давно. Ему надоело слушать, как Уиллоу повторяет то, что “сказал Келлич”, и он сомневался, что она понимает половину из того, что произносит. Но он понимал, причем гораздо лучше, чем могла охватить ее молодость, и ее слова всколыхнули боль, которая, как ему казалось, давно утихла.

Ки видела сны. Сны поглотили ее, как вода ныряльщика; они тянули ее вниз и на дно. Перед глазами мелькали образы, яркие по цвету и мягкие по тени. Пейзажи, лошади, ромнийские фургоны, смеющиеся дети. Ки стояла в стороне от своих снов в темном месте, невозмутимо наблюдая за их прохождением. Там были люди, которых она знала, Большой Оскар и Рифа, не такие, какими они были сейчас, но молодые, какими они были, когда она была ребенком, и там был фургон Эйтана, и первая упряжка лошадей, которую она помнила, Борис и Наг. Мельком она взглянула на каждого из них, а дальше — воспоминания, которые заполняли ее глаза, но не трогали. Вот Эйтан, постаревший, начинающий сутулиться, и вот Свен, которого она впервые увидела мельком, такой мальчишеский, что она с трудом могла сопоставить этот образ со своими воспоминаниями о нем как о мужчине. Мелькание воспоминаний внезапно замедлилось, позволив ей взглянуть на него так, как она смотрела когда-то, пробежав взглядом по его голубым глазам и светлой коже, по его широким плечам и шелковистым светлым волосам, ниспадавшим по спине. Распущенные волосы невостребованного мужчины своего народа.

Ки почувствовала, как что-то в ней оживилось при этой мысли, и атмосфера ее сна, казалось, внезапно стала насыщенной. Она почувствовала, как время проносится вслед за Свеном сквозь ее воспоминания. Вот он весенним днем, когда караван Ромни проходил через Харперс-Форд; вот он, его щеки порозовели от поцелуев зимнего ветра, когда они с Эйтаном возвращались тем же путем позже в том же году. Сны лихорадочно неслись вперед, ища, ища, останавливаясь всякий раз, когда в ее жизни появлялся Свен, а затем снова устремляясь вперед. И здесь Свен был старше, и его рубашка была расстегнута, а светлая широкая грудь была скользкой от пота. И здесь — ах, да. Сны прекратились. Это наступило.

Доски пола фургона были из светлого нового дерева и липкие от сока. Она подняла глаза туда, где перед ней стоял Свен, без рубашки, спиной к новой кровати с новыми одеялами. Ки не могла дышать. Ее трясло. Лицо Свена было очень серьезным. Он ждал. Ждал ее. Она сделала шаг ближе к нему. Она почувствовала запах его пота, мужской и молодой, и запах своей собственной нервозности. Он протянул руку, и его пальцы коснулись ее подбородка. Она почувствовала, как они дрожат. Он был не более опытен, чем она, и всего на год или два старше. И все же они дали друг другу обещания, и теперь они были свободны, могли касаться друг друга и быть вместе. Если бы они могли найти в себе мужество. Она посмотрела на его волосы, теперь собранные сзади в длинный хвост. Захваченный мужчина, на которого претендует женщина. На которого претендует Ки. Его рука опустилась ей на плечо, и прежде чем он успел притянуть ее к себе, она шагнула ближе к нему. Мгновение колебания растаяло, и ее кожа внезапно ожила, ощущая каждое прикосновение кожи или ткани к себе, а запах и вкус его кожи наполнил ее рот и нос. Он был таким сильным, таким мудрым в своей мужественности, таким уверенным.

Одежда упала, и деревянный край кровати ударил ее по задней части бедер, когда она упала поперек нее. Она подняла глаза и смотрела только на его лицо. Его глаза закрылись, когда он занял свое место. Он был нежен, медлителен, осторожен, и все же одно его прикосновение было толчком для неопытной плоти. Ки громко закричала. Рот Свена накрыл ее рот, заглушая крики, и его тело опустилось на нее…

Где-то повзрослевшая Ки наблюдала за их неуверенным финишем, стала свидетелем внезапной неловкости их первого расставания, а затем уверенности, с которой они сошлись во второй раз. Она увидела многое, чего до сих пор не помнила: как он ударился головой о стену, круг красных вмятин, оставленных ее зубами на его плече, его распущенные волосы, закрывающие ей глаза и рот. Где-то более взрослая Ки печально улыбалась в темноте, разделяя жажду их юной страсти, но не ее удовлетворение. Она могла только наблюдать и помнить. Вспоминать так отчетливо, что почти чувствовать руки Свена на себе…

Ки рывком подняла голову, запутавшись во тьме, похожей на мокрые сети, барахталась и боролась, и внезапно открыла глаза. Она дышала так тяжело, словно бежала наперегонки; ее влажная туника прилипла к спине. Медленно темнота расступилась, тени приняли узнаваемые очертания.

Костер представлял собой груду углей с торчащими по краям концами палок. Колесо фургона прочно стояло позади нее, врезавшись в спину через подушку. Слева от костра, свернувшись калачиком, спал Козел, завернувшись в одеяла. Он лежал очень тихо, отвернув от нее лицо. Его плечи казались напряженными и сгорбленными, как будто он ожидал удара. Он унес свой гнев в постель, решила Ки. Она сделала глубокий вдох и пришла в себя. Кошмар. Ну, как кошмар по своей интенсивности. Она стянула одежду со своей потной кожи.

Свен. Любовь ее детства, ее муж, отец ее детей. Мертвый. Ей вдруг захотелось, чтобы Вандиен был рядом с ней, чтобы она могла повернуться, прикоснуться к нему и утешиться благом своей нынешней жизни вместо того, чтобы сожалеть о той сладости, которую она потеряла. Но его не было, и пройдут дни и мили, прежде чем она снова окажется с ним наедине. Она снова опустила голову на колени.

Почему после стольких лет ей снится Свен? И почему именно то время? Вспоминает ли она то время, когда была такой же молодой и неопытной, как Уиллоу? Она покачала головой, уткнувшись в колени. Она была молодая, неопытная и невежественная, да. Но она никогда не была такой противной, такой хитрой. По крайней мере, она не помнила себя такой. Ей было интересно, какой ее видели другие.

Бормочущие голоса из фургона позади нее. Низкий голос Уиллоу, напряженный, ни с чем не сравнимый. Дикое любопытство охватило Ки, но она сдержалась. О чем они говорили, эти двое? И не приснился ли ей мужчина, которого она потеряла, потому что боялась потерять и этого? Глупо. Она знала его слишком хорошо. Кем бы он ни был, у него была честь. Отполированная, подумала она, до более яркого блеска, чем ее собственная. Ей не нужно бояться предательства со стороны Вандиена. — Любовь моя, — тихо выдохнула она, произнося слово, которое он редко от нее слышал. А потом добавила: — Мой друг, — черпая силы в этой мысли. Голоса звучали долго. Но Ки уснула задолго до того, как они смолкли.

— Козел, почему бы тебе не слезть и немного не прогуляться? Размять ноги, — любезно предложил Вандиен.

Козел одарил его желтой улыбкой.

— А почему ты этого не делаешь?

Ки на одно долгое мгновение закрыла глаза, затем снова открыла их и уставилась на дорогу впереди. Все утро эти двое обменивались колкостями, но сейчас Козел стал чересчур смелым. Вандиен молча улыбнулся ему. Ки почувствовала, как напрягаются его мускулы.

— Ки, — сказал Вандиен очень мягким голосом. — Останови лошадей.

— Вандиен, — больше она ничего не сказала, вложив в его имя весь смысл. Не предостережение, а мольба. Вандиен громко вздохнул и откинулся назад. Цоканье копыт упряжки заполнило тишину. Перед ними простиралась длинная прямая дорога. Ки показалось, что песчаная почва, по которой они проезжали сегодня, была более желтой. И это было единственным отличием от вчерашнего дня. Алгона. Она произнесла это слово одними губами, про себя. Первый этап путешествия, точка отсчета, способ сказать, что многое сделано. Вдали на горизонте виднелось темное пятно. Это может быть Алгона, а может быть и низкорослые предгорья. И то, и другое было бы желанным: холмы для смены местности, город как точка отсчета в их путешествии.

Вандиен прочистил горло.

— Уиллоу много чего рассказала мне прошлой ночью.

Козел мерзко захихикал.

— Держу пари, что так оно и было.

— Я разговариваю с Ки, — ледяным тоном сказал Вандиен. — Замолчи, или я заставлю тебя замолчать. — Глаза Козла расширились, а губы сжались. — Я долго не мог уснуть из-за боли. И она сказала, что все равно предпочитает спать днем, пока мы путешествуем. Так что мы поговорили. Или она поговорила, а я слушал. В основном о ее возлюбленном, но потом она перешла на другие темы. Политика Лаврана завораживает; мы забрели в осиное гнездо, которое только и ждет, чтобы его разворошили.

— Похоже, этот их герцог держит все под жестким контролем, — в словах Ки слышалось беспокойство.

— Возможно. Но помнишь, что сказала Трелира о брурджанских патрулях герцога, охраняющих дороги от грабителей и мятежников? Уиллоу говорит, что упор делается больше на мятежников, чем на грабителей. А кто такие мятежники, решают брурджанцы.

Ки задумчиво прошипела.

— Тамшины, например?

— Или ромни. Или у кого-нибудь еще слишком жирный караван или слишком резвая лошадь. Купцам это надоело.

— Возможно, превращаются в настоящих мятежников? — предположила Ки.

Вандиен кивнул ей на склоненную голову Козла. Мальчик дремал на солнце, глаза его были закрыты, рот слегка приоткрыт.

— Судя по тому, что я слышал в Кедди, они нашли, на что обратить свое внимание. Герцогиня. Мать герцога. Она обладала всей властью, пока он не достиг совершеннолетия и не отправил ее на новое место в созерцательном ордене. Полагаю, она наконец сбежала от медитаций и оков и хочет вернуть свое герцогство. Если то, что говорит Уиллоу, правда, это было бы неплохо. Эта травянистая пустыня раньше была пастбищами и фермами, пока герцог не пришел к власти и не начал ссориться с Заклинательницами Ветров. Ты знаешь, какиие они бывают; нет выгоды для Заклинательниц, нет хорошей погоды. Нет дождя в посадочный сезон, нет прохладных ветров для ростков, ничего…

— Гм. Да. Я знаю, как это бывает. И что?

Он знал, что означает “и что”: как все это связано с нами? Политика для Ки была чем-то туманным, состоящим из мелких чиновников, которых нужно перехитрить, и торговых законов, которые нужно обойти.

— Так вот для чего нужны все эти разрешения на поездки. Герцог рассуждает так: если он сможет удержать всех своих подданных на своих местах, за исключением тех, у кого есть веские экономические причины для поездок, он сможет предотвратить скопление сторонников герцогини и сократить поток информации среди мятежников. Он управляет брурджанской гвардией. Он распустил войска герцогини, так что других постоянных сил нет. Заставляя всех быть занятыми отчетом о том, где они находятся, герцог предотвращает сбор любых лояльных ей сил.

— У Уиллоу нет разрешения на поездку, — до Ки медленно доходило. — Следовательно, если нас остановят брурджанцы, и она не сможет предъявить документов, мы автоматически становимся мятежниками.

— Верно. И, по крайней мере, по ее симпатиям они были бы правы насчет того, что Уиллоу мятежница. Или, по крайней мере, Келлич сочувствует их делу. Когда Уиллоу говорит, она произносит “Келлич говорит это, Келлич говорит то”. Я не думаю, что она много думала об этом сама. — Между ними Козел кивал в такт мягкому покачиванию фургона, его губы смутно улыбались какой-то детской мечте. Вандиен взглянул на Ки. Ее зеленые глаза были устремлены вдаль, пыльные ресницы не моргали. Бесстрастная, подумал он, к известию о том, что ее могут избить и ограбить, изнасиловать и убить на вполне законных основаниях. Она смотрела вперед, веря, что каким-то образом справится, выживет и что завтрашний день застанет ее в лучшем месте, чем это. Романтическая мечта. И так ли это сильно отличалось от его собственного отношения?

— Вандиен, — голос Ки заставил его осознать, что он смотрит на нее. — Это мало что меняет. Рустеры всегда могли делать с ромни все, что хотели. В этом нет ничего нового.

— Полагаю, что нет. Для тебя. Но я подумал, что ты захочешь узнать об этом.

— Да. Полагаю, лучше знать, — Ки махнула рукой в сторону жирной синей мухи, которая нашла ее. — И очевидно, что эти мятежники уже завоевали твои симпатии. Но ты и я, мы не можем позволить втянуть себя в подобное. Посмотри, что случилось с нами, когда мы в последний раз были вовлечены в политику Заклинательниц. Мы проиграли. Помнишь? Вот почему мы здесь. — Она помолчала, размышляя, в то время как Вандиен, нахмурившись, смотрел на дорогу. — Интересно. Уиллоу…

— ИЗВРАЩЕННОЕ ЧУДОВИЩЕ! — раздался гневный вопль, в котором Вандиен никогда бы не узнал голос Уиллоу. Козел, сидевший между ними на сиденье, встрепенулся, пробуждаясь. Он сел очень прямо, вытаращив глаза.

— Кошмар, — мягко сказала Ки. — Ей снится кошмар. Разбуди ее и…

Но прежде чем она успела закончить предложение, они услышали дикий скрежет гвоздей по двери кабинки. Когда она со скрежетом открылась, Вандиен спросил:

— Уиллоу?

Она появилась в дверях, как разъяренная кошка, с когтями, широким красным ртом и спутанными волосами. Одной рукой она вцепилась в волосы Козла на затылке, а другой била по лицу. Она беззвучно визжала, — и Козел добавил свои крики боли. Пара дико забилась на сиденье, когда Козел схватил ее за запястье, в то время как она оттянула его голову назад и вниз, схватив за волосы, одновременно упираясь коленом в поясницу. В ходе борьбы Ки пыталлась удержать контроль над испуганной упряжкой, в то время как Вандиен делал неопределенные и осторожные попытки вмешаться одной рукой, другой прикрывая поврежденные ребра.

Хаос длился всего мгновение, прежде чем Ки остановила упряжку и нажала на тормоз. Ее глаза внезапно загорелись зеленой яростью. Глаза Вандиена расширились при виде выражения ее лица, и он уже двинулся с места, прежде чем она проревела:

— Убирайтесь! — Вандиен едва успел убраться с дороги, прежде чем она встала, ухватилась за дверной косяк для опоры и, подставив ботинок сопротивляющимся подросткам, сильно толкнула их обоих с высокого сиденья на пыльную землю.

Уиллоу приглушенно вскрикнула, падая на Козла, и дыхание вырвалось из мальчика с громким всхлипом. На мгновение они оба были ошеломлены, а затем Уиллоу воспользовалась своим положением, сильно уперев одно колено в плечо Козла и обрушив град ударов на его лицо и грудь. Вандиен, вцепившись в борт фургона, в ужасе наблюдал, как мальчик повернул голову, поднял одну руку, чтобы защититься, а затем вонзил зубы в нижнюю часть бедра Уиллоу.

— Садись, — предупредила Ки Вандиена, и, прежде чем он успел это сделать, она тряхнула поводьями. Он наполовину упал на сиденье, ухватившись за край, когда Ки пустила упряжку неровной рысью. Звуки боя стихли позади них, сменившись более отдаленными криками: “Вернитесь! “Вы не можете оставить нас здесь!” и “Мой отец заплатил хорошие деньги…”

Затем даже эти звуки стихли, когда Ки тряхнула поводьями, понукая лошадей прибавить ходу. Вандиен оглянулся и увидел, что Уиллоу и Козел несутся вслед за фургоном. Уиллоу на бегу придерживала разорванную блузку. Из носа Козла текла кровь.

— Даже не смотри на них! — прошипела Ки, резко обернувшись. Холодная линия ее губ, когда она смотрела на дорогу, поразила его. Ее глаза были твердыми, как нефрит, когда она взглянула на него. Долгое время он ничего не говорил. Затем он начал смеяться, сначала тихо, а затем тщетно пытаясь прикрыть свои ребра от судорог мышц живота. Ки уставилась на него, так похожая на разъяренного идола Пухкина, что тот разразился беспомощным смехом, а затем ахнул от боли, которой это ему стоило.

— Ки, — прохрипел он, когда смог. — Мы проделали хороший путь. Ты же не собираешься бросать их.

— Разве я не могу? — прорычала она. — Я не могу? Смотри! — наклонившись вперед, она щелкнула кнутом в гнезде, и упряжка внезапно перешла в галоп. Но день был жаркий, и гнев Ки быстро сменился стыдом. Вандиен видел, как поводья выскальзывают из ее пальцев, наблюдая, как серые забрасывают ее немыми вопросами и, видя ее незаинтересованность, начинают сбавлять темп, предпочитая неторопливый шаг. Осторожный взгляд назад показал, что Козел упрямо бежит за ними, в то время как чуть дальше безутешно плелась Уиллоу. Она плакала, а Козел ругался. Он откинулся на спинку сиденья. Ки сидела очень неподвижно, ее взгляд был устремлен вдаль по дороге. Он захлопнул дверцу кабинки и подвинулся, чтобы сесть рядом с ней на сиденье.

— Самое худшее в детях, — заметила Ки очень тихим голосом, — это то, что они требуют от человека вести себя как взрослый, в то же время провоцируя его вести себя как избалованный ребенок.

— Я как раз собирался сказать, что сам не смог бы справиться с этим лучше, — задумчиво произнес Вандиен. Он внимательно посмотрел на нее. Она не ответила на его взгляд. — Ки, прогулка пойдет им на пользу. И сообщение о том, что с тебя хватит их перебранок, давно запоздало. Кроме того, я хотел поговорить с тобой наедине.

Ки вопросительно приподняла бровь.

— Ты, наверное, заметила, что я пыталась уговорить Козла пройтись и дать мне возможность поговорить с тобой наедине. Думаю, я могу объяснить, что сейчас произошло.

— Кроме того, что два испорченных ребенка устроили потасовку?

— Ну, это еще не все, — Вандиен коротко улыбнулся. — По крайней мере, по мнению Уиллоу, так оно и есть. Ты когда-нибудь слышала о ютане?

Ки пожала плечами.

— Какой-то демон, не так ли?

— Не совсем. Насколько я понял, это был похититель снов. Ютан обладает способностью красть твои сны.

— Значит, ты спишь без сновидений? Звучит не так уж плохо.

— Нет. Но это похоже на то, что Уиллоу рассказывала мне о Козле прошлой ночью. Только она приписывала это его крови джоре и странным глазам. По ее словам, в Лавране много людей, которые не настолько люди, как кажутся. Кровь джоре не всегда видна, есть брурджанские кресты и другие, о которых она говорила более расплывчато. Но в любом случае, у Козла кровь джоре и странные глаза, поэтому он может красть сны. Уиллоу говорит, что Козел может подслушивать твои сны. Он может посылать кошмары или видения рая. Кроме того, он может использовать то, что крадет из твоих снов, чтобы обмануть тебя или пристыдить.

— Я этого не понимаю.

— Как женатый мужчина, мечтающий о тайной возлюбленной, или слуга, мечтающий о краже у своего хозяина. Козел может пригрозить, что расскажет твои сны. Человек с глазами джоре может заставить твои сны идти туда, куда ему вздумается, и таким образом он сможет узнать все твои секреты.

— Звучит как страшная сказка, — пожаловалась Ки.

— Только если ты в это не веришь. Для Уиллоу это очень пугающая идея. Особенно после того, как она соблазнила Козла, чтобы разузнать кое-что для своих мятежников. Только когда пришло время ему получать свою награду, она отказалась. Поэтому вместо этого он обнародовал информацию. Она чувствует, что он предал ее.

— О. И он чувствует, что она использовала его. Так вот в чем все дело?

Вандиен кивнул.

— Днем она спала в фургоне, потому что боялась засыпать, пока спит Козел. У нее полно историй о том, что якобы натворил Козел. Она говорит, что это началось, когда он был маленьким; он болтал о вещах, которые видел во снах людей. Эти вещи не обязательно должны были быть реальными; просто кому-то приснился муж ее сестры в ее собственной постели, или что какой-то тощий маленький негодяй мечтал стать отважным воином, от которого каждая девушка падала в обморок. Все, чтобы рассмешить людей. Все было не так уж плохо, пока он не узнал, что люди будут дарить ему вещи, если он пообещает не рассказывать о том, что видел в их снах.

— Ты хоть во что-нибудь из этого веришь? — требовательно спросила Ки. Она выглянула из-за угла фургона. Козел отставал от них примерно на три длины фургона, тащась со скоростью, которая едва поспевала за серыми. Его грудь тяжело вздымалась, и она предположила, что он слишком запыхался, чтобы догнать их. Уиллоу следовала за ним на расстоянии еще одной длины фургона, ее лицо застыло в ледяном гневе.

— Уиллоу верит в это. Как и многие жители Кедди, если то, что она говорит, правда. Кедди — оплот мятежников. Когда распространился слух, что Козел предал общее дело, что ж, я думаю, именно поэтому его отец отдает мальчика в ученики. Возможно, чтобы сохранить ему жизнь. Ощущение было настолько сильным, что ни один из торговых караванов не захотел везти Козла в Виллену. Вот почему он у нас.

— И почему хозяйка таверны была готова доплатить за то, чтобы мы увезли его. Интересно, что, по ее мнению, он видел в ее снах?

— Кто знает? — Вандиен пожал плечами.

— И кого это волнует? По-моему, это звучит как трюк… что-то, что очень хорошо сработало бы против кого-то с нечистой совестью. Это все равно что предсказывать чью-то судьбу. Все, что нужно сделать, это крепко держать человека за руку и следить за пульсом и потоотделением, чтобы понять, говоришь ли ты то, что он хочет услышать.

— Нет! — Вандиен притворился пораженным. — Неужели ромни, которые на протяжении многих поколений обладали мистическими способностями, практикуют обман?

— Практикуют? Черт возьми, кому нужна практика? Мы и так в этом совершенны.

Она на мгновение оторвала взгляд от управления и улыбнулась ему с чувством, близким к их обычному легкому общению.

— Остановись… пожалуйста. — Уиллоу задыхалась, спотыкаясь рядом с фургоном.

Ки тихо вздохнула и натянула поводья. Девушка вцепилась в сиденье одной рукой, другой придерживая разорванную блузку. Она тяжело дышала и была растрепана, одежда и кожа покрыты пылью, за исключением тех мест, где слезы размазались по ее лицу. Посмотрев на нее сверху вниз, Ки внезапно устыдилась себя.

— Уиллоу, — мягко начала она.

— Сука! — прошипела Уиллоу, и стыд Ки испарился. — Ты оставила меня там с ним. — Уиллоу подавилась сердитым всхлипом. — Наедине с ним, не заботясь о том, как он на меня напал!

Голос Вандиена был вежливым и услужливым.

— На самом деле, Уиллоу, мы оставили Козла там наедине с тобой, не заботясь о том, как ты на него напала.

Ки сердито посмотрела на него, затем снова на девушку, которая разгневанно смотрела на них.

— На самом деле, — холодно добавила Ки, — Лично мне было все равно, кто из вас и как напал на другого, до тех пор, пока вы не делаете это на моем фургоне. Я до сих пор так считаю. Ты меня понимаешь?

— Но… но он приходил в мои сны. Я чувствовала его. А потом — смотрите, он укусил меня! Вот, смотрите! — Она задрала свои измятые юбки, показывая аккуратный круг красных вмятин на нижней части бедра. — Он укусил меня! — повторила она с явным отвращением в голосе.

— Возможно, это было бы труднее, если бы ты не сидела у него на груди, — заметила Ки. — Я никогда не понимала логики, по которой один человек нападает на другого, а потом обижается, когда другой человек дает сдачи.

— Но… — Уиллоу запнулась от возмущения. — Но он мальчик, а я женщина. Ему следовало бы проявлять больше уважения!

— Да, — спокойно согласилась Ки. — Как и тебе следовало бы. Во-первых, больше уважать себя, не ввязываясь в драку.

— Да! — в голосе Козла прозвучало горячее согласие. Он подошел с противоположной стороны фургона и забирался на сиденье. — Мы должны были оставить тебя прямо здесь, самодовольная свинья! Позволить тебе идти пешком к Текуму и твоему драгоценному Келличу! — выкрикнул он это имя с отчаянием. — Пусть тебя найдут брурджанцы. Интересно, понравишься ли ты Келличу после того, как через тебя прошло стадо брурджанцев… или насколько сильно он тебе понравится? Может, их волосатость понравилась бы тебе даже больше, чем его!

Вандиен медленно встал. Он осторожно поставил ботинок в центр груди Козла и толкнул. Мальчик отлетел назад и с грохотом упал на дорогу, вздымая пыль. Он был слишком изумлен, чтобы издать хоть звук.

— Работает хорошо, — заметил Вандиен Ки. — Я понимаю, почему ты использовала это раньше. Возможно, им нужно еще немного пробежаться, прежде чем они дадут нам хоть какой-то покой.

— Нет! — Уиллоу отчаянно вцепилась в повозку. — Пожалуйста! — добавила она уже другим тоном, глядя на застывшее лицо Ки. — Я… Я больше не буду драться с ним… если он не начнет первым!

Ки перевела взгляд на Козла, который все еще сидел на дороге. Он медленно поднялся на ноги, потирая ягодицы.

— Я оставлю ее в покое, — неохотно пообещал он. Уиллоу уже забиралась в боковую дверь фургона. Когда Козел забрался на сиденье, он пробормотал: — Не то чтобы я вообще что-то делал. Я просто сидел здесь, когда она набросилась на меня.

— Лжец! — прошипела Уиллоу из кабины. — Ты проник в мои сны…

— Заткнись! — взревел Вандиен голосом, настолько непохожим на его обычный тон, что Сигурд дернулся в упряжи вбок, а Ки отпрянула от взрыва у своего уха. Она уставилась на него в изумлении. — А теперь, — хрипло продолжил он, — я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас говорил друг другу хоть слово до конца дня. Или друг о друге, — добавил он, когда Козел открыл рот, чтобы заговорить.

Козел закрыл рот. Мгновение спустя он открыл его, чтобы пожаловаться:

— Но это будет скучно!

Ки тронула упряжку, и Козел, покачнувшись, уселся на свое сиденье.

— Мирно — это то слово, которое ты ищешь, — проинформировала она его. — Скучно — это идти за фургоном в лошадиной пыли.

Он замолчал, но его желтые глаза наполнились слезами упрека. Повозка покатила дальше, тишина, которую она несла, становилась гуще и жестче с каждым шагом лошадей. Ки, слыша приглушенные рыдания Уиллоу в кабинке, могла представить, как она прислонилась к дощатой стене, прислушиваясь, чтобы убедиться, что о ней не скажут ничего плохого. Ки украдкой взглянула на Вандиена, увидела, что в его темных глазах отражается ее собственная неловкость. Щенки, подумала она. Одна выйдет замуж, другой пойдет в ученики, но, в конце концов, не более чем щенки. Она не могла этого вынести.

— Вандиен, — рискнула она нарушить удушающую тишину. — Чем закончилась эта история?

— Что? — спросил он в замешательстве.

— Горшочек варенья и птица жизни. Ты начал рассказывать ее мне в гостинице той ночью и так и не закончил.

Легкая улыбка тронула его губы, когда он вспомнил, что прервало рассказ.

— Я не помню, где я остановился.

— Я тоже. — Ки не смотрела на него. — Просто начни сначала.

— Очень хорошо, — Вандиен кивнул, внезапно поняв ее намерения. Потянувшись к своему горлу, он снял с шеи петлю из потертого зеленого шнурка. Он надел его на пальцы, готовясь по ходу речи сплетать историю-символы своего народа. — Он почти износился, — тихо сказал он.

Ки отвела взгляд от дороги, чтобы посмотреть на тонкую нить.

— Думаю, тебе придется еще раз съездить домой за новой, — осторожно предположила она. Из своих нечастых поездок навестить семью он всегда возвращался с новым сюжетом. И все же из всех историй, которые он рассказывал Ки, очень немногие были о его народе или о том, что он делал, когда приезжал домой.

Вандиен молчал, наматывая тонкую бечевку на пальцы. Его руки двигались, накручивая и закручивая нить в знакомые символы своего имени. Он посмотрел на сделанные им две паутины, по одной на каждой руке, соединенные между собой. Он внезапно вздохнул.

— Нет, — внезапно решил он. — Я думаю, мне лучше просто найти что-нибудь другое для использования. Правда, трудно найти подходящую бечевку. Она должна быть жесткой, но гибкой и немного эластичной. Она не может быть слишком толстой…

— А как насчет горшочка с вареньем и птицы жизни? — внезапно перебил Козел.

Вандиен освободил руку от бечевки, пригладив усы, чтобы скрыть улыбку. Ки знала, что внимание мальчика ему приятно. “Почти лучше, чем монеты, — однажды сказал ей Вандиен, — это когда ты рассказываешь историю, и никто даже не чихает”.

— Горшочек с вареньем и птица жизни. — Вандиен официально объявил историю. Нитка приподнялась, сделала петлю и упала на его пальцы в замысловатую звезду — начало истории. — Жил-был богатый фермер, у которого на многих акрах прекрасной земли на берегу коричневой реки росли посевы. Пока он был жив и здоров, вся его семья жила очень богато, но однажды фермер почувствовал, что пришло его время умирать. Так он призвал к себе всех своих сыновей и дочерей, и их было столько, сколько пурпурно-белой репы в хорошем саду, ибо этот фермер энергично пахал и сеял все свои годы.

Позади них дверь кают-компании приоткрылась. Уиллоу, очень розовая по сравнению со своими разноцветнымих глазами, выглянула наружу.

— Я хотела посмотреть картинки, — хрипло оправдалась она.

— Конечно, — Вандиен приоткрыл дверь еще шире, повернулся боком и прижался спиной к косяку так, чтобы его руки были видны не только Козлу, но и Уиллоу. — Что ж, поскольку каждый сын или дочь появлялись перед стариком, он щедро раздавал каждому в соответствии с интересами ребенка. Одному сыну, который пас свиней в дождь и холод, он подарил стадо жирных свиней. Дочери, которая подрезала и подвязывала виноград даже в палящий солнечный день, он подарил виноградник на склоне холма. Дочери, которая готовила жирную рыбу к его столу, он подарил ловушку для рыбы в реке. И так далее, пока все не было роздано, и старый фермер не подумал, что может умереть спокойно. Но как раз в тот момент, когда он лег на свою пухлую перину и приготовился испустить свой последний вздох, к нему подошла его младшая дочь. Он совсем забыл о ней, потому что весь день она была там, где обычно проводила свои дни — в лесу, собирая то, что не сеяла, пожиная то, что не сажала. У нее в руке была корзинка с лесными ягодами, а губы покраснели от сока. Старый фермер посмотрел на нее. Он не любил ее так сильно, как любил других своих детей, потому что не мог понять того, кто не сажал семя и не ухаживал за ним. Но он мог видеть, что она все еще была его настоящей дочерью, и из-за этого он был должен ей кое-какие гроши, чтобы сохранить ей жизнь. Ее глаза, зеленые, как мох под старыми дубами, покраснели там, где она плакала, а волосы, гладкие и каштановые, как осенние желуди, растрепались по плечам в том месте, где она вцеплялась в них ногтями, скорбя о его смерти. Дочь, — сказал он, — у меня мало что осталось, чтобы дать тебе.

Отец, — сказала она, — для меня это мало что значит, и я скажу тебе, что с радостью отказалась бы от всего, что ты мне подаришь, если бы это дало тебе еще один день жизни.

Тогда ее отцу стало стыдно, потому что, по правде говоря, все, что у него было для девочки, — это маленький горшочек варенья. И от него не было проку, потому что варенье было кислым и полным косточек, а горлышко в горшочке было такое длинное и узкое, что в него не пролезла бы ни одна ложка, даже если бы варенье было годно для употребления. Поэтому оно и осталось у него, потому что никому больше оно не было нужно.

Ки украдкой взглянула на группу. Козел наклонился вперед, упершись локтями в колени, и на этот раз на его лице не было ни капли лукавства или злобы. Он был мальчиком, слушающим сказку, и Уиллоу могла бы быть его сестрой. Ее рыжие волосы были распущены по плечам, и она успокаивающе накручивала их на указательный палец, пока слушала, ее странные глаза следили за игрой нити в пальцах Вандиена. Улыбка даже тронула ее губы, когда Вандиен вытянул петлю в длинное-длинное горлышко, чтобы показать, как глупо был повернут маленький горшочек.

Ки ослабила поводья в своих пальцах, доверяя серым следовать по монотонной дороге. Пока Вандиен говорил, она смотрела не на его пальцы, а на его лицо, на темные глаза, которые искрились от наслаждения рассказом, на черты, в которых отражались все персонажи по очереди. Она снова задалась вопросом, что привело его в ее жизнь и что заставило его остаться.

Потом ее захватила история, и она забыла о своих размышлениях, пока лошади уверенным шагом приближались к Алгоне.

Восходящее солнце заливало розовым светом фургон, спящих и стреноженных лошадей. Ки еще немного полежала неподвижно, наслаждаясь покоем. Вандиен лежал рядом с ней, зарывшись поглубже в их одеяла. Были видны только его темные вьющиеся волосы и затылок. Сонно она взяла локон между пальцами, вытянула его и смотрела, как он пружинит обратно. Он что-то пробормотал, но не пошевелился.

Прошлая ночь была самой спокойной с начала путешествия. Вандиен весь день рассказывал Уиллоу и Козлу истории, которые становились еще более увлекательными благодаря мастерству Вандиена как рассказчика. Была только одна короткая перепалка, когда Уиллоу попросила научить ее делать символы на веревочке, и Козел быстро настоял, чтобы его включили в процесс. С необычным терпением Вандиен предложил им играть по очереди и превратил их ревность из-за его внимания в своего рода соревнование. Уиллоу даже неохотно признала, что Козел быстрее всех освоил повороты пальцами. Ее бесцеремонный комплимент вызвал у него такой обожающий взгляд, что Ки удивилась, как она могла быть слепа к чувствам мальчика. Когда тем вечером пришло время разбивать лагерь, Козел проявил готовность помочь, реагируя на упреки и критику Уиллоу так, словно это были полезные предложения.

После того, как они поели, снова завязалась сказка, и Вандиен рассказал длинную историю о двенадцати сыновьях портного. К тому времени, как двенадцатый сын выполнил дюжину своих заданий и завоевал восхищение Охотницы из Зеленых Лесов, луна стояла высоко, и ночь погрузила всех в полную темноту.

Все были готовы ко сну; даже Уиллоу клевала носом. Но когда Козел пожелал им всем сладких снов, Уиллоу огрызнулась:

— Как тот, кто не спит по ночам, я не жду никаких снов, Козел. Нет! — она захлопнула за собой дверь кабинки, а мгновение спустя открыла ее, чтобы вытолкнуть гору одеял. Вандиен изумленно уставился на это, но когда он открыл рот, чтобы заговорить, Ки коснулась его руки.

— Не обращай внимания, — предложила она. — Давай просто ляжем спать. Алгона находится чуть ниже по склону отсюда, а Текум всего в нескольких днях пути от нее.

— Спасибо Луне за это, — пробормотал Вандиен. Он взял из ее рук ком одеял и устроился поудобнее, проваливаясь в сон так быстро, что Ки осознала, какую сильную боль на самом деле причиняют ему ребра. Когда она отнесла одеяла Козлу, то обнаружила его сидящим у костра с закрытыми глазами. Она легонько потрясла его за плечо, и он медленно проснулся.

— Алгона недалеко отсюда, — прошептал он. Странная улыбка тронула его губы. — Даже не так далеко, как Кедди от дома моего отца. Мы будем там завтра к полудню. Он полон людей и их жизней, до краев наполнен их историями. Как чаша, ожидающая, чтобы ее выпили.

Ки улыбнулась, наслаждаясь сонными фантазиями мальчика. Сказки Вандиена часто оказывали такое воздействие на детей. Она видела, как беспризорники на рынке продолжали сидеть с мечтательными глазами кружком вокруг Вандиена еще долго после того, как его рассказ был закончен. Козел сегодня увидел широту мира в рассказах Вандиена. Она сунула ему в руки подстилку, и он свернулся на ней, как сонный щенок. Осторожно устраиваясь за спиной Вандиена, она размышляла о том, что этот человек и его истории могут сделать для взросления мальчика больше, чем он когда-либо мог себе представить.

Ки встала, умылась и поставила чайник до того, как все остальное начали шевелиться. Уиллоу выглядела потрепанной и ворчливой после бессонной ночи, но Ки и Вандиен едва обратили на нее внимание. Оба молча смотрели на Козла, который свернул свои одеяла и сложил их рядом с фургоном, прежде чем предложить привести и запрячь лошадей.

— Вперед. Но остерегайся Сигурда. Он не считает, что утро начнется как следует, если только не наступит тебе на ногу или не укусит тебя, — предупредил его Вандиен.

— О, он меня не побеспокоит. Я запрягу их прежде, чем ты успеешь собрать посуду, — он убежал в счастливом предвкушении.

Ки посмотрела ему вслед. Затем Вандиен улыбнулся ей со смутной отеческой гордостью.

— Мальчик приходит в себя, — заметил он и осторожно поднялся, чтобы загрузить одеяла в фургон, пока Ки собирала посуду. Уиллоу сидела у костра, проводя расческой по волосам и время от времени потягивая остывающий чай.

Огромные лошади послушно подошли к упряжи. Они спокойно стояли на своих местах, терпя неуклюжие попытки Козла справиться со сбруей и пряжками, пока Ки не пришла ему на помощь. Затем они действительно были готовы ехать, и Козел первым вскарабкался на сиденье. Уиллоу вошла в кабинку, но открыла дверцу, которая вела на сиденье, чтобы ее включили в группу.

— Тебе все еще так сильно больно? — с любопытством спросила она, когда Вандиен медленно забрался в фургон.

Он не ответил, но сидел, тихо дыша, пока Ки забиралась следом за ним. Она взяла поводья, и лошади покинули небольшую поляну, где они провели ночь. Серые вышли бодро, как будто они тоже провели мирную ночь и им не терпелось отправиться в путь. Их уши были подняты и вытянуты вперед, когда они направились по дороге в Алгону.

Город находился в небольшой впадине на широкой равнине, возможно, из-за необходимости доступа к воде. Сейчас они проезжали мимо отдаленных ферм, полей, которые уже были убраны и выглядели странно выбритыми из-за все еще торчащей соломы. Перед ними расстилалась Алгона. Ки рассмотрела ее в бледном свете утра. Большинство зданий были из сырцового кирпича, а улицы располагались концентрическими кругами вокруг более впечатляющего каменного здания. Люди и животные беззвучно передвигались по далеким улицам. Она мечтательно наблюдала за ними, когда Вандиен начал рассказывать одну из витиеватых т’черианских басен, которые были его любимыми. Ки находила их неясными.

Он дошел только до первой морали сказки из пяти частей, когда фургон накренился. Ки остановила фургон на изрытой колеями дороге.

— Что-то не так? — спросил он, и она махнула рукой.

Дальше по дороге две повозки и человек, ведущий трех верблюдов, выстроились в очередь. Путь им преградила хлипкая деревянная баррикада. За баррикадой находились пятеро брурджанцев. Один сидел боком на своей лошади, наблюдая за четырьмя другими, которые рылись в содержимом фургона. Человек, державший поводья лошадей, сидел очень тихо, опустив голову. Он не смотрел, как брурджанцы рылись в его вещах.

— Проверка на контрабанду! — объявил Козел, подпрыгивая на сиденье.

— Что за контрабанда? — с тревогой спросил Вандиен.

Козел пожал плечами.

— Духи, драгоценные камни, оружие, труды семи лжепророков. Все, что герцог запретил простым людям. Для перевозки некоторых товаров требуется специальное разрешение и дополнительный налог.

— И кое-какие товары, которые брурджанцы хотят забрать себе. Некоторые торговцы носят с собой несколько ножей с причудливыми рукоятями, чтобы брурджанцы конфисковали их, чтобы они не слишком приглядывались к чему-либо еще. И они будут проверять разрешения на поездки, — голос Уиллоу дрогнул.

— Мы поможем тебе пройти, — заверил ее Вандиен, но его голос звучал менее уверенно, чем обычно.

— У меня нет ни черта, чем можно их подкупить, — пробормотала Ки себе под нос.

Вандиен открыл рот, чтобы напомнить ей о золоте Заклинательницы Ветров, затем закрыл его. С этим спорить бесполезно. Его охватило другое беспокойство.

— А как же моя рапира? Попытаются ли они отнять ее?

Козел покачал головой.

— Слишком старая и невзрачная. Просто носи ее, и, возможно, они даже не станут о ней упоминать. Герцог не возражает, если у человека есть один нож или меч. Но фургон с оружием может достаться мятежникам. Ему бы это не понравилось.

— Кроме того, если ты спрячешь ее, они просто подумают, что нужно искать что-то еще, — отметила Ки. В ее голосе слышалась усталость от долгого опыта общения с мелкими пограничниками. — Они поймут, что мы не ушли бы далеко без какого-нибудь оружия. Носи его так, чтобы они могли видеть, иначе они будут гадать, где оно и что с ним. — Бессознательно она коснулась ножа на поясе. — Кроме того, проблема не в этом… — Ее голос затих.

Она резко сунула поводья в руки Вандиена и неуклюже забралась обратно в кабинку. Она протянула Вандиену рапиру в потертых ножнах. Он едва успел застегнуть на себе ремень, как она сунула ему в руки их дорожные документы. Потом она вытащила из сумки документы Козла и бросила их ему. Вандиен обернулся, чтобы посмотреть, как она роется в шкафах.

Ки взбила в миске крепкий сыр и уксус, затем добавила горсть зерна и кусочек бобовой пасты. Она приказала Уиллоу залезть в шкаф, где они обычно хранили картофель и другие клубни. Она плотно закрыла дверь и повернула задвижку, заглушив жалобы девочки. Затем Ки бросила пару стеганых одеял перед шкафом. Быстрым движением она плеснула смесь на два одеяла и на дверцу шкафа. Вандиен отвернулся, брезгливо сморщив нос.

— Думаешь, это сработает? — спросил он, когда Ки вернулась на свое место.

Она пожала плечами.

Брурджанские стражники обыскивали второй фургон, выбрасывая какие-то тюки на пыльную дорогу, чтобы посмотреть, что под ними. Возница неподвижно сидел на сиденье фургона, глядя прямо перед собой.

— Не могли бы мы объехать Алгону? — мягко предложил Вандиен.

Ки покачала головой.

— Дорога в ту сторону не ведет. В ту секунду, когда мы съедем с дороги, они поймут, что мы что-то скрываем. Они уже заметили нашу остановку. У них будут вопросы, но у меня есть ответы, — она повернулась к Козлу. — Помни это, Готерис. У меня есть ответы. Если тебя о чем-нибудь спросят, просто покачай головой и сделай больной вид. Позволь мне позаботиться обо всем остальном. На самом деле, начни выглядеть больным прямо сейчас.

Внезапное понимание озарило лицо Козла. Он захлопнул дверцу кабины и прислонился к ней спиной, скрестив руки на животе. Он уставился себе под ноги с недовольным выражением лица, когда Ки привела фургон в движение.

— Мальчик — талант, — одобрительно заметил Вандиен. Козел одарил его мимолетной улыбкой, затем снова свернулся калачиком, прижав руки к животу.

Ки притормозила далеко позади верблюдов, но серые все равно неодобрительно фыркнули. Она крепко ухватилась за поводья, чтобы удержать их, пока Вандиен слезал с повозки и распахивал боковую дверцу фургона. Он небрежно стоял у открытой двери, ожидая, пока брурджанцы закончат осмотр верблюдов. Он украдкой наблюдал за ними и почувствовал облегчение, когда никого из них не узнал. Он опасался, что они могли быть частью группы, убившей Тамшинов. Он не думал, что самообладание Ки выдержит случайную встречу с ними. Он вспотел. Он жалел, что у них не было возможности порепетировать с Козлом. Одно неверное движение со стороны мальчика — и с Уиллоу будет покончено.

Брурджанцы приближались, их неуместно маленькие сапожки поднимали клубы пыли при каждом шаге. Они двигались с кошачьей легкостью, но походили на огромных кошек не больше, чем на людей. Они были брурджанцами, единственными в своем роде, с их огромными зубастыми пастями и мягкой шкурой, мускулистыми телами и черными когтистыми руками. Вандиен посмотрел в холодные черные глаза. Он старался не думать о том, как легко это существо могло оторвать ему руки от тела. Вместо этого он небрежно кивнул.

— Документы! — потребовал тот, что был верхом. Вандиен услышал вежливое бормотание Ки, когда она разворачивала их.

— Мы везем мальчика в ученики к его дяде в Виллену, — пояснила Ки. — Он будет целителем. Можете поверить в это для такого болезненного мальчика? — ее голос отчетливо донесся до Вандиена, и он кивнул сам себе. Значит, они собирались сыграть почти правдиво. Это, конечно, было неожиданно со стороны Ки, но так будет проще.

— Хм, — черные когтистые руки быстро перерыли бумаги. Он взглянул на Ки, его черные глаза были жесткими и оценивающими. — Документы у мальчика в порядке. В вашем письме даже не упоминается Виллена. Это всего лишь общее разрешение на поездку. Видите ли, эта отметка действительна только в течение трех дней после прибытия в Кедди.

— Нам говорили другое, — ответила Ки, задаваясь вопросом, не вымогает ли он взятку.

— Но сейчас я говорю вам именно это. Обратитесь к клерку в герцогской канцелярии. Еще что-нибудь везете? — голос был жестким, без малейших попыток звучать вежливо. Лжец, подумала Ки, понимая, что от нее не ждут правдивого ответа.

— Ничего, кроме наших дорожных припасов, — ответила Ки.

Брурджанец возле Вандиена сморщил свой рыжевато-коричневый нос, когда наклонился к кабине.

— Чертовы вонючие людишки, — пробормотал он, поднимаясь по ступенькам. Фургон опасно заскрипел под его весом. Вандиен позволил ему забраться внутрь, ничего не сказав, когда тот открыл шкаф с постельным бельем и сбросил одеяла на пол, чтобы поискать за ними. Он провел когтистой рукой по ящикам с мукой и зерном в поисках спрятанных безделушек или оружия. Одежда Ки, а затем и Вандиена присоединились к куче на полу. Вандиен держал рот на замке, когда брурджанец стащил медный браслет с эмалью и сунул его в свою сумку. Он вспомнил уличную девчонку, у которой купил его, выбирая его из множества браслетов и сережек с перьями, когда Ки стояла у него за плечом, протестуя и смеясь, когда он настаивал на том, чтобы примерить каждый браслет к ее загорелому запястью. Он отвернулся, когда браслет исчез навсегда вместе с горстью медяков, которые он забыл в другом кармане жилета.

Только когда брурджанец наклонился к шкафу с клубнями, Вандиен заговорил.

— Извините за рвоту. Мальчика вырвало прямо здесь. Смотрите, чтобы на вас ничего не попало. Надеюсь, в Алгоне есть общественный колодец, и мы сможем здесь навести порядок.

Брурджанец уронил одеяло и резко выпрямился, ударившись головой о мягкий потолок. Он свирепо посмотрел на Вандиена, понюхал свои мокрые пальцы, а затем возмущенно зарычал. Выходя из кабинки, он шлепнул ладонью по рубашке Вандиена спереди. Вандиен крякнул от удара, но заставил себя стоять смирно. Уиллоу, твердо напомнил он себе. Уиллоу.

— Они чистые? — спросил брурджанец на лошади.

— Нет, — прорычал искатель. — Но и брать там нечего.

— Тогда вперед, — приказал вожак и отвернулся от фургона. Козел громко рыгнул и выплюнул полный рот слюны в дорожную пыль, чем заслужил пристальный взгляд ищейки. Но приближался пастух с несколькими потрепанными овцами, и вожак жестом приказал ему продолжить обыски. Ки тряхнула вожжами, и фургон дернулся вперед. Вандиен ухватился за дверной косяк, забрался внутрь фургона и захлопнул за собой дверь. Он присел на корточки у шкафа с картошкой.

— Еще немного, — пробормотал он. — Мы миновали охрану, но оставайся в укрытии, пока Ки не прикажет тебе выходить, — он медленно выпрямился и начал расстегивать свою испачканную рубашку.

Алгона была пыльным городком, построенным из глинобитных кирпичей, вымощенным глинобитным кирпичом, — место, построенное из собственной пыли и нечастых дождей. Казалось, что колодец был единственной причиной существования города. Все караваны останавливались здесь ради воды и дня-другого отдыха, поэтому офисы герцогства находились тут для сбора пошлин и выдачи бумаг, а войска брурджанцев были расквартированы для исполнения воли герцога. В Алгоне брурджанцам было почти нечем заняться, что объясняло их необычайно угрюмый нрав, а их кислый взгляд на унылый городок — избитое и скрытное поведение встреченных ими людей. По крайней мере, так рассуждала Ки, вытаскивая из деревянного ведра промокшую рубашку. Она тщательно отжала ее над ведром, сберегая воду по давней привычке. На этой рубашке был разорван плечевой шов. Ки прищелкнула языком. Вандиен что-то бормотал по поводу починки. Впрочем, он сам виноват. Почему этот чертов парень не мог попрактиковаться в фехтовании без рубашки, вместо того чтобы разрывать плечевые швы расширенными выпадами?

— Когда он собирается вернуться?

Скулеж Козла был настолько созвучен собственным мыслям Ки, что даже не раздражал ее.

— Скоро. Я надеюсь. Как только он оформит наши документы. — Ки покачалась на каблуках и огляделась. Общественный колодец представлял собой не что иное, как широкое углубление в земле, вымощенное каменными блоками. Вода поднималась где-то в центре впадины и заполняла ее, пока избыток не отправлялся по каналам в сады, окружающие герцогские офисы. Вокруг колодца был большой открытый внутренний двор. В нем играли дети, а женщины склонились над кадками и одеждой. С Ки никто не разговаривал, но яркий фургон и крупные лошади вызывали любопытство. Матери то и дело подзывали детей, старательно игнорируя и Козла, и Ки. Ки отжала последнюю вещь и бросила ее в корзину рядом с собой.

— Может быть, он пошел в таверну, напился и совсем забыл о нас, — кисло предположил Козел.

— Сомневаюсь, — Ки посмотрела на корзину с мокрым бельем, размышляя, как его высушить. Кирпичи двора были покрыты пылью. Бессмысленно раскладывать на них чистую мокрую одежду. Может быть, сегодня вечером они разобьют лагерь у деревьев или, по крайней мере, рядом с чистой травой. Она надеялась, что одежда не испортится до этого. И она надеялась, что у Вандиена хватит денег, чтобы оплатить документы, которые им понадобятся, чтобы выбраться из этого города. Документы Козла были в порядке на всю дорогу до Виллены. Черт бы побрал этого герцога и его правила. Она подозревала, что чиновники завышали плату за разрешения на поездки, считая, что они не знакомы с рутиной. Что ж, с этим она мало что могла поделать. Разве что убраться с территории этого герцога как можно быстрее… после того, как она высадит Козла, конечно.

— Хочешь, я пойду поищу его? — с надеждой предложил Козел.

— Нет. Просто оставайся там, где стоишь. Как только Вандиен вернется, мы уезжаем. Мне не нравится атмосфера этого города; мы слишком явно чужие, а брурджанцам слишком скучно.

— Им не может быть скучнее, чем мне, — проворчал Козел. — Разве я не могу просто слезть и немного пройтись? Что в этом плохого? Здесь так много людей, так непохожих на тех, кого я знал раньше. Я хочу увидеть все.

— Посмотри вокруг. Вот и все, — Ки постучала, затем открыла боковую дверь фургона и поставила перед собой корзину с бельем. В кабинке было душно, но она закрыла за собой дверь. Дверца картофельного бункера распахнулась. Уиллоу выглянула, затем выползла наружу. Ее рыжие волосы влажно прилипли к лицу и шее.

— Мы уезжаем? — с надеждой спросила она.

— Говори тише. Нет. Вандиен еще не вернулся. Ты должна набраться терпения. И постарайся вести себя тише. Дважды я слышала скрип повозки позади меня, пока стирала белье. К счастью, Козел ерзал на скамейке, иначе любой мог бы догадаться, что внутри кто-то есть. Мы должны быть осторожны, Уиллоу. Весь этот город похож на грозовую тучу. Горожане хотели бы получить шанс поклевать, а не быть заклеванными; брурджанцам понравился бы новый вид добычи. Так что… не дергайся, молчи, и как только Вандиен вернется с бумагами, мы отправимся в путь. Ты понимаешь?

Уиллоу рылась в белье.

— На моей красной юбке не осталось пятна от чая? — с тревогой спросила она. — Она любимая у Келлича.

Ки вытащила юбку из корзины и встряхнула, чтобы Уиллоу могла рассмотреть ее. Девушка изучила ее, затем кивнула и улыбнулась.

— Я хочу надеть это послезавтра, когда он встретится со мной. Я хочу зайти в “Две утки” в этой юбке, обвивающей мои ноги, и с распущенными волосами, падающими на плечи.

В задумчивом голосе девушки было что-то такое, чего не смогла бы отрицать ни одна женщина. Ки поймала себя на том, что отвечает на ее улыбку.

— “Две утки”? Это гостиница?

Уиллоу радостно кивнула.

— Это на окраине Текума, недалеко от земли и дома человека, на которого работает Келлич. Он сказал, что встретит меня там.

— Да? — что-то показалось Ки немного странным, но она не могла понять, что именно. Ки сложила красную юбку и положила ее поверх корзины с бельем. — Тогда сиди тихо, и послезавтра мы доберемся до “Двух уток”. Ты голодна?

— Слишком жарко, чтобы есть что-нибудь. — покачала Уиллоу головой.

— Тогда спи, если тебе скучно. Нет, боюсь, в шкафу, Уиллоу. На случай, если кто-нибудь заглянет в окно.

Девушка бросила на Ки мученический взгляд, но послушно заползла в шкаф и почти закрыла дверцу. Вздохнув из-за жары, Ки открыла дверцу.

— Есть какие-нибудь признаки Вандиена? — спросила она Козла.

Ответа не последовало. Козла не было ни на сиденье, ни в тени фургона, ни где-либо еще на площади, насколько могла видеть Ки. Она набрала воздуха в легкие, чтобы крикнуть, затем тихо выдохнула. Звать бесполезно. Он знал, что она не хотела, чтобы он уходил. Ее крик не вернет его. Проклятый мальчишка! Неужели он не понимал, насколько серьезной была ситуация, насколько важно было вернуться на дорогу и выбраться из этого укрепленного города? Нет, он должен был знать. И либо ему было все равно, либо… что ж, она надеялась, что он отправился на поиски Вандиена. Он вцепится в Козла и притащит его обратно.

Ничего не оставалось, как сидеть на сиденье и ждать, одновременно скучая и нервничая. Она не осмеливалась выйти из фургона, чтобы поискать его. Она видела, с каким любопытством дети наблюдали за фургоном. Как только она уйдет, они займутся им. И со сломанным замком на двери кабинки предотвратить это было невозможно. Она откинулась на спинку дощатого сиденья, прищурившись от яркого солнца. Широкая пустая площадь, казалось, удваивала его блеск и бросала ей в глаза. Ослепляющий свет угас, и день клонился к вечеру, прежде чем она увидела приближающегося Вандиена. Его рапира покачивалась в такт шагам, и он выглядел бодрее, чем за многие дни. Скованность покинула его тело, и как только он поймал ее взгляд, она увидела белую вспышку его улыбки. Довольный собой, надо полагать. Пока она мыла пол и присматривала за Уиллоу. И потеряла Козла, сердито добавила она про себя.

— Готовь лошадей и двигаем отсюда, — предложил он, как только оказался в пределах досягаемости. Из-под рубашки он вытащил свернутый листок бумаги, перевязанный обрывком оранжевой ленты. — У нас свободен весь путь до Виллены, — самодовольно добавил он.

— Долго же ты собирался, — проворчала она. — Вандиен, я…

— Я знаю, было жарко, ты ждала и нервничала, но нужно немного поговорить, чтобы заставить мелкого чиновника в захолустном городке расслабиться. Я понял, что мне повезло, когда увидел, что он человек, а не брурджанец. По крайней мере, у этого герцога достаточно здравого смысла. Итак, мы обменялись несколькими историями, и я слушал, как он врал о том, какая приятная у него была работа и как яростно он боролся за ее получение. А потом мы сыграли в дважды или ничего за документы до Текума. И я проиграл…

У Ки отвисла челюсть, а ее лицо побледнело.

— И тогда я разозлился и сказал, давай сделаем это снова, чтобы получить документы до Риверкросса. И снова я проиграл.

Рот Ки медленно закрылся. Она выглядела больной.

— И тогда я сказал, что ж, клянусь Луной, давай дойдем до Виллены, и мы снова сыграли, дважды или ничего. И я выиграл.

— Как ты мог? — слабым голосом спросила она.

— Легко. Кости любят меня, дитя. Любимое дитя Фортуны — это я, хотя иногда ей требуется время, чтобы вспомнить об этом. Правда, в перерывах между бросками мне приходилось суетиться и жаловаться, как кто-то в таких роскошных одеждах, с такой богато обставленной комнатой и служанкой, похожей на юную богиню, может использовать в своих интересах такого бедного торговца, как я. Когда он наконец проиграл, Ки, этот человек отнесся к этому очень любезно. Я не думаю, что кто-либо когда-либо льстил ему так сильно за один день. — Его взволнованный голос замер, ожидая ее изумления.

— Козел пропал, — она заговорила в паузе, наблюдая, как расширились его темные глаза по мере того, как до него доходили новости.

— Как долго? — теперь его глаза были сурово-черными, деловыми. Это не предвещало ничего хорошего для Козла, когда его найдут.

Ки терпеть не могла пожимать плечами. — Несколько часов. Я отнесла белье в фургон и вышла. Он ушел. Все утро он не находил себе места, жалуясь на людей, с которыми ему никогда не удастся встретиться… типичный деревенский парень, приехавший в город, уверенный, что он будет отличаться от того места, где он вырос.

— Черт. — Вандиен вложил бесконечную многозначительность в одно короткое слово. — Есть идеи, куда он мог пойти?

— Нет. Ну, он упомянул, что, возможно, ты зашел в таверну и забыл нас, и что, возможно, он сможет тебя найти. Так что…

— Так что это быстро проверяется. В этом городе их не более шести, и все в пределах пешей досягаемости от герцогской канцелярии, — его взгляд устремился куда-то вдаль; он торопливо провел языком по верхней губе. — Ни одна из них не походила на место, где будут рады чужаку, тем более такому болтливому мальчишке, как Козел. Возможно…

— Давай, — подбодрила его Ки, когда он заколебался.

— Ты иди вперед. Бери фургон и упряжку и иди шагом, как будто они устали или больны. Очень медленно. Направляйся к воротам, но не выходи из них. Я буду с Козлом так быстро, как только смогу. У меня есть предположение, что будет лучше, если мы уже будем в пути, когда я догоню этого мальчика.

Ки коротко кивнула. Это был такой же хороший план, как и любой другой. Вандиен быстро кивнул ей и сверкнул зубами, что на самом деле не было улыбкой, но все равно обнадеживало. Он рысцой пересек площадь, на бегу положив одну руку на эфес своей рапиры. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, затем собрала ведро для воды и корыто для зерна. Уложить их и проверить упряжь заняло всего несколько мгновений. Затем она забралась на сиденье и, пробормотав несколько слов, которые могли быть как молитвой, так и проклятием, привела упряжку в движение.

— Чертов мальчишка. Глупый. Просто-напросто глупый, — Вандиен перешел на шаг. Его бормотание привлекало взгляды прохожих; он крепко сжал челюсти. Но в его голове продолжали звучать обещания. Когда он доберется до этого мальчика… Он озадаченно покачал головой. Мальчик так хорошо вел себя этим утром… и теперь это. После того, как они с Ки договорились делать все возможное, чтобы быть незаметными, вплоть до отказа от прохладительных напитков в местной таверне, этому глупому мальчишке вздумалось сделать это.

Что ж, теперь не было смысла оставаться незаметным. Он готов был поспорить, что Козел таким не был. Его глаза блуждали, пока он спешил по улицам, и он проверял каждый переулок, мимо которого проходил. Раньше архитектура этого городка казалась ему скучной; приземистые квадратные здания располагались на слегка изгибающихся, хотя и узких улочках. Теперь это было ему на руку. Если бы Козел был снаружи, его было бы видно за несколько кварталов.

Он стиснул зубы, подходя к первой таверне. Дверной проем представлял собой черную щель в глинобитной стене. Вандиен почувствовал себя мишенью, когда вошел и оглядел полутемное помещение. Это место знавало лучшие дни — по крайней мере, он надеялся на это; было удручающе думать, что здесь, возможно, всегда были эти сколоченные столы и скамейки, эти усталые, отупевшие люди. Здесь пахло угнетением и отчаянием. Две женщины в комнате повернулись к нему, как ветряные мельницы, почувствовавшие попутный ветерок. Одна из них призывно ухмыльнулась, и Вандиен вежливо кивнул ей, поворачиваясь к двери. Козла здесь не было, и Вандиен внезапно решил, что расспросы о том, видел ли его кто-нибудь здесь, отнимут больше времени, чем того стоило. Даже трактирщик, без конца вытиравший кружку о свой засаленный фартук, не выглядел так, словно мог без труда связать три слова.

Одна из женщин выкрикнула ему вслед что-то грубое и была вознаграждена взрывом смеха. Он поспешил дальше, стараясь не подавать виду, что торопится. Ки, вероятно, была уже на полпути к воротам. Он проверил их раньше; это были настоящие ворота в разрушающихся остатках городской стены из неизбежного глинобитного кирпича. Их тоже охраняли брурджанские войска. Лучше бы всем им быть в фургоне с надлежащими документами, которые они должны предъявить при прохождении.

Следующая таверна была лучшего качества, но не более гостеприимной. Трактирщик подозрительно посмотрел на Вандиена, несмотря на маленькую серебряную монету, которую тот катал взад-вперед по столу. Мальчик? Да, здесь был странный мальчик, рассказывавший неправду о том, что он ехал с ромни и столкнулся лицом к лицу с целым патрулем брурджанских войск. Здесь не нуждались в подобных разговорах. Это была мирная таверна, и люди оставляли свои проблемы за дверью. Нет, он не знал, куда делся мальчик, и ему было все равно. От незнакомцев были одни неприятности, поскольку половина из них были ворами, а другая половина шпионами мятежников, и человека могли повесить просто за разговор. Чем меньше этот трактирщик видел незнакомцев, тем больше ему это нравилось. Ему нравилось его местное ремесло, да, нравилось, и брурджанские войска, которые заглядывали за кровью и молоком по окончании смены, а это было довольно скоро, да, и он был бы рад их видеть, как всегда…

Вандиен понял намек, но позволил монете упасть плашмя и остаться. Ему не понравилось, как местные посетители смотрели ему вслед, когда он уходил. Это были крепкие рабочие мужчины, с небольшой группой жилистых каллистри в одном углу. Никто из них не оторвал взгляда от уставленных напитками столов, но среди них не нашлось бы ни одного, кто не смог бы описать его любому, кто спросил бы.

Выйдя из таверны, он завернул за угол и поспешил через двор платной конюшни. Следующая таверна была всего в нескольких кварталах отсюда, если он правильно помнил, и…

Смех, а затем девичье хихиканье заставили его остановиться. Он медленно обернулся, но ничего не увидел. И все же смех, он был уверен, принадлежал Козлу. Конюшня была открытой, не более чем соломенная крыша, поддерживаемая темными балками. Пара волов жевала свою жвачку и смотрела на него спокойными карими глазами. В соседнем стойле дремал старый мул, его морда почти касалась земли. За ним лежал стог выбеленной желтой соломы, соломы, которая внезапно зашевелилась от очередного хихиканья.

— Козел! — рявкнул Вандиен с внезапной уверенностью.

Голова мальчика высунулась из соломы. Его щеки были очень красными, а рот влажным. Голова девочки показалась медленнее. Ее глаза были круглыми и широко раскрытыми. Когда она встретилась взглядом с Вандиеном, румянец залил ее щеки. Но Козел радостно ухмыльнулся, как будто для полного удовольствия ему не хватало только зрителей.

— Хорошенькая крошка, не правда ли? — лукаво спросил он Вандиена, выбираясь из соломы и вытаскивая свою добычу за собой. Он начал застегивать свои сбившиеся одежды. — Держу пари, ты жалеешь, что сегодня у тебя не получилось так же хорошо.

Вандиен отвел взгляд, разочарование было таким острым, что его затошнило. Козел опозорил его. Он был о нем лучшего мнения. В глазах девушки светилось невинное рвение. Она была хорошенькой только той мимолетной красотой, которая есть у каждой девушки на пороге женственности. Ее узкий нос и подбородок будут казаться острыми, когда на лице появятся морщины, а пышные молодые груди, которые она сейчас изо всех сил пыталась скрыть, вскоре будут висеть у нее на груди мешочками. Вандиен видел тысячи таких, как она; ему показалось трагичным, что она потратила краткое чудо своей девственности на Козла.

— Пора уходить, — сказал он Козлу, с трудом сдерживаясь. — Я искал тебя. Ки ждет нас.

Но Козел все еще слишком важничал, чтобы расслышать гнев в голосе Вандиена. Он театрально вздохнул.

— Итак, моя маленькая любовь, значит, все кончено. Помни меня хорошо. — Он издал непристойный смешок. — Я, конечно, буду помнить тебя!

Вандиен поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как лицо девушки вспыхнуло. В это короткое мгновение ее красота лопнула, как хрупкий мыльный пузырь.

— Но… — она запнулась. — Но я пойду с тобой. Прошлой ночью мне это приснилось. Сначала это, а потом то, как мы вместе выезжали из города на высоких белых кобылах… — Она увидела правду в мучительном смущении Вандиена. — Ты приходил в мои сны, — прошептала она в ужасе. — Это должно быть правдой!

— Ну что ж! — голос Козла был грубоватым и сердечным, как у хвастуна из таверны. — Так оно и есть, мисси. Мужчина должен иметь то, что должен иметь мужчина. И, конечно, ты, казалось, была готова дать это! Вандиен, старина, у тебя никогда не было такого галопа! Перед этим не устоял бы ни один мужчина! Мне жаль, если тебя обманули, любимая, но мужчина вряд ли может отказаться…

— Не мужчина, — голос Вандиена был холоден. — Козел. Простите, мисс. — Он мгновение шарил у себя на поясе, затем увидел ее глаза и остановился. Подарок в виде монеты мог только ухудшить ситуацию. Ему нечего было ей подарить, кроме сочувственного взгляда.

— Ну, ну, тогда пусть это скрасит твое настроение, — властно сказал Козел. Вандиен заметил горсть медяков, которые тот собирался рассыпать, и что-то в нем сломалось. Он ударил мальчика тыльной стороной руки, и услышал звон монет на деревянном полу одновременно с глухим ударом, когда Козел упал.

Вандиен поднял ошеломленного мальчика на ноги. Когда он тащил его из конюшни, Козел ожил. В его глазах вспыхнули зеленые искорки гнева. Он вырвался из хватки Вандиена и остановился. Из уголка его рта потекла тонкая струйка крови. — Кем ты себя возомнил? — пронзительно спросил он. — Ты не можешь так со мной обращаться! Ты всего лишь наемный возница, которому заплатили за то, чтобы он отвез меня туда, куда я хочу! И я скажу, когда мы уедем! Я! Я тот, кто заплатил за эту поездку! И если ты еще когда-нибудь будешь так со мной обращаться, ты очень пожалеешь. Очень, очень пожалеешь! Подумай, что может случиться с тобой и твоей драгоценной Ки, если я расскажу стражникам-брурджанцам то, что знаю! Тебе будет очень жаль, но будет слишком поздно! Так что будь осторожен, парень, или…

Вандиен навалился на него всем весом, и на сей раз это был кулак, а не открытая ладонь. Козел упал без сил. Мальчик был тяжелым, но было очень приятно тащить его за шиворот. Он только хотел, чтобы у него так не болели ребра. И чтобы его сердце не болело из-за рыдающей девушки.

Звезды были очень яркими и их было больше, чем Вандиен когда-либо видел. Его голова покоилась на свернутом одеяле, а земля под ним была теплой. Удовлетворение текло по его телу так же успокаивающе, как его собственная кровь. Он слушал потрескивание костра и как лошадиные зубы пережевывают жесткую сухую траву. Белье, развешанное на низкорослых кустах, превращалось в дружелюбных призраков в ночи.

Силуэт Ки возник между ним и светом костра.

— Это было глупо, — сообщила она ему. У нее хрустнули колени, когда она присела на корточки рядом с ним. Он взял ее кружку с чаем и украдкой отхлебнул из нее.

— Необходимо, — он чувствовал себя слишком ленивым, чтобы составлять законченные предложения. Долгое напряжение дня сказалось. Теперь, когда оно наконец спало, он чувствовал себя одновременно невероятно сонным и очень самодовольным. Слишком самодовольным, чтобы перекинуться парой слов с Ки. Кроме того, спор был уже старым.

— Глупо. Если бы я не остановилась и не притворилась, что вытаскиваю камень из копыта Сигмунда, ты бы никогда нас не догнал. Тащил его, как мешок с картошкой. Ты не смог бы привлечь больше внимания, даже если бы дудел в рог.

— Отвлекающий маневр, — лениво сказал он. — Тщательно спланированный. Брурджанцы у ворот были слишком заняты, спрашивая меня, почему мальчик был без сознания, чтобы интересоваться, что могло быть внутри фургона. Ни один контрабандист в здравом уме не вышел бы за ворота в таком виде.

— Хм, — Ки отхлебнула из своей кружки. — Я приложила примочку из холодных чайных листьев, но его лицо станет фиолетовым. Нам повезет, если синяки пройдут до того, как мы доберемся до Вильены.

— Я действительно огорчен этим известием, — лаконично сказал Вандиен.

— Тебе следовало бы огорчиться. Что, если бы он пришел в себя у ворот и исполнил свои угрозы? Или что, если патруль снова остановит нас? Он все еще в ярости. У него полно неприличных слов в твой адрес. Он, должно быть, раз двадцать повторил мне, что ты очень пожалеешь, что так с ним обошелся. Я была рада выйти из фургона и оставить его там. Видел бы ты его челюсть. Удивительно, что он вообще может говорить.

— Разбивает мне сердце, — Вандиен коротко улыбнулся. — Я знал, что он не придет в себя у ворот. — Он демонстративно помассировал костяшки пальцев.

— Ты получаешь такое большое удовлетворение, избивая маленького мальчика? — едко спросила Ки.

Вандиен не обманулся.

— Более чем. Бесконечно больше. Ты не можешь себе представить, как это было приятно.

— Мне стыдно признаться, но я могу, — призналась она с легкой улыбкой. Она удобно устроилась рядом с ним.

— Уиллоу спит? — спросил Вандиен через мгновение.

Ки кивнула в темноту.

— Под фургоном. Я думаю, она устала от напряжения и больше не могла бодрствовать, независимо от того, что она думает о Козле. — Ее голос растворился в повисшей между ними тишине.

— И во что же ты веришь? — наконец спросил ее Вандиен.

— Я не знаю, — призналась Ки. — Я плохо спала с тех пор, как мы взяли Козла, но и часы бодрствования были не из приятных. Та девушка сказала, что он ей снился?

— Да, — на его лице появилось более серьезное выражение. — Я думаю, это то, что расстроило меня больше всего. Не мальчик и девочка на соломе, а обман, который он использовал, чтобы заманить ее туда. Отсутствие чести.

— Честь так важна?

Его темные глаза пригвоздили ее к месту.

— Да. Честь мужчины — это то, что он собой представляет.

Долгое время они не разговаривали. Ки села, поправила одеяла и руку Вандиена по своему вкусу и снова устроилась в них, положив голову ему на плечо и верхнюю часть груди. Она говорила тихо.

— Мне нравится, как бьется твое сердце.

— Мне тоже. Я был бы очень недоволен, если бы это прекратилось. Ки, что ты думаешь о Козле?

Она вздохнула, и он понял, что она не хочет говорить об этом. Но она будет говорить.

— Все и ничего, — сказала она. — Вчера и этим утром он был совсем другим мальчиком. Услужливым, добрым. Но сегодня днем… — она сделала паузу, перевела дыхание. — Полагаю, я считаю, что нам следует быть осторожными. Осознание того, что он может быть способен на такое, сводит все на нет, не так ли? Это все равно что обнаружить, что мужчина лжец. После этого ему нелегко тебя обмануть. Ничто из того, о чем я мечтаю, не поколеблет меня.

— Но ты не собираешься бросать спать? — вмешался в разговор Вандиен.

— О, я буду спать, все в порядке, — Ки подняла голову и медленно оглядела лагерь. Уиллоу неподвижно лежала, съежившись, под фургоном, а дверца кабинки была закрыта так плотно, как только мог захлопнуть ее Козел. Ки наклонила голову и провела губами по лицу Вандиена к его уху. — Я посплю, если не найдется занятия получше.

— Гм, — он устроился поудобнее. — Ты теплая. Приятно чувствовать тебя на моих ребрах. Хорошо. Итак, что мы собираемся делать после того, как забросим Козла в Виллену?

Она оторвала губы от его шеи.

— Если ты слишком устал, просто скажи об этом.

— Я не слишком устал. Мне просто нравится, когда меня убеждают. И это напомнило о том, что я услышал сегодня в городе. Примерно через неделю в Текуме будет фестиваль. Там будет герцог со всей своей свитой, будут жонглеры, уличные музыканты и борьба на деревенской лужайке…

— И что с того? — спросил Ки, ослабляя шнуровку рубашки.

— И вот я подумал, что мы, возможно, захотим остаться и насладиться этим.

— Не лучшая идея, — решительно сказала Ки. — Щекотно?

— Не совсем, но это приятно. Почему не фестиваль?

Ки помедлила, чтобы ответить ему.

— Время не то. К тому времени мы должны быть почти в Виллене. И потому что там будет герцог, и если герцог будет там, то там будут и его брурджанцы, а если брурджанцы там, то мы не хотим там быть.

— Но мы были бы частью толпы, едва заметными в ней. Было бы на что посмотреть и чем заняться, и, возможно, мы смогли бы перехватить какой-нибудь товар, который вывезет нас из Лаврана. Даже если мы этого не сделаем, человек, который сегодня оформлял наши документы, сказал, что Текум может похвастаться несколькими хорошими фехтовальщиками, и что герцог всегда предлагает кошелек за… эй! Будь осторожна с моими ребрами, ладно?

— Ненавижу эту чертову пряжку для ремня. В следующий раз, когда мы приедем, я куплю тебе другую.

— Она прекрасно работает, если не спешить, Ки, — его руки лениво потянулись, чтобы помочь ей. — Но ты можешь купить мне новую на фестивале у герцога в Текуме, если хочешь. Оставаться там нам придется всего на несколько дней дольше.

— Задержки — это единственное, чего я не терплю, — многозначительно сказала Ки.

— И ты говоришь, что я нетерпеливый и импульсивный, — он театрально вздохнул и потянулся к ней.

Ки проснулась в темноте. Локоть Вандиена упирался ей в ребра; сонная, она отодвинулась от него и поудобнее устроилась под одеялами. Затем она снова услышала звук, который разбудил ее. Уиллоу сделала еще один прерывистый вдох, снова шмыгнула носом. Долгое время Ки слушала ее плач, пытаясь представить, что с ней могло быть не так. Наконец она встала и подошла к ней. Сухая земля была теплой под ее босыми ногами. Она присела на корточки у фургона, вцепившись в спицу одного из колес.

— Уиллоу? — нежно прошептала она.

Распростертая фигура девушки дернулась. Она глубже спрятала лицо в скрещенных руках.

— Уходи, — сказала она тихим, приглушенным голосом.

— Хорошо, если это то, чего ты хочешь, — Ки знала, что некоторые виды горя не терпят разделения с кем-то. Но другие — да. — Я уйду, Уиллоу. Но если ты передумаешь и захочешь с кем-нибудь поговорить или просто попросить кого-нибудь посидеть с тобой, дай мне знать. Меня нетрудно разбудить.

Уиллоу судорожно вздохнула и внезапно подняла лицо, чтобы посмотреть на Ки. В глубокой тени под фургоном ее глаза казались двумя черными пятнами на бледном лице.

— Это замечательно, — она выплюнула эти слова. — Теперь ты бы хотела меня выслушать. Теперь, когда уже слишком поздно! Что ж, мне нечего тебе сказать, Ки. Ничего не осталось. Если только ты не хочешь услышать о моем кошмаре. Если только ты не хочешь разделить со мной мой кошмар! — последнее она почти прокричала. Ки встала и на негнущихся ногах попятилась от фургона, возмущенная не столько словами Уиллоу, сколько низким смешком, который вторил им; смех, который, она могла бы поклясться, донесся из ее фургона.

Она почувствовала, что Вандиен проснулся, еще до того, как прикоснулась к нему. Она прижалась к нему животом к спине, чувствуя озноб, несмотря на теплую ночь, и натянула одеяло.

— Что случилось? — тихо спросил он.

— Я не знаю. Я услышала плач Уиллоу и пошла посмотреть, в чем дело. Она сказала…

— Я слышал. Козел?

— Думаю, да. Думаю, он каким-то образом проник в ее сны и навел на нее кошмар.

— Или, может быть, ей просто приснился кошмар о нем.

— Я надеюсь на это, — пробормотала Ки ему в шею. — Но почему-то я так не думаю.

Утро выдалось приглушенно-серым. Ярко-голубое небо, которое сияло над ними в течение нескольких дней, внезапно затянулось облаками. Воздух был душным, упряжка чувствовала беспокойство в напряженной атмосфере. Дождь, подумала Ки про себя, и гром. Она глубоко вдохнула тяжелый воздух, но он не насытил ее легкие. Она скатилась с одеял и, пошатываясь, выпрямилась.

Вандиен сидел, скрестив ноги, у крошечного костра, держа кружку чая на колене. Он поднял брови, глядя на нее, когда она потерла лицо.

— Почему ты меня не разбудил? — требовательно спросила она.

— Я подумал, что нам всем не помешало бы немного отдохнуть.

Она зачерпнула воды из бочки, стоявшей на повозке, и плеснула себе в лицо. Затем нагнулась, чтобы заглянуть под фургон.

— Где Уиллоу? — спросила она, поворачиваясь, чтобы принять от него кружку чая.

— Спит… — его голос затих, когда он наклонился, чтобы пошарить в ее пустых одеялах. Глаза, которые он поднял на Ки, были встревоженными. — Она ушла, — сказал он без всякой необходимости.

— Как давно? — поинтересовалась Ки. — И куда?

Он пожал плечами.

— Я не спал около часа. Я думал, она еще спит.

— Козел! — они произнесли это слово одновременно, но именно Ки открыла дверцу фургона. Мальчик был там, лежал на спине, вытянув одну руку. Глупая улыбка появилась на его распухшем лице. Когда свет коснулся его глаз, они открылись. Он повернул голову, чтобы прищуриться. Улыбка исчезла.

— О. Доброе утро, — в его голосе слышался тяжелый сарказм. Ки проигнорировала это.

— Ты что-нибудь знаешь об Уиллоу? — с тревогой спросила она.

Глупая улыбка вернулась.

— О да, — неторопливо ответил он. — Я многое знаю об Уиллоу. Больше, чем она сама знает, — добавил он со смешком в голосе.

— Куда она ушла? — нетерпеливо спросил Вандиен. — На этом участке дороги наверняка патрули, и если ее заметят одну, без документов…

— Ушла? — слово вылетело у Козла так, словно это был камень, который он обнаружил у себя во рту. — Уиллоу ушла?

— Да, — сердито ответила ему Ки. — И если ты знаешь, куда, тебе лучше сказать сейчас.

— Она не может уйти, — Козел сел, нахмурился, затем поморщился и поднес руку к челюсти. — У меня до сих пор болит лицо, ты, куча овечьего навоза, — сердито сказал он Вандиену. На следующем вдохе он пробормотал: — Она не посмела бы уйти. Она не может уйти. — Он посмотрел на них так, словно заподозрил подвох. — Она, наверное, пошла писать в кусты.

— Конечно. И делает это с самого рассвета, — саркастически согласился Вандиен. Он повернулся к Ки. — Что теперь нам делать?

Она пожала плечами.

— Мы можем подождать, пока она вернется. Но мы не можем быть уверены, что она это сделает. Или мы можем поискать ее. Черт. Мне следовало остаться с ней прошлой ночью, заставить ее рассказать мне, о чем она плакала.

— Я должен был попытаться поговорить с ней, — виновато добавил Вандиен. — Но я просто так устал.

Ки покачала головой.

— Сейчас все это не приносит нам никакой пользы. Нет смысла беспокоиться о том, что мы должны были сделать. Вопрос в том, что нам теперь делать? — Она отвернулась от них, забралась на крышу фургона. — Уиллоу! — позвала она. Но тяжелый воздух надвигающейся грозы заглушил ее крик. Ки медленно повернулась, осматривая прерию во всех направлениях. Ее кажущаяся ровность была обманчива. Высокая сухая трава и низкорослый кустарник колыхались под порывами поднимающейся бури, подобно волнам над водой. На любом из сотен подъемов и спусков Уиллоу могла скрываться, даже если бы она возвращалась к ним. И если бы она намеренно пряталась, лежа плашмя в зарослях травы, они могли бы искать ее несколько дней и так и не увидеть.

— Куда она делась, Козел? — голос Вандиена был ровным. — И почему она ушла?

— Откуда мне знать? — сердито спросил Козел. — Я спал в фургоне, тупица. В мои обязанности не входило присматривать за ней.

— Козел. — Ки вмешалась в спор. — Ты был во снах Уиллоу прошлой ночью?

Он выбрался из фургона. Внезапно он показался ей смешным: его одежда была сбита набок, волосы растрепаны со сна, светлые глаза казались огромными на опухшем лице. Ее вопрос повис в воздухе между ними, и когда она посмотрела на его детскую позу, на его руки, упрямо скрещенные на узкой груди, ее собственные слова показались глупыми. Это избалованный и надутый мальчишка, гнусный похититель снов из старых легенд?

— Это глупо, — эхом повторил он ее мысль. — Уиллоу рассказывает вам кучу сплетен обо мне, а потом, только потому, что она сбежала, вы думаете, что это правда. Вы глупы, вы оба. Так же глупы, как эта тупая Уиллоу.

— Девушка из Алгоны, — сказал Вандиен мягким и пронзительным голосом. — Она тоже была глупой? Или она лгала, когда говорила, что ты ей снился?

Козел выглядел взволнованным.

— Я не знаю! — пробормотал он. — Какая-то глупая девчонка что-то говорит… кого волнует, что сказала эта глупая маленькая девчонка… она просто хотела найти оправдание, потому что позволила мне спариться с ней. Она хотела, чтобы я был виноват в том, что она не могла держать ноги вместе. — Вандиен внезапно поднял руку, и Козел мгновенно съежился, вскинув руки, чтобы закрыть лицо.

— Ударив его, ты ничего от него не добьешься, — прагматично заметила Ки, но в ее голосе слышалось отвращение. — Оставь его в покое, Ван. — Она слезла с фургона и встала перед мальчиком. Вандиен раздраженно фыркнул и отвернулся от них. Подойдя к костру, он начал забрасывать его землей.

Козел с тревогой выглянул из-под прикрытия своих рук. Увидев, что Вандиен находится на безопасном расстоянии, он опустил руки.

— Это была не моя вина, — искренне сказал он Ки. — Ни в чем из этого не было моей вины.

— Как скажешь, — отмахнулась она от предыдущей ссоры. — Я хочу спросить вот о чем. Как ты думаешь, где может быть Уиллоу? — когда мальчик открыл рот, чтобы возразить, она быстро добавила: — Я знаю, ты сказал, что не знаешь. Я спрашиваю тебя только о том, о чем ты догадываешься, куда, по твоему мнению, она пошла бы, если бы была очень расстроена. Ты знаешь ее лучше, чем мы с Вандиеном; может быть, ты догадываешься, что она могла бы сделать.

Спокойствие слов Ки дошло до мальчика. Он стоял, шаркая ногой в пыли. Наконец он бесхитростно взглянул на Ки.

— Она, вероятно, отправилась бы в Текум. За ее драгоценным Келличем! — в его словах внезапно прозвучала неприязнь. — Да, — добавил он, глядя на дорогу. — Она бы поспешила к Келличу, чтобы попытаться объяснить.

— Что объяснить? — мягко подтолкнула Ки. Но Козел снова насторожился.

— Что бы ее ни беспокоило, — ласково сказал он. — Это было бы в духе Уиллоу. Бежать вперед и рассказывать обо всех своих бедах большому, храброму Келличу. Большой храбрый Келлич может все исправить к лучшему. По крайней мере, она так думает. — Теперь насмешку в его голосе невозможно было спутать ни с чем.

— Вандиен! — позвала Ки, но тот уже запрягал крупных лошадей.

Когда начался дождь, он обрушился полосами серой воды, которые закрыли мир вокруг них и заставили Козла забиться в фургон. Вдалеке сверкнула молния, и наступила тишина, в которой Ки и Вандиен слушали скрип и грохот повозки и влажный стук копыт лошадей по теперь уже мокрой дороге. Он потянулся и положил руку ей на ногу, когда до них донесся раскат грома, наполняя их уши своей угрозой. Ки убрала мокрую руку с поводьев и положила ее поверх его.

— Ты волнуешься, — сказал он, придвигаясь к ней ближе.

Она кивнула в сторону дождя, щурясь от тяжелых капель.

— Я чувствую ответственность, — призналась она.

— Я тоже, — дождь не был холодным, но он был непрерывным, промачивая их насквозь и стекая по лицам. Вода намочила волосы Вандиена, отчего они прилипли ко лбу, и стекала по волосам на глаза. — Мне всегда было интересно, каково это — иметь детей. — Он помолчал. — Это заноза в заднице.

— Когда они твои собственные, это еще хуже, — сказала ему Ки. — За исключением тех моментов, когда это чудесно. — Долгое время они ехали молча. Дождь окрасил серые спины лошадей в более глубокий цвет древесного угля. Дорога стала одновременно липкой и скользкой. От лошадей пошел пар. Но, несмотря на беспокойство Ки за Уиллоу, гроза принесла с собой странное умиротворение. Барабанная дробь дождя по фургону стала таким постоянным шумом, что это был другой вид тишины. Они с Вандиеном были одни на сиденье, раскачиваясь в такт покачиванию фургона. Раздражение от дождя, стекающего ей за воротник и проводящего мокрым пальцем между грудей, казалось незначительным.

— Еще несколько недель назад я бы сказал, что это ужасная погода. — повторил Вандиен ее мысли. — Сейчас она кажется мирной.

Она кивнула под дождь, сморгнув слепящие капли.

— Я скучала по тебе, — сказала она и громко рассмеялась над тем, какими бессмысленными казались ее слова. Но он понял. Он убрал руку с ее ноги и обнял ее за плечи.

Был почти полдень, когда они наткнулись на Уиллоу.

— Должно быть, она ускользнула сразу после того, как я с ней поговорила, раз забралась так далеко, — заметила Ки. Вандиен молча кивнул и уставился на маленькую фигурку, бредущую впереди них. Ее одежда промокла насквозь, а длинная юбка прилипла к телу. Подол был заляпан грязью, а туфли превратились в труху. Но спина была прямой, и она не оглянулась, хотя, должно быть, услышала их приближение. Ки взглянула на Вандиена и придержала крупных лошадей. Вандиен встал, затем ловко спрыгнул с движущегося фургона. Пока он бежал, от его ботинок отлетали комья грязи.

Когда он добрался до девушки, то замедлил шаг, чтобы идти рядом. Ки наблюдала, как они идут вместе, спина девушки была прямой и сердитой сначала, а затем она начала горбиться от горя. Вандиен, как она знала, вероятно, не сказал ни слова. Как рассказчик он преуспел, но его способность слушать, кивать и проявлять понимание принесла ему больше еды. Она смотрела, как он слушает, видела, как Уиллоу дико размахивает руками, и даже уловила звук ее гневных слов, когда она обрушивалась с тирадой на Вандиена. Затем внезапно девушка повернулась и врезалась в него, уткнувшись лицом в его плечо и прижимаясь к нему, пока стояла и плакала под дождем.

Ки позволила лошадям подъехать к ним и остановила их. Она молча сидела на сиденье, чувствуя, как ураганный ветер бьет в бока повозки, а дождь внезапно обрушивается на нее. Вандиен похлопывал Уиллоу по спине. Он посмотрел на Ки с выражением покорности на лице.

— Пойдем, — мягко сказал он девушке. — Давай залезем в фургон. Знаешь, так ты доберешься туда намного раньше.

— Наверное, — она подняла лицо с плеча Вандиена, но не смотрела ни на него, ни на Ки, когда забиралась на сиденье. Она села на самый дальний край, обхватив себя руками и дрожа. Вандиену пришлось перелезть через нее, чтобы занять свое место рядом с Ки. Как только он устроился, она тронула упряжку. Они поехали дальше, тишина была такой же густой, как и хлеставший их дождь.

— Уиллоу? — наконец отважилась Ки.

Девушка тут же выпрямилась.

— Я не хочу об этом говорить! — вспыхнула она. — Я говорила вам, кем он был, но мне никто не поверил. Нет, все думали, что я какая-то глупая дурочка, полная безумных фантазий. Что ж, теперь он погубил меня. И никто ничего не может поделать. Так что я не хочу выслушивать кучу глупых извинений. — Уиллоу сердито фыркнула.

Ки вздохнула, но ничего не сказала. Проливной дождь медленно сменился стуком, а затем прекратился. Гроза утихла так же внезапно, как и началась, унесшись вдаль. Перед ними небо разверзлось широкой полосой голубого цвета, и свет полился вниз подобно фонтану белого вина, заливая пейзаж перед ними. Ки на мгновение остановила серых, чтобы полюбоваться на это.

Теперь земля явно уходила от них под уклон. Это был очень пологий склон, но вдалеке виднелся серебристый отблеск огромной реки, петляющей по долине. Вдоль нее тянулась темно-зеленая кайма; деревья, решила Ки. На дальней стороне виднелись зеленые и желтые очертания возделанных полей. Неестественная ясность света после шторма заставляла все казаться ближе, чем было на самом деле. Риверкросс, решила она, должен быть на этой воде, а Виллена недалеко от нее. Если бы только все было так близко, как казалось, и оба этих надоедливых ребенка были бы доставлены.

— Текум? — спросил Вандиен, указывая, и она проследила за направлением его пальца. Да, он был там, кучка полей, а за ними достаточно зданий, чтобы получился приличный городок. Это, по крайней мере, было достижимо.

— Мы будем там где-то завтра, — прикинула Ки. Это выглядело как милое, спокойное место. Там тоже были деревья, возможно, фруктовые сады на окраине города.

— Вон то низкое здание в начале города. Это гостиница, где Келлич сказал, что встретит меня. Эти сады принадлежат его хозяину. И луга за ними. — В голосе Уиллоу слышалась детская гордость, когда она говорила о своем возлюбленном.

Все вздрогнули, когда дверца кабинки открылась. Козел высунул голову.

— Зачем мы остановились?.. О! — Он уставился на Уиллоу, и атмосфера вокруг фургона внезапно стала такой же напряженной, как перед бурей. Она уставилась на него, в ее глазах светилась ненависть. Ки приготовилась к новой схватке. Но Уиллоу отвернула голову от Козла. Ее губы сжались в тонкую линию, когда она уставилась на широкую речную долину.

Фургон тронулся с места, накренившись. Козел стукнулся головой о дверцу.

— Закрой дверь, Козел, — предложил Вандиен. Козел перевел взгляд с напряженной спины Уиллоу на холодные глаза Вандиена.

— Я ничего ей не сделал, — внезапно сказала Козел. — Но вы никогда в это не поверите, не так ли? Что бы она ни говорила, вы всегда верите ей и всегда думаете, что я лгу. Я ей ничего не сделал…

— Сделал это! — сердито прошипела Уиллоу. Она резко развернулась к нему лицом. — Ложь ничего не изменит, Козел. Я знаю, кто ты, они знают, кто ты, все знают, кто ты! Ты думаешь, что можешь убежать от этого, но ты не можешь. Когда мы доберемся до Текума, Келлич узнает. Келлич и вся гостиница! Куда бы ты ни пошел, люди узнают…

— О? — голос Козла внезапно стал холодным. — И ты собираешься рассказать Келличу все об этом, не так ли, Уиллоу? Во всех мельчайших подробностях? Что ж, тогда давай поделимся тем, что я знаю. Твоя хорошенькая маленькая Уиллоу, Вандиен, с разными глазами? Ты думаешь, она такая милая и наивная, сбежала, чтобы найти свою настоящую любовь. Я думаю, тебе следует узнать о ней побольше. Она не та, кем кажется, ни она, ни Келлич. Уиллоу никогда не бывает той, за кого себя выдает. Я не единственный здесь, у кого смешанная кровь. Моя просто видна. Знаете ли вы, что, когда ей было двенадцать или около того, четыре старухи из ее деревни пришли к тамошнему герцогскому адъютанту и поклялись, что она ведьма? Ее отцу дорого обошлось снятие этих обвинений. Конечно, это было до того, как он перевез двух своих дочерей в Кедди; Уиллоу думала, что никто никогда не узнает этого о ней. Не так ли, Уиллоу? Теперь твоя очередь. Давай, расскажи секрет, который ты знаешь.

Уиллоу побелела, за исключением двух красных пятен на щеках. Она уставилась на Козла, а затем покачнулась, как будто собиралась упасть с фургона. “Кешна!” — дико закричала она. Вандиен протянул руку, чтобы поддержать ее, но когда он коснулся ее, она напряглась. Выпрямившись, она глубоко вздохнула. Фургон тряхнуло. Мрачное лицо Ки смотрело поверх ушей ее серых. Козел сидел совершенно неподвижно, улыбаясь в спину Уиллоу. Звук ее прерывистого дыхания был громче, чем скрип фургона. Дважды она переводила дыхание, чтобы заговорить, и Вандиен держал руку у нее на плече, готовясь ко всему, что бы она ни сказала.

Она внезапно глубоко вздохнула и повернулась к нему. Слезы оставили следы на ее лице и все еще блестели на ярком солнце после грозы. Но она больше не плакала. Ее глаза были открыты, но пусты; ее душа была замурована за ними. Он почувствовал, что решение было принято, и задался вопросом, какое именно. Но когда она заговорила, ее спокойные слова застали его врасплох.

— Не расскажешь ли ты нам еще какую-нибудь историю, Вандиен, чтобы скоротать время?

Дневной путь был долгим, и ни веселое солнце, заливавшее влажный ландшафт светом и теплом, ни рассказы Вандиена не смогли сократить его. Ки нашла хорошее место для лагеря, с густой травой и рощицей деревьев. Козел и Уиллоу поддерживали перемирие, не обмениваясь ни словом. Но Ки чувствовала себя натянутой, как струна арфы. Издергавшись от напряжения, она ждала какой-нибудь новой вспышки гнева.

Вандиен тоже это чувствовал. Она ощущала это по тому, как он сегодня рассказывал свои сказки, выбирая самые безобидные; сказки, более подходящие для маленьких детей, чем для двоих, которые уже почти взрослые. Он рассказывал хорошо, но без своего обычного приукрашивания. Теперь он ухаживал за Сигурдом с такой сводящей с ума тщательностью, что животное притаптывало от нетерпения. Они с Вандиеном и в лучшие времена относились друг к другу с нежной злобой; меньше всего ей хотелось, чтобы сегодня они поссорились.

Она выплеснула остатки чая в потрескивающий костер и пересекла лагерь. Затем решительно забрала гребешок из рук Вандиена и подтолкнула Сигурда локтем, давая понять, что он может идти. Огромный зверь степенно сделал два шага вперед, а затем внезапно совершил дикий вираж, совсем немного не дотянув до пальцев ног Вандиена. Пока Вандиен ревел, Сигурд отпрыгнул в сторону, танцуя вне пределов досягаемости.

— Отпусти его, — посоветовала ему Ки, легонько коснувшись его запястья. Сигурд, со своей стороны, тяжело рухнул на землю и покатился, сводя на нет усилия Вандиена по уходу за ним.

— Эта чертова лошадь, — фыркнул Вандиен, разрываясь между гневом и смехом.

Ослабление напряжения было настолько заметным, что Ки не хотелось возвращаться к этому. Но ей пришлось.

— Что Уиллоу сказала тебе раньше? — спросила она его.

— Когда мы шли пешком?

Ки кивнула.

Он покачал головой.

— На самом деле, ничего. В основном о том, как сильно она ненавидит Козла, и что это наша вина, что она испорчена, и никто никогда больше не будет ей доверять.

— Но она не сказала, что натворил Козел?

— Нет. Ну, она сказала что-то, чего я не понимаю. Он испортил ей воспоминания. Что-то в этом роде.

Ки стояла неподвижно, обдумывая это. Наконец, она вздохнула.

— Кажется, я понимаю, что она имела в виду. Вскоре после того, как мы взяли Козла, мне приснился странный сон, — она сделала паузу и поймала себя на том, что не хочет рассказывать Вандиену, что именно ей приснилось. — Это было так, словно кто-то просматривал все мои воспоминания, — неохотно призналась она. — И заглядывал в самые личные.

Вандиен вздрогнул и отвел от нее взгляд.

— Я думал, что у меня что-то получилось с этим парнем, — пробормотал он, а затем взорвался: — Почему ты мне ничего не сказала?

— Что ты мог с этим поделать? Кроме того, я думала, это был всего лишь сон. Теперь, когда я знаю, что это было… Я не знаю, что я чувствую. Гнев. И надругательство. — Она посмотрела на Козла, вспоминая, что ей снилось. Румянец, заливший ее лицо, был не от стыда, а от ярости. Ярость, которая внезапно сменилась недоумением. — Я бы хотела убить его, Ван. Но это не помогает мне понять, что происходит сейчас.

— Вандиен, — автоматически поправил он ее. Затем: — Что ты имеешь в виду?

Ки дернула головой, и Вандиен посмотрел мимо нее. Уиллоу закончила наполнять чашку Козла чаем со специями. Козел радостно ухмылялся, пока Уиллоу прислуживала ему, но именно выражение лица Уиллоу выбивало из колеи. Она не улыбалась и не смотрела сердито. Ее лицо было безучастным, почти пустым.

— Она выглядит как очень вежливая гостья, которая чувствует какой-то ужасный запах в супе, но настолько хорошо воспитана, что все равно его съест, — заметил Вандиен.

— Она чего-то хочет, — сказала Ки, внезапно уверившись в этом.

— Но чего?

— Мести, — предположила Ки. — Вандиен, я бы хотела убить его. Но я знаю, что не сделаю этого. Если бы взрослый человек шпионил за мной таким образом, мне пришлось бы убить. Но я смотрю на него и вижу своенравного, очень избалованного ребенка.

— По-моему, это делает его кражу снов не менее, а более оскорбительной, — заметил Вандиен. — Я убью его за тебя.

Она посмотрела на застывший холодный гнев в его темных глазах.

— Убил бы? — тихо спросила она. — Как? Забил бы его до смерти, пока он плакал и молил о пощаде? Проткнул его своей рапирой после того, как догнал его? Задушил бы его во сне?

Дрожь пробежала по Вандиену, и она почувствовала, как внезапное напряжение покинуло его тело.

— Нет, — его голос звучал старчески. — Нет. Ты права. Я бы не смог.

Она коснулась его руки.

— Я знаю. Если бы ты мог, я не испытывала бы к тебе таких чувств.

На его лице промелькнуло веселье.

— Почему ты никогда не признаешься, что любишь меня?

На мгновение их взгляды встретились. Ки поежилась от дискомфорта.

— Хороших друзей слишком трудно найти, — сказала она наконец, и он рассмеялся.

— Это так, — согласился он и сжал ее руку. — Итак. Возвращаясь к теме. Что нам делать с Козлом и Уиллоу?

— Я не знаю, — призналась Ки. Она смотрела, как Уиллоу встала, чтобы подбросить дров в огонь. Когда она снова села, то оказалась ближе к Козлу. Не рядом с ним, но ближе.

— Она преследует его, — сказал Вандиен. — Но, возможно, нам не стоит ничего предпринимать… если только не придется. Завтра к полудню мы будем в Текуме. Мы оставляем Уиллоу там, и на этом все заканчивается. Потом в Виллену, чтобы избавиться от Козла. Потом… — Он позволил фразе повиснуть, вопросительно глядя на Ки.

— Потом мы отправляемся на север, подальше от этого проклятого герцога, его брурджанцев, его бумаг и контрольно-пропускных пунктов. — Она говорила вызывающе, ожидая возражений. Вместо этого Вандиен кивнул.

— Я думаю, ты права. Мне не нравится ощущение этой земли или ее народа. Всегда наблюдал и продолжаю наблюдать. Но я предлагаю двигаться на северо-восток, подальше и от этого герцога, и от Заклинательниц Ветров.

— На север. Мы можем отправиться на восток после того, как я достану новый фургон.

— Посмотрим, — капитуляция Вандиена была произнесена таким рассеянным тоном, что Ки обернулась посмотреть, на что он смотрит. Дрожь страха пробежала по ее спине. Уиллоу не шевелилась. А вот Козел — да. Он сидел у ее ног рядом с камнем, на котором она сидела. Его голова была прислонена к ее колену. Пока Ки смотрела, ее бледная рука поднялась, опустилась на его волосы, погладила их. Как обласканный котенок, Козел теснее прижался головой к ее колену.

Не раздумывая, Ки повернулась и зашагала обратно к костру. Не сбавляя шага, она схватила Козла за воротник и рывком поставила его на ноги. Уиллоу ахнула, и Ки увидел искры гнева в ее сине-зеленых глазах. Ки с гневом встретила ее взглляд.

— Что это должно было быть, Уиллоу? Маленькая серебряная булавка, воткнутая ему за ухо? Или быстрый удар ножом по горлу?

Но блеск уже исчез из глаз Уиллоу. Лицо, которое она повернула к Ки, было пассивным и пустым.

— Что ты имеешь в виду? — медленно спросила она.

— Я говорю о голове Козла у тебя на коленях и твоей ненависти к нему. Они не сочетаются, Уиллоу, если только ты не хочешь подвести его достаточно близко, чтобы убить. Я этого не потерплю. Мне заплатили, чтобы я отвезла его в Виллену. И я доставлю его туда. Я не оправдываю того, что он сделал с тобой. — Она взглянула на мальчика, все еще наполовину задушенного в ее руках. На ее лице отразилось отвращение, и он пошатнулся от внезапного толчка. — Если тебя это утешит, ты была не единственной его жертвой. Но как бы мне ни было ненавистно то, что он сделал, я не допущу кровопролития. Ты не можешь исправить то, что случилось, Уиллоу. — Теперь Ки говорила почти шепотом, и лицо девушки оставалось неподвижным. — Оставь это позади и иди дальше, забудь об этом и займись остальной жизнью. Думай о Келличе и утешайся им.

При упоминании его имени жизнь на мгновение промелькнула на лице Уиллоу. И мука.

— Я действительно думаю о нем, — пробормотала она. — Да. — С этими словами ее лицо снова закрылось, глаза стали такими же пустыми. — Я не хотела причинить вреда Козлу, — спокойно сказала она.

— Отпусти меня, задница! Не лезь не в свое дело! — Ки отвернулась от Уиллоу и обнаружила, что Вандиен крепко держит Козла и легко справляется с попытками мальчика стряхнуть его.

— Отпусти его, Вандиен, — просьба Уиллоу прозвучала как раз в тот момент, когда Козел резко рванулся прочь от Вандиена. Вандиен отпустил его, позволив собственной инерции увлечь мальчика прочь. Козел плюхнулся в пыль у ног Уиллоу. Он сердито вскочил.

— Оставьте нас в покое! — он перевел взгляд с лица Ки на Вандиена. — Неужели так трудно поверить, что я ей нравлюсь? Да, я ей нравлюсь, и она попросила меня посидеть рядом с ней, потому что ей было одиноко. Вы в это не верите, не так ли? Но это правда!

Вандиен открыл рот, чтобы заговорить, но Уиллоу перебила его.

— Это правда, — сказала она. Она протянула Козлу руку, и он взял ее, садясь рядом с ней. Он вызывающе посмотрел вверх.

— Вот видишь, — сказал он. — Я ей нравлюсь.

— Я сдаюсь, — пробормотал Вандиен. Он схватил Ки за руку и потянул ее за собой. Вместе они ушли в вечер. Ночь вокруг них была ароматной и мягкой, а над головой сияли мириады звезд. Но Ки не могла отдаться покою.

— Я не понимаю, — в ее голосе была боль за Уиллоу.

— Я тоже не понимаю. Смотри, — Вандиен потянул ее на небольшой холм и указал на длинный пологий склон перед ними. Далекие огни светились теплым желтым светом. — Текум, — тихо сказал он. Он стоял позади нее, обняв и прижавшись губами к ее уху. — Завтра это закончится. Уиллоу отправится своей дорогой, а мы доставим Козла в Виллену. Как ты думаешь, серые выдержат более длинные дни? Я бы охотно садился править вечерами, чтобы быстрее добраться до места.

— Может быть, — Ки вздохнула и повернулась в его объятиях. Она крепко прижала его к себе, вдыхая его запах — аромат трав, влажных от утренней росы. Она чувствовала силу в его руках, в мускулах, пересекающих его спину. Ее сильные пальцы начали разминали его спину, и он застонал от удовольствия. — Ты знаешь, — сказала она ему на ухо, — на каждой дороге нас поджидают брурджанцы, контрольно-пропускные пункты, документы, сломанные оси и брошенные ботинки. Почему мы продолжаем странствовать этими путями?

Он пожал плечами, и его пальцы прошлись по ее ноющему позвоночнику.

— Если бы мы оставались на одном месте, нам просто пришлось бы ждать, пока они сами придут к нам, — заметил он. — Но я буду рад, если этот забег закончится. Очень рад.

— Я тоже.

Они медленно шли к лагерю, наслаждаясь легким ветром, который нес с собой ночной воздух, наполненный влагой. Привычка заставила их обоих собрать по пути несколько сухих веток. В лагере Ки осторожно сунула их в огонь, затем взяла чайник.

— Приготовить еще чаю?

Он ничего не ответил, и когда она посмотрела на него, на его лице сочетались недоверие и отвращение. Ки уставилась на него, а затем ее слух тоже уловил приглушенные звуки, доносившиеся из повозки.

Их взгляды встретились. Вандиен шагнул к фургону, но Ки, сидевшая на корточках у костра, поднялась и встала перед ним.

— Нет, — она понизила голос.

— Но…

— Оставь это. Ты ничего не можешь сказать или сделать. Она должна совершать свои собственные ошибки и учиться на них.

— Но почему? Она презирает мальчика, и то, что он чувствует к ней, — это всего лишь то, что бык чувствует к корове весной…

— Я знаю. Я не понимаю почему, Вандиен. Но вмешательство сейчас никого и ничего не спасет, а только поставит всех нас в неловкое положение, — Ки потянула его назад, за огонь, подальше от звуков, доносившихся из фургона. Она принесла ему кружку чая, когда тот заварился, и обнаружила, что он растянулся на спине, глядя на звезды. Ки села рядом с ним, скрестив ноги. Она взяла свою кружку и поставила его так, чтобы до нее было легко дотянуться.

— О чем ты думаешь? — тихо спросила она.

Ему потребовалось много времени, чтобы ответить.

— Я думаю, что если бы мне пришлось все начинать сначала, все было бы по-другому.

Ки отхлебнула чаю и кивнула.

— Да. Мы бы уделяли ей больше внимания и держали их порознь. Или вообще не брали бы пассажиров. Я бы лучше отправилась бродяжничать с тобой. Или вернулась на север, в Фирбанкс, за новым фургоном.

— Да. И это тоже.

Что-то в его голосе заставило ее замолчать. Он продолжал смотреть на звезды, не обращая внимания на свой чай. Когда он заговорил, она не была уверена, что это было для нее.

— Перспективы меняются, когда оглядываешься назад. Я однажды рассказывал тебе, что сбежал из своей семьи после того, как не смог зачать наследника по линии своих родителей. Я был их единственным ребенком; когда они умерли, я был единственным, кто носил их фамилию. Я не мог унаследовать наследство, пока не докажу, что могу продолжить свой род. Я был молод, но мой дядя убедил меня немедленно стать отцом ребенка.

Ки кивнула в темноте. Ее ногти впились в ладони. Он редко говорил об этих вещах.

— Он находил для меня женщин. Подходящие женщины, как он их называл. Женщины постарше, которые уже рожали детей. Женщины с большой грудью и тяжелыми бедрами, у которых никогда не будет выкидышей и которые не будут обременены родами. Женщины, которые вызывали у меня благоговейный трепет. — Вандиен сглотнул. Ки слушала его долгое молчание. Когда он продолжил, в его голосе прозвучали фальшиво легкие нотки, которые задели ее. — Моя собственная мать умерла, когда я был младенцем. Я ее совсем не помнил. Меня растил мой дядя, а присматривал за мной Дворкин, его человек. Я ничего не знал о женщинах, кроме того, о чем слышал шепотом. Но я пытался. Клянусь Луной, как я старался. Сначала я, по крайней мере, мог спать с ними, хотя ни одна из них не могла забеременеть. Но позже, когда я раз за разом терпел неудачу, давление со стороны моего дяди становилось все сильнее, а презрение женщин — все более очевидным

— Вандиен, — Ки больше не могла слушать.

Он остановился. Долгое время все было тихо. Она потянулась к нему, но остановила себя, прежде чем прикоснулась к нему. Он лежал так неподвижно, глядя в небо. Затем он глубоко вздохнул.

— Потом от моего кузена забеременела деревенская девушка. Дикое, фееричное создание, стройное, как ива, с большими темными глазами. Казалось, ему это не стоило никаких усилий. Тогда я понял, как глубоко провалился. И я поступил единственно логично. Я оставил наследование своему двоюродному брату, поскольку у нас было много общих имен предков. И я взял имена своих родителей, Ван и Диен, и сбежал. Я жалею только о том, что не сбежал раньше. Думаю, я знал, еще до того, как попробовал, что потерплю неудачу. Слабый сын слабой линии. У моих родителей был только один ребенок. У меня линия полностью провалилась. Я был рад исчезнуть и забрать свой позор с собой.

— Держу пари, твой кузен был рад получить наследство.

Вандиен повернул к ней голову.

— Конечно, был. Не думай, что я этого не видел. Я не знал этого, когда был мальчиком, но за годы странствий у меня открылись глаза. Чем скорее я бы потерпел неудачу, тем скорее мой кузен смог бы стать наследником земель моего отца, а также его отца и матери. Это превратило его комфортабельные владения в нечто, близкое к великолепию. Призовой удар судьбы для него.

— А ты никогда не думал, что твой дядя приложил руку к этой судьбе? Сколько тебе было лет, Вандиен? Двенадцать? Тринадцать? Молодой жеребец — не самый надежный жеребец, но это не значит, что он никогда им не будет. Вол, если он слишком молод, не будет…

— Я уже не так молод, Ки, — улыбка, которой он одарил ее, была задумчивой и нежной. — Если бы я мог стать отцом ребенка, я думаю, у тебя уже было бы несколько.

— Я не хочу ни одного.

— Лгунья, — Вандиен вздохнул и взял ее за руку. Она позволила ему взять ее, но не нашлась, что ответить. — Меня беспокоит, — внезапно сказал он, — то, что делает Козел. Та девушка в Алгоне. Сегодня вечером Уиллоу. Он что-то забирает у них, Ки, и они, возможно, никогда даже не узнают, что потеряли это. Та девушка и Уиллоу… у них будут воспоминания, которые время от времени будут вторгаться, портя нежный момент, крадя блеск у драгоценной вещи…

— Как у тебя, — медленно произнесла Ки.

Он кивнул.

— Мне следовало сбежать раньше. Но я этого не сделал. И я не могу остановить то, что делает Козел. Он начал мне нравиться, Ки. Я думал, что могу дать ему то, в чем он нуждается. И потом эта девушка… Держи его подальше от меня, пока мы не доберемся до Виллены. Я не смогу терпеть его после этого.

— Я буду держать его подальше от тебя. Но я и сама чувствую себя так. — Ки опустилась рядом с Вандиеном. Ночь была мягкой, а земля теплой. Она лежала рядом с ним, не касаясь его, и ночь казалась ей чище и благотворнее, чем лагерь у скрипучего фургона. Она закрыла глаза, думая о Фирбанксе и тамошнем плотнике. Она спала.

— Но ты обещал! — вопль Уиллоу разорвал утро. Это разбудило Ки. Она резко села, затем застонала, чувствуя, что потянула каждый затекший мускул в своем теле. На ней осела роса, и она замерзла. Примятая трава рядом с ней была единственным признаком того, где спал Вандиен.

Она с трудом поднялась на ноги и, спотыкаясь, побрела к фургону. Побрызгав на лицо и руки водой из бочки, она попыталась осмыслить открывшуюся ей картину.

Уиллоу, чьи взъерошенные волосы блестели в лучах воосходящего солнца, мило надувала губки, глядя на взъерошенного Козла. Он присел на корточки у костра, подбрасывая веточки на угли. Очевидно, они бодрствовали ненамного дольше, чем Ки.

— Ты обещал мне это, — повторила Уиллоу, ее голос был хриплым от упрека и чего-то более теплого. Козел посмотрел на нее и ухмыльнулся. Он заметил Ки, и его улыбка стала шире, поскольку он радовался своей аудитории.

— Я верну это тебе, — сказал он тягуче-сладким голосом, каким разговаривают с избалованным ребенком. Уиллоу просияла. — Но не сейчас, — поддразнил он Ки.

— Козел, — просительным тоном проговорила Уиллоу и придвинулась ближе. Хитрая улыбка скользнула по его лицу, когда он уставился на огонь.

— Хорошо, — сказал он ей. — Тогда закрой глаза.

Мальчик встал, отряхивая колени. Он добродушно покосился на Ки, но ее внимание было приковано к лицу Уиллоу. Под закрытыми глазами рот представлял собой тонко очерченную линию; над ними лоб был гладким. Как скульптура, подумала Ки, очищенная от человеческих эмоций и мыслей. Как пустой предмет из камня.

Затем Козел приблизил свое лицо и поцеловал ее. Глаза Уиллоу распахнулись, и на мгновение Ки прочла выражение ее лица. Возмущение, отвращение и ужас. А потом ничего. Лицо разгладилось, как когда каменщик вытирает мастерок о влажный раствор, разглаживает и уплотняет его. Затем улыбка, пустая, как раскисший бурдюк с вином.

— О, Козел, прекрати дразнить меня! Ты обещал, что вернешь это, — под этим скулением слышалось мурлыканье, от которого у Ки сжался желудок.

— Я так и сделаю, — снисходительно пообещала ей Козел. — Но позже, Уиллоу. Позже. — Он обнял ее одной рукой и притянул к себе, затем повернулся с улыбкой к Ки, и ей стало тошно смотреть на них. — Я вижу, ты наконец проснулась, Ки. Что ж, надеюсь, вы с Вандиеном провели ночь так же хорошо, как и мы. Хотя я не скажу, что мы много спали! — Он хихикнул и крепче обнял девушку. Тело Уиллоу прижалось к нему, как будто это был мешок со старой одеждой, не сопротивляясь и не способствуя объятиям. Ее лицо было пустым, а глаза осторожными.

Молчание затянулось. Ки не о чем было спрашивать и нечего сказать. Наконец, она просто заметила:

— Нам лучше отправиться в путь, если мы хотим быть в Текуме сегодня, — рябь отчаяния пробежала по лицу Уиллоу и исчезла, как волна, набегающая на песчаный пляж.

Никто, казалось, не был голоден, и Ки не стала утруждать себя готовкой еды в то утро. Она загрузила фургон, собрав разбросанные кружки и чайник, аккуратно уложив все это, пока Козел хихикал и лапал пассивную Уиллоу. Ки гадала, что стало с Вандиеном, но не звала его. Он знал, где она, и что фургон скоро должен уехать. Пусть у него будет время побыть одному. Ему это было так нужно.

Затем, когда она подвела больших серых лошадей к упряжке, он внезапно оказался рядом. Его кремовая рубашка промокла от пота, а в руке он держал рапиру в ножнах. Фехтование с тенями, догадалась она, уничтожение всех темных тварей, которые угрожали ему из его снов. Он повел Сигмунда к фургону, натягивая ремни и застегивая пряжки. Их взгляды на мгновение встретились над широкими спинами.

— Привет, — сказал он извиняющимся тоном.

— Ты же знаешь, что мы не сможем поехать на этот фестиваль в Текум.

— Я знаю. Я просто оттачиваю навыки. На всякий случай.

— Хм, — скептически согласилась она. Затем она обернулась на звук закрывающейся дверцы фургона. Она услышала пронзительное хихиканье Козла и поняла, что Уиллоу была внутри с ним.

— Вот дерьмо, — с чувством сказал Вандиен. Затем он последовал за ней на высокое дощатое сиденье. Она взяла поводья, когда он устроился рядом с ней.

— Скоро мы будем в Текуме, — пообещала она ему.

— Лучше поздно, чем никогда, — признал он. Затем откинулся на спинку фургона и, казалось, заснул. Ки тронула лошадей.

Какой-то мудрый прадедушка посадил саженцы вдоль главной улицы Текума. Теперь это были огромные деревья с серыми стволами, дающие тень и утешение глазам, уставшим от бесконечной прерии. Ки задавалась вопросом, помнит ли кто-нибудь имя того, кто посадил деревья, или хотя бы задумывается о человеке, который озеленил этот ничем не примечательный на вид городок.

— А вот и гостиница, — заметил Вандиен.

Ки кивнула. Вывеска висела на ржавых цепях. Две утки. Ки кликнула серых, когда они повернули головы во двор гостиницы. Не похоже, чтобы там было много народу. Упряжка мулов, запряженных в повозку, дремала на послеполуденном солнце. Старая собака распласталась на обожженной земле. Ее хвост лениво помахал при приближении фургона, но он не потрудился поднять голову.

Ки остановила упряжку. Тишина. Жужжание мух. Она посмотрела на Вандиена, и их взгляды встретились. Он выглядел несчастным. Ки медленно подняла руку и постучала в дверь кабинки.

— Уиллоу, — тихо позвала она. — Мы здесь. Две утки.

Еще мгновение царила тишина. Затем:

— О, нет! — простонала Уиллоу. — Не так скоро!

Козел пробормотал что-то непристойным тоном. Уиллоу не ответила ничего, чтобы Ки могла бы расслышать, но она пыталась не слушать. Она чувствовала движения девушки в кабинке.

— Наверное, собирает свои вещи, — пробормотал Вандиен. Ки не добавила: “и одевается, и причесывается”. Уиллоу потребовалось очень много времени, чтобы открыть боковую дверцу фургона и выбраться наружу.

Она выглядела ужасно. Одежда на ней была помята, блестящие медные волосы спутались. Она бросила к ногам свою единственную сумку с пожитками. Козел высунулся из дверцы фургона. Ки оглянулась и увидела, что Уиллоу слабо улыбается ему.

— Сейчас? — спросила она. — Ты же обещал, — добавила она, и ее улыбка стала более дрожащей.

На мгновение Козел улыбнулся ей сверху вниз. Затем его взгляд стал более уклончивым.

— Поезжай со мной в Виллену, — предложил он. — Потом я тебе расскажу.

Лицо Уиллоу исказилось.

— Я не могу! — взмолилась она.

— Тогда я не могу, — пожал плечами Козел. Его улыбка стала шире.

И лицо Уиллоу изменилось. Зелено-голубые глаза вспыхнули гневом. Оскал, исказивший ее лицо, казался почти как у рептилии. Ки ожидала, что с ее губ сорвется яд, в то время как Козел в ужасе отшатнулся.

— Я ненавижу тебя! — прошипела Уиллоу. — Я ненавижу тебя и всегда ненавидела! Твое прикосновение подобно прикосновению слизняка, потрохов, размазанных по коже! От тебя воняет, и изо рта у тебя неприятный запах. Ты самый бедный из мужчин, и твое тело…

— Прошлой ночью тебе очень понравилось, — рискнул сказать Козел, но в его насмешке не было смелости. Это прозвучало как мольба.

— Я ненавижу тебя! — взвизгнула Уиллоу и прыгнула к фургону, царапая его когтями.

Козел захлопнул дверцу. Ки подобрала поводья.

— Я ненавижу вас всех! — кричала Уиллоу вслед фургону. — Всех вас! Вы довели меня до этого, вы погубили меня!

Уиллоу медленно опустилась на свою сумку. Ее плечи сотрясались от рыданий. Ки взглянула на Вандиена. Его лицо было серым, рот сжат в тонкую линию.

— У меня такое чувство, — тихо сказал он, — как будто мы, сами того не подозревая, совершили великое зло. И я чувствую себя проклятым, как будто еще предстоит выплатить долг.

— Ты говоришь как в старой сказке. — Ки не смогла скрыть благоговения в своем голосе. Она тоже чувствовала неправильность того, от чего они уезжали. Если это проклятие давило ей на плечи и черной сетью затягивало сердце, то Ки чувствовала себя проклятой.

Дверца кабины позади них распахнулась.

— Мы что, совсем не собираемся останавливаться? — пожаловался Козел. — Я хочу немного посмотреть на Текум, прежде чем мы…

— Не здесь, — коротко ответил Ки. — Возможно, в следующей гостинице. Но не здесь.

— Но…

Вандиен откинулся назад и захлопнул дверцу. Его руки вцепились в край сиденья. Ки взглянула на его побелевшие костяшки пальцев, затем перевела взгляд на дорогу. Обсаженная деревьями улица была тихой, большинство торговых точек закрылись из-за полуденной жары.

— Не знаю, смогу ли я это вынести, — сказал Вандиен сдавленным голосом. — С этой штукой внутри. — Ки кивнула. Внезапно Козел показался скорее вещью, чем человеком.

— Что ты предлагаешь? — тихо спросила она.

Вандиен устало покачал головой.

— Мы не можем просто оставить его здесь.

— Он просто найдет дорогу обратно к Уиллоу. — Ки помолчала, затем заметила: — Как тухлое мясо. Тебе неприятно носить его с собой из-за вони, но ты боишься выбросить, чтобы не отравить какое-нибудь бедное животное.

— Его дядя в Виллене, — голос Вандиена звучал без энтузиазма. — Надеюсь, этот бедняга знает, как с ним обращаться. Я не знаю.

— Я бы хотела, чтобы нам вообще не приходилось здесь останавливаться. Но у нас закончились соль и чай, и я хочу спросить кузнеца, есть ли у него что-нибудь от клещей и блох. Эта проклятая теплая погода…

Ки позволила фразе повиснуть в воздухе, и она почувствовала, что Вандиен отправляется в мыслях вместе с ней на север, обратно в прохладные земли. Что такое занесенный снегом проезд или наледь на пряжках ремней по сравнению с бесконечной жарой, жуками, охраной и бумагами?

Они были почти за городом, когда она заметила подходящий трактир. Он стоял в стороне от дороги, и во дворе было мало животных, и ни одно из них не выглядело способным выдержать вес брурджанца. Откуда-то совсем рядом она услышала стук молота о наковальню. Сигурд и Сигмунд послушно втянули фургон во двор. Они остановились и стояли, ожидая воды.

Конюх, вышедший из конюшни, на мгновение нахмурился при виде яркого фургона, но, казалось, знал свое дело, поскольку уверенно двинулся вокруг лошадей.

— Воды и зерна для них. Выньте удила, но не распрягайте их; мы здесь надолго не задержимся, — сказала ему Ки.

Он кивнул в ответ на ее слова, затем озадаченно нахмурился.

— Разве вы не на праздник приехали? Уже не за горами. Люди уже готовятся к нему.

Она покачала головой, затем переключила свое внимание на Вандиена.

— Я угощу тебя пивом, — предложила она.

Он удивил ее, покачав головой.

— Нет. Давай просто сделаем наши дела и двинемся дальше. У меня нет желания исследовать этот город или проводить здесь какое-либо время.

Дверца кабины открылась.

— Но я хочу! — запротестовал Козел. — Я хочу осмотреться, прежде чем мы двинемся дальше. Я хочу…

— Нет, — голос Вандиена был ровным. Козел мгновение свирепо смотрел на него, затем повернулся к Ки.

— Я могу, по крайней мере, прогуляться с тобой, пока ты делаешь свои дела. Нам нужно больше меда, и я хочу…

— Я прогуляюсь с Ки, пока она делает свои дела. Ты останешься здесь и присмотришь за фургоном. Я не хочу, чтобы ты покидал его, и я не хочу, чтобы ты с кем-нибудь разговаривал. У некоторых трактирных девушек есть отцы, Козел, братья или возлюбленные. Попробуй свои трюки здесь, и тебе повезет, если ты почувствуешь только мой кулак. Мы понимаем друг друга?

Козел возмущенно уставился на него, а затем хлопнул дверью. Ки хранила молчание на протяжении всего их разговора. Теперь она обеспокоенно спросила Вандиена:

— Как ты думаешь, безопасно ли оставлять его одного?

— Ему будет намного безопаснее одному, чем если мне придется остаться здесь с ним, — мрачно пообещал ей Вандиен. Потом он ухмыльнулся ей, внезапно и обезоруживающе, но в его улыбке была какая-то грань, которой она никогда раньше не видела, и она никак не избавляла от угрозы в сторону Козла. Она взяла его за руку и повела прочь от фургона, чувствуя напряжение, охватившее его. Ки вздохнула и пожалела, что не может избавиться от образа обезумевшей Уиллоу, сердито смотрящей вслед фургону.

Сначала они купили чай и маленький глиняный горшочек с медом, запечатанный желтым воском. Ки пыталась заинтересовать его изделиями из кожи в маленьком магазине с открытой дверью, но обычно общительный Вандиен был отстранен. Он был очарователен, как всегда, и кожевница охотно показывала ему свои изделия, но в его манерах чего-то не хватало. Тепла, подумала Ки, и заботы. Обычно он мог заставить любого, с кем разговаривал, почувствовать себя самым очаровательным человеком, которого Вандиен когда-либо встречал. Сегодня он был рассеян, как будто слушал что-то другое.

— Нет, нет, я доволен тем, что у меня есть, — объяснил он, проводя рукой по потертым ножнам своей рапиры. — Они старые, но рапира легко извлекается, и она в безопасности. Что-нибудь более причудливое только привлечет внимание. — Он посмотрел на кожевницу так, словно видел ее впервые. — Такая прекрасная работа, как у тебя, для простого путешественника вроде меня? Это только заставило бы брурджанских гвардейцев думать, что у меня есть что-то большее, чем на самом деле. Но я благодарю тебя за то, что показала нам свой товар.

Кожевница отнеслась к нему с теплотой.

— Брурджанцы герцога, похоже, в наши дни так думают о каждом, кого встречают, — призналась им она. — В последнее время они так просеивают путешественников. Ходят слухи о шпионе мятежников, путешествующем к герцогине. Говорят, что он знает о войсках герцога, а также о силе и укреплениях самого Мастерхолда. Брурджанец, который первым вцепится в него когтями, будет щедро вознагражден семью черными кобылами и белым жеребцом из собственных конюшен герцога.

— Тем больше причин для нас оставаться незаметными, — вставила Ки. Вандиен вернулся на улицу и наблюдал за движением. На его лице было затравленное выражение. Он был прав, решила Ки. Нужно быстро закончить все дела и уходить.

Она поблагодарила девушку, и они направились к кузнецу, где у него нашлись травы, которые, если натереть ими потные шкуры лошадей, избавят их от самых страшных блох и клещей. У него также была паста от глистов, которая, как он заверил, была необходима в этой части света в качестве ежемесячного тонизирующего средства. Вандиен скучающе стоял, слушая кузнеца, и даже не присоединился к торгу о снижении цены, которую она считала справедливой. Ее руки были заняты, когда они выходили из сарая кузницы, и Вандиен нес чай и мед, так что она не могла взять его за руку, как ей хотелось.

— Уверен, что не хочешь на скорую руку пива? — снова предложила она, когда они подошли к фургону.

— Ну… нет. Нет, давай отправимся в Виллену. Козел! Открой дверцу кабины, у меня руки заняты. Козел!

Никакого ответа. Фургон не шелохнулся. Лошади переминались в упряжи, пока Вандиен ждал. Затем он повернулся, сунул свои покупки в руки Ки и рывком открыл дверь сам.

— Козел! — взревел он, когда дверь открылась. Ответа не последовало, и взгляд, который он бросил на Ки, был непроницаем. — Он ушел, — сказал он ей и спрыгнул с подножки фургона. Она с трудом поднялась по ступенькам, чтобы свалить покупки на кровать. Выйдя из фургона, она увидела Вандиена, выходящего из гостиницы.

— Не там, — коротко сказал он. Они молча смотрели друг на друга.

— Хочешь, я проверю другие лавки поблизости? — предложила Ки, но Вандиен покачал головой, и выражение его лица внезапно стало свирепым.

— Ты знаешь, куда он ушел, не хуже меня. Чертов Козел, ничего не может оставить в покое. Это и так было достаточно плохо, а теперь возвращаться к этому, снова видеть ее лицо.

Он двигался, продолжая говорить, вкладывая удила в рты лошадей, отставляя в сторону ведра с водой, оставленные для них конюхом.

— Тогда позволь мне просто заплатить трактирщику, — предложила Ки.

Он держал поводья, когда она вышла, и на этот раз она ничего не сказала о том, как он правит лошадьми. Серые почувствовали, как он натянул поводья, потому что они ловко сошли с дистанции, и Сигурд, в кои-то веки, не стал пробовать с ним никаких трюков. Они возвращались, тени огромных деревьев мелькали на спинах серых и меняли их на серебристые, белые и почти черные по мере того, как менялся свет.

Он повернул фургон на пыльный двор гостиницы “Две утки” и, остановив упряжку, затормозил и спрыгнул с сиденья. Ки последовала за ним, надеясь, что они найдут Козла, надеясь, что они не найдут его с Уиллоу, отчаянно надеясь, что ничего не случится, но чувствуя, так же инстинктивно, как и Вандиен весь день, что что-то уже произошло, что все, что осталось, — это попытаться спасти то, что осталось.

Тишина во дворе гостиницы была обманчивой. Ки и Вандиен шагнули в сон, стоя неподвижно, как в пьесе, ожидающей зрителей. Гости постоялого двора стояли в кругу с белыми лицами вокруг группы из трех человек. Уиллоу сидела за покрытым пятнами деревянным столом, обхватив лицо руками, ее блестящие волосы отливали медью на фоне матовой поверхности стола, в то время как Козел с застывшей маской страха отчаянно дергал ее за рукав, умоляя:

— Уиллоу, заставь его остановиться! Скажи ему, что ты этого хотела!

Человеком с обнаженным клинком, должно быть, был Келлич. Ки узнала бы его где угодно. Вот кого любила Уиллоу, и это было справедливо. Этот мужчина в просторной рубашке из алого шелка и черных брюках, аккуратно заправленных в блестящие черные ботинки. Этот человек, стройный, как его клинок, и такой же гибкий, с лицом, которому мог бы позавидовать идол, идеально подходящим к глазам, которые были темнее лазури августовского неба. Но Уиллоу не могла бы понравиться боль и гнев в этих глазах, унижение, от которого его загорелая кожа болезненно побледнела.

— Иди навстречу своей смерти, щенок! — пригласил Келлич Козла.

— Нет! — взвыл Козел и снова шагнул под прикрытие тела Уиллоу, когда Келлич обошел стол. — Уиллоу! Заставь его прекратить это! Ты хотела быть со мной, ты знаешь, что хотела! Я чувствовал это, ты хотела меня. Скажи ему! Скажи ему, чтобы он отпустил нас!

Уиллоу внезапно подняла голову. В ее лице не осталось ничего от юности. Безнадежность и ненависть смешались, придав ее зелено-голубым глазам почти нечеловеческий вид. Она смерила Козла убийственным взглядом.

— Я хотела то, что ты у меня украл! — ее голос был низким, хриплым, но отчетливо слышымым. — Поэтому я представила в своем воображении то, что ты хотел увидеть. Неужели ты думал, что я не знаю, как это сделать, ты, кто так много знает обо мне? Когда ты украл у меня всю мою жизнь, превратил мои воспоминания в посмешище, разве ты не задумывался о том, что я могу ненавидеть тебя за это, но знаю, как скрыть эту ненависть?

Глаза Козла вылезали из орбит, такие желтые от ужаса и ярости, каких Ки никогда не видела.

— Сука! — его визг оборвался на этом слове. — Сука, медноволосая сука! Ты заставила меня думать, что я тебе нравлюсь, ты заставила меня думать, что я тебе небезразличен!

Уиллоу медленно покачала головой, ее рыжая грива разметалась по плечам. Ее лицо было жестче и холоднее льда.

— Я ненавидела тебя. Твои прикосновения ко мне были подобны крысам, бегающим по моему телу. Я ненавидела это. Я ненавидела это! — последние слова Уиллоу выкрикнула, и Козел съежился. Тогда она в отчаянии посмотрела в лицо Келлича, но его взгляд не изменился. Он не был человеком, который легко прощает. Ее первая ошибка оказалась последней.

Уиллоу видела это так же верно, как и Ки. Она поднялась с непомерной тяжестью, оттолкнув цепляющиеся руки Козла. Она отошла от него в круг наблюдателей.

— Убей его, — сказала она Келличу, проходя мимо. — Это ничего не спасет для нас, но может спасти следующего человека, которого он встретит. Не жалей его.

— Я не потерплю крови на моем полу! — внезапно вмешался трактирщик. С его румяного лица уже стекал пот. — Я позову охрану, я позову! Дуэли запрещены, и я не потерплю, чтобы стражники герцога говорили, что я разрешил это здесь! Предупреждаю тебя, Келлич! Как бы ты мне ни нравился, я позову стражу.

Глаза Келлича не отрывались от Козла.

— Зови, — сказал он мужчине. — Здесь будет не дуэль, Джефф. Это казнь; нет, истребление. Но не ради себя, не ради моей гордости или чести. — Он внезапно повернулся к Козлу. — Верни это ей, — тихо сказал он. — И, возможно, я оставлю тебя в живых.

Долгое мгновение Козел пристально смотрел на него. Затем его лицо исказилось, и слезы наполнили глаза джоре.

— Нет. Я чувствую ложь! Ты убьешь меня, что бы я ни сделал, — его нижняя губа внезапно выпятилась и задрожала. — Никому из вас… никогда… я вообще не нравился! — последнее слово прозвучало как плач преданного ребенка. Затем он вскинул голову, внезапно став вызывающим. — Когда сюда прибудет охрана, я все расскажу. Я скажу им все, Келлич. Твою голову будут нести на шесте во главе герцогской процессии на этом празднике.

Мальчик рассудил неправильно. Его угроза не испугала ни Келлича, ни толпу. Ки почувствовала, как в комнате стало холоднее, почувствовала, что все люди в гостинице внезапно смирились с тем, что Келлич должен убить Козла. Никакой пощады для него. И если Келлич не убьет его, это сделает толпа. Козел задел их за живое.

— О, черт! — выдохнул Вандиен рядом с Ки. — Черт, черт, черт, почему я не могу просто позволить этому случиться! — затем, прежде чем она успела отреагировать на его слова, он шагнул вперед, его рука легла на рукоять рапиры, выкрикивая: — Стой, Келлич! Стой!

Ки замерла, когда мужчина переключил свое внимание на Вандиена.

— Для незнакомца ты свободно обращаешься с моим именем, — заметил он. Его голубые глаза метнулись к руке Вандиена, лежащей на рукояти рапиры, и быстро сравнили этого человека с самим собой.

— Мне кажется, что я знаю тебя, судя по всему, что Уиллоу говорила о тебе, — начал Вандиен, но Келлич перебил его натянутым смехом.

— Моя милая Уиллоу, кажется, нашла много времени, чтобы поговорить обо мне с другими мужчинами!

— Ты к ней несправедлив, — Вандиен старался говорить ровным голосом. — Девушка любит тебя. Больше никого. То, что произошло между ней и Козлом, я не могу объяснить. Но, возможно, она смогла бы, если бы ты дал ей шанс. И выслушать ее было бы лучше для твоей чести, чем убить безоружного мальчика. Каким бы отвратительным мы его ни считали, Келлич, он мальчишка. Из этого убийства ничего хорошего не выйдет. Позволь мне забрать его отсюда, из этого города и навсегда из вашей жизни. Не позволяй ему испортить то, что у вас с Уиллоу.

В голубых глазах Келлича заплясала неуверенность. Его взгляд скользнул мимо Вандиена, нашел Уиллоу. Ки увидела, как на лице Уиллоу вспыхнула искра жизни и надежды.

— Это правда, Келлич! — отчаянно закричала она. — Все это правда. Я люблю только тебя, и если бы ты выслушал, я могла бы объяснить тебе, что произошло. — Ее голос внезапно окреп. — Он неправ только в одном. Ты должен убить Козла. Не ради меня или того, что он с нами сделал. Но ради… ради высшего блага, которым мы оба дорожим. — Ее голос дрогнул, как будто она испугалась, что сболтнула лишнее. Лицо Келлича изменилось. Ки не могла сказать, прислушается ли он к ее предыдущей мольбе, выслушает ли ее. Но она знала, что он выполнит другую просьбу Уиллоу. Он убьет Козла. Если Вандиен не остановит его.

Все это знали. Козел прижался к стене позади стола, скуля. Круг людей сдвинулся, сузился.

— Я сейчас же пошлю за стражей, Келлич! — пригрозил хозяин, но Келлич не услышал. Словно ведьмин водяной посох, ищущий влаги, его клинок поднялся, дрогнул и обвиняюще указал на Козла.

— Ты будешь убит, как крысу в углу? — спросил он Козла. — Выйди, по крайней мере, навстречу своей смерти.

— Убей его, Вандиен! Убей его! — завизжал Козел, уже пронзенный ужасом.

Металл прошелестел по коже, когда рапира Вандиена выскользнула из потертых ножен. Ки увидела, как он изменился, это обнажение оружия что-то делало с его телом. Он стал быстрее и гибче, вдохновленный змеями, кошками и всеми существами, которые живут за счет быстроты ума и изворотливости. Ее кровь забурлила быстрее. Это был другой Вандиен, которого она видела всего один или два раза прежде. Это был не тот мужчина, который обнажил свой клинок и провел ее через упражнения по фехтованию, который бесконечно и терпеливо поправлял ее, пока она не превратилась в рапиру, пригодную для того, чтобы он мог отрабатывать свои навыки. Нет. Это был кто-то другой. “Во имя всего зеленого и растущего”, — взмолилась Ки, но голос не сорвался с ее губ. Она могла только наблюдать, держаться подальше от него и прикрывать его спину. У нее пересохло во рту.

Рапира Вандиена взметнулась, но не для того, чтобы пронзить, а для того, чтобы быстро дважды хлопнуть Келлича по плечу.

— Повернись, парень, — мягко сказал ему Вандиен. — Лицом ко мне.

И Келлич повернулся, его клинок взметнулся навстречу клинку Вандиена в кричащем стальном поцелуе, который сковал их обоих.

— Давай не будем этого делать, — мягким голосом предложил Вандиен. — Мы не ссоримся, ты и я. Позволь мне взять мальчика и уйти. Я обещаю, что увезу его далеко отсюда. Я люблю его не больше, чем ты, но его кровь опозорила бы твой клинок.

На лице Келлича не было ни тени компромисса.

— Просто уходи, — предложил Келлич. — Позволь мне сделать это побыстрее.

Вандиен медленно покачал головой. Ки задалась вопросом, мог ли кто-нибудь еще видеть силу, которую двое мужчин противопоставили друг другу, когда их рапиры выдержали это соприкосновение, видел ли кто-то соизмерение мастерства, которое происходило. Она могла. И она внезапно увидела, что Келлич хорош, и более чем хорош. И он был молод, с огнем, который так сильно горит в юных до того, как приходит опыт.

Внезапно она посмотрела на Вандиена другими глазами. Когда они впервые встретились, те же огни, что полыхали сейчас в Келличе, были горячими и в Вандиене. Он изменился, внезапно осознала Ки. Его тело не было стройным телом юноши, но имело более тяжелую мужскую комплекцию, стремительность сменилась обдуманным движением, вызванным опытом. Она много раз видела, как он обнажал клинок, чаще всего ради удовольствия от состязания, но иногда в гневе или опасности. Когда холод пробежал по ее животу, она поняла, что это был первый раз, когда она всерьез задумалась, победит ли он.

— Я не могу просто уйти, — сказал Вандиен. Кончик его рапиры метнулся прочь от клинка Келлича и прижался к его клинку с другой стороны почти прежде, чем Келлич смог ответить. Почти.

— Вандиен? Так тебя зовут? — спросил он. Сухожилия на тыльной стороне его ладони вздулись.

Вандиен молча кивнул.

— Хорошо знать имя человека до того, как твой клинок обагрится его кровью, — это началось в тот же миг, слишком быстро, чтобы Ки успела уследить за взглядом. Свист и шепот металла о металл, быстрые удары и вызовы, обманные финты, позволяющие оценить соперника, смелые атаки и молниеносные ответные удары. Ботинки заскрипели по деревянному полу, и рубашка Вандиена начала прилипать к спине. Ки пыталась, но не могла видеть сражения. Ее взгляд был прикован к глупым вещам, к свободной нитке, свисавшей с рукава Келлича, к темному кольцу, которое Вандиен носил на руке, высоко поднятой за спиной. Клинок Келлича метнулся вперед, был пойман и отброшен в сторону клинком Вандиена, и на мгновение мужчины отскочили друг от друга. Она услышала, как Вандиен судорожно вздохнул, подумала о его ребрах и почувствовала, как лед пробежал по ее позвоночнику.

— Ты хорош, — выдохнул Вандиен.

— И ты, — неохотно признал Келлич.

— Этого не должно быть, — напомнил ему Вандиен.

Келлич тряхнул мокрыми от пота волосами, и его рапира снова взметнулась вверх.

— Значит, так тому и быть, — сказал Вандиен, и от его голоса Ки похолодела. Не потому, что он был холодным или устал, а потому, что он был горяч от возбуждения, полон жажды боя. Она увидела, как мужчина приблизился, и поняла, что то, что произошло раньше, было всего лишь подготовкой. Он оценил Келлича и нашел его хорошим. Восхищение мальчиком засияло в глазах Вандиена, и порывистость, которую, как она думала, он перерос, внезапно вспыхнула в нем. Он бросил вызов Келличу, и она увидела, как глаза юноши расширились от шока, когда его внезапно заставили защищаться. Но затем его голубые глаза внезапно вспыхнули, как будто они увидели радость от фехтования, которая сейчас двигала Вандиеном, и воспламенились ею. Они двигались как танцоры, как парная упряжка лошадей, идущих шагом, подстраиваясь и покачиваясь в такт движениям друг друга.

Наступает момент, подумала Ки, или, возможно, это всего лишь мгновение. Время, когда молодость и опыт могут встретиться и уничтожить друг друга. Когда Келлич делал выпад, или ловко уклонялся в сторону, или порывисто бросался вперед, ее сердце сжималось от ужаса за Вандиена. Но движения мальчика были встречены уверенной рукой мужчины, с четкими движениями клинка, который не тратил впустую энергию, не смещался ни на йоту больше, чем было необходимо для отражения атак Келлича. Вандиен был центром, вокруг которого вращался юноша, столпом танца майского дерева, вокруг которого вращалась рапира мальчика.

В зале царила тишина, все были поглощены состязанием. Изредка кто-нибудь из мужчин кряхтел от усилий или подергивал мышцами, что выдавало, насколько внимательно он следил за ходом состязания. Уиллоу была застывшей статуей, ее глаза были так широко раскрыты, что казались невидящими. Козел не сдвинулся с места, где он был прикован к стене; только его нижняя губа дрожала, когда он наблюдал за схваткой, которая должна была решить его судьбу. Ки почувствовала, как по ее спине струится пот, и она молилась, чтобы это поскорее закончилось, но не хотела, чтобы это заканчивалось, опасаясь, что это закончится смертью одного из них. Раздался вздох, когда без предупреждения рапира Вандиена скользнула вперед и нанесла алый мазок на острие плеча Келлича. “Первая кровь!” — выкрикнул кто-то, но в тот момент, когда это было произнесено, кончик клинка Келлича прошел мимо гарды рапиры Вандиена, оставив неглубокий порез на тыльной стороне его предплечья. Оба продолжали фехтовать, как будто боли не существовало. Ки наблюдала, как кровь стекает, а затем капает с руки Вандиена, обрисовывая алым мышцы, которые выделялись на его предплечье. У нее закружилась голова, как будто из нее вытекла ее собственная кровь.

Ропот толпы привлек внимание Ки к лицу Вандиена. Он улыбался — нет, скалился, безумный, как демон. Что еще более невероятно, улыбка соответствовала улыбке на лице Келлича. Она могла бы поклясться, что оба мужчины полностью забыли о своей ссоре и фехтовали из чистой радости от возможности сравнить свои навыки с равным. Грудь обоих вздымалась, как кузнечные мехи, и более темная полоса испортила малиновый рукав Келлича. Она видела, как Вандиен вводит в игру приемы, которые она видела, как он отрабатывал против своей тени в ярком свете полной луны. Теперь он демонстровал каждый трюк, которому когда-либо учился или пробовал, танцуя и бросаясь вперед столь же непредсказуемо, как кот играющий с мышью; и Келлич противостоял ему, отбивая его атаки, но только на время, а потом сам наносил ответный удар и уворачивался. Теперь они оба запыхались, издавая звуки, почти похожие на смех, голубые и черные глаза сияли во взаимном признании мастерства. Облегчение захлестнуло сердце Ки. Внезапно она поняла, так же ясно, как и все остальное, что здесь никто не умрет и даже не будет тяжело ранен. Еще мгновение, и они поднимут клинки и поклонятся друг другу, выпьют по рюмочке-другой, и Вандиен найдет способ помирить Келлича и Уиллоу.

Вандиен снова атаковал его, в заключительной серии выпадов, которые Келлич отклонял в последний момент. В их прерывистом дыхании теперь явно слышался смех, и вся толпа улыбалась. Кроме одного. Ки вдруг увидела его лицо за спиной Келлича, искаженное гневом, ненавистью и страхом. Она громко вскрикнула, но было слишком поздно, потому что Козел уже вмешался, уже толкнул Келлича сзади, и этого было достаточно. Его рапира ушла в сторону; шаг, который он сделал, чтобы попытаться восстановить равновесие, привел его в дикий рывок вперед. Его глаза расширились от изумления, а рот беззвучно открылся.

Именно Вандиен громко вскрикнул, когда его беспрепятственный выпад глубоко вонзил рапиру в грудь Келлича.

Когда Келлич падал, гибкое лезвие рапиры Вандиена вырвалось из его груди, разбрасывая яркие красные капли. Они покрывали веснушками лица зевак, которые вскрикивали от ужаса и отшатывались, как будто их обрызгали ядом. Но над их голосами раздавался высокий победный вопль Козла.

— Он мертв! Он мертв! Он мертв!

Рапира Вандиена со звоном упала на пол. Он упал на колени рядом с юношей. Не веря, его пальцы потянулись и коснулись расползающегося пятна там, где жизнь Келлича вытекала все слабее и слабее. Он надавил, чтобы сдержать поток, который лился мимо его пальцев.

— Келлич? — спросил он. Но глаза юноши были открыты, большие и синие, как пустое небо. Его рот все еще был приоткрыт, как будто он никогда не оправится от неожиданности своей смерти. — О, Келлич, — прошептал Вандиен. Он коснулся щеки юноши, руки, которая все еще сжимала оружие. — Прости. — На этих словах его голос дрогнул, и голова упала на грудь. Плечи поникли, а рука поднялась, чтобы прикрыть рот. Ки услышал прерывистое дыхание, которое он втягивал сквозь окровавленные пальцы.

Снаружи гостиницы раздался крик. “Стража приближается! Стража идет!”

В гостинице мгновенно начался хаос. Никто не хотел быть на месте дуэли, не говоря уже о той, которая закончилась смертью. Обезумевшие посетители протискивались мимо Ки, заставляя ее пошатываться, пока она пробивалась к Вандиену. “Только не в моей гостинице, о нет, только не в моей гостинице!” — причитал трактирщик.

И сквозь проклятия и крики, когда люди пробивались к дверям и окнам, Ки услышала голос Уиллоу.

— … У меня ничего не осталось! Ничего! Из-за тебя! Пусть ты никогда не познаешь ни минуты покоя во все свои грядущие дни! Я проклинаю тебя и всех, кто заботится о тебе, и всех детей, которых ты отцовствуешь! Пусть ты познаешь такую потерю, как моя! Желаю тебе никогда не забывать о том, что ты сделал. Никогда!

Вандиен все еще стоял на коленях рядом с телом, подняв лицо к Уиллоу, как будто она благословляла его. Кровь от ее ногтей потекла по его лицу, и, когда Ки приблизилась, она ударила его снова. Он не пошевелился. Ки не была уверена, знал ли он вообще, что она здесь. Она оттолкнула Уиллоу в сторону, и девушка распростерлась возле тела Келлича, цепляясь за него и беззвучно рыдая. Ки схватила Вандиена за руку.

— Мы должны выбираться отсюда. Стража приближается. — он не ответил. Она потрясла его за плечо, затем попыталась поднять на ноги. — Пожалуйста, Вандиен. Вставай. Мы должны выбираться отсюда.

Он непонимающе посмотрел на нее.

— Я не хотел его убивать, — тихо сказал он. Слезы внезапно наполнили его темные глаза. — Словно я убил себя…

Она схватила с пола его рапиру, подхватила его под мышку и подняла на ноги. Он пошатывался, как пьяный.

— Все будет хорошо, — говорила она ему, направляя к задней двери. — Все будет хорошо. — Они подошли к фургону, и она усадила его на сиденье. Она сняла с шеи платок и вытерла кровь с его лица, затем поспешно обернула им его все еще мокрое предплечье. Он сидел неподвижный и немой под ее прикосновениями. Она открыла дверцу кабинки, бросила внутрь его рапиру и захлопнула ее. Сняв с тормоза, она вывела упряжку на осторожный шаг и удержала в таком темпе, несмотря на бешено колотящееся сердце. Не должно показаться, что мы торопимся, сказала она себе. Со двора гостиницы она слышала крики брурджанских стражников и вопли тех, кого они допрашивали. Она провела упряжку по узкому переулку между конюшнями и навозными кучами и вывела на другую улицу. “Уиллоу знает, кто мы и куда идем, — напомнила она себе. — У нее нет причин скрывать это. За исключением того, что у нее нет проездных документов; возможно, она скрывается…” Но Ки знала, что на это рассчитывать не стоит. На следующем повороте она наугад свернула.

Вандиен выглядел плохо. Он раскачивался вместе с фургоном, и лицо у него было мертвое. Она распахнула дверцу кабинкии, сняла с крючка бурдюк с вином и протянула ему. В нем было дешевое вино, годное только для того, чтобы смыть дорожную пыль с пересохшего горла.

— Выпей немного, — сказала она ему, и он бездумно подчинился. Она оставила его держать бурдюк и глупо раскачиваться при каждом толчке фургона; если он будет выглядеть пьяным, возможно, охранник не остановит их для допроса. А пока ей нужно было найти укрытие для них и фургона и дать время улечься суматохе в гостинице.

Несколько часов она провела в захудалой лавчонке колесника на дальнем конце города, торгуясь за смазку для осей, крепежные штифты и другие тривиальных принадлежности. Мужчина не возражал против того, чтобы заработать денег, и ее фургон был почти незаметен на его дворе, полном гниющих остовов других фургонов и оснастки. Вандиен остался сидеть, потягивая прокисшее вино и уставившись на свои руки. Ки оставила его в покое. Она не могла придумать, что бы она могла для него сделать. Ему нужно было обдумать то, что произошло. Было трудно оставить его в покое, но он должен был сам разобраться в смерти Келлича. Она пыталась занять себя и и колесника мелкой болтовней.

Ранний вечер принес мягкую, всепрощающую темноту и малоиспользуемую северную дорогу, которая выведет их из города. По крайней мере, так заверил ее лавочник; она надеялась, что он прав. Это не было редкостью, когда люди мало знали о дорогах, ведущих прочь от городов, в которых они родились и выросли.

Лошади время от времени фыркали, жалуясь на темную дорогу и раздражающие колеи, которые крошились под их тяжелыми копытами, но Ки заставляла их двигаться в том же темпе. Город остался позади, а затем и возделанные поля. Они наконец въехали на бесконечную зыбь прерии. Вандиен все еще молчал. Она придвинулась к нему на сиденье. Обхватив его одной рукой за талию, она крепко прижала его к себе. Он внезапно вздохнул и обнял ее за плечи. Она не возражала против его веса. Повернув голову, она поцеловала его в заросшую щетиной щеку. Она ждала.

— Ки, — сказал он и остановился. Долгое время он ничего не говорил. Она провела рукой по его спине, потерла напряженные мышцы на затылке. Он не расслаблялся.

— Он был одним из лучших фехтовальщиков, с которыми я когда-либо сталкивался. — Она кивнула в темноту.

— Я думаю, мы могли бы стать друзьями.

Она снова кивнула.

— О, боги! — внезапно воскликнул он. — Я убил этого мальчика!

— Ты не хотел, — прошептала она. Она отпустила поводья, чтобы удержать его, и упряжка, предоставленная самой себе, немедленно остановилась. Вокруг них была только пустая ночь, стрекотание насекомых и запах земли, на которую оседала роса. Ки обняла его, желая, чтобы он заплакал или выругался, что угодно, только не сгорбился и не держал свою боль внутри. Она провела руками вверх и вниз по его спине, затем внезапно обняла его и яростно поцеловала в щеку, пытаясь заставить его чувствовать себя менее одиноким.

Он перехватил ее запястья и мягко отстранил от себя.

— Лошадей нужно распрячь.

— Да. А я разведу костер. Ты почувствуешь себя лучше, когда выпьешь чашку чая и что-нибудь поешь. — ее собственные слова звучали бессмысленно, но это было все, что она смогла выдавить. Она позволила ему распрячь упряжку, пока сама собирала солому, сучья и ветки, чтобы развести костер. Маленький огонек в темноте ободрял; он придавал ей смелости. Она наполнила чайник из бочки и поставила его над огнем, затем взобралась на подножку фургона, чтобы взять новый пакетик чая.

В фургоне было темно, и она нащупала кровать, куда ранее бросила пакет с чаем. Что-то теплое шевельнулось у нее под руками.

— Ки? Мы наконец остановились?

Она, спотыкаясь, скатилась по ступенькам, убегая, как будто столкнулась с кошмаром. Козел последовал за ней, протирая глаза и моргая после долгого сна. Она не могла издать ни звука, могла только смотреть на него. Она не помнила, чтобы думала о нем с тех пор, как они покинули Текум, но теперь она знала, что часть ее сознательно решила оставить мальчика. Та же самая часть пришла в ужас и ярость, когда увидела, как он выходит из фургона. Он подошел к огню, протягивая к нему руки.

— БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ!

Боль в голосе Вандиена была сильнее, чем гнев, который заморозил ее на то мгновение, которое потребовалось ему, чтобы добраться до мальчика. Козел упал, и руки Вандиена сжали его горло прежде, чем она успела дотянуться до них. Глупые подробности отпечатались в ее сознании, когда она бросилась в драку: порез на предплечье Вандиена открылся и темнел в свете костра; Козел не сменил рубашку, и под мышками у него были большие кольца пота; что мальчик был похож на умирающего грызуна, когда его оттянутые губы обнажили длинные желтые зубы. Затем она оказалась в эпицентре событий, прижавшись плечом к груди Вандиена и поднявшись, уперлась коленями в грудь Козла, стаскивая с него мужчину, а затем вскочила, чтобы обнять Вандиена, когда Козел с воем помчался в укрытие фургона. Вандиен с проклятием отшвырнул ее и бросился за мальчиком, но тот уже захлопнул дверь. Она услышала глухой удар, а затем звон перевернутых кастрюль, когда он наваливал на нее все подряд. Вандиен повернулся к другой двери, но она добралась до сиденья раньше него. Она сидела спиной к другой двери кабинки и смотрела на него сверху вниз.

— Не надо! — предупредила она его, когда он начал подниматься.

— Уйди с дороги. — Он говорил так, словно она была незнакомкой, которой он был бы не прочь пустить кровь. Это потрясло ее.

— Послушай меня, — ее голос дрожал. — Подожди минутку. — Он этого не сделал. Он забирался на сиденье. Она положила руки ему на плечи, удерживая его. Она задавалась вопросом, отбросит ли он ее в сторону, знала, что его гнев делает его намного сильнее ее, задавалась вопросом, что бы она сделала, если бы он это сделал. Он этого не сделал, но всего ее веса было недостаточно, чтобы удержать его на земле. Он был на сиденье фургона. Она прижалась к двери.

— Вандиен. Послушай. Если ты прикоснешься к нему прямо сейчас, ты убьешь его. Избиением дело не ограничится. Ты убьешь его!

— Это верно, — по его голосу было видно, что ему это понравится.

— Я не могу тебе позволить, — ее голос дрожал еще сильнее, но в ее словах звучала правда. Вандиен поднял глаза, чтобы встретиться с ней взглядом. Она подводила черту. Никаких компромиссов. Ему пришлось бы причинить ей боль, чтобы увести от той двери. Она наблюдала, как он думает об этом, и ей было больно оттого, что ему приходилось думать об этом, но она знала его достаточно хорошо, чтобы понять это. — Пожалуйста, — сказала она, понимая, что умоляет его, и это было еще одной вещью, которой между ними никогда не было. Это пробилось сквозь его гнев.

Долгое время все было тихо. Когда он наконец заговорил, его голос был хриплым от тяжелых эмоций.

— Избавься от него.

Ровность ее тона удивила ее.

— Я так и сделаю. В Виллене.

— Сейчас же. Я не могу быть рядом с ним, Ки. Я не могу терпеть его рядом со мной. Избавься от него сейчас же, или я убью его.

— Я не могу.

Он уставился на нее, и она почувствовала, как трудно ему сдерживаться. Она быстро выдавила из себя слова, пытаясь заставить его понять.

— Если я брошу его здесь, ему останется только одно место. Текум. И он уже причинил Уиллоу достаточно боли. Я чувствую ответственность за часть этой боли. Я не буду нести ответственности за то, что впущу его обратно в ее жизнь.

Она увидела, что эти слова проникли сквозь его гнев, увидела едва заметный намек на кивок, уступку.

— Я должна отвезти его в Виллену, — быстро сказала она и увидела, что гнев Вандиена снова начал закипать. — Потому что, — настаивала она, — он не из тех, кого оставляют на произвол судьбы. Кто-то должен позаботиться о нем. Его ждет дядя. Вот куда он направляется. Я не могу натравить его на ничего не подозревающих людей в Риверкроссе или просто выбросить на дорогу, чтобы он привязывался к путешественникам. Ты ведь понимаешь это, не так ли? Вандиен?

Он отстранился от нее. Он стоял подальше от фургона, и в отблесках крошечного костра его лицо освещалось лишь несколькими линиями. Он казался далеким, а когда заговорил, его голос звучал еще более отстраненно.

— Держи его подальше от меня, — пауза. — Я не хочу его видеть, я не хочу его слышать. Я не хочу чувствовать его запах. Или я убью его, Ки. Я убью его.

— Это была не моя вина! — донесся дикий вопль Козла из фургона. Ки увидела, как расширились глаза Вандиен, и она сердито стукнула кулаком по дверце кабины.

— Заткнись! — приказала она ему. Мальчик снова замолчал. — Я буду держать его подальше от тебя, Вандиен. Но я должна отвезти его в Виллену и передать дяде. Ты это понимаешь, не так ли?

— Все, что я понимаю, это то, что он заставил меня убить человека, который стоит десяти таких, как он. Сотни таких, как он. Заставил меня убить его несправедливо, сделать его смерть слишком быстрой… — Он резко отвернулся, яростно тряся головой. Он быстро пошел, почти побежал, и она потеряла его силуэт в темноте.

Она обхватила себя руками, сдерживая дрожь. Волна головокружения захлестнула ее, и она внезапно почувствовала, как сильно бьется ее сердце. Но все кончено, сказала она себе. Пока. Она глубоко вздохнула.

— Открой дверь, Козел, — услышала она свой голос. — Он ушел. Открой дверь и послушай, что я тебе скажу, если хочешь добраться до Виллены живым.

Он шел в темноте, чувствуя, как фургон уменьшается позади него, теряя слабый свет крошечного костерка. Он шел по темной прерии, чувствуя, как редкие сухие травинки шелестят о его сапоги, как шелест вынимаемой из ножен стали…

— Если бы я не выпендривался, — сказал он пустой ночи. — Если бы я не давил на парня, показывая ему, какой я хороший. Если бы я не наносил смертельных ударов и не доверял его мастерству парировать их… — Его голос затих. Но мальчик тоже давил на него; если бы он хотя бы на мгновение ослабил собственную защиту, сталь Келлича попала бы ему в грудь, в глаз, вспоров плоть. Он примерил оправдание. Оно не подошло. Вместо этого он поймал себя на том, что думает о том, насколько предпочтительнее было бы это. Быстрая смерть в честном бою — да, но что, если бы, как и Келлича, его толкнули сзади? Это бы все изменило; оно уже изменило, он видел, как это изменило все за ту долю секунды до того, как упал Келлич. Келлич считал, что он в сговоре с Козлом. Умирая, Келлич забрал с собой частичку чести Вандиена. Она исчезла, и ее никогда не вернуть.

Он провел пальцем по тыльной стороне предплечья, прослеживая линию от пореза Келлича. Он рассеянно потрогал его, ища боль. Никакой боли не было, по крайней мере, не той острой, которую он ожидал. Рана уже закрылась, образовав толстый неровный шов на его руке. Боль, которую это причиняло, была всего лишь глубокой ноющей, как будто кость его руки была заморожена. Но, возможно, даже это было всего лишь отражением глубокой холодной боли внутри него.

Вандиен вздохнул, но тяжесть не спала с его груди. Он остановился, заставляя себя принять решение. Собирался ли он вернуться к фургону Ки и мальчику, которого он приютил? Что, если вместо этого он продолжит идти? Он мог бы, он знал это. Раньше ему приходилось сталкиваться с миром в одиночку, и не с таким. Во многих отношениях это было бы проще сделать. Если бы он сейчас развернулся и пошел обратно, это было бы своего рода обязательством. Не только доставить мальчика живым в Виллену, но и жить с тем, что он потерял. Жить с тем, что натворила его рапира.

Он вспомнил, как его отец смазывал клинок маслом при свете огня, никогда не доверяя это дело слуге, а всегда делая это сам, сидя в тишине позднего вечера на теплых кирпичах большого очага, полируя клинок, затем поднимая его и наблюдая, как свет бегает вверх и вниз по его длине. Иногда он доверял его рукам Вандиена, опускался на колени рядом с сыном, вкладывал клинок в руку маленького мальчика и советовал ему, как держаться, пока плечо и запястье мальчика не начинали болеть, несмотря на поддерживающие руки отца. “Этот клинок, — не раз говорил он своему сыну, — никогда не проливал крови за неправедное дело. В этом его честь, и твоя честь тоже “. И он указывал сыну на древние, стилизованные когти на рукояти, почти стертые до неузнаваемости, и на расправленные крылья и перья ястреба, которые составляли его гарду… Вандиен поймал себя на том, что проводит пальцами по задней части шеи, касаясь распростертых крыльев родимого пятна. Он отдернул руку.

— Да. И он сказал мне, что пока этот клинок остается в семье, наша честь и род никогда не подведут. Ошибаешься по обоим пунктам, папа. — Ни наследников, ни чести. И легендарной удачи, которая должна была сопровождать его родимое пятно, оказалось на удивление мало. Или, возможно, все было так, как сказала Ки, только удача, и никто не оговаривал, к счастью она или к беде. Он снова вздохнул, но не смог выдохнуть тяжесть, наполнившую его легкие с тех пор, как он склонился над телом Келлича и выслушал, как Уиллоу проклинает его. Что ж.

Он постоял еще мгновение, вслушиваясь в ночь. Он никогда не чувствовал себя таким одиноким. После убийства Келлича было разорвано и что-то еще. Связь с его прошлым. Рапира. Такая незначительная вещь, клинок, оружие, инструмент. Он никогда раньше не думал, насколько прочно она связывала его. Теперь он знал, что носил ее с собой, чтобы напомнить себе, что, куда бы его ни привели странствия с Ки, он все еще был сыном своего отца. Другой мог сидеть во главе его стола, его двоюродный брат мог носить ожерелье его владений и следить за границами его земель. Но пока он носил меч своего отца, он знал, что у него все еще есть имена отца и матери и их честь.

Так он думал.

Он медленно повернулся и направился обратно к фургону Ки.

К вечеру Ки уже не была уверена, сходит ли с ума она или все остальные. Козел остался в фургоне. Она убедила его, что позволить Вандиену увидеть его — значит совершить самоубийство. Он не сомневался во враждебности Вандиена; труднее всего было убедить его, что она не только не могла, но и не хотела останавливать Вандиена. Мальчик был вне себя от гнева.

— Я увидел, что он в опасности, и попытался помочь ему. Я действительно помог ему! Если бы не я, Келлич обманом заставил бы его остановить бой! И тогда он бы убил его!

— Они оба были готовы опустить мечи, идиот! — сердито сказала ему Ки. — Любой дурак это видел!

Глаза Козла стали очень широкими и далекими.

— Я знаю, что я чувствовал, — сказал он отстраненно. — Я чувствовал это! — Его странные глаза внезапно наполнились слезами. — И я не хотел видеть, как умирает Вандиен! — Он бросился на кровать лицом к стене. Ки ушла от него, качая головой. Мальчик был сумасшедшим. Он спал в фургоне, ел в фургоне, а теперь ехал в его урчащем чреве. Ки не видела и не слышала его. То, что она была благодарна за это, почти пристыдило ее. Почти.

Но если Козел был изолирован, то и Ки тоже. Ки правила упряжкой. Вандиен сидел. Он сидел в молчании, в котором не было ни холода, ни злости. Он был безразличен к ней, поглощенный каким-то своим внутренним спором. И все же. Она ждала его прошлой ночью. Когда он, наконец, вернулся в лагерь, она была готова выслушать все, что он мог сказать. Чего она не ожидала, так это того, что он отдалится от нее. Он не заметил ее нескольких попыток завязать разговор. Еда, которую она приготовила, была съедена в тишине. Он спал рядом с ней, но отдельно, и его сны терзали его. Она пыталась растолкать его, а когда это не помогло, обхватила руками его потное тело и попыталась успокоить своими объятиями. Его рука, в том месте, где ее поранил Келлич, была единственной прохладной частью его тела. Она зажала руку между ними, пытаясь согреть ее. Он успокоился, когда она обнимала его, но ближе к утру разбудил ее дрожью и криком.

— С тобой все в порядке? — спросила она, но он только уставился на нее, его темные волосы были растрепаны, глаза налиты кровью.

Она молча терпела его молчание, пока запрягала, терпела все утро. Но теперь, в четырнадцатый раз, он вздохнул, и этот вздох ничуть не ослабил напряжения, которое, как она чувствовала, бушевало в нем. Она внезапно и твердо положила руку ему на бедро, заставив его подпрыгнуть.

— Поговори со мной, — попросила она его. Он вздрогнул и потер лицо.

— О чем? — хрипло спросил он.

— О чем угодно.

Она ждала, но тишина только нарастала. Она решительно прокашлялась.

— Я повесила твою рапиру. Тебе следует почистить и смазать ее сегодня вечером.

Он уставился на нее, и его глаза потемнели.

— Или ты хочешь, чтобы я почистила за тебя? — намеренно настаивала она.

— Нет, — он мгновение боролся. — Я почищу ее… скоро.

— Это был несчастный случай. Ты не хотел этого делать, и я устала от того, что ты хандришь по этому поводу.

— Все не так просто, Ки.

— Во имя Луны, почему бы и нет? Если бы он упал в другую сторону, ты бы промахнулся, и ты, конечно, не думал бы сейчас о своем ударе, который пришелся в стену. То, что грудь мальчика была там без защиты, не твоих рук дело…

Вандиен зажмурился.

— Это была моя вина. Разве ты не видишь это так, как я? Что я делал? Я пытался убить Келлича, видя, как сильно я могу давить на него и все же заставить его отвести мою сталь в сторону. — Он прижал раненую руку к груди, его пальцы пробежались по краю раны. — И почему? Чтобы удержать его от убийства одного из самых отвратительных человеческих существ, которых я встречал за всю свою жизнь. Я убил его, Ки. И это изменило то, как я вижу себя.

Ки раздраженно зашипела.

— Вандиен, не мучай себя таким образом. Это был ужасный несчастный случай. Это тебя не изменило. Поверь тому, кто видел тебя в довольно странные времена. Ты хороший человек. Ничего не изменилось.

Тишина поглотила ее слова. Затем:

— Честь, — сказал он. Он позволил слову повиснуть в тишине.

— Честь? — наконец спросила Ки.

— Я потерял… честь.

— Вандиен, — голос Ки был прагматичным. — Ты не хотел быть несправедливым в той драке. Что, если бы он зацепился ногой за оторвавшийся гвоздь и споткнулся? Разве это не то же самое?

— Нет. Это… чувствуется по-другому. Нечестным.

— Нечестным! — воскликнула Ки. — Вандиен, я слышала, как ты нагло врал людям, которые жаждали в это поверить. Я видела, как ты заключал сделки так ловко, что они граничили с воровством. И я, кажется, припоминаю, что твоя первая попытка украсть лошадь была тем, что свело нас вместе… — Она не могла скрыть веселья в своем голосе.

Он не отреагировал на ее веселье.

— Равное оружие и результат определяется только мастерством, — пробормотал Вандиен.

— Что?

Он откашлялся.

— В честном бою джентльмены используют равное оружие, и исход поединка определяется только мастерством. Ни один джентльмен не ищет и не использует несправедливое преимущество. Ни одному опытному фехтовальщику это не нужно.

— Где ты этому научился? — с любопытством спросила Ки.

— Старый мастер фехтования вбил это в меня, — пробормотал он.

Ки фыркнула.

— С такими правилами поведения просто чудо, что он дожил до старости.

Взгляд, который он бросил на нее, говорил о том, что он не увидел ничего смешного в ее комментарии. Она сменила тему.

— Даже с учетом объезда прошлой ночью, мы не можем быть дальше, чем в паре дней пути от Риверкросса, — предположила она. — А потом Виллена, а потом…

Стук копыт.

Она сунула поводья ему в руки, вскарабкалась наверх, чтобы выглянуть из-за крыши фургона. Несчастье ехало на шести черных лошадях, и их алые копыта сверкали на солнце.

Она опустилась обратно на сиденье.

— Дорожный патруль. Шесть брурджанцев, — впервые после драки в гостинице она увидела проблеск духа в его глазах.

— От них не убежишь, — заметил он. — Прикидываемся невинными или сражаемся?

— Играем в невинность, — медленно произнесла Ки. — Сразимся, если придется. Хочешь свою рапиру?

— На них есть доспехи?

— Легкие. В основном кожа… Я не очень хорошо рассмотрела.

— Тогда ножи. Если мы будем выглядеть слишком готовыми к встрече с ними, они никогда не поверят, что мы невиновны.

— Верно.

Все это было притворством, игрой слов, чтобы притвориться, что все не безнадежно, что, если дело дойдет до драки, у них будет шанс. Ки забрала бразды правления обратно. Шесть брурджанцев, вооруженных, в легких доспехах, на натренированных в боях лошадях. Если она убьет одного и Вандиен убьет одного…

— Останется только четверо, чтобы убить нас, — заметил Вандиен.

— Я слишком долго живу с тобой, — пробормотала Ки. Она крепко держала поводья. Стук копыт был уже совсем близко, а затем Сигурд вскинул голову и неожиданно заржал. — Спокойно, — прошептала Ки, скорее для себя, чем для лошадей. Она заставила их продолжать путь.

Брурджанцы налетели на них, как ветер, полный пыли, закружившись вокруг фургона, заставив серых попятиться и оскалить зубы.

— Остановитесь! — крикнул один из них. Его черный плащ был с серыми прожилками, сбруя у лошади была красной, отделанной серебром. Его боевые зубы выросли такими длинными, что он больше не мог закрывать рот.

— О, черт, — выдохнул Вандиен. — Ни один брурджанец не состарится, оставаясь благородным. — Ки остановила упряжку. Они с Вандиеном молча смотрели на кольцо всадников.

— Кириликин? — седой старый брурджанец обращался не к ним. Один из его людей подъехал ближе, чтобы посмотреть на Вандиена. Он пожал плечами — странно человеческий жест его массивных темных плеч, обтянутых кожей с медными заклепками. — Наверное, он, — проворчал он. — У него шрам.

— Приведите его, — седой развернул своего коня. — Герцог хочет, чтобы его убили на деревенской площади.

Кириликин наклонился, чтобы схватить Вандиена сзади за воротник, но тот уже пришел в движение. Вандиен бросился на брурджанца, используя инерцию всего своего тела, чтобы пробить клинком более тонкую и гибкую кожу, прикрывавшую горло Кириликина. Когда он вытащил нож, из раны потекла кровь, и Кириликин в удивлении схватился за горло. Это произошло меньше чем за удар сердца.

Ки хлопнула поводьями серых, и крупные лошади рванулись навстречу, но не сквозь таких же крупных черных лошадей, которые преградили им путь. Брурджанец с черной шкурой наклонился со своего коня, чтобы схватить поводья, и короткий клинок Ки рассек его волосатую руку сзади до самых костей. Он взревел от гнева, его гребень поднялся, пасть широко раскрылась, обнажая боевые зубы, но он отступил, на мгновение став недееспособным.

Это короткое мгновение они были настолько близки к победе, насколько вообще могли быть. Ки так и не узнала, как Вандиен был сброшен на землю, но он оказался там раньше нее, потому что она приземлилась на него сверху, а затем перекатилась на свое больное плечо, разбудив старую травму. Она начала вставать, но что-то ударило ее по пояснице, и она упала лицом в пыль. Она чувствовала себя расколотой, как краб, на которого наступили. Боль была всем, что она знала, ее тело кричало ей, чтобы она оставалась неподвижной, что она умирает. Вандиена схватили, подняли на ноги. Она услышала рев, который закончился визгом, затем грубым хихиканьем, и короткий, ужасный звук очень сильного удара о плоть. Она подняла голову.

Вандьен снова ударил, но поплатился за это. Брурджанка скорчилась на дороге, прижав руки с черными ногтями к животу. Между ее короткими пальцами сочилась кровь, и она ругалась, в то время как двое ее товарищей оседлали своих лошадей, смеясь и показывая торчащие из ее раны кишки. Вандиен лежал лицом вниз на дороге. Алая кровь струилась по его затылку и стекала по подбородку. Он не двигался.

Позади него брурджанец спешился и проверял Кириликина. Он оторвал от него взгляд, пожал плечами в сторону их лидера и начал методично раздевать тело. Кто-то другой уже поймал его лошадь.

Ки уронила голову на руки. Ноги ей больше не принадлежали. Она смотрела на тело Вандиена, лежащее на залитой солнцем дороге, и это зрелище отозвалось эхом в ее душе. Брурджанец закончил раздевать тело Кириликина. Он подошел к Вандиену, перевернул его ботинком.

— Оно почти мертво.

— Проклятье! — седой вожак повернулся в седле и внезапно ударил одного из мужчин позади себя. От удара по подбородку стражника потекли четыре кровавых дорожки. — Это за то, что ты слишком поторопился с оружием. По приказу герцога дуэлянтов следует убивать на площади, а не на какой-нибудь дороге, где этого никто не видит. Что-то подобное выставляет нас всех в плохом свете. — Наказанный солдат опустил взгляд на свою рукоять, слегка оскалив зубы. Лидер снова повернулся к брурджанцу рядом с Вандиеном.

— Все равно принеси это. Это лучше, чем ничего.

Скорчившийся брурджанец кивнул и схватил Вандиена за рубашку. Ки увидела, как его окровавленное лицо слегка дернулось.

— Нет! — это была молитва, а не мольба, но она привлекла внимание лидера брурджанцев. Его взгляд был бесстрастным. Он ткнул своим коротким мечом в солдата, которого ранее отчитал.

— Только тот, кто дрался на дуэли, должен быть публично убит. Положите ее в фургон и сожгите. Затем приведи лошадей. Они выглядят старыми, но хорошо подобраными. Мы получим что-нибудь за них.

Солдат выглядел недовольным.

— Но, Вашикии, — начал было возражать он, но главарь наклонился и ткнул солдата в ребра своим коротким мечом. Он обнажил свои огромные боевые клыки, и его шипастый гребень поднялся, когда он заговорил.

— Сделай это, мразь. Если ты пропустишь казнь, это будет твоей собственной чертовой виной. Судя по тому, как ты его ударил, нам повезет, если он доживет до казни. Итак, делай грязную работу и не жалуйся, Сататави.

Женщина-брурджанка внезапно упала на бок. Ее руки разжались, и внутренности вывалились из тела в пыль. Она не издала ни звука. Вашикии пожал плечами.

— Сататави. Положи ее и Кириликина тоже в повозку. И забери ее снаряжение и лошадь.

Все это казалось очень далеким. Шум в ушах Ки был таким громким, что она едва могла разобрать слова, которые они произносили. Слова. Забавно думать о словах, вылетающих из этих зверских ртов, о предложениях и мыслях, выталкиваемых красными и черными языками сквозь злобно заостренные зубы. С таким же успехом можно ожидать поэзии от змеи, песни от стервятника. Брурджанец схватил Вандиена за рубашку, как Ки могла бы поднять мешок с мукой. Брурджанец встал, и ноги Вандиена оторвались от земли. Он выглядел маленьким в хватке существа, но все же смог убить двоих из них, прежде чем они прикончили его.

Она попыталась привязать свои мысли к реальности, но они ускользали от нее. Оставшегося времени было так мало, что все это не имело особого значения. Она и Вандиен были уже мертвы, фургон превратился в остывший пепел, Сигурд и Сигмунд тащили плуг по фермерскому полю. Она надеялась, что за ними будет хороший уход.

— Хорошие лошади, — туманно произнесла она. Тело Вандиена перекинули через спину лошади Кириликина, привязали к высокому узкому седлу, которое было на животном. С его волос капала кровь, красные капли, которые становились черными, попадая на пыль. Она не могла отвести от него глаз, наблюдала за тем, как покачивается его тело, когда внезапно ослабевает повод лошади, наблюдала за ритмичным покачиванием его головы, когда отряд двинулся тяжелой рысью, смотрела ему вслед сквозь густую желтую пыль, которую поднимали алые копыта.

Затем он исчез, вид ей загораживал фургон. Она услышала, как Сататави крякнул, взваливая тело Кириликина на плечо и таща его к фургону. Во рту у Ки появился медный привкус, а рев в ушах стал громче. Независимо от ее приказа руки зашарили по пыли и снова сомкнулись на поясном ноже. Они не потрудились обезоружить людей, как только свалили их с ног. Вандиен уже научил их этой ошибке; она еще закрепит этот урок. В спине у нее заныло. Ноги слабо слушались ее. Никаких молниеносных прыжков на ноги не предвиделось. Нет. Сосредоточившись, она начала подтягивать одну ногу под себя.

— Золото.

Голос Козла был тихим, но четким. Сататави опустил тело Кириликина и снял свой меч с ремня, которым он крепился к боевой сбруе. Затем он встал, уставившись на мальчика, его огромные челюсти слегка приоткрылись, словно от удивления.

Ки внезапно почувствовала головокружение сильнее, чем когда-либо. Вездесущее пение насекомых внезапно переместилось в ее череп, и день показался более теплым и сонным. Ее глаза округлились, и было трудно думать о чем-либо, кроме голоса Козла.

— У нас есть золото. И мы отдадим все его тебе, если ты позволишь нам уйти. Все это золото, и тебе не нужно ни с кем им делиться.

Сататави застыл, уставившись на мальчика, материализовавшегося в дверце фургона. Желтые глаза Козла встретились с черными глазами брурджанца.

— Золото, — снова соблазнительно прошептал он. — Просто возьми золото и уходи. Скажи им, что ты сделал, как тебе было приказано. — Узкий красный язык брурджанца вывалился между зубами, изогнулся, чтобы облизать губы. Он слегка покачнулся, и внезапно его глаза сузились. Он яростно замотал головой:

— Нет! — сказал он хриплым голосом. — Я заберу золото и сожгу фургон! Нет причин делать только то или другое!

В два шага он схватил мальчика и держал его в нескольких дюймах от своих клыков.

— Где золото? — гортанно потребовал он.

Козел отчаянно извивался в его хватке, пытаясь увернуться от зубов и едкого дыхания, обжигавшего его лицо.

— Я не знаю!

Брурджанец отшвырнул мальчика в сторону как тряпку. Козел тяжело ударился о землю и растянулся на ней. Ки наблюдала, как брурджанец забирается в фургон. Мгновение спустя она услышала звуки бьющейся посуды и ломающегося дерева, когда он начал свои поиски. Это не заняло у него много времени. Маленький шкаф, устроенный под матрасом, был не таким уж маленьким и не таким уж секретным. Из повозки вокруг Козла посыпались предметы — напольный бочонок раскололся о землю, за ним последовал ливень сушеных бобов, когда брурджанец вытряхнул мешок в поисках спрятанного клада. Козел поднял голову, посмотрел на Ки.

— Скажи мне, что делать, — взмолился он.

Она поджала под себя второе колено и медленно оттолкнулась от земли. Боль накатила на нее, пронзая агонией и высасывая силы. Она попыталась отвлечься от мыслей, найти в себе гнев, слушая, как грабят ее дом, найти в себе жажду убийства по отношению к этому брурджанцу, который послал Вандиена на смерть. Но все, на чем она могла зациклиться, это на глупости этого существа. Вашикии никогда бы не оставил в живых двух врагов, пока искал добычу. Он бы методично устранил всю опасность, прежде чем разграбить фургон. Он бы закрепил черного боевого коня, который нервно пританцовывал в пыли, когда из фургона была выброшена охапка одеял. Вашикии прожил долго, и его боевые клыки стали толстыми и желтыми, потому что он не рисковал. Точно так же, как Ки пообещала себе, что проживет немного дольше, чем тот, что убил ее друга. Она прислонилась, тихо дыша, к стенке фургона и ждала. Козел нашел выпавший нож Вандиена. Он поднял его, посмотрел на Ки и обошел фургон сзади.

Это не заняло много времени. Она слышала его приглушенное торжествующее «хмф!», слышала слабый звон желтых монет друг о друга, когда он поднял маленький, но тяжелый мешочек. Дощатый пол заскрипел под его весом. Он был тяжелее двух человек и слишком высок. Фургон был построен не для его вида. Ему пришлось пригнуться, чтобы выйти, его челюсти выдавались, когда он высунулся наружу, а его горло вытянулось и оказалось незащищенным, когда он один раз моргнул на солнце.

Тот же солнечный свет отразился на коротком клинке Ки, а затем осталась только маленькая почерневшая рукоятка, которая торчала сбоку от его горла, как магическая рукоять. Из него вырвался крик, брызнувший красным, и он яростно замахнулся на Ки. Лезвие вошло в большую артерию сбоку от горла брурджанца, и они оба поняли, что он мертв.

Его удар пришелся ей сбоку по голове, и она упала, затем отползла за пределы его досягаемости. Он протянул руку и вытащил нож Ки из горла. Он бросился за ней. Они оба знали, что она умрет вместе с ним. Она лежала на животе в пыли, наблюдая за ним зелеными глазами ящерицы.

Козел спрыгнул с крыши фургона. Брурджанец пошатнулся под его весом, но не упал. Нож Козла взметнулся и опустился, порезав кожаную сбрую брурджанца и нанеся легкую рану, прежде чем волосатая рука повалила мальчика в пыль. Но промедления было достаточно. Он опустился рядом с мальчиком, упал поперек него, и остатки его крови хлынули на грудь Козла. Мальчик вздрогнул и затих. Ки уронила голову на руки. Кровь, пыль и смерть. Она снова убила, отняла жизнь у другого разумного существа, как поклялась никогда больше не делать. На мгновение ее огорчило, что она не испытывала угрызений совести. Только удивление от того, насколько легко это было. Как просто убивать, когда у тебя есть правильная мотивация. Затем день ненадолго посерел, и она погрузилась в эту мягкую серость.

— Вандиен, — тихо произнесла она в дорогу, ощущая вкус пыли при упоминании его имени. Звук собственного голоса разбудил ее. Как долго она лежала здесь, как долго его не было? Она знала, что он уже мертв; но какая-то часть ее требовала, чтобы она увидела тело и прикоснулась к его окончательной неподвижности. Именно эта наименее логичная часть ее самой подтолкнула ее тело подняться. Она, пошатываясь, выпрямилась. Эта эмоциональная составляющая стала сильнее, чем она когда-либо осознавала.

— Он мертв, — это был голос Козла, полный трепета, доносившийся из-под тела.

— Может, и нет, — прохрипела она, но горе уже сдавило ей горло.

— Нет, — прошептал Козел. Его узкие руки медленно поднялись, чтобы схватиться за собственное горло, когда он уставился на мертвого брурджанца, лежащего на нем. Его желтые глаза, казалось, вращались и искрились, как глаза гарпии. — Я почувствовал, как он умер. Это было совсем не похоже на животное… В один момент он был там, желая тебе смерти, а в следующий он был… больше. И становится все больше и больше, нависает над тобой, готовая задушить тебя, как ладонь над пламенем свечи. А потом… — Голос Козла стал еще тише. — А потом он ушел куда-то еще. И я чуть не последовал за ним туда! — Страх сотрясал мальчика, заставляя его зубы стучать. — Я чуть не последовал за ним туда!

Он отчаянно выбрался из-под тела брурджанца, а затем пополз к Ки, как будто подняться было выше его сил. Мгновение он сидел у ее ног, глядя на нее снизу вверх. Затем он внезапно обнял ее колени, уткнувшись лицом в ее юбку и сотрясая ее своей дрожью.

— О, Ки! Это то, что чувствовал Вандиен, когда убил Келлича. Это было слишком большое, слишком настоящее! — он прижался к ней, плача, как мог бы плакать гораздо младший ребенок, и она поймала себя на том, что гладит его по плечам, говоря, что все будет хорошо, все хорошо, все хорошо.

Пока она стояла там, прошло очень много времени. Наконец дрожь мальчика утихла, и он медленно отстранился от нее. Он выглядел ужасно, как будто перенес какую-то изнуряющую болезнь. Она обнаружила, что убирает волосы с его лица. Он посмотрел на нее, и она посмотрела ему в лицо. Очищенный. Освященный. Что-то. Как металл, прошедший через очищающий огонь.

— Я убил тамшинов. Когда рассказал о них брурджанцам. И там я убил Келлича. Но Келлич до конца ненавидел меня, и когда он умер, это было похоже на прекратившуюся головную боль. Мне было все равно. Потому что я действительно не понимал… — он подыскивал слова, но не находил их. На его лице было понимание, которое было страшнее любого горя, и Ки почувствовала, что оно превосходит ее собственное понимание того, что произошло.

— Козел. Все будет хорошо, — сказала она, солгав, но вынужденная что-то сказать мальчику. Ребенку не следовало быть наполненным тем, что сейчас овладело этим мальчиком. Но он покачал головой, отказываясь от ложного утешения.

— Ки, мы должны отправиться за ними. За Вандиеном. И нам нужно поторопиться.

— Да, — тихо сказала она, и мальчик вскочил. Он направился к фургону, затем остановился. — Что нам с ними делать?

Она посмотрела на скрюченные тела. Там собирались мухи.

— Оставить их, — предложила она.

— А лошадь?

— В конце концов, она вернется туда, где их держали. В любом случае, она не позволит нам приблизиться.

— Должны ли мы попытаться… накрыть их или что-то в этом роде?

— Нет. Я слишком устала, чтобы беспокоиться. И они слишком мертвы. На самом деле это не имеет значения, Козел. Что бы мы с ними ни делали, они все равно были бы мертвы, — она сделала паузу, переводя дыхание. Если она закрывала глаза, боль в спине становилась невыносимой и вытесняла все мысли. Она попыталась навести хоть какой-то порядок в своих мыслях. — Козел. Я не могу. Тебе придется все рассортировать. Все, что еще пригодится, бросай обратно в фургон. Она снова посмотрела на поверженного брурджанца. — Ничего запачканного кровью, — тихо добавила она. Козел молча кивнул, его глаза все еще были полны боли.

Она медленно взобралась на сиденье и осторожно села, взяв поводья. Боль в спине была живым существом, высасывающим силы из ее тела.

Козел вскарабкался рядом с ней. Он осторожно взял поводья из ее рук.

— Думаю, наконец-то моя очередь править, — сказал он.

Она кивнула, откинулась на спинку сиденья и почувствовала, как мир вокруг нее окрашивается в глубокие синие и черные тона. Фургон тронулся с места с тошнотворным толчком, и она обнаружила, что все, что она может сделать, это держаться за сиденье и ехать дальше.

Готовилось мясо. Запах дразнил ее. “Я больше не ем мясо, — напомнила себе Ки. Я слишком тесно связана со всем, что движется, чтобы захотеть питаться их плотью”. Но внезапно это решение показалось глупым, детской фантазией о том, что, воздерживаясь от мяса, она могла бы каким-то образом разорвать порочный круг кормления и бытия съеденной. С ней или без нее это продолжалось. Сегодня она убила, и ей не нужно было есть плоть Сатативы, чтобы поохотиться на него. Она внезапно поняла, что есть мясо или не есть его, ничего не меняет. Она не могла отказаться от того, чтобы быть человеком, или отрицать положение, которое люди занимали в медленном колесе жизни. Поэтому она перестала есть мясо. Это ничего не значило. Если бы она ходила с закрытыми глазами, исчезли бы краски в мире?

Ее глаза были закрыты, и так продолжалось долгое время. Она медленно открыла их. Был вечер, занавес ночи колыхался над миром, прежде чем закрыться полностью. Дымная пелена вдоль дороги делала свет тусклее и щипала глаза. Горящее мясо. И волосы. И кровь, только что пролитая в пыль.

Глаза Козла были прикованы к дороге, он держал поводья так осторожно, словно они были тонкой паутинкой. Она проследила за его взглядом туда, где тусклый красный отсвет отмечал костер на обочине. Никто не произнес ни слова, пока они медленно приближались к нему. Оба чувствовали, что вот-вот откроется что-то важное; оба были слишком утомлены, чтобы догадываться, что это может быть, или стремиться к этому.

Сцена, которая встретила их, казалась жутким подобием предыдущей, противовесом разбросанным под ярким солнцем Тамшинам. Фоном служило темнеющее небо и начинающиеся звезды, красноватые отблески костра на неподвижных фигурах. С поверженных тел четырех брурджанцев сняли сбрую и доспехи и позорно свалили в кучу в стороне. Их снаряжение горело вместе с телами тех, кто пал, убив их. Они горели, облитые маслом и обложенные хворостом. Никто никогда не сможет опознать, кто пал, поборов брурджанских гвардейцев. Лошадей и оружие забрали.

Она медленно спустилась и подошла к костру. Брурджанцы, как она заметила, были убиты основательно, по несколько раз. Грудь одного из них была пронзена так много раз, что желтоватые осколки ребер просвечивали сквозь изуродованную плоть. Там, где были вырваны боевые клыки Вашикии, зияли красные проемы. Жестокость происходящего свидетельствовала о ненависти, о которой ей не хотелось думать.

Она придвинулась ближе к огню, морща нос от запаха, неохотно, но вынужденно. Жар обжег ей лицо, и она знала, что сегодня вечером ее волосы будут пропитаны этим запахом. Она медленно обошла костер, вглядываясь в его глубины. Мало что осталось, только смутные очертания тел; двое, возможно, трое. Один из них был явно слишком высок; на другом были сандалии, кожаные ремешки выделялись на фоне обугленной плоти. Третий лежал под двумя другими лицом вниз, его нельзя было отличить, за исключением того, что он был человеком. Она уставилась на поджаривающееся тело. Примерно подходящего роста, подходящего телосложения… Она опустилась на колени у огня, уставившись на него, желая увидеть какую-нибудь ужасную улику, которая докажет, что она ошибается. Козел молчал. Она стояла на коленях до тех пор, пока близость пламени не обожгла ее лицо, а в ноздри не ударила невыносимая вонь горящей плоти; она знала, но отрицала.

Что-то впилось ей в колено. Она переместила свой вес, посмотрела вниз. Весь жар от огня исчез, все живое тепло покинуло ее тело. Роговая пуговица. Она наступила на нее, и она впилась ей в колено. Она все еще был крепко пришита к обгоревшему манжету, единственному остатку кремовой рубашки. Тонкая ткань, эта ткань. Соткано крошечнопалым народом керуги, и это стоило ей позорного количества монет, но ей нравилось ощущать ее под своими руками, когда тепло его тела просачивалось сквозь ткань, и ее пальцы пробегали по мускулам его спины под ней.

— Вандиен, — спокойно сказала она.

— Это был боец мятежников, — возразил ей Козел. — Они всегда сжигают тела своих мертвецов. С тех пор, как герцог приказал эксгумировать несколько тел, а затем распял их… тела и семьи погибших. Потому что на телах были следы брурджанского оружия, и он знал, что они восстали против его брурджанской гвардии.

В словах Козла чувствовалась нервная несогласованность. Ки отодвинулась от костра и уставилась на него. Он обхватил себя руками, как будто смертельно замерз. Его глаза были очень большими. Он выглядел, подумала она, так, словно потерял все. Странно, что он чувствует так много, а она так мало.

— Не верь, что он мертв, — умолял он. — Не верь. Это не он. Мятежники не сожгли бы его тело. Они бы бросили его вместе с брурджанцами. Вандиен не был одним из них, им было бы все равно, что станет с его телом или его семьей. Они заботятся только о своих.

— Это его манжета, — при этих словах у нее перехватило горло.

— Но это не он! — отчаянно настаивал Козел.

— Тогда где же он? — спросила Ки у ночи. Тьма придвинулась вплотную к огню и заполнила глаза распухших мертвецов. — Он был почти мертв, когда брурджанцы забрали его. Если бы он выжил так долго, будучи в такой тряске, это было бы небольшим чудом. Но если он выжил, где он? Зачем мятежникам раненый незнакомец, жертва, которая может только замедлить их продвижение?

Козел отвернулся от нее. Что-то в его позе заставило ее снова спросить:

— Что им могло понадобиться от него, незнакомца и к тому же смертельно раненого?

— Для них это не раненый незнакомец, — запинаясь, сказал Козел. — Убийца Келлича. Человек, за которым они, вероятно, пришли. Тот, кто сорвал их план убийства герцога.

Сгорая, тела сливаются, становясь неотличимыми друг от друга. От них мало что останется. Тот, кто развел этот костер, хорошо знал, как это делается. Практика? — предположила она.

— Ки?

— Что?

— Разве нам не следует поторопиться, попытаться догнать их?

Она оторвала взгляд от огня и увидела искреннее беспокойство мальчика.

— Нет, Козел. Уже… Сейчас слишком темно. А лошадям нужен отдых.

— Здесь? — в ужасе спросил он.

Где же еще? — хотела спросить Ки. Она не могла представить, что будет двигаться дальше, оставив его здесь гореть в одиночестве. Но она видела, как глаза мальчика с ужасом вернулись к телам брурджанцев, видела, как он задрожал от страха, не перед воображаемыми вещами, а перед окончательной правдой, которую он увидел сегодня. Тела рухнули под тяжестью горящего хвороста. Хвостом дракона искры взметнулись в воздух, и Ки, проследив за ними взглядом, увидела, как яркие осколки исчезают в пустоте.

В конце концов, она оставила Вандиена там, забралась обратно в фургон и уехала. Продвигаясь вперед, притворяясь для Козла, что Вандиен не умер и что они спешат за ним. Что я должна была делать? — спросила она себя. — Подождать, пока огонь угаснет, и попытаться разобраться, какие из обугленных костей были мне дороги?

— Здесь не так уж много съедобного, — послышался голос Козла из кабинки через открытую дверь.

— Я все равно не голодна, — заметила Ки, не отрывая взгляда от дороги. Огни Текума вспыхивали желтыми искрами. — Приготовь что-нибудь для себя, Козел.

— Он определенно устроил беспорядок в фургоне.

— Брурджанцы такие, — Ки услышала внезапный гнев в своем голосе и попыталась смягчить его. — Козел, мне сейчас не очень хочется разговаривать. Ладно?

— Все в порядке. Ты беспокоишься о Вандиене, верно?

— Верно, — во всяком случае, достаточно близко к правде.

— Они сохранят ему жизнь, если смогут, — голос Козла звучал осторожно и обнадеживающе. — Они должным образом позаботятся о нем. Он им нужен.

Ей тоже. Но у нее его было не больше, чем у них. Его не было ни у кого. Ее душа провалилась в черную пропасть.

— Он хорошо владеет мечом. Это важно для них, — голос Козла был неуверенным, настороженным. Напрашивался, чтобы его спросили. Она подчинилась.

— Почему?

Козел вскарабкался обратно на сидение. Она не могла толком разглядеть его лицо в темноте, но он все равно смотрел в ночь.

— То, что я забрал у Уиллоу, — тихо сказал он. — То, что она так сильно хотела вернуть, что была… добра ко мне… было частью плана. Я не знаю всего — ни один мятежник никогда не знает всего о плане, кроме герцогини. Я не все это понимал, потому что Уиллоу этого не понимала. Но Уиллоу должна была стать той, кто вступит в контакт с брурджанцем, которого можно было подкупить, чтобы он не искал яд на клинке Келлича. — Голос Козла затих. — Только я выудил имя брурджанца из ее сна.

— Лунный свет, — выдохнула Ки. Она уставилась на Козла, недоверие боролось с просветлением. — Ты можешь делать такие вещи. — Когда она произнесла эти слова, они прозвучали как утверждение.

— С некоторыми людьми, — медленно признал Козел. — В Уиллоу тоже течет кровь джоре, хотя это проявляется не так, как у меня. И она бы не призналась в этом. Но я это знаю. Это облегчает мне связь. Но она не может… достучаться до кого-то так, как могу я. Она просто… очень убедительна. У ее таланта нет такой силы, как у меня. Я думаю, это одна из причин, по которой она меня ненавидит.

— Понятно, — медленно произнесла Ки. Сколько ревности испытывала Уиллоу, зная, что этот мальчик может предложить восстанию гораздо больше, чем она? Она намеренно оттолкнула его от своих друзей, чтобы устранить как конкурента? Соревнование за что? За уважение и честь? За внимание Келлича? Разве Келлич не нуждался бы в ней, если бы Козла завербовали?

Реальность захлестнула Ки холодной волной. И она снова втянула мальчика в ту ссору? Безумие. Вандиен исчез; идти по следам мятежников было бесполезно. Бессмысленно. Лучше забрать мальчика отсюда, доставить его в Виллену, как она и обещала. Тогда наступит время отомстить за смерть Вандиена. Возможно, к тому времени она уже знала бы, кого в этом винить.

— Не двигайтесь. Мы не хотим никому навредить. Если только не придется.

Только что ночь была тихим и пустым местом вокруг них. Теперь фигуры в капюшонах как призраки поднялись из травы и перетекли на дорогу. Сигурд внезапно испуганно заржал и запрокинул голову. Рефлекс заставил Ки подтянуть их к себе в тот момент, когда кто-то ухватился за край ее фургона и легко вскарабкался на козлы рядом с ней. Нож коснулся ее горла. Ее глаза скользнули по разбойникам. Их было семь, восемь. Люди. Но это были только те, кого она могла видеть. Были ли еще люди за фургоном, лежащие в траве? Козел теребил в руках манишку. Она протянула руку к его плечу, схватила мальчика, чтобы поддержать его. Он задрожал от ее прикосновения.

— Что вам от нас нужно? — тихо спросила Ки.

Ей никто не ответил. Они уже обходили фургон. Она услышала, как открылась боковая дверь, почувствовала, как фургон покачнулся под весом незваного гостя.

— Просто следуйте плану, — напомнил один из них остальным. — Каждый знает свою роль.

— Мятежники! — выдохнул Козел.

— Тихо! — снова рявкнул вожак. По крайней мере, Ки предположила, что вожаком был он. Он был единственным, кто заговорил, и он держал нож у ее горла. В своих ниспадающих коричневых одеждах и капюшонах все они выглядели удивительно похожими. В его бесформенном капюшоне была прорезь для глаз. Она видела их блеск, но не могла сказать, какого они цвета, как и что-либо еще об этом человеке.

— Слезай, — хрипло приказал он. — И вытяни руки перед собой.

— Берите все, что пожелаете, и оставьте нас в покое, — предложила Ки. — Мы никому не сообщим об этом. Мы все равно собирались уезжать отсюда. С нашей стороны проблем не будет. У нас есть дело, которое уводит нас далеко отсюда.

— Ваши дела стали нашими делами, — сурово сказал мужчина. Нож надавил сильнее, и она осознала, что фигура приставляет лезвие к горлу Козла. Она осторожно поднялась и спустилась в тени человека с ножом. Они подвели Козла и встали рядом с ней. — Сложите руки вместе, ладонь к ладони, — приказал лидер.

Ки взглянула на Козла. Дрожащие руки мальчика были сжаты перед ним. Его лицо вытянулось. Она повторила за ним, соединив руки вместе и держа их перед собой. Человек в капюшоне связал ее запястья странной плоской веревкой, которая натягивалась только тогда, когда она напрягала мышцы. Козел уже был связан. Позади нее кто-то взобрался на козлы ее фургона, взял вожжи. Затем ей на голову опустился мешок.

Мешок пах зерном, и она чуть не подавилась мякиной, которая вывалилась из его грубой ткани. Руки, схватившие ее за локти, не были грубыми, но и нежными их тоже нельзя было назвать. Ее поторопили вперед, и она, спотыкаясь, прошла по сухой траве и камням приличное расстояние. Она услышала крик Козла, звук резко оборвался.

— Козел? — позвала она, и чья-то рука сильно хлопнула ее по животу, отчего у нее перехватило дыхание. Ее прижали к большому теплому животному.

— Садись на него, — приказал незнакомый голос, и пока она пыталась это сделать, кто-то крупный обхватил ее за талию и поднял на животное. Единственной сбруей, которую она смогла найти, была грубая попона, наброшенная на спину лошади. Она ухватилась за ее край, обхватив ногами бочкообразное туловище. Животное без всякого предупреждения рванулось вперед, и она отшатнулась назад, чуть не потеряв свое сиденье. — Держись, — предупредил ее грубый голос, а затем животное перешло в тряский галоп, и ее уши наполнились звуком бегущих лошадей вокруг нее. Если бы она соскользнула, ее бы затоптали.

Слепая и бессильная контролировать свою судьбу, она неслась вперед в кошмарном путешествии. Она крепко вцепилась в край попоны, используя все силы в ногах, чтобы удержаться в твердом седле. Она глубоко вздохнула, наводя искусственный порядок в своих мыслях. Она решила делать все по одному. Эти лошади не могли долго поддерживать такой темп. Они были фермерскими лошадьми, а не лошадьми воинов. Значит, они не могли уехать далеко. Как только они прибудут, у нее может появиться возможность освободить Козла и себя. Это был лучший план, который она могла придумать сейчас. Она ухватилась за эту мысль, выбросив все остальное из головы.

— Что это за место? — голос Козла прозвучал в темноте зловеще.

— Я не знаю. Может быть, это что-то вроде погреба для корнеплодов? — Ки положила руку на плечо мальчика и похлопала его. Она чувствовала, как он дрожит от нервозности.

Она гадала, какое сейчас время суток. Она понятия не имела, как долго они ехали, ослепленные и связанные, и сколько времени ей потребовалось, чтобы освободиться от пут и снять мешок с головы. Это не очень помогло. Без мешка было так же темно, как и с ним.

Запах земли витал вокруг них. Она уже обнаружила, что потолок из грубого дерева находится всего на расстоянии вытянутой руки над ее головой, а если до него дотронуться, то на нее посыплется земля. Сама комната была небольшой, не больше роста лежащего человека, и примерно вдвое меньше в ширину. Ее челюсти болели от пережевывания веревки на запястьях, и запястья были до крови натерты там, где путы касались их.

— Я хочу пить, — внезапно сказал Козел.

— Мы мало что можем с этим поделать, — тихо заметила Ки. Она ощупью пробиралась вдоль стены. Здесь должна была быть дверь, но если она и была, Ки не могла ее найти. Все, что попадалось ей под руку, — это земля и случайные клубки корней. Однажды она наступила на что-то, что могло быть испорченными овощами. Она, конечно, надеялась, что так оно и было. И вот уже четвертый угол, и снова стена. И вот наконец она появилась. Дверь. Она пропустила ее раньше, потому что не помнила, как пригнули ее голову, прежде чем втолкнуть внутрь. Это была очень низкая дверь, высотой не более чем по пояс. Она поискала ручку, не нашла ее, и нажала на дверь. Она вообще не поддавалась. Вероятно, заперта снаружи. Она медленно села, прислонившись к ней спиной.

— Что они собираются с нами делать? — голос Козла дрожал еще больше, чем раньше.

— Я не знаю, — Ки подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом. — Я даже не знаю, чего они от нас хотят. Если бы они просто хотели нас ограбить, им следовало бы взять фургон и уехать. Или убить нас тогда. Зачем они держат нас взаперти? Я не могу придумать, как мы можем быть им полезны.

Козел шел на звук ее голоса. Теперь он споткнулся о ее ноги и, падая, вскрикнул.

— Осторожнее, — предупредила его Ки и услышала, как он поднялся и переполз к ней, чтобы сесть рядом. Его плечо прижалось к ее плечу. Его трясло. — Почему ты так боишься? — тихо спросила она его.

— Я чувствовал это… как сильно они меня ненавидели. Когда они связывали меня и сажали на ту лошадь.

— Может быть, тебе это просто показалось, — успокаивающе сказала Ки. — Мне они показались эффективными. Как будто они куда-то нас перемещали, но не особенно хотели причинить нам вред.

— Ты все еще не понимаешь, да? — спросил ее Козел. — Ки, я чувствую то, что чувствуют другие люди. Жалость, которую ты испытываешь ко мне сейчас, ненависть, которую эти люди испытывали ко мне. То, что чувствовал брурджанец, умирая. Это было самое ужасное на свете. Поскольку брурджанцы в любом случае такие открытые, как животные, они как будто всегда кричат тебе, что они о тебе думают… — его голос затих. Когда он заговорил снова, казалось, его голос доносился откуда-то издалека. — Когда я был маленьким, я не понимал. Я не мог отделить то, что чувствовал я, от того, что чувствовали другие люди вокруг меня. Люди вели себя так, а на самом деле чувствовали по-другому. Я чувствовал все, за всех… а потом, когда я стал старше и чувствительнее, это было еще хуже. Ночью. Когда все это снилось мне. Когда люди спят, они сбрасывают всю охрану, большинство из них. Они просто выкрикивают все это снова и снова. Мы уехали из города после того, как все стало так плохо, туда, где я не слышал так много этого. Но кое-что всегда доносилось. Сны странная штука. Я не понимаю, как люди думают о них, как они их придумывают. Я никогда не умел так мечтать… не умел придумывать свои собственные сны. Самое близкое, что я мог сделать, — это найти те, которые мне нравились, слушать их как можно внимательнее и стараться игнорировать остальные.

Козел замолчал. Ки понятия не имела, как долго длилась тишина. И было ли это тишиной для Козла? Был ли он когда-либо в тишине? Не похититель снов, не подслушивающий. Невольный участник чужих жизней, словно гость, вынужденный слушать перебранку хозяев через тонкую стенку. Она попыталась представить маленького ребенка, разделяющего эмоции своих родителей, подростка, подверженного нефильтрованному воображению ночных деревенских умов.

— Не чувствуй себя виноватой, пожалуйста, — взмолился Козел. — Чувство вины — это хуже всего. Когда люди добры ко мне, потому что думают, что причинили мне боль. Я бы хотел…

— Что? — спросила Ки.

— Нет, — Козел медленно произнес это слово. — Если ты просишь кого-то чувствовать себя определенным образом, и он делает это, потому что ты его попросил, это не то же самое, что если бы он просто сделал это, потому что хотел. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Думаю, что понимаю. Если тебе нужно кому-то сказать: “Пожалуйста, поцелуй меня”, в поцелуе нет особого смысла.

Когда кто-то добр к тебе, потому что ты ему нравишься, подумала Ки про себя. Неужели это так уж много для мальчика — жаждать этого? Она прислонилась спиной к двери. И стала ждать.

Козел нарушил тишину шепотом.

— Кто-то идет.

Ки напрягла слух, но ничего не услышала. Но, конечно, Козел не слышал шагов, но почувствовал приближение эмоций другого человека.

— Кто-то дружелюбный? — с надеждой спросила она.

— Нет, — голос Козла дрогнул от беспокойства. — Кто-то очень осторожный. Не подходи слишком близко к двери. Она достаточно напугана, чтобы причинить тебе боль, если ты ее напугаешь.

Ки не стала спорить. Дневной свет казался ослепительной белизной после вечной темноты погреба. Глаза Ки не успели привыкнуть. Мешок с едой был брошен внутрь, дверь снова захлопнулась, прежде чем у нее появился шанс разглядеть, что находится снаружи. Ее тюремщик был не более чем темным силуэтом на фоне яркого света. Она услышала, как опускаются на место дверные засовы. Один, два, три.

— Они не хотят, чтобы мы выбрались, — проворчала Ки себе под нос.

— Они боятся, — объяснил Козел без всякой надобности. — В основном меня. Они тоже меня ненавидят. За тебя этот человек чувствовал вину… — его голос тревожно затих. Он что-то скрывал.

— Ты можешь точно слышать их мысли? — спросила Ки, роясь в мешке.

— Нет. Скорее их чувства, — он сделал паузу. Когда он продолжил, напряжение сделало его голос выше. — Я чувствовал… они думали убить нас.

Ки вскочила на ноги.

— Они сейчас вернутся? — страх вернул ее к жизни. В голосе мальчика звучала такая уверенность в угрозе.

— Нет. Они оба уже ушли. Я думаю, они боятся оставаться слишком близко к подвалу. Полагаю, из страха перед тем, что я могу сделать, — он задумчиво помолчал. — Они, должно быть, на лошадях, раз уехали так далеко и так быстро. Я вообще никого не чувствую там сейчас. Только тебя.

— О, — Ки задумалась, какое впечатление она произвела на него, затем отбросила эту мысль. В мешке было несколько яблок, бурдюк с водой, несколько круглых мучных лепешек. Это было все. — Яблоко? — спросила она, протягивая его в темноту, и почувствовала, как Козел взял его у нее из рук.

Она услышала, как он откусил кусочек, прожевал, а затем спросил с набитым ртом:

— Я был так голоден. Как ты думаешь, сколько мы здесь пробыли?

— Я не знаю, — тихо ответила она. На самом деле ее волновало не столько то, как долго они здесь пробыли, сколько то, сколько еще их здесь продержат. В маленькой комнате уже воняло потом и отходами. И зачем их вообще держали здесь?

— О том, что ты чувствовал… только что. Ты уверен в этом? Может быть, они просто… — она не могла придумать, о чем еще они могли подумать.

— Я чувствовал это раньше, — сказал Козел. Пауза затянулась. — Это то же самое, что Келлич чувствовал к Вандиену. Что Сататави чувствовал к нам. Это как способ классификации того, насколько сильно нужно чувствовать. Животное. Камень. Дерево. Человек, который скоро умрет. Они не хотели слишком сильно переживать из-за нас.

Ки прижала яблоко, которое все еще держала в руке, к щеке, почувствовав прохладу гладкой кожуры. Она откусила от него, методично пережевывая. Человек, который скоро умрет. Она не была голодна, но если они дали им поесть, то она, вероятно, должна быть голодной. Что там всегда говорил Вандиен? “Если тебе больше нечего делать в стесненных обстоятельствах, всегда полезно поесть или поспать. Чтобы быть сытым и отдохнувшим, когда будет что-то, что ты можешь сделать.” Но она ничего не могла сделать, и он не собирался появляться, чтобы помочь ей. Не в этот раз.

Вандиен. Она попыталась разглядеть его лицо в темноте, но увидела его только таким, каким видела в последний раз: перекинутым через лошадь, как мешок с мукой, с его волос быстро стекают капли крови. Он был мертв. Она знала это. Она присела на корточки, прислонившись спиной к песчаной стене. Она заставила себя подумать об этом, очень тщательно. Он был мертв. Она скоро умрет. Тогда все исчезнет, даже не останется никого, кто помнил бы об этом. Не будет прикосновения его руки к ее лицу, теплого дыхания на плече в темноте. Никакого глубокого голоса, рассказывающего длинные истории вечером у огня. Его запах исчезнет с покрывал на ее кровати. Это не имело бы значения. Чужие люди будут пользоваться этими одеялами и никогда не вспомнят о том, как его губы касались ее губ. Прошло и закончилось.

— Ки? — осторожно спросил Козел.

Она подняла голову.

— Что?

— Я… Я не чувствовал тебя. Это было так, как будто ты… ты ушла. Как брурджанец.

— Нет. Я здесь, — но она чувствовала правду его слов. Она ушла. Ее жизнь безвольно повисла, как пустой парус. Она пыталась убедить себя, что нужно сделать важные вещи. Они с Козлом должны сбежать, она должна вернуть своих лошадей и фургон, она должна доставить мальчика к его дяде в Виллену. “И что потом?” — продолжал спрашивать какой-то сардонический голос внутри нее. “А потом возобновить свою жизнь, — сказала она себе. — Найди груз, доставь его, получи деньги”. Зачем? Чтобы она могла поесть, отдохнуть и найти груз, доставить его и получить оплату. Тривиальность этого ошеломила ее. Бесцельная круговерть, похожая на песню, которую бесконечно поют снова и снова. Пока это не прекратится. В этом было не больше смысла, чем сидеть в погребе и ждать, когда кто-нибудь убьет тебя. Но сидеть в подвале было легче. Пока это не прекратится. Так же, как прекратился Вандиен.

Внезапно она поняла, что дело не в том, что Вандиен исчез из ее жизни. Она могла бы жить с этим, если бы он уехал, позволив жизни увести его куда-нибудь еще. Она не любила его так эгоистично. Она бы знала, что где-то он существует, что где-то он продолжается. Это было все, чего она хотела от мира. Знать, что где-то в нем он существует. Он не должен был принадлежать ей, вообще никогда по-настоящему не принадлежал ей. Но даже когда его не было рядом с ней, она знала, что он где-то есть, и ей было приятно думать о том, как он скачет куда-то под дождем на своей лошади, или рассказывает истории у огня в трактире, даже стоит на склоне холма, глядя на земли, которые должны были принадлежать ему, но не принадлежали. Он закончился. Больше от него ничего не осталось, навсегда. Его род закончился вместе с ним; ни один ребенок не носил его драгоценных имен. Он исчез так же бесследно, как исчезает песня, когда певец закрывает рот. Она внезапно осознала пустоту.

Она полностью опустилась на пол, вдавив глаза в колени. Она открыла рот, попыталась вдохнуть, но не смогла. Горе и гнев наполнили ее. Правда обрушилась на нее. Черт возьми, это имело значение! Он бросил ее, будь он проклят. Умер и оставил ее выть в темноте по нему. Ткань ее жизни была разорвана, и она ненавидела себя за то, что позволила Вандиену стать частью этого. Она всегда знала, что до этого дойдет. Ее глаза горели, но слезы не текли.

— Остановись! — умолял ее Козел. — Пожалуйста, остановись!

— Я не могу, — прошептала она.

— Пожалуйста, — заскулил он, и затем она услышала, как он сломался. Ужасные сдавленные рыдания разрывали ему горло. Он плакал так, как умеют только дети, поддаваясь безнадежной, безутешной тоске. Она слушала, как ярость ее горя сотрясает мальчика, сдавливает ему горло и сводит его голос до беспомощного плача. Она сидела, тяжело дыша, в темноте, зная, что должна пойти к нему, как-то утешить его. Но у нее не было утешения ни для себя, ни для него. Было только это удушающее горе, которое наполняло подвал, как осязаемая вещь. Козел стал ее горем, дал ему выход своими икающими воплями, придал ему форму, когда он бился на полу.

Ки дрейфовала. Где-то в подвале царило горе, настолько непреходящее, что мальчик бился в конвульсиях в его объятиях, в то время как женщина оцепенело скорчилась. Приближался конец, который принесет мир.

Раздался шум, вспыхнул страшный свет. Перед ней встал мужчина, рывком поставил ее на ноги.

— Прекрати! — закричал он и дико встряхнул ее. Ки вытащили из подвала и бросили на грубый дерн снаружи. Мужчина исчез, через мгновение появился снова с дергающимся мальчиком на руках. Затем Брин осторожно опустил мальчика на землю и повернулся к Ки.

— Прекрати! — взревел он. — Ты убиваешь его! — Ки увидела поднятую руку, знала, что сейчас будет удар, но не могла вспомнить, почему это должно быть важно.

Во рту у нее была липкая кровь. Она закашлялась, выплюнула ее и медленно села. Небо медленно завертелось вокруг ее головы, а затем успокоилось. Постепенно она осмотрелась. Вот зияющая черная дверь погреба для корнеплодов. Вон там — груды остатков дерновой хижины, которая обвалилась и заросла. В тощей тени умирающего дерева Брин склонился над Козлом.

Нет. Не Брин. Этот мужчина был более обветренным, чем Брин, более мускулистым. Даже глядя на его спину, она чувствовала отличие в его темпераменте. Он был крепким и умелым, оценила она. Она молча встала, огляделась в поисках палки или камня. Она не знала, почему он злился на нее, но она не хотела встречаться с ним лицом к лицу без оружия.

— Все в порядке, — он не повернулся к ней лицом, и сначала она не поняла, что он обращается к ней, а не к Козлу. — Я не хотел тебя оглушить. Но это был единственный способ загнать тебя обратно в себя. До того, как Готерис погиб под твоим натиском.

Она не нашла оружия, и когда он медленно повернулся к ней лицом, она решила, что оно ей, вероятно, не понадобится. В его лице было что-то успокаивающее. Казалось, мужчина излучал успокаивающую доброту. Она расслабилась.

— Я Деллин, брат Брина. Я искал вас.

Ки внезапно почувствовала головокружение. Она села, подтянула колени к груди, сложила на них руки и оперлась на них подбородком. Ее мысли казались вялыми и оцепенелыми. Она спросила:

— Как ты нас нашел?

Деллин издал звук, нечто среднее между кашлем и хрюканьем.

— С таким же успехом можно спросить человеческую мать, как она узнала, где находится ее кричащий ребенок. Брин прислал мне сообщение, что мальчик придет ко мне в этом сезоне. Его сообщение пахло горем; тогда я заподозрил, что что-то не так. Затем я услышал от тамшинов, что кто-то из их народа видел мальчика с горящими глазами в фургоне, направляющемся в Текум. Итак, подозревая неприятности, я пришел встретить вас. Как только я миновал Риверкросс, найти вас было нетрудно. — Деллин медленно покачал головой. — Мальчика вообще не учили защищаться. О чем думал Брин, задерживая его так надолго? Я должен был заполучить его десять лет назад.

— Козел… Готерис в порядке? — мальчик лежал неестественно неподвижно. Его руки были сложены на груди, ноги вытянуты прямо. “Как труп”, — подумала она и поежилась на солнце.

— Пока что он спит. И я загнал его обратно в себя. Бедный мальчик не мог понять, что я делаю, и боролся со мной. Сила, с которой я никогда раньше не сталкивался; к счастью, он необучен, и я знаю трюки, о которых он даже не подозревает. И все же… — Голос Деллина затих, когда его глаза встретились с глазами Ки. Глаза джоре, как у Козла, но более комфортно темные, более человеческие.

— Ты в замешательстве. Прости. Значит, Брин даже не сочел нужным убедиться, что ты поняла характер мальчика. Ты ведь не из здешних мест, не так ли?

— Мы… Я родом из земель к северу отсюда.

Деллин медленно кивнул.

— Значит, ты ничего не знаешь о джоре, не так ли? Полагаю, никогда даже не видела чистокровного, потому что они больше не появляются среди людей по своей воле, даже здесь.

— Почему?

— Люди убивают их, — он уставился на Ки таким взглядом, что она почувствовала себя неловко, почти виноватой. — Они всегда говорят, что не хотели. Но они все равно это делают. Люди чувствуют все так сильно, так интенсивно, и когда эти чувства становятся слишком сильными и рядом оказывается джоре, они просто выплескивают свою боль, или радость, или похоть в джоре.

— Это… это то, что я делала с Готерисом? — тихо спросила Ки.

Его глаза встретились с ее.

— Нам не суждено было испытать такой силы эмоций. Это убивает нас.

Ки внезапно осознала, что этот человек в своем человеческом обличье не признает себя человеком. Он отличался от нее так же, как брурджанец или т’черия. Когда он посмотрел на нее, она осознала всю глубину его чуждости. Сама привычность его человеческого облика внезапно показалась чудовищной маской из глины и бечевки, обманывающей неосторожных. Она почувствовала, что отстраняется от него.

— Да, — согласился он. — И Готерис для тебя такой же чужой, как и я, но бедное дитя еще даже не знает этого. О чем думал Брин, чтобы оставить его, позволить ему воспитываться человеческой матерью, я не знаю. Мальчик… — голос Деллина дрогнул. Его нечеловеческие глаза впились в Ки, ища ее понимания. — У мальчика нет чувства собственного “я”. У него нет личной идентичности, нет представления о том, где заканчивается он и начинаются другие. Он вырос в постоянном потоке эмоций. Нет такого места, к которому я мог бы прикоснуться, которое уже не было бы покрыто шрамами, как кусок стекла, истертый песком до тех пор, пока он не станет непрозрачным. — Голос Деллина стал напряженным. — Он больше не верит в то, что, по его ощущениям, чувствуют другие. Вы, люди, так часто ведете себя каким-то образом, когда чувствуете по-другому. Он пытался копировать это и только причинял себе больше боли. Иногда он игнорирует чувства других и поэтому реагирует неправильно. И оскорбительно. — Глаза Деллина впились в Ки, как будто видели все, что она помнила. — Но чаще всего он становится тем, с кем оказывается рядом, приветствуя гнев гневом, недоверие недоверием…

У Ки внезапно возник образ цветов, вытекающих из банок с краской, их края сливаются, желтый встречается с синим и становится зеленым, а затем в него просачивается красный и фиолетовый, пока все не становится мутным и не остается истинного цвета. Козел. Его переменчивые настроения, его внезапно странное поведение, когда он пытался стать приемлемым, перенимая любое поведение и индивидуальность, которые казались успешными. Хотел нравиться самому себе, но даже не был уверен, кем или чем был этот “я”.

— Разве Брин не знал? — беспомощно спросила она.

Деллин медленно покачал головой.

— Я больше джоре, чем он, хотя мы и братья. Человеческая кровь текла в его жилах увереннее. Он не чувствовал дискомфорта со своей человеческой парой. Когда мальчик был маленьким, я чувствовал, что он будет сильно ближе к джоре. Тогда я попросил Готериса, но мне отказали. — Деллин зажмурился, снова открыл глаза. — Я полагаю, что это была мать больше, чем мой брат. Даже тогда она жестоко обращалась с ребенком, любила его без меры, не давая ему возможности проявить свои собственные чувства. Я не мог спокойно смотреть на это, и это вызвало множество ссор между мной и Брином. В конце концов, он выгнал меня из своего дома. И я позволил своему собственному гневу склонить меня к жестокому поступку; я оставил там Готериса. — Его голос внезапно стал более глубоким. — Это такая же моя вина, как и их.

Ки осторожно поднялась и обнаружила, что твердо стоит на ногах. По внутренней стороне щеки все еще текла кровь, но это казалось пустяковой раной в свете того, что сказал ей Деллин. Она подошла и встала над Козлом. На лице мальчика не было морщин, глаза закрыты. Она наклонилась ближе, чтобы увидеть, как поднимается и опускается его грудь. Он казался таким безжизненным, что она протянула руку, чтобы прикоснуться к нему.

— Не надо! — предупредил Деллин. — Я подавил твои эмоции ради тебя и загнал его обратно в себя. Но вы слишком долго были вместе, а прикосновение укрепляет любую связь. Ты убьешь его.

Ки отстранилась. Мгновение она сидела неподвижно, удивляясь, почему ее собственные мысли кажутся ей такими медленными.

— Подавил мои эмоции? — спросила она вслух. Она шарила внутри себя, ища хоть какую-то разницу. Вандиен был мертв. Это было печально, ужасно печально. Она знала, что это трагично, но не могла этого почувствовать. Сейчас она испытывала интеллектуальную скорбь, острое описание своей боли, которая почему-то не ранила ее. Она была очень спокойна, обдумывая это.

— Возможно, лучше сказать “приглушил”. Это то, что мы, джоре, можем сделать для людей. Своего рода исцеление для тех, чьи эмоции угрожают захлестнуть их. Иногда чувства человека настолько сильны, что он слишком далеко уходит от самого себя и не может снова найти выход. Тогда мы, джоре, можем войти в него, можем заглушить его боль и вывести его наружу или стереть воспоминания, с которыми слишком больно жить. Это исцеление джоре. Наверняка ты слышала об этом?

Ки покачала головой. Она подняла глаза на Деллина.

— Что ты теперь будешь делать?

— Отвезу мальчика со мной в Виллену. Начну обучение, которое должно было начаться, когда он был младенцем. Сначала мне придется изолировать его от других, пока он не научится защищаться, но после этого с ним все будет в порядке. Я надеюсь, — его странный взгляд, казалось, пригвоздил ее к месту, как будто она была извивающимся насекомым. — Что ты собираешься делать?

— Я не знаю, — Ки прочистила горло, приняв твердое решение не казаться такой слабой. — Найти мой фургон и упряжку и вернуть их. Я не смогу зарабатывать на жизнь без этого. Полагаю, вернуться на север, где я понимаю людей и знаю дороги. Начать сначала.

— Ты лжешь самой себе. У тебя нет желания это делать.

Она почувствовала, как ее глаза потускнели, поняла, что их зелень стала серой.

— Тем не менее, — тихо сказала она.

— А что насчет мужчины? Этот Вандиен? — Она уставилась на него, чувствуя себя ограбленной. Он снова прочитал ее мысли. — То, что я знаю, исходит от Готериса; яды, которые мне пришлось выпустить из него, прежде чем я смог заставить его уснуть. Он был полон твоих образов этого человека, твоих отношений. У тебя есть связь с Вандиеном, которую нелегко разорвать. Если он истекает кровью, ты чувствуешь боль, а он радуется твоим победам. Ты бросишь его?

Она прикоснулась языком к рваной ране на щеке. Боль. Когда она заговорила, то тщательно выговаривала слова.

— Он бросил меня. Он мертв.

Деллин долго смотрел на нее. Она чувствовала, что он исследует ее чувства. Я должна чувствовать вторжение, подумала она про себя. Я, вероятно, должна чувствовать себя оскорбленной и злой. Но она не могла собрать силы, чтобы что-то почувствовать. Поэтому она спокойно стояла перед его проницательным взглядом, который был устремлен не на нее, а куда-то бесконечно дальше. Его прикосновение к ее разуму было легким и странно успокаивающим, напоминая ей о Вандиене, гладившем ее по волосам. Вандиен. На секунду она почувствовала свое горе, вибрирующее, как натянутая струна арфы. Вандиен. Эхо, разносящееся вдалеке.

— Нет, — Деллин говорил непринужденно. — Он не умер.

Ки не стала терпеть его попытку фальшиво утешить ее.

— Я видела тело, — сказала она холодным голосом. — Смотри. Это принадлежало ему. — и она вытащила из кармана опаленный манжет со знакомой пуговицей.

Шагнув к ней, он легко взял его у нее из рук. Она почувствовала, как часть ее самой ушла вместе с ним.

— Да. Да, это было его, на нем его отпечаток. Но почему ты говоришь, что он мертв? — Деллин устремил на нее один из своих странных взглядов. Внезапно его глаза сузились. — Я полагаю, что это может быть так. — он говорил тихо сам с собой, почти задумчиво. — Раньше я никогда не верил в нее до конца, но теперь должен поверить. Как бы сильно ни чувствовали люди, как бы крепко ни были связаны, вне поля зрения все равно ничего не осознаешь. Значит, именно этого и боялась его мать. Этого… разрыва со своим ребенком. Этого пробела.

Его взгляд оторвался от Ки и остановился на все еще спящем Готерисе. Деллин поднял голову и посмотрел на равнины. Мгновения утекали. Ки оставалась неподвижной, довольная тем, что могла просто наблюдать за ним. Она чувствовала тяжесть, усталость, которая обычно приходит только после многочасового физического труда. Слишком усталая, чтобы спать, сказала она себе, но нуждающаяся в тишине, чтобы позволить телу медленно расслабиться. Она прислонилась к тонкому деревцу, под которым укрылся Козел, ее глаза начали закрываться. И насторожилась, когда почувствовала, как разум Деллина коснулся ее.

— Даже Брин, — печально сказал он вслух. — Несмотря на всю свою кровь джоре, Брин знает о своем ребенке не больше, чем мать. Я не могу найти никакой нити между ними. Для них Готерис так же отсутствует, как мертвец. — он снова встретился с ней взглядом. Улыбка, коснувшаяся его лица, теперь была жалостливой.

— Он жив, — сказал он ей. Когда Ки только уставилась на него, он повторил свои слова. — Он жив. Вандиен. Усталый, больной и встревоженный, но живой. Я проверил связь, которая связывает вас. Он жив.

Ки села. Долгое время она ничего не говорила и не думала. Ее рот был слегка приоткрыт, и когда она дышала, то ощущала вкус дня на языке. Так. Еще один вдох. И так. Вандиен был жив. Осмелится ли она поверить в это? Что-то всколыхнулось внутри нее, и она знала, что не осмелится не верить в это. Он был жив. “И я тоже”, — сказала она и ощутила чудо этого. Желание продолжать жить проснулось и пронзило ее.

— Мы должны выбираться отсюда, — внезапно сказала она Деллину. — Козел… почувствовал… что люди, удерживающие нас, собираются убить нас. Как он выразился? То, что они думали о нас как о людях, которые вот-вот умрут.

На лице Деллина появилась легкая улыбка.

— Разве ты не так думала о себе? — Ки пожала плечами.

— Возможно. Но больше нет. И я не хочу оставаться здесь, чтобы узнать, что они думают по этому поводу. Особенно нам нужно вытащить отсюда Козла. Похоже, он был главным объектом их ненависти, — она прищурилась, глядя на Деллина, рассматривая его. — Можешь ли ты использовать эту связь, которая у меня с Вандиеном, чтобы помочь мне найти его?

Деллин тихо рассмеялся.

— Это не похоже на кусок веревки, натянутый между вами, с ним на другом конце. Это больше похоже на сон, который вы делите, и я чувствую, что ему все еще снится его часть. Более того, я не могу объяснить это человеку. Ты чувствуешь это, даже не подозревая, что чувствуешь. Это была одна из причин, почему последние дни ты так утомляла Козла. Ты чувствовала одно, верила в другое, а говорила ему, что веришь в то, что он чувствует и знает… Понимаешь?

Ки медленно покачала головой.

— Дни? — спросила она, ухватившись за единственное, что смогла уловить.

— По моим прикидкам, около двух.

— Как далеко отсюда Текум?

Он пожал плечами.

— Для меня и моего мула, возможно, день.

Ки кивнула.

— Они, должно быть, отвезли туда Вандиена. И, возможно, мою упряжку и фургон. Ты пойдешь со мной?

— Конечно, — Деллин выглядел удивленным, что она спросила. — Ты все еще должна мальчику оставшуюся часть поездки в Виллену. — В его глазах появилось беспокойство. — И ему нужно показать, к чему может привести неправильное использование его крови джоре.

Голоса. Говорили прямо рядом с ним, давя на него звуками. Крики звучали у него в ушах. Он попытался отвернуться от них, но обнаружил, что не может пошевелиться. Он был связан. Нет. Не связан. Но каждая часть его тела была слишком тяжелой, чтобы двигаться. Даже поднять веки было достаточно сложно. Он попытался найти себя в пространстве и времени, но не смог. Он ухватился за обрывки воспоминаний, которые расплывались под его пристальным вниманием. Келлич пал, кольцо брурджанцев сомкнулось вокруг него, желтые зубы Козла оскалились в ужасе… он не мог расположить их ни в каком порядке, и от попытки сделать это у него кружилась голова и тошнило.

— Ты дала ему недостаточно, — прошептал кто-то.

— Заткнись. Я знаю, что делаю, — сердитая женщина.

— Правда? Или ты так жаждешь мести, что упустила из виду нашу истинную цель? — этот голос был старше двух других, зрелый и властный. Вандиен инстинктивно перевел взгляд на него.

— Он очнулся, — у мужчины была борода, обрамлявшая подбородок, нос, похожий на ястребиный клюв, и темные глаза. Он двинулся, приближаясь, и Вандиену было трудно сфокусировать на нем взгляд. Он присел рядом с Вандиеном и тот почувствовал, как сухие руки мужчины коснулись его лица. Мир, казалось, внезапно перевернулся, когда Вандиен сориентировался по-настоящему. Он лежал на животе, прижавшись щекой к грубой подушке. Пальцы мужчины ощупали затылок Вандиена, надавливая, как будто проверяя, нет ли слабости в его черепе. Вандиен вздрогнул, на долгое мгновение оторвался от мира, а затем вернулся к нему, чувствуя себя пловцом, выныривающим на воздух и свет. Они снова разговаривали.

— … недостаточно времени. Это был четкий сигнал герцогу, что Текум не так тих, как его заставили поверить. Убийство брурджанцев стоило нам троих человек и положило еще пятерых. Для чего? Для полумертвого незнакомца, которому мы не можем доверять. Это была ошибка.

— Возможно, — это был голос пожилого мужчины, который примирительно признал это. — Но в любом случае, слишком поздно беспокоиться об этом. Дело сделано. Мы должны продолжать использовать все инструменты, которые у нас есть. Слишком поздно менять весь план.

— Никогда не поздно проявить осторожность. Я думаю, нам следует попробовать совершенно другой подход. Засада на отряд герцога…

— Нет, — снова мужчина постарше. — Слишком поздно для таких внезапных перемен. У нас больше никогда не будет такой возможности. Все на своих местах. Через два дня герцог будет здесь на фестивале. Планы Мастерхолда рухнули в нашу пользу. Когда он падет, наши друзья переедут в Мастерхолд. Он достанется герцогине. — Мужчина сделал паузу. Его голос стал серьезнее. — Но только если герцог падет. У нас есть два дня, чтобы восстановить контакт с нашим внутренним другом. Два дня, чтобы поставить этого человека на ноги и убедить его в справедливости нашего дела. Два дня, чтобы показать ему, что есть только один способ восстановить его честь.

— Восстановить его честь? — голос юноши, сердитый и недоверчивый. — У него ее нет. Ты не достучишься до него таким образом, Лейси, разговорами о чести и праве. Лучше скажи, что у нас есть два дня, чтобы убедить его, что он может сделать то, что мы скажем, и уйти с монетами или умереть.

Снова голос постарше.

— Он не похож на человека, который сильно боится смерти. Я не думаю, что на него повлияют угрозы. Я думаю, мы должны воззвать к его чувству справедливости…

— Это было бы еще большей тратой времени, а у нас и так его мало, — вмешалась женщина. — Нет, Лейси. У меня есть другой способ, тот, который я уже привела в действие, тот, который…

— Уиллоу, — выдохнул Вандиен, наконец узнав голос.

Он наблюдал, как головы поворачиваются к нему. Глаза Уиллоу были пустыми, и она была одета в строгую одежду цвета выжженных лугов. Ненависть горела в ней, но не освещала ее. Она скрывала это от всех, кроме него, и он почувствовал, как это поразило и прожгло его, как смоляная стрела. Его глаза встретились с глазами Уиллоу, и он понял, что смотрит на свою смерть. Холод этой смерти внезапно нахлынул на него, и он отдался ей.

— Вставай.

Вандиен открыл глаза.

— Я? — его голос был хриплым; язык хотел прилипнуть к небу.

— Кто же еще? — говоривший был молодым человеком со спутанными светлыми волосами и серыми, почти бесцветными глазами. Его угрюмый вид показался Вандиену смутно знакомым. Он подумал, что, возможно, он был одним из зрителей, когда они дрались с Келличем. Келлич. Он поморщился от воспоминаний и начал закрывать глаза. Юноша пнул край его кровати, посылая болезненный толчок от затылка по всему телу. — Не закрывай глаза, когда я с тобой разговариваю, черт бы тебя побрал! Вставай!

Он встал, двигаясь быстрее, чем он сам или ошеломленный юноша могли себе представить. Он заплатил за это едкой болью, которая взорвалась в его черепе и пропитала все тело, но это подогрело его внезапный гнев, и он обнаружил, что его руки сжимают горло мальчика, услышал, как затылок мальчика отскочил от шершавой стены.

— Пожалуйста! — ахнул мальчик, вцепляясь в запястья Вандиена.

— Что “пожалуйста”? — свирепо спросил он. Он обнаружил, что полностью проснулся, совершенно сбитый с толку, но злой. Он направил свою ярость в жестокость, снова ударив мальчика о стену.

— Пожалуйста… отпусти меня! Пожалуйста!

Вандиен все еще решал, когда почувствовал, как нож уперся ему в поясницу.

— Отпусти его, — любезно предложил голос. Более старый, зрелый голос. Лидер. Разговор, который ему приснился, внезапно вернулся к нему. Но в его недавних воспоминаниях все еще оставались пробелы, и они злили его. В комнату входили другие люди.

— Я мог бы свернуть ему шею прежде, чем ты убьешь меня, — заметил он.

— Тогда двое из вас были бы мертвы, и это ничего бы не дало. Почему бы тебе не бросить это и не выслушать, что я хочу сказать, прежде чем ты кого-нибудь убьешь?

Вандиен уставился в лицо мальчика. В ответ на него смотрел ужас. Рассеянный гнев, который он чувствовал, окутывал его, как туман, подталкивая к насилию. Он хотел причинить кому-то боль, заставить кого-то заплатить за боль и замешательство, которые он испытывал.

— Ну же, — теплота голоса мужчины была подобна дружескому прикосновению руки к его плечу. — Ты переутомлен, парень. Не делай глупостей импульсивно. В последнее время ты наделал слишком много глупостей. — Он почувствовал, что давление ножа ослабло.

— Я хочу знать, что происходит, — резко сказал Вандиен. — Я хочу знать, как я сюда попал. Я хочу знать… — Он остановил себя, прежде чем упомянуть Ки и свою потребность знать, где и как она. Если они не знали о ней, он не станет втягивать ее в свои неприятности.

— И ты это узнаешь. Если позволишь нам рассказать тебе. Пойдем. Отпусти мальчика, сядь, поешь. Мы готовы ответить на все твои вопросы. Только дай нам шанс.

Еще мгновение он держал мальчика; затем медленно убрал руки, позволив ему, задыхающемуся, соскользнуть на пол. Он медленно повернулся, стараясь не трястись. Боль в его черепе не утихала, и малейшее движение посылало волны агонии. Но он скрыл это, когда повернулся лицом к своим похитителям и оценил свою тюрьму.

Это было довольно большое помещение со стенами из сырцового кирпича и земляными полами. Окон не было, и только одна дверь. Помещение было плохо освещено, и по нему бродили тени. В углу были свалены какие-то мешки. Помимо койки, на которой он отдыхал, там были потертый стул, дощатый стол, старая рама седла и путаница кожаных ремней сбруи, свисающих с колышков. Что-то вроде склада? Его внимание быстро переключилось на людей, которые заполняли это место. Их было около дюжины, как он предположил, и все они были одеты в коричневые балахоны. У некоторых были откинуты капюшоны, но большинство смотрело на него из-под темных капюшонов. Уиллоу так и сделала, но он все равно заметил ее почти мгновенно. Она ответила ему взглядом, полным неприязни, тревожащим своей интенсивностью. Он отвел глаза, оценивая остальных. Фермеры и торговцы, подумал он про себя, разглядывая крепкие заляпанные грязью сапоги, выглядывающие из-под мантий, мускулистые руки, вцепившиеся в полы одежды. Ни у кого из них не было солдатской выправки. Как и дисциплины, заметил он, когда один человек спросил:

— Кто поставил тебя главным, Лейси?

— Кто сказал, что это не так? Это мое место, и я единственный рискую всем. Поэтому мы поступим по-моему, — Лейси медленно обвел взглядом собравшихся. Немногие встречались с ним взглядом, но Уиллоу встретила его взгляд с холодным вызовом. Вандиен заметил, что Лейси отвел глаза в сторону, освобождаясь от этого вызова. Больше никто не оспаривал его полномочий, поэтому Лейси откашлялся и сказал: — Кто-нибудь из вас принесет ему поесть. Остальные… если вы должны остаться, сядьте, а не слоняйтесь вокруг, как овцы.

Пока остальные медленно подчинялись его предложению, Лейси повернулся к Вандиену.

— Иди сюда, парень, присаживайся. Сюда, — он указал на шаткий стол и старый стул. Вандиен медленно последовал за ним, внимательно следя за тем, как люди расступались, пропуская его. Лейси указал ему сесть, а сам прислонился к стене. Вандиен сел, и в этот момент он осознал, каких усилий стоило ему стоять. Он уперся ступнями в пол, чтобы унять дрожь в ногах. Чертовски неудачное время для такой слабости.

Лейси, казалось, изучал его. Вандиен уставился на него в ответ. Темные глаза, вздернутый нос… Лейси внезапно превратился в мужчину из его сна, а сон внезапно превратился в более раннее пробуждение. Осознание этого еще больше дезориентировало его. Он сидел, молча уставившись на мужчину. Кто-то со стуком поставил перед ним супницу с супом; сероватая подливка перелилась через край и растеклась лужицей по столу. Рядом с ним были брошены ломоть хлеба и деревянная ложка. Вандиен не подал виду, что заметил это или подавальщика.

— Давай, ешь, — мягко сказал Лейси. — Прошло полтора дня. Ты, должно быть, проголодался.

Смещение во времени заставило его внезапно почувствовать дрожь, или, возможно, это был жирный аромат супа. Внезапно чувство голода пересилило все остальное, и он оторвал кусочек от ломтя хлеба, макнул его в суп и набил рот. Его чувства затопил не вкус супа, который был жирным и сильно приправленным специями, а скорее физический акт приема пищи. Резкая головная боль, которая стала частью его жизни, ослабла, и он внезапно почувствовал себя более склонным к рациональному мышлению. Он взглянул на Лейси и обнаружил, что тот внимательно наблюдает за ним. Если уж на то пошло, все глаза в заведении, казалось, были прикованы к нему, пока он ел. Он проглотил.

— Итак? — спросил он Лейси.

— Ты убил Келлича, — утверждение, а не обвинение.

Вандиен молча кивнул. Он не стал говорить им, что не собирался этого делать; для друзей Келлича это могло прозвучать только как оправдание. На мгновение их взгляды встретились. Вандиен снова переключил свое внимание на еду, не уверенный в том, что он прочел в глазах Лейси.

— Келлич был нашим лучшим шансом. Мы возлагали на него все надежды. Ты знаешь, что фестиваль начинается через два дня здесь, в Текуме? — он сделал паузу, чтобы получить короткий кивок от Вандиена.

— И что герцог будет здесь, чтобы забрать у фермеров долю урожая в разгар лета.

Вандиен пожал плечами. Он продолжал есть, стараясь не выдать своего сильного любопытства. К чему клонил этот человек? Очевидно, это была не месть за смерть Келлича; он мог убить Вандиена в любое время за последние сутки или около того, или просто оставить его на расправу брурджанцам. Так что же это было?

— Герцог увлекается многими видами спорта, большинство из них — кровавые. Но его фаворит — фехтование. Он всегда смотрит сражения во время Фестиваля и вручает медальон со своим изображением человеку, которого считает лучшим. Мы планировали, что Келлич выиграет эту медаль. Мы даже предприняли шаги, чтобы гарантировать, что не будет ни одного конкурента, даже близкого к его уровню мастерства.

Вандиен выгреб последнюю ложку супа из миски. Шум показался громким в тишине комнаты. Что, черт возьми, может быть для них так важно в выигрыше медальона за фехтование? Он сомневался, что городская гордость может иметь такое значение в месте, где даже торговцы выглядели затравленными. Он мельком взглянул на собравшихся людей, увидел, как они наблюдали за ним, пока Лейси говорил. Ждали его реакции, цепляясь за каждое его слово. Он обманул их, просто уставившись на Лейси и ожидая. Лейси вздохнул.

— После того, как Келлич бы выиграл медальон, герцог, скорее всего, пригласил бы его отобедать с ним в своих личных покоях, вероятно, в тех, что над гостиницей “Байроуд Инн”. А после ужина и нескольких бокалов вина герцог пригласил бы его на товарищеский поединок на клинках.

Вандиен позволил себе заговорить.

— Что заставляет вас так думать? Каждый дворянин, с которым я когда-либо имел дело, был необычайно осторожен, подставляясь под вражеский клинок. Или вы думаете, он поверил бы, что Келлич — его верный подданный?

Взгляд Лейси упал на исцарапанную столешницу. Гримаса боли пробежала по его лицу, а затем исчезла.

— Мы думаем, что он бы так и поступил, потому что он делал это на каждом фестивале в течение последних четырех лет. Он всегда ужинает с обладателем медальона, всегда предлагает сразиться своим клинком с клинком победителя. — Голос Лейси внезапно охрип. — Он очень хороший фехтовальщик, наш герцог. И знает это. Он всегда убивает обладателя медальона…

Вандиен вытирал свою тарелку хлебной коркой.

— И дураки продолжают пытаться выиграть? — язвительно спросил он.

Лейси уставился на него. Заговорил другой мужчина в капюшоне, сидевший на одном из мешков, сложенных у стены.

— Это не похоже на турнир, где есть один окончательный победитель. Герцог смотрит все матчи, но нет ни одного финального матча. Просто есть момент, когда он говорит: “Хватит!” Или он может попросить двух выбранных мужчин сразиться друг с другом. Затем тому, кто угодил ему, он дает золото, увесистый мешок, которого хватит человеку и его семье на весь год. И тому, кто сражался лучше всех, по его личному мнению, он вручает медальон.

Вандиен кисло кивнул сам себе. Ублюдочный садист. Он готов был поспорить, что времена в Лавране были достаточно плохими, чтобы многие были готовы поставить свою жизнь против мешка золота. Большинству из них, вероятно, задача казалась легкой: сражаться достаточно хорошо, чтобы часто побеждать, но недостаточно хорошо, чтобы стать лучшим. Он вздохнул.

— Келлич думал, что он достаточно хорош, чтобы выиграть медальон. И что потом? Достаточно хорош, чтобы сразиться с герцогом и убить его?

— Нет, — тихо сказал Лейси. — Никто не думал, что Келлич достаточно хорош, чтобы победить герцога. Но клинок Келлича должен был содержать медленный яд. Келлич был готов пожертвовать собой, чтобы прорваться мимо охраны герцога и пустить ему кровь.

— Нет! — внезапно дико закричала Уиллоу. — Это было не то, что он планировал. Не умирать! Никогда не умирать! Он сказал мне, что достаточно хорош, что уверен, что сможет ранить Герцога и все равно выиграть матч. Что он выйдет из этого живым, и мы поженимся, что мы проживем вместе много долгих лет… — ее лицо стало очень бледным под скрывающим его капюшоном, глаза — два ярких уголька колдовского огня.

Лейси медленно покачал головой.

— Нет, Уиллоу. Так он сказал тебе, чтобы придать тебе смелости. Но он знал, что ему придется умереть, что ему придется перестать заботиться о собственной безопасности, чтобы пройти мимо охраны герцога. Мы все знали, что Келличу придется умереть, чтобы победить.

— Нет! — Уиллоу, пошатываясь, двинулась вперед с того места, где она прислонилась к стене. Она откинула капюшон, показывая свои остриженные от горя медно-рыжие волосы. Волосы на ее черепе встали дыбом, отчего она выглядела трогательно уязвимой.

— Поверь мне, дитя, — прошептал Лейси. — Никто из нас не хотел этого. Но мы знали… и ты должна была понимать, что даже если бы Келлич смог одолеть герцога, даже если бы он смог ранить его и каким-то образом выиграть поединок, герцог никогда бы не позволил ему покинуть эти покои живым. Даже если бы он был уверен в смертельном ударе, брурджанские стражники убили бы Келлича в считанные мгновения. Это было причиной для яда и поиска брурджанца, которого можно было подкупить, чтобы он не обнаружил, что клинок Келлича испорчен. — Лейси вздохнул. — Но теперь все пошло прахом. Козел украл у тебя имена охранников, которых можно было подкупить. И Вандиен убил Келлича.

— Нет, — Уиллоу произнесла это слово угрюмым детским голосом, как будто ей велели принести воды или пораньше лечь спать. — Нет. Келлич бы с этим не согласился. Он любил меня.

— Уиллоу, — Голос Лейси прервал ее. — Это был план Келлича. Он рассказал нам об этом, а мы отказались. Пока он не дал нам понять, что это наш единственный шанс.

— Нет! Ты это выдумываешь, ты лжешь мне!

Никто не возражал ей. Никому и не нужно было. Глаза смотрели в пол, в потолок, на стул Вандиена, на что угодно, кроме Уиллоу. Никто не пошевелился, чтобы утешить ее. У Вандиена внезапно возникло ощущение, что она одна в комнате, отделенная от всех остальных. Она была инструментом в их политике, ее любовь к Келличу обернулась на благо восстания. И теперь она была инструментом, который потерпел неудачу, потерял свою остроту и полезность. Ей не нужно было знать истинный план, она была более полезной в своем невежестве. То, что они позволили ей понять все это сейчас, могло иметь только одно значение: что она больше не приносит им никакой пользы. Вандиен почувствовал холодок в животе, когда подумал, насколько тщательно они улаживают незаконченные дела. Уиллоу осталась на месте, обхватив себя руками. Она не плакала; это звучало так, как будто все ее силы уходили на дыхание. Ее плечи поднимались и опускались с каждым хриплым вздохом, который она делала.

— Это был глупый план с самого начала, — заметил он, нарушая молчание. — Полный дыр. Любой план, в котором ты не рассчитываешь выжить, по сути плох. Думать, что из-за того, что брурджанец взял вашу взятку, он на самом деле сделает то, за что вы ему заплатили, — невежество. Скорее он повернется и предаст вас за дополнительную плату, которую его хозяин заплатит ему за это. И медленный яд… Какой в этом смысл? Значит, у герцога было бы достаточно времени, чтобы помучить Келлича и заставить его предать всех вас?

— Келлич никого бы не предал! — твердо заявил Лейси. — Наше дело было для него священным, его высшей целью в жизни. И у медленного яда действительно была причина; это должно было дать нам время на переговоры с герцогом. Как только бы он заболел, мы позволили бы ему поверить, что у нас есть лекарство от этого. Лекарство он мог купить только постепенной сдачей власти. Нашим первым требованием было бы, чтобы он распустил своих брурджанцев. Затем мы попросили бы герцогиню взять управление на себя, пока он выздоравливает. Тогда мы бы…

— Идиотизм, — тихо проговорил Вандиен, затем оглядел комнату и покачал головой. Фермеры и торговцы, ремесленники и владельцы таверн. Все это было неправильно. Где была власть, стоявшая за восстанием, проницательные политические игроки, руководившие им? Лейси даже предположить не мог, что у него здесь есть власть. Это было неправильно, абсолютно неправильно. — Послушай, — мягко сказал он. — Все, что я видел о вашем герцоге и его правлении, делает ваш план смехотворным. Если он думает, что умирает, он не собирается вести переговоры. Он собирается устроить кровавую баню в надежде забрать вас с собой. Что ему терять? Он решил бы, что сможет схватить одного из вас и выжать из него противоядие. А брурджанцы? У них есть поговорка: только стервятник дружит с умирающим. Не было бы никаких ограничений на то, что они будут делать, распущенные или нет. Вы погрузили бы весь Лавран в кошмар. Вам это ничего бы не дало. Герцог может умереть, но брурджанцы дочиста обглодают ваши кости.

Его глаза перебегали с лица на лицо, надеясь на какой-нибудь признак понимания, хоть проблеск просветления. Их не было. Мятежники уставились на него в ответ, их глаза были пустыми и недоверчивыми.

— Теперь нам слишком поздно отступать, — тихо сказал Лейси.

Вандиен откинулся назад, скрестив руки на груди.

— Это очень плохо, — сказал он таким же мягким голосом. — Потому что я верю, что никогда не поздно избежать глупости. Даже если бы я верил в твое дело, даже если бы я мог согласиться на что-то столь низкое, как отравленный клинок, я не смог бы согласиться с абсолютной глупостью этого плана. Найди себе другой меч.

— Мы готовы предложить тебе…

— Предложи мне луну, я все равно не соглашусь с этим. По твоему собственному признанию, выиграю или проиграю, я умру.

— Ты победил Келлича. Всегда есть шанс, что ты сможешь победить герцога и..

— Предстать перед его брурджанцами. Нет, спасибо.

— Но если бы кто-нибудь из наших людей захотел бы ворваться туда позже, помочь тебе с брурджанцами, чтобы ты… — Лейси внезапно замолчал, призывая к тишине. В этом не было необходимости. Все уже застыли. Снаружи донесся стук копыт. Все слышали, как за дверью натянули поводья. — Замрите, — выдохнул Лейси. Он побледнел. Напряжение отразилось на всех лицах. Кроме Уиллоу. На ее губах появилось что-то похожее на улыбку, когда она встала, игнорируя приказ Лейси, и направилась к двери. Она слегка приоткрыла ее, затем оглянулась на них через плечо.

— Все в порядке, — сказала она и выскользнула за дверь.

— Что, черт возьми, эта девчонка задумала на этот раз? — требовательно спросил мятежник у Лейси. Мужчина мог только закатить глаза и пожать плечами. Но через несколько мгновений Уиллоу проскользнула обратно в комнату, неся угловатый предмет, завернутый в кусок грубой мешковины. Пересекая комнату, она встретилась глазами только с Вандиеном. Она остановилась перед ним.

— Ты абсолютно уверен, что не будешь сражаться за нас? — спросила она с ядовитым медом в голосе.

— Я уже говорил тебе, Уиллоу, — Вандиен старался говорить ровным голосом. — Найди себе другой меч.

Она смела остатки его ужина на пол. Еще до того, как миска перестала кататься по полу, она потрясла мешковиной над столом.

Рапира со звоном упала и покатилась к нему. Он поймал ее скорее рефлекторно, чем мысленно, гневно воскликнув из-за грубого обращения с ней. Затем он уставился на свою руку, сжимающую рукоять с ястребом, пробежался глазами по лезвию, на котором все еще виднелись следы крови Келлича.

— Это единственный меч, который нам понадобится, Вандиен, — Уиллоу была холодно уверена в себе. — Ты убьешь герцога для нас. Не потому, что ты веришь в наше дело или ради горсти грязных монет. Ты сделаешь это ради шанса снова увидеть Ки живой.

Он сделал выпад в полную силу, и кончик рапиры нашел точный центр маленького креста, который он нацарапал на дощатой стене. Металл лезвия прогнулся от удара. Сильный удар, который пришелся бы по спине человека. Удовлетворительная работа с мечом. Не думай ни о чем другом, сказал он себе. Меч — это все. Не отвлекайся. Просто тренируйся. Не удивляйся, как ты попал из того места, где был раньше, туда, где находишься сейчас.

После того, как он потребовал доказательств того, что Ки все еще жива, они оставили его одного в сарае, или что там это было. Разногласия были его главным впечатлением от группы, когда они уходили. Лейси не понравился маленький сюрприз Уиллоу. Она забрала контроль из его рук, но он не мог публично спорить с кем-то, кто дал ему необходимую информацию о Вандиене. И Вандиен прилег на койку, чтобы обдумать свое положение. Должно быть, он задремал. И проснулся здесь. Что-то вроде чердака с островерхим потолком и дощатым полом. Окон нет, но свет просачивается между досками. Ужасный свет для практики. Снова переходим к кресту, лезвие наклонено. Отступаем. Значит, они переместили его, пока он спал. Вот и все. Да. Вошли, подняли его, перетащили и оставили здесь. Он, который обычно спал чутко, как кошка, проспал все это. Конечно. Он снова сделал выпад и идеально попал в цель. Он не будет отвлекаться.

Он отступил, прикинул расстояние, попробовал балестру. Быстрый прыжок подушечками обеих ног перенес его на небольшое расстояние вперед, прежде чем он немедленно перешел в выпад. Это был маневр сокращения дистанции. Кончик его рапиры попал точно в цель, когда он вытянул свое тело на полную длину. Но когда небольшой толчок от удара достиг его руки, рукоять выскочила из пальцев. Леденящий холод, казалось, пробежал по его руке, и он недоверчиво наблюдал, как его оружие со звоном упало на пол. Он прижал озябшую руку к животу, потирая пальцами вверх и вниз выступающий красный рубец, отмечавший проход клинка Келлича. Он слегка прикусил нижнюю губу, предвкушая боль, когда ощупывал рану по всей длине.

Ничего. Вообще никаких ощущений. Он исследовал свою руку, гадая, не задела ли рукоять каким-то образом кость. Он не обнаружил синяка. Ощущений было совсем немного. Он осторожно потер руку, и с внезапным покалыванием, словно по коже пробежали муравьи, она вернулась к жизни. Почти. Холод вдоль кости все еще ощущался, ужасная старая боль. Он наклонился, чтобы поднять свою рапиру, когда за его спиной открылся люк в полу чердака. Он развернулся лицом к нему, его клинок уже бросал вызов незваному гостю.

Поднос появился первым, приземлился, и его со скрежетом покатили по полу. Уиллоу последовала за ним, неуклюже перелезая через край люка. Она взглянула на Вандиена, затем встала и закрыла за собой. Потом повернулась к нему и уставилась с вызовом. Он не пошевелился и не произнес ни слова.

— Это твоя еда, — сказала она наконец, указывая на поднос.

— И ты пришла сюда, чтобы сказать мне это. На случай, если я могу не догадаться.

Она покраснела и провела рукой по своим колючим рыжим волосам.

— Я пришла сюда, чтобы убедиться, что ты полностью понимаешь условия нашего соглашения.

— Что тут непонятного? Я убиваю герцога. Я умираю. Ки живет, — его голос оставался ровным, холодным.

— Совершенно верно, — Уиллоу попыталась скопировать его тон, но безуспешно.

— У меня действительно есть один вопрос. Предположим, я откажусь или потерплю неудачу. Кто убьет Ки?

Девушка внезапно смутилась.

— Это… это не обсуждалось. Если ты сделаешь, как мы говорим, этого никогда не будет.

— Я просто поинтересовался. Я думал, что, раз ты разработала этот план, ты будешь той, кто его осуществит. Очевидно, что это не дело рук Лейси. На самом деле, он совсем не выглядел довольным этим. Но ты… убедила друзей Келлича помочь тебе с этим, так что он мог сказать? Повернуться против тебя и рискнуть расколоть его восстание на фракции? Кроме того, я знаю, как сильно ты ненавидишь нас обоих, после того, как мы так плохо с тобой обращались, за нашу преднамеренную жестокость к тебе и все такое. И я знаю, как сильно ты любишь это дело. Я подумал, что, возможно, тебе выпала бы честь убить Ки. Кстати, как ты планируешь это сделать? Если я потерплю неудачу или откажусь, я имею в виду? Нож? Удушение? Медленное голодание? — он толкнул поднос ногой. — Яд?

— Ты отвратителен, — ее лицо было белым, но она говорила, не шевелясь.

— Нет. Твой план отвратителен. Ты просишь меня предательски убить человека, которого я никогда раньше не видел, и поплатиться при этом собственной жизнью. И это если у нас все пойдет хорошо. Если нет, я все равно умру, а ты хладнокровно убьешь моего друга.

— Герцог — тиран, — вспылила Уиллоу в ответ. — Бессердечное чудовище! Для него нет слишком жестокого способа смерти, нет слишком коварного предательства. Наша земля стонет под его жестокостью, наши фермеры страдают, а их дети дрожат…

— От суровых дождей Заклинательниц Ветров. Это что-то, что ты должна запомнить, чтобы вступить в этот клуб? Уиллоу, любой зимний дождь холодит спину. Ни тиранов, ни погоду не следует принимать так близко к сердцу. Если идет дождь, постройте укрытие и убирайтесь туда. А если вас тиранизируют, объединитесь и откажитесь от тирании. Консорциум мелких дворян, поддержанный землевладельцами и торговцами…

— Это заняло бы слишком много времени! Мы должны действовать сейчас!

— Тогда эта земля будет залита кровью. У вас нет никаких планов после того, как вы убьете герцога. В конце концов, вы обнаружите, что самый скучный брурджиец может быть худшим тираном, чем самый преданный своему делу развращенный человек.

— Вот как ты это видишь. В конце концов, какая тебе разница? Ты запрягаешь лошадей и двигаешься дальше; у тебя нет ни идеалов, ни мечтаний о свободе…

— Не желаю никого убивать. Это не моя ссора, Уиллоу. И не твоя. Ты не влюблена в дело, в это восстание. Ты была влюблена в Келлича и хотела помочь делу, чтобы угодить ему. Ты заинтересована в этом не больше, чем я. Ты могла бы уйти от этого прямо сейчас. Выруби охранника внизу, помоги мне найти Ки и освободить ее, и мы перейдем границу и исчезнем. Уйди от всего этого.

На мгновение ему показалось, что он затронул что-то в ней. Ее глаза расширились и стали пустыми, как будто она представила себе извилистую дорогу, ведущую в лучшие места. Но затем ее брови нахмурились.

— Ты хочешь, чтобы я предала все, во что верил Келлич? — сердито спросила она.

— Почему нет? — взорвался Вандиен. — Он предал все, во что ты верила! Ты верила в любовь, брак и детей. Жизнь. Келлич верил только в смерть. — Его голос стал резким. — Он хотел быть славным героем, а не довольным мужем. Ты была всего лишь реквизитом в его представлении, Уиллоу. Прекрасная возлюбленная осталась оплакивать павшего патриота. Стать символом революции. И будь ты проклята, ты разыгрываешь это! У него не хватило смелости жить ради тебя, Уиллоу. Все, что он искал, это повод умереть!

На середине своих слов он пожалел о них, но они все равно вырвались. Ее лицо стало жестче и холоднее, разноцветные глаза приобрели цвет ледника.

— И ты дал ему это оправдание, не так ли? Ты позаботился об этом за него.

Холод пронзил его, и он не знал, исходил ли он от его руки или от ее глаз. Он переложил рапиру в другую руку, прижимая к себе раненую руку. Она холодно наблюдала за ним. А в ее глазах… что? Удовлетворение? Прежде чем ее глаза снова опустели. В его голове зародилось ужасное подозрение.

— Ты обещала мне доказательства того, что с Ки все в порядке. Я хочу ее увидеть.

— Нет, — впервые он уловил неловкость, которая ее нервировала. Всякий раз, когда упоминалось имя Ки, она шарахалась в сторону, как нервная кобылка.

— Почему нет? — она колебалась слишком долго.

— Мы решили, что это было бы неразумно. Приводить ее сюда привлекло бы слишком много внимания. Мы не можем выделить людей для этого, и…

Все это звучало неправильно. Его разум совершил скачок.

— Ты уже сделала это, не так ли? — внезапно у него перехватило горло. Он почувствовал головокружение, которое заставило его покачнуться. — Она мертва, не так ли? — Конечно, они уже убили ее. Это имело больше смысла. Чище. Умнее. И вскоре он умрет, и все это аккуратно завершится.

— Нет. Нет, с ней все в порядке, и она будет в порядке до тех пор, пока ты продолжаешь делать то, что мы говорим, — Уиллоу говорила очень быстро. — Но сейчас ты не можешь ее увидеть. На самом деле это мое решение. Я видела вас двоих вместе. Она черпает силу из тебя, и с ней будет сложнее справиться. Возможно, нам придется причинить ей боль. И ты готов на любую глупость, чтобы защитить ее.

— Все равно что убить герцога, — сказал он. Его голос звучал отстраненно. Он чувствовал, как колотится сердце в груди. Он знал, что его лицо побелело.

— Ешь, — ее голос был бесстрастен, но глаза выдавали какую-то тайную панику. — Тебе следует съесть эту еду немедленно. — Она присела на корточки у люка и постучала по нему. — И тренируйся. Тебе придется поверить мне на слово, что Ки жива сейчас. Если ты хочешь, чтобы Ки была еще жива завтра вечером, тебе лучше быть на высоте.

— Я не голоден, — его слова были пустым рефлексом. Ки была мертва. Он мог прочитать это в поспешной попытке Уиллоу уйти, в том, как она сопротивлялась любому дальнейшему разговору с ним. Ки уже была мертва. Биение его сердца отдавалось в ушах. Ки была мертва, и… последняя деталь внезапно встала на место. Он был дураком. Холодная пустота, затопившая его сердце, зажгла ослепительный белый свет в его сознании, безжалостно осветив все, что он скрывал от самого себя. Хладнокровная логика их плана внезапно открылась ему. Очень аккуратно. Никаких свободных концов.

— Все равно съешь это, — в ее голосе звучало беспокойство.

— Мне не нравится вкус, — он внимательно наблюдал за выражением ее лица, когда добавил. — Все, что здесь подают, одно и то же на вкус, одни и те же травы или специи в хлебе, чае, тушеном мясе.

Вот оно, крошечное расширение ее глаз. Она хорошо владела своим лицом, но было слишком поздно.

— Это укрепляющее растение, хорошо известное в этой части мира. Я удивлена, что ты об этом не знаешь. Мы стараемся предоставить тебе все возможные преимущества.

Он фыркнул, стараясь, чтобы в его голосе не прозвучало подозрение.

— Знания о травах. Что-то, что могло бы сбить с толку старых женщин после того, как их дети выросли. В любом случае, три четверти из них не работают так, как о них говорят.

Люк в полу приподнялся, на мгновение показалось замкнутое лицо охранника. Он бросил взгляд на обнаженную рапиру в руке Вандиена, затем отступил, позволяя Уиллоу спуститься.

— Как это называется? — спросил он, когда она протянула ногу вниз, чтобы достать до лестницы.

— Что?

— Укрепляющее растение. Как оно называется?

— О, — она сделала паузу — как ему показалось, слишком долгую. — Противозлобник. — Его сердце упало, в животе похолодело. Но он сохранил ровный тон.

— Подумай о том, что я сказал, — крикнул он ей вслед, без особой надежды, что она послушает, зная, что это все равно ничего не изменит. Теперь все было исправлено, поставлено на свои места.

— Нет. Ты подумай о том, что я сказала, — донесся до него ее голос. — Фестиваль начинается завтра. Первые матчи состоятся сразу после полудня.

Он подождал, пока люк полностью закроется, услышал, как щелкнули засовы, запиравшие его. Затем он позволил себе медленно опуститься на пол, все еще прижимая к себе руку. Не то чтобы это было больно. Теперь это чувствовалось хорошо.

— Кровный друг, — сказала Ки, подталкивая носком ботинка маленькое растение с голубыми цветами. — Некоторые говорят, что выводит яды из организма. — Она наклонилась, чтобы сорвать горсть маленьких цветочков, и покачала головой. — На самом деле нет. Но это заставляет больное животное чувствовать себя здоровым и сильным, поэтому оно выглядит достаточно хорошо для продажи. Я использую его только для приготовления хорошей припарки от инфекции. Я также слышала, как его называют “Противозлобник”. — Он неподвижно сидел на полу чердака, вспоминая угол ее подбородка, когда она посмотрела на него снизу вверх, то, как ее длинные волосы рассыпались по плечам, как легко она поднялась с земли и встала.

Пропало. Все. Ки была мертва. Он потерял свою честь в битве с фанатиком с отравленным клинком. Он посмотрел вниз на меч в своей руке, на клинок, который предал его. Он рассмотрел сморщенный шов на своем предплечье. Даже Келлич оказался не тем, кем он думал. Отравленный клинок. Вандиен даже разыграл перед ним дурака. И вот, ничего не осталось. Нет семьи. Нет имени. Думать нужно только о себе. Осталось доставить себе последнее удовольствие.

— Сразись с герцогом и умри, — размышлял он вслух. — Черт возьми, я мог бы. Я уже мертв. — Он взял миску с холодным супом и отхлебнул, ощущая вкус противоядия от яда, который уже холодил его руку и распространялся по телу с каждым ударом сердца. Поставив миску, он поднял кружку с чуть теплым чаем в насмешливом тосте за пустую комнату. — Пусть вы все пойдете ко дну вместе со мной! — провозгласил он и усмехнулся улыбкой, которую Ки никогда бы не узнала. — Вы ублюдки. — Он осушил кружку.

В Текуме наступило время фестиваля. Сверкающие осколки стекла и крошечные колокольчики раскачивались на ветвях деревьев, растущих вдоль главной улицы. Приятный высокий звон звучал в такт со светом, который отражался от стекла всякий раз, когда ветер шевелил их ветви. В тени деревьев выросли яркие киоски, где продавалось все, от игрушек до тоников. Человеческое население города, казалось, увеличилось вчетверо, и то тут, то там виднелись т’черия или дене, подчеркивающие контраст. Брурджанцы, конечно же, были повсюду. Их было далеко не так много, как людей, но их огромные фигуры и почти осязаемая аура жестокости вокруг них, сделали их доминирующим элементом толпы. В их боевой сбруе или оружии не было единообразия, но им не нужны были значки, чтобы пометить, что они принадлежат герцогу. Вандиен наблюдал, как они двигались без усилий, когда человеческая толпа расступилась, давая им дорогу, и задавался вопросом, понимал ли герцог, что делает, отдавая свою безопасность в их руки. Но вместо этого он спросил Лейси:

— По какому поводу этот фестиваль?

Лейси фыркнул.

— Герцог учредил его двенадцать лет назад. Это в память о его приходе к власти.

— Зачем проводить его в Текуме?

Лейси на мгновение зажмурился.

— Тогда у нас было ополчение. Расположенное здесь, вдоль караванного пути, для борьбы с грабителями и тому подобным. Молодой дурак, стоящий у руля, выступил на стороне герцогини. Герцог привел своих брурджанцев. Это не заняло много времени. — Лейси кивнул на длинный ряд деревьев. — Здесь не было дерева, на котором не раскачивалось бы тело, и на чертовски многих из них было по два.

Высокое пение колоколов внезапно превратилось в насмешливый карильон для ушей Вандиена.

— Так вот как он напоминает вам каждый год, что ваше выживание зависит от его щедрости. И что даже лучший из вас никогда не превзойдет его в владении мечом.

Лейси посмотрел на него в замешательстве.

— Я никогда раньше не думал об этом с такой точки зрения, — недовольно пробормотал он. — Это просто то, что делает герцог. Очень типично для него. В любом случае, не имеет значения, почему он это делает. Это наш единственный шанс победить его, это все, что имеет значение. Теперь идем. Остальные уже собираются. Герцог всегда устраивает все в амбаре Мерпа.

Вандиен коротко кивнул и последовал за ним сквозь толпу. Он шел позади Лейси, позволяя более тяжелому мужчине прокладывать им путь. Когда он проходил сквозь толпу, взгляды обращались к нему, задерживались на мгновение, затем устремлялись прочь. Проклятые дураки. Был ли в этом городе кто-нибудь, кто не участвовал в заговоре?

На его лице появилась маниакальная ухмылка, и он стал встречаться со всеми глазами ради удовольствия наблюдать, как они расширяются, а затем отводятся в сторону. Он чувствовал себя хорошо. Осознание этого на мгновение ошеломило его, а затем он ощутил все последствия этого. Черт возьми, он чувствовал себя великолепно. Эти ублюдки ограбили его душу, отняли у него все, что он когда-либо ценил. Ему больше нечего было спасать. Даже свою собственную жизнь. Ки ушла, и ее уход оставил в нем меньше, чем ничего. Самые мягкие стороны его натуры умерли вместе с ней, оставив ему только жесткую и сообразительную сторону. Импульсивность, которая всегда была характерна для его решений, теперь полностью контролировала его. Это было пьянящее чувство.

Он полностью осознавал свое тело, его кожу покалывало и стягивало при малейшем касании плаща незнакомца. Его сердце размеренно стучало в груди, и он осознавал каждый учащенный удар, отсчитывая мгновения уходящей жизни. Он задавался вопросом, был ли это яд, так подействовавший на него, или стимуляция Противозлобника. Возможно, это было только его осознание того, что он может умереть сегодня, что это голубое небо, возможно, будет последним, под которым он пройдет, что эти запахи пыли, пота и готовящейся еды, возможно, будут последними, которые он вдохнет. Насколько медленно действовал медленный яд с клинка Келлича? Еще несколько дней? Несколько часов? Он оглядел толпу и подумал, сколько из этих людей тоже тратят свой последний день впустую, в блаженном неведении об этом. Для некоторых он сделает это неизбежным.

Он не обращал внимания на то, куда они направлялись. Перед ними вырисовывался амбар. Сооружение представляло собой не более чем крышу, поддерживаемую массивными бревнами, и гладко выложенный кирпичом пол. Место сбора, такое же, как и гумно, для танцев и деревенских праздников. Сегодня оно было чисто выметено. В одном конце сарая на возвышении из нового дерева стоял единственный массивный стул. Ничто не загораживало герцогу обзор. Обычные зрители расстелили на земле свои плащи или циновки и сидели на них, ели, пили и громко разговаривали друг с другом. Участники были разбросаны по гладкому полу, некоторые стояли нервно или праздно, другие разминали мышцы или демонстративно тренировались на глазах у зрителей. Вандиен пробежался по ним опытным взглядом. Только четверо показались ему компетентными, а двое других, возможно, опасными. Остальные выглядели как кабацкие хамы и хвастуны со скотного двора, их оружие — дешевые базарные клинки или древние дедушкины раритеты. Он слегка нахмурился, зная, что идти против них было бы больше похоже на бой с палками, чем на настоящее фехтование. Он повернулся к Лейси, тихо говоря:

— Вон тот человек в зеленом, расскажи мне о нем, — Лейси отвел взгляд.

— Куртис. Один из наших. Он заставит тебя хорошо выглядеть. Тебе не нужно его бояться. У него приказ не создавать тебе особых проблем.

— В любом случае он бы не смог. Посмотри, как он волочит ноги. Эти двое разминаются вместе… они тоже твои?

— Да. Ученики Келлича. Блюм и Траск. Блюм — тот, у кого кружева. Опять же, тебе не о чем беспокоиться. Им обоим было приказано проиграть таким образом, чтобы ты выглядел очень хорошо, — успокаивающе произнес Лейси.

— Я не беспокоился, Лейси. Но тот, в ботинках, должен волноваться, если он всегда так сжимает локоть. Вон та женщина в красной шелковой блузке?

— Еще одна из наших. Она хороша, но она не причинит тебе вреда.

— Она двигается хорошо, но без вдохновения. Келлич научил ее?

— Думаю, да. Вандиен, перестань волноваться. Все было устроено; ты не можешь проиграть.

Ухмылка расползлась по лицу Вандиена, тронув его шрам.

— Если только я не выиграю. Еще двое, Лейси, а потом оставь меня в покое. Вот человек, он сейчас спокойно стоит у третьего бруса. Черная борода, на висках седина… видишь его?

— Проклятье! — горячо выругался Лейси. — Его несколько раз предупреждали держаться подальше. Мы сказали ему, что затевается более крупная игра. Но его жена снова ждет ребенка, и все его овцы пали этой весной. Фаррику нужен кошелек с золотом, чтобы пережить зиму; но он, скорее всего, отправится домой в дымящийся сарай за то, что не послушал нас.

— Оставь его в покое, — предупредил его Вандиен, и его голос был ровным и угрожающим. Его темные глаза прожгли Лейси, и мужчина вздрогнул от их глубины.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Но будь с ним осторожен. Он хорош.

— Я знаю, — это был один из тех, кого он мысленно отметил как опасных. Фаррик двигался спокойно и с прекрасным балансом. Он был старше Вандиена и крупнее. У него был бы больший радиус действия и чертовски веская причина фехтовать изо всех сил. Тот, с кем следует быть осторожным. — А с ней? — спросил Вандиен, кивнув в сторону другой участницы, которую он отметил как опасную. — Что ты о ней знаешь?

Лейси уставился на женщину, которая заправляла свои длинные светлые косы под красную шапочку.

— Она сумасшедшая, как бешеная лисица. Эту девушку не переубедишь. Возможно, тебе придется убить ее, чтобы пройти мимо. Ее тоже предупредили, но она предпочла не слушать.

— Это я решу, — тихо сказал Вандиен. Он наблюдал за выражением ее лица. Она нервничала, но в ее голубых глазах горела жгучая ненависть. — Кто она?

— Дарнелл. Раньше она фехтовала со своим братом.

— И что?

— Прошлый год был тяжелым для их семьи. Незадолго до сбора урожая на их зерновом поле образовалась корка, и его пришлось сжечь. Ее брат приехал сюда, чтобы попытать счастья с мечом, посмотреть, сможет ли он выиграть золото у герцога.

— И? — снова подтолкнул Вандиен.

— И вместо этого он выиграл медальон. Она сошла с ума, Вандиен. Дарнелл сделает все, чтобы получить свой шанс на “Герцога”.

Он кивнул Лейси, наблюдая за ней. Дарнелл была маленькой и проворной. Ее лицо было слишком волевым, чтобы его можно было назвать красивым, а глаза горели с такой интенсивностью, что освещали пространство вокруг нее. Она внезапно взглянула на него, и их взгляды встретились. Терять больше нечего, они согласились, и она послала ему быструю улыбку. Опасно.

После этого он оставил Лейси и вышел на площадку. Это было так, как будто главный актер только что вышел на сцену для спектакля. Шум толпы ненадолго затих, а затем усилился. Вандиен проигнорировал его. Он очистил от него свой разум, и мир стал пустым местом. Он мог бы находиться на склоне холма рядом со старым фургоном Ки, когда отсалютовал своей тени и начал разминать мышцы. Он закрыл глаза и на мгновение почувствовал запах древесного дыма, чая и лошадей, почувствовал чистый ветерок на лице и услышал восклицание Ки, наполовину раздраженное, наполовину восхищенное, когда острие его тренировочной рапиры нашло ее. На мгновение боль потери пронзила его, и он пожалел, что не носит что-то из ее вещей, какой-нибудь знак внимания… но нет. Сегодня он дрался не как мужчина, сражающийся в честь своей дамы, а как сражается мужчина, которому больше нечего защищать, и меньше всего честь. Единственной целью его клинка сегодня было забрать с собой как можно больше людей.

Затем тишина в его сердце внезапно стала тишиной и в ушах. Он выпрямился, повернулся, чтобы посмотреть, куда повернулись все головы.

Шестеро пеших брурджанцев в черной с серебром боевой сбруе, по бокам от огромного черного жеребца, грива и хвост которого были переплетены серебряной проволокой. Серебро утяжеляло уздечку на маленькой дикой голове лошади, и серебро мерцало на легком седле. Черно-серебристый мужчина сидел на нем верхом. Его одежда была из черного шелка, а доспехи, которые он носил, были из черной кожи с серебром, стилизованные по брурджанской моде, но уменьшенные до человеческих размеров. У него были черные волосы и черная борода, но глаза на обветренном лице были серебристо-серыми.

Герцог сошел со спины своего коня на помост. Он немного постоял, оглядывая собравшихся. Его взгляд пробежался по ним, быстро отбрасывая зрителей, прежде чем распределить участников перед собой. Его глаза на мгновение задержались на Дарнелл, коротко усмехнулись одному напыщенному хвастуну, а затем пронеслись мимо Вандиена. Слишком быстро. Вандиен почувствовал, что они приближаются, и понял, что герцог уже все знает, но по какой-то причине разыграет шараду. И вот он вытащил свою рапиру, сжал когти ястреба в своих и официально отсалютовал герцогу своим клинком. Другие вокруг него заметили и скопировали его жест, но не осознали глубины его значения. Вандиен знал, что его личная схватка с этим человеком уже началась.

Они тянули жребий для своих первых матчей. Вандиен слушал вполуха, как кто-то выкрикивал правила соревнования. Лейси уже рассказал ему. Герцогу нравились кровавые виды спорта. Прикосновение — это прикосновение, от которого идет кровь. Герцог принимает решение, когда поединок завершен, хотя мужчина мог признать себя побежденным и полностью выбыть из борьбы. В остальном поединок продолжался до тех пор, пока герцог не скажет, что его можно прекратить.

Мужчина в красном поясе осмотрел деревянный кубик на ладони Вандиена, затем указал ему на неотесанного юношу с легкой детской бородкой на лице. Его первый противник. Другие пары выстраивались, приветствуя герцога, получая его кивок согласия и приветствуя друг друга. Шли уже две схватки. Вандиен встал лицом к лицу со своим противником на отведенной им полосе. У парня был неплохой меч, которым он владел, как кочергой. “Он быстро устанет”, — решил Вандиен и повернулся лицом к герцогу. Он отдал ему официальный салют, направив острие оружия к полу, затем вверх так, что гардой почти касался его подбородка, затем вытянул оружие на уровне плеча. Вандиен оставался в этой стойке, пока герцог не приветствовал его кивком, затем повернулся и точно так же отсалютовал своему противнику. Сбитый с толку мальчик неловко передразнил его, смущенно улыбаясь.“Начинайте”, — скомандовал мужчина в красном, и мальчик прыгнул на Вандиена, размахивая своим оружием, как дубинкой. Вандиен поймал более тяжелый клинок своим, отвел его, шагнул вперед, чтобы ткнуть острием своей рапиры в грудь мальчика, и снова отошел. Мальчик выглядел пораженным. Его оружие опустилось, нацелившись в колени Вандиена, когда он прижал свободную руку к груди. Он в изумлении посмотрел на свою окровавленную ладонь, затем поднял взгляд на Вандиена, словно ища подтверждения. Вандиен слегка пожал плечами, кончик его рапиры ни разу не дрогнул, угрожающе нацелившись мальчику в глаза.

— Я закончил, — сказал мальчик и резко повернулся в сторону, чтобы протиснуться мимо человека в красном поясе сквозь толпу, которая теперь окружила молотилку. Вандиен обернулся и обнаружил, что герцог уже смотрит на него. Он не мог прочитать его на таком расстоянии. Подавив дурное предчувствие, он одарил мужчину дерзкой ухмылкой. Герцог слегка вздрогнул, затем наклонился вперед и что-то сказал мужчине в красном поясе, стоявшему перед помостом. Он, в свою очередь, поспешил вперед, чтобы шепнуть что-то человеку в красном поясе, который наблюдал за первым боем Вандиена, затем пронесся мимо него, чтобы подать сигнал двум фехтовальщикам, что их поединок окончен. Одного участника он похлопал по плечу, а затем мотнул головой в сторону Вандиена.

Когда мужчина подошел к нему, Вандиен узнал в нем одного из людей Лейси. Он сбросил зеленый плащ, который раньше отличал его, но Куртис все еще волочил ноги, когда двигался. Он подмигнул Вандиену, затем одними губами произнес: “Не волнуйся”. Вандиен почувствовал, как что-то внутри него становится тверже и холоднее. Отдал честь герцогу, получил его кивок и повернулся. Его губы улыбнулись Куртису, когда он осторожно отдал ему честь. “Начинайте”, — сказал Красный пояс, и два клинка встретились. Этот человек был силен не только ногами, но и клинком, и снисходительное выражение его лица говорило о том, что он сдерживал свое мастерство, чтобы позволить Вандиену легко победить. Его оружие сдержанно отреагировало на испытания Вандиена, как будто он был инструктором, пытающимся подбодрить нерасторопного ученика. В течение нескольких движений Вандиен подталкивал его, пытаясь добиться чего-то большего, чем символический ответ на его атаки. Этот человек вообще почти не фехтовал, больше похоже было на то, что он стоял с метлой, ожидая, когда его ударят, чтобы он мог уступить. Фыркнув от отвращения, Вандиен высвободил свой клинок, позволил острию опуститься, нацелившись на лодыжку Куртиса, и завис там. Глаза Куртиса встретились с его глазами в изумлении и тревоге. — Так сделай так, чтобы я выглядел хорошо, — мягко бросил ему вызов Вандиен и стал ждать.

Кровь отхлынула от лица Куртиса, и Вандиен внезапно понял. Куртис был совершенно готов принять удар, получить травму, чтобы Вандиен выглядел хорошо. Он не желал прилагать никаких усилий, чтобы выглядеть хорошо в глазах герцога. Последнее, чего он хотел, это быть претендентом на герцогский медальон. Он вяло нанес удар Вандиену, атака, которая свидетельствовала скорее о нервозности, чем о мастерстве. От этого человека не будет никакого реального вызова, решил Вандиен, и двинулся вперед, легко парировав удар и сделав ответный выпад, который отсек ему мочку левого уха. Прежде чем Куртис успел среагировать, он снова принял защитную позу. Он улыбнулся ему.

Свободная рука Куртиса метнулась к уху. Он вздрогнул от собственного прикосновения, посмотрел на свою кровь, а затем поднял взгляд на Вандиена с возмущением в глазах. Куртис взревел, как загнанный бык, сделал выпад и бросился в атаку. Его очевидным намерением был бросок. Его целью было проскочить мимо Вандиена и, когда тот пройдет перед ним, нанести ему удар в грудь. Он не был готов к тому, что клинок Вандиена аккуратно отразит его удар и упадет, позволяя Куртису пронзить себя клинком Вандиена. Артериальная кровь заливала его рубашку, когда Куртис посмотрел вниз.

— Я не должен был умирать, — сказал он с удивлением и тревогой. Он упал, соскользнув с острия Вандиена. Вандиен опустился на одно колено рядом с ним.

— Ки тоже, — холодно прошептал Вандиен. Он легко поднялся, отошел от мужчины и снова встал в готовности в конце своей полосы. Он стоял, наблюдая за людьми, которые бросились вперед, чтобы сгрудиться вокруг Куртиса, поднять его и неуклюже унести прочь. Он ничего не чувствовал. Даже удовлетворения. Итак, один из них был мертв за Ки. Этого было недостаточно. Он поймал взгляд Лейси, устремленные на него горящие глаза; он невозмутимо ответил на взгляд, не подав ни малейшего признака узнавания на своем лице. Он взглянул на герцога.

Герцог наклонился вперед в своем кресле; подперев подбородок рукой, он пристально смотрел на Вандиена. Недоумение соперничало с изумлением на его лице. Он указал на человека в темном плаще, который подошел ближе, чтобы услышать шепот герцога. Мужчина энергично ответил, качая головой и настаивая на чем-то. Герцог нетерпеливо отмахнулся от него. Вандиен решил, что он начинает не доверять донесениям своих шпионов. Если Вандиен был человеком мятежников, почему он убил своего союзника? Герцог оглянулся на него, и на мгновение их взгляды встретились. Вандиен улыбнулся и вытер заточенный кончик и кромку своей рапиры о рукав. Когда он снова поднял глаза, Дарнелл стояла на противоположном конце своей полосы.

Он изучал ее, пытаясь быть холодным, но зная, что не хочет с ней драться. Маленькая, быстрая и такая полная гнева. Он увидел правду в оценке Лейси. Возможно, ему придется убить ее, чтобы пройти мимо. Внезапное осознание того, что он не хотел ее убивать, наполнило его, и даже когда они отдавали честь, он ломал голову над альтернативами. Эту не остановит ни глубокая рана, ни даже порез на лице. Она будет сражаться до тех пор, пока сможет держать свой клинок…

Красный пояс кивнул, и она оказалась рядом с ним, в пределах досягаемости клинка Вандиена, преследуя его. Черт возьми, она была быстрой! Он обнаружил, что отступает, стоит более прямо и сражается с ней снаружи, вытягивая руки вперед, пытаясь занять более угрожающую позицию. Со звоном стали она отбила его клинок в сторону и снова оказалась в пределах досягаемости. Когда он снова ослабил защиту, он почти увидел, как на ее лице отразилось решение. Купе. Глупо. Жесткий ответ на его дилемму пришел в голову, и прежде чем он успел его взвесить, она тронулась с места. Ее клинок поднялся в попытке обойти его и пробиться в зону поражения. Он сосредоточился на своем решении, позволил своему собственному клинку вонзиться внутрь. Его клинок первым нашел плоть, войдя в тыльную сторону ее руки чуть выше запястья. Он почувствовал, как его острие скользнуло между двумя костями ее руки, затем появилось. Он услышал стук ее оружия по кирпичам, надеясь, что это конец. Но нет — свободной рукой она нащупала свое оружие, ее глаза были полны только ярости. Она зашипела на него от боли и ненависти, заставив подумать, что он насадил на свою рапиру какое-то маленькое, дикое животное. Ни кровь, ни боль не остановят ее. Вывести ее из строя было его единственной альтернативой убийству, поскольку герцог не предпринимал никаких шагов, чтобы положить конец поединку. Так что ему придется сделать это самому. Решение было принято. Вандиену показалось, что это кто-то другой провел своим клинком между костями ее руки, уменьшая давление, пока он не почувствовал чистый хруст меньшей кости.

Она закричала, боль стерла всю силу ненависти с ее лица. Она упала, высвобождая руку с его клинка, забыв о своем оружии и схватившись за руку. Сегодня она больше не будет фехтовать. Возможно, больше никогда. У него внутри все сжалось, когда он повернулся и направился к концу полосы. Она так и не увидела, каким серьезным приветствием он наградил ее, когда кто-то помог ей встать и вывел с полосы. Но Лейси видел. Вандиен отвел взгляд от искаженного болью лица мужчины. Он привел в движение эти колеса, а не Вандиен. Пусть он живет с тем, что они раздавили; по крайней мере, девушка была жива.

Он взглянул на герцога, который снова совещался с чиновником в красном поясе. Еще три схватки были в разгаре, в одной участвовали двое молодых людей, которые, казалось, хотели посмотреть, сколько шума они могут произвести своим оружием. Герцог не удостоил их взглядом, даже когда одному из них наконец удалось нанести сокрушительный удар плечом по его товарищу. Очевидно, он был доволен тем, что позволил им сражаться до тех пор, пока один из них не уступил. Вандиен лениво наблюдал за ними, пока Красный пояс не заговорил у него за спиной.

— Сюда, пожалуйста, — вежливо сказал он, и что-то в том, как он избегал касаться Вандиена, напомнило ему о толпе, расступающейся перед брурджанцами. Ему стало интересно, излучает ли он жестокость и презрение так же, как они. Внутри он чувствовал только громыхание собственного сердца и задавался вопросом, было ли это действием яда или противоядием, которое удерживало яд на расстоянии. Скорость его биения подталкивала его вперед, торопя нанести своим разрушителям как можно больше разрушений, прежде чем их яд остановит его. Он последовал за Красным поясом через площадку, чувствуя, что герцог следит за ним взглядом. Он не снизошел до того, чтобы заметить герцога.

Красный пояс махнул рукой, и Вандиен занял место напротив своего нового противника. У него было несколько мгновений, чтобы понаблюдать за ним; это была еще одна рапира Лейси, тот, что в кружевах. Он заметил его раньше, щеголеватого, гарцующего мужчину, которому явно нравилось играть на публику. Он напомнил Вандиену петуха с яркими перьями, расхаживающего по скотному двору.

Теперь он не выглядел таким веселым. Он не наблюдал за Вандиеном, а смотрел через пол туда, где кто-то только сейчас поднимал клинок Дарнелл. Он почесал нос тыльной стороной запястья в кружеве; не очень элегантный жест. И когда Блюм повернулся лицом к Вандиену, он почти увидел, как на верхней губе мужчины выступил пот. Он посмотрел на Вандиена так, как мог бы смотреть на бешеную уличную дворняжку — нечто, обычно презираемое, внезапно стало опасным. Вандиен проигнорировал его, когда отдавал честь герцогу, отметив ехидный вызов на лице герцога; сам он сохранял бесстрастное выражение. Салют Блюма Вандиену был небрежным, как будто мужчина не смог заставить свой клинок остановиться там, где он должен. Страх портил его позу. Кончик его оружия задрожал, когда их лезвия встретились.

— Начинайте, — сказал Красный пояс, и Блюм сделал выпад, затем отскочил назад, как будто сам удивился. Вандиен ответил на его атаку, и мужчина яростно парировал, его виляющий клинок напомнил Вандиену хвост восторженной гончей. При этом он отпрыгнул назад, оказавшись вне досягаемости Вандиена. Вандиен остановился на месте, занес свой клинок для вызова и остался там. Было очевидно, что он ждал, пока Блюм соберется с духом и возобновит поединок. Блюм уставился на него, и краска залила его лицо. Тщеславие боролось со страхом; он воспользовался моментом, чтобы поправить манжеты, фальшиво лучезарно улыбнуться кому-то из зрителей, а затем он поднял свой собственный клинок и вернулся в бой. Но первый финт Вандиена был встречен еще одним из его диких парирований, а затем ударом, отбросившим его клинок в сторону.

Блюм бросился вперед, встретившись с Вандиеном грудь в грудь.

— Ты что, с ума сошел, приятель? Я один из людей Лейси! Ты не обязан…

Свободной рукой Вандиен оттолкнул его, и, отступая, он опустил рапиру, чтобы быстро нанести удар, нанеся порез рядом с носом Блюма и вниз по верхней губе. Он увидел блеск зубов, прежде чем их покрыла кровь.

— Держись на расстоянии, — холодно сказал он и снова насторожился.

Он наблюдал, как осознания быстро сменяют друг друга на лице Блюма: у него шла кровь, было больно, его лицо было изуродовано, этот человек хочет убить его. И Вандиен был готов, когда Блюм внезапно решил, что ему лучше покончить с этим побыстрее, даже если это означало быть замеченным герцогом. И герцог обратил на это внимание, наклонившись вперед на стуле, с лицом одновременно встревоженным и озадаченным. Каждое из действий Вандиена было совершено с намерением причинить серьезный вред. В отчетах, которые он получил об этом человеке, явно что-то упустили. Герцогу не нравились неизвестные факторы. Он нахмурился, когда Блюм снова ринулся в бой.

Блюм теперь сражался энергично, но без изящества. Кровь залила перед его рубашки, пропитав кружево, но лицо над ним сделалось более бледным, чем было белье. Боль и головокружительный страх сделали его беспечным. Он бросился вперед с небрежной попыткой сделать дубль, атаковав сзади Вандиена. Он нырнул под защиту Вандиена, чтобы его клинок мог двинуться вперед, когда Вандиен парировал удар. Он поднырнул под клинок Вандиена и испытал краткое удовлетворение, когда его оружие нанесло неровный порез над верхней частью бедра Вандиена. Но удовлетворение было прервано тем, что кончик рапиры Вандиена тихо скользнул в мягкое местечко у основания его горла. На мгновение они застыли в живой картине, испуганные глаза Блюма встретились с холодными глазами Вандиена поверх их клинков. Затем Вандиен вытащил свой наконечник так же плавно, как тот вошел, и Блюм упал навзничь, схватившись за горло, издав крик, от которого брызнула кровь.

Вандиен на мгновение замер, ожидая почувствовать удовлетворение. Момент прошел, а он все еще стоял, ожидая почувствовать что-нибудь. Но ничего не произошло. Только грохот его сердца отдавался в ушах, а теперь боль, горячая и тошнотворная, затопила бедро. Он почувствовал, что покачивается. Ему потребовалось усилие, чтобы вложить рапиру в ножны; кончик дрогнул, обошел отверстие ножен и вошел внутрь, оставив на коже пятно крови Блюма. Стук его сердца в ушах превратился в постоянный звук, подобный завыванию ветра. Темнота надвинулась на него, сужая его видение мира. Он почувствовал, как что-то ударилось о его бедро. Он посмотрел вниз, увидел, что его рука с мечом висит вдоль тела. Здоровой рукой он прижал ее к груди. Это было все равно что держать в руках щепку для растопки. В ней совсем не осталось никаких ощущений. Проклятье.

Он заставил себя не закрывать глаза, поднял голову. Перед ним стояла группа людей. Они поднимали Блюма, чтобы унести его. Он не мог сказать, жив этот человек или мертв. Внезапно Лейси отделился от группы и встал перед ним.

— Ублюдочный выродок дворняги! — проскрежетал он.

Вандиен выдавил улыбку.

— Ты действительно думаешь, что тебе следует говорить со мной? Герцог наблюдает.

Лейси обернулся, посмотрел вверх. Герцог дружелюбно кивнул им обоим. Лейси побледнел и направилась прочь.

— Не так быстро, — Вандиен говорил тихо, но он знал, что его голос услышат. Лейси остановился. — Мне нужно еще Противозлобника. Действие заканчивается. Без этого я никогда не доберусь до Герцога. Все это будет напрасно.

— Умри на месте, — сказал Лейси и ушел.

Итак. Он сделал ставку и проиграл. Он думал, что Лейси будет так предан своему делу, что даст ему зелье продолжать, несмотря на то, что он натворил. Он этого не сделал. Итак. Вандиен снова почувствовал, что его шатает. Так что поднимайся с пола или умри здесь. Кто-то взял его за руку. В темноте было плохо видно, и он не узнал ее, пока не услышал, как она разговаривает с Красным поясом.

— Нет. Он не отступает. Мы просто остановим кровотечение из его бедра, а потом он вернется… с разрешения герцога.

Должно быть, это был кивок или какой-то другой знак, потому что Уиллоу опустилась рядом с ним на колени и прижала к его бедру плоский бинт. Это вызвало волну красной боли, прокатившуюся по его телу, и темнота стала на два оттенка чернее.

— Возьми то, что я тебе даю. Жуй, но не глотай. Прижми это к щеке, — она нащупала его здоровую руку, и ему пришлось отпустить руку с мечом, чтобы взять то, что она ему дала. Он почувствовал, как его собственная рука упала и безжизненно ударилась о него. Он получил что-то похожее на свернутый цилиндр из листьев, засунул их в рот и надкусил. Его рот наполнился едкостью, и тело отреагировало волной слюны. Он с трудом сглотнул и поместил пакетик с травами между щекой и деснами. Его глаза внезапно увлажнились, и зрение прояснилось. Он посмотрел вниз и увидел Уиллоу, все еще стоящую на коленях рядом с ним. Ткань, которую она прижимала к его бедру, была пропитана кровью.

— Пырнули ножом в задницу. Как унизительно, — травы за щекой заставили его бормотать.

— Полагаю, Блюму будет хуже, — холодно ответила она.

— Если бы он дрался достойно, мне не пришлось бы этого делать. Ни тому, другому. Они превратили твой заговор в кровавый фарс.

— Но ты бы все равно это сделал.

— Вероятно. За Ки.

Она с любопытством посмотрела на него.

— Как ты узнал?

— Я просто знал.

Она снова сложила подушечку, приложила свежее место к глубокой ране на его бедре. Кровотечение замедлялось.

— Это была не моя идея, — медленно произнесла она. — Я действительно хотела отпустить ее живой. Но когда я вошла туда с едой, ее… не было. Это сделал кто-то другой, Вандиен. Клянусь. Они были единственными, кто знал, где она была. Я… Мне жаль. Я знаю, что она значила для тебя.

— Нет, ты не знаешь, — он отодвинулся от нее, не в силах больше выносить ее прикосновений. Ее ложь слишком отчетливо прозвучала в его ушах. Он вспомнил ее проклятие, когда умер Келлич: “Пусть ты познаешь такую же потерю, как моя”. Он почувствовал ставшее уже знакомым покалывание в руке, согнул пальцы, повернул запястье. Волна эйфории и невероятной энергии захлестнула его, и он почувствовал, как участилось сердцебиение. Он глубоко вздохнул, почувствовав, что в голове прояснилось еще больше. Он расправил плечи, не чувствуя ничего, кроме тяжести от фехтования весь день. Его настроение поднялось, и он почувствовал себя сильным, умелым и высокомерным. Тоненький голосок внутри него внезапно задался вопросом, были ли это его истинные чувства, или только эффект Противозлобника. Он отбросил этот вопрос в сторону и вместо этого спросил Уиллоу: — Сколько мне еще осталось?

Она медленно поднялась на ноги. Она не спросила, что он имел в виду.

— Я не знаю. Это зависит от слишком многих вещей. И ты принял столько Противозлобника, что это все меняет…

— А как ты думаешь?

Она отвела от него взгляд.

— Поздно вечером. Завтра рано утром.

— Но до завтрашнего полудня?

Она натянуто кивнула.

— Прости. Если бы мне пришлось все начинать сначала, я бы не стала.

Он пожал плечами, поморщился от боли в бедре. Черт, это будет больно. Но ненадолго.

— Ты все равно убьешь герцога для нас? — он не мог сказать, умоляет ли она его сделать это или хочет знать, почему он это делает. Он осторожно пожал плечами.

— Почему нет? У меня больше ничего не запланировано на оставшуюся часть моей жизни. С таким же успехом можно заняться делом.

Он отвернулся от нее прежде, чем она успела сказать что-нибудь еще. Когда она покидала гумно, он с удивлением заметил, что красные пояса заканчивают все схватки, убирая с площадки всех соперников. Принял ли герцог уже свое решение? Он поднял глаза и обнаружил, что мужчина наблюдает за ним. Несколько мгновений они молча рассматривали друг друга. Вандиен чувствовал, что его оценивают, и держался стойко под пристальным взглядом герцога. Затем, едва заметным кивком головы, герцог указал на другого человека, спокойно стоявшего на другом конце площадки. Когда они начали долгий путь навстречу друг другу, Вандиен смерил его взглядом.

Фаррик. Зрелый. У него есть веская причина для желания этого боя, но он не наполнен гневом или идеологической страстью. Хладнокровный человек, консервативный человек. Прекрасное равновесие. Опасный человек. На мгновение Вандиен попытался стать своим противником. Чего он хотел? Не победы, не встречи с мечом герцога. Будет ли он небрежно фехтовать в этом поединке, намеренно проигрывая Вандиену? Маловероятно, после того, как он видел, как Вандиен убивал и калечил сегодня. Нет, Фаррик по-прежнему должен драться изо всех сил, если он хочет выйти из этого боя невредимым. Он должен драться изо всех сил и при этом не пытаться победить. На мгновение Вандиен задумался над дилеммой этого человека, представил, что бы он сделал на месте Фаррика. И что он думает обо мне? Вандиен размышлял. Вероятно, судит по тому, что он видел до сих пор. Я дрался, как драчун из таверны, против этих отбракованных из школы фехтования “Руби и руби”. Итак, Фаррик ожидал дикой агрессии и грубых атак. Вандиен позволил себе слегка улыбнуться. Но Фаррик не знал, что Вандиен уже был при смерти. Фаррик не ожидал, что Вандиен будет бороться за победу. Так что Фаррика может ждать небольшой сюрприз.

Они отсалютовали герцогу, а затем друг другу. Над толпой воцарилась тишина. Никто не сомневался, что этот поединок решит исход; для одного кошелек, для другого медальон смерти. Они заняли позицию, и красный пояс мягко сказал:

— Начинайте.

Они двигались с грацией танцоров, испытывая друг друга, и Вандиен увидел, как глаза Фаррика на мгновение расширились, когда он заново оценил его. И Вандиену тоже пришлось провести некоторую переоценку этого человека. Невероятно, почти невозможно, но этот человек сражался в классическом харперийском стиле, и где-то, когда-то, он получил наставления от мастера. На мгновение комната заколебалась вокруг Вандиена, и он снова стал тощим юношей с тем же клинком в руке, а Фол отбрасывал его назад, его тренировочная рапира отбивала чистые тик-так, тик-так удары по защищающейся рапире Вандиена. Никакого визга распиливаемого металла, никаких диких парирований, ни на градус движения больше, чем было необходимо в запястье или локте. Вандиен поймал себя на том, что улыбается, откликаясь на это воспоминание, и увидел ответное подергивание уголка рта Фаррика.

Так пусть же они увидят, эти размахивающие палками и фехтующие косами, как это делает джентльмен. Пусть они увидят корень, из которого выросли другие школы фехтования. Ритм был задан, контроль за точками был абсолютным, и они прошли свои вступительные испытания, как два танцора, с идеальной грацией и контрапунктом. Вандиен чувствовал, что понимает меру мужчины; он полагался на утонченность и зрелость, ждал, когда Вандиен переусердствует и совершит какую-нибудь детскую ошибку. Фол. Сколько раз он таким образом испытывал молодого Вандиена? Да, и выигрывал таким образом, напомнил он себе. Он обуздал свое рвение.

Герцог наблюдал. Он не мог бросить взгляд, но в этом и не было необходимости. Он чувствовал, как мужчина сидит на краешке своего сиденья, почти слышал, как тот бормочет себе под нос. Он никогда не видел ничего подобного раньше и никогда не увидит снова. Старые мастера-харперийцы мертвы, а их ученики рассеяны по ветру. И все же здесь, в этом самом неожиданном из мест, двое сошлись воедино, и клинки движутся так, как им и положено, в ритме и синхронизации, пролетая не более чем шепотом, чистое тиканье, тиканье, тиканье их металла, когда они соприкасаются в осторожных парированиях, честные выпады, которые быстро разворачиваются и пролетают мимо своих целей не более чем на размах крыльев мухи. Это красота, и его сердце поет вместе с ней, живя только этим сейчас, чтобы увековечить этот узор.

Но это не может длиться вечно. Плечо Вандиена горит, рука налилась свинцом, лезвие стало тяжелым, как вилы, и он чувствует мелкую подергивающуюся дрожь мышц, вынужденных работать слишком долго. Он стискивает зубы, укрепляя руку, и начинает постоянно давить на Фаррика. Мужчина старше, он должен скоро устать. Но Фаррик слегка улыбается и откидывается назад, принимая все, что предлагает Вандиен, вынуждая Вандиена начинать все атаки. Совсем как Фол, черт бы его побрал, и на мгновение он переживает то же самое возмущенное разочарование, что и в детстве. Его бедро внезапно болит, почти ослепляя, и он знает, что у него осталось мало времени, что он должен что-то предпринять. Он начинает наращивать темп своих атак, и легкая улыбка Фаррика становится шире, когда он читает Вандиена. Но Вандиен также может видеть капли пота на лице Фаррика, напряжение, скривившее его рот, и его ответные выпады выходят за рамки дозволенного. В этом что-то есть… это зудит в голове Вандиена. Однажды, давным-давно, Фолл показал ему кое-что, чего он не пробовал целую вечность, что ему никогда не приходилось пробовать…

Вандиен делает выпад изо всех сил, продолжает фехтовать. Новая поза ненадолго сбивает Фаррика с толку, но он приспосабливается к ней, и обмены ударами продолжаются. И каждое мгновение Вандиен проверяет, прощупывает, ждет — и вот оно, небольшое ослабление запястья его противника. Вандиен делает выпад изо всех сил, и Фаррик отвечает, думая, что поймал его, но Вандиена там больше нет. Его свободная рука опускается на пол и поддерживает его, унося тело в сторону, и в то же время он поднимает свое оружие, и его клинок поднимается вверх, приставляя острие к горлу Фаррика, не входя в кожу, но оставляя на ней ямочку, и в руке Вандиена остается достаточно места для удара, чтобы пронзить его, если он захочет. Если он хочет убивать.

Наступает тишина. Они застыли в центре вселенной, в этот момент, в этом месте. Их взгляды прикованы друг к другу. Фаррик стоит неподвижно, кончик рапиры Вандиена прижат к его горлу, а Вандиен неподвижен, его тело приподнято над полом, поддерживается одной рукой, одно колено согнуто, а другая нога выпрямлена, когда он смотрит на него снизу вверх. Затем говорит Фаррик.

— Удар Фола. Мой старый учитель говорил об этом, но я никогда раньше не видел, как это делается, — медленная улыбка раздвигает его бороду. — Черт бы меня побрал, я мертв! — Он откидывает голову назад и громко смеется.

И время снова начало обретать смысл. Кончик клинка Фаррика медленно опустился и коснулся пола. Он топнул один раз, затем выпрямился. Он отступил назад, давая Вандиену время встать, отступить на шаг. А затем отдал ему честь, которую отдают победителю, аккуратным поднятием меча и серьезной улыбкой признания. Фаррик вложил свой клинок в ножны, повернулся и зашагал прочь.

— Жди! — голос герцога прозвенел над собравшимися, нарушив тишину, которая так долго удерживала многих. Он был на ногах, стоя на краю помоста. Его лицо раскраснелось, глаза были широко раскрыты. Рот все еще был слегка приоткрыт. “Для всего мира он выглядел, — подумал Вандиен, — как ребенок, пришедший в восторг от, казалось бы, невозможных проделок живого волшебника”.

Фаррик остановился и повернулся к герцогу.

— Я отказываюсь от поединка.

— Как положено, — герцог посмотрел вниз на мужчину с красным поясом, который ждал перед помостом. — Вот этому кошелек. — Он поднял глаза, и они пронзили Вандиена ожиданием и страхом. — Другому медальон. И приведи его в мои покои сегодня вечером. Мы ужинаем вместе.

Вандиен поднял свою рапиру в медленном салюте, ознаменовавшем вторую фазу их поединка.

Они посадили Козла на мула Деллина. Даже после того, как мальчик проснулся, он казался ошеломленным и сидел, глупо моргая, как полоумный, на все, что ему говорили. Его глаза не открывались всю дорогу. Его рот был слегка приоткрыт, и он уставился на шевелящиеся губы Ки, когда она заговорила с ним, спрашивая, все ли с ним в порядке.

— Я… думаю, да. Я не уверен.

Даже слова доходили до него медленно. Ки повернулась к Деллину.

— Я так сильно его ранила? — с тревогой спросила она.

— Нет. То, что ты видишь, — это не результат того, что ты сделала, а результат того, что сделали с ним его родители. Он не привык слушать слова и разбираться в их значении. Он вырос, прислушиваясь к чувствам и реагируя на то, что люди чувствовали по отношению к нему, а не на то, что они говорили. Теперь ему нужно учиться. И более того, он должен научиться испытывать свои собственные чувства по отношению к вещам, не высасывая чувства окружающих его людей. — Мул уверенно шагал между ними, а Козел никак не реагировал на замечания Деллина в его адрес. — Ослепить его было бы с моей стороны мягче, — кисло прокомментировал Деллин.

Между ними повисла тишина, пока Ки пыталась осознать пустоту, которая, должно быть, окружала Козла сейчас. Мальчик впервые в жизни был один внутри своего черепа. Она взглянула на него; его глаза были устремлены на далекий горизонт, и они были пустыми и безмятежными, как у младенца. Она поймала себя на том, что мысленно возвращается назад, пытаясь вспомнить не то, что она сказала, а все, что чувствовала к Козлу за то время, что они были вместе. Она поморщилась. И каково ему было в те дни в фургоне, когда она презирала его, а Вандиен хотел убить? Внезапный стыд, который она почувствовала, сдавил ей легкие.

— Бесполезно сожалеть об этом, — заметил Деллин. — Лучше забыть. Я никогда не пойму склонности людей зацикливаться на прошлых неприятностях и позволять им определять ход их будущей жизни.

— Ты всегда прислушиваешься к тому, что чувствуют люди? — спросила Ки, стараясь скрыть раздражение в голосе. Не то чтобы это помешало ему понять, что она это чувствует.

— Только к тем, кого я считаю своими пациентами, — спокойно ответил Деллин.

— Я не считаю, что нуждаюсь в исцелении, ни от джоре, ни в каком-либо другом, — заметила Ки, и на этот раз она позволила своему голосу не скрывать раздражение. — Единственное, что мне от тебя нужно, — это твоя помощь в поисках Вандиена.

— Ты не хочешь разобраться в этой смеси чувств, которые ты испытываешь к нему, прежде чем воссоединиться с ним? Тебе не кажется, что тебе следует разобраться, почему ты испытываешь столько гнева на человека, который тебе так глубоко дорог? А как насчет гнева на себя и отрицания, с которыми ты постоянно сталкиваешься? Почему тебя так огорчает, что ты зависишь от него, и почему ты постоянно пытаешься скрыть от него и от самой себя глубину своих чувств к нему?

— Нет, — голос Ки был ровным.

— Нет чему? — спросил Деллин, и она с удовлетворением заметила нотку удивления в его голосе.

— “Нет” всему этому. Мне не нужно понимать, что я чувствую к нему; я жила с этим годами, и, кажется, это хорошо работает для нас обоих. Если оно не сломано, не чини его, часто говорил мне мой отец. Нет, Деллин, самое большее, чего я хочу от тебя, — это знать, где он, чтобы я могла его догнать. А потом я должна найти своих лошадей и фургон. И найти способ вернуть свою жизнь на оплачиваемую основу.

— Ты понимаешь, как ты прячешься от самой себя за этими прозаическими заботами? Послушай, как ты говоришь, что должна найти его, прежде чем он попадет в беду. Разве ты действительно не чувствуешь, что должна найти его, прежде чем попадешь в беду, с которой не сможешь справиться без него?

Проклятый мул был слишком медлителен. С такой скоростью, с какой они двигались, наступит ночь еще до того, как они доберутся до окраин Текума. Тогда, даже если бы Деллин смог отвезти ее прямиком к Вандиену, она оказалась бы там, во враждебном городе, полном брурджанцев, без денег даже на еду, не говоря уже о комнате на ночь. И как, черт возьми, она вообще собиралась разыскать свою упряжку и фургон? Она повернулась к Деллину, чтобы спросить, есть ли у него какие-нибудь идеи, но обнаружила, что он уже смотрит на нее своими темными глазами, полными жалости.

— Рано или поздно тебе придется разобраться со своими чувствами.

— Тогда это должно произойти позже. Деллин, когда мы доберемся до Текума, есть ли какой-нибудь способ отследить моих лошадей и… — но он уже качал головой, прежде чем она успела закончить фразу.

— Я не могу поехать с тобой в Текум, — мягко сказал он.

— Тогда как же мне найти…

— Ты найдешь его. Если ты просто будешь доверять себе, ты, вероятно, отправишься прямо к нему. Но в любом случае, я не могу взять Козла в Текум. Там фестиваль, и улицы полны шума и эмоций, с которыми я не в силах справиться, не говоря уже о таком неопытном и чувствительном ребенке, как Готерис.

— Тогда зачем ты вообще идешь в этом направлении, если не собираешься помогать мне найти его? — с горечью спросил Ки.

Он пожал плечами.

— Возможно, долг. Мне неприятно видеть, как такой сбитый с толку человек, как ты, отправляется в опасное место в одиночку. Благодарность за то, что тебе удалось привезти Готериса ко мне, даже если ты все еще должна нам остаток поездки. Но, скорее всего, любопытство. Я хотел бы встретиться с этим Вандиеном, с которым ты так крепко связана и который произвел такое глубокое впечатление на Готериса. Когда мы доберемся до окраин Текума, я найду для нас безопасное место и позволю тебе идти дальше одной.

— Замечательно, — кисло сказала Ки. — Большое тебе спасибо.

— Я не понимаю, — перебил Готерис.

— Ты хочешь сказать, что ее слова не соответствуют выражению ее лица? — предположил Деллин.

Мальчик кивнул.

— Теперь ты начинаешь учиться, — сказал Деллин и улыбнулся ему. И улыбка, которую Готерис вернул ему, наконец-то была улыбкой самого мальчика.

Опускались сумерки, когда они добрались до окраин Текума. Разбросанные фермы становились меньше и располагались ближе друг к другу. Вокруг них сгущалась тьма, но в городе впереди желтые факелы освещали улицы, и до ушей Ки доносились приглушенные звуки веселья. Ки могла различить обсаженные деревьями улицы, по которым они с Вандиеном проезжали как будто целую вечность назад. Их ветви, казалось, искрились. Она потерла глаза. Деллин остановился, и мул остановился рядом с ними. Он вгляделся в темноту, затем указал пальцем и заговорил.

— Вон там есть сарай. Мы с мальчиком проведем ночь там. Нет ощущения, что в доме кто-то есть. Ты вернешься, чтобы встретить нас здесь утром?

Ки пожала плечами, чувствуя усталость, разочарование и злость.

— Я не знаю. Наверное. Ты не можешь подсказать мне, где искать Вандиена?

— Я знаю не больше, чем ты сама, если бы ты только прислушалась к себе. Он где-то здесь. Связующее звено между вами — это не нить, по которой можно проследить, а скорее эхо вашего голоса, возвращающееся к вам. Ищи его на ощупь; ты найдешь его.

— Полагаю, да, — Ки попыталась скрыть скептицизм в своем голосе. Она, должно быть, сумасшедшая, раз вообще верит этому человеку. Возможно, она отправилась на поиски Вандиена только потому, что отчаянно хотела верить, что он жив. Чтобы держать тьму на расстоянии.

Деллин повел мула прочь, через пастбище. Она слушала, как растопыренные копыта животного хрустят по сухой траве, пока их силуэты не слились с темнотой. Затем она двинулась дальше. Ночь казалась еще чернее теперь, когда она шла одна, но она обнаружила, что держится обочины и прислушивается к другим шагам. Однако когда она встречала других людей, они не обращали на нее внимания. К тому времени она добралась до обсаженной деревьями улицы и смогла разглядеть осколки стекла и крошечные колокольчики, которые отражали желтый свет факелов и переливались вместе с ним. Люди, которые двигались по улицам, вели себя так, как будто был разгар дня, и к тому же рыночного. Подавляемое возбуждение, казалось, дрожало в ночном воздухе. Люди разговаривали друг с другом торопливым шепотом, перемежаемым громким смехом. Ки задумалась, что предвещает энергия, текущая сквозь ночь, затем выбросила эту мысль из головы. Пока это занимало других людей, все шло ей на пользу. Она двигалась по улицам, как призрак, не тронутая праздничным весельем, держась в тени, ища только мужчину с темными волосами, темными глазами и узкой, кривой улыбкой, который поддерживал жизнь ее сердца.

Она прошла мимо прилавков с едой, вдохнула дразнящие запахи теста, готовящегося в горячем жире, мяса со специями и кипящей подливки. Желудок ее сердито сжался. Что ж, ничего не поделаешь. Ей следовало спросить Деллина, есть ли у него монеты. У нее их определенно не было, только не при себе, и фургон наверняка был разграблен. Она пыталась побеспокоиться о своем бедственном положении, но не смогла. Сначала найди этого проклятого мужчину; после этого остальное встанет на свое место. Или нет.

Она обнаружила, что стоит во дворе гостиницы “Две утки”. Сегодня вечером там было полно фургонов и телег. Верховые животные, удила которых соскальзывали, а зерно рассыпалось перед ними, были привязаны к перилам. Свет и шум проникали через открытую дверь. Это было самое подходящее место для начала.

Она проскользнула в дверь, рассчитав время своего появления так, чтобы оно совпало с уходом трех мужчин, и направилась в затененный конец комнаты. Ночь была теплой, но в очаге все еще горел огонь, и над ним жарилось мясо. В комнате царил хаос. В одном углу красивый, но посредственный арфист играл для восхищенного кружка, состоящего в основном из молодых девушек. Они, казалось, не обращали внимания на громкие разговоры, которые велись у них за спиной, или на внезапные порывы смеха или ругани, которые время от времени проносились по комнате. Ки взяла полупустую кружку, которую кто-то бросил, и прислонилась к стене, пытаясь сделать вид, что она уделяет внимание арфисту, в то же время тайно подслушивая другие разговоры.

Арфист пел также не очень хорошо. Ки подслушала, как мужчина говорил женщине, которая была с ним, что ей придется сказать Бродерику, что она его больше не увидит, а затем как два фермера обсуждали, пошлют ли Заклинательницы Ветров дождь прямо перед началом сенокоса, как это было в прошлом году. Трое других мужчин горячо обсуждали сегодняшнее соревнование по фехтованию, споря о том, имеет ли право кто-то вести себя так жестоко, как он. Смешанная группа молодежи за соседним столом играла в игру, которая заключалась в угадывании, какие нижние стороны некоторых фишек красные, черные или синие. Как раз в тот момент, когда Ки собиралась покинуть эту таверну и попробовать другую, она услышала знакомое имя.

— Келличу не пришлось бы делать это таким образом! — говорил мужчина. Он был среди тех, кто ранее обсуждал фехтование. Ки придвинулась ближе, не сводя глаз с поющего арфиста.

— Чертовски прав насчет этого! — согласился невысокий мужчина в группе. — Келлич был чертовски хорошим фехтовальщиком. Он выиграл бы чисто, дал бы понять, что он лучший, без необходимости кого-либо резать. Этот ублюдок был не более чем мясником… просто чертовым мясником. Блюм не продержится ночь. И он как раз собирался попросить Арию быть с ним.

— Нет, — мужчина, говоривший сейчас, был более тихим, чем двое других. Он откинул с глаз каштановые волосы. — Я не больше вас двоих счастлив из-за Блюма и Куртиса. И то, что он сделал с Дарнелл, было позорным зрелищем. Но он фехтовальщик до мозга костей. Он вернул каждому то, что они ему предложили. Куртис и Блюм думали, что им будет легко; они даже не пытались сделать вид, что дерутся, пока он их не ужалил. И Дарнелл, что ж, если и был другой способ остановить Дарнелл, я не знаю, какой именно. Но когда он напал на Фаррика… Дыхание Луны, но на это стоило посмотреть. Это была работа клинком, и я готов поклясться, что даже Келлич не обладал такой грацией.

— Дерьмо собачье! — невысокий мужчина выглядел рассерженным из-за того, что кто-то посмел с ним не согласиться. Он говорил так, словно был на несколько кружек впереди своих товарищей. — Все эти паузы, постукивание лезвиями и движения вверх и назад… это больше походило на весенний танец, чем на двух мужчин с мечами. Если хочешь знать мое мнение, они с Фарриком откуда-то знают друг друга, иначе как бы они могли двигаться вместе, как какие-нибудь жонглеры, или акробаты, или…

— Ты, чертов тупой толкач плуга, это харперианское фехтование, — рассмеялся Шатен. — Я видел это однажды раньше, когда ездил на север на конную ярмарку со своим отцом. Вот как это делается, хотя то, что я увидел сегодня, сделало фехтовальщиков на конной ярмарке похожими на мальчишек-пастухов с палками. Должно быть, правду говорят о Фаррике, что у его семьи когда-то были земля и деньги, и что он приехал на юг, когда…

— Фаррик ничем не лучше всех нас, мне все равно, какие у него манеры. И это чертово харперианское фехтование, о котором ты все время талдычишь, больше подходит для танцев служанок и мальчиков, чем для обращения с мечом. И Келлич мог бы уложить его еще до того, как тот смог бы приблизиться к нему, если бы попробовал те причудливые танцевальные па, когда дрался с ним.

— Келлич даже не смог бы прикоснуться к нему клинком, если бы они фехтовали по-харпериански!

— Черт бы тебя побрал, Йенси, ты хочешь сказать, что чужеземец был лучше нашего Келлича? — коротышка взял свою кружку, не собираясь из нее пить. Поспешно вмешался третий мужчина.

— Успокойся, успокойся, никто с тобой не спорит, приятель. Йенси просто сказал, что ему нравится стиль этого человека, вот и все. И вообще, какое нам до этого дело? Завтра покажет. — Голос миротворца внезапно понизился почти до шепота, который заставил Ки напрячь слух. — Если герцог умрет, мы скажем, что этот человек был хорошим фехтовальщиком. Но в любом случае чужеземец будет мертв. Должен признать, Йенси, что когда он фехтовал с Келличем, он фехтовал со смертью. Даже если бедняга этого не знал. Закажи нам еще по одной, Йенси, и давай поговорим о чем-нибудь другом.

Ки отпила из кружки, прежде чем поняла, что на самом деле это не ее, затем быстро поставила ее на стол. Ее разум пытался собрать воедино то, что она услышала. Ничто из этого не имело смысла. Она ожидала найти Вандиена где-нибудь в заложниках, возможно, тяжело раненного, возможно, едва живого. Но о ком еще могли говорить эти люди? Кто еще недавно фехтовал с Келличем и победил его? По тому, как они разговаривали, можно было подумать, что Вандиен сегодня участвовал в показательных соревнованиях по фехтованию. И победил, очень кроваво. Но он бы этого не сделал! Он не стал бы убивать в рамках поединка. И если бы он был способен передвигаться, то искал бы ее, а не фехтовал на каком-нибудь соревновании.

Она нашла дорогу к двери, остановилась в тени снаружи. Фехтование в харперианском стиле. Это то, чему он научил ее. Он сказал ей, что это старый стиль, возможно, самый старый из известных, который встречается все реже в мире. Но это не мог быть Вандиен. Должно быть, это был какой-то другой чужеземец, приехавший в город на фестиваль. Она посмотрит и послушает в другом месте. Где? Она подумала о гостинице на другом конце города, где они останавливались раньше, только потому, что однажды были там вместе. Следуй своим чувствам, сказал ей Деллин. Она пыталась унять смятение внутри себя, пыталась “почувствовать”, где может быть Вандиен в этом обезумевшем городе. Ничего. Глупо даже пытаться. Она мельком подумала о том, чтобы вернуться в “Две утки” и попытаться загнать в угол этого молодого человека и узнать больше о сегодняшнем турнире по фехтованию. Но “Две утки” казались неподходящим местом для привлечения к себе внимания; если бы они вспомнили, что Келлич умер там, они бы вспомнили женщину, которая была с его убийцей. Она оттолкнулась от стены и зашагала по улице. Она двигалась по затененным участкам улицы, избегая факелов на шестах и людей, которые толпились вокруг них, смеясь, разговаривая и отмахиваясь от роящихся насекомых. Она снова услышала упоминание о сегодняшнем фехтовании, но никто не упомянул имени Вандиена, только то, что “Незнакомец и герцог составят прекрасную пару, и кого волнует, кто выйдет из этого живым?” Люди, собравшиеся вокруг говорившего, в основном посмеялись над этим. Она рискнула подойти на несколько шагов ближе, надеясь услышать больше, но затем ее отвлекла женщина в старой мантии с капюшоном, спешащая по улице. В ее целеустремленной походке было что-то до боли знакомое, и Ки поплелась за ней, едва осмеливаясь надеяться.

К тому времени, как она миновала три факельных столба, Ки была уверена. Держась в тени, она ускорила шаг, ее ботинки бесшумно ступали в густой уличной пыли. Затем, на следующем отрезке темноты между факелами, Ки набросилась на нее, придушивая, обхватила рукой горло и потащила сопротивляющуюся девушку в темноту между двумя зданиями. Девушка укусила, глубоко вонзив зубы, но ткань рубашки Ки была толстой, и она удивила свою пленницу, только глубже засунув предплечье в рот. С кляпом во рту она боролась, но ее свободная одежда мешала ей, а Ки был настроена очень решительно. В конце здания была куча соломы, не очень чистая. Ки швырнула Уиллоу на землю и встала над ней, свирепо глядя.

— Что… чего ты хочешь от меня? — спросила Уиллоу дрожащим голосом.

— Вандиен. Где он?

— Ки!

Нотка смятения в голосе девушки, когда она узнала ее, сбила Ки с толку. Но она скрыла это, снова спросив:

— Где Вандиен, моя упряжка и фургон? Я знаю, что ваше проклятое восстание забрало их, и я хочу их вернуть. Или я пойду к герцогу и назову имена.

— Я не знаю!

Уиллоу ответила слишком быстро, и в ее голосе было слишком много паники. Ки схватила ее за ткань на груди и рывком подняла на ноги. Теперь ее гнев сфокусировался и принес с собой такую силу, что Ки знала, что может убить эту девушку своими руками.

— Я хочу их обратно, — прорычала она.

— Винотор! — внезапно ахнула Уиллоу. — Винотор забрал фургон и упряжку.

— А Вандиен? — спросил я.

— Я не знаю! Клянусь, я не знаю, Ки! Его забрали другие. У нас так устроено, что ни один человек никогда не знает всего плана. Клянусь, я его не видела!

Ки потрясла ее.

— Но ты можешь это выяснить?

— Я… может быть. Я не знаю, они не захотят мне говорить, но я попытаюсь. Клянусь, я попытаюсь. Только ты не должна идти к герцогу. Это все испортит… если герцог узнает о нас сейчас, он убьет и Вандиена. Пожалуйста, Ки. Пожалуйста.

Ки поверила ей. Не было сомнений в неподдельном страхе, который наполнил ее голос, когда она говорила о том, что Ки пойдет к герцогу. Итак, у нее было понимание по этому поводу. И то, что Уиллоу сказала о том, что ни один человек никогда не узнает всего плана, соответствовало тому, что Козел рассказал ей о мятежниках. Ки ослабила хватку на одежде Уиллоу.

— Вот что мы сделаем, — сказала ей Ки. — Сначала мы отправимся за моей упряжкой и фургоном. Затем ты пойдешь к своим друзьям и дашь им понять, что я хочу, чтобы Вандиена выпустили на свободу целым и невредимым, прямо за городом, на дороге, ведущей в Виллену. И что, если это не так, герцог узнает не только все, что знаю я, но и все, что знает Козел о вашем восстании. На что ты готова поспорить, что “Две утки” превратятся в дымящиеся руины еще до наступления ночи?

— Козел… тоже жив? — Уиллоу внезапно показалась сбитой с толку.

— Да, Уиллоу. Он жив. И Вандиену тоже лучше быть живым. Или многие другие люди будут мертвы до завтрашнего вечера. Ты меня понимаешь?

Голос Уиллоу теперь казался более твердым.

— Сейчас я отведу тебя на ферму Винотора, — решительно сказала она. — Он и его сыновья, вероятно, все еще здесь, в городе, на Фестивале. Но это и к лучшему; я не думаю, что он добровольно расстался бы с этой упряжкой.

— Я тоже, — едко напомнила ей Ки. Она продолжала держать Уиллоу за рукав, когда они выходили из переулка. Ки улыбнулась и кивнула ей, пока они шли, две женщины, наслаждающиеся вечером вместе.

Ферма Винотора оказалась по другую сторону Текума, на дороге с такими колеями, каких Ки еще не видела. Когда-то его имя было его удачей, но теперь они шли мимо виноградных лоз, которые поникли, потемнели и свисали с рам. Между виноградными лозами и по обочинам дороги чахли низкорослая трава и чертополох. Даже в ночной прохладе здесь пахло пылью и мертвечиной. В окнах дома не горел свет, и одинокий сторожевой пес вышел, выгнув костлявую спину и поджав побитый молью хвост между ног. Ки рассеянно погладила его.

— Сзади, — прошептала Уиллоу, как будто тишина этого места делала разговор кощунственным.

Она была права. Фургон находился возле сарая, в котором стояли деревянные чаны, в которых давно не было фруктов. Даже в темноте одного взгляда внутрь было достаточно, чтобы понять, что все разграблено. Она ступила на землю и повернулась к Уиллоу.

— Где мои вещи? — холодно спросила она.

Уиллоу красноречиво пожала плечами.

— К настоящему времени повсюду. Их раздали тем, кто больше всего нуждался.

— И мою нужду в них не учли? — язвительно спросила Ки.

Уиллоу снова пожала плечами, и даже в темноте ее глаза были бледными и бесчувственными. Люди, которые вот-вот умрут, ни в чем не нуждались. Ки почувствовала внезапный холод по спине и внизу живота.

— Что я действительно хотела бы знать, — сказала она непринужденно, — так это как отличить дорожные патрули брурджанцев от мятежников-борцов за свободу. Похоже, у них обоих есть общий дар грабить путешественников.

Глаза Уиллоу внезапно вспыхнули.

— Ты не можешь говорить такие вещи, не имея представления о лишениях, которые мы перенесли за последние годы. Когда одеяло для кровати вашего ребенка становится роскошью, или кусочек мяса для придания вкуса супу — это то, чего стоит ждать с нетерпением, или когда ваш мул теряет подкову, а это становится семейной трагедией.

— Те, кто был сегодня на фестивале, не казались особо обделенными. Бедняки не набиваются в таверны и не тратят монеты на праздничный хлеб и мясные шашлыки.

— Обычно нет. Такое случается нечасто. Но именно сегодня да, потому что восстание дало им надежду. Вот уже который вечер они верят, что все может наладиться, и они помнят, как все было, когда герцогиня была добра к Заклинательницам Ветров, и эта долина процветала, когда весь Лавран был зеленым местом.

Пока она говорила, ее голос наполнился пылом. Спорить бессмысленно, решила Ки.

— А моя упряжка? — спросила она. Она подумала, сможет ли добыть монету так же хорошо, как Вандиена, своей угрозой пойти к герцогу, но решила пока не говорить об этом Уиллоу.

— Выше по холму есть старая конюшня. Он, наверное, поставил их туда.

— Покажи мне.

Обе лошади приветственно фыркнули в ее сторону. В яслях, которые они делили, было разбросано несколько пучков сухой травы, в корыте плескалась слизистая вода. Ки провела рукой по холке Сигурда, почувствовав пыль, смешанную с потом. Она готова была поспорить, что они не были чистыми с тех пор, как их у нее забрали.

— Винотор настолько обездолен, что, я полагаю, у него даже не было времени ухаживать за ними.

Уиллоу не ответила. Ки повернулась к ней как раз вовремя, чтобы услышать, как тяжелая дверь конюшни с глухим стуком встала на место. Ее плечо врезалось в нее через долю секунды после того, как Уиллоу с трудом поставила перекладину на место. Древние доски поддались под ударом тела Ки, но не сломались.

— Черт возьми, Уиллоу, выпусти меня!

Ответа не последовало, но Ки чувствовала, что она стоит по другую сторону двери и молча слушает.

— Это место долго меня не задержит. Здесь есть инструменты, и к утру я отсюда выберусь. И тогда герцог услышит все, что я знаю, Уиллоу. Каждую чертову вещь!

— К тому времени он будет мертв, — спокойно сказала Уиллоу. Она говорила обычным голосом, как будто ей было все равно, слышит ее Ки или нет. — К утру восстание будет совершено. Вандиен убьет герцога. Так и должно быть, Ки. В противном случае смерть Келлича совершенно бессмысленна. Я надеюсь, ты это понимаешь.

— Увидимся в аду! — взревела Ки, вне себя от ярости. Но Уиллоу все еще говорила, не обращая внимания на любой шум, который могла произвести Ки, и впервые Ки заметила нотки безумия в голосе девушки.

— …клинок был отравлен. Так что он все равно умер бы, это было неизбежно. По крайней мере, так его смерть послужит определенной цели. Даже Вандиен пришел к пониманию этого. Смерть может иметь смысл, если ее приносят в жертву ради высшей цели. Сегодня он убил двух мужчин, ранил еще одного и изувечил молодую женщину, но их жизни не были потрачены впустую. Эти смерти были необходимы, чтобы дать ему возможность убить герцога для нас.

— Я тебе не верю! — Ки охватило отвращение, а затем щекочущий страх, что Уиллоу, возможно, не лжет. — Выпусти меня отсюда!

Голос Уиллоу был мягким.

— Вандиен теперь служит нам, заняв место Келлича. Он пошел достаточно охотно, как только поверил, что ты мертва, и смирился с тем, что умирает сам. Я думаю, осознание собственной смерти может пробудить в человеке высшую природу. Вандиена будут помнить, Ки. Утешься этим.

Уиллоу замолчала, но Ки не могла придумать, что сказать. Она все равно несла какую-то чушь. Только когда тишина растянулась до предела, она спросила у темноты:

— Уиллоу? — но ответа не было, даже звука дыхания. Она ушла.

Ки присела на корточки в темноте и попыталась подумать. Но как бы она ни связывала слова Уиллоу воедино, они не имели смысла. По какой бы причине девушка ни лгала. Вандиен не стал бы убивать в турнирном поединке. И даже если бы он внезапно проявил рвение к делу этого восстания, она не могла представить его в роли убийцы. Ничто из этого не имело смысла. Уиллоу, должно быть, лгала. Человек, которого она знала, был неспособен на такую бойню. Но другие мужчины, которых она подслушала в таверне… она внезапно почувствовала дрожь. Это была правда. Что-то внутри нее оборвалось. Она чувствовала себя преданной не только Вандиеном, но и самой собой. Она любила мужчину, но по-настоящему никогда его не знала. Гнев боролся с болью. Она выбрала гнев. Она встала и начала ощупью пробираться вдоль стены конюшни в поисках инструментов, чтобы отодрать старые доски.

Ему выделили комнату в гостинице, и кто-то прислал ему наверх бадью с водой для купания. Находясь между кованой металлической ванной с теплой ароматизированной водой и двумя брурджанцами за дверью, он не знал, считать ли себя почетным гостем или пленником. Он все еще обдумывал это после ванны, сидя на краю кровати и спокойно разрывая одну из простыней, чтобы перевязать бедро. Гостиница могла потребовать с герцога плату за недостающую простыню; он не планировал быть поблизости, чтобы заплатить за нее. Кто-то забарабанил в дверь, затем распахнул ее. Брурджанец заполнил проем, его высокий гребень касался верхней части дверного косяка, несмотря на то, что он сутулился.

— Чистая одежда, — сказал он, бросая ему сверток. — Чтобы ты не вонял за столом. И поторопись. — Он хлопнул дверью, уходя.

“Итак. Ванна была совсем не для меня”, — отметил про себя Вандиен. Бледно-голубая рубашка была свободной и прохладной, сотканной из незнакомой ему мягкой ткани. Коричневые брюки были из того же материала, но более плотной ткани, и сидели на нем достаточно хорошо; он лениво гадал, кто угадал его размер. С другой стороны, возможно, герцог держал полный гардероб самых разных размеров, чтобы подошла людям, которых он планировал убить. Вандиен криво улыбнулся, заправляя рубашку и застегивая пояс с мечом.

Он пересек комнату и подошел к тому месту, где на полу грудой лежала его собственная одежда. Из нее он извлек ожерелье — маленького резного ястреба на тонкой цепочке. Мгновение он смотрел на него, зажав в ладони, затем быстро повесил на шею. Крошечный пакетик он надежно спрятал за манжету. Последним предметом, который он взял в руки, был маленький шарик воска, который Лейси дал ему утром. Он долго смотрел на него, затем осторожно положил на пол и наступил на него каблуком. Он беззвучно раздавился, молочный яд брызнул наружу, запачкав половицы.

Вандиен мысленно взвесил серебряные подсвечники, венчавшие тяжелую кремовую скатерть. “Вероятно, этого хватит, чтобы купить Ки новый фургон”, — лениво подумал он, а затем поморщился от этой мысли. Это, размышлял он, уже устаревшее измерение ценности. Лучше сказать, что они были достаточно тяжелыми, чтобы сломать боевые клыки брурджанки, которая шарила своими черными когтистыми лапами по бокам его ног в поисках спрятанного оружия. Она похлопала по повязке на его бедре, вызвав у него приглушенное ворчание, а затем молча указала на вложенную в ножны рапиру.

— Тебе придется извинить ее подозрения, — мягко сказал герцог. Он уже сидел во главе стола. Его руки были сложены перед собой. С каждой его манжеты свисали кружева; дурацкая рубашка, если он действительно рассчитывал фехтовать сегодня вечером. Вандиен ничего не ответил.

— Ты был бы весьма удивлен, узнав, до каких глубин готовы опуститься некоторые люди в попытке покончить со мной. Пожалуйста, покажи ей свое оружие. — Вандиен медленно вытащил его и поднес рукоять сначала к брурджанке. Она осторожно взяла у него рапиру, пробежалась сначала глазами, затем короткими пальцами по всей длине лезвия. Во второй раз, а затем подозрительно понюхала металл. Она перевела озадаченный взгляд на герцога.

— Яда нет, — сказала она.

— Такая утонченная раса, мои брурджанцы. Такая утонченность в общении. Халикира, будь милой и все равно очисти клинок винным спиртом.

Вандиен подумал, что никогда не видел такого презрительного взгляда, какой Халикира бросила на своего хозяина, но герцог предпочел проигнорировать это. Или, возможно, он действительно не осознавал этого. Когда он забирал у нее свой вытертый клинок, их взгляды на мгновение встретились. Ее кожа на лице была светлее, чем у большинства брурджанцев, из-за чего ее глаза казались темнее. На момент они разделили их неприязнь к герцогу; ее черные губы слегка приподнялись, обнажая еще больше клыков. Затем ее глаза снова стали пустыми, и он отвернулся от нее к столу.

— Пожалуйста, садись. Мне сказали, что ты… Вандиен. Я правильно назвал имя?

— Да, — он выдвинул резной стул и осторожно сел в него. Его бедро затекло.

— Необычное имя. Как я понимаю, ты не из здешних мест.

— Нет, — простое парирование выпада герцога.

Принесли суп, который им подал брурджанец, белая скатерть странно контрастировала с покрытым шрамами волосатым предплечьем. Вандиен почувствовал запах курицы, сливок и крошечного нежного лука. Он попробовал его и внезапно вспомнил, что ничего не ел с самого завтрака. Он ел, предоставив герцогу вести беседу.

— Теперь ты путешествуешь один, не так ли? — настаивал герцог.

Мгновение Вандиен молча смотрел на него. Глаза герцога были жесткими, как холодное серебро. Знал ли он о Ки? Вандиен задумался. А потом, это уже не имело значения. Он взял мягкую коричневую булочку, разломил ее, чтобы обнажить сливочную начинку. Густо намазывая его маслом, он сказал:

— Лидером восстания в этом районе, похоже, является человек по имени Лейси. Но он не полностью контролирует своих людей, и они могут легко разделиться на фракции. Они уже хранят планы в месте, называемом Мастерхолд. Для вас это имеет значение?

Герцог разливал вино. Он поставил бутылку, попробовал свой бокал, затем взял бутылку и потянулся через стол, чтобы наполнить бокал Вандиена.

— Предательство их сейчас не избавит тебя от боя, — мягко сказал он. — Пример должен быть подан.

— Согласен, — Вандиен поднял свой бокал, пригубил. Чертовски вкуснее того пойла, которым его угощала Трелира так давно. Возможно, это было одно из тех южных вин, о которых он так много слышал. Его глаза встретились с глазами герцога. — Я не надеюсь дожить до рассвета, — сказал он совершенно искренне. Он улыбнулся, и это выражение тронуло старый шрам на его лице. Шрам, который он получил, спасая Ки от гарпии. — Я намерен проследить, чтобы многие из них разделили мою судьбу. — Он вернулся к своему супу.

Герцог был явно выбит из колеи, и его молчание затянулось. Наконец, он сказал:

— Как ты думаешь, я предложу тебе деньги за эту информацию или быструю смерть? Что ты пытаешься купить?

Вандиен пожал плечами, отставил суп, чтобы освободить место для тарелки с нарезанным мясом с прожаркой. Он увидел, как нос официанта из брурджанцев дернулся от отвращения к запаху жареного мяса.

— Месть, я полагаю. Мне предложили убить тебя отравленным клинком сегодня ночью. Взамен они пообещали освободить моего друга, которого держат в заложниках, — он отхлебнул еще вина, чтобы прочистить горло. — Я знаю, что она уже мертва.

— Как неосторожно с их стороны, — посочувствовал герцог. Он холодно улыбнулся. — Мясо от нашего равнинного оленя. Я сам подстрелил этого оленя. Для тебя это не такая уж редкость, не так ли? Боюсь, я начинаю разделять привычки моих брурджанцев в том, что касается плоти.

— Все в порядке, — голос Вандиена был тверд. — Чем кровавее, тем лучше. Блюм и Куртис — люди, которых я убил сегодня, — они были частью этого восстания. И фехтовальщик по имени Траск — один из них, как и женщина, которая сегодня была в красной шелковой блузке — я не знаю ее имени, но кто-нибудь узнает. — Вандиен нарезал мясо, подцепил вилкой. Он внимательно оглядел герцога и внезапно насторожился. На лице того отразилась тревога, но не в том смысле, какого ожидал Вандиен.

Он передал ему блюдо с тушеными фруктами, приправленными специями. Странная улыбка растянула его губы.

— Ранее сегодня я принял тебя за человека чести.

Вандиен взял блюдо, положил немного себе. Это было хорошим дополнением к мясу с острым вкусом. Он не ответил герцогу, но продолжал есть. Молчание отвлекало его.

— Я был уверен, что у тебя была какая-то тайная обида на меня, что-то, что побудило бы тебя выиграть бой со мной любой ценой. Я почти восхищался тобой за это. И когда я стал свидетелем твоего последнего выступления с мечом, я сказал себе: “Вот прирожденный дворянин, верный старым обычаям чести”. Я знал, что ты не изменишь своей решимости убить меня.

Вандиен поставил свой бокал.

— И?

— И я обнаружил, что ошибаюсь. Ты прорвался сквозь ряды этих людей ради шанса предать их. Ради мести, — герцог позволил себе легкую улыбку. — Ты можешь быть мне полезнее живым, чем мертвым. Я должен был бы как-то пометить тебя, чтобы люди не подумали, что я поступил с тобой мягко… возможно, порез на твоем лице. Еще один шрам не должен иметь значения для человека с такой меткой, как у тебя. Хотя я хотел бы увидеть фехтовальщика, который нанес его.

Вандиен старался не показывать своего растущего гнева, нарезая еще мяса.

— Не фехтовальщик, герцог Лавран. Когти гарпии. Не то чтобы это имело значение для нашего предыдущего обсуждения. Мне любопытно, какую пользу вы нашли бы для такого бесчестного человека, как я. Вы имеете в виду то, что я мог бы рассказать вам о восстании?

Герцог сделал рукой пренебрежительный жест, который не имел никакого отношения к убираемому со стола мясу.

— Восстание. Тьфу. Честно говоря, Вандиен, ты можешь рассказать мне о них очень мало того, чего я уже не знаю. Нет. Когда я сказал, что ты можешь быть мне полезен, я имел в виду твое умение владеть мечом. Каким бы архаичным и устаревшим оно ни было, я все равно хотел бы научиться харперианскому фехтованию.

Вандиен пропустил мимо ушей последний выпад.

— Если ваши знания о мятежниках так полны, — медленно спросил он, — почему вы не предприняли никаких действий?

Герцог выбрал пирожное с серебряного блюда, стоявшего перед ними.

— Я бы сказал, что они меня забавляют. Конечно, даже тебя, должно быть, позабавило ребячество их интриг. Попробуй одно из блюд с малиновым кремом; у моего повара особый талант в их приготовлении. Я мог бы сказать тебе, что проще оставить их нетронутыми и разбираться с их мелкими предательствами по мере того, как мои информаторы сообщают мне о них; если я сокрушу их здесь, завтра у меня будет всего лишь дюжина таких восстаний. Что-то вроде кожной сыпи, Вандиен. Царапины только распространяют ее.

— А ваша настоящая причина не иметь с ними дело? — Вандиен спокойно ел выпечку, заставляя свое лицо оставаться нейтральным, несмотря на медленный озноб, который распространялся по его руке.

— Они просто не настолько важны и не настолько могущественны. Если бы я выступил против них, их движение получило бы новых участников и импульс. Если я публично проигнорирую их, в то время как в частном порядке удостоверюсь, что все их заговоры ни к чему не приведут, я лишу их доверия. Кто присоединится к ним сейчас? Молодые отпрыски без денег и надежды на наследство, старики, чьи семьи не уделяют им достаточного внимания… никого, кого мне нужно бояться. — Герцог спокойно посмотрел на него. — Боюсь, я не стану орудием твоей мести, Вандиен. Видишь ли, для меня это ничего не значит.

— Понятно, — рука Вандиена скользнула к манжету, где он прятал сверток Противозлобника. Он нащупывал его, но отчаялся настолько, что решился посмотреть. Его там не было. Поиски брурджанки были более тщательными, чем он предполагал. Он взглянул на Халикиру; она слегка приподняла губы, что-то перекатывая короткими пальцами. Он отвел взгляд. Черт бы ее побрал. Он опустил руку с мечом на колени, прижал ее к теплу своего живота. Боль немного ослабла.

— Не расстраивайся так сильно, приятель. Через сто лет это ни для кого не будет иметь ни малейшего значения. Вот. Попробуй это вино к выпечке; я нахожу, что оно создает идеальный контраст. — герцог наливал из другой бутылки в новые бокалы.

Вандиен лениво наблюдал за ним. Он не мог придумать, что сказать существенного. День внезапно настиг его. Его отравленная рука болела, опустошая его, и каждый другой мускул в его теле протестовал против его предыдущих усилий. Даже сидя, он чувствовал боль в бедре. Горячая ванна, за которой последовал обильный ужин, никак не повысили его бдительности. Фальшивая энергия Противозлобника заставила его превзойти самого себя. Даже в голове у него помутилось. Ни малейшего значения через сто лет. Так сказал герцог. И, вероятно, это правда. Что останется от него через сто лет? Ни один ребенок не носил бы его имени. Его тело давно ушло бы в чернозем. Возможно, его меч; ему уже было больше ста лет. Где бы он мог быть? Висеть в темном углу Главной крепости герцога? Или, может быть, навален с кучей подержанного оружия на столе на каком-нибудь лаверанском рынке? И что бы тогда значила честь рапиры или его собственная? Что это когда-либо значило для него на самом деле? Он попытался вспомнить время, когда благородство давало ему преимущество в драке. Он рассеянно потягивал вино, которое герцог поставил перед ним.

— Какая польза от чести?

— Вообще никакой, — ответил герцог.

Вандиен вздрогнул, с удивлением обнаружив, что произнес свой вопрос вслух.

— Должна быть, — настаивал он, но не мог придумать никаких аргументов в поддержку этого. Менее благородный человек позволил бы Келличу убить Козла. Немного меньше чести сохранило бы Ки жизнь.

— Честь вообще бесполезна, — говорил герцог. — На самом деле, это препятствие. Сегодня, например. Сохрани свою честь, и я убью тебя. Или откажись от нее, получи пощечину и живи дальше в качестве моего слуги. Ты можешь спросить моих брурджанцев; я щедрый человек по отношению к тем, кто на меня работает.

— Я не знаю, — сказал Вандиен, но он отвечал не герцогу, а самому себе.

— Тебе не обязательно решать прямо сейчас, — сказал ему герцог. — Даже в середине боя ты можешь передумать. — Мужчина встал, жестом показывая Халикире, чтобы та принесла его оружие. Это был прекрасный клинок. В другой раз у Вандиена руки бы чесались осмотреть его. Его изогнутая рукоять блестела от множества вставленных в нее крошечных сверкающих камней. Настоящий фехтовальщик пренебрег бы ими, чтобы другие не сказали, что он использовал их, чтобы отвлечь своих противников. Но, опять же, это была мысль человека, заботящегося о своей чести. Герцог презирал честь. А у Вандиена ее не осталось. Он не смог подавить восстание, убившее Ки. Он умрет от меча герцога, и все это будет напрасно.

— Я сражался весь день. Я получил удар мечом по бедру. Я принял горячую ванну, плотно поел и выпил вина, и я сидел неподвижно достаточно долго, чтобы окоченеть. Вы назовете это честным поединком?

— Честность подобна чести. Не имеет реальной ценности. Но потрать минуту-другую, чтобы размяться, если нужно.

Вандиен молчал, вытаскивая рапиру и тщетно пытаясь размять мышцы. На ощупь они напоминали высохшие скрученные полоски кожи. При первом же пробном выпаде он почувствовал, как открылась рана на бедре. Кровь, просачиваясь сквозь бинты, казалась такой горячей, что могла обжечь. Ирония судьбы, когда его рука с мечом казалась такой холодной. Он знал, что сжимает рукоять своей рапиры, но на самом деле не чувствовал своих пальцев. Он взглянул туда, где разминался герцог. Он смотрел мгновение, затем внезапно увидел. Модная рубашка с кружевами на воротнике и манжетах была камуфляжем для кольчуги. Какой бы легкой и изящной она ни была, он все еще мог видеть ее предательские очертания, когда герцог сделал выпад. Скудные шансы Вандиена внезапно уменьшились.

Лучше бы он вообще ничего не ел. Все его тело налилось тяжестью, а в голове помутилось. Он попытался обдумать варианты. Казалось, их было не так уж много. Он мог сразиться с герцогом и умереть от его меча. Он мог принять предложение герцога о должности учителя фехтования, получить удар по лицу и умереть от яда. Он мог отказаться сражаться с герцогом… и герцог, человек без чести, все равно убил бы его. Смешно. Казалось, что все это закончится с его смертью. Что ж, если все, что он мог сделать, это умереть, он умрет достойно. Интересно, как высоко на горле герцога доходила его кольчуга? Вероятно, хороший кожаный ошейник под кружевным. Халикира наблюдала за ним непроницаемыми темными глазами. Брурджанцы. Что бы еще о них ни говорили, они умирали достойно. Он ухмыльнулся ей, небрежно отсалютовав клинком. Ее черные губы слегка изогнулись в подобии брурджанской оскаленной улыбки. И на Вандиена снизошло вдохновение.

Его рука и рукоятка меча были холодными, бедро онемело. Он отключил разум от боли, заставил свое тело реагировать, разминая его быстро и грубо. Он повернулся лицом к герцогу. Двое других брурджанцев поднимали нагруженный стол, устанавливая его у стены.

— Правила этого поединка? — тихо спросил Вандиен.

— Никаких, — ответил герцог таким же мягким голосом. — Что значат правила для людей без чести?

— Ничего. Совсем ничего, — признал Вандиен.

Вандиен выпрямился. Герцог последовал за ним. Их клинки были опущены. Затем медленно началось приветствие, соперники подняли клинки до подбородка, наконечники вверх, лезвия вертикальны. Украшенная драгоценными камнями рукоять блеснула в глазах Вандиена, но выражение его лица не изменилось. Затем, когда герцог начал опускать свой клинок вниз и по кругу, отводя его в сторону в стандартном салюте, Вандиен сделал молниеносный выпад. Кончик его рапиры вонзился точно в глазницу герцога, погрузившись на добрых четыре дюйма. Она вышла обратно прежде, чем герцог начал падать.

— Урок номер один в харперианском фехтовании, — услышал Вандиен свой голос. — Точный контроль точки — это все.

Тело герцога упало на ковер.

Вандиен покачнулся на месте. Холод распространялся по телу. Он поймал рапиру свободной рукой, когда его рука с мечом онемела и упала на бок. Он повернулся к брурджанским гвардейцам, поднял рапиру в боевое положение. Он покажет им, что человек тоже может умереть достойно.

Халикира издавала странный звук, почти как тяжело дышащая собака. Ее огромные челюсти были широко раскрыты, обнажая сверкающие боевые клыки и язык в синих пятнах. Она внезапно схватилась за живот и прислонилась к одному из своих спутников, который внезапно присоединился к ней, шумно задыхаясь. Внезапно она подняла свой гребень, колючую прядь полуволос, которые венчали брурджанцев и обычно были выпрямлены только во время битвы или в моменты сильного волнения. Вандиен собрался с духом.

Третий брурджанский стражник медленно пересек комнату. Вандиен повернулся, угрожающе подняв рапиру. Это был пожилой самец с серыми пятнами на черной шкуре. Он присел на корточки рядом с герцогом и тоже начал шумно дышать. Внезапно он наклонился вперед и большим пальцем выколол герцогу проколотый глаз. Он поднял его, свисающая ткань прилипла к его большому пальцу с черным ногтем.

— Свиной глаз, кто-нибудь? — хрипло предложил он. Халикира внезапно взвизгнула и сползла на пол, ее дыхание участилось, когда черношерстный самец отправил глазное яблоко в рот и смачно разгрыз его.

Силы внезапно покинули Вандиена. Он, пошатываясь, подошел к стулу, сел.

— Я никогда раньше не слышал, чтобы брурджанцы смеялись, — растерянно признался он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Тогда мы в расчете. Я никогда раньше не видела, чтобы человек делал что-то смешное, — ответила Халикира.

Этот комментарий еще больше потряс всех троих брурджанцев. Вандиен сидел в своем кресле, чувствуя, как холод просачивается из руки в грудь. Странно, подумал он, умирать, слыша смех брурджанцев. Его собственная улыбка озарила его, когда в комнате вокруг него потемнело. Он схватился за стул, чтобы не упасть.

Когда к нему вернулось зрение, брурджанцы уже раздевали тело.

— Его вещи должны быть тебе впору, — заметила Халикира. — Кориоко! Достань из сундука этот причудливый шлем, тот, что с гербом. Поторопись. На самом деле, доставай всю боевую сбрую. Держу пари, на этом она смотрится лучше, чем на старом Свинячьем глазке. — Снова собачий смех. Халикира бросила прекрасную кольчугу на колени Вандиену. Он с трудом вложил рапиру в ножны, пробежался пальцами по тонким переплетенным звеньям. Металл все еще был теплым от тела герцога.

— Надевай! — нетерпеливо приказала ему Халикира. Затем, пристальнее вглядевшись в Вандиена, добавил: — Что с твоей рукой? Твоя ладонь синеет.

— Яд, — рассеянно произнес он, теребя кольчугу. — Клинок Келлича был отравлен. Я умираю.

— Оружие труса. Ни один боец не должен умирать от яда. Вот, я помогу тебе, — сказала она как ни в чем не бывало, и Вандиен затих, ожидая быстрого удара ножом по горлу. Последний друг, — брурджанцы так называли нож, и, по слухам, у них были специальные ножи, чтобы разделываться со своими ранеными. Но вместо этого она подняла его на ноги и начала натягивать на него кольчугу. Теперь холод сдавливал ему грудь. У него не было сил ни сопротивляться ей, ни помочь. Еще через мгновение Кориоко криво водружал на его голову шлем с гребнем, а другой брурджанец, к которому обращались не иначе как Тийо, пристегивал украшенный драгоценными камнями меч герцога к другому бедру. Их горячее мясное дыхание окутало его, когда они со смехом справлялись с задачей облачения его в личную боевую форму герцога, вплоть до тяжелого кошелька, который герцог носил с собой. Затем Халикира отступила назад и удовлетворенно кивнула.

— Выглядит лучше, — приветливо сказала она. — У меня всегда переворачивалось нутро, когда я видела Свиные глазки в брурджанской сбруе. Мужчина должен драться как брурджанец, прежде чем надевать брурджанские доспехи. — Она оглядела комнату, затем снова повернулась к Вандиену. — Тебе нужны какие-нибудь другие его вещи?

Он медленно покачал головой. Здоровой рукой он прижимал к себе онемевшую руку. Холод, распространяющийся холод. Его ответ, казалось, удивил их. На их лицах появилось алчное довольное рычание. Они грабили, как дети, соревнуясь, ссорясь и хвастаясь, а иногда приносили какую-нибудь особенную вещь и предлагали ее ему. Он всегда отказывался, и с каждым отказом их уважение к нему, казалось, росло. Кориоко обнажил свои пожелтевшие зубы в брурджанской улыбке и прокомментировал:

— Такими были Древние, которые сражались только ради крови и оружия. Так оно и есть сегодня, когда мы совершили Великое Убийство. Ты чтишь доспехи. — Он взглянул на Халикиру и Тийо. — Давайте выпьем с ним.

Тийо уткнул подбородок в грудь — брурджанский жест удивления, но Халикира грубо отвесила ему подзатыльник.

— Это хорошая идея. Мы сделаем это, — она засунула последние украшения герцога в свою наплечную сумку и встала.

Когда она подняла Вандиена на ноги, он чуть не потерял сознание. Он смутно услышал, как она сказала что-то о том, что “Его задница все еще кровоточит”, что, казалось, вызвало большое веселье среди троицы. Его зрение немного прояснилось, и он увидел, что они ведут его вниз по лестнице. Он не был уверен, касаются ли его ботинки ступеней или нет. Когда они проходили мимо двери в общий зал гостиницы, Халикира остановилась и заглянула внутрь.

— Герцог мертв! — объявила она бездельничавшим там брурджанским патрульным. — Его убил Вандиен-Лицо-Со-Шрамом. — Она немного помолчала. — На брурджанском это звучало бы лучше. Кеклокито-Вандиен. Теперь у этого есть настоящее имя. Кеклокито выпьет с нами! Он оставляет добычу герцога тем, кто ее захочет. И он говорит, что город ваш! Отпразднуйте Великое Убийство, как подобает!

Брурджанцы разбежались, как пчелы из разбитого улья. Вандиен услышал топот ног по лестнице, но когда Халикира выволокла его в прохладную ночь, казалось, что за ними последовало такое же количество брурджанцев. Он знал, что они оставили за собой полосу разрушений в городе. Фестивальные киоскии рушились на ходу, кожаные обивки дверей были небрежно сорваны с петель и разлетались по улицам. Он услышал крики и грубые человеческие выкрики, которые потонули в реве и проклятиях брурджанцев. Странно, но все это его не тронуло.

Теперь они были в незнакомой части Текума. Они миновали небольшой загон для скота, а затем вошли в здание без окон с низким карнизом. Даже Вандиену пришлось пригнуться, чтобы попасть внутрь, а брурджанцы упали на колени. Но внутри здание было открытым до остроконечного потолка. Столы и табуретки были массивными, заставляя Вандиена снова почувствовать себя ребенком в мире, созданном для взрослых. И запах был невыносимым. Кровь. Старая кровь, свежая кровь, кровь, смешанная с молоком. Сквозь вонь крови пробивался другой запах, резкий и горячий. Он не мог определить, что это. Пол был покрыт темной землей, и, когда они вошли, с него взлетели мухи. Свет исходил от факелов, установленных в подсвечниках на стене, и от толстых свечей на столах. Это место освещалось не очень хорошо, но Вандиен не возражал. Он достаточно слышал о брурджанских Кровавых залах, и ему не нужно было видеть больше. Он услышал короткий крик животного в соседней комнате. Вошел брурджанец, умело зажав под мышкой маленького зверька. Кровь хлынула из перерезанного горла в кованый серебряный сосуд, который он держал под ним. Он с легким удивлением поднял глаза на толпу входящих брурджанцев. Оглядевшись, он остановил взгляд на Вандиене. Он ткнул в его сторону пальцем с черным ногтем.

— Никаких питомцев! — строго сказал он.

— Не питомец, — раздраженно возразила ему Халикира. — Кеклокито сегодня здорово убил. Герцог пал по его вине, и он уступил нам все, что принадлежало ему, за исключением своих доспехов и оружия.

Ее слова проникли в уголок сознания Вандиена. Это то, что он сделал, когда сказал им, что больше ничего не хочет от герцога? Отдать все это, город и герцогство, брурджанцам? Он знал, что должен чувствовать ужас, но мог чувствовать только смертельный холод. Он взгромоздился на один из массивных табуретов и попытался сесть так, чтобы не болело бедро. Халикира все еще говорила.

— … бык, а может, и два. Сегодня вечером мы все пьем с Кеклокито. Вот! — Она вытащила из заплечной сумки золотой шейный платок, украшенный красными камнями, и швырнула его на стол. — Пусть это окупит все! И не медли! — Она придвинула табурет рядом с Вандиеном и тяжело опустилась на него.

Остальная часть стола быстро заполнилась. Халикира начал громко рассказывать историю о Великом убийстве Кеклокито. Ее слова, казалось, сливались с клубящейся темнотой Кровавого зала и приглушенным мычанием быка в соседнем помещении. За столом раздался беспомощный, задыхающийся смех, и Халикира изо всех сил пыталась добавить, как Кориоко съел свиной глаз, когда появился хозяин Кровавого зала с огромным тазом. Он поставил его на стол, и маленькая красная волна разбилась о его край. Словно издалека Вандиен наблюдал, как выставили рога для питья, а затем снова появился хозяин, неся маленькое металлическое ведерко, от которого шел пар. Содержимое казалось серебристым, когда он перевернул его поверх крови, и Вандиен снова уловил острый, резкий запах. Хозяин перемешал его со свежей кровью, а затем отступил от стола. Все внезапно стихло.

Халикира толкнула его локтем, отчего он чуть не свалился со стула.

— Это твоя добыча; сначала ты наполни свой рог, — сказала она ему.

Подчиниться казалось легче, чем спорить. Его рука с мечом была бесполезна. Даже в тусклом свете Кровавого Зала ее цвет был ужасающим. Свободной рукой он взял со стола рог для питья; это был причудливый рог в виде спирали с выгравированными на нем охотничьими сценами. Он окунул его в кровь, и не успел он поднять его, как в него погрузилась дюжина других.

Его чаша была тяжелой от теплой крови, кончики пальцев покраснели и намокли от нее. Что бы ни было смешано с кровью, сквозь красноту пробивались серебристые завитки. Он заглянул в нее и почувствовал, что проваливается в ее глубины. Халикира снова подтолкнула его.

— Выпей это, пока кровь не превратилась в лепешки, — посоветовала она ему, и когда он посмотрел на нее с явной неохотой, она напомнила ему: — Черт возьми, приятель, ты все равно умираешь! Посмотри на свою руку! — Это вызвало новый взрыв задыхающегося смеха, и Вандиен обнаружил, что присоединяется к нему. И когда это закончилось поднятием рогов для питья, он поднял вместе со всеми. И он выпил.

Он пил огонь, песчаные бури и извивающиеся хлысты. Напиток не обращал внимания на его горло и желудок и сам проложил обжигающий путь через кишки. Он не мог даже перевести дух, и брурджанцы восхищенно взвыли, рассудив, что он равнодушен к их напитку. Дыхание вырывалось у него через ноздри и рот. Он забыл о боли в бедре, о холоде. Внезапно он почувствовал вкус бычьей крови во рту и ноздрях, она была горячей, влажной и живой, как искры, прыгающие у него на языке. Его темнеющая рука на столе перед ним внезапно стала забавной, почти такой же забавной, как глазное яблоко герцога. Это не имело значения. Ничто из этого не имело значения. Главное — быть живым и использовать жизнь до самого последнего мгновения. Кровь была жизнью, и жизнь была в нем. Он слегка покачнулся, когда повернулся к Халикире.

— Что, черт возьми, мы пьем? — сумел спросить он.

— Бычью кровь, — просто сказала она.

Он сорвал с герцогского кошелька завязки и швырнул его на стол.

— Кровавый человек! Убей еще одного быка! — взревел он, и Халикира стиснула его в объятиях.

— Мне нравится этот человек, — объявила она собравшимся. — Я думаю, он должен жить!

Кто-то рядом с ним захлебнулся смехом, и другие подхватили его. Вандиен засмеялся вместе с ними, не уверенный в шутке, но тем не менее прекрасно проводящий время. Принесли еще крови, и он выпил еще один рог, и она обожгла его уже обожженное горло мучительно восхитительным способом. Ему показалось, что после этого брурджанцы начали глупеть. Один из них захотел обменять герцогский шлем на горшок для мочи, и Вандиен с радостью обменял его на брурджанский шлем, вдвое больше его черепа. Большую часть времени он был у него перед глазами, так что он часто не был уверен, с кем разговаривает, но через некоторое время и это перестало иметь значение.

Некоторое время спустя кто-то еще купил другого быка, и было еще позже, когда Халикира снова села рядом с ним. Он был немного удивлен, обнаружив, что ее не было. Он как раз пытался выучить новую песню, что усложнялось тем фактом, что все это было на брурджанском, и он не был уверен, о чем поет. У нее был лист, покрытый уродливой смолистой субстанцией, и она хотела, чтобы он его съел. Он несколько раз объяснил ей, под громкий смех остальных за столом, что никогда не ел ничего такого особенного коричневого цвета. Кто-то предложил поставить быка против меча герцога, что он не сможет удержать его, если съест. Вандиен выиграл пари и получил рог с кровью быка. Казалось, гораздо позже он обменял меч герцога на другого быка, а еще позже раскачивающийся Кориоко убедил его, что оставлять метку труса на своем теле — плохая примета. Кориоко крикнул, чтобы к нему привели последнего друга, и когда тот прибыл, он нагрел змеиное лезвие над свечами на столе. Вандиен охотно положил свою потемневшую руку на стол и сидел неподвижно, пока обжигающее лезвие касалось раны Келлича. Он почувствовал запах паленой плоти, а затем далекая боль пронзила его руку. Прежде чем он успел отреагировать на это, Кориоко убрал лезвие и воскликнул от удовольствия, увидев, каким четким будет шрам от зазубренного лезвия. Все присоединились к поздравлениям с новым шрамом, и хозяин Кровавого зала подарил быка к столу в редком проявлении братства брурджанцев.

Он не был уверен, когда и зачем они вышли на улицу. Еще не рассвело, но улицы были залиты странным светом. Халикира опиралась на него, и он отважно пытался поддержать ее.

— Кеклокито. Черное или белое? — спросил кто-то.

— Бери белых. Черные не будут сражаться с копейщиком, — прошипела Халикира.

— Белый, — ответил Вандиен.

Кто-то подставил ему ногу, и когда он сдвинул шлем с глаз, то оказался верхом на большом белом коне, загнанном в ловушку черно-серебряной сбруей герцога. Было странно находиться так высоко, но приятно.

— Все кажется хорошим, — сказал он Халикире.

— Так всегда бывает, — ответила она, — после Великого Убийства. Скачи хорошо, и пусть твои клыки почаще ощущают вкус крови.

Он не смог придумать, что на это ответить, и когда он поднял руку и наклонился вперед, чтобы заговорить с ней, лошадь истолковала это как сигнал. Он галопом покинул Текум, заметив мимоходом, что половина города объята пламенем. Это казалось странным способом завершить фестиваль, но, с другой стороны, он никогда по-настоящему не понимал, что они вообще празднуют.

Он попытался вспомнить, куда ему следовало направиться. Дом. Вот и все. Это было прекрасно. Пришло время нанести визит домой. Когда перед ним забрезжил рассвет, он понял, что лошадь замедлила ход и перешла на рысь. Он перевел ее на шаг, поднял глаза к восходу. Внезапно ему на ум пришла Ки, а затем воспоминание о том, что он умирает. У него были считанные минуты для своего горя. Физическая боль поразила его первой, выбив из седла еще до того, как его скрутила первая судорога. Когда приступ, наконец, прошел, его зрение казалось необычайно ясным. Его тело подарило ему последний момент неподвижности, последний проблеск восхода солнца, пробивающегося над зелеными холмами отцовской крепости. Великий холод разлился внутри него. “Я вернулся домой, отец”, — сказал он тому, кто ждал его, и провалился в темноту.

В его копыте не было камня; она не чувствовала ни жара, ни опухоли. Черт, и черт, и черт. Ей оставалось надеяться, что это всего лишь синяк. Она похлопала Сигурда по грязному плечу и снова взобралась на сидение. Значит, они пойдут медленно. Это случилось как раз тогда, когда ей нужна была скорость. Она раззадорила упряжку, откинулась на спинку сидения и попыталась успокоиться. Это не сработало. В походке Сигурда была заметная заминка, которая наполнила ее яростью. Она хотела бы убить Уиллоу и Винотора. И если это был рассвет над Текумом, то Козел и Деллин должны были ожидать ее с минуты на минуту, а ее там не было.

Рассвет означал и другое, то, что она отодвинула на задний план. Рассвет означал, что Вандиен мертв, от яда Келлича или от меча герцога. Не имело большого значения, что его убило. В любом случае он был все равно что мертв. Так же мертв, как и все, что у них было общего. Она обнаружила, что может думать о нем спокойно. Большая часть гнева и слез была выплеснута с помощью обоюдоострого топора и стены сарая Винотора. На смену им пришло оцепенение. К этому времени он был мертв. Какая разница, погиб он за восстание или думал о ней? Он все так же был мертв. Она все так же оцепенела.

Она потерла глаза грязными руками, посмотрела снова. Да, начинался рассвет, но не над Текумом. Розовое зарево над городом должно было быть чем-то другим. Пожар? Возможно, но кто мог поджечь половину города?

На самом деле, более половины города было охвачено пламенем, и пламя распространялось. Долгие жаркие дни сделали все, что можно было сжечь, сухим, как трут. Искры разлетались по узким улочкам от ветра дыхания огня. Она пробиралась через город, часто сворачивая, чтобы избежать пожаров. Даже избегая улиц, где здания все еще горели, Ки задыхался в дыму и развевающемся пепле. Казалось, никто ничего не предпринимал для борьбы с пожарами. Пожары, должно быть, стали последней кульминацией недавных волнений. Она увидела только одно тело, но следы более раннего насилия были повсюду. Сломанная мебель была разбросана по улицам, а кожаная обивка дверей болталась и хлопала на ветру от пожара. Она видела очень мало людей, а те, кого она видела, были либо спасателями, либо мародерами; Ки не была уверена, кем именно.

Обсаженная деревьями главная улица приняла на себя самое худшее из того, что здесь произошло. Ки вела упряжку между обломками фестивальных киосков, мимо сгоревших зданий, между деревьями, листья которых почернели и безжизненно свисали от жара огня. Возможно, это началось здесь; ни одно здание вдоль этой полосы уже не горело. Стены из глинобитного кирпича, потрескавшиеся и обезумевшие от жары, зияли пустотой, их соломенные или деревянные крыши сгорели дотла. Ки увидела нескольких беспризорных детей, которые собирали остатки еды из разрушенных киосков. Они соревновались с воронами, и обе группы прекратили клевать, подозрительно наблюдая за Ки.

Сначала она не узнала две фигуры, приближающиеся к ней. Мальчик шел рядом с мужчиной, рука мужчины лежала у него на плече. Поравнявшись с ними, Деллин приветственно поднял руку. Она остановила упряжку. Козел немедленно забрался в боковую дверь кабинки. Деллин пожал плечами и неловко вскарабкался на соседнее сиденье.

— Ты знаешь, что произошло? — спросил Ки.

Деллин покачал головой.

— Брурджанцы обезумели, они мародерствовали и разрушали. Они забрали все, что хотели, и разрушили остальное. Затем они ускакали в сторону Алгоны, — он снова покачал головой, словно пытаясь прояснить ее. — Какие эмоции таят в себе эти существа! И прошлой ночью их ничто не сдерживало. Я пытался защитить мальчика, но… — он снова покачал головой.

— Что случилось с твоим мулом? Брурджанцы?

— Нет. Кто-то поджег сарай, где мы отдыхали. Нигде больше не было безопасного места, поэтому я решил прийти и найти тебя. Но как только мы выехали на дорогу, мы встретили волну людей, спасающихся от разрушений в городе. Торговец с двумя тяжелыми сумками и ножом потребовал нашего мула. Он был так полон жадности и страха, что убил бы нас за это. Мул того не стоил, поэтому я позволил ему забрать его. Я был слишком занят, пытаясь защитить разум мальчика, чтобы и физически защитить его.

— Разве это не удивительно, — с горечью заметила Ки, — как невзгоды выявляют лучшее во всех нас? Брурджанцы нападают на торговцев, а торговцы нападают на вас. Но что послужило толчком ко всему этому?

Деллин пожал плечами.

— Я думаю, брурджанин взбесился и убил герцога. По крайней мере, брурджанцы выкрикивали его имя на улицах и говорили, что он отдал им город. Это был Кеклокито.

Итак, даже этот сюжет пошел наперекосяк. Она гадала, где и как упал Вандиен. Серые неподвижно стояли на улице. Глаза Ки блуждали по обломкам.

— Куда мне идти? — спросила она у пустой улицы.

Готерис высунул голову из двери кают-компании.

— Ты не нашла Вандиена? — спросил он. Она услышала тревогу в его голосе.

— Нет, — ответила она, и это слово прозвучало жестче, чем она хотела. Деллин с любопытством посмотрел на нее, и она почувствовала, что не в силах остановить прощупывание.

— Связь исчезла.

Она пожала плечами.

— Он мертв.

— Связь исчезла. Пока она была, я мог сказать, что он жив. Но теперь ее нет. Он отпустил. Или ты отпустила.

— Он мертв, — тупо повторила Ки. Простая скорбь принесла бы облегчение. Почему ей приходилось иметь дело с гневом, предательством и назойливыми вопросами любопытного джоре? Он прочитал ее раздражение на него? Ну и пусть, и будь он проклят. Она сердито посмотрела на него.

Деллин только смотрел на нее.

Лицо Козла было еще хуже. Выражение сонного недоумения не покидало его глаз. Глубокая морщина прорезала его брови, когда он переводил взгляд с нее на Деллина и обратно.

— Что-то… неправильно, — сказал он. Он с трудом подбирал слова. — Это не так… как ты чувствуешь.

Она тряхнула поводьями. Бесполезно объяснять мальчику, что она не может выразить свои чувства простыми словами. Она сама их не понимала. К этому привели все ее надежды и поиски. Она чувствовала себя обманутой и преданной. Хуже того, она чувствовала себя глупо. Потому что она все время знала, не только в течение дня, но и в течение многих лет, что до этого дойдет. Что когда-нибудь она потянется к нему, оказавшись в нужде, а его там не будет. Гнев сотряс ее, как шторм, который несколько дней назад обрушился на ее фургон, и отвращение к самой себе наполнило ее из-за того, что она позволила заманить себя в зависимость от него. Она повернулась к ним спиной и прикрыла глаза, пытаясь найти способ побыть одной. Деллин испортил ее оцепенение.

— Я не могу помочь тебе, не позволив причинить вред мальчику, — до нее смутно донесся голос Деллина. — Прости. Тебе придется столкнуться с этим самой.

“Сама по себе”, — подумала Ки, и эти слова тупым эхом отдались в ее голове, повторяясь бесконечно. “Сама по себе”. Она почувствовала, что протягивает руку, и внезапно поняла правду слов Деллина. Между ними была связь, но теперь она протянула руку и нащупала только стену. Никто не протянул руку в ответ. Он отпустил ее. Где-то вчера он решил присоединиться к восстанию. И умер за это. Ее одиночество бесконечно и мучительно тянулось в пустоту, в которой не было ответов, не возвращалось тепло. Это было кровотечение, которое нельзя было остановить. Сама по себе.

— Я не могу этого допустить, не так близко к Готерису!

Остановка фургона потрясла ее. Она не поняла, что Деллин вел упряжку. Она открыла глаза, но сначала ничего не увидела. Затем ничто превратилось в пальцы ее рук. Она медленно подняла лицо, расслабилась. Деллин приподнялся на сиденье.

— Прекрати это! — повелительно крикнул он. — Отпусти ее! — Ки повернула голову.

С одного из оставшихся деревьев свисала петля. За нее ухватился маленький мальчик, придерживая ее открытой. Возможно, пятнадцать или двадцать человек, больше, чем Ки видела сегодня, столпились на улице. Они сердито бормотали, как потревоженные пчелы, и их лица были искажены ненавистью. Трое молодых людей тащили женщину к дереву.

— Она одна из этих проклятых мятежников, — крикнул кто-то Деллину. — Одна из тех, кто убил герцога и натравил брурджанцев на всех нас. Дружит с тем самым, кто это сделал! — Другие в толпе сердито пробормотали в знак согласия.

— Отпусти ее! — взревел Деллин. Мужчины остановились, посмотрели на него. Их глаза горели ненавистью. Женщина дернулась от их хватки, откинулась всем телом назад, пытаясь освободиться от их безжалостной хватки. Ее капюшон откинулся назад.

Уиллоу постарела за ночь. Ее остриженная голова делала ее похожей на жертву какой-то ужасной болезни. Ее кожа была серой, а сбоку на носу виднелись пятна черной сажи. С широко раскрытыми и вращающимися глазами разного цвета она была похожа на потрепанную куклу, жертву какого-нибудь злого ребенка.

— Пусть они убьют ее, — тихо сказала Ки.

Деллин посмотрел на нее сверху вниз.

— Я подумал, что должен остановить их, ради Готериса. Теперь я знаю, что должен остановить их. Ради тебя.

За короткий промежуток времени, пока он говорил, толпа потеряла к нему интерес. Один из мужчин схватил Уиллоу за короткие волосы, приподнял ее почти над землей, когда они толкали и тащили ее вперед. Мальчик, приоткрыв рот, держал петлю открытой и ждал ее.

Взгляд Деллина серьезно блуждал по толпе. Но если он надеялся увидеть какие-либо признаки того, что они смягчатся, его ждало разочарование.

— Остановитесь, — на этот раз слово произнес Деллин, и в его голосе прозвучала мольба. Он говорил негромко, и голос его звучал невнятно. Это было почти так, как если бы он произнес это одними губами. Это не помогло. Мужчины, которые схватили Уиллоу, были непоколебимы в своих намерениях. Ки не могла найти в своем сердце жалости к девушке. Она проклинала Ки слишком хорошо и слишком искренне. Несколько человек с краю толпы, внезапно почувствовав отвращение к тому, что должно было произойти, повернулись и поспешили прочь. Она увидела, как какая-то женщина умоляюще положила руку на плечо своего мужа, наклонилась к нему, чтобы серьезно что-то сказать. Он неохотно последовал за ней, когда она отвернулась. Никто не обратил внимания на их уход.

— Не делайте этого! — снова выдохнул Деллин. Мальчик, державший петлю, дернулся, как будто его укололи булавкой. Его взгляд внезапно сфокусировался на сопротивляющейся девушке, на свирепых лицах мужчин, подталкивающих ее к нему. Его глаза расширились, как будто он только что мельком увидел демонов, разгуливающих при дневном свете. Он взвизгнул, как побитый щенок, и убежал.

— Черт! — выругался один из мужчин, и ему пришлось оторвать одну руку от Уиллоу, чтобы ухватиться за раскачивающуюся веревку. Она в полной мере воспользовалась его рассеянностью, высвободив руку, чтобы отчаянно ударить мужчину, схватившего ее за волосы. Ки тихо сидела, наблюдая за ней. Позади себя она услышала приглушенное хныканье, обернулась и увидела Козла в дверце кабины. Он вцепился в сиденье так, словно тонул, а это был единственный обломок плавника в море. На его лице было паническое выражение ребенка, который не может дышать. В его глазах был такой ужас, какого Ки никогда не видел.

— Это неправильно, — выдохнул Деллин.

Толпа поредела. Мужчина, пытающийся сблизить петлю и шею Уиллоу, внезапно почувствовал себя явно неловко. Ки показалось, что его центральная роль в драме внезапно показалась ему неприятной.

— Ты будешь наказан, — зловеще предупредил Деллин.

— Накинь на нее чертову петлю! — приказал ему один из мужчин, державших Уиллоу. Но тот, кто держал петлю, мгновенно разозлился.

— Хочешь, чтобы это было сделано, сделай это сам! — прорычал он и швырнул свисающую веревку своему напарнику. Он промахнулся, и петля пролетела мимо него, а затем закрутилась маятником. Те, кто стоял на улицах, внезапно показались скорее свидетелями, чем соучастниками. Энергия ненависти улетучилась из процесса линчевания.

Но тот, кто схватил Уиллоу за волосы, был невосприимчив к изменению атмосферы. Как только двое других ослабили хватку, он ударил ее кулаком в живот, согнув пополам и ненадолго прекратив ее борьбу. Он продолжал сжимать ее затылок, когда дико потянулся к пролетающей петле и схватил ее. Грубая веревка была у него в пальцах, и он натягивал ее через голову Уиллоу, когда Козел зарычал.

— Почувствуй это сам!

И он почувствовал. Мужчина упал, задыхаясь, на колени, его ногти дико царапали горло, пока он мяукал от ужаса, который заставил Уиллоу замолчать. Она упала безвольно, ее подбородок выскользнул из петли. Она растянулась на улице, ее ноги и руки были слишком длинными и угловатыми в сочетании с коротко остриженной головой. Двое других палачей ошеломленно смотрели на своего лидера, схватившегося за горло. Длинные струйки слюны стекали из его открытого рта, свисая и затем темнея на рубашке спереди. Они с отвращением попятились, затем развернулись и разошлись в разные стороны, ссутулив плечи, крепко обхватив себя руками. Из толпы линчевателей остались только жертва, лежащая на улице, и палач, задыхающийся в несуществующей петле.

— Прекрати это! — рявкнул Деллин, и его длинные пальцы хлестнули, как кнут, стерев неподвижный взгляд Козла с его лица. После них остались красные и белые полосы и изумленный взгляд Козла. — Нет! — твердо сказал ему Деллин, как будто тот был ребенком, тянущимся за кастрюлей с кипящей водой. — Нет! Отпусти!

Ки видела, как он отпустил мужчину. Она увидела это по лицу Козла, по тому, как внезапно опустились его узкие плечи. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть, как линчеватель распластался на дороге, как марионетка с перерезанными нитками. Но она все же повернулась, чтобы посмотреть, как Деллин слезает с сидения и медленно подходит к тому месту, где лежала Уиллоу.

Он поднял девушку с легкостью, не совсем человеческой. Он что-то сказал над безвольным телом в своих руках, и когда она начала шевелиться, он осторожно поставил ее снова на ноги. Ни один из них не обратил внимания на мужчину, который лежал на улице и тихо плакал. Деллин что-то тихо сказал Уиллоу, взял ее за руку и повел к фургону. Он подвел ее к ящику и жестом указал на коробку. Она подняла лицо, и на долгое мгновение ее глаза встретились с глазами Козла.

— Нет! — выкрикнула она низким и резким, как кошачье рычание, голосом. Ее глаза остановились на Ки и расширились. — Я не пойду с тобой! Я не буду ездить с предателями и уродами! Я не стану таким, как он! Я не буду! Я бы лучше умерла! — Она вырвалась из-под легкого прикосновения Деллина, развернулась и, пошатываясь, побежала прочь.

— Она говорит правду, — сказал Деллин, и Ки, вздрогнув, поняла, что его слова предназначались Козлу. Мальчик смотрел, как Уиллоу убегает, с разбитым сердцем в глазах. — Она предпочла бы умереть, — безжалостно продолжал Деллин. — И она, вероятно, умрет, если продолжит излучать это людям вокруг нее. Как бы невосприимчивы ни были их разумы, все же немногие услышат ее, и достаточно почувствуют ее смертельный голод, чтобы найти способ утолить его. Это, — и его взмах руки охватил не только убегающую девушку, но и тлеющий город, — это то, что происходит из-за неправильного использования крови джоре, приводящего к гибели человека. Вот что получается, когда джоре и человек смешиваются без мудрости и совести. — Его серьезное обвинение не терпело опровержения.

— Ты не можешь сказать, что во всем этом виноват он! — возразила Ки и была удивлена глубиной своих чувств.

Но Козел, широко раскрыв свои светлые глаза, кивнул с таким же серьезным одобрением.

— Да, Ки, так оно и было.

— Ты силен, и талант джоре в тебе велик, — заметил Деллин.

Козел снова кивнул. Со странным смирением он добавил:

— Сильнее тебя, дядя. И талантливее.

Деллин уставился на мальчика, переоценивая его. Когда он заговорил, в его голосе звучало одобрение.

— Нам обоим полезно осознать это, прежде чем мы начнем. Итак, Готерис. Сейчас решающий момент. Пойдешь ли ты дальше со мной и будешь ли учиться? Или ты сбежишь, как эта девушка, испугавшись простора равнины, которую она видит?

Молчание Козла показалось Ки долгим. Она прислушивалась к потрескиванию далекого огня, беспокойному переступанию лошадей в упряжи.

— Я не сбегу, дядя, — наконец ответил Козел, и какой-то маленький уголок Ки почувствовал нелепое удовлетворение, как будто она заключила невероятное пари сама с собой и выиграла.

— Помни, что ты это решил, — Деллин взобрался на козлы, взял вожжи и встряхнул ими. Козел остался на месте, облокотившись на сиденье между ними. Он наблюдал за обгоревшими зданиями и опрокинутыми прилавками, когда они проезжали мимо них, словно запоминая их очертания. Ки наблюдала за неровной походкой Сигурда.

Она чувствовала себя опустошенной, решила она наконец. Она была грузом в собственном фургоне, просто вещью для поездки в Виллену. За последние несколько дней она слишком много чувствовала. Как с музыкальным инструментом, с которым обращались слишком грубо, струны ее эмоций были порваны и болтались внутри нее. Как бы за них ни дергали, больше из них нельзя было выжать ни звука. Она слегка покачнулась, когда фургон с грохотом покатил по улице.

Город постепенно превращался в фермерские угодья. Поле, покрытое жнивьем, выгорело, превратившись в большой черный квадрат. Козел внезапно заговорил.

— Что мне больше всего нравилось в Вандиене, — сказал он без предисловий, — так это то, что он чувствовал, когда злился на меня.

Ки почувствовала себя так, словно с едва затянувшейся раны сорвали повязку. Но Деллин повернулся к мальчику, и его удивление было очевидным.

— Что?

— Тогда я не знал, в чем разница между нами, — Козел запнулся, подбирая слова. — Я не мог отделить то, что чувствовал он, от того, что чувствовал я, — медленно произнес он. — Значит, его гнев был моим.

— И что? — подтолкнул Деллин.

— Он был зол на меня, потому что я не был… благородным. По отношению к самому себе. Он считал, что я предал себя, не став лучшим… человеком. — Козел произнес это слово нерешительно, как будто боялся смеха. Никто не улыбнулся, и мальчик набрался храбрости. — Многие люди ненавидели меня. Или желали моей смерти. Но никто раньше так на меня не злился. Даже мой отец: его гнев всегда был полон печали, в основном из-за моей матери и из-за себя, и из-за того, как я усложнил им жизнь. Но в гневе Вандиен считал, что я обманываю его и себя, ведя себя… бесчестно. Он заставил меня почувствовать это… что я был зол на себя за то, что был менее чем благородным… человеком.

Козел замолчал. Повозка поскрипывала дальше, и Ки подумала о странном наследии, которое Вандиен оставил мальчику.

— Сначала речь шла о… той девушке, — на щеках Козла внезапно выступил румянец. Кончиком пальца он провел по узелку на дощатом сиденье. — И я разозлился на него в ответ. Потому что он заставил меня чувствовать себя неловко из-за того, что я сделал. Но потом… после Келлича… Вандиен снова почувствовал то же самое. И о себе, и обо мне. — В голосе Козла прозвучало удивление. — Это было так, как если бы он заявил на меня права, потому что он судил меня так же, как судил самого себя.

Козел робко коснулся руки Ки, чтобы убедиться, что она слушает.

— Вот почему я напал на того брурджанца. Потому что я думал, что он так и сделал бы, и я хотел поступить так, как поступил бы он, — голос мальчика стал жестче. — Мне жаль, что он мертв. Я хотел услышать, как он скажет, что я поступил правильно.

Ки на мгновение сжала пальцы мальчика.

— Ты спас мне жизнь, — она попыталась дать ему то, в чем он нуждался. Она не могла произнести имя Вандиена, отказывалась чувствовать свое горе. — Он бы сказал, что ты поступил правильно.

Они проехали мимо тлеющего фермерского дома. Стайка кур, спасавшихся от пожара, принимала пыльные ванны на дороге. Они сердито закудахтали, когда их потревожил топот лошадей. Дальше впереди у дороги паслась отбившаяся лошадь. Они почти поравнялись с ней, когда Ки заметила лежащего в канаве всадника.

— Это самый маленький брурджанец… — начала она, но была прервана внезапным криком Козла. Мальчик вскочил на сиденье, а затем выпрыгнул из движущегося фургона на дорогу и упал лицом в пыль. Он был на ногах и бросился к телу еще до того, как Деллин успел остановить упряжку.

— Готерис! — воскликнул Деллин с упреком и тревогой, когда мальчик положил руки на тело.

— Козел! Оставь его в покое, он уже мертв! — добавила Ки.

— Это не так! — заявил Козел, и надежда в его голосе ошеломила Ки, пока он не поднял огромный шлем и не обнажил темные кудри под ним. Ее сердце ушло в пятки. Эмоции били фонтаном в ней, ее гнев, ее страхи, но она оказалась на дороге и опустилась на колени рядом с ним, почти боясь прикоснуться к нему. Он был одет как брурджиец, и его одежда была богаче всего, что она когда-либо видела, но это был Вандиен.

— Он мертв, — мягко сказал Деллин, но она не обратила внимания. Его кожа была прохладной, рука ужасно серой, но она отвернула его лицо от пыли и просунула руку ему под рубашку. Холодная кольчуга. Она приложила пальцы к его горлу, коснулась света, пульсирующего под углом подбородка.

— Он жив! — яростно заявила она.

Деллин медленно спустился с повозки и подошел, чтобы встать над ними. Он не наклонился, чтобы прикоснуться к телу, но Ки почти почувствовал мягкое прикосновение его разума, когда тот прощупывал его.

— Ки, — сказал он наконец, и в его тоне была бесконечная жалость. Она почувствовала его прикосновение к своим мыслям, почувствовала его попытку смягчить удар, когда он тихо сказал: — Это всего лишь его тело. Его нет… там.

— Нет! — голос Козла пронзительно звучал в ее ушах, но более того, он кричал внутри нее, когда он оттолкнул успокаивающее прикосновение своего дяди. Она почувствовала себя ободранной, когда его мысленное прикосновение разрушило ее наполовину сформировавшееся принятие смерти Вандиена. — Не отпускай! — яростно сказал он ей. — Держись за его жизнь ради него! — Его хватка за ее чувства была столь же грубой, сколь умелой была хватка его дяди. Это было похоже на объятия незнакомца, и она бы боролась с этим, если бы знала как. Ее слух затуманился. Кто-то прошептал: — Остановись. Ты только умрешь вместе с ним, он ушел за пределы досягаемости, — но это был не тот человек, которого она знала, и его слова не имели значения. Что имело значение, обнаружила она, так это сесть в пыль и наполовину усадить тело Вандиена к себе на колени, прижимая его к себе и прижимаясь щекой к его лбу. Держась за него. Отказываясь позволить ему умереть. Она коснулась губами его волос. Она прижала его ближе, но, несмотря на свою хватку, почувствовала, что он ускользает.

— Слишком поздно, — предупредил кто-то. — Он отпустил, теперь никто не сможет до него добраться. Отпусти его.

— Чего ты боишься больше? — спросил у нее Козел. Голос мальчика звучал приглушенно в ее ушах, но он звучал в ее сердце. — Решайся. Любить его. Или отпустить его.

Она не могла держать его и отпустить. Его тело было теплым рядом с ней; поднимающийся аромат его волос и кожи был сладким в ее ноздрях. Она не могла отпустить его. Но она не могла любить его, не так, как Козел заставлял это слово ощущаться внутри нее, не без ограничений и предостережений. Она любила этого человека, да, она хотела, чтобы он был рядом с ней, она умерла бы за него, если бы пришлось. Но Козел просил ее не об этом. Она могла позволить своей любви бесконечно течь в Вандиена без сожаления. Но был и другой аспект. Нужно было всем сердцем принимать любовь Вандиена и зависеть от его любви, чтобы быть рядом. Это было не просто признание в том, что она любит его, но признание в том, что он любит ее, и принятие того, что он предлагал. Было слишком опасно быть такой уязвимой, было бы слишком больно, если бы… — Она почувствовала, что он опустился еще на одну ступеньку. Что-то внутри нее неровно сломалось. Она ахнула, но боль не была физической. Она отбросила осторожность, позволила рухнуть стенам, и ее любовь с воем устремилась за ним. Было облегчением избавиться от того, что она скрывала от него и от себя. Нуждаясь в нем. Не просто желая его. Зависела от него так же, как он зависел от нее.

— Пожалуйста, — умоляла она кого-то, не зная, кого она просит и о чем просит.

— Ты добралась до него, — в голосе Деллина слышалось изумление. Она внезапно почувствовала, что его руководство проникло в паутину их чувств. Она почувствовала, как он ловко извлекает Козла, и всего на мгновение, когда он уходил, она почувствовала, как сеть, которую они с Вандиеном сплели и разделили, туго натянута и гудяще оживает между ними.

Потом был только мужчина в ее объятиях, его вес и тепло прижимались к ней. Она знала только то, что чувствовала к нему; что он чувствовал к ней, она должна была принять на веру, слепо веря, что его чувства соответствовали ее собственным. Это вдруг стало одинокой и опасной позицией. Осторожность велела ей быть настороже, предостерегала ее от того, чтобы слишком сильно заботиться о том, что он заботится о ней.

— Не отпускай сейчас, — предупредил ее Деллин. Он поставил Козла на ноги и, спотыкаясь, потащил его к фургону. — Ни Козел, ни я не смогли бы удержать его для тебя сейчас. Люби его или отпусти.

Она сидела в дорожной пыли, обнимая его. Она осторожно положила его руки ему на грудь, сжав обе его ладони в одной из своих. Пальцы его руки, сжимавшей меч, были опухшими и холодными. Рана, которую он получил от Келлича? Она откинула его рукав. Когда ее глаза проследили по жестокому клейму на его загорелом предплечье, она поморщилась.

— Что они с тобой сделали? — спросила она его.

— Вероятно, больше, чем он когда-либо сможет тебе рассказать, даже если он сам все это помнит, — ответил за него Деллин. Целитель джоре присел на корточки рядом с ними. — Возможно, было бы разумнее даже не спрашивать. — Он покачался на каблуках рядом с ними.

— С Готерисом все будет в порядке? — не забыла спросить Ки.

Деллин медленно кивнул в своей обычной манере.

— Он устал. Но он хорошо справился со своей первой попыткой. Я вижу, что моей главной задачей будет научить мальчика сдержанности и осторожности. Он не оставил себе ни одной линии жизни, на которую можно было бы положиться. Если бы Вандиен не вернулся, не вернулся бы и Готерис.

— Но Вандиен вернулся, и он поправится?

Деллин посмотрел на нее с жалостью.

— Ты знаешь, что это так, так почему ты спрашиваешь? Иногда доверяй своим чувствам, — после долгой паузы он добавил, — Возможно, ты обнаружишь, что он несколько изменился.

Ки вопросительно посмотрела на него, но Деллин отвел глаза в сторону, чтобы она не смогла их прочесть.

— Я мог бы отключить звук для него, — мягко предложил Деллин. — Скрыть от него самое худшее.

Ки услышала, что он предлагал. Это напугало ее. Что они с ним сделали, что Деллин сделал такое предложение? Она отогнала эту мысль и поняла, что он почувствовал, как она это делает.

— Я хочу его таким, какой он есть, — твердо сказала она. Произнесение этих слов вслух помогло ей понять, что они были правдой: — Я не всегда должна понимать его. Иногда нам просто нужно доверять друг другу.

Вандиен сделал чуть более глубокий вдох. Его рот дрогнул. Она прижала его ближе. Его глаза медленно открылись.

— Я думал… — Его голос был хриплым. — Я думал, что я дома.

— Так и есть, — сказала ему Ки.

— Лавран больше не является провинцией людей. Тебе кажется странным осознавать, что ты несешь ответственность за такое?

Прошло несколько ударов сердца, прежде чем Вандиен ответил.

— Нет. Потому что я не приму это как правду. Знаешь, все это случилось бы без нас. Келлич убил бы герцога, если бы нас случайно не оказалось рядом.

— Но мы оказались, — Ки наблюдала, как брурджанцы трусцой приближаются к ним, затем еще раз взглянула на Вандиена. Плохо уже то, что он так чертовски хорошо смотрелся в герцогских доспехах, верхом на герцогском коне. Должен ли он был знать об этом? Когда брурджанцы поравнялись с ними, он поднял руку в небрежном приветствии. Оба его рукава были закатаны, но они едва взглянули на шрам от ножа.

— Кеклокито, — дружески проворчал кто-то, проходя мимо, и Вандиен кивнул. Его белый конь прорвался сквозь их ряды, и проход расширился, позволив Ки, сидящей верхом на Сигмунде и ведущей за собой Сигурда, последовать за ним. Она продала фургон в Виллене, скорее из-за отвращения к нему, чем из-за денег. Нога Сигурда все равно нуждалась в отдыхе от растяжения.

Она подождала, пока топот брурджанских войск затихнет у нее за спиной, прежде чем спросить:

— Каково это — быть легендой брурджанцев?

Он издал неопределенный звук.

— Кстати, что это значит?

— Владыка, — сказал он совершенно серьезно.

— Ну конечно. Как ты думаешь, сколько еще до границы?

— Не имеет значения, помнишь? Ни груза, ни клиентов, ни сроков.

— Ни денег, — заметила она.

— Разве это было проблемой до сих пор? — с упреком спросил он.

— Нет. Но после того, как мы пересечем границу, у Кеклокито не будет своих брурджанских друзей, на которых он мог бы положиться. Слава Луне.

— Они не так уж плохи, — снова настаивал он, и Ки фыркнула, но промолчала.

— Я скучаю по нему, — внезапно сказал Вандиен в наступившей тишине.

Ки не нужно было спрашивать, о ком он.

— Деллин сказал, что между вами что-то было. Связь с учителем. Это то, что заставляло его продолжать искать тебя после того, как я посчитала тебя мертвым. И он всегда будет знать о тебе, благодаря этой связи…

— Так близко, как я когда-либо мог быть близок к сыну. И я никогда его больше не увижу.

— Нам не обязательно возвращаться на север, — предложила Ки.

— Нет, обязательно, — он откашлялся. — Мне пришлось оставить мальчика. Деллин объяснил мне это прошлой ночью. Пока я рядом, Козел никогда не смог бы установить с ним первичную связь. И ему нужна была эта связь, чтобы научить Козла не только целительству, но и тому, как защищать себя.

— Итак, для его же блага ты оставляешь его.

— Он понял.

— Так вот о чем были все эти долгие разговоры в задней части фургона, пока твое тело избавлялось от яда?

— Деллин сказал, что это больше из-за эффекта лечения брурджанкой, чем из-за яда с клинка Келлича. Должно быть, она дала мне полную дозу брурджанца.

— Мог ли Кеклокито заслужить меньшего? — серьезно спросила Ки.

Он бросил на нее взгляд, но не улыбнулся. Это было то, чего ей не хватало в последнее время; было труднее заставить его улыбнуться, и казалось, что он всегда думал о чем-то другом. Было ли это тем изменением, о котором предупреждал ее Деллин?

— Знаешь, что сказал мне Козел в ночь перед тем, как мы покинули Виллену?

— Что? — терпеливо спросила Ки. С тех пор как они покинули Виллену, Вандиен не переставал говорить о мальчике и повторять не по годам развитые вещи, сказанные Козлом. Как ни странно, она обнаружила, что не против послушать их. Она даже добавила несколько своих.

— Он сказал, что твоя честь, Вандиен, — это то, что позволяет тебе жить в ладу с самим собой.

— И ты можешь жить с этим сейчас?

— Немного лучше, чем было сразу после. Козел заверил меня, что мои мотивы всегда были благородными, даже когда результаты были ужасающими, — Вандиен сделал паузу и тихо рассмеялся. — Это странно. Слова ребенка, и я отношусь к ним так серьезно.

— Он очень хорошо тебя знает, — Ки не смогла скрыть нотку ревности в своем голосе.

— Достаточно хорошо, чтобы знать, что есть только одна женщина, ради которой я бы сжег город дотла, — Вандиен внезапно ухмыльнулся. — Я думаю, Козел тоже помог бы мне сделать это, если бы у него был шанс.

Старая привычка заставляла Ки отказываться смотреть на него. Затем она взяла себя в руки и посмотрела ему в лицо.

— Ты думал, я угрожала Уиллоу меньшим, чем это, ради твоей жизни?

Они ехали бок о бок, настолько близко, насколько белого коня можно было уговорить приблизиться к Сигмунду. Что-то гудело между ними, как секрет, который они оба знали, но ни один не хотел говорить. Это было хорошо.

Привет, я Katycott. Я не профессиональный переводчик, но если вы решите поддержать меня звонким донатом, я буду рада — это позволит мне больше времени уделять переводам и прокачивать свои навыки :)

По ссылке можно найти мои криптокошельки и номер карты для донатов, а также Telegram-канал, где я выкладываю переводы.

stationtranslation.ru/r/windsingers