Когда я думаю об отце, я вспоминаю, что он всегда забывал чашку на столе. Не допивал чай. Уносился куда-то к новым записям, заметкам, книгам – он вечно громоздил одну на другую, пока они все с грохотом не падали, – к расчётам, профилям на полях, метелям, вихрям. Он сам был как вихрь. Иногда чай так и стоял нетронутый. В любом случае отмывал его чашки всегда я – тихонько, медленно, солью и специальной тряпочкой, пока разводы не исчезали. Чашки были: чёрная, красная и салатовая – моя любимая.

– Руки испортишь, – говорил отец, когда его вихрь ненадолго замедлялся и он успевал разглядеть меня. – Нашёл сокровища! Я новые принесу.

Я не хотел новые. Каждый раз, когда чашка проступала из-под налёта, подставляла салатовое брюшко, – каждый раз мне казалось, что я обнуляю время. Чашка чиста, и, значит, дни начнутся заново. И не настанет тот, в котором мне придётся расстаться с отцом.

О том, что мне придётся с ним расстаться, я, кажется, знал вообще всегда. Не могу сказать «сколько себя помню» – я очень мало себя помнил в те дни; вообще считал, что помнить прошлое людям не положено. Мы всегда жили с отцом в домике в лесу, и рано или поздно мне надлежало этот домик покинуть навсегда – вот и всё, что я знал, но мне хватало. Оставить полосатый коврик в спальне и ещё один, с узкими полосками – в гостиной. Оставить вазу, в которой по особому расписанию менялись листья – дубовые, кленовые, берёзовые. Бордовые, иссохшие. Отец всё норовил сбить очерёдность, но я не давал, и так пока он не сказал, что я его пугаю. Тогда я стал нарочно путаться, но редко – у меня было собственное, тайное расписание в расписании, в которое отец так и не вник.

Отдельно я заранее горевал по солонкам – их было две. Весенняя – в виде белой птички и зимняя – из хрусталя и серебра. Иногда отец доставал зимнюю и летом тоже, унизывал пальцы кольцами, и губы у него в такие дни казались ещё тоньше обычного. Я ни о чём не спрашивал. Про птичку отец всегда говорил, что отпустит её в тот день, когда я уйду.

– То есть это застывшая живая птица?

– Да, тебе на счастье.

Мне казалось, что горе моё, когда я уйду, будет слишком огромным, невозможным за один раз, и поэтому каждый день как бы немного прощался – с умывальником, у которого носик был свёрнут чуть набок; с чашками; с круглым нашим столом – у него ножка внизу ветвилась на три когтистые лапы; с кроватью на втором этаже; с сушёной мятой на карнизах; с чернильными ручками отца – он их везде разбрасывал – и с чернильными пятнами на его пальцах; с его манерой разговаривать с ростками. Весной у нас весь дом напоминал оранжерею – так много везде стояло рассады.

Я прощался с рассветами, которые лучше всего виделись из моего окна – мне кажется, несколько раз отец даже устраивал парочку лишних, чтобы я посмотрел, – со скрипом снега на крыльце зимой и с белками, которые садились на руку. С тем, как отец говорил им:

– Вы отвратительные грязные животные. Нет, я не дам вам больше семечек, вы их попрячете и забудете. Нет, приходите завтра.

Поэтому, когда теперь мне вновь и вновь напоминают, кто мой отец на самом деле – кем он был на самом деле, – я надеюсь, что кто-то сейчас моет его чашки. Мне говорят, что я в таких беседах будто задёргиваю шторы изнутри, но это не так. Я заколачиваю ставни.

– Какой тебе ещё рынок?

Отец, как всегда, на Каштана не смотрел. Куда угодно: на тарелку с оладьями, на хрустальные блюдечки с вареньем, на письмо в собственной руке – отцу вечно носили письма самые разные птицы, от ворон до снегирей, – куда угодно, только не в глаза. Нахмурился, исправил походя:

– Это розетки, а не блюдечки, сколько раз говорить. Откуда ты взял рынок?

За окном уже рассвело – уныло и устойчиво. Отец иногда быстро-быстро оглядывался и поворотом кисти делал заоконный свет чуть ярче, но сегодня они сидели так, при лампах. Одна, набухшая жёлтым светом, как груша – соком, свисала с потолка, и когда Каштан однажды спросил, как вообще она работает, отец ответил: да не обращай внимания, её вообще не должно быть здесь.

– Так что-что там с рынком?

Когда отец не отвечал Каштану, Каштан замолкал. Когда Каштан не отвечал отцу, тот спрашивал снова и снова, чаще и чаще, и так пока не оказывался рядом и не сжимал тонкими пальцами Каштановы плечи. Или ещё мог, наоборот, неожиданно стать мирным, рассеянным даже, отложить письма, позабыть дела, пожать плечами, как сейчас:

– Не хочешь – не рассказывай.

И так и оставался за столом, смотрел не на Каштана всё равно – в окно за его спиной. Мягко смотрел, как будто небо ещё только розовело, только ступали на него рассветные кошачьи лапы. Это отец придумал про кошку рассвета, и отец же рассказывал Каштану: мол, если тихо сидеть ранним утром, не спугнуть, то обязательно увидишь хотя бы, как хвост мелькнёт. Да, застынет потом еловой веткой, да, саму кошку не поймаешь, не услышишь, но караулить-то всегда можно. Это наш с тобой секрет. Поэтому сейчас Каштан спросил:

– Отец, кошку увидел?

Вот, пожалуй, когда Каштан пытался пошутить, отец нет-нет да смотрел прямо. Будто удивлялся: это что, мой сын так говорит? Это его я вижу?

– Кошку?.. А, нет, кошка давно скользнула выше по небу, исход с тобой. На рынок не пойдём.

– А ты бывал на рынке?

– Приходилось.

– И там правда прилавки, и ягоды в корзинах, и рыбы лежат во льду?

– Как же ты любишь новые слова! Нет, не было там рыб, у нас море не рядом. Ягоды ещё могут быть. Где ты узнал?

Всё упиралось в новую книгу. О, что это была за книга! Обложка – бело-красная, полосатая, как леденец, который отец как раз накануне сюрпризным жестом вытащил из кармана куртки. Каштан таких леденцов ещё ни разу не видел и таких книг – тоже. Новые, не отцовы, книги в их доме вообще появлялись редко и в основном набраны были мелкими буквами и на плохой бумаге, и картинки там если и мелькали, то смазанные, нецветные – буро-зелёные или серые. Отец такие книжки не ценил: проглядывал на ходу и отшвыривал в угол, где они исчезали, не достигнув пола. Если всё сохранять, что само в доме сотворяется, – места не напасёшься. Иногда Каштан успевал эти ненужные книги заметить первым и уносил к себе в спальню, наверх. Хранились у него, например, справочник по строению рыб, и история приключений доблестного рыцаря, и некий сводный список замков с описаниями – в предисловии автор честно признавался, что большая часть замков в наши дни лежит в руинах и он и сам не знает, для чего свёл обрывочные сведения воедино. Из любви к порядку разве что.

Но эта книга возлежала на столе в гостиной, и обложка её блестела. Эта книга не сомневалась, что имеет право тут быть. Может быть, эта книга была уверенней в себе, чем сам Каштан.

– Где ты узнал?

– Я прочёл в книге. Принести?

Отец кивнул, будто не сразу и расслышал, что именно Каштан сказал. И губы – только что были обычные, такими можно есть варенье и оладьи – вдруг стали тонкие и тёмные. О, как же Каштан это не любил – когда отец будто подёргивался тенью, весь делался царапина, расщелина, глухая нора, чёрная вода.

Книга блистала и благоухала: открой меня, любуйся мной, я томно распахну страницы и покажу тебе лошадей и лужайки, рыцарей и рынки. Каштан принёс её, неловко прижимая к себе, боясь оцарапаться об угол, и выложил на стол. Обложка слишком яркая для кухни. Красный подходит к отцовским губам. Каштан, в своей коричневой рубахе и зелёных штанах, совсем померк на этом фоне. Ой, что будет.

Отец медленно откинул обложку – задел свою же чашку, та заскользила по столу, брызнул остывший чай. Каштан вскочил за тряпкой. Отец переворачивал страницы и вскинулся вдруг:

– Не может быть так быстро.

– Прости, что?

– Да я просил их, я их умолял… Не может быть так быстро! Ай, как плохо, прах побери, да чтоб их пересоздали!

Отец часто ругался, но пересозданием на памяти Каштана – только один раз. Вообще, он как-то очень уж переживал – так резко махнул рукой, что уронил-таки розеточку с вареньем, и даже не собрал осколки одним движением кисти – только зашипел. Но у Каштана оставался ещё один непроизнесённый вопрос, – такие нельзя накапливать, они потом мешают спать и перепутываются. Поэтому он спросил:

– Ты говорил, снаружи очень мало людей, но книжка говорит, на рынке – много.

– Да мало ли что я говорил… Здесь рядом рынки есть? Нет. Я говорил о лесе, не о городах.

– А в город нам тоже нельзя, да? Я хочу флажки. Такие красные и белые флажки, которые иногда натягивают между прилавками, если те крытые.

– Да я принёс бы тебе эти драные флажки!..

Тут отец замер и правда потащил из кармана рубашки мятые флажки – красные, красные на белой верёвке, жёлтые, снова красные… Они не кончались, и отец сдался первым и остановился, махнул рукой.

– Спасибо, – поблагодарил Каштан.

– Да не за что. Ты ведь и врать не умеешь толком, верно?

– А зачем мне врать?

– Чтоб в мире, где много людей, остаться в живых. Чтоб на рынке тебя не обсчитали. Давай, скажи: сегодня небо синее.

– Оно не синее.

– Я вижу. Повтори.

– Сегодня небо… синее немножко.

– Нет.

– Сегодня небо серое с уклоном в синий.

– Нет. Ты что, не в силах произнести прямую ложь? Давай, скажи: я живу в городе.

– Нет, я живу в лесу.

– Ты идиот?

– Да.

– Вот и объяснились.

Отец вскочил. Иногда, когда злился, он мог унестись чёрным ветром через окно, но тут только вздохнул. Лампа моргнула и почему-то стала светить тускло, мутно-зелёным.

– Ну, собирайся, что же.

Отец наступил в варенье, скривился и всё-таки пощёлкал пальцами, чтобы осколки вперемешку с раздавленными ягодами прыгнули в большую миску. Вынести потом…

– Понимаю, что ты хотел пойти один, но я тебя провожу. Будь это хоть сто тысяч раз запрещено. – Отец фыркнул. – Кто признает во мне меня?

Каштан совершенно не хотел идти один. Он вообще был бы счастлив никуда не идти. Но этого он говорить не стал, просто спросил:

– А кого в тебе могут признать?

– О-о, – отец закатил глаза. – Ещё поймёшь, Каштан. Ещё наслушаешься.

Вышли затемно, и отец держал Каштана за руку. Лес был тёмный, чужой, как будто нарисованный кем-то очень печальным, очень мрачным, и ни одной рассветной кошки в нём водиться не могло. Всё скрипело, хрустело и царапалось, как будто лес стал новой, неразношенной одеждой – тут топорщится, там жмёт. Каштан умудрился даже пропустить паутину – так и влип в неё на ходу всем лицом, и отец, выругавшись, долго оттирал собственным жёстким рукавом и щёки Каштана, и лоб. На чёрной ткани остались бело-серые разводы, на Каштане – розовые пятна. Немного паутины попало и в рот тоже, и чем-то она напоминала молочную пенку.

– Я ничего тебе не могу сказать, – говорил отец, глядя куда-то во тьму и сам оскальзываясь на мху, которого ещё вчера и вовсе не лежало в этих местах. – Я не должен тебе это рассказывать. Поэтому я сейчас буду говорить с деревьями, а не с тобой, а ты слушай и, если что, говори: «Дерево не понимает». Это не ложь, они и правда не поймут, им не до наших развлечений. Понимаешь?

– Но для чего рассказывать деревьям, если… Ай!

Как будто самый воздух им противился и то леденел, то теплел, и в любом случае идти по лесу, всегда такому ясному и родному, сейчас было как раздвигать руками воду или самый тяжёлый сон.

– Я знаю, знаю, что мы не должны сюда высовываться, – отец с усилием придержал очередную выставленную поперёк дороги ветку и пропустил Каштана вперёд. – Точнее, я не должен. Но я всё равно пройду, так что в ваших же интересах – ай, да чтоб тебя! – в ваших же интересах пустить нас быстрее. Я всё равно не начну играть, пока его не провожу.

– Не начнёшь что, отец?

– Итак, цитата! – Отец примерился и аккуратно наступил на лёгший посреди дороги мхом поросший ствол. Тот осыпался бурым прахом – да, впрочем, в ночи всё бурое, даже при звёздах и при том, что рядом с отцом воздух чуть-чуть светлел как будто бы. – Игра идёт почти что непрерывно, пока стоит мир. Паузы между играми входят в расчёт – пока все отдыхают, но готовы продолжать, ничто не рушится. В ходе игры каждый из избранных имеет свою роль, имеет роль свою, я говорю, а ну пусти меня! И роль эта непреложна. Иногда роли меняются, если будет на то воля игры. У нас тут есть похищенная королева, юная принцесса, девушка, избранная для борьбы со злом, король-самодур и – если бы кто-то со мной сейчас шёл, я бы велел ему стоять на месте, – и всякие тёмные личности. Чем старательней все играют, тем лучше себя чувствует мир вокруг. Отказываться нельзя. Всякий из избранных играет выпавшую ему роль по нескольку кругов, после чего в игру вступают его дети и продолжают дело. Роль наследуется. Последняя смерть обычно окончательная, поэтому в последнем коне все очень, очень аккуратны.

Отец перепрыгнул набухшую мхом лужу и всё равно провалился чуть ли не по щиколотку. Чавк. Чавк. Каштан рядом с отцом стоял свободно, даже следов почти не оставлял.

– Тьфу, только обувь пачкать, – отец выдернул ногу лишь затем, чтоб тут же снова погрузиться уже по колено. – Они хотят, чтобы я тут нравоучительно стоял с лягушками и сознавал свою вину. Ну, пусть развлекаются. Всё, всё, я дальше не пойду, всё, я не иду, да тихо, тоже мне. Тихо, сказал!

Мох будто устыдился и так и остался у отцовских колен – выше не шёл. Отец запрокинул голову и зашарил в кармане – будто был ни при чём, будто карман принадлежал кому-то ещё и отец не хотел, чтобы этот кто-то его заметил. Мох снова чавкнул. Каштан наконец кинулся к отцу, протянул руки – редко касался без спроса, но теперь, но здесь…

– Стоять на месте, – отец вытащил что-то из кармана и теперь говорил сквозь зубы, почему-то зажмурившись. – У меня ленточка в кулаке. Возьми свободный конец.

– Ты же утонешь?

– Не твоя печаль, хватайся. Скажи тем, у кого окажешься, что сила Ференца хранится в памяти Гюрзы. Услышал? Повтори.

– Сила Ференца хранится в памяти Гюрзы.

– Они не смогут получить одно без другого.

– Не смогут получить одно без второго. Отец, ты здесь…

– Я здесь прекрасно простою, сколько потребуется. Никто не умирает до начала игры, а я пока не в игре. Не выполняю то, чего требует роль. Ни с кем не говорю. Мы на границе. Скажи: Ференц вступит в игру только в полной силе, а где нынче его сила – помнит один Гюрза.

– Помнит Гюрза.

– Ну что же, верю в тебя, – отец как будто стиснул зубы. Будто удерживал вообще всё – себя самого, болото, проклятую ленточку, тонкую, атласную, вообще неуместную. У Каштана болталась сумка на плече – с водой, и хлебом, и рубашкой, – но это всё было не то, не то, не то. Он собирался оставлять отца дома, а не в болоте. – Итак, – отец сосредоточился, как будто должен был успеть первым на кого-то прыгнуть, – раз, два, три, уважаемая дорога, приведи-ка Каштана сначала к Карине и хорошо бы ещё к Алисе, я знаю, ты можешь. Каштан, не медли, не позорь семью. До скорой встречи.

Каштан хотел закричать, вцепиться в отца, но его будто потянуло в бурую даль, во тьму, в воронку, и в глубине её всё танцевала ленточка. Он заорал-таки, а ленточка вилась и вилась – спиралью, годовыми кольцами, не пойми чем. Сколько верёвочке ни виться…

И наверняка Каштану почудилось. Ведь не мог же отец сказать, когда Каштан уже провалился незнамо куда и вокруг в темноте заплясали цветные искры, – ведь не мог же отец пробормотать:

– Не очень-то ты будешь рад, когда мы встретимся.

Ноги промокли. Это первое, что понял Каштан, когда ленточка наконец его отпустила – обвисла в ладони, обгоревшая и безобидная. Пахло палёным. Кажется, ладонь Каштану тоже обожгло, но боли он не чувствовал, просто рассматривал с минуту чёрные разводы на собственных же пальцах.

Он зачем-то сунул ленту, хрусткую и бесполезную, в карман штанов и наконец-то огляделся. Как оказалось, стоял на лужайке перед домом – здесь тоже была ночь, но фонари по обеим сторонам от входа светили бледным белым, всё просматривалось. Каштан смог разглядеть и розы – целые кусты растрёпанных цветов. Они как будто только что проснулись и потягивались, и предстоял им длинный летний день. Да и пахло здесь не только его горелой ленточкой, но и розовой сладостью, и немного гнилью, и свежестью то ли просто ночной, то ли уже осенней. И у дома была ещё парадная лестница – лестница и терраса с колоннами, и всё это из блестящего белого камня. В перечне замков он описывался. Мрамор? Да, мрамор. К этому-то мраморному крыльцу Каштан и двинулся.

В ботинках хлюпало. От шерстяных носков («шерсть греет, даже когда мокрая, а ну надевай») чесались ноги. Что у него есть? Горелая лента. Сообщение, которого он сам не понимает. Отец в болоте, обещал не умереть. Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать.

Фонари не мигали, но будто поворачивали головы Каштану вслед. И здесь не пели птицы – ладно, ладно, сейчас не лето, чтобы они заливались ночь напролёт, но хоть бы кто чирикнул, хоть бы встрепенулся. Солонку в белую птицу отец превращать не стал: не захотел. Не до хороших примет было. Оказывается, если пытаешься скользить по мрамору в насквозь мокрых ботинках, раздаётся скрип. А если двери не откроются?

Они открылись. Каштан сперва постучал полукруглой – бронзовой, что ли – ручкой и только потом за неё потянул. Дверь поддавалась медленно, и ботинки опять скрипели на мраморном крыльце.

Внутри было темно. Каштан чуть не споткнулся о порог и на ощупь пошёл вперёд – он не умел повести кистью и вызвать свет, как отец, он вообще ничего не умел, и отцу стоило учесть это, конечно, прежде чем оставлять себя в болоте. Отец иногда был нерационален. А ещё он умел врать, и Каштан, пробираясь в темноте и на всякий случай касаясь стены, нет-нет да и думал: вдруг отец соврал о том, что в начале игры не умирают?

– Меня зовут не Каштан, – попробовал Каштан соврать сам для себя, и горло не свело. Всё получилось.

А потом он увидел свет. Очень тонкая полоска очень тёплого света виднелась из-под двери – и Каштан выдохнул и на выдохе постучал в эту дверь тоже.

– Ах! – отозвались с той стороны голосом тонким-тонким, почти звенящим. – Ах, ах, войдите.

Он никогда – или очень давно – не слышал таких голосов. Вообще никаких не слышал, кроме беличьих, птичьих и отцовского. На миг замялся, но толкнул дверь и вошёл. В комнате всюду валялись цветные клубки – розовые и жёлтые, голубые и красные, белые и оранжевые. Тонкие нитки и толстые, прямые и кудрявые, совсем маленькие мотки – и очень пышные. И среди всего этого сидела женщина в голубом платье и подкидывала на ладони светло-серый клубок. В углу расположилось кресло-качалка, и на него тоже были навалены мотки и катушки. У стен стояли шкафы с дверцами нараспашку, но и с полок смотрели нитки, нитки, нитки…

– Бисер в соседнюю дверь, – сказала женщина обычным голосом и зевнула.

Талия у неё была такой тонюсенькой, будто её когда-то вырезáли то ли из дерева, то ли из камня и на талии нож у мастера соскользнул и соскрёб лишнюю стружку. Много лишней. Наверное, эта женщина и ходила как-нибудь необычно – мелкими приставными шагами, и ещё…

И ещё она вдруг повернулась и посмотрела прямо на Каштана. Отшатнулась:

– Ой, мамочки мои. Ты кто, ребёнок? Я думала, ты дочь моя, а ты…

– Здравствуйте, – Каштан поклонился, как сумел. Он не мог снять ботинки – неудобно, но и пройти не мог тоже – пришлось бы наступать на клубки и пачкать их мхом, лесной грязью и неизвестно ещё чем. – Здравствуйте. Вы Карина или Алиса? У меня к вам весть.

– Ну, положим, Алиса. – Женщина распрямилась, отбросила клубок.

У неё были белые волосы – белее паутины, белей лишайников, белей берёзовой коры. Вот, может быть, как лепестки ромашки под самым ярким солнцем разве что. Каштан моргнул.

– Так, – сказала Алиса, если только это действительно была Алиса и отец не спутал. – Так. Ноги мокрые? Пойдём на кухню греться. Нитки я всё равно уже не разберу. Пошли, пошли, сейчас я только встану… Ах, где моя молодость.

И они пошли. Алисе даже свет не нужен был – так и шагала в темноте стремительно, подобрав юбки, не заботясь о том, отстал Каштан или нет. На полпути вдруг замерла, так что Каштан на неё налетел, воскликнула: «Ах да!» – и всё-таки щёлкнула пальцами. Почти как отец делал.

– Вот ведь всё время забываю, что на своей земле это не требует сил. – Она подумала и добавила, скривившись: – Даже теперь. Ну и зачем ты, неизвестное дитя, почтил визитом бедную королеву?

«Королеву»? Они шли по красным коврам, по белым лестницам, и лампы на стенах вспыхивали, когда они подходили. Одна за одной. Как будто, щёлкнув пальцами, Алиса отдала им приказ зажигаться постепенно. Каштан то жмурился, то распахивал глаза: слишком светло и слишком много хрусталя. Но как красиво! Казалось, будто он попал в ту самую книжку, где были рынки и прилавки и всё сияло.

Он совсем уже было потерялся, когда Алиса вдруг затормозила:

– Наконец-то! Этот дом любит в шутку путать комнаты, но мы его обыграли. Входи, пока он что-нибудь ещё не выкинул. Входи, входи.

Каштан пригнулся и вошёл – и оказался в кухне. Он узнал стол на лапах с когтями и буфет с резными дверцами тоже узнал. В их с отцом доме были такие же. И солонки на полочке стояли там же, где Каштан привык: белая птица и серебро с хрусталём.

Алиса ставила чайник на плиту, раскладывала хлеб и мимоходом поливала цветы на подоконнике – руки в кружевах так и мелькали от лейки к ножу и разделочной доске и от доски к буфету.

– Вам помочь?

– Ты что! Так, это мёд, это отварчик, это хлеб ещё хороший, это сухарики, это масло… И ботинки снимай, слышишь? Всё-всё-всё, скидывай, и слушать не желаю.

Каштан кое-как развязал мокрые грязные шнурки, и Алиса полила ему на руки над раковиной.

– Ешь и рассказывай. Сперва одно, потом второе.

Сама она налила себе чаю в самую тонкую фарфоровую чашечку и так его и не допила. Касалась губами, морщилась, отставляла чашку, снова брала, снова касалась, снова поджимала губы. Каштан ел, как было велено: хлеб с мёдом, и хлеб с маслом, и хлеб с ветчиной, которую Алиса вихрем принесла из подпола. Королевы ведут себя иначе. Королевы сидят на троне, и ещё…

– Так. Не простудишься? Тогда я тебя слушаю.

Каштан не знал, простудится ли он. В лесу, если болел, он просто спал, и отец вздыхал где-то очень рядом и брызгался горячим воздухом. Но тут…

– Отец сказал найти Алису и Карину и им сказать, что Ференц вступит в игру только в полной силе, а где его сила – знает только Гюрза. И что одно не выйдет без второго. Вот.

– Погоди, так Карина разве всё ещё… Ну надо же, подумать только. Кто у нас ещё в строю. А как ты вообще пришёл? Дорогу покажи.

– Дорогу?

– Да эту самую, как его, ленточку дай мне сюда?

И Каштан протянул.

– До Карины-то мы и не дошли, – сказала Алиса, зачем-то растирая в пальцах горелую ткань. Испачкается ведь! – Только зря ноги промочили. Ты не дошёл то есть. Карина же у нас сейчас на той стороне, а туда ленточки не водят.

– Той стороне?

– Ференца знаешь, меня знаешь, а ту сторону не знаешь?

«Да я и Ференца не…» – хотел Каштан ответить, но раздумал. У всех людей есть имя, даже у Каштана, хотя у всех остальных оно какое-то другое, не растительное. Но всё-таки. И только отец всегда был просто отцом.

«Я и не спрашивал, как его зовут».

– Слушай, а кто тебя послал-то?

– Мой отец.

– А твой отец?..

– В болоте.

– Вот оно как получилось. – Алиса цокнула языком и подлила Каштану ещё чая. – Ну ладно, Ференц вернётся в игру – это хорошо, это то, что нам надо, хоть и… ладно. Но Карину ты будешь искать сам, потому что я добрая королева и по дорогам в одиночестве ходить не изволю, а в компании – тем более. Тебе надо – ты и зови.

Она достала из чашки кусочек лимона, обстучала его о стенки и проглотила, не поморщившись.

– А вы подскажете, где её искать?

– Чего ж не подсказать? Я даже карту дам.

– А вы не знаете…

– Что?

– Люди до игры правда не могут умереть?

– Правда, дружок. Могу поклясться на мизинчиках.

Вообще-то, думал Каштан, засыпая, вообще-то, даже просто стоять в болоте неподвижно – тоже не очень-то. В волосах тина. В ушах гулкая вода. Глаза можно зажмурить, и, наверное, отец сумел бы как-то временно перестать дышать, но с кем ему там разговаривать, во мху? С кувшинками?

А может, отец выбрался. Может, как только Каштана сдёрнуло этой лентой не пойми куда, отец встал как ни в чём не бывало и вернулся домой по твёрдой земле. И никаких брёвен на пути, и никакой паутины, и белки пляшут на крыльце победный танец. Может, отец даже обрадовался, что теперь живёт один и ни о ком ему не надо вспоминать, отрываясь от писем. Кто ему писал – Каштан не знал. Отец фыркал и говорил: «Без меня там, конечно, всё разнесут». Где?..

Что у Каштана есть? Ленточка и решимость впервые в жизни не послушаться открыто.

Королева Алиса перед сном сказала ещё:

– И вот это громоздкое строение мой муж считал охотничьим домиком. Для уединения.

Домик – это четыре комнаты в лесу, а не холл, коридоры, внутренняя лестница и двери, двери, Каштан сбился их считать.

– Вообще и меня тут быть не должно, но я за нитками пришла, видишь, как вышло. Мы же все разбежались на ту сторону после конца прошлой игры. Хоть дух перевести.

– А что было в конце прошлой игры?

– В конце прошлой игры Ференц сошёл с ума.

– А кто такой всё-таки Ференц?

– О, ты не знаешь роли? Ну смотри. – Алиса сидела в кресле и наматывала голубую пряжу на его, Каштана, растопыренные руки. Её движения успокаивали – почти так же, как чирканье отцовской ручки по бумаге. – Я – Алиса. Я королева, и мысли мои светлы. Я осушаю болота и снисхожу к бедным, и слова мои несут тихие сны и исцеление, – она будто рассказывала старую сказку, и сами руки её не опускались резко, не метались вспугнутым мотыльком, а плавно оборачивали пряжу вокруг его, Каштана, ладоней. – В землях моих тепло и сладостно, – сиди спокойно! – и обитатели их счастливы жить под моей защитой. Их мысли легки. Русалки в реках и девы в долинах, люди на пажитях и люди в городах, руки ровно держи, люди за стенами и нелюди на лугах. Тихо льётся мелодия, и плавно идёт песня.

– Но что же тогда?..

– Для равновесия в мире нужны зло и тьма. Они всегда были, ибо без тьмы мир быть создан не может, – тут Алиса сморщила нос и шлёпнула Каштана по дрогнувшей руке, – как таковой. Тьма – как подкладка, понимаешь?

– Не особенно.

– О! – На Алисе были очки с тонкими позолоченными дужками – отец иногда тоже надевал похожие. – Правда, что ли? Бедное дитя. Но, согласись, здорово же иметь возможность злиться?

– Нет.

– Почему это нет?

– Я не умею.

– Совсем? – она нахмурилась. – А если я тебя сейчас ударю всерьёз?

Много лет спустя Каштан будет это вспоминать – вечер, комнату в пустом дворце, нитки на руках, мягкий свет, Алису, которая отложила клубок и замахнулась узкой ладонью. Взрослый Каштан перехватил бы руку. Юный не шелохнулся, только полюбопытствовал:

– А за что?

Манжеты у Алисиного платья пахли сиренью, но сирень не цветёт в начале осени, поэтому Каштан сморщился и чихнул. Всякий цветок должен проявлять себя в положенное время. Алиса опустила руку:

– Удивительно.

И больше ничего не говорила. Отправила Каштана спать чуть ли не жестами, и в спальне пахло пылью и сиренью, и за окном не блестело глянцевым чёрным ни одного мокрого дерева. И даже фонари погасли.

Утром Каштан пришёл на кухню первым. Но здесь тоже пахло сиренью, а не деревом, кофе, а не оладьями, и на верхней полке хранился тёмный вогнутый изюм, а не корица. Оладьи липли к сковороде и чернели вмиг, так что, когда вошла Алиса, Каштан её сперва не увидел из-за дыма.

– Ой, надо же. И тебе доброе утро. – Алиса замахала рукой, закашлялась напоказ. – Хоть бы окно открыл! А, они здесь не открываются, прошу прощения.

Так и завтракали в чаду; Алиса налила Каштану из тонкого кофейничка.

– Отец не разрешал пить кофе.

– А я разрешаю. Да ты попробуй, тебе сегодня знаешь сколько предстоит, – она поморщилась, покачала головой. И волосы у неё, наверное, уже пропахли дымом, и платье тоже. – Слушай. Карина у нас отвечает за дороги, у неё этих лент полны карманы. Убедишь её – отведёт тебя к отцу. Боишься – оставайся здесь, ничего с ним не сделается.

– Откуда вы знаете?

– Да уж знаю. – Сегодня ей как будто жали туфли, ну, или платье кружевами щекотало спину. Она три раза подлила Каштану кофе, и дважды кофейник был пустой. А на столе лежал блокнот, Алиса объясняла – и вычёркивала пункт. Перед строчкой «Гюрза» она замолкла.

Сквозь белый тюль на окне светило солнце, и почему-то – может быть, всё из-за кофе – Каштану показалось, что сейчас весна, и что Алиса точно на его стороне, и можно взять стремянку, и прислонить к скату крыши, и наломать сосулек.

– Теперь про Гюрзу, – Алиса обвела пункт «Гюрза» в рамочку, ещё раз и ещё. – Да, про Гюрзу. Я б ему память и не возвращала, если честно. Такой себе был человек, сомнительный.

– А что он сделал?

– Гхм. – Алиса высунула язык, зажмурилась, перевернула несчастный кофейник и с минуту ждала, пока оттуда выльется хоть капля. – Гюрза у нас был сын одного злодея. К концу игры страшно поссорился с отцом и вызвал на поединок, мы не знали почему. И были, в общем-то, уверены, что отец его и… – Она ещё раз покосилась на Каштана и наконец поставила кофейник обратно на стол. – Но, видимо, ошибались. Карина у нас в прошлом коне была воспитанница злодея, очень мило. Ещё есть моя дочь, и она юная принцесса, и ей, конечно, предстояло перевоспитать Гюрзу, но что-то, видишь, всё не так пошло в тот раз. Так и не поиграла моя девочка.

– А ей хотелось?

– Да не думаю, – Алиса пожала плечами и принялась убирать чашки. Тут только Каштан увидел, что вокруг пояса у неё повязан белый шерстяной платок.

– А это у вас…

– Что? А. Поиграй с моё, а там посмотрим, как тебе соответствие образу будет важней больной спины.

– Да мне… нет, не важней.

…Просто отец никогда, ни за что на свете не надел бы при ком-то постороннем шерстяной платок, как бы там что-то ни болело. И в одиночестве не надел бы, скорее всего, но тут Каштан не был уверен. Если даже королева позволяет себе такую слабость, то и отец мог бы временно сдаться. Он-то не король.

– Что ты там шелестишь? Короче, оставайся. – Алиса сдёрнула со стола белую скатерть. – Возражать ты не умеешь, врать не умеешь, куда тебе на ту сторону? Твой отец погорячился.

На миг Каштан представил: он остаётся. По утрам гуляет среди роз, может, остригает те, что уже осыпались. Учится варить кофе. Помогает Алисе мотать нитки. Это, конечно, нет, не дом отца, хоть кухни и похожи, будто кто-то за кем-то повторил, но и не мир, о котором Каштан не знает вовсе ничего.

– Вот накричат на тебя – что ты будешь делать?

– За что накричат?

– А так, просто, день неудачный. Толкнут, ударят, обзовут. Ты когда-нибудь толпу видел?

Каштан помотал головой.

– Игра начнётся – поживёшь при мне. Скажу, скажу – что я скажу? – воспитанник. Паж. Пажа у меня, кстати, ещё не было. Будешь просить всех примириться. Нет, серьёзно, он считает, что кричать должны обязательно за что-то, ты посмотри на него.

– Но ведь так правильно.

– Но мир устроен не как правильно, ты понимаешь?

Эти игравшие – они встречались, расставались, кто-то кого-то обнимал наверняка, и кто-то, может, бил по лицу. Даже отец зачем-то угодил в болото, лишь бы Каштан кому-то что-то вовремя пересказал. И только он сам, Каштан, отсиживался за чужими стенами. Чужими историями. И на рынок не ходил ни разу в жизни.

– А почему моему отцу важна память Гюрзы?

– Вот пусть отец тебе и отвечает.

– А раньше я тоже играл? И кем был?

– Начнётся кон – поймёшь.

– А вы не знаете, как зовут моего отца?

– А у него ты, то есть, ни разу не спросил?

Посуду Алиса мыла не солью, а содой. Тщательно оттирала, тщательно споласкивала. Промокала отдельным клетчатым полотенцем и ставила на стол вверх дном. Они молчали, пока Алиса не перемыла все чашки и все тарелки со вчера. И все ножи. Тарелки были тонкие, как лепестки. Алиса вытерла последний нож и обернулась:

– Ференц твой отец. Ференц Злодей. Ференц Отступник. Ференц Ни Нашим Ни Вашим. Я бы на твоём месте бросила его там, где он остался.

Ну разумеется, Каштан не собирался оставлять отца. Алису он огорчать тоже не желал, но та ведь не расстраивалась, просто злилась, а это не одно и то же. Перетряхнула его сумку, выбросила хлеб:

– Он у тебя заплесневел уже! Кто тебя собирал? Ай, всё, не отвечай. Хлеба ребёнку положить и то не может.

– Он торопился.

– Да он вообще о еде вспоминает раз в три дня, и что с того? Вот стоило взваливать ответственность, если в итоге всё равно…

Крупная соль в белой тряпочке. Сухари. Чёрный хлеб, белый хлеб. Сыр, ветчина. Фляжка с водой и фляжка с молоком. Мёд в третьей фляжке пах липовым цветом.

– А откуда вы знаете моего отца?

– Я добрая королева, а он исчадие тьмы. Конечно, мы знакомы.

– А за что вы сражаетесь?

– За первенство.

– А что оно даёт?

– Соль не забудь. Если дам ножик – не порежешься?

– Нет, я умею резать сыр.

– Ну мало ли… Так, ну, сухих ботинок у меня для тебя нет, но я эти вчера бумажками набила, уже можно надеть. Свитер возьми вот красный, это дочкин, но она больше красное не носит. Да бери-бери! Ты худенький, на тебя как раз налезет. Хоть в сумку засунь. Да я новый ей свяжу!

– А вы не знаете, мой отец вязать умеет?

– Да кто ж его разберёт. Может, и научился, пока без дела-то сидел… Точно уходишь? Точно не останешься?

– Простите. Точно.

– Всё взял?

– Вроде бы всё.

– Тогда давай смотри внимательно.

Они снова уселись за кухонный стол, Каштан – уже одетый, и Алиса развернула карту. «Узкие земли», – значилось наверху. И посредине, на буро-зелёном фоне, стрелочки: «болото», «болото», «и тут болото», «и вот здесь ещё болото».

– Не самая новая редакция, но суть ты ухватил. Когда к власти приходит твой отец, с землёй случается вот это самое, и люди жмутся по краям. Бодаются за земли со всякими там. Речными девами. Лесными девами. С кем только не бодаются.

– Это отец так делает? Он создаёт болота?

– Да, именно. Болота или лес густой. Но города не разрушаются, а так… – Алиса повела рукой, – перемещаются, отодвигаются, сливаются. Всем рукотворным твой отец очень дорожит.

Каштан смотрел на карту, вглядывался в буквы. Почерк же был узкий, летящий – папин почерк!

– Откуда у вас карта моего отца?

– Ну подарил, – Алиса принялась стряхивать с карты незнамо как туда попавшие белые хлебные крошки. – Тебе-то какая печаль, в конце концов?

– Вы что, дружили?

– Ай, ещё чего. Так, вот смотри, – она ткнула в точку, подписанную «дом К.», – тебе сюда. Там рядом лаз на ту сторону, ты найдёшь. Ищи там, где его не может быть. Если потребуют плату за вход, пообещай. Если на той стороне Карины рядышком не будет, сразу лезешь обратно и через час-два пробуешь ещё раз. Никуда не отходишь и не говоришь ни с кем. Карина должна знать, где память Гюрзы.

– А от вас надо передать привет?

– Ой, нет, от меня – точно нет. Всё понял, да? Можешь пойти через столицу, можешь обойти вот этой пустошью, – Алиса очертила ногтем вытянутое светло-зелёное пятно, подписанное как «Русалочьи броды». – Русалкам ничего не обещай. Ты простой путник, ты проездом, ничего не знаешь.

– Но я же что-то знаю. Я не могу врать.

– Тогда молчи – что я тебе могу сказать?

Алиса проводила его до крыльца. Вот она – карта, вот он – «дом К.», и вот «домик Алисы» и пририсованное к нему солнышко с восемью лучами. Но как дойти от домика до дома? Как это соотносится? Куда ему? И отец будет всё это время отмокать во мху?

– А вы…

Алиса так и стояла на крыльце, и огромные двери были распахнуты настежь. На платье светлая королева накинула шаль, и всё равно Каштану стало за неё холодно: тут, снаружи, дул ветер, и руки у Каштана покрылись мурашками.

– А у вас нет ленточки, Алиса?

– Королева.

– У вас нет ленты, королева?

– А должна быть?

– Не знаю.

О, как ему не хватало шарфа. Почему-то в лесу с отцом было теплее, даже по утрам, даже когда на лужах хрустел первый лёд.

Ветер обтряхивал розы, и лепестки неслись куда-то вдаль на фоне тёмно-серых облаков.

– Просто я подумал, что вы же королева. Может, есть. Отец же явно не рассчитывал, что я буду сто лет идти пешком.

– А что ты можешь мне дать?

– Я скажу спасибо. И могу попросить синиц вам помогать.

– Да на что мне твои… А крикнуть можешь? «Алиса, гони ленту, я спешу»?

– Алиса… что-что делай с лентой?..

– Безнадёжен. Держи, – Алиса протянула ему моточек белых шерстяных ниток, заколотый булавкой. – Хорошо хоть, решился попросить. А почему ты, кстати, не подумал, что, если я тебя вот так вот собираю, значит, дорога будет долгая и всё пропало? Ну, что нет у меня ленты, да и всё тут?

– Люди умеют врать.

– Вот умница, запомнил. Держи кончик. Нитка, давай нам дом Карины или рядышком. Каштан, когда я в следующий раз тебя увижу, игра уже начнётся. Мы враги по ней.

За миг, пока Каштан ещё стоял на месте, она успела рукавом стереть с его щеки какой-то след – Каштан не знал, где мог испачкаться. Будто Алиса просто хотела лишний раз коснуться.

«Дом К.» оказался ещё меньше отцовского – избушкой, срубом посреди поляны. Отец свой дом хотя бы обил досками, хотя бы лаком покрыл – «привёл в приличный вид», как сам говорил. Тут о приличном виде и речи не шло – сруб и пристройка. На крыльце стояли высокие болотные сапоги, перед крыльцом – лавочка. И где тут этот лаз?

Каштан обошёл дом кругом – нет, не избушка, ладно, но так, сарайчик по отцовским меркам. С другой стороны, он-то, Каштан, какое право имел осуждать чужие дома? Вот сам построишь хоть один – тогда и говори, а пока…

Под дверь была подсунута записка: «БУДУ ПО-ПОЗЖЕ ТАМ ТАКОЕ НЕ ПОВЕРИШЬ К.». Алиса на всякий случай дала ему с собой и карандаш тоже, поэтому он аккуратно соединил «по» и «позже» в одно и положил записку на прежнее место. Алиса сказала, кажется: «Ты всё найдёшь», но, может быть, она опять рассчитывала на кого-то умного? Того, кто может за себя постоять и кто умеет врать. Может, такой уже нашёл бы лаз, поговорил с Кариной, и теперь был бы на пути к отцу, и принёс бы силу, и тот бы осушил болото одним взглядом. Больше всего на свете Каштан сейчас хотел бы просто ждать, пока отец придёт из леса. Перечитывать справочник по строению рыб. Смотреть в потолок.

Окон у местного домика было три. Два – ничего, стеклянные, хотя и грязноватые, и одно – крест-накрест заколоченное досками поверх закрытых ставней. Каштан погладил доску и немедля поймал занозу. Сунул палец в рот.

Алиса сказала: ищи вход там, где его не может быть. Дверь – это и есть вход. Окна – тоже. Но в заколоченное окно никто войти уже не сможет, а значит… Каштан медленно потянул за одну из досок, и окно правда отворилось – обе ставни оказались одной-единственной дверью. И изнутри, из темноты, пахнуло сыростью и свежим хлебом, и сразу за тем – свежей краской.

– Дверь закрой! – заорали из тьмы девичьим голосом.

Он что, слышал такие голоса? Нет? Откуда тогда вдруг всплыло название?

– Твою иллюзию, плату гони или дверь закрой!

– Я… я готов отдать, мне нужно на ту сторону.

– Да что ты шепчешь там?!

– Мне нужно на ту сторону.

– Алло, ты платишь или нет?

– Плачу, да, да, плачу!

Его не слышали. Темнота в доме билась и пульсировала, как птичье сердце.

– Э, я закрою щас, и всё!

Может, отца бы она поняла. Отец стоял бы твёрдо, не отдёргивался бы, и сказал бы, конечно, в ответ – не заорал, а именно сказал:

– Да я готов платить, ты пустишь или нет, ну?

Кажется, получилось. Темнота успокоилась, затихла и пригласила тем же голосом:

– Залезай, раз пришёл.

На той стороне воздух был пропитан моросью. Каштан не глядя перелез через натянутую крест-накрест ярко-жёлтую ленту и вывалился в огороженный забором двор. Чуть не упал в лужу. Лужи, и песок, и у забора – чуть-чуть измочаленной травы, и лавка, и стог сена – такого мокрого, такого обвисшего, будто им вдоволь повозили по грязной воде и так и бросили, – вот и всё, что тут было. И ещё небо – мутно-розоватое, как рвота. И девушка с короткими чёрными волосами – стояла к Каштану спиной, и намыливала бельё, и полоскала в жестяном тазу.

– Эй, – сказал Каштан, примаргиваясь к этой общей тусклости. – Привет! Ты Карина?

– Я ленту для кого лепила? – девушка обернулась, и руки её – в одной вспененный кусок мыла, в другой наволочка – медленно опустились.

– А, это ты, да?

Глаза у неё были тёмные, в коричневый, а всё лицо покрыто чёрными веснушками.

– Вот ты и пришёл.

– Вот я и пришёл.

– А я думала, он тебя убил.

– Кто?

– Идиот. Пойдём.

Ладони у неё были розовые, распухшие и сморщенные одновременно, будто она стирала в кипятке. Потом, когда Каштан её вспомнил, он вспомнил и это – что она никогда не стирала в тёплой воде, только в горячей или ледяной, – а пока просто смотрел. Все только и делали, что таскали его за собой, как любимую книжку или одеяло.

– Меня прислал отец, – сказал привычное. – К Алисе и к тебе. Сказал: где сила Ференца, помнит только Гюрза, и вот я здесь, а отец ждёт меня в болоте.

– Да пусть провалится там.

Она схватила таз, и вода выплеснулась ей же на ноги. Мутная, пыльная вода.

– Пойдём, – сказала Карина, стоя в этой воде в сиреневых (он только разглядел) тапках без задников. – Пойдём, пойдём домой. Пожалуйста. Ждёшь его, ждёшь, хоронишь его, хоронишь, а он является такой красивый и с инструкцией. Что, кроме игры, ничего и нет, да? Знаешь, что помогу, вот и пришёл?

– Я не помню, кто ты такая.

– Почему ты всегда играешь больше всех?

– Я не играю, я и правда…

– Идиот, – Карина дёрнулась, и вода в тазу опять плеснула. – Да не смешно же, ну?

– Я не шучу.

– Гюрза, не смешно, – она всё прижимала таз к животу, – на западе поют твою историю, в долинах поют, у реки поют, а ты меня не помнишь? Да я тебе даже записки оставляла! Вдруг ты придёшь, а меня нет. А ты что вздумал!

«Я не Гюрза», – хотел Каштан ответить и не смог.

– Я, я… Я верю, что меня зовут Каштан.

– Ну и дурак.

В доме Карины оказалось очень холодно. Снаружи он весь был будто бы в заплатках – вот тут тёмное дерево на светлом, а тут вообще прибит лист жести. И внутри так же: не прибрано, неуютно, разуваться нельзя – пол ледяной, а в углу и вовсе куча сухих листьев. Стол, сколоченный кое-как, и сиденья из ящиков. Кровать – тоже несколько ящиков, продавленная красная лежанка в катышках, и на всё это сверху брошен плащ.

– А как вы греетесь?

– О, а тут есть такое, руки греть… мангал, – Карина хмурилась, будто вспоминала слова и вообще саму возможность разговаривать.

Свет проникал через фальшиво заколоченное окно и через щели в стенах, и Карина ещё отгородилась от ветра ладонью и зажгла фонарь. У неё были, оказывается, перчатки без пальцев и синяя чиркалка – проводишь по железному колёсику и высекаешь огонь.

– Это волшебная вещь?

– Нет, это зажигалка.

– Ты правда тут живёшь?

– Да мы все тут живём. Ты что, не помнишь? Дом родной наш с малых лет.

– Что?

– Ладно, шучу, шучу я, в этом доме ты никогда не жил. Тут даже я недавно живу. Зато смотри, я сочинила им мессию. Ну, всем своим, кто ждёт кого-нибудь.

– Кого?

– Ну, вместо твоего отца. Чтобы хоть кто-то пришёл.

– Вместо кого?

– У тебя что, и выразительность украли вместе с памятью?

– Да кто украл?

Карина плюхнулась на лежанку – сиденье даже не заскрипело, нечему там было скрипеть. Блаженно вытянула ноги, всё ещё в огромных тапках, и на полу стоял фонарь, и вся Карина получалась только тень и свет.

– Смотри, – сказала, поднося ладонь ко рту, – смотри, как я теперь умею. Это он меня научил.

Зажмурилась – и выкашляла что-то в лодочку из пальцев, в полосатую перчатку. Кашляла плохо, будто долго-долго мёрзла и даже во сне в груди и в горле у неё ползло шершавое, – но на ладони остался кусочек жёлтого света. Тёплого, кажется. Таким же светом была наполнена та лампа на их с отцом кухне.

– Он учил выдыхать, – сказала Карина, – медленно, как на стекло дышишь, когда от холода запотеет. И думать о своём. Но это долго. И ему самому и этого не нужно было, он обнимает – и готово.

– Он тебя обнимал?

– А тебя нет, что ли?

Кусочек на её ладони так и манил. Похож на янтарь. На соты. На варенье из морошки, когда сквозь него пытаешься посмотреть на свет. На цветное стекло.

– Что это?

– Это энергия для нас для всех. – Даже огонь в фонаре рядом с этим сгустком света казался будто бы разведённым водой. – Что для нашей стороны, что для другой. Ваш мир ещё туда-сюда, где взрослые. А тут атас. Они же здесь не знают про игру, и всё только сереет и сереет. Твой отец мог вагонами свет гнать, вокруг него сейчас бы все теснились. А он ушёл, понимаешь? С тобой что-то сделал и ушёл, осталась только я. И вот я надеваю его плащ, – она стиснула свет в кулаке и правда нацепила плащ; тот был ей велик, – и вот я надеваю его плащ, ленточкой кое-как перепоясываю дорогу своей памяти к нему и делаю вид, что я – это он и есть. Ты видишь обман, но другие-то не видят. Всем нужен кто-то вроде твоего отца.

– А почему не кто-то вроде тебя?

– А ты променял бы?

Она крутнулась вокруг собственной оси, хотела встать на цыпочки, но в тапках не вышло; плащ был велик ей – и одновременно впору.

– Я думала, он сгинул, понимаешь? Всё завалил и сгинул, и тебя унёс с собой. Я думала, хоть кто-то должен тут остаться. – Она осела на кровать. – По вашу-то сторону всем легко. Леса, русалочки. Я думала, хоть кто-то должен здесь быть.

– Ты не пойдёшь со мной за отцом?

– Я сейчас пойду только в магазин. – Она одёрнула отцовский плащ, но так и не застёгивала. – Сама пойду, не как Ференц. Хочешь – давай со мной. Я хочу, чтобы ты увидел, что он сделал.

– Что такое магазин?

Магазин оказался домиком на обочине. До него нужно было идти по песку и грязи, вдоль дороги, а сама дорога была шире, чем Каштан когда-либо видел, и камень был на ней какой-то чёрный и нескользкий совсем, и гладкий, без стыков. Будто дорогу не выкладывали им, а обливали.

– Да, конечно, облили. Ты… А, ладно.

Карина всё косилась на него, будто уверена была, что он сейчас расслабится и сделается тем, кого она привыкла видеть, – может быть, спину выпрямит или что-то в этом роде. Или походка станет другой. Или манера улыбаться. Но Каштан смотрел на дорогу – даже подошвой по ней поводил туда-сюда, – и на ели вдоль дороги, и потом – на дверь домика, всю оклеенную какими-то бумажками. «Самый низкий тариф», «Кубики дёшево», «Проведу свет, оплата после получения», «Дрова недорого», «Оптоволокно».

– Дрова недорого, – хмыкнула Карина, открывая дверь. – Они б ещё «валежник» написали.

– А что…

В магазине был очень грязный пол – очень гладкий и очень скользкий. И картонка у самой двери не спасала – может, кто-то думал, что вся грязь останется на ней, но так не получилось. Внутри был, кажется, деревянный прилавок, похожие Каштан видел в той книге о рынке, и деревянные полки, на которых лежал хлеб, и прозрачные полые кубы, внутри которых тоже что-то стояло и лежало: «кофе», «молоко», «йогурт»…

За прилавком стояла женщина – усталая и какая-то подтаявшая. Как будто по лицу у неё долго текли то ли слёзы, то ли весенняя грязь и дорожки так и остались. Впалые щёки, смуглое лицо, тёмные волосы собраны на затылке, и, главное, глаза – как будто она смотрела сквозь такое окно, за которым всегда шёл дождь.

– Тёть Маш, – сказала Карина, пропустив Каштана вперёд. – Тёть Маш, тёть Маш, я принесла.

– Кого? А, это ты, Карин. Что, сколько принесла-то?

Карина сунула руку в карман и протянула давешний кусочек света на раскрытой ладони.

– Не в крови? Хорошо, – женщина повертела кубик в руке и сунула куда-то под прилавок. – Сигареты есть, будешь?

– Не.

Каштан, пока они говорили, всё оглядывался. Тут продавалось мыло, и стиральный порошок, и почему-то игральные карты.

– А это кто? Новенький?

– А, не, тёть Маш, это родственник. Хлеба дашь?

– Сколько?

– Да батон. И молока, что ли.

– Пива не возьмёшь?

Карина махнула рукой.

– Так я тебе ещё должна буду?

– Ну.

– Лучше б пивом забрала.

– Да младшенький не пьёт.

– Младшенький? А чего он молчит-то?

– Он городской, отвык.

– А, – сказала женщина, как будто разом всё поняла. – А, городской. А что они, совсем не пьют там, что ли?

– Этот не пьёт.

– А, этот не пьёт.

Карина щурилась – рассматривала всякое засохшее печенье, и жёлтые коробки с надписью «шоколадное веселье», и пакетики с надписью «желатин». Женщина снова сгорбилась за прилавком – как будто у неё давно и привычно болела голова. «Ноги куриные 5 шт.». «Чулки цвет луковый».

– Рыбий жир хочешь в капсулах? Я сама пью.

– Да какой рыбий жир, тёть Маш, ну?

Карина будто чего-то ждала. Может быть, это испытание для него, Каштана? Карина не предупредила. Но ведь на то и испытания, чтобы не предупреждать. Ноги опять замёрзли. Пахло сырой рыбой. Каштан шагнул к прилавку, к женщине в её пасмурность:

– Хотите, я вам помогу? Вылечить голову. Я чувствую, что она болит. Можно? – он поднял руки, но до женщины пока не дотрагивался.

Отец тоже так делал, мог лечить руками, и вот теперь Каштан понимал, как это было, – чужая боль отдавалась в собственных висках. Тягучая, усталая, заунывная. Как будто день за днём он разделывал куриные тушки с их бледно-розовой в мурашках кожей – день за днём с хрустом раздвигал куриные ноги, день за днём, день за днём, день за днём…

– Да что ты делаешь-то?

Женщина смотрела испуганно, но ясными глазами. Встала и повторила:

– Ты чего делаешь-то? Я тебя просила? Карин, он у тебя из этих, что ли?

– Не-не-не, – Карина замотала головой, – он не из этих, вам почудилось. Городские просто странненькие. Да какой из него, вы сами посмотрите!

– Ну не знаю какой, – женщина шагнула назад, вжалась в полки с хлебом и мотала головой. – Забирай-ка что причитается да иди подобру отсюда. Иди-иди, а то щас этих позову.

– Да у тебя и телефона нет, тёть Маш.

– Надо будет – найду, как позвонить. – Женщина спрятала руки в карманы своего синего фартука. – Давай-давай. Вон пять батонов сразу забирай и уходи.

– На кой мне сразу пять?

– А мне облава на кой? Давай-давай, чтоб духу вашего тут не было. Умные, блин. – Она вытащила из фартука белую баночку, отвинтила крышку, закинула в рот капсулу. – Ой, блин. Добренькие нашлись за чужой счёт.

– Да он не знает ничего!

– А мне какое дело?

Из магазина выходили нагруженные хлебом, молоком и теми самыми куриными ногами.

– Тебя кто просил лезть? – спрашивала Карина, кое-как перехватывая буханки под мышкой. – Тебя кто лезть просил? Один, что ли, умный, да?

– Ей было больно.

– Да здесь всем так, что теперь-то! – Она зубами перехватила прозрачный пакет с куриными ногами и одёрнула кофту под плащом. – А знаеф, пофему всем так? Тьфу, знаешь, почему? А потому что твой отец прервал игру!

– Что?

– Чем активней идёт игра, тем лучше миру. Чем медленней, тем мир сильней хиреет. Вон видел, сколько солнце не появлялось?

– Нет.

– А, да, откуда тебе видеть. Ты ж у нас нормальный весь.

Каштан запутался. Проще смотреть на лужи на дороге: маленькая – огромная, большая – маленькая. Вот бы ещё ручьи были, но они – весной, а тут было что угодно, но не весна.

– А что тут…

– Год какой?

– Нет, время года.

– А, – Карина нахмурилась. – Время года – осень. Точно, осень, наверно. Ну да, осень.

– То есть точно ты не знаешь?

– Да я как-то давно на календарь… – она опять перехватила куриные ноги. – Ну не весна же. Значит, осень. Зимой снег лежит. Ты вот сейчас что – ничего не говори. Поздоровайся и не говори. Полезешь лечить кого-то – мы к твоему отцу вообще не пойдём.

– А так пойдём?

– А так – наверное. Но сначала пойдём мы к Саше и к Алисе, потому что я знать не знаю, где там твоя память.

– А почему мы не можем сначала к отцу? И у него и спросить… Про память и про остальное.

– Потому что он сам же себя вывел из игры. – Карина будто каждым словом огрызалась, как будто у неё что-то болело, но когда Каштан попытался хотя бы понять, что болит, – отшатнулась так, что чуть хлеб не выронила, все буханки, которые несла. Одна всё-таки улетела и теперь валялась в луже. – Только посмей, – сказала Карина и наверняка и руки перед собой выставила бы, если бы не поклажа. – Только посмей, и мы с тобой тут подерёмся. Отец родной не узнает. Только попробуй.

– Но тебе же плохо?

– Кому сейчас не плохо, покажи мне?

А хлеб так и лежал в грязной воде.

«Я бы тоже остановил такую игру. Эта плохая. Нужно просто начать новую».

– Мы отправляемся к Саше и к Алисе, – Карина говорила, будто одновременно дёргала какие-нибудь шнурки или завязки и никак не могла развязать, – и отдадим им весь несчастный хлеб. А ты молчи.

– Ой, да тебя-то уж точно никто не выберет, – сказала Катька, она же Катиш, она же с недавних пор младшая воспитательница Катерина Игоревна, наклоняясь к зеркалу.

Она подкрашивала губы ярко-красной помадой, которая ей не шла, но другой не было. Помада называлась «Сердце родины», на вкус была чуть сладковатой и ненастоящей.

– Чего это меня никто не выберет?

Вообще-то спрашивала Карина так, проформы ради. Думалось о печенье – ну том праздничном, которое с зелёной серединкой. Как бы оно по языку рассыпалось, и мармелад этот ещё – жуёшь его, жуёшь…

– Кать.

– А?

– Заныкаешь печеньку?

– Ты объяснительную мне сначала напиши, Лапшевич! Ишь, печеньки ей.

Вот с объяснительной-то и были все проблемы. Желтоватый от времени тетрадный лист лежал прямо перед Кариной и так и манил, так и призывал, зараза, потихоньку себя закрасить от угла к углу.

– Кать, может, ты сама?

– Да ну не в день же праздника, Карин!

М-да, праздник тот всё усложнял, конечно, будь здоров. Карина с Катькой сидели в воспитательской каморке – ну как сидели: Катька красилась, а Карина мысленно гоняла туда-сюда бумажный шар, от одного конца стола и до другого. Или кулёк ещё можно скрутить. Хлопушку сделать.

– Земля, Земля, – сказала Катька, не отводя взгляда от зеркала. – Земля зовёт лапшичную, приём-приём. Пиши уже давай.

– А ты была когда-нибудь в лапшичной, Кать?

– А? Нет, конечно. Как я, ничего?

Она была настолько ничего, насколько вообще возможно в интернате, где у всех платья и рубашки из одинаковой ткани в крупную клетку, а тушь с ресниц заставляют смывать холодной водой, если заметят. Катька, видимо, тоже вспомнила эти вечные чёрные разводы на жёлтой эмали раковин, потому что тряхнула головой:

– Да никто не прицепится, им не до этого. Зато какая я красотка, а? Скажи?

Катька крутнулась на носках – туфли были ей велики и напоминали деревянные ботинки старинной куклы из того музея-усадьбы, куда их всех однажды вывезли на экскурсию.

– Ещё какая, – фыркнула Карина. – Иностранка прямо.

– Ой, скажешь тоже: иностранка. Да хоть мне объясни, чего дралась-то?

– Я горбушку хотела.

– Ну?

– А он тоже хотел.

– Но тебя Слалом запалила, а его нет? А с кем дралась-то?

– С Васильком.

– Так он же маленький совсем?

– Вот именно, а в делёжку встревает как большой.

Прозвище Слалом носила заведующая, Марина Георгиевна, она же Хоп, она же Смерть Моя, очень удобно было шутить: Смерть Моя идёт. В её столе объяснительные Карины уже занимали чуть ли не отдельный ящик. Двигалась Слалом стремительно, высматривала Карину в любой толкотне, хватала за плечо, хмурила тонкие чёрные брови и говорила: «Ну и что же у нас на этот раз?»

– Ну и что же у нас на этот раз, – пробормотала Карина и всё-таки написала в углу листа хотя бы дату.

– Ой, да ты без подсказки помнишь? – восхитилась Катька и тут же насупилась, скрестила руки на груди и принялась вещать не своим голосом, качая головой: – Такой талант, Лапшевич. Такая фактура. Ты знаешь, что могла бы в этом году поехать на отбор? Нет, это что-то с чем-то, это что-то. Ей в люди предлагают выйти, а она что?

Чем воспитательская была хороша – в неё почти никто не забредал. Старшие воспитатели больше любили как раз кабинет заведующей – там и бумага была белая, и чайник стоял. Но вот сейчас, когда Катька, войдя в раж, всё клеймила Карину словами Слалом, дверь всё-таки распахнулась – и на пороге эта самая Слалом и воздвиглась. Ничего не сказала, только брови подняла.

– О, – сказала Карина. – О, Марина Георгиевна, а Катя мне как раз тут объясняет, как я не права.

– Я слышала, – сказала Слалом. – Очень точно. Нет, ну это неуправляемость, конечно.

– Что?

Неуправляемость – это та самая характеристика, после которой тебя переводят куда-то ещё. Из интернатов люди вырастают и выходят – ну, если не проявляют признака один, признака два, признака три и далее по списку. Те, кто проявляют, уезжают на отбор и больше в интернате не показываются. Но неуправляемость – совсем другое. Это значит…

– Но Марина Георгиевна!

Катька ожила, бледнее бледного. Наверняка сейчас клялась про себя сразу же смыть тушь, и туфли сменить, и гостям не улыбаться. Выбрать её себе в дочери уже никто не мог бы, поэтому она мечтала выйти замуж. Выйти замуж – и стать актрисой, две мечты у Катьки.

– Давайте лучше мне тогда! Это же я…

– У тебя сколько замечаний? Полтора? А у Лапшевич их сорок с добавкой, я что с этим должна делать? Отчётность куда засуну?

О, Карина бы всем им сказала куда, но только не сейчас.

– Но не сразу же! Можно же дать шанс!

– Я этих шансов ей давала сотню с горочкой. А она вон, сидит, – Слалом кивнула на Карину, – вон, веселится себе. Мало того что потасовку мне устроила перед самым праздником, так ещё весело ей.

– Ну вы бы хоть предупредили, Марина Георгиевна!

На столе, совсем рядом с Карининой несбывшейся объяснительной, валялась Катькина тушь. Слалом, конечно же, её заметила: сцапала щёточку – и вдруг принялась очень аккуратно подкрашивать себе ресницы. Кто б знал, что она вообще умеет.

– За себя бы просила, – проговорила чуть не нараспев. Когда она замолкла, рот всё равно остался немного приоткрытым. – А эта дура нас подводит под комиссию.

– Но вы ведь даже не сказали!

– Ну конечно, – Марина Георгиевна накрепко завинтила тушь и одним движением кисти выбросила в корзину для бумаг. – Лапшевич, ты мне валишь показатели. Была бы умная – давно бы сообразила.

– Куда валю?

– В ноль валишь, в самый низ, к оси икс валишь! Всё, можешь вещи собирать. Разборчивая наша.

– Это из-за того, что я на отбор не захотела?

– А теперь ты не узнаешь.

Слалом пристроилась с другой стороны стола, на другом стуле, и вместо «Объяснительная №…», чего Карина не успела написать, на листе появилось «Докладная № 1».

Карине вечно говорили, что она не очень умная, и сейчас до неё доходило будто бы ударами: никакой больше Катьки, никакого праздника и никакого печенья с зелёной серединкой. Там, в местах содержания, кормят одним и тем же серым, из расчёта на питательность, и даже говорить друг с другом не дают. И всё это из-за какой-то там горбушки.

Слалом летящим почерком всё выводила её, Карины, новую характеристику, её новую жизнь, а Карина смотрела на окно. Тут – второй этаж, это надо подняться на шестой, и, может, если всё себе сломаешь, отправку хотя бы отложат. Не в бинтах же транспортировать.

– Не вздумай, – сказала Катька, когда Слалом ушла визировать подпись. – Сейчас же праздник, никого она не найдёт до вечера. Выкрадешь докладную, ну а там она остынет.

– Думаешь?

– Точно.

Скорее всего, Катька тоже подумала про шестой этаж, и может быть, ещё подумала о том, что всякие переломы в праздник – это очень плохо. Может, пеклась о репутации интерната. Но у Карины губы-то еле шевелились – какой смысл лишний раз возражать, тратить силы, которых и так нет? И всё-таки она сказала:

– Слалом кабинет запрёт.

Катька уселась на корточки и извлекла тушь из корзины для бумаг. Осмотрела на свет, обдула, сунула в рукав. Некоторые ещё в лифак суют или за резинку.

– Подумаешь, – сказала, – будто у меня ключей нет. Только чур я не при делах, если поймают.

Штора была из шерсти, а шерсть была жёсткая. Когда привезли ткани, можно было выбирать: персиковый нейлон или вот эта – грубая, зато тёмная, и, разумеется, Слалом выбрала бурый цвет, не нежный. Что в тот раз сталось с персиком – неясно. В спальне Карины девчонки ещё смеялись, что всё к лучшему – иначе из этой шерсти им того и гляди сшили бы платья, и хорошо, если c подкладкой. Шерсть царапалась. За такой-то по-ежевичному колючей шторой Карина теперь и пряталась.

Ну то есть как. Все ждали праздника, всё выходило замечательно. Зелёный холл у кабинета оказался пуст. У северной лестницы сторожила Катька и всем гостям врала про штукатурку: так сыплется, мол, что и не пройти. А к восточной Карина пригнала Антона, он всё равно ей должен был желание. Антон, этот дурак, с которым только на еду меняться было хорошо, никому бы соврать, конечно, не сумел, но обещался громко спеть в предупреждение, и этого было достаточно. И Катькин ключ подошёл с первого же раза, а не как когда торопишься. И докладная – да, лежала на столе, поверх журналов учёта, поверх кроссворда даже, поверх всего. Докладная – и пачка баранок. Открытая пачка.

С одной стороны, баранки не печенье. С другой – праздника-то Карине точно сегодня не видать, а баранки – вот они. Разбухли немного от сырости, но это значит – легче разжуются. Можно представить, что макаешь в чай, к примеру.

В кабинет Слалом некому входить во время праздника. Гости – в столовой или шляются по этажам. Сама Слалом – с гостями, и уж очень вряд ли захочет им похвастаться своими шторами. Директор, человек, появлявшийся раз в месяц и вяло произносивший речь со сцены в актовом – Карина различала каждое второе слово: «гордимся», «должны», «на пути», – в этот кабинет не заходил вовсе. Помимо этого планировался ещё какой-то концерт с обручем – ну, кто-то с обручем, кто-то поёт про облака, младшие ставят «Семерых козлят» и блеют так, что и костюмов никаких не нужно, – в любом случае, кто не ест пирожки и не рассматривает стенд «Мы – гордость школы», тот слушает концерт. Бедные гости.

Карина как раз сцапала баранку и примеривалась, не пошарить ли наскоро ещё и в шкафчике, как ручка двери повернулась.

Стол – без скатерти. Шкафчик мал, и на полку не залезть. Штора тоже до пола не доходит, но, может быть, если этот входящий кто-то будет рассеян и увлечён, если уже успел попробовать контрабандный учительский коньяк – дежурные всех обыскивали на входе в столовую, но тормозить учителей дураков не было, – так вот, может быть, этот кто-то просто Карину не заметит, туфель её не заметит? Может же так повезти?

Ручка медленно повернулась ещё раз. И что Карине стоило закрыть дверь изнутри? А ничего не стоило, дура потому что. Взять докладную или тут оставить? Баранку нету времени пихать обратно в пакет.

Когда дверь наконец открылась и влетела Слалом, шторы как раз перестали колыхаться. Ну, почти.

– Вот! – сообщила Слалом, и это, в принципе, был вопрос времени, когда она заметит Каринины ноги. – Вот, сейчас покажу вам документы.

Если она обойдёт стол…

– Какое рвение, – сказал кто-то ещё, кого Карина не знала. – Что же, ценю, ценю. Не торопитесь.

Карина аж сощурила тот глаз, который видел что-то, кроме штор. Не так часто к ним в интернат заглядывали люди с такими интонациями. Он, этот кто-то, будто думал: сбить Слалом с ног щелчком, как муравья с плеча, или ещё подождать? И она это понимала.

– Ну ведь должна же быть ещё одна девочка, – проговорил этот кто-то, – или даже мальчик? На празднике не все, а вы сказали: все. Как же так может быть?

– Нет, нет, я же сказала: все, кроме наказанных, – Слалом листала незаполненную ведомость. – А так, конечно, все у нас на территории.

Обычно приходили люди в пиджаках – садились в кресло, и вытягивали ноги, и пили кофе, и говорили: ну, Марин, как жизнь?

Этот был в одной рубашке, ещё и верхняя пуговица расстёгнута. Волосы чёрные, вьющиеся, по плечи.

– А вы, – спросила Слалом, – от какого департамента?

Ноги Карины были прямо у неё под носом, хотела бы – могла бы ткнуть туфлей. Слалом утрамбовала о стол стопку листов, уставилась ровно на Каринины ступни – и промолчала. Конечно, ей невыгодно скандалить, пока этот в комнате!

– А, – сказал этот, – новое лицо, конечно. От…

И повёл в воздухе кистью – будто крышку откручивал. Ничего не ответил. Слалом на миг застыла, приоткрыла рот, нахмурилась – этот отвернул невидимую крышку до конца – и сказала:

– Да, да, конечно, так и думала, так и думала.

Карина вдруг разглядела: у гостя в ушах серёжки, по крайней мере, в одном-то ухе точно серьга-паутина – девочки за такую удавились бы. Да с каких пор…

– Знаете, – сказал гость, – пока мы тут сидели, я уже сам всё вспомнил. Найдите мне Карину Лапшевич и больше никого.

– Да она, знаете…

– Сходите, приведите. Да ну быстрее, право слово, что за нега.

И Слалом вышла чуть ли не строевым шагом – стремительно, будто шла разнимать очередную драку.

– Ну, – сказал гость, который как-то заморочил Слалом голову, – давайте уже, выбирайтесь из-за шторы. Да-да, я вам говорю, нос в веснушках.

Да как он смог увидеть её нос и какое ему дело до её веснушек?!

– Давайте, – повторил гость.

Нужно придумать ему дурацкое имя, какой-нибудь Евстафий Ромуальдович – у человека с глупым именем нет над тобой власти. Карина переступила с ноги на ногу.

– О, – сказал гость. – Прогресс.

Имя к нему не липло никак. Евстафий, повторила Карина про себя. Прокопий. Агафон. Архип. Герасим.

– Да давай же скорее, странное создание, – гость оглянулся на дверь, встал, шагнул к Карине. – Давай я выпущу тебя, пока она не пришла. Я никому не скажу. Что, лучше будет, если я уйду – она останется?

И правда что. В конце концов, если бы он хотел её сдать, он бы уже сдал. А если сейчас ускользнуть, то как Слалом потом докажет, ведь сама же…

– Вот так и уважай людские слабости, – сказал гость и отдёрнул штору сам – Карина и понять ничего не успела.

Показалось, что сейчас он её отхлещет по щекам. Евстафий-Агафон. Архип-Евлампий.

– Ну, ну, ну? Кыш отсюда, говорю! Вас что тут, обучают стоять сусликами?

– А у вас идиотская серёжка.

– Да ну что ты говоришь?

– А зачем вам нужна Карина Лапшевич?

– Карина Лапшевич? Да так, поговорить.

Он принялся ощупывать серьгу-паутину – не сползла ли, защёлкнут ли замочек, в порядке ли его нежное ухо. Может, он вечерами отмокал в ванне с пеной – Карина как-то видела журнал с картинками.

– Дура ваша Карина.

– Да? Серьёзно?

– Дура необучаемая.

– А ты с ней дружна? А может, ты тогда её, – он всё подкручивал серёжку, – приведёшь сюда? А то имя-то я считал, а внешность, знаешь ли…

– Да посмотрите, что о ней пишут, – Карина сунула ему ту самую докладную. Вот сейчас у него изменится лицо – у них на неуправляемости у всех меняется.

– О, – сказал гость, просмотрев текст. – Какая незадача. Вот эта-то бумажка нам и ни к чему.

Он правда сказал «бумажка»?

– Вот эту бумаженцию мы сейчас…

И прежде, чем Карина возмутилась, мол, кому бумаженция, а кому и отрезанный путь назад, гость щёлкнул пальцами – и докладная загорелась. Пепел оседал Слалом на стол – на ведомости, на баранки, на журналы в синих обложках, на карандашницу в виде деревянной кружки, на чёрный футляр для очков. Гость держал лист за самый угол, и пламя задевало его пальцы.

– Да вы больной?

– А что?

– Да что вы делаете?!

– Да ну, – сказал гость. – Скучная бумажка, поменьше бы таких. Так где Карина?

– Вообще-то, – ответила Карина как могла спокойно, запустив руку в карман юбки и обнаружив там только баранку, потому что свой перочинный ножик недавно проспорила, – вообще-то, это я и есть.

Сжала баранку в кулаке, но та не ломалась – больно уж была сырая.

– Фу, – сказал гость. – Ну вы ещё её оближите, выплюньте, пережуйте, я не знаю.

– Вы видите сквозь ткань?

– Воспитанный человек бы не заметил.

– Вы кто вообще?

– Кем был, тем уж не стану вновь, – проговорил он и дунул на загаженный пеплом стол – пепел исчез. – Но всё это лирика, а нам с вами пора.

– С чего это я должна с вами идти? – Потом найдут ещё изорванное платье в каких-нибудь кустах, и до свидания. – Куда идти?

– А вам не всё ли равно?

– А вам было бы всё равно?

– Вот же упрямая… – Он будто хотел выругаться, но сдержался. – Пятно на репутации. Луг ста цветов тебе о чём-то говорит? Замок Ференца Рьяного? Русалочьи броды?

– Вы двинутый, да?

Вообще-то байки о той стороне всегда ходили. Зеркала, говорили, прошлый век, но вот если явиться на заправку в полночь… Они даже выбирались как-то с девочками – на спор, через окно, пригнувшись, мимо проходной, в сырую ночь; асфальт всё отдавал тепло, и ступням было хорошо и без ботинок. На саму заправку, правда, не зашли – так, послонялись вокруг, посмотрели в окна, сами – как чьи-то тени или незваные гости. Ну, дождались полуночи. Украли пиво. Но одно дело – на спор куда-то там побегать, а другое…

Дверная ручка вновь зашевелилась.

– Видите? Пора.

Он повернул свою невидимую крышку против часовой стрелки – ручка на время замерла и снова дёрнулась. Ещё, ещё, ещё.

– Нет, ну пойдёмте же, – сказал гость. – Они сейчас её сломают.

– Да куда пойдём?

– Я не пойму, вы, что ли, той серой каши жаждете, неуправляемая?

Ручка всё дёргалась. Незапертая дверь пока держалась.

– Так, – сказал гость, – в шкаф или под стол?

– Вы что, там были?

– Под столом?

– Нет, там, где каша.

– Да мне за шкирку, что ли, вас тащить, дитя иронии? – Он распахнул шкаф, посмотрел на банку с кофе, на мытые чашки на расстеленном полотенце, подвигал рукой – будто зеркало тряпкой протирал. – Я вас себе хочу забрать, слышите, нет? Как на празднике и происходит. Ну? Здесь лучше, что ли?

Ручка дёрнулась снова, и дверь задрожала, как будто бы снаружи кто-то её сверлил.

– Мало времени, – сказал гость, и внутри шкафа заклубилась темнота. – Идём же, смотри, я открыл проход. Отдельная комната. Пудинги на завтрак. Одежда – какую захочешь: хоть в клетку, хоть в полосочку, хоть без всего.

– А я смогу потом всех навестить?

– Если захочешь.

– А не обманываете?

Он посмотрел на Карину, плюнул на ладонь – и протянул ей.

Потом, когда она пыталась всё это осмыслить – очень честно пыталась, как могла, – подумала: первое слово тут звучало бы как «бардак». Сам переход был – пять шагов во тьме, и гость сказал: ей потом будет нужна плата, но это позже.

– Семён! – закричал гость, не успела Карина открыть глаза. – Я говорил или нет по траве не бегать?

– Я же немножко, – ответил кто-то очень тихо и дотронулся до щеки Карины чем-то влажным. Ай!

Она ударила наугад, потому что всё ещё жмурилась.

– О, не дралась бы ты с порога, – посоветовал гость, которого Карина до сих пор не знала как звать и у которого уже и сама оказалась в гостях. – Тут человек почти развоплотился.

– Я от волнения, – вздохнул этот же тихий, и тут Карина наконец его увидела: вот были ведь раньше идиотские раскраски, где мазнёшь мокрой кисточкой – и цвета проступают сами. Не нравились никогда – смысл в этой сырости?.. И тихий тоже не понравился – лет двенадцать, короткие волосы, рубашка глаженая, белые пуговицы мелкие и сплошь на своих местах. Шорты подвёрнуты. Из туфель белые носки. А ещё он просвечивал – как та раскраска.

– Это Семён, – сказал гость. – Это Карина. Семён, познакомься. А я Ференц, кстати, – он протянул ей руку снова, и пришлось пожать.

Они стояли где-то на заднем дворе – высилась чёрная стена, клубился дымок, и рядом валялись белые облупленные рейки, а совсем близко – груда кирпичей.

– У нас ремонт, – пояснил Ференц, – не обращай внимания.

– У нас всегда ремонт, – сказал Семён.

– Только последние два года и три месяца, – поправил ещё кто-то, и так Карина познакомилась с Гюрзой.

Сперва она причислила его скорее к тем, у кого можно отжимать хлеб или сигареты, чем к тем, кто сам отжимает. Бледное лицо, чёрные шмотки и такой нездешний вид, как будто он всё время мысленно собирал какой-нибудь кубик-рубик. Тёмные волосы вьются на концах. Ей немедленно захотелось за них потянуть – просто чтобы вот этот неизвестный перестал так задирать нос.

– А, Гюрза, – сказал Ференц. – Вот тебя-то я и ждал. Это Карина. Покажи-ка ей тут всё.

– А она из разряда «гостья» или же из разряда «навсегда»?

– Думаю, навсегда. Гюрза, а Гюрза? Пальцы в саже почему?

При встрече эти двое всегда так взглядами друг в друга и впивались, будто соревновались, кто у кого больше углядит увечий.

В тот раз Ференц начал первым, пока Карина смотрела на мальчика-призрака, на кирпичи у стены, на дым и на одуванчики. Она же даже зубной щётки с собой не взяла. На той стороне вообще есть зубные щётки? Почему-то, когда стоишь не ночью на заправке, а среди бела дня на тут и там закапанной белой краской траве, бояться той стороны не получается.

Гюрза всё молчал, и потому Ференц спросил снова:

– Гюрза, а пальцы в саже почему?

– Так ведь драконы же.

– А обязательно было пальцы в пасть совать?

– Ну а как, если они в этом возрасте иначе не едят?

Потом Карина насмотрелась на его драконов – мелких, совсем юных, с облезшей чешуёй, под электрическими лампами в аквариуме. Один почти не двигался, лежал, положив третью шею, самую тонкую, на овальный плоский камень – как на плаху. Шеи у них у всех были непропорционально длинные, а некоторые головы – без глаз.

– Некоторые отмирают, – пояснил Гюрза, который проводил для неё эту экскурсию, – мы прижигаем. Это в порядке вещей.

– А я думала, в каждой голове своя душа.

– А я думал, ты их впервые видишь.

– То есть мне что, обязательно что-то видеть, чтобы об этом думать, да? – Карина даже встала посреди драконьей комнаты – аквариумы на столах, еловые ветки, кое-где лианы, кастрюля с кашей и кастрюля с творогом. – А закрыла глаза – не знаю ничего, да? Ты бога, что ли, видел?

– Опыт соприкосновения со сверхъестественным, как правило, сугубо индивидуален, а значит, в споре одинаково нерелевантен, и стоит вывести его за скобки изначально.

В тот, первый, день Карина ещё не знала его манеры чуть что переходить на сложную речь. Она вообще не знала никого и ничего: ни самого Ференца, который числился здесь тёмным властелином (вау), ни привидений (дважды вау, Семён из них), ни минотавров, ни статуй с отбитыми пальцами и носами – ничегошеньки. Трижды вау, ты попала на ту сторону, и как попала – Катька обзавидуется!

– Ты что, – спросил Гюрза у Ференца и аж сощурился, – ты что же, проходил сквозь тьму неуставным способом?

– Ну не было у меня времени петлять, – отозвался Ференц и взъерошил Гюрзе волосы. Тот перетерпел – не подставлялся под руку, но и не шарахнулся. Так, переждал, как порыв ветра. – В следующий раз по всем канонам пойду, только не бурчи. Там в этом шкафу ещё кофе затхлый, как…

– Как неоткопанные помещения.

– О, и даже хуже. Что, Карина-краса? Гюрза тебе покажет, где еда и одежда… – Он сам себя прервал на полуфразе и кивнул Гюрзе: – Сотворишь ей?

– А сама она не может?

– Первый день человек на воле, пощади уж!

«Первый день, – думала Карина, закрыв глаза, чтоб лучше слышать запахи: трава и краска, – и я стою в уродских интернатских туфлях и ужасно хочу есть».

– Тук-тук.

Карина открыла глаза и уткнулась взглядом в потолок. Потолок – точно был. Сквозь облупившуюся штукатурку тут и там виднелись чёрные камни в деревянной оплётке. А если был потолок, было и всё остальное. Значит, это она вчера смотрела на драконов, и пару раз перебегала с чердака на чердак по перекинутым доскам, и ела в общем зале, среди привидений, колдунов и одной больной русалки (от неё ужас как воняло водорослями). Значит, Карина и правда поселилась в замке местного тёмного владыки. Владыка этот, правда, вчера на спор нарисовал себе углём усы и брови и так и ужинал, серьёзный – хоть портрет рисуй.

За ужином Карина нарочно подсела к нему поближе, вовремя отпихнув русалку. По правую руку от него сидел Гюрза, а вот по левую…

– О, – сказал Ференц, будто бы сам не наблюдал, как Карина проталкивается и плюхается на место рядом с ним, забыв тарелку, – мы играем в «подмени соседа»?

– А можно кое-что спросить?

– А почему же нет?

Вот если б у Карины был собственный замок, она бы ужинала одна – ну, может, ещё с девчонками. Никаких водорослей. Никакого балагана. А этого словно бы и не интересовало, сколько людей (дракончиков, русалок, каких-то ещё призраков и прочих тварей) – сколько народу – имел в подчинении.

– Что я должна буду делать?

Ференц нахмурился и ткнул в её сторону вилкой. На вилке был кусок картошки и рыбий хвост.

– Вопрос, – сказал Ференц. – Что-то не так в самом вопросе твоём, милое дитя.

Вот ведь дурак-то.

– Вам что, пособия платят? Но вы ж меня нормально не оформили. Или там что, на кухне помогать?

Рядом с Кариной призрачный Семён всё смотрел и смотрел на миску с очень ярким салатом – жёлтый перец, красный, рыжий…

– Он поглощает впечатления, – пояснил Ференц. – К твоему вопросу: ничего ты не должна. Живи, расти, познавай мир, Гюрза присмотрит за тобой первое время.

– А можно кто-нибудь другой?

– Боюсь, что нет.

– А можно я сама тогда?

– А что с Гюрзой?

Гюрза всем видом приосанивался, любым движением – и когда они вылезли на крышу, и когда он покормил драконов, покосившись на Карину и всё-таки сделав это ложкой с длинной ручкой – ложки лежали во льду и раскалиться не успевали, – и когда провёл её через двор к хозяйственным постройкам. Даже когда он взялся перетаскивать мешок с мукой, отказался от помощи и в итоге муку просыпал, – даже тогда он будто бы милость оказывал – Карине, муке, кухне, Ференцу – кому угодно. Вот интересно, если так сейчас и сказать, она нарушит правило не жаловаться или ещё нет? В интернате бы за такое сожрали без хлеба. Гюрза сидел по ту сторону от Ференца и ел так, будто каждый его жест фотографировали с трёх сторон, вносили в хронику.

– Да он выпендривается, – сказала Карина сердито.

– А! Да ты тоже, это не считается. Что ли, хуже, чем в интернате?

И сравнил же!..

– А у вас можно выходить за территорию?

– Когда как. Пока войны нет, можно выходить. Да ты сначала территорию освой, Карина свет-Вадимовна.

Вообще-то отчеств у Карины было три: Владиславовна для серьёзных дел, Архиповна для веселья и Вадимовна – просто чтоб отстали, а в графе стоял прочерк.

– Вы мысли читаете?

– И не мысли, а факты, и то через раз.

Так вот, это-то всё было вчера. А сегодня к ней стучались и зачем-то ещё озвучивали стук, и ничего хорошего из этого выйти не могло. Когда женщины с ласковыми голосами говорят «тук-тук» вместо того, чтобы просто войти, потом оказывается, что ты останешься в больнице, или что кто-то умер, или что ты ещё куда-то срочно должна переезжать.

– Тук-тук, могу войти?

Из чистого упрямства – конечно, она помнила, что ничего здесь не решает на самом деле, в чужом-то дворце, – из чистого упрямства Карина крикнула:

– Не можете!

– А что так?

И вот пока Карина думала, можно ли заорать: «Я голая!» – в комнату всё-таки вошли. Бывают люди – как мохеровые нитки, такие же безумные, но в целом ничего. Нитки эти пушатся и топорщатся, и волосы женщины – потом Карина узнает, что её зовут Алиса, – тоже пушились и топорщились во все стороны. Платье было на ней совсем простое, светлое, разве что с кружевами по подолу.

– Послушай, деточка, – она присела на кровать, хотя Карина её вовсе и не приглашала. – Это ошибка, ты должна была оказаться совсем не здесь.

Когда живёшь в интернате – привыкаешь за версту чуять речи с линеек и открытий. Кто-то вещает на трибуне, а кто-то под ней давится пирожками (или дымом). Из-под трибуны тебя никогда не тащат, потому что на ней вещает очередная женщина из района (в туфлях-лодочках) или мужчина аж из центра, которому надо в этот день объехать ещё интерната три.

Так вот, речь этой женщины с тонкими нежными руками была ровно такой – речью с линейки.

– Не-а.

Впервые в жизни Карина могла возразить; Ференц вчера прочёл целую лекцию насчёт того, что никого, мол, нельзя сталкивать с их мест, даже русалок, и тем более больных русалок, и почему вообще тот факт, что кто-то тут русалка, – почему он вообще тебя смущает в свете всего остального, а, Карина-свет? Но он ни слова не сказал насчёт, к примеру, вежливости, если кто-то припёрся в твою спальню и норовит порушить только-только отстроенную со вчера определённость. Поэтому Карина повторила:

– Никакой ошибки.

Ну, и перекатилась на живот. Так можно болтать ногами и делать вид, что ты и вовсе без мозгов. Вот же неловко будет, если это баба Ференца.

– Нет, никакой ошибки, мне здесь нравится.

– Да как же так? Здесь, в этом царстве хаоса, – тут она почему-то фыркнула, как будто слышала свою речь со стороны, чего такие, как она, обычно не умели, – и разврата?

– Никакого разврата я не видела. Вы кто?

– О, ну вот Ференц у нас же тёмный властелин, да? А я светлая королева, на секундочку. К светлым-то лучше примыкать. Оденем в белое.

– Да не сдалось мне ваше белое.

– Меня Алисой зовут. А тебя?

– Карина.

Не Алиса явилась за ней в интернат, и не Алиса сожгла её характеристику с неуправляемостью, и не Алиса думала защитить её от Слалом, ещё не зная даже, что Карина именно та, кто ей нужна.

– Ну, Карина, – Алиса потянулась заправить ей прядь за ухо, и от того, какая эта рука была чистая и розовая и как от неё пахло сдобой и сиренью, Карина отшатнулась. – Ну посуди, ну здесь-то что тебе ловить? Призраков в башнях? А там выдадим за принца.

– Да я сама стану как принц.

– Это Ференц тебе сказал?

Вообще-то насчёт принца Карина сама только что придумала, но вот от ямочек на Алисиных щеках, от этого маленького уютного заговора, в который её словно приглашали, а она не хотела, потому что в такие заговоры вступают мамы с дочерьми или никто, – от всего этого она кивнула и сообщила:

– Ференц лучше всех.

– Да быть не может, чтобы я настолько опоздала. Ты же здесь всего вечер?

– И полдня ещё.

– Ну и какие тогда могут быть выводы? Послушай-ка, давай ты прямо сейчас отправишься со мной, посмотришь на мой замок тоже, а потом уже…

– Я не хочу в ваш замок, спасибо большое.

– Да кто ж отказывается, даже не взглянув?

Что ей ответить? «Вы как тётка на линейках»? «Вы слишком милая, чтоб мне с вами пойти»?

– Сливочное мороженое.

– Что?

– Вы как мороженое сливочное, а я не люблю. У вас там по полу, небось, ещё и цветы в вазах.

– Но что плохого в цветах?

Ну, например, с ними нельзя играть, только фотографироваться – с ними и женщиной, которая их и принесла. Однажды Карина с Антоном подрались хризантемами, белой и жёлтой, измочалили стебли в хлам, не говоря уж о соцветиях, и потом, оттирая стенку в туалете в качестве искупления, Карина всё ещё помнила этот запах – чуть застоявшейся воды и лепестков. Но если кто-то расставляет цветы в вазах…

– У вас, наверное, денег завались.

– И у тебя будет.

Заманчиво – Ференц про деньги ничего не говорил. Но он сказал: расти, познавай мир – и рисовал сам на себе усы углём, а эта была как с картинки: и бегать ты, наверное, не смей, и платье не порви.

– Я тут останусь.

– Да почему ж меня все вынуждают применять силовые методы в последнее время? – Алиса вздохнула и потянула за приколотую к юбке белую шерстяную нитку. – Карин, ну что случится от того, что сходишь в гости?

– Не пойду я к вам!

Никогда ещё Карина не дралась со взрослой женщиной. Ну, то есть в детстве – может быть, но чтоб сознательно, и ещё чтобы эта женщина не врач…

Никогда не дралась, но изготовилась. Можно треснуть её подушкой по белым волосам. Можно зубами. Жалко, ни ножа нет, ни штопора – ничего такого.

– Я не уйду. Я не хочу к вам в гости даже на секундочку. И денег не хочу.

– О, какая принципиальность, ты подумай.

Теперь обе они стояли на ковре – Карина в пижаме, а Алиса в платье, – хмурились и смотрели друг на друга. Можно ещё, наверное, завалиться под кровать – оттуда в детстве обычно ленились доставать, только если комиссия или шли на принцип. Принципиальность, говорит Алиса. Ха. Просто нельзя же переезжать чаще раза в сутки.

– Я не вовремя? – в дверь заглянул Гюрза, взъерошенный со сна. Ну надо же, кто-то всё-таки живой и не успел свериться с зеркалом! – О, добрый день, Алиса. Мне казалось…

– Давай, – вздохнула Алиса, сложив руки на груди, – давай, давай, зови своего отца.

– А вы уверены, что хотите его видеть?

– А ты уверен, что можешь без него решать вопросы? Такого уровня, во всяком случае.

– Такого уровня – это какого? – влезла Карина. – Это моего? А что за уровень вообще?

Она тут что, внезапно важная персона?

Гюрза поскучнел лицом. Он и так не сказать чтобы был образец открытости, но тут будто овсянку на воде ел где-нибудь в огромном зале, на белой скатерти и в белом кружевном воротнике. Постное лицо и снисходительное.

– Я, – проговорил, рассматривая собственный рукав, будто тот чем-то провинился и заслужил по меньшей мере выговор, – считаю, что и сам в силах кое-что понять и что отец отлично это знает, и именно поэтому я его замещаю, когда он в отлучке.

Карина теперь стояла между ними и всё мотала головой: Гюрза – Алиса, Алиса – Гюрза…

– А ещё я считаю, – сказал Гюрза, взирая на рукав всё так же скептически, – что люди, которые договорились о союзе, не должны переманивать… ценные кадры за спиной другого.

– Ага, ага, вот верные слова же, – Алиса закивала, – именно за спиной! А кто это начал? Как вы к нам, так и мы к вам!

– Да погодите вы! Это я, что ли, ценный кадр?

Гюрза вдруг поклонился, прижав руку к сердцу.

– Уважаемая Карина, – теперь он выглядел как ведущий на концерте, вот-вот на сцену выйдут младшие петь песенку козлят, – я обещаю вам, что всё объясню позже.

– «Я абисяю вам»! – передразнила Алиса и тут же покачала головой: – Нет, Карин, тебе правда тут понравилось? Поверить не могу.

– Мне – да.

– Ну не Гюрзе же! Так вот, а если возвращаться к «кто кому что должен», уж наверное, не я выкрала из интерната чужую избранную!

– О, – сказал Гюрза. – А вы её как-то зарезервировали в этом интернате? Клеймо поставили? Отец, наверное, не заметил.

– Что непонятного в словах «избранная светлой стороны»?

– Если она и избранная светлых, это не значит, что расти должна у вас же. – В дверь всё-таки вошёл Ференц, которого как будто бы никто не звал.

Потом Карина не раз замечала это его свойство – появляться в нужный момент, не раньше и не позже, и как бы невзначай перетягивать перебранку на себя. «Навыки управления, – говорил он и подмигивал. – Кто-то должен бесить одновременно всех».

– Да ну а где же ей ещё расти?

– Ну, – Ференц повёл рукой, – вот её спальня. Потом она, то есть Карина, вырастет и в нас разочаруется, потому что игра превыше всего, но пока пусть живёт себе спокойно. У вас там нервная атмосфера во дворце, ты же сама рассказывала.

– А у вас, разумеется, тишь да гладь!

– А у нас весело, по крайней мере, – Ференц подмигнул. – Верно, Карина-свет?

– Вот видите, – вставил Гюрза, – мы даже прозвище оставили сообразное вашим традициям.

– Спасибо большое, – буркнула Алиса и наконец-таки направилась к двери. – Хотя бы чай мне тут предложат или нет?

Чай ушли пить только Алиса с Ференцем – Гюрза схватил Карину за рукав пижамы и помотал головой.

– И что? – сказала Карина, высвобождаясь. – И что теперь, я тут должна стоять, пока они все будут меня обсуждать?

– Они все – это мой отец с Алисой? О да, целая толпа.

– Что значит «выкрала чужую избранную»?

Гюрза вздохнул.

– У нас тут есть такая игра, – пояснил, глядя куда-то в сторону, – ну, знаешь, все эти сказки. Светлый рыцарь, который потом становится светлым королём, светлые девы и не знаю кто ещё. А мы из тёмных.

– То есть вы меня втянули в какую-то муть?

– Тебя бы так и так втянули. – Он по-прежнему смотрел в сторону, и Карина пихнула его в плечо. – У тебя первый кон. В первом не полагается знать правила.

– Но я же уже слышала!

– Что ты слышала – это твоё дело, тем более что мы пока что в паузе, и Алиса к нам явилась как Алиса, а не как королева. А вот когда игра начнётся, тогда никто из нас ни словечком тебе не даст понять, что этот разговор вообще-то был.

– Вы тоже врёте на линейках?

– На каких ещё…

– На таких сборищах, где надо отчитаться, иначе денег не дадут. – Вообще-то спонсоры отдельно, линейки отдельно, но смысл Карина вроде бы передала.

– Зачем нам деньги? – Гюрза нахмурился, будто и правда её не понял. – У нас одних драконьих слитков из старого фонда…

– Ну, когда показать надо одно, а на деле совсем другое? И твой Ференц обещал пудинги на завтрак и одежду в клеточку.

– Ах да, одежда. – Гюрза умолчал про первое, и, значит, Карина, скорее всего, была права, и никакого пудинга ей тут не светит. – Ты нарисуешь?

– Так на складе у вас что есть?

– Какой ещё склад? – Гюрза был уже у двери – может, намеревался дать ей переодеться, тоже мне, джентльмен выискался, но обернулся: – Ты думаешь, она хранится где-нибудь централизованно?

– А как ещё?

– Ну, переоденься во что можешь, и я покажу. – Он будто бы куда-то очень спешил, но Ференц поручил ему Карину, и теперь…

– А пудинг? – спросила Карина, едва только вышла за порог спальни. Платье, конечно, пахло интернатом: столовой и немного сигаретами. Если ей правда тут дадут нормальную одежду, эту она на тряпки пустит – тряпки всем нужны. – А пудинг мне достанется или нет?

Не то чтобы она хотела пудинга – она и знать не знала, что это такое, но Ференц обещал, и если только он подумал, что она забудет…

– Пудинг? Не уверен, делали сегодня или нет. – Вот интересно, если треснуть этого Гюрзу, он наконец посмотрит прямо или нет? – Отец, наверное, это всё метафорически… А ты что, любишь пудинг?

– Да без всяких обожаю. По две тарелки ем, а то и три. С подливкой.

Вот хорошо бы пудинг оказался жирным мясом.

– Это, что ли, с карамельной?

Вчера они поднялись по парадной лестнице – на ней ещё был ковёр и почти не стояло ни стремянок, ни этих деревянных, через которые надо прыгать на физподготовке – коней? козел? козлов? Сегодня Гюрза сразу от спальни повернул в другую сторону, отворил незаметную дверь в стене и занырнул в какой-то такой узкий тёмный ход, что Карина в него полезла бы только на спор.

– Иди за мной.

– А если не хочу?

– Ну, тогда ты и позавтракать, наверное, не очень хочешь? – Он замер уже там, в темноте, и Карина видела только его спину. – Ладно, извини. Прости. Просто я хочу послушать, о чём они там говорят, и, если ты не будешь мешкать, мы как раз успели бы…

Карина прыгнула в проход.

– Мешкать – это тупить?

– Мешкать – это болтать, когда можно уже идти.

– Да я не вижу ничего!

– На, возьми руку. Не споткнёшься, и пол тут ровный, просто под уклон.

– А что ты мне дашь за молчание?

– За какое?

– Сам собрался подслушивать своего же отца и какую-то бабу – и сам же ещё и спрашивает…

Что он резко замрёт, Карина ожидала и потому остановилась тоже. В принципе, если за руки его схватить, ещё получится победить в драке… Или нет. Так странно.

– Извинись.

– Да с чего бы мне?

– Во-первых, – он вздохнул, – Алиса не баба, а женщина. Во-вторых, хорошо, я был не прав, думая, что тебе можно доверять, – он потянулся поправить пуговицу на рукаве, перекрутил её и вдруг оторвал – разом, рывком. Ого. – Ты из таких мест… В-третьих, лучше бы тебе помнить, что это я над тобой старший, а не наоборот.

И дверь захлопнулась.

– Я поняла, – сказала Карина, отступив на шаг. – Я поняла, поняла. Мы пойдём слушать или нет?

– А ты не выдашь нас в самый ответственный момент?

Они тут что, все полагаются на честные слова?

– Не-а, – сказала Карина и провела рукой по стене. Прохладный камень, но не ледяной – и не гладкий ни разу: то впадины, то трещинки…

– Я понял, – сказал Гюрза отрывисто, – ты боишься темноты. Возьми-ка меня всё же за руку.

Откуда он знает? Карине захотелось вжаться в дверь, но вместо этого она и правда сунула руку куда-то во мрак. Закашлялась.

– Нет, – сказал Гюрза и взял её за руку крепко, но не стискивая, – это не подземелья и не камера, тут воздух как везде, так что дыши нормально.

– Легко тебе говорить!

– Ну конечно, мне легко. – Он устремился куда-то вперёд, так и не отпуская её руку, пришлось подстраиваться. Они шли долго – или это темнота тянула время и минуту растягивала на десять, Карина не знала.

– У вас тут что, и факелов даже нет?

– Ход не используется, – сказал Гюрза. – То есть не использовался.

– А ты родился здесь?

Опять он замер и выдернул руку, и Карине вдруг показалось: сейчас он сбежит и оставит её одну.

– Ну, прямо здесь – нет, – он выдохнул через нос и взял её за руку снова, – но в целом да.

– То есть ты как я?

– Что?

– Тоже всё время жил на одном месте?

Вообще-то в детстве-то Карина часто переезжала, но так то в детстве. А потом, со средней школы…

– Ну да, – сказал Гюрза. – То есть не совсем. Можно и так сказать. Теперь помолчи.

Они вывалились в какую-то не то кладовку, не то подсобку, не то на плане раньше было пустое место, а теперь из щелей в стенах торчали кое-где клочья мха, а кое-где и тряпки; одно перекрытие напирало на другое, не развернуться, и кладка каменная, старая – такие выщербленные камни-кирпичи, в музеях ещё лежат… Гюрза прикрыл за собой дверь, помедлил, повёл в воздухе рукой – и дверь исчезла.

– Это остаток старого замка, – пояснил, – без ремонта.

Присмотрелся, упёрся ногой в выемку в опоре и, подтянувшись, прыжок за прыжком взобрался аж под самый потолок.

– Сможешь сюда?

Он говорил почти что шёпотом. Карина чихнула, и Гюрза приложил палец к губам.

Ну разумеется, она смогла. Конечно, в платье неудобно, и ноги пару раз не вовремя скользнули, и руки были теперь в белой каменной пыли. А всё-таки она стояла рядом с Гюрзой – кто-то вынул из кладки столько кирпичей, что тут и сесть оказалось возможно при желании.

– Я подтяну звук, – пояснил Гюрза одними губами. – Мы сейчас ровно под кухней.

Почему-то он, когда вот так шептал, не казался настолько уж невыносимым. Карина стукнула его в плечо, так, в знак расположения, сюда бы ещё пива, – и он обернулся резко, чуть не свалился. Карина тоже прошептала:

– Я любя, знак дружбы.

Вообще-то «я любя» универсальной фразой было у девчонок, пацаны не нуждались в этих тонкостях; но Гюрза кивнул. Медленно, медленно потянул с потолка что-то невидимое, щепотью – Карина ела так сладкую вату в тот раз, когда хватило не всем, но ей досталось.

– Ну ты даёшь, – раздался голос Ференца как будто бы у них над ухом, Карина даже дёрнулась, – ну ты даёшь всё-таки. Хаос и разврат.

– Должна же я была это сказать.

– Тогда я в следующий раз назову твои владения царством унылого порядка, в коем нет души.

– Ой, кто городит конструкции с «коем», тот сам устарел.

– Не по роли говоришь.

– Так на кой ляд тебе девчонка, объясни мне?

– Кой ляд, – повторил Ференц. – Ну что за выражения, королева.

– Так для чего же ты, прислужник тьмы, завлёк в свои сети юную эту душу?

Кто-то из них поперхнулся, и Гюрза поморщился.

– Вот, – прошептал тише тихого, – ты хотела знать.

– Честно? – переспросил Ференц и, кажется, судя по звукам, подлил этой своей Алисе чаю. – Честно? Да просто так я её взял. Думал: зайду, погляжу, как они все живут, посмотрю, с чем столкнусь года через два…

– Ну и?

– Отвратно живут. – Ещё какая-то жидкость, булькая, полилась в сосуд. – Так погано живут, думаю: дай вытащу хоть эту…

– Так я бы тоже вытащила.

– Так я раньше пришёл. – Карина ведь и знала его всего ничего, а всё равно будто увидела, как он подмигивает. – Ей у вас скучно будет, честное слово.

– То есть ты не хочешь обыграть судьбу?

– Зачем? Сказано «уничтожит» – да пожалуйста, только сначала пусть подышит хоть немного.

– А ты не думал, что, если она будет тебя знать, потом станет ещё больнее?

– Кому, ей? Да она же разочаруется наверняка, и вот тогда, пылая гневом праведным…

– Перестань, – сказала Алиса, – ай, перестань. Налей мне вот чего себе сейчас налил.

– Пойдём, – Гюрза сказал это почти что в полный голос. – Пойдём, я сотворю тебе одежду, какую захочешь.

Наверху замолчали; Гюрза спрыгнул на пол, секунду посидел на корточках и распрямился.

– Колени что? – возмутилась Карина, по-быстрому спускаясь как положено, то есть повисая на руках и дёргая ногами в поисках опоры. – Колени что, железные, ау?

– Да какая разница, – он так рьяно оправил свой второй рукав, что чуть не оторвал ещё одну пуговицу, – ненавижу. Ненавижу, когда они там вместе пьют.

– Ты что, не знаешь, что такое топик?

– Это как верх у русалки?

– Ты думаешь, я ту лахудру прямо разглядела?

Вообще-то да. Вообще-то, конечно, прежде чем спихнуть ту фифу, пахнущую водорослями, со стула, Карина её рассмотрела во всех деталях. Зелёная кофточка, волосы тоже зелёные, тонкие и сухие-пресухие, кое-как стянутые в хвост, и кофточка застёгнута на все пуговицы. Какая-то вязаная, что ли.

– А почему она вообще русалка, раз с ногами?

– А, это обращение. Могут быть ноги, если русалка молчит или мало говорит.

– О, так вот почему она вчера…

– Молчала, когда ты её столкнула? Да, и ещё потому, что удивилась. У нас здесь не пихаются за ужином.

Он прозвучал похоже на своего отца, и Карина фыркнула. Они сидели где-то в глубине двора, в беседке – деревянной, обросшей чем-то с зелёными листьями. Карина всё вот это вьющееся определяла про себя как «виноград», но Гюрза просветил:

– Нет, это хмель. Могу потом принести атлас растений с картинками.

– Это ты сейчас намекнул, что я тупая?

– Нет, – лицо у Гюрзы не дрогнуло, – это я так пошутил. Однако же, Франтишка не лахудра.

– Это что вообще за имя?

– А Карина что за имя?

– Карина по алфавиту, – сказала Карина, – до меня были на «И». И потому что краска для волос.

– Какая краска?..

Легенда гласила, что имени Карины, когда она попала в интернат, никто не знал – тогда многие так попадали – и Слалом нарекла её по краске для волос, которой в тот день как раз и воспользовалась. Чёрные волосы. У Карины тоже чёрные. У Слалом собственные волосы давным-давно седые.

– Неважно, какая краска.

Карина забралась на скамью с ногами и уставилась на тетрадь и карандаш. Тетрадь, конечно, с пожелтевшими листами, в клеёнчатой обложке, и на первых страницах, если просмотреть, какие-то строительные планы, чертежи, пунктиры…

– Рисуй свой топик, – повторил Гюрза. – Неважно, можно схематично, я пойму.

– И джинсы можно?

– Да, и джинсы можно.

– И босоножки?

– Да, и босоножки.

– А помаду ты сможешь?

– У Алисы одолжи, – Гюрза скривился. – Нет, правда, тут был где-то целый комод.

– А если я свою хочу?

– Да консистенция, не знаю, – он нахмурился, – не уверен, что верно получится.

Карина рисовала – и вспоминала ворох объяснительных для Слалом. Та бы сейчас сказала: «Лапшевич, ну ты совесть-то имей». И вот назло ей Карина и воспроизводила, как могла, по клеточкам, топики, которые только в журналах и видела, и туфли на платформе, и ошейник…

– Это зачем тебе?

– Для красоты.

– Ты же осознаёшь, что не в плену?

– Да все так носят!

– У нас никто не носит.

– Значит, будут!

– Хм.

Карина сперва хотела самый простой ошейник – чёрный, строгий, может, с такой серебряной каплей посредине, – но после «хм» добавила шипы. Если Ференц не соврал, если Гюрза сейчас и правда откуда-то достанет вещи – да можно не сразу сейчас, можно хоть через неделю, – то Карина вся будет местная, с потрохами. Отмоет все окна в крепости.

Гюрза сидел рядом, то смотрел на хмель, то постукивал по столу карандашом.

– Да сейчас, – огрызнулась Карина, – вот сейчас уже! У вас журналов нет, как мне всё вспомнить?

– Мы же как-то помним.

– Тьфу ты!

Когда она всё-таки сунула ему изрисованный лист, он велел:

– Отвернись.

Она послушно отвернулась и зажмурилась. Если он убежит и потом будет всем показывать её мечты…

– Считай до ста, – сказал он. – Я не издеваюсь.

Карина досчитала до семидесяти. Потом открыла глаза – и увидела, как Гюрза вертит в руках и, хмурясь, рассматривает вот тот самый чёрный топик, какой она хотела. Только лямки слишком тонкие, но нельзя же сразу всё…

– Пойдёт? – спросил Гюрза, протягивая топик. Помедлил, отряхнул от вездесущей белой строительной пыли, снова протянул. – Такой подходит? Я просто, знаешь ли, не очень в этих материальных…

– Ты что, – сказала Карина, – больной? Конечно, подходит.

– А, это вместо «спасибо, Гюрза»? Тогда держи ещё.

И он протянул ещё – целую стопку. Тут были шорты, и короткая юбка, и длинная юбка, на случай, если придёт охота поизображать принцессу, и на скамейке – Карина вдруг увидела – стояли босоножки.

– Пойдёт платформа или надо выше?

– Ты ненормальный, – сказала Карина, на всякий случай прижимая шмотки покрепче к себе, и вылезая из-за столика, и делая шаг назад. – Что… сколько я тебе должна? Откуда ты взял это?

– Ты что, не слышала? – Он тоже встал. – Сотворил. Отец одежду тебе обещал. Ничего ты не должна.

– Это вы все так можете?

– Нет, только некоторые, – он нахмурился и пощёлкал пальцами. – Не отвлекай. И не смотри, пожалуйста, так, будто я могу всё это отобрать.

– А вдруг ты их обратно сотворишь?

– Развоплощу? Нет.

– Точно?

– Точно.

– Пообещаешь?

Гюрза уставился на неё в упор, и Карина попятилась ещё.

– Иди, – сказал он, – переоденься, наконец. Я всё равно не буду плевать на ладонь и жать тебе руку, это только отец так делает.

На самой верхушке стопки вдруг соткался – из воздуха – ошейник с шипами.

Потом она думала: лучше бы пошла другой дорогой. Лучше бы, переодевшись в спальне, пошла бы пробовать босоножки в коридорах, или кривляться в старые зеркала, или смотреть на всех подряд – разинут рот, заметят, что она за красотка, или мимо пройдут? Ох, вот бы Катька удивилась!

Но мысль о Катьке стала роковой. Именно эту мысль Карина несла к Ференцу, а Ференц был неизвестно где, а сам ведь обещал, что у неё получится всех навестить. Когда угодно. Почему бы не сегодня?

Искала Ференца, а натолкнулась на Семёна. Тот застыл у стены, держал на ладони голубое стёклышко. Карина подошла.

– Ты не знаешь, где Ференц?

– Что ты говоришь?

Наверное, он опять питался впечатлениями – сперва глядел на это самое стекло, а теперь на саму Карину, аж рот приоткрыл. Чёлка ко лбу прилипла – это как можно, уже будучи без тела, всё равно выглядеть как дурак? А все с ним носятся…

– Карина, – он спрашивал очень серьёзно, очень старательно, как будто в её имени можно было ошибиться, как в какой-то формуле. – Карина, а зачем тебе шипы?

– Да нравятся, и всё тут. – Будет она ещё ему тут расписывать. – Где Ференц, говорю?

– Ой, я не знаю. Хочешь, поищем вместе?

– Нет, – сказала Карина и повернулась, чтобы идти дальше, потому что со слабаками не любила зависать. Что общего может быть у девчонки в новых босоножках и какой-то мелочи в отглаженной рубашке? И ещё он сегодня был в подтяжках.

– А я хочу с тобой.

– Ну и хоти себе.

Она не повернулась, но он всхлипнул – это пацан-то! – и вот тогда она и шлёпнула его по руке, снизу. Стёклышко поскакало по камням, упало в щель у стенки и исчезло.

– Мы же теперь не достанем! – Семён опустился на колени, прозрачными руками зашарил по чёрному полу. – Зачем ты? Для чего ты? Ты его себе хотела?

– Да ничего я не хотела. – Надо же, что выдумал. – Я просто так ударила.

– Зачем?

Вот заладил: зачем, зачем. Хотела сказать «потому что ты бесил», но плечи у него дрожали, и он никак не мог достать стекло из щели меж двумя булыжниками, так что пришлось огрызнуться:

– Ловить надо было!

– Но я не мог бы поймать, я же три дня учился, чтобы только удержать…

А, точно же, он призрак, он проблемный. Вот стоило умирать, чтобы так блеять?

Карина села на корточки:

– Убери руки, я сама найду.

– Ты, – сказал мальчик-призрак, – ты плохая.

– Ой да ну что ты говоришь! Руки убрал быстро.

Стекло застряло ниже, чем Карина могла бы дотянуться; как дотуда достать? Карандашом?

– Да не реви ты!

– Сама не реви.

– Я и не реву!

Она всё-таки легла на пол и просунула, свесила в щель правую руку, насколько смогла, – клятое стёклышко скользнуло ещё ниже. Свободной рукой врезала по полу, просто от злости, и пол задрожал. Или ей казалось так?

Удар, удар, удар. Волосы в пыли. Стекло поди ещё нашарь, вслепую-то, и шмотки новые изгваздала теперь…

– Ага, – сказали сверху. – Ну и ну. Нет уж, вставай теперь, Карина-свет.

Она чихнула. Там, наверху, в мире нормальных, ничего не испортивших людей, стоял Ференц и обнимал Семёна.

Ждал её.

– Ну, – сказала Карина, – сразу отнимете или сначала отчитаете?

– Что отниму?

– Одежду. Ваш сын для меня это… сотворил.

Почему-то обидно было стоять перед ним вот так – с пыльными волосами, с налипшей паутиной, с распухшей от пропихивания в щель правой рукой. И стекло так и не нашла. На что годишься?

– А, – сказал Ференц, – ты в этом смысле, ну конечно же. Око за око. Нет уж, Карина-свет, никто у тебя ничего не заберёт.

– Как так?

– Вот так. Постой немножко, я договорю.

– А объяснительные я пишу тоже дурацкие!

Он не ответил. Кивнул Семёну, опустился на колени у той же трещины, погладил пол. Покачал головой.

– Боюсь, оно исчезло безвозвратно, – сказал. Как будто ему правда было важно. Как будто ничего грустнее с ним в жизни не происходило. Да ну стёклышко и стёклышко! – Я сделаю другое, но не сразу. Прости, пожалуйста. Ты очень хорошо его держал, кто ж знал, что так получится.

– Я не… – Семён сморгнул, помотал головой. – Я не держу зла.

– Да ну? А мог бы и держать, я бы вот злился. Пойдём, Карина, что-то покажу.

– И вы не будете… ну… чтоб я извинилась?

– А толку. – Ференц протянул ей руку, и пришлось взять, как маленькой. Ладонь у него была тёплая, сухая, в мелких царапинах, – очень надёжная ладонь.

– Вы меня собираетесь сейчас отсюда вышвырнуть?

– Собираюсь, – Ференц кивнул, – часа на два-три.

– Маленьких надо уважать?

– Ты перепутала. Маленьких глупо обижать. Хотя Семён не то чтобы очень маленький.

– Почему глупо?

– Подрался с равным – заработал репутацию. С тем, кто слабее…

– Да я даже не дралась!

– Посмотрел бы, как ты дерёшься с призраком.

– Да он бесит, вообще-то!

– Угу, – Ференц кивнул опять, не глядя на неё. – Ты тоже кого-то бесишь. Давайте все друг у друга станем отбирать любимые вещи.

– Да я не знала, что оно… что навсегда, ну!

– Он так гордился, что может удерживать.

– Да я пыталась всё исправить!

– Да, я заметил. Почему ты вообще к нему полезла?

Ференц держал за левую руку – нераспухшую – и вёл куда-то коридорами. Те, тёмные, не кончались. Бесило, что здесь она не знает каждый поворот – вот тут короткий путь, вот тут на задний двор, и в смену Марии Васильевны можно по два раза подходить за запеканкой.

– А куда мы идём?

– Луг ста цветов.

– А что на этом лугу?

– Да как тебе сказать.

Они шли всё быстрее и быстрее, и голова у Карины кружилась и кружилась. Рука ныла, конечно, но в интернате она бы уже о ней и думать забыла. Как тупо вышло, как обидно это вышло. Там погорела на том же самом, теперь здесь опять…

– У вас разве есть время тут со мной ходить?

– Как видишь, есть, раз иду.

– Хотите, скажу «больше так не буду»?

– Выбивать стёкла из рук? Разумеется, не будешь. Вообще довольно инфантильно – каяться, чуть что.

– Инфанти-что?

– Говорю, перестань извиняться, не поможет. От тебя что, на прежнем месте только этого и хотели?

Ну в целом да – и объяснительных ещё. Пришлось замолкнуть. Если этого так бесит…

– У тебя есть моральный кодекс? Как звучит?

Моральное чего?.. Обычно взрослые начинали так расспрашивать, когда пили на День педагога или всё на том же празднике. У тебя есть мечта? Кем будешь, когда вырастешь?

Карина так увлеклась, мысленно передразнивая все эти вопросы, что сначала зажмурилась, а уж потом поняла – они и впрямь вышли на луг.

Во дворе воздух был не жаркий – тёплый, и ноги быстро пачкались в пыли, даже и в обуви. Здесь никакой пыли в помине не было, зато были ромашки и одуванчики, лютики, и россыпи белой пастушьей сумки, и клевера столько…

– Садись, – сказал Ференц и плюхнулся прямо в заросли травы, – садись, несчастное дитя, и дай мне руку.

– Я не несчастная.

– Садись давай уже.

– Вы сказали, что я несчастная, а я нормальная.

Ференц покачал головой. Воздух подрагивал – и от жужжания шмелей, и от жары, и от запахов – медового, и травяного, и полынного. Клевер тут рос и розовый, и белый, целые поля. Карина села за пару шагов от Ференца.

– Клевер, вообще-то, сладкий, знаете?

– Ну разумеется! – Он сорвал розовый цветок и положил в рот.

Шмели жужжали. Кто-то трещал в ивовых кустах рядом – то ли сверчок, то ли трясогузка. Не то чтобы Карина знала хоть одну птицу не из городского парка.

Ференц молчал, жевал. Рука болела, но не сильно. Всё-таки выгонят? Обратно или дальше? Как она объяснит, где проболталась сутки, и где её платье, и почему она в таком…

– Скажи, – попросил Ференц, пока по тыльной стороне его ладони медленно полз шмель, – скажи-ка. Ты дерёшься, чтобы что?

– Я не дралась с ним!

– Да, мы уже выяснили. Ты обижаешь младших, чтобы что?

– Я не…

– Что? Не обидела?

Нет уж, тут Ференц был прав. Тот же Антон, если б Карина попыталась отобрать его, например, мяч, заорал бы: «Ну ты дура, что ли!» – а если бы мяч пропал, то ещё и врезал бы. Ну, может быть, врезал, если бы снова позабыл, что Карина девчонка. То есть даже Антон обиделся бы, а уж этот плакса…

Она сняла ошейник, кинула Ференцу на колени:

– Забирайте.

Ференц покрутил ошейник в руках – растянул, отпустил, подёргал за шипы.

– Это Гюрза тебе сделал?

– Ну а кто ещё?

– Надо же, какой молодец. Я-то, признаться… Да, а зачем ты мне его кинула? Похвастаться?

Он дурак или издевается?

– Вы сказали, что никто ничего не заберёт, но так не может быть, потому что я вас расстроила или разозлила, и это значит…

– А почему расстроила?

– Потому что обидела вашего плаксу.

– Кого, не слышу?

– Вашего любимца.

– Мне показалось, ты сперва сказала «плаксу». Забирай. Никто не будет отнимать твои сокровища, даже если ты вдруг отобрала чьи-то чужие. Это не так делается.

– Вы меня вышвырнете?

– Уже вышвырнул, смотри. Сидишь и смотришь на цветы.

– Так не бывает.

– Смотри-ка: клевер, лютики, кипрей… Кого же из них не бывает? Или нас с тобой?

Клевер и лютики. Она вскочила и пнула розовый клевер, и белый тоже, не просто наступила, а вбила в землю, растрепала и втоптала, размазала в кашицу, и руку жгло ещё – потому что нельзя карать цветами! Ференц мог в комнате запереть, мог отнять вещи, лишить обеда, смену длинную назначить – а он привёл смотреть цветочки! Как так можно?..

Глаза жгло, и горло будто бы пытались натереть на тёрке.

– Ненавижу вас.

– Что-то ты быстро перешла к этому выводу. Прибереги до финала. Дай руку, пожалуйста.

– Отстаньте от моей руки! И я нормальная, я вам не эти все, и я не буду!

Чего она не будет, не успела сказать, потому что глаза намокли, вот же гадость, да никогда они не мокли, даже когда она ещё не была сама по себе сила, даже когда втолкнули в мужской туалет, даже когда…

Ференц фыркнул – не фыркнул даже: громко выдохнул через нос, – но Карина-то чуяла, что он смеётся, и так и сказала:

– Что, если вещи у вас тут какие хочешь, то и смеяться можно, да?

– Просто ты говорила – Семён плакса, а сама даже руку дать боишься.

– Да я не боюсь!

– А зачем ты терпишь боль?

– Потому что, – Карина даже придержала раненую руку другой рукой, как будто та, первая, могла бы потянуться к Ференцу сама по себе, – я не слабак, чтобы на каждую царапину…

– У вас у всех там такие понятия? Дай руку, говорю, больно не сделаю.

– Я не хочу.

– А я хочу. Давай, не трать же время.

– Что вам за дело до моей руки вообще?

– Не люблю лишнюю боль, – он поделился, как будто сам только сейчас всё это понимал, как будто бы они курили за проходной. – Она бывает неизбежная, необходимая, но эту мелочь-то зачем терпеть? Как муха над ухом жужжит. Дай уберу.

– А если я себе нос разобью, вы что почувствуете?

– Как интересно, – он всё-таки дотронулся и до костяшек рассечённых, и до распухшей почему-то до сих пор ладони – кончиками пальцев. Щекотно, стыдно. – А если ты нарочно себе разобьёшь нос, я Гюрзу попрошу тебя лечить – и развлекайтесь как хотите.

– Вот спасибо.

Руку он как-то – ну, загладил? Зашептал? Она стала нормальная, не розовая, тонкая снова, и ранки затянулись – даже те, что старые, и не болело больше. А всего-то он пальцами поводил туда-сюда на этом лугу.

– Ты умирала, Карин?

– Если только когда маленькая.

– Нет, насовсем? А Семён умер, и это помнит – так, тебе для сведения.

– А вы мне руку лечите.

– А чем твоя рука ему бы помогла? И твой ошейник мне зачем? Вот если ты стекло поможешь обточить – ещё куда ни шло, а так – смотри на цветы.

– Чтобы плакать и позор?

– Позор – твои учителя. Вот кто внушил, что от помощи нужно шарахаться, те и позор.

– Нормальные они там. Вы бы сами с нами…

– У меня в подчинении драконы, и русалки, и взрослые призраки, и минотавры, например. Почему-то ни на кого из них я не срываюсь.

– Да вы бы видели…

– Смотри, вон там ещё цикорий есть.

От запахов кружилась голова – от запахов, от исцеления руки, от Ференца, который снова говорил «бедная девочка», от сот, которые он сотворил. Тупо из воздуха!

– А вы научите?

– Не всем это дано.

– Что, вы считаете, я отсталая?

– Только ты таковой себя считаешь.

– Ещё Гюрза!

– Гюрза пока к тебе присматривается, а если напускает важный вид, так ты ведь тоже, просто на свой лад.

– А как понять, могу я делать штуки или нет?

– Делать штуки… Время покажет, подожди пока немного.

– Это я в вашем замке буду самой скучной?

– М-м-м, – сказал Ференц, потому что жевал воск, – м-м-м, только не скучной. Да ты попробуй, до реки дойдём – умоешься.

Соты текли – вкуснее мармелада, слаще долгого утреннего сна, слаще каникул. Мёд искрился на солнце. Ференц отломил кусок сот и кусок хлеба – мягкого, пухового – и протянул Карине.

– Что, мёда никогда не видела?

Тот, который Карина ела в интернате, напоминал усталый мокрый сахар или, наоборот, подсолнечное масло: или слишком густой, или какой-то уж совсем бесстыдно жидкий. Здесь мёд как будто сам по себе порождал лето.

– Кусаешь соты. До реки дойдём – умоешься.

– Вы всегда по два раза повторяете?

– Привычка.

Он растянулся на траве, и ни один дурацкий муравей не заполз ему под рубашку; даже шмели не трогали их соты, их мёд. Вот бы Катьку сюда. Вот бы их всех.

– Я к вам чего шла.

– А?

– Я хотела навестить. Вы говорили: сможешь навестить, когда захочешь.

– Да, а ещё я должен тебе пудинг, Гюрза обмолвился. Когда захочешь, но не на следующий же день. Дорога ещё не просохла, погоди немного.

– А вы научите меня сотворять соты?

Какая дорога?.. Почему она просохла? Почему за историю с Семёном и стеклом ей не вломили, а вот – дарят мёд и клевер? Иногда проще ничего не выяснять, а спрашивать о текущем, о заметном; пусть остальное остаётся на обочине, остаётся у берегов, ну а саму Карину понесёт река – дальше и дальше, всё страннее и страннее.

Что он сейчас скажет? Что соты сотворять умеет только он? Что классные вещи вообще умеют делать только он и его сын, а остальные им за это подчиняются? За помаду. В интернате он стал бы королём всего – за помаду и за футбольные мячи…

– Да это скучно, – сказал Ференц, – было бы чему учить.

– Скучно?..

Он что, дурак? Скучно сотворять шмотки, и еду, и чёрт знает что ещё?

– Вы когда-нибудь жили в общей спальне?

– Ну, положим, не жил.

– И клетку небось не носили одинаковую.

– Полосочку носил.

– Вы сейчас шутите?

– Да не сказал бы.

Он первым встал, и вытер руки о траву, и двинулся к реке. Невозможно сердиться, когда никто не делает взрослое лицо, не тыкает «я тебя старше, значит, уважай меня». Как у него так получается – казаться своим? Это нарочно?.. Зачем?

Трава, и клевер, и одуванчики, и ромашки были мягкими; к измазанным ладоням липли лепестки и мошки. Карина спустилась к реке – за Ференцем вслед, по глиняным ступенькам, на песчаную отмель. Вода была прозрачная и холодная, и висела над ней зелёная стрекоза.

– Славно, что речка нынче показалась, – сказал Ференц как будто сам себе, и Карина ответила «угу», потому что считала пятна. Яркие которые.

Кровь – раз; когда цветёт что-нибудь в мае – это два, те же одуванчики вечно на весь двор, кросс не пробежишь.

– Держи, – Ференц протягивал ей початок кукурузы, как будто достал прямо из реки. Он умылся, и волосы у лица теперь были мокрые – так он стал ещё сильнее похож на Гюрзу.

Кукуруза уже лоснилась от масла, и блестели на солнце крупинки крупной соли – как водяные капельки.

– Подумал, тебе нужно что-то жёлтое.

– Зачем тогда руки мыли?

– А что, вода посчитанная?

Ну как сказать. Когда она идёт из крана, когда не идёт. Взяла початок, потому что, если не брать подарки, люди потом больше не дарят ничего.

– А что ты в чёрное оделась? Так привыкла к клеточкам?

Можно сидеть на песке, и вгрызаться в кукурузу, и щуриться на воду, и думать, что все эти вопросы – не тебе, не тебе. Да и весь день не твой – украденный у кого-то, кто счастливый, кто никогда не выбил бы дурацкое стекло, кто носит яркое.

– Ну не жёлтое же носить, – сказала вслух, – чёрное круче.

– А я думал, ты под вампира одеваешься. Нет?

Карина промолчала. Прилично ли при хозяине замка – хозяине луга – ковырять в зубах?

– Тогда помада нужна голубая или рыжая. Что-то в противовес.

– Гюрза только красную сотворил.

– А, это его любимая. Что сказать – всем нам есть куда расти.

Они валялись на траве, как будто день был первым днём каникул – и единственным.

– Вы сказали… Я вас подслушала с Алисой, и вы сказали, что я вас возненавижу.

– Да кто его знает, как оно там повернётся.

Как это кто знает, если вы и должны знать? Карина взглянула на Ференца – он валялся на траве, заложив руки за голову, – и в первый раз поняла: он не ответит. Потом она научится это предчувствовать, ещё не завершив вопроса – скрытого или явного.

По небу, над лесом, летела белая птица – ну такая белая, что солнце отражалось от перьев, слепило глаза.

– Ты подумай, – пробормотал Ференц и приподнялся на локтях, – нет, ты подумай. Как я коршунов убрать – так это обязательно, а сами…

– Что?..

– Фу, жирная избалованная птица. Лети сюда! Получишь кукурузы, если мы её ещё не съели.

Жирная птица к ним и правда снизошла и оказалась голубем – самым белым, какого Карина в жизни видела. Потянулась погладить – тот распушил хвост, заурчал. Или у голубей это как-то иначе называется?

– Вон на хвосте пятно, ну ничего не могут сделать хорошо. Должен быть чистый белый, а у них что?

Сказал – и бросил голубю горсть зёрнышек. То есть натурально зерён, жёлто-золотых, как на картинке в букваре. Пшеница. Колос.

– И вы считаете, что вот это всё не круто? Любая еда?

– Я считаю, что светлые нарушают договор. Или ты сам улетел, жертва перекорма? Или ты нёс письмо и потерял его?

Голубь вышагивал, тянул шею, соглашался.

Только из-за всего этого – из-за голубя, который оказался очень лёгким, из-за мёда, из-за реки, из-за черешни – она почему-то тоже была жёлтой, и Карина плевалась косточками, и Ференц тоже, а потом Ференц приманил их, косточек, целую стайку, и те выстроились в воздухе в спираль, в звезду с хвостом, потом вспыхнули пеплом и исчезли; так вот – только лишь из-за ощущения, что она всю ночь болтала с Катькой где-то на подоконнике за шторой или они отдраили класс и теперь можно валяться на партах, свесив руки, пока кто-нибудь не придёт и не разгонит, – только из-за этой лёгкости она не распознала засаду сразу, когда увидела Гюрзу в своей же комнате.

То есть за ужином она его, вероятно, видела тоже, но не запомнила – куда-то плюхнулась от Ференца в отдалении, набрала тёплых овощей из общего котла, какая разница, если тот луг существовал. Но вот когда Гюрза поднялся ей навстречу с её же кровати – она не сразу шагнула назад. Встряла крошечная пауза. По уму, отшатнуться бы, захлопнуть дверь и ночевать в подвале или в душевой. Не можешь ударить – беги. Но Карина замешкалась, и Гюрза успел ей сказать:

– Хороший день был?

Сидел на её постели, будто так и надо. Даже Антон с компанией в спальню просто так не вваливались – только на спор – и потом прятались от Слалом под кроватями. А этот смотрел безмятежно, как на воду смотрят, как будто каждый день они вот так болтали.

– Ну, – сказала Карина, и «ну» значило «да». – А ты чего тут делаешь?

– Да так, просто спросил. А что тебе не так?

– Ты сидишь на моей кровати.

– Так сядь тоже. И потом, знаешь ли, ты сегодня тоже успешно покусилась на чужую собственность.

Опять он перешёл на свой заумный; Карина даже не сразу поняла, что он хотел сказать. Рядом упасть – не вариант, но где тогда, куда? В кресло у стенки? Тогда не выйдет видеть лицо. Села на пол у кровати, запрокинула голову, и тут только дошло.

– Ты про стекло?

Гюрза сидел ровно.

– Да, я о стекле. Отец, конечно, потащил тебя на луг, но у меня иные взгляды на вопросы воспитания.

Чего?.. Да он когда-нибудь в детстве с крысой дрался? Он прыгал на спор со второго этажа в кучу ивовых веток? Воспитатель нашёлся, кто ещё кому!

Вскочила, сжала кулаки.

– Тебе какое дело! Твой отец сказал…

– Да, он сказал, что ты бедная девочка, а я считаю, что ты девочка зарвавшаяся. Никто не должен сметь обижать слабых.

Он говорил медленно, глядя ей прямо в лицо, – и закружилась голова, и всё стало чёрным и багровым по краям, я не хочу, я не хочу, пусти меня.

Очнулась оттого, что пахло водорослями – так сильно, что вдохнула и закашлялась.

– Да ты в уме? – шипели сверху, как она сама могла б шипеть; голова всё ещё кружилась. Как она так быстро заснула? Как будто рухнула во тьму. Споткнулась и упала. И как будто там…

Села.

– А если б она на сто лет заснула – что бы было? Ой дурак, ой дурак, а ещё умный!

– Скажи отцу, – и если б эти два слова были камнями, то это были бы самые горькие камни за всю Каринину жизнь. Лизнуть опасно. Гюрза как будто собирался навсегда уснуть.

– Ой дурак, ну вот что я ему скажу? Что я ему скажу, вот чтобы что, а? «Ваш сын наслал на гостью тёмный сон»? Чтобы он опять расстроился?

Причитала та самая русалка, которую Карина вчера спихнула со стула. Волосы у неё были разделены на пряди и завёрнуты в фольгу, и когда она всплёскивала руками, фольга тихонько издавала этот свой фольговый звук – между шуршанием фантика и гулом жестяных крыш.

– Она очнулась, – сказал Гюрза. Он до сих пор не встал с её кровати, но так вцепился в матрас, что остались вмятины. Может, прорвал даже. – Я сам скажу отцу. Ты тоже вправе меня заворожить, если захочешь.

– То есть – заворожить?

– Ну, погрузить в сон… Ты что, не поняла, как это делается?

Русалка скорчила рожу и опустилась на ковёр рядом с Кариной.

– Сидела ногти красила, – поделилась, – и волосы, а тут от вас таким безумием пахнет. Ты как, в порядке?

Вставай, вставай-вставай, только хотела хвост почистить, тут вы двое, вставай, говорю, ну чего сидеть-то, да он пытался только напугать, кто ж думал, что ты свалишься.

– А ты что, всех вот так с размаху погружаешь в сон? О, и Семён тоже из-за тебя стал привидением?

Русалка и Гюрза переглянулись.

– Нет, – сказал Гюрза. – Я вообще ни к кому не прикасаюсь магией. Я и тебя-то думал только в чувство привести. Лучше бы это всё порвал на ленточки.

Он говорил медленно, и по щекам стекали капельки – будто умылся, но когда ему умываться?

– Что ты порвал бы?..

– Что-нибудь, что сотворил. Твою одежду. Обещал не развоплощать, а больше ничего не обещал. Было бы равноценно. Но отец…

– Да ты совсем обалдел?

У Карины аж голова кружиться перестала. Какое там багровое сияние, какая темнота, когда он собирался у неё отнять…

– То есть тебя волнуют эти тряпки, а не то, что ты могла заснуть невесть на сколько?

– Да не заснула же!

Она стояла над ним в уцелевшем топике – на миг почувствовала, как тот обвис лохмотьями – ах нет же: ленточками! – ленточками, он сказал; стояла, уперев руки в бока, впервые чувствовала себя старшей из двоих. Гюрза смотрел снизу вверх – но глаз не отводил. Это же не вода по лицу – это пот течёт.

– Ты что, так за меня перепугался?

Гюрза не ответил. Русалка медленно крутила на палец прядь волос в фольге.

– Сожжёшь, – сказала Карина. – У тебя волосы и так не очень.

– Да ну что ты говоришь! У нас краски нормальные.

– Я хотел только напугать, – сказал Гюрза. – Я хотел только напугать, но эта штука…

– Дрянь, а не штука, – сказала русалка. – А я, кстати, Франтишка. Вот спасибо тебе, Франтишка, что вбежала вовремя!

– Это ты что, сама себя благодаришь?

– Но ты сама-то молчишь! А ещё Ференца гость.

– Вот ведь, – сказала Карина.

Сама бы она, если бы вдруг красила голову и собиралась что-то отскребать с хвоста, может, и не пошла бы никуда.

– А я-то тебя скинула со стула.

– Вот-вот!

– Хочешь кофту нормальную? Гюрза бы сделал.

– Да я вам что теперь, источник кофт?

– Нормальные у меня кофты и так, – оскорбилась русалка. Как её? Франтишка?

Гюрза повторил своё:

– Когда ты скажешь отцу?

– Да никому я не скажу, я что, стукачка?

– Кто-кто ты?

– Опять понятия замкнутого сообщества, – сказал Ференц, входя в комнату. Как же Карина его ждала, оказывается, – сама не понимала. Но Ференц смотрел только на Гюрзу. – Что тут случилось? Сам расскажешь? Франтишка, милая, у тебя время хвоста.

– Да, – сказал Гюрза. – Я расскажу, я собирался просто…

И вот пока он не сказал чего-то глупого, Карина выдохнула первой:

– Мы играли.

– Мы играли, – повторила Карина.

– Нет, – сказал Гюрза.

– Как интересно. То есть кто-то из вас врёт?

– Угу, – сказала Карина. – Просто этот вот выпендривается.

Она не поднимала головы, но всё равно знала, что Ференц сейчас смотрит на неё. Под некоторыми взглядами чувствуешь себя самым одиноким существом на свете. Как когда Катька отняла последнюю жвачку и ещё и смеётся, а тебе лет шесть. Или как когда закрывают в туалете, потому что орала на тихом часе, а тебе вообще четыре, и ты не умеешь ещё читать надписи, чёрные на зелёных стенах. Хочешь нарисовать сердечко, но ведь нечем.

– Отец! – Гюрза вскочил. – Вот зачем ты её допрашиваешь?

– А кого, – спросил Ференц, – тебя, что ли?

Или как будто вызвали к доске, не помнишь ни отрывочка, а все вдруг замерли, как кролики, и уставились на тебя пустыми глазами. Потом-то перестали вызывать, как раз когда ей стало всё равно, но вот сначала…

– Ну и зачем ты стала его выгораживать?

И ведь она же отнимала его время, время Ференца, – в этот самый миг крала, когда стояла, специально наклонив голову, не глядя в глаза, уперев взгляд в ковёр, как будто была циркулем. Дура. Шмыгнула носом.

– Отец, не…

В интернате пахнет лежалой сыростью, топкой овсянкой, запрещёнными духами. Там бы она была на своём месте. Там, по крайней мере, всем всё равно, кто кого погружает в сон.

Так увлеклась тем, что она теперь как циркуль – смотреть под ноги Ференцу, не на него, на туфли только, или что это – тапки? – кошмар какой-то: главный в замке, а носит тапки-туфли с острыми носами, – так увлеклась этими тапками, что, когда прозвучал хлопок, сперва решила: это муху. Это муху кто-то шлёпнул.

– Ещё раз ты такое обо мне подумаешь, – сказал Ференц, а Гюрза почему-то не отшатывался, а, наоборот, поймал его руку, прижал к щеке.

Линия циркуля была нарушена – теперь между Кариной и Ференцем вклинился Гюрза. Сыростью и овсянкой больше не пахло – только мёдом и немного водорослями.

– Отец, – откликнулся Гюрза вполголоса, – отец, ты под игрой сейчас. Нельзя же при чужих.

– Да какая она чужая, вон как за тебя вступается. Начал игру кто?

– Я, – влезла Карина. – Я его – как бы сказать? – на слабо взяла, вот.

– Да не было там никакого «на слабо», – отмахнулся Ференц, – можно так не стараться. И речь не о том.

– Я попытался её в сон погрузить, – объяснил Гюрза, – то есть попытался напугать, но соскользнул в игру.

– Да что такое эта игра ваша?!

– Игра, – сказал Ференц, – игра диктует поведение. Если он сын злодея, он и ведёт себя как сын злодея. Вон, людей усыпляет.

– Так он же из благородных побуждений.

– Из благородных он бы сделал новое стекло.

– Так я и сделал, – оживился Гюрза. – Сразу, ещё до ужина. Но эта там сидела такая довольная…

– Ни шага больше, – сказал Ференц и наконец отвёл свою ладонь от лица Гюрзы, – ни шажочка к игре не делай сам, ясно тебе?

– А то стану как ты?

– А то станешь как я.

Карина хотела сказать: в смысле, станет как Ференц? Что плохого, разве не все нормальные парни хотят быть как отцы, ну, если бы у них были отцы, – но Ференц вышел так же стремительно, как и появился, а Гюрза снова опустился на кровать – на её же кровать! – только на этот раз закрыл лицо руками.

– Ну эй, – сказала Карина, – я тут, вообще-то, спать ложусь, ничего?

– Да никуда ты не ложишься. Никуда ты… Зачем ты это всё устроила? Я что, просил меня защищать? Какое «на слабо»?

– Да потому что люди правда так играют! Вы все тут со своими тайнами…

– Мы со своими тайнами тут что?

– Жизни не знаете.

– А, это той жизни, где над слабыми можно издеваться просто так?

– Да между прочим, твой отец тебя ударил только что!

– И что теперь, он хуже, чем ты, по-твоему? Ещё бы ты ударила Семёна. И что, ты хочешь сказать – я так же слаб?

Конечно, он сидел на одеяле. Карина обошла кровать, вытащила пижаму из-под подушки, переоделась, косясь на Гюрзу, – точнее, пялясь ему в спину, потому что он-то сидел статуя статуей, – и улеглась на свободный край. А потом стала дёргать одеяло.

– Ты специально издеваешься?

– Нет, я хочу, чтобы ты встал.

– Ну?

Он и правда встал, и от рывка Карины одеяло взмыло вверх. Они здесь были тонкие и шерстяные, какая-то светлая шерсть – спросить бы чья…

– Лучше бы этого своего Семёна научили драться, – сказала Карина, кутаясь в это шерстяное по самый нос. Гюрза тут может восседать, пока не окаменеет, а она хочет спать и видеть луг во сне. – Вот что ты тут сидишь теперь? Подумаешь, в сон погрузил.

– И поддался игре.

– И что?

– И отец от разочарования тоже ей поддался. Когда он тебя спрашивал – как, плохо было?

– Да ну. – Луг уже ждал её, он расстилался, переливался жёлтым, синим, розовым, только закрыть глаза и попросить Гюрзу, чтоб, когда будет уходить, погасил свет. – Это же не когда весь класс ждёт, пока ты извинишься или что-то в этом роде.

– Что?.. – Гюрза даже обернулся. – Никак не пойму, в каком месте ты жила.

– В нормальном месте. Там все играли для веселья, а не для безумия.

– Ты говоришь о том, чего не знаешь.

– Да всё я знаю, – кровать будто бы раскачивалась, – всё я знаю…

Она-то думала, Гюрза давно ушёл; ей успела присниться Катька, спальня, дежурство по столовой, – когда он вдруг проговорил где-то над её головой, очень тихо:

– Спасибо, что пыталась за меня вступиться.

– Сам дурак.

Он появился ночью, и – в отличие от всех этих мертвецов из старых фильмов, которые им ставили в холле, пока Слалом не заметила, – этот-то был вполне тяжёлый. Сначала Карина решила: это Ференц; тот так же держал спину, так же, наверное, мог стоять у окна и вглядываться неведомо во что, потому что вообще-то её окна выходили на задний двор и на штабеля досок у стены, и на что там было смотреть, да ещё ночью…

Но вот потом он сел – в её, между прочим, кресло, вытянул ноги, – и кресло еле слышно скрипнуло, а гость заговорил:

– Осознала ли ты, куда попала, дерзкое дитя?

Голос был не Ференца. И ещё этот гость Ференца выше, и волосы у него хоть и тоже длинные, но светлые. Луна светила через шторы – так, чуть-чуть светила, рассеянно, как если блёстки для глаз вдруг тебе достанутся и ты размазываешь их в ночи на всё лицо, – луна чуть-чуть плескала, а вот волосы у этого будто вобрали сияние и им хлестнули.

– Вы кто? – спросила Карина. – Вы чего пришли-то ночью?

– Хотя бы обращаешься на «вы», – сказал гость будто сам себе, как врач на осмотре, – уже хорошо. Я тот, с кем ты должна была оказаться изначально.

– В смысле, я должна была? За мной уже Алиса приходила.

– Ах, Алиса, – проговорил гость – будто облизнулся. Наверняка язык был ярко-красный, как совсем плохая помада, и такой тонкий ещё… – Ах, Алиса зашла. Как замечательно. И почему же она тебя не привела?

– Так я с ней не пошла, – Карина села на кровати, но одеяло не отбросила почему-то. Интересно, если заорать «Спасите, он меня трогал!», вдруг здесь сработает? Тут странное место. А гость расположился в её кресле и руки положил на оба подлокотника, как царь в учебнике. – Я вас не приглашала.

– Что, прости?

– Я говорю, что вам войти не разрешала.

Если это друг Ференца – пусть тот сам скажет. Если это какой-то друг Алисы, то Карина ему уж точно ничем не обязана, облизывает он там губы или не облизывает.

– Я вас не приглашала.

Гость поморщился, привстал, уселся снова, расправил плечи. В следующий раз хоть ведро над дверью вешай – только войдёт какой-нибудь Гюрза…

– Ты не любишь своих подруг?

Подруги тут при чём?

– Да ну конечно, – Карина так и сидела на кровати, слезть почему-то не могла. – Вам-то какая разница? Явились среди ночи, не представились, и сейчас ещё и начнёте это всё: о нет, как же ты здесь живёшь, о нет, мы выдадим тебя за принца, пойдём же со мной?

Лицо у него было удивительное – ровная кожа, даже лучше, чем фарфоровая, потому что фарфор холодный, а этот сам выбирал, когда ему быть холодным, а когда не быть. Он всё сидел в кресле, то есть почти на троне, и Карина представила: вот она встаёт на колени, вот целует пальцы – то есть не целует, конечно, а касается губами, – а луна светит и светит в окно.

– Принца, – проговорил пришелец очень мягко, – конечно, ещё надо заслужить. Но я могу помочь твоим подругам – помочь кому-то одному, если пойдёшь со мной, и всем, если ты согласишься… Впрочем, позже. Ференц-то, верно, никому помогать не собирается?

Ференц вообще об этом с ней не говорил. Обещал – можно будет навестить, а сам пока что… Как там он сказал, «не в первый день»?

– Вижу, ты понимаешь, – проговорил гость, и если бы он сейчас повёл рукой – Карина качнулась бы вслед, – суть тёмных, дитя, есть то, что они вечно врут. Таков обычай.

– Одежда же, – сказала Карина неуверенно. – Одежда, нет? С одеждой точно не соврали.

– О, и чего им стоили эти тряпки? Они такое могут продуцировать стопками, дитя, а я могу показать тебе реки и белые мосты над ними, горы и долины, розы в садах, и зеркала в беседках, и стеклянных птиц. Ты не сообразила, где оказалась, но если пойдёшь со мной…

– Если пойду с вами?

Как же она фигово выглядит в чёрной пижаме со звёздами, в ошейнике, который не сняла даже сейчас, с ногтями, которые стригла в интернате канцелярскими! А вот этот ещё её жалеет…

– Если заслужишь, чтоб я взял тебя с собой, душа твоя тоже станет как стеклянная птица – прозрачна и красива. Но зачем сейчас об этом? Я могу взять твою подругу – как там, Катерина? – и дать ей то же, что и тебе. Я лишь хочу помочь. Ты же подумала, что с ней сделают, когда ты сбежишь?

Ни о чём-то Карина не подумала. Хотела сказать – не смогла, так и качала головой, приоткрыв рот. Тело будто само собою встало на колени.

– Кого-то же должны теперь отправить туда, куда не отправили тебя. Кто за тобой недосмотрел. Кто дал тебе ключ. Кто на тебя оказывал разлагающее влияние. Или это ты оказывала?

Никогда, никогда больше я не буду… я не… Слёзы сами текли, частые и тёплые, Слалом сказала бы: «Иди над супом поплачь»; Карина опустила голову. Почему она всем поверила? Почему не подумала, что Катьке из-за неё…

– Глупая, глупая, доверчивая девочка. Ещё ведёшься на картинки. Но ничего страшного, у нас ты будешь слушать звон и есть плоды, пить воду и смотреть на белое, и тогда…

«Но я же не хочу, – пробилась мысль будто чужая, будто лёд треснул, и Карина даже вздрогнула. – Я же ведь не хочу смотреть на белое. И я хочу ещё узнать Гюрзу. И извиниться перед этим, перед Семёном. И чтоб Франтишка одолжила лак ногти накрасить».

Друг Алисы, кто бы он ни был, вскинул голову и вцепился в подлокотники, и опять показалось: пальцы удлинились… Вскинулся и сказал:

– Ты думаешь не о том.

– Подумаешь! О чём хочу, о том и думаю!

Чувство было – как если зимой выпутаешься из великоватой шубы, из шалей, из шарфов и смотришь, наконец, на небо, а там голубое. Карина, простудишься, Лапшевич, простудишься! – а небо есть, и чёрная шерсть почти и не царапает, и можно подышать.

– Я не хочу, – сказала Карина, на коленях же отползая назад, потому что этот встал. – Я не хочу… я не хочу с вами идти.

– О, как нехорошо. – Гость подошёл к самой кровати, и Карина вжалась в спинку. – Как же это печально, что ты совсем запуталась, где зло, где благо.

– Зло – приходить в чужие спальни.

– Ты дерзишь мне?

– Зло – шантажировать людей их же друзьями!

Он наклонился к самому её лицу – не чтоб поцеловать, Карина знала это; глаза у него были как лёд в лунках.

Он приоткрыл рот. Пахло анисом. Если только он сейчас…

– Мне показалось, кто-то думает беду, и я поэтому пришёл, но если ты не хочешь видеть, ты просто скажи, и тогда я улечу, то есть уйду, Ференц вечно ругает за неточность… Ой!

Семёна смяло – как шмотку, как тряпку, смяло и откинуло в угол, гость только рукой шевельнул; но пока он шевелил, Карина снова будто выбралась из-подо льда. Я – здесь. Я – здесь. И никто не посмеет меня увести ни к каким там стеклянным птицам-дрицам.

Семён в углу закопошился – как кот под простынёй. Да откуда он тут вообще появился? Кто его просил? Анисом всё ещё пахло так, что Карина аж чихнула, но никакого больше льда, и никогда она…

– Ты упускаешь шанс помочь подруге?

– Я даже не знаю, правда ли с ней не всё в порядке. Но я спрошу у Ференца, а вы уйдите сейчас же.

– Да, – пискнул Семён из угла. – Уйди, ты, нарушитель, вас не звали!

– Призраков следует развеивать, – сказал гость недовольно. Он попытался щёлкнуть пальцами – и не смог, они соскальзывали, расплывались, как во сне бывает. Удастся ли второй щелчок, Карина ждать не стала и боднула гостя головой в живот. – Ах ты нахальная…

– Да сами вы нахал!

Конечно, он попятился к стене, но почему-то не упал, что-то с ним было… Карина вскочила, врезала ему подушкой раз, и два, прямо по белым волосам, пока не разогнулся, сам ты нахал, явился портить мою сказку, ещё и мелкого обидел, это мой мелкий, а ты иди, откуда пришёл, – с птицами и розами, и никогда, никогда больше не переступай порог!

– Нет власти твоей надо мной! – закричал Семён. – Нет власти твоей надо мной, повторяй, Карина!

– Нет власти, – а ей в лицо как будто ветер дул теперь, ветер и пыль, вечное лето, что такое? – Власти нет надо мной, потому что с фига ли она есть!

Ветер дул и дул, и этот схватил за руку – до синяков, так меряют давление, так волокут смывать тушь, – и она закричала, может матом, и пол задрожал, и всё закончилось.

– Кто это был? – спросила Карина сразу же, за завтраком, потому что потом Ференц куда-то обязательно бы делся, и осталась бы она одна, как дура.

После интерната можно пойти хотя бы на заправку, хотя бы продавщицей, и её взяли бы, потому что она умная. Помнит числа. Не успевает забыть конец предложения, пока запишет начало. Даже не умная, а… Как там Слалом говорила, ну – ресурсная?.. Такое слово, из-за которого её чуть было не отправили на отбор, но Карина не захотела ехать, потому что в интернате точно есть Катька, а после отбора ещё фиг знает куда пошлют.

Так вот. Дома Карина была хоть и неуправляемая, но ресурсная, то есть в выигрыше, то есть на коне. Понятно, что можно, чего нельзя. Почему Ференц вообще появился именно тогда, когда Слалом решила её отослать? Почему ни днём раньше? Если он всё равно умел так заморочить головы, что все кидались делать что он просит. Зачем она тут? То одежду даёт, то луг покажет, а на вопрос-то так и не ответил.

Он ел очень медленно – яичницу с помидорами. Как будто должен был каждый кусочек оценить и поместить у себя в голове на место от первого до двадцатого, или сколько их у него там было, она аж вопрос забыла, пока пыталась посчитать. Гюрза, который вновь сидел от Ференца по правую руку, громко откашлялся, но Карина всё смотрела, и Ференц в конце концов отложил вилку:

– Да? Тоже хочешь яичницу?

Он эту яичницу разделывал ножом. Не таким, который и для хлеба, и для мяса, и угрожать кому-нибудь спокойно можно, а маленьким, тупым наверняка, такой ребёнку дают – пускай режет пластилин.

– Нож дурацкий, – сказала Карина на пробу. Знает ли Ференц, кто к ней ночью приходил? Почему в ссору с Гюрзой и ссору с Семёном он вмешался, а тут, когда её почти что увели…

– А, – сказал Ференц, – и тебе доброе утро.

Да подавитесь вы.

– Ночью, – сказала Карина. – Приходил. Кто.

В интернате хотя бы были, ну, уроки. Вряд ли Гюрзу подобьёшь пить на задворках краденое пиво, да тут и пива-то нет.

Почему они молчат?

Пахло жареной ветчиной и снова водорослями. Столы тут были грубые, деревянные, без скатертей, и правильно – стирать замучаешься… Или сотворять и развеивать. Гюрза нахмурился. Ференц сказал:

– Да нет, ну вряд ли ты бы стала ни с того ни с сего извергать изо рта площадную брань, правда, Карина? Скажи что-нибудь ещё.

– Я спросила: кто ночью приходил. И что с Катькой. И для чего я вам нужна.

– Понятия не имею, что там с твоей Катькой, – сказал Ференц, а Гюрза уже зачем-то отодвинул стул и встал у него за спиной. – Гюрза, потише.

– Она сказала: моя мать была…

– А мне сказала, что я идиот, но нецензурнее. Если мы слышим не одно и то же, есть вероятность, что Карина говорит и вовсе третье, да, Карина?

– Я ничего такого вам не говорила!

Теперь на неё смотрел весь зал. Минотавры приподнялись с мест, призраки взмыли под потолок, русалки откинули волосы за спины, и вот ещё какие-то бледные только головы поворачивали в её сторону, но так медленно, что уж лучше б тоже вскочили.

– Я тебе верю, – сказал Ференц, вставая сам и вскидывая руку. – Ты на глаза лучше смотри, Гюрза, – кто с такими глазами станет оскорблять?

Зал шумел и шумел.

– Она сказала…

– Да как она посмела…

– Я укусить побрезгую…

– Я думала, уж здесь-то нам защита гарантирована!

…Иногда их куда-то вывозили – в обычную жизнь. В музей, например. И иногда даже пускали в общие автобусы. И бормотание там нарастало точно так же – пусть там это были женщины в пуховых платках, а здесь – девушки с волосами-водорослями; пусть там – мужчины в кепках, а здесь – какие-то пушистые, хвостатые, прозрачные – да кто угодно!

– Ну, я пойду, – сказала Карина, – простите-извините.

У Катьки было вот любимое присловье: «Обидно, досадно, но ладно». Карина уже представила, как про себя его повторяет, пока пятится от стола, пока идёт по залу и пока вслед всё-таки летит какое-нибудь: «Позор!» – и все подхватывают, как на стадионе.

Уж если каждый здесь считает, что она говорит мерзости, то, видимо, так оно и есть? Это как Слалом со своим «А догадайся, чем ты мне мешаешь», это как девки некоторые, это как продавщица на заправке – всем в ней что-то да не нравится!

– Угу, – сказал Ференц. – Гюрза, сними ты уже чары с человека.

– Да я вообще не вижу их, – сказал Гюрза. – Как тут отделишь? Она же вся оплетена какими-то… Как изгородь – вьюнком.

– Не она, а Карина, а ещё мог бы обратиться напрямую, – сказал Ференц и протянул к Карине руку, дотронулся до подбородка. – Подожди-ка.

Карина на всякий случай закрыла глаза.

– Ой, да никто тебе язык не вырвет, это прошлый век, – сказал Ференц и взял её за подбородок уже крепко. – Я просто хочу посмотреть, куда тебе…

Карина вывернулась – хотя Ференц так вцепился, что мог бы и щёку порвать, наверное. Ведь было же что-то такое про пустыню, кто-то сначала там сидел, а потом встретил ангела, а тот то язык вырвет, то вообще сердце заменит; они учили все по строчке, и Карине как раз досталась та, где…

– Да что ты дёргаешься-то? – спросил Гюрза. Всё ещё хмурился, но хотя бы не казалось, что вот сейчас он её заморозит или что-нибудь такое. – Это же шутка была. У вас там что, врачей нет?

– Каких? Зубных? Тогда хотя бы дайте обезболивающее.

Сказала – и потом только испугалась: что они сейчас услышат?.. Вроде не хмурится ни один, ни второй, только переглянулись.

– Да тут не надо обезболивающего, – объяснил Ференц. – Это как, я не знаю, водоросли из волос выпутать. На тебе сейчас заклинание, которое искажает речь, ты же ведь это поняла?

– Вообще-то нет.

– Вот что значит – не отсюда. Прости, что напугал, и в мыслях не было.

– И увлёкся, – сказал Гюрза.

– И увлёкся. Ведь не кто-то из наших это сделал, верно?

Откуда я знаю, кто там ваш, а кто не ваш.

– Как интересно, – проговорил Ференц полчаса спустя, когда они, все трое, уже выбрались из зала и перебрались в тихое, чистое, очень сухое помещение. («Классная комната, – объяснил Ференц сразу, – бывшая классная, а сейчас думаем сделать ещё одну кладовую для трав или лазарет».)

– Как интересно.

Тут и правда стояли парты – придвинуты к стене, поставлены друг на друга и забыты; стены тут были уже выкрашены в белый (откуда белый в типа тёмном замке?); над доской вместо портретов всяких там великих личностей висели пучки трав – совсем мелкие листья и побольше, и что-то с жёлтыми соцветиями, как серединки у ромашки, и ещё что-то, похожее на крапиву.

– М-да, – сказал Ференц, с усилием, но всё-таки одним движением стаскивая одну из парт на пол и тут же на неё усаживаясь. – Как хорошо, что битв сейчас особо не происходит. Негде было бы лечиться, да и целители куда-то поразъехались. Карина, подойдёшь?

Она подошла. Гюрза стоял спиной к двери – хмурился, но молчал. Непонятно, за кем присматривал – за отцом или за ней – и кого от кого готов был защищать; а может, их обоих друг от друга.

– Я просто посмотрю, – сказал Ференц, – и ничего не буду делать без твоего согласия. Хорошо?

Зачем он спрашивает? Почему было не взять за руку или за волосы и просто не втащить сюда и не сделать что там надо? Раз она виновата, раз она подставилась. Раз она всему залу что-то там выкрикивала. Если спрашивает – это что же он там собрался с ней?..

– Да ты пугаешь её всё ещё, – сказал Гюрза. – Помнишь, это как со мной было?

– Да я-то помню, – сказал Ференц. – Как не помнить. И почему же вы все…

– Ай, дай мне уже.

Карина всё смотрела на одного и на второго – только головой мотала. Солнце светило, и на доске хотелось рисовать что-нибудь этакое, проткнутые стрелой сердечки например. Как странно чувствуешь себя, когда лишился речи, – вернее, не совсем ещё лишился, но уж если не знаешь, что услышат, лучше тогда и вовсе помолчать. В ушах звенит от тишины. Как будто в голове кто-то прошёлся тряпкой и протёр окно – и стёкла сияют.

– Слушай, – сказал Гюрза, подходя и зачем-то садясь перед ней на корточки, – можешь взять меня за руку?

– Зачем?

– Да просто возьми, я тебя прошу.

Он протянул ей руку безо всяких там, как для пожатия, и Карина взяла. Ну, тёплая рука, сухая рука.

– Если отец вдруг не то сделает – сожми её, и всё. Я за тебя скажу. – Он улыбался почему-то и смотрел снизу вверх, прямо; с чего бы ему так о ней заботиться? – Я просто тоже ненавижу, когда исцеляют. И когда начинается: а можно я сейчас, а разреши мне, а ничего не будет этакого… Фу. От всех этих присловий только хуже, всё равно же страшно.

Ференц замер на миг – и соскочил с парты, и растрепал Гюрзе волосы. Тот тут же вскинулся:

– Эй!

Руку Карины он, конечно, выпустил.

– Ну всё, всё, – сказал Ференц. – Ты, Карина, сядь. Ты, порождение хаоса, дай ей уже свою руку и замри.

– Сам порождение, – огрызнулся Гюрза, но уселся на парту к ним ко всем боком и прикрыл глаза – Карине только руку протянул. Карина села рядом и руку взяла. Как вообще можно вылечить слова, да к тому же ещё не сказанные, а только возможные?

– Угу, – хмыкнул Ференц, которого Карина, сидя на парте-то, оказалась теперь выше. Он отошёл на шаг и посмотрел на них с Гюрзой, как старшие девчонки смотрели на младших после того, как делали им причёски. Композиция. – Карина, а скажи-ка что-то милое.

– Я не знаю, что сказать.

– Ладно, допустим. А скажи ещё раз то, что ты пыталась нам сказать сейчас за завтраком.

– Я просто думала спросить, кто появился ночью.

– Угу, – и снова Ференц помрачнел. – Гюрза, не дёргайся. Карина, а назови-ка теперь что-то, что видишь сейчас.

– Парты у стен. Над доской травы эти. Окна. Я не знаю.

Ференц закивал сам себе:

– Угу, угу. То есть здесь и сейчас не искажаются, только конкретная тема и претензии. А написать можешь? Вот, попробуй на доске.

Ференц сунул ей мел – тоже, что ли, сотворённый? Интересно, а чем оно всё отличается от нормально сделанного? – и Карина отняла руку у Гюрзы, спрыгнула с парты и послушно принялась писать. «Кто приходил…»

Мел скользил по доске, будто меж ним и ней было стекло. Не оставлял следа.

– Письменно в ноль то есть, – сказал Ференц. – Ну да, было бы странно, оскорбляй ты кого-то письменно. Средняя тяжесть.

– Высшая, – сказал Гюрза. – Среднюю ты почувствовал бы сразу.

– Тьфу ты, а и правда. Карин, а вот теперь мне надо тебя осмотреть.

И снова, в третий раз, – сесть на парту, сгрести руку Гюрзы как что-то от него отдельное, закрыть глаза. По крайней мере, тут никто её не обсуждал, пока она лежала с разинутым ртом или что-то в этом роде, как бывало раньше.

– Открой рот широко. Так. Покажи язык, пожалуйста. Вот молодец.

И ничего такого он не сделал – только прижал ей язык к челюсти, ну прижал и прижал чем-то плоским и холодным.

– Карин, дыши.

– Ты мне сейчас ладонь стиснула из любви к искусству или болит что-то?

Да ничего у неё не болело, а ладонь она стиснула вообще случайно. Вырвала руку было, но Гюрза не отпустил.

– Карин, ещё секунду. Угу, угу, давай, зараза, подходи поближе, ну-ка… Карин, а скажи снова что-то, что нельзя.

Да как я вам это промычу с прижатым языком? Сжала руку Гюрзы, и холодное убралось.

– Карин, попробуй.

– Что происходило этой… Ай!

– Ага.

Ференц как будто потянул её за язык – пинцетом ухватил или таким чем-то – у самого основания, где нежненько, вот только это нежненькое как будто шевелилось само по себе, отдельно, без Карины. Она стиснула пальцы Гюрзы как могла сильно.

– Отец, ты больно делаешь.

– Да я уж вижу, что тут намертво… Ну всё, всё.

В горле першило. Карина спрыгнула с парты и отшатнулась:

– Это что? Это что было?

– Ты опять говоришь нам гадости, – сказал Гюрза. – Но на самом-то деле это заклинание. Такая чёрная дрянь налипла на язык, точнее, налепили. Так бывает.

С чего Гюрза вдруг стал такой предупредительный? Он аккуратно вынул её руку из своей, соскользнул с парты.

– Я не могу его убрать, – сказал Ференц, – ни уговорами, ни силой, вы подумайте.

Гюрза поморщился:

– Говорю же – высшая тяжесть. Но откуда тут…

– А знаете, что это значит?

– Ой, отец, только не говори, что…

– Это значит, – сказал Ференц, не обращая на Гюрзу внимания ровно никакого, – это значит, Карина, что тебе нужно найти путь самой. Разведать самой. Про то, что ты хотела узнать. И снять заклятие. Если вот эта дрянь – сюжетный ход, то способ точно должен быть. Просто помни, что напрямую спрашивать нельзя.

И она так и будет ходить с этой дрянью в глотке?..

– Библиотека вся твоя. Мы все твои. Есть разные способы получить ответы, Гюрза расскажет. Просто вмешаться напрямую мы не можем.

– Да мы, наверное, просто не должны были понять, что с ней что-то не так, – фыркнул Гюрза, – по мнению игры. Невысоко же она нас ставит.

– Гюрза, потише.

– Ну не молния же меня поразит…

– Молния не молния…

Доска обрушилась со стены стремительно – сперва повисла на правом верхнем углу, потом качнулась и с грохотом упала на пол, подняв клубы меловой пыли и сушёных лепестков.

– Угу, – сказал Ференц как-то очень спокойно. – Вот именно. А если б потолок?

Он покачал головой и вышел первым, не попрощавшись и не объяснив; Гюрза цокнул языком и принялся крепить доску обратно.

К кому пойти? У кого всё это выяснить? Семён должен знать что-то, недаром он появился ночью, но вдруг он пострадал ещё сильнее? Вдруг у него такая же штука – да к чему она может быть прицеплена, раз он бесплотный? Вдруг, вдруг…

Ужасно захотелось заорать – во весь голос, не слово никакое, а просто кричать, так, чтобы птицы на лугу услышали и грохнулись; раз уж теперь она не может говорить, о чём захочет, раз уж теперь…

– Да не бесись, – сказал Гюрза, кое-как пристраивая доску. – Тебе нельзя высказывать претензии и спрашивать что-то о чём-то конкретном, да и всё, ну?

Это, может, вам нормально, когда у вас во рту какая-то дрянь. Вам нормально, когда у вас тут доски падают. Она открыла рот, закрыла рот и сделала вид, будто плюёт на пол.

– О, – сказал Гюрза, – что я вижу. Мы перешли на язык жестов?

Потом, конечно, она выучит наизусть: вот это у него попытка подбодрить, вот это злость, а это, так и быть, насмешка; но в первые дни она путала, и путала нещадно – он издевается или нет? Смеётся или нет? Пора уже бить его – куда получится, хоть в челюсть, хоть в живот – или надо подождать?

Конечно, был ещё удар коленом по кое-чему, но это Антона можно было так бить, а этого – нельзя. Зато, наверное, его можно было укусить. Укусить – равнозначно окунуть с размаху в сон? Наверное, да.

– Пойдём, – сказал Гюрза, сдаваясь и аккуратно ставя доску на пол и прислоняя к стене. – Тебе так и так нужно в библиотеку. Все поиски начинаются с библиотеки, если она есть, а у нас – есть. Там, правда, всё пока газетами застелено.

– У вас тут есть газеты?

– Это ваши.

– А почему мне туда нужно так и так?

– А потому что, когда ты пыталась достать то Семёново стекло, весь замок трясся.

– И что?

– А то, что отчего попало замки не трясутся. Если отец надумал тебя взять, значит, должны быть у тебя какие-то способности. Может, с камнем говоришь. Он всё равно поручил бы мне проверить.

То есть обычные вопросы она может задавать. Обычные – да. Выходит, нельзя спрашивать только о той ночи, или, может…

У Гюрзы рукава теперь были выпачканы мелом. Он шагал рядом – не впереди даже.

– Почему ты со мной?

Нет, в этом замке все, конечно, крышей едут. Что она только что спросила и зачем?

Гюрза дёрнул плечом. О да, потом она всё это выучит: замолк – не спрашивай. Но в тот раз она плохо понимала, что к чему, поэтому спросила снова:

– В смысле, зачем мне помогаешь? Просто так, от скуки?

Гюрза замер – так резко, что Карине пришлось хвататься за его же плечо, чтобы тоже остановиться. Гюрза стряхнул её руку.

– Ну неужели трудно как-нибудь запомнить, о чём ты можешь спрашивать, о чём не можешь! Ты сейчас только что опять…

– Что опять, что? Что я опять сказала? Что ты слышишь?

– Перестань, – сказал Гюрза так ровно, так спокойно, что Карина сделала от него шаг и ещё шаг. – Я не знаю, что ты там говоришь на самом деле, но перестань уже говорить о моей матери. И о том, где я рос, тоже!

– А где ты рос, если не здесь?

– Где… ты бы точно там не выдержала.

Ну вот спасибо. Может быть, ты у нас тоже не выдержал бы. Карина попыталась представить Гюрзу в интернате: как он дежурит по столовой в громадном и местами прожжённом фартуке, наверняка же рано или поздно Гюрзе бы выпало его носить – они надевали все по очереди, и было несколько нормальных и вот этот. А ещё бы Гюрзе там волосы отрезали.

– У тебя глаза сделались как у этих, с вечным сном. Знаешь, когда принцесса засыпает.

– В жизни не видела принцесс.

– Это заметно.

В библиотеке книг было столько, что из них можно было бы построить дом. Два дома, и ещё на сарай осталось бы. Чёрные обложки и тёмно-синие, дряблая жёлтая бумага и новая, белая, – и всё лежало стопками на столах, полу, полках, подоконниках… Стеллажи, почему-то на колёсиках, стояли то кое-как, то три подряд, то вдруг пустота, то целый ряд от двери до окон. Некоторые полки – Гюрза не соврал – были и впрямь оклеены газетами. И подоконники. И пол, а вот стопки книг на нём – почему-то нет. Карина по привычке сунулась почитать: в интернате газет не разрешали, и новостной канал не подключался, даже когда работал телевизор.

«уволена»

«новая программа»

«уровень освещё…»

«разработан новый…»

– Это всё старые, – сказал Гюрза, – отец приносит с той стороны. Интересуется, что там у вас. Зачем ты их читаешь?

– А что мне читать?

И конечно, тут и там газеты были заляпаны белой краской. Пахло ею же. На подоконниках ещё стояли вялые цветы с мясистыми листьями, и на этих листьях краска была тоже.

– Зачем вы красите всё в белый, если замок тёмный?

– А истинная тьма, – Гюрза улыбнулся и сделался вдруг очень похожим на отца, – истинная тьма – она в душе! Ну и белый цвет удобней, честно говоря. И потом можно расписать стены птицами и цветами.

Птицы и цветы… Вот этот, ночной, тоже так говорил.

– Ну, или лодками, – продолжил Гюрза, не заметив даже, что Карина замерла, – или мышами, чтобы танцевали. Кто во что горазд. Ещё один тут любит изображать розовые заросли.

– Так-так-так-так-так.

До сей поры Карина твёрдо знала, что цоканье копыт нельзя не услышать. Даже на каблуках не подойдёшь бесшумно, а уж на лошадиных или бычьих, да по газетам, чтобы не шуршали… Но этот на своих копытах подобрался тихо-тихо – возможно, потому, что носил тапки. Специальные круглые тапки для копыт – с завязочками, чтобы не спадали. Голова у него была большая, бычья, как будто бы надетая сверху на человеческое тело для спектакля. Голова – бычья, да. Глаза – жёлтые-жёлтые, такого густого цвета, что Карине вдруг захотелось руку туда погрузить.

– Мышей, значит, обсуждаем?

Голос у него был рокочущий, как будто в груди помещалась целая пещера и оттуда-то он и вещал. Спрашивал, скрестив руки на груди. Обычные, человеческие руки, разве что очень мускулистые – Карина видела такие только в старых фильмах, где герой мог поднять машину и в кого-то её швырнуть.

– Борис, – Гюрза весь просиял, чуть поклонился, – Борис, не завораживай её, она невкусная. Карина, это наш библиотекарь. Борис, это Карина, наша гостья навсегда.

– Здрасьте, – сказала Карина, – почему это я невкусная?

– Ну ты уж не заговаривайся, – сказал человек-бык и притворился, будто бьёт Гюрзу по затылку. Гюрза фыркнул и отскочил. – Никого я нынче не ем, работа не та.

Как же они все называются? Она же знала слово, была же какая-то странная история, и корабль там тоже был. А, минотавр!

– А вы чего, – спросила Карина, пока Борис медленно-медленно поворачивался к ней, – а это не вы в лабиринте раньше жили?..

– Где-то, когда-то, – проговорил Борис, и с каждым его словом будто ещё капля срывалась с потолка пещеры и разбрызгивалась о пол, – может быть, кто-то и жил. Мы тут не спрашиваем, кто и где жил раньше.

– А, – сказала Карина. – Тапочки отличные.

– Чем библиотека-то тебе не лабиринт?… Послушай, Борис, а ты не мог бы в этом хаосе найти те тесты по стихиям и ещё вот этот справочник? Где запреты классифицируются.

– Что ж не найти, – кивнул Борис, – для тебя и отложил. А отец разрешил?

– И да и нет. Он мне не это разрешил.

– Всё бы вам не по правилам, – сказал Борис, ничуть не удивившись. – Всё бы срезать углы. Что ж, ждите здесь, сын хозяина и его гостья.

– Отец не любит, когда ты зовёшь хозяином.

– Хозяин волен не любить что хочет.

Гюрза уселся на пол – прямо на чьё-то чёрно-белое газетное лицо, прислонился к стене. Пальцами, не глядя, чертил всё на той же газете круги и овалы.

– Мы для чего сюда пришли?

– Зачем мы здесь? Ну. Сейчас выясним, точно ли ты по камню, и ещё сузим круг… Ты поняла, о чём тебе нельзя спрашивать?

– Если честно, не особо.

– Я так и понял. Там есть список, отец сам его составил. По уму, ты должна бы сама сюда прийти, сама поговорить с Борисом, сама понять, что тебе нужно, сама попросить…

– Ну так а что же тогда?

– А тебе хочется со всем этим возиться? Мне вот не нравится, когда ты оскорбляешь мою мать. Помнишь, по сказке: если девушка ведёт себя мило с кем бы то ни было, даже с каким-нибудь вздорным стариком, у неё потом с каждым словом изо рта падает жемчуг, или золото, или что там ещё. Цветы? Не помню. Ну вот, а если кто-нибудь был груб, у него изо рта падают змеи, жабы, вся подобная живность. То, что ты говоришь… – Гюрза поморщился, – это как будто чёрная пиявка каждый раз. Не знаю, что отец слышал.

– Твоя мама, – сказала Карина просто так, как будто тему напоминала. Может, если вопрос не делать вопросом, а сделать просто фразой, – может быть, получится.

– Моя мама что именно?.. А, погоди, ты решила задать вопрос не целиком? Это хороший подход, надо будет потом сказать отцу. Она умерла. Твоя?

Вообще-то это не был вечер откровений, и никто никому не проспорил желание, и никто не играет в вопросы вот так, днём, сидя на газете и по трезвяку. Но Гюрза создал для неё одежду и теперь пытался помочь, хотя это Ференц, а не он наобещал ей с три короба. Наобещал, а сам?..

– Я о своей не знаю ничего.

Гюрза кивнул – как будто это было для него в порядке вещей.

Первый камень, который ей сунул Гюрза, раскрошился и смялся в её руке, как подсохший хлеб.

– Мгм, – сказал Гюрза, опять с отцовскими интонациями, – это пемза. Была. Ничего, подметём. Главное, воду не выжми случайно.

Потом были: яшма, похожая на сырое мясо с прожилками, гранит – как корочка на ране, если рана ещё чешется, что-то зелёное, Карина не запомнила, и наконец – известняк. Карина просто сжимала в руке каждый камень, который Гюрза ей давал, и ждала, что случится. Не случалось ничего.

– Обычно они нагреваются, – сказал Гюрза. – Или поют. Или ругаются ещё. Почему замок от тебя трясётся, а обычные камни – нет? Все начинают с мелочей.

– Потому что я не хочу говорить с камнем, – сказала Карина и принялась стряхивать с колен каменную крошку. – Я хочу сотворять кукурузу и медовые соты.

– Но начинают со стихий, а не с еды. Это чаще встречается – способность управляться с ветром, с камнем, с чем там ещё. Тем более у избранных. Неужели тебе не интересно?

– Нет.

Мне интересно, кто приходил ночью и как там Катька теперь, но я не знаю, как спросить.

– Моя подруга, – сказала Карина и покосилась на Гюрзу, не вскинется ли, – там осталась. Хочу встретиться.

– Это отец открывает двери, – покачал Гюрза головой. – Только отец, не я. Мне ещё не положено. Давай хотя бы…

– Но он сказал, я смогу навестить когда угодно!

Зачем вообще чему-то радоваться и кому-то верить, если всё это превращается в вещание на линейке? Зачем они сидят здесь, перебирают камни, что-то ищут, если Катьку уже могли увезти? Как же всё это…

Пол под ногами задрожал какой-то мелкой дрожью, как листочки на ветру.

– Карина, – сказал Гюрза, – Карина, это ты или игра?

Не знаю, я не знаю. Я не буду при тебе реветь. Я вообще ни при ком реветь не буду больше, ни при отце твоём, ни…

Стопки из книг, большие и малые, медленно рушились. Стеллаж, тот самый, на который опёрся Гюрза, заскрипел колёсиками и медленно-медленно покатился в сторону выхода.

– Вот потому и надо учиться обращаться с камнем, – пробормотал Гюрза, вставая будто бы с трудом. – Если на каждую твою истерику замок будет так…

Пол дрожал. Стеллажи сдвигались с места, сталкивались, скрипели надсадно, как калитка на проходной в интернате. Что будет, если такой разгонится и впечатает тебя в стену?

– Ай, да дыши же ты, – Гюрза держал её за плечи, целовать, что ли, собрался, но нет – только стискивал пальцами, пытался заглянуть в глаза. – Дыши, Карина, ну! Я не хочу всё это снова ремонтировать!

– Это что, шутка, да?

– Я правда не хочу!

– А я хочу, чтобы с моей подругой всё было в порядке!

Его обсыпало штукатуркой; и волосы, и губы были теперь как будто бы в сахарной пудре, ею украшали иногда эти воскресные булки; да почему он не бежит? Оставил бы её одну – и дело с концом!

– Карин, Карин. Драконы испугаются. Помнишь драконов, мелкие такие, ну?

Он всё держал её за плечи, а мог бы и в челюсть дать. «Отстань, – хотелось сказать, – не прикасайся уже ко мне, никто не трогайте…»

Гюрза вздохнул, надавил ей на плечи, чтоб пригнулась, и со всей силы притиснул её к своей груди. Пуговица на его рубашке теперь так вжалась ей в ухо, что, наверное, навечно след останется. Ай. Неудобно же так стоять. Сердце стучит. Его?

– Ну тихо, тихо, – проговорил, качал её, как мелкую, а где-то там всё сталкивались стеллажи. – Тихо, дыши. Да найдём мы твою подругу, не отец, так я. Ну всё уже, ну всё.

Карина шмыгнула носом.

– У отца научился? Ещё мёд мне сотвори.

– Не буду я сотворять мёд, – возмутился Гюрза вполголоса, – не буду я сотворять мёд, не заслужила. Да, конечно, у отца. Ты дышишь, не трясёшься больше? Вот и молодец.

– Пусти, – сказала Карина, – плечи уже устали так стоять.

Она распрямилась, глубоко вдохнула. Книги и штукатурка. Груды книг. Один из стеллажей вдруг затрясся снова – и осыпался трухой. Книги попадали с грохотом.

Нельзя её пускать в приличные места.

– Хочу домой, – вырвалось как-то само. – Там я никому…

– Отец говорит, тебя оттуда так и так бы отослали в какое-то жуткое место. Здесь гораздо лучше.

– А что ещё он обо мне тебе сказал?

– Опять ты говоришь, что моя мама сама виновата, а отец – кретин. Кто бы вообще мог так тебя…

– Да для чего я вам всем?

– Перестань, – сказал Гюрза. – Я знаю, ты не это хотела сказать.

Змеи и жабы, жабы и змеи так и будут теперь падать из её рта. Подошёл Борис, качая головой:

– Целы?

– А ты?

– Да пустяки, – он оглядывал разрушения, и Карина уже готовилась сказать своё привычное: «Это всё из-за меня». – Да пустяки, стеллажом придавило.

– Надо к отцу, – сказал Гюрза. – К отцу иди, пусть вылечит!

– Что там лечить-то. Плечо я себе уже сам поправил.

– И всё равно, нужно…

– Не нужно, – сказал Борис. – Ох не нужно, молодой хозяин. Не люблю суету.

Локоть упёрся вдруг во что-то тёплое. Что-то горячее. Когда Карина была мелкая, она пробиралась иногда к Катьке в постель, и та прижимала её к себе, не просыпаясь, – так вот, Катька была такая же, вся горела. Пышные волосы лезли Карине в лицо. Но ведь здесь-то Катьки нет! Стоп.

Карина открыла глаза. Откуда жар? Не в постели, но рядышком. Стена нагрелась. Карина положила на неё ладонь, как раньше могла положить на руль велосипеда или на мяч: мол, это моё, это мне послушно.

– Эй. Ну что такое?

Под её пальцами будто забилось чьё-то сердце – быстро-быстро. Наверное, нужно кого-то позвать. Наверное, нужно…

Она вскочила. Нужно куда-то пойти. Если этот фарфоровый сегодня явится, он просто не застанет её в комнате.

Вдох-выдох, нету времени обуться, выбежать за дверь. Где-то что-то испорчено. Где-то её ждут.

Коридор. Вправо? Влево? Пол под ногами такой горячий, что хоть приплясывай. Ай, нет, не так же!

– Сейчас я здесь поджарюсь, как сало.

Нет, здесь не пройти. Нужно вернуться в спальню и обуться, хотя, конечно, подошвы прилипнут тоже. Где пожар? Где остальные? Карина вдохнула, готовая закашляться от дыма, но нет, дымом не пахло. Пахло холодом.

– Ай, – сказала Карина, потому что бежать на цыпочках было неудобно, а не на цыпочках – больно. – Ай, лучше уж по льду на лыжах!

Она опять сбилась – наступила на полную ступню раз, два, три, – зашипела и потом только поняла, что пол не обжигал до боли больше – просто был горячим.

– Мы что, – спросила Карина замок, – мы что, в «горячо-холодно» наоборот? Мог бы и раньше сказать!

Замок хотел, чтобы она шла вверх по лестнице – по крайней мере, ступени были не тёплыми даже, а и правда холодными, как и положено камню. Вот как дойду, вот выясню, в чём дело, – а потом как засуну ноги в ледяную воду!

Она ещё не знала замок так, как надо. Помнила комнату с драконами. Зал, где все ужинали и обедали. Тот светлый не то класс, не то лазарет, где Ференц попытался снять с неё заклятье. Библиотеку она помнила, в конце-то концов. Беседку во дворе. Где-то внизу, Гюрза сказал, были купальни.

Наверху, кроме комнаты с драконами, она ничего не помнила, а замок вёл её – и раскалил пол под её ступнями, стоило ей застыть на месте, чтобы перевести дух.

– Да ты больной, что ли?..

Замок не ответил. Карина пихнула его локтем в ближайшую стену. Ладно. Ладно. Зато на ней прикольная пижама.

Замок опять обжёг ей пятки и тут же заледенел.

– Что? Мне идти или не идти?

Горячо – холодно. Холодно – холодно – до инея. Холодно – то есть хорошо?

– Мне идти медленно?

Рядом кто-то завыл. Не как волк на скале в фильме, а как Слалом, когда ей сообщили, что в город уже не переведут.

Можно я спрячусь? Можно я не буду узнавать, кто воет в тёмном замке среди ночи? Человек ведь воет.

Вой повторился. Пол под ногами снова сделался горячим.

– Я что, должна его заткнуть, да?

Ну конечно, замок молчал. Карина шла вперёд.

– Как там – утешить? Да как будто я умею!

Вой и всхлип. Скулёж. Нет, в этой части она точно не была – над своей комнатой, вдали от кухни, драконы где-то там в другом крыле. Этот пол тёмный расчертить бы мелом да играть бы на нём в классики.

А потом она упёрлась в дверь, и из-за двери веяло анисом и мёдом. Анис – так пах тот, кто являлся прошлой ночью. Мёд – Ференц же сотворял соты? Дверь была тёмная, тяжёлая, узорная. Гюрза говорил: здесь каждая завитушка что-то значит, но их языка Карина пока не знала, а на её языке («хрен вам!», «живи!», «Ирка-копирка») на двери ничего не написали. Нужно раздобыть маркер. Нужно попросить Гюрзу.

Всхлипывали прямо за дверью. Всхлипывали – и взахлёб ругались, Карина аж головой помотала. А потом был голос Ференца, и этот голос сказал:

– Нет, я с тобой не поделюсь. Послушай, ты же в силах…

– О, не тебе судить, что я в силах, а что нет!

Второй голос был голосом ночного гостя, никого иного. Так они с Ференцем знакомы? Они с Ференцем болтают как ни в чём?

Вдохнула глубоко и сквозь зубы выдохнула. Это же надо разыграть комедию с заклинанием: я не знаю, как снять, не знаю, что с тобой, решай сама! Небось, вместе смеялись. Небось, Ференц её потом ещё и передразнивал.

– Да дай же ты мне хоть глоток! Смотри, я мучаюсь, я весь иссушен, ты не видишь?

Это глоток чего требует гость? Карина прижалась к двери, но слышно почему-то стало только хуже. Пол остыл – она и вовсе успела забыть, что только что он с ней играл. Почему она слышит, но не видит? Провела по двери рукой. Узоры – пыльные.

И вдруг вместо двери перед Кариной оказалась комната. Вернее, дверь осталась – но прозрачная, будто бы кто-то вымыл из неё само понятие цвета и толщины заодно. За дверью были камин, и стол, и на столе миска с виноградом, и стул с высокой спинкой, и Ференц на этом стуле, и у его ног – ночной гость. Скорчился на полу. Вчера был статуя, сегодня – старое тряпьё, трясущееся, раненое. Как если бы из древней, сто раз выжатой, на нитки уже рассыпающейся серой ветоши в тёти-Анином ведре вдруг могла пойти кровь. Или если бы у этого, кто её донимал в ночи, открылись жабры на шее или на рёбрах и стало бы видно красное, красное мясо. Как его язык.

– Дай, – сказал ночной гость. Выдохнул всем собой, так, что шторы колыхнулись; выдохнул жаждой, когда очнулся в общей спальне и не сунешься вниз, на кухню, – Слалом дежурит, и весь ты будто набит бурыми скользкими пенками от супа, и кажется – никогда не будет больше ни ёлки, ни каникул, ни утра; или ещё – когда тебе четыре года и ты у всех спрашиваешь, не они ли твоя мама. – Дай же мне крови, о король, и я стану твой раб.

– Мне не нужно рабов, – сказал Ференц, – не издевайся. Ты сам можешь с этим справиться.

Волосы у гостя светились всё так же; невидимые жабры опадали и вздымались.

– Я не могу! – Он вскочил, не успел разогнуться – как попятился назад, и упал снова, и привстал, опираясь на локоть. – Я не могу, как ты не видишь!

– Плачь, если так легче.

Гость подвывал. Он уткнул голову в коленки и выл, раскачиваясь всё сильнее и сильнее.

– Ничего, – сказал Ференц, глядя куда-то поверх всего этого, куда-то на каминную полку, может, или на сто лет назад; глаза у него казались стеклянными, – ничего, ночь пройдёт. Ну тише, тише. А ты зачем на мою девочку наложил какую-то дрянь?

– А, ты уже понял, – гость говорил с трудом и облизал губы; язык на сей раз был будто почти нормальным. – Я думал: поведётесь… А как я хорошо темы заложил, а! Твоему сынку про мать, тебе про…

– Достаточно, – сказал Ференц и встал. – Ты приходишь сюда пережидать свои плохие ночи, ты требуешь моей крови, и ты же меня оскорбляешь чужими устами.

– Можно подумать, ты, – от спора сил у гостя будто прибывало, – можно подумать, ты у нас не нарушал.

– Н-да? Ну, не я сейчас валяюсь на твоём ковре.

– О, это временно, – заверил гость. – Я запомню, что ты мне не помог, и я вернусь.

– Если бы я дал тебе кровь, это тебя убило бы, – сказал Ференц и протянул гостю руку – помочь подняться, – и ты это отлично знаешь. А укусить меня ты уже пробовал, не смотри так.

– Фу, – сказал гость. – Это же надо иметь наглость быть таким невкусным.

– Кофе? И отстань от Карины, я тебя прошу.

– Не могу. – Гость уселся было на стол, но тут же на него и лёг. – Это меньшее зло… меньшее добро, которое я сейчас способен причинить. Она упорная и не пошла со мной. Вечно-то ты кого-то забираешь…

– Если сейчас ты не закроешь рот, я волью кофе в середину твоей фразы.

– Кофе, – сказал гость, – кофе.

И задрожал от смеха – во всяком случае, волосы свесились со стола и затряслись.

В интернате Карина пнула бы дверь – пнула бы, или толкнула, или билась бы всей собой, покуда та не откроется. Но здесь Карина сделала шаг назад. Потом, потом. Иногда вдруг оказываешься в сердцевине чужого горя или раны, и всё, что можно, – аккуратно выбраться и притвориться, что никогда тебя тут не было. Она пойдёт, уснёт, а завтра придумает способ, как спросить…

Как спросить, почему Ференц водится с кем-то, кто саму Карину чуть не утащил. Как спросить, что с Семёном, который явно знал, что с этим кем-то делать. Как спросить, как там Катька. Как спросить, почему все врут. Но для начала нужно просто вернуться в комнату и уснуть там так крепко, будто ночью в окно влезла. Как после праздников спят.

Ничего не получилось.

Она дошла до спальни, ни разу не заблудившись, – вообще не путалась никогда и нигде, даже когда они все вместе потерялись на экскурсии, потому что у гида упал индекс. Или как это называется? Человек, который водит вас по городу и бубнит, в каком здании что располагалось до последнего Снижения. Они всё спорили, кому метнуться в ларёк, и потому не сразу заметили, что с гидом что-то не так. Слалом вот заметила бы, но она временно сбежала.

– А дальше у нас по маршруту… – сказала гид, на самом деле – девушка чуть-чуть постарше Катьки, и замолчала. – Далее у нас…

Когда случается – не нужно повторять последние слова. Нельзя бояться. Нужно закрыть глаза, и посидеть в тишине, и вспомнить что-то важное. Ну, может, маму в детстве, у кого она была. Карина всегда думала о Катьке.

Но гид не могла сесть и обхватить коленки – да даже себя обнять за плечи она не могла. Не на работе же. Она стояла на тротуаре, и жёлтые листья липли к её туфлям.

– Да я помню, куда идти, – сказала Карина и коснулась её рукава, промокшего рукава мокрого пальто. – Я помню, где автобусы. Давайте просто все туда пойдём?

Там, у автобусов, должна была ждать Слалом – она оставила их на гида и на Катьку, замотала горло и голову платком, чтоб больше походить на местную, и сбежала. Карина тоже бы так сделала, если бы было куда. Все пользуются возможностью попасть в город.

– Если вы потеряетесь, – сказала Слалом, – обратно вас никто не привезёт.

Никто не собирался потеряться. Только до ларька. Только заглянуть вон в тот вот парк. За ними всеми должна была смотреть Катька, Слалом её оставила за старшую, но Катька тоже не очень-то соображала, куда им идти.

Карина знала точно.

Итак, она не заблудилась и в этот раз, потому что всегда чуяла верный путь. Она даже успела залезть под одеяло, надеясь от души, что больше стены не нагреются. Даже заснуть – зарыться в сон, как в детстве в снег, – она успела. А вот потом проснулась – рядом кто-то с кем-то спорил.

– Ай, да куда же ты, куда тебя несёт! Пойдём? Пойдём назад? Пойдём на кухню? Хочешь, нет? Пойдём на стену? Куда…

В дверь что-то глухо стукнуло. Карина заморгала. Чей голос? Она точно его слышала, но никогда он так отчаянно не шептал. Или шептал же? Точно, её имя: «Карина, Карина, тихо, уже всё…»

Итак, шептал Гюрза. Карина одёрнула пижаму и распахнула. Снаружи на Гюрзу опирался Ференц – опирался, и шатался, и в конце концов сполз по стене и уселся на пол. Гюрза сказал:

– Как же я это ненавижу.

Чем больше Карина его узнавала, тем сильней убеждалась: для Гюрзы нормой было бы сказать: «Иди обратно в комнату, ты ничего не видела». Может, сколько-то дней назад Гюрза так бы и сделал. Но он устал быть один – у всех кто-нибудь да есть. У Карины была Катька, у Слалом был кто-то, кого она навещала в городе, а у Гюрзы был только Ференц, и этот Ференц сейчас сидел на полу, запрокинув голову, закрыв глаза. Веки у него вздрагивали, как будто сердце билось слишком сильно или слишком близко.

– Всё хорошо, – произнёс он, не открывая глаз. – Я сейчас встану, мне… Одну секундочку. Мог бы за мной и не тащиться.

– Ты без меня падаешь!

– Ну падаю, – отозвался Ференц задумчиво. – Но потом же ведь встаю. А в юном возрасте нарушать сон опасно для здоровья.

Он рисовал кружочки на полу. Крестики-нолики. Невидимые крестики, поскольку пол-то пыльным не был в этой части – Карина не оставила следов, когда куда-то ринулась босиком.

– Ты как с Франтишкой со мной обращаешься, – сказал Гюрза. – Время заботы о хвосте, иди отсюда. Сон, хвост – какая разница. Ты можешь встать?

– А кто это с тобой?

– Это Карина, – сказал Гюрза и мельком оглянулся на неё. Будто она могла начать показывать пальцем: о, посмотрите, это вот его отец расселся тут посреди коридора, а до того ударился об дверь, это его отец тут на ногах не держится!

Карина спросила:

– Вы там пили или что?

Ференц смеялся – долго и беззвучно, даже глаза вытер; Гюрза сказал:

– Так, или мы уходим, или…

– Как же ты любишь, – сказал Ференц, – как же ты обожаешь угрожать мне. Ещё минуточку. Не бойся, завтра не просплю.

– Да мне без разницы, – сказал Гюрза. – Спи хоть сто лет. Просто не надо делать вид, что всё в порядке.

– А оно разве в порядке?

Теперь Ференц пытался встать. Раз оттолкнулся от пола рукой и сел на корточки. Дальше обычно люди распрямляются, но он не смог. Два оттолкнулся. Три. Стоит, опёршись на стену. Волосы липнут к лицу. Научить, что ли, их всех собирать хвосты? Ну да, и одолжить резинок. Лучшие подружки.

– Когда оно у нас было в порядке, Гюрза?

– Ты мне скажи!

Обычно после таких выкриков идут и что-нибудь пинают, что-то разбивают, или вот можно ещё перевернуть стол. Старую простыню на две части порвать – подотчётную простыню, вообще-то. Карина знала много способов выместить ярость. Гюрза просто смотрел на отца, сжимал кулаки. Ференц уставился на саму Карину:

– А ты чего не спишь, Карина-свет?

– Да вот, вас видела.

– Да?

Хотела сказать: я вас ненавижу. Ещё хотела сказать: я за вас боюсь. Ещё хотела сказать: кто вот этот, кто приходит?

Гюрза успел вперёд:

– Отец, воды сотворить?

– Нет, – сказал Ференц. – Проводи до спальни лучше, вряд ли сегодня ещё будет. Извини, Карин.

– Я тебе завтра что-то объясню, – сказал Гюрза, – что-то, что сам смогу.

Кажется, Катька это называла «мне срочно нужно порыдать под одеялом». Потом, став старше, Карина поняла: этого Ференц и хотел, когда её позвал, – чтобы Гюрза перестал быть один на один с его же, Ференца, дурными тайнами. И с одной их общей.

Не знаешь, с чего начать, – подойди с другой стороны. Не знаешь, как спросить у Ференца, у Гюрзы, у стен у самих – что тут происходит? – так пойди хоть извинись, уж это-то ты точно можешь сделать. Конечно, не нужно было призраку к ней лезть. Но если они все такие нежные? И мало ли, вдруг, когда умираешь, начинаешь себя вести как-то иначе? Вдруг он вообще не может это контролировать? И его же никто здесь не научит! Войны – есть, Ференц говорил что-то там про войну, а как он будет обороняться?

И к тому же Семён единственный явился ей на помощь против того ночного гостя. Дома она бы поблагодарила, а тут чего? Струсила?

Она нашла Семёна сразу после завтрака – на сей раз в парке. Он запрокинул голову и закрыл глаза и как будто пытался поймать на лицо солнечно-теневую сетку из ветвей – но лицо было слишком прозрачное, тени толком не ложились. Парк здесь был тоже несуразный, весь в побелке, штабелях досок, дорожки перегорожены, фонтаны не работают – такой какой-то непарадный парк; и вот в самую глубину этого парка, в заросли барбариса, Семён и забился. Карина подошла к нему неслышно, постояла. Вот чего он не хочет открывать глаза?

Умный такой, что ли? И в плечо его не пихнёшь. Сказала:

– Знаешь что? Тебе надо научиться бить в ответ.

Он отшатнулся в самые заросли; вдруг порвётся! И оттуда, из барбариса, прямо из мелких ягодок, спросил:

– Зачем?

– Чтоб такие, как я, тебя не трогали. Нас же больше.

Он посмотрел на неё – будто взвешивал её слова, примеривался, всерьёз или нет, а на самом ни царапинки, и одежда целая, только ветки торчат то из щеки, то из ладони.

– Но это ты можешь меня коснуться, потому что сильная. Я тебя не могу.

– Да какая я сильная, так кто угодно смог бы!

– Ты что же, загнала его в кусты?..

Рядом стоял Гюрза – когда подошёл, почему, откуда? Стоял – и хмурился, будто не знал, кого бы первого ему развеять по ветру, – вот только ветра не было. Жара такая, что аж воздух чуть дрожит.

– Я сам зашёл сюда, – сказал Семён. – Нет, правда, сам, я не… Не выгораживаю.

– Ну-ну, – сказал Гюрза, и опять было видно, как он пытается подражать отцу. – Карина, правда?

– Да я пытаюсь ему объяснить, что надо научиться бить в ответ! Что, раз призрак – всё теперь? Чтобы не ты за него бил, а он бы сам!

– Ну-ну, – сказал Гюрза опять. – Кажется, это называется «учить плохому».

– А почему я сильная?

– Так полагается.

– А ты научишь меня сотворять еду?

– Сперва научу всё-таки подчинять камень, это проще. Я, собственно, затем и шёл.

– Нет, погоди, – попросил Семён, глядя то на Гюрзу, то на Карину, – объясни мне, пожалуйста, как злиться? Я забыл.

– Ну ты же злился на того, кто пришёл ночью?

– Нет, я боялся за тебя. Его мне жалко.

Странно, что Гюрза не спросил, о ком вообще речь. Может быть, отвлёкся. Ладно, продолжим:

– Но ты злился когда-нибудь с тех пор, как стал таким?

– Нет. Нет, нет, я к этому не приспособлен!

– Неужели никого не хотелось ударить?

Вот теперь его затрясло. Он исчезал, и появлялся, и снова исчезал – как бабочка, которая бьётся о стекло, если бы она через раз при этом пропадала.

– Эй, – сказал Гюрза, – эй, прекрати, тебе не нужно злиться! Перестань! Ты можешь пробыть мирным всё своё посмертие!

Семён мелькал быстрее и быстрее, и Гюрза попытался ухватить его за плечи, но как ухватишь, если плечи призрачные, да ещё мелькают?

– Заори! – крикнула Карина. – Прокляни меня! Прокляни кого-то! Подерись с кустом!

Семён мелькал не в лад с тем, как они моргали, и голова от этого кружилась.

– Можно! – крикнул Гюрза, сам вломившись в самые заросли, и красные ягоды странно смотрелись на фоне чёрных его штанов и рубашки. – Можно любить кого-то, можно не любить! Можно желать плохого! Не мелькай, ну?! Можно!

Семён упал на траву – именно что упал, даже примял её. Руками обхватил коленки. Почти не просвечивал.

– Вот не было печали, – прошипел Гюрза. – Зачем ты сунулась?

– А ты чего шипишь?

– Что?

– Я думал, я так не умею, – сказал Семён, будто все васильки мира увяли вдруг на его глазах. – Мне нельзя… я не… я их ненавижу.

– Кого? – спросил Гюрза, садясь рядом с ним на корточки. – Ты тоже ненавидишь моего отца? А ты за что?

Как его чёрные одежды ещё не липнут к телу на такой жаре? Если б Карина надела рубашку с длинным рукавом, её бы уже выжать можно было.

– Нет, – Семён не смотрел Гюрзе в лицо, теребил в пальцах колосок какой-то и сам этого не видел. – Нет, нет, конечно, не его. Он же даёт убежище. Я ненавижу двух других. Но мне их жалко.

– Ну, – сказала Карина, перед глазами которой как будто всё мелькал Семён в белой рубашке своей, туда-сюда, – так бывает.

Гюрза сказал:

– Обними его.

– Не поняла, а сам что?

– Ненавижу, когда меня касаются.

– А в библиотеке сам меня к себе прижал!

Если бы от чужого взгляда можно было закипеть, то Карина бы уже вся изошла паром. Жара, жара, какая же жара.

– Это другое, – сказал Гюрза сквозь зубы. Карина восхищалась теми, кто так может. Наверняка он и плевался хорошо. – Это другое. Это же для дела. Давай, ты же сама его расстроила.

– Ты думаешь, я помню, как бывает?

– Представь, что он младше. Это правда, вообще-то. Ты что, умеешь только бить?

– А сам что, нет?

Карина раскинула руки – очень легко было бы сейчас ударить её в грудь. Ладно, ладно, представь, будто ты Катька. Этот – мелкий. Он ничего тебе не сделает. Он…

Гюрза сказал:

– Ну, всё. Иди сюда. Вот молодец. Можно кого-то ненавидеть и не рассы́паться. Ты в тёмном замке, вот сюрприз, да? Ну, иди, иди.

Семён прижался к нему, ткнулся в плечо и так и застыл. Гюрза погладил его по прозрачной спине. Каринины раскинутые руки не понадобились.

– Испортили мне призрака, – скажет Ференц потом. – Он же почти опять проявился, чем кормить-то плотную душу?

Но Карина чувствовала, что он доволен, – и Гюрза, наверное, чувствовал.

После обеда Гюрза снова скорчил эту мину, как будто он главнее всех, и сказал:

– Мы с тобой сейчас идём практиковаться управлять камнями в самую дальнюю часть замка.

– На что нам туда?

– Тут вопрос: ты мне веришь или нет?

В интернате такие штуки назывались «на слабо» и обычно вели к тому, что кто-нибудь лез на крышу, ночевал в заброшке, ночью шёл на автозаправку. Но камни-то эти при чём? С другой стороны, Гюрза мало о чём просил. Он думал, что приказывает, но на самом-то деле Карина легко могла отказаться и ничего бы он ей не сделал, значит, это просьба. Может, он собирался в этой самой дальней части пить пиво или, там, смотреть картинки. Может, в конце-то концов, он собирался бить кулаком в стену и кричать, как ему всё надоело.

Гюрза смотрел на неё, будто попросил прикрыть, пока он бегает за сигаретами.

– В дальнюю часть, и нас нельзя отвлекать. Ну, веришь или нет?

– Ладно, – согласилась Карина, – в дальнюю так в дальнюю.

– Только ты соберись сначала, – сказал Гюрза, и они так и торчали в дверях, и их обтекали всякие там мохнатые, прозрачные, пахнущие костром… – Возьми что там у вас ценится. Хочешь – сотворю?

– У нас?

Он шикнул на неё. Но их никто не слушал в этой-то толпе – все торопились покинуть столовую, потому что потом двери просто закрывались. Ференца не было.

– Может, все думают, что я признаю́сь тебе в любви, – сказал Гюрза мрачно. – Ну что? Настойку? Шоколад? Туфли? Бинты?

И почему-то до неё дошло только на слове «туфли».

– Мы идём ко мне? Мы идём к нам? Идём к моим? Как Ференц обещал?

Она опять забыла, что не может задавать вопросы, но, видимо, это касалось только той ночи или только чего-то, что всех бесит, потому что Гюрза сказал:

– Угу. Только если потом ты проболтаешься, я скажу, что понятия ни о чём не имею.

Она же сможет принести нормальный мяч. Нормальный мяч – ладно футбольный, но и волейбольный тоже, и туфли, правда что, и Катьке всё-всё-всё для глаз…

– А журналы ты не умеешь сотворять?

– Я просто не наполню содержанием. Только если кому-то интересны виды мха.

Они шагали в послеобеденной толпе, и Карина спохватывалась: можно же было взять в салфетку – и мясо с подливкой, и зефир. Да нет, зачем в салфетку? Гюрза же может сотворить всё что угодно. Она будет являться два раза в неделю, и даже Антону от неё что-то достанется. Всем, всем. И тёте Ане. Только медсестре и Слалом она ничего не подсунет под дверь, не подкинет на стол. Да почему они все так не развлекаются? Это же должно быть ужасно весело!

Раньше для радости нужно было удирать из интерната. Теперь, видно, придётся удирать отсюда? С помощью Гюрзы, ага. Гюрза объяснял на ходу: вёл к кабинету, туда же, куда ночью привёл замок.

– Отец ушёл сегодня, так бывает. И я просто открою его вход.

– Погоди, ты что, всё это делаешь за его спиной?

– Что? Что я делаю за спиной? Помогаю тебе отнести – что это, тьма прости, конфеты? Исполняю обещание? Помогаю ребёнку навестить подружек?

Ну, с ребёнком, конечно, – это он хватил. Но он занервничал.

– Я скажу, что тебя подбила.

– Отец не поверит.

– Почему ты вдруг…

– Неважно, – он развернулся у самой двери. – Ты можешь хоть сейчас ни о чём не спрашивать? У тебя через раз то вопрос, то гадости.

– Но ты…

– Да потому что мне не нравится, – Гюрза нажал на ручку, и дверь отворилась – просто, без всяких ухищрений, загадок, платы за вход, – не нравится, что он обещает и не делает. Если тебе так хочется видеть друзей, не вижу, почему…

Они вошли, и Гюрза запер за собой дверь – вручную, на замок, встроенный в ручку. Внутрь Карина ещё не входила – только подглядывала из коридора, это не считается. На столе были бумаги, белые и изжелта-коричневые, как будто чаем их пропитали; кто так тратит чай? Головоломки – квадратный каркас в треугольном и наоборот; карты звёздного неба с месяцем в разрезе… И книжка «Мёртвый против Высохшего». Неужели Ференцу такое интересно? Карина раз попробовала почитать – всё тот же интернат, только как будто бы все стали в два раза старше и могут, хоть в теории, стать богатыми. Да ну.

– Он говорит: чисто научный интерес, – сказал Гюрза, поймав Каринин взгляд.

А вот ваза с покрытыми снегом ягодами – и снег не тает. А вот – галстук, что ли? Да, и правда галстук, только вместо узла какой-то жёлто-оранжевый глаз с вертикальным зрачком. А вот серёжка-паутина, он в такой в интернат являлся. А вот банка с мазью.

– Он руки мажет слизью для чешуи, – сказал Гюрза. – Говорит: после всех упражнений с огнём самое то…

Вообще-то она ещё не видела Ференца с огнём, только Гюрзу с драконами, – но промолчала. Горстка яблочных косточек.

– Не трогай!

Как перестать рассматривать? Лучше музея. А Гюрза всё ходил туда-сюда, медленно, осторожно, будто бы пол мог отпружинить. А когда Гюрза волновался – он рассказывал.

– Вообще-то он редко открывает прямо отсюда, в дорогу можно выйти из любой точки, если сама дорога уже есть и путь открыт. Поэтому он ходит со двора, с чердака, откуда-то чуть ли не из кухни, чтобы никто из наших точно-преточно за ним не пошёл… Я пару раз увязывался раньше.

Гюрза хмурился, будто не мог понять, откуда пахнет гарью, только никакой гарью здесь не пахло. Мёдом. Мятой.

– Может, он специально устранился, чтоб мы с тобой могли вот так сходить. Ему же иногда бывает стыдно. К тому же надо гасить долг за переход.

– Что?

– Если вы из ваших мест ушли прямым путём, а вы ушли, это требует сил и платы. Платы силами. Есть открытые точки, есть дороги, нет, ему надо было напрямую…

– Так к нам ломились там уже.

– Нет, – сказал Гюрза. – Нет, он хотел быстро уйти только для того, чтобы ты не успела толком ни о чём подумать.

– Да ты чего вдруг гонишь на своего отца же!

– А кому же ещё на него гнать? – «Гнать» он выделил голосом, будто не был уверен, что это значит. – И тут ещё вопрос: гнать коней или гончих…

– Пургу гнать!

– Пургу?

– Если б я не хотела, я б никуда с ним не пошла ни за минуту, ни за час, ни за три вечности. Можно подумать. Он же мне не конфеты предлагал. И мне не пять лет.

– Конфеты?

Да как он дожил-то до своих лет.

– Я не могу пока поймать вход, хотя он и есть. Скажи, что хочешь принести своим?

Мяч Гюрза отказался сотворять – «Я не смогу именно нужный материал», – зато сотворил сумочку и туфли, тушь и помаду, и шоколад, шоколад, много шоколада. С чипсами было сложней. Восседая на подоконнике – на столах почему-то сидеть не любил, может, это только Ференцу нравилось, – Гюрза переспросил:

– Картошку высушили?

– И посыпали приправами.

– Соломкой нарезали, что ли?

– Не соломкой! Ломтиками. Ну, не знаю, как ветчину. Чтоб тонко!

У него вышли самые плоские, самые ровные, самые крупные чипсины на свете, и размещались они в провощённом бумажном свёртке. Или как – конверте? Завёрнуты в бумагу, перевязаны верёвкой. Ну и послание. Ладно, наверняка мелкие будут рады и таким – Антон уж точно будет! А мелким ещё можно толкнуть вечную легенду, что Карина стала принцессой. Всегда кто-нибудь да мечтал, что будет принцессой и сможет есть бургеры, как из старых фильмов, и чипсы оттуда же.

Иногда кто-нибудь мечтал быть воином с бластером.

– Гюрза, – спросила Карина, пока он складывал все эти свёртки и кульки в измятую дорожную сумку. – Гюрза, а можно ещё Катьку к нам сюда?

– Скажи так, чтобы без вопроса.

– Катька. Моя подруга. Хочу здесь её.

– Мы не можем таскать людей туда-сюда.

– Меня же вытащили!

– Ты и так была нам назначена. В смысле, не именно нам. Но выбрана игрой.

– Да у вас тут толпа народу, что за разница?

Гюрза вздохнул, разгладил бумагу на свёртке с мармеладом. Ещё раз разгладил.

– Спроси у отца. – Если он будет так продолжать, мармелад превратится в липкий блин. – У отца спрашивай всё это. Я не знаю.

– Но я не могу задавать вопросы!

– А я не могу давать ответы. Можешь кусками попросить.

– Он не ответит.

– Так и я не могу! Пошли под стол.

– Что?

– Я более чем уверен, что вход там.

Первое, что Карина увидела, оказавшись на той стороне, то есть на своей стороне, то есть в интернате, – туфли Слалом и её икры. Оказывается, когда сидишь так близко, можешь разглядеть даже вены – фиолетовые, распухшие.

Она повернулась к Гюрзе – насколько позволял стол. Куда ты меня притащил? Что сейчас будет? Но Гюрза только головой покачал. Что?..

Они сидели под столом – бок о бок, волосы к волосам, кто-то кому-то отсидел бедро, кто-то кого-то обнял – и ждали, пока туфли Слалом отдалятся. Она не стала бы заглядывать под стол, даже если бы видела, что они там, – дождалась бы, пока сами выйдут. Шоколад, мармелад, клюква в сахарной пудре, цветные драже – всё, что Карина могла вспомнить недоступного и радостного и что Гюрза любезно сотворил, теперь стиснуто было между ними. Гюрза сжал её руку – как тогда в лазарете.

Слалом отошла. Туфли её, конечно, были чёрными. Гюрза опять сжал Каринину руку, да нет, дёрнул, и туфли вдруг стали красными. Сами собой – так к очень бледному человеку медленно возвращается нормальный цвет лица.

А потом Гюрза оттолкнул Карину плечом и вылез из-под стола.

– О, – сказала Слалом. – Ой, вы меня давно ждёте? Я вас не заметила.

– Нет, – сказал Гюрза, – только что пришёл. Меня же правильно направили?

Он только что вылез из-под вашего стола. Он одет в чёрное, у него волосы вьются, и ему шестнадцать. Как?

– Вы в рамках спонсорства у нас, да?

– Гуманитарной помощи. Если не возражаете, я бы раздал сам.

– Они сейчас на самоподготовке, – сказала Слалом, и это значило: после полдника, но до ужина. – Вы же младших имеете в виду?

– И их тоже, – сказал Гюрза. – Но, знаете, нас всё-таки старшие интересуют в первую очередь. Нашу организацию. Им меньше помогают.

– Ой, да чего им помогать… – Она, наверное, опять ночь не спала, то отчёты, то инвентаризации, вот и выдала то, чего говорить нельзя. Хотя, с другой стороны, может, она всё-таки чувствовала, что Гюрза ненастоящий. Из всего, что Ференц с Гюрзой умели, всё равно самым удивительным было вот это – отводить глаза Слалом. Ну не могла она не чуять подвоха.

– Талантливые мальчики, – сказал Гюрза, – и девочки.

Он как будто бы делал это сотню раз. Говорил что-нибудь – люди додумывали дальше. Окуни деревянную палочку в кипящий сахар – и он налипнет на неё кристаллами. Слалом навешивала на слова Гюрзы свои догадки.

– Да, да, конечно. – Она наверняка закивала, и Карине ужасно захотелось вдруг ткнуться ей в живот – как раньше, когда она ещё их обнимала. Когда было можно. Платье на ней с тех лет всё то же – шерстяное, жаркое.

– Пойдёмте тогда. Они там шумят, конечно…

– О, – сказал Гюрза, – кто из нас не был буйным в юности.

Да ты несчастную эту юность живёшь вот прямо сейчас!

– Есть ли тут девочка, которую зовут Катя? Она писала письмо или что-то в этом роде.

Катька уже лет пять никому не писала писем, и Слалом точно об этом знала, но сказала:

– А, Катерина? Там же должна быть. Она, конечно, уже персонал, а не воспитанница, но почему бы нет?

Гюрза распахнул перед Слалом дверь:

– Дамы вперёд.

Дождался, пока она выйдет, и кивнул Карине тоже: выметайся, мол.

Катьку они нашли в актовом зале. Смешно, у Ференца она актовый почти не вспоминала, а ведь дышалось здесь чуть ли не лучше всего. Тут можно было задерживаться почти допоздна, если репетиции. Пол крошился на опилки и потому пах деревом. За сценой – там от потолка до пола вечно висела то белая штора в честь зимы, то выцветшая рыжая в честь лета, – за сценой громоздились леса на колёсиках. Такие деревянные леса, которыми раньше обносили новостройки. На этих лесах Карина сотню раз сидела с Катькой, спускала на верёвке из-за шторы то специально утяжелённые бумажные снежинки, то – по сюжету – игрушечную кошку, то ещё что.

Гюрза увидел сцену и нахмурился. Карина дёрнулась на всякий случай:

– Что опять с тобой?

Слалом кивнула ей, здороваясь как-то рассеянно – приняла то ли за помощницу, то ли за местную, но уж точно не за неё саму, – поэтому Карина шла открыто, и сумка с дарами оттягивала плечо. Гюрза вертел головой – он видел трещины на стенах и светло-зелёную краску; видел двери с табличками и без табличек; видел подоконники, исписанные ручкой и фломастерами; и хорошо, что вряд ли он пошёл бы в туалет.

– Ничего, – ответил Гюрза, глядя на сцену всё с таким же укором. – Мне просто тоже приходилось играть в театре.

«Приходилось». Впрочем, может, его для концертов с уроков не снимали. Самой Карине никогда не доставалось серьёзных ролей – она всё время начинала смеяться не в тему, – но принести, отнести, подменить, подсказать текст, повыть за кулисами, опустить снежинки…

– О, а кем ты был? Я вот была конём.

– Кем?

– Белым конём в карете девочки одной.

То есть карета-то была каретой принцессы, но для Карины это была Наташкина карета, а вовсе не чья-то там.

– Да как ты могла быть белым конём?

Тут Катька наконец-то их заметила. Вообще-то она играла на местном пианино что-то угрожающее, и младшие девочки бесились, взявшись за руки, и на репетицию это не было похоже. Но при спонсоре, или кем там Слалом сочла Гюрзу, она орать бы всё равно не стала, а потом она забудет. И действительно, она просто стояла, ожидая, пока Катька обернётся, а потом пояснила:

– Екатерина Игоревна! Спонсоры пришли.

Эх, надо было этим мелким принести резиночек. Карина потянулась снять браслеты – чёрные, кожаные, на каждой руке штук пять. Они, конечно, в этом возрасте ещё не любят чёрное, но вдруг какая-нибудь одна всё-таки обрадуется?

Катька сказала:

– Ой, здравствуйте, а у нас тут физкультпятиминутка. Вообще-то мы «Берёзку» репетируем.

Откуда может быть «Берёзка», если один концерт они отыграли, а у второго ещё сценарий не написан? Наверное, Катька просто вытащила мелких покричать под музыку.

– Здравствуйте, – сказал Гюрза, обращаясь не столько к Катьке, сколько к маленьким. Мышиные косички, у одной короткие волосы. Очки. Одна вообще вон в розовой пижаме – интересно, откуда здесь взяла, прислали, что ли?

– Здрасьте, – сказала эта в розовом, – а что у вас есть?

– Смотри, – он сел на корточки, как будто сотню раз так делал, – смотри, вон что моя помощница вам принесла.

Интересно, а если мелкие сейчас полезут с писком её обнимать – Слалом задумается? Но нет, они не лезли – все столпились вокруг сумки.

– Да вы идите, – сказал Гюрза, не поднимаясь. – Мы тут и сами повзаимодействуем.

– А ведомость вы где, на проходной оставили?

– Конечно, – подтвердил Гюрза. – Именно там.

Вот уж кто, верно, играл в театре так играл. Какую ведомость? Гуманитарную помощь вообще присылали в клееных-переклееных коробках, а чтобы лично привозить, так при Карине этого ни разу не было. Может, давно. Может, когда она болела. Или было? Тьфу ты, теперь он ещё и её запутал!

Розовая малявка вытащила из сумки розовую тушь и принялась отвинчивать колпачок.

– Эй! – сказала Карина. – А ну, это не тебе!

Гюрза поморщился:

– Ты опять как с Семёном. Их там две, по-моему.

Слалом ушла – вот интересно, вспомнит она в коридоре, как вообще оказалась в зале и зачем приходила? – и Катька спрыгнула с табуретки. Какая-то особая была табуретка под пианино, чуть повыше обычной. Ну наконец-то, наконец-то, наконец-то.

– Екатерина Игоревна, – окликнула Карина не спеша. – Екатерина Игоревна, у меня тут тушь и туфли.

Катька должна была сначала не соотнести. Повернуться, нахмуриться, сказать: «Привет» – и только потом вспомнить, что Карины тут быть не может, и начать: как ты? Что ты? А если вдруг найдут? А где ты теперь? А кто с тобой? Ты что, всё это украла? И можно было бы прыскать и говорить: ничего не знаю, это гуманитарная помощь пришла! И так пока Катька не рассердится и не стукнет в плечо, и вот тогда было бы можно всё ей рассказать. Отправить мелких восвояси и рассказать. Или забраться на леса. Или ещё…

– Здравствуйте, – сказала Катька. – К сожалению, нам по уставу не положено.

Что?..

– Наверное, можно будет провести как реквизит. Туфли Снегурочки. А это что, тушь? Ой, мы усы ею нарисуем.

– Кать, какие усы?..

– А это сладости, да? Ой, спасибо, сколько же вы их везли-то.

– Кать, ау, я здесь!

– Я вам не Катя.

Чего?..

– Говорю, я вам не Катя, а то как денег, это не допросишься, а как чего, так каждый норовит… Ну потыкайте мне ещё давайте, ну конечно, что я могу ответить, я же никто!

Мелкота как-то разом стихла: кто мармелад прижал к груди, кто ноготь грыз. Девчонка в розовом обняла Гюрзу, и опять он скорчил это своё лицо: как будто его заставляли уховёртку на ладонь взять.

– Кать, ты чего, меня не узнаёшь?

– Честное слово, пристаёте, как мужик. Нет, я не узнаю́ вас, вы довольны?

Подарки так и валялись грудой на полу. Нет, никакого розыгрыша – она ещё на Слалом должна была понять… Но по Слалом она и не скучала!

– Прости, – сказала. – Извини. Пока. То есть извините.

Смысл был сюда идти? Смысл был тащить всё это? Гюрза знал? Он что-то шептал на ухо той мелкой – что-то, видимо, важное, раз она аж рот раскрыла.

– Я ухожу, – сказала Карина. – Ты идёшь, нет?

– О, интересно посмотреть, куда ты без меня, – откликнулся Гюрза, заправил одной девочке за ухо прядь волос, другой пожал руку и наконец выпрямился. – Пойдём, пойдём.

– Екатерина Игоревна, – горло жгло ужасно, – там в подарках помада, вы такую любите.

Карину трясло так, что и тупой заметил бы, а Гюрза тупым не был.

– Не знаю, можно ли тебе в замок, – сказал. – Если его начнёт лихорадить, как в прошлый раз…

Карина покачала головой. Какая разница, что там будет с замком. Какая теперь разница вообще.

– А если я вернусь, – она так быстро шла по коридору, что даже Гюрза за ней еле успевал, – надену шмотки эти, буду милая… всё равно они ведь меня уже не вспомнят?

– Это самое частое, что бывает, когда вот так меняешь миры. Мне жаль, но это ты и сама понимаешь.

– Нет, – сказала Карина и выдернула руку, которую он опять как-то успел стиснуть. – Нет, я не понимаю. Зачем ты тогда сказал мне всё это собирать? Почему не предупредил?

Гюрза ударил её по щеке – совсем не сильно, но всё равно она перехватила его руку и вывернула, и он подался назад – и освободился, и зашипел от боли.

– Не задавай эмоционально заряженные вопросы, – проговорил сквозь зубы, и почему-то Карине в этом почудилась ещё и гнусавость, будто бы ему нос разбили. Может, так и сделать? – Просто не задавай. Умеешь же кусками произносить. Я понимаю, что тебе сейчас непросто, но ей-же-ей, если б тебе такое постоянно повторяли…

– А я не помню своей матери, чтоб от неё беситься. У меня Катька вон была, но теперь видишь что? Она меня не помнит тоже, вот ведь неудача.

– Я его не просил, – сказал Гюрза, держась левой рукой за правое запястье, здоровой за пострадавшую. – Я его не просил, я вообще не знал, что ты должна появиться, что ты хочешь от меня?!

– Но ты меня сюда привёл.

– Ага, чтоб ты увидела. И чтоб ты перестала думать, что там с ней случилось. Отец говорил, ты кого-то хочешь навестить. Тебя же чем-то местным ночью напугали? Что что-то с кем-нибудь из-за тебя случится? Не кивай, если да.

Да, ночью гость сказал ей, что это Катька пострадает вместо неё. Судя по репетиции-нерепетиции, судя по тому, как Катька шипела на предполагаемых спонсоров, никуда её отсылать не собирались. Хотя Карина тоже до последнего не ждала, что Слалом взбесится.

– Ну? Все тебя просто забыли, никого за твоё исчезновение не карают. Лучше же, чем ты думала?

– Просто забыли? – Нет, он что, сейчас всерьёз? – Просто? И всё, теперь меня, кроме вашего замка, нигде нет? Вот это «просто», да?

– Отец сказал, тебя иначе запихнули бы в совсем ужасное место.

– Ага, и я теперь должна быть благодарна.

– Наверняка он сказал тебе: сможешь навещать, – Гюрза потёр лоб, как будто это его самого кто-то против воли усыпил недавно. – Навещать ты и правда можешь. А что тебя будут помнить как Карину – он не обещал.

– Да почему нельзя было сказать?

Да потому что ты и так ему не верила. Ты бы не согласилась с ним пойти, и Слалом бы тебя отправила – не в тот раз, так в другой, – и Катька бы тебя, конечно, помнила, да только никогда в жизни не увидела бы. Почему выбор всегда бывает не между плохим и хорошим, а между плохим и плохим со шмотками?

– Я руку тебе дёрнула, – сказала Карина, – не буду извиняться. Извини.

– Ну, я тебя ударил. То на то. Пойдём, я не хочу ещё кому-то отводить глаза.

Ужасно холодно. Хуже, чем когда приходил гость ночью, хуже, чем когда Слалом обещала отослать. Зачем он врал, зачем Ференц соврал ей? Мог бы сказать, мол, да, я понимаю, но ведь возврата к прежней жизни у тебя и так бы не было. Зачем он плёл про одежду и про пудинг?

– Отец любит короткие пути, – проговорил Гюрза эхом, – а что потом они боком вылезают…

Её трясло так, будто сейчас вырвет.

– Да перестань, – сказал Гюрза. – Нет, невозможно, я сейчас сам короткий путь открою, можно мне там по правилам или нет. И заплачу секретом.

– Что?

– Платишь ценными штуками. – Он помотал головой, не идёт ли кто, но все предпочитали пить чай у себя или собравшись в воспитательской, поэтому пятна черноты на стене никто не увидел.

– Давай, ты первая, я за тобой. Давай, я тебя за руку держу.

Любил он этот жест. Ей хотелось приковаться к нему, да хоть браслетом – его ремень, например, пристегнуть к своему запястью, – но нет, шагнула в темноту, как велено. Руки́ её он не выпустил.

– Надевай.

– Что?

– Это свитер из шерсти оборотня, она самая лучшая. Да надевай же, говорю, я не могу с тобою разговаривать, пока ты как желе.

– Зачем вообще со мной говорить? То есть я бы хотела знать, зачем тебе это.

Он молча протянул ей свитер – крупной вязки, кое-где с дырами вообще, как будто тёмно-серый, и Карина надела его прямо на майку, прямо на кофту, прямо на браслеты. Плевать теперь, как она выглядит. На всё плевать.

– Скажи, мягкая у них шерсть!..

Они молча шли по парку, поскольку в замок её Гюрза так и не пустил. Молча заглянули в беседку – не в ту, где он в прошлый раз сотворял одежду, в ещё какую-то, и, видимо, был дождь, и, видимо, косой, и деревянные скамьи разбухли от воды.

– Побудем здесь? Да стой ты, я высушу.

– Не надо. Да не надо, говорю.

Она влезла на мокрую скамью с ногами и свитер натянула на коленки. Мокрое дерево. Интересно, а ляжки бы к нему прилипли, как в жару? Было уже темно, и фонари – просто стеклянные шары на клумбах и на живых изгородях, белые стеклянные шары – горели не все. Гюрза ещё уселся спиной к свету, так что она видела только силуэт. Сначала они сушат мокрое, потом берут еду из воздуха, а потом тебя все забыли.

И Гюрза тоже сел на мокрую скамейку – хмыкнул, поморщился, смахнул налипшие листья, но ничего не сказал. Пахло сырой землёй и снова свежей краской. Может, сработало бы просто спрятаться? Заныкаться в спальню, или в туалет, или в кладовку рядом с кухней, или в подвал на трубы и дождаться, пока Гюрза устанет её ждать. Может, не будь там Гюрзы, все её и вспомнили бы. Как понимать-то, кому верить, кому нет?

– Я хочу тебе рассказать один секрет, – сказал Гюрза, ставя на стол фонарь со свечкой. – Потому что пообещал им заплатить. Но секреты нельзя рассказать в землю, можно только кому-то. Поэтому ты.

Он подождал ещё немного, цокнул языком. Кружка возникла у него в руках, не на столе, и он немедленно пролил что-то очень сладкое на и без того мокрую столешницу. Пахло печёными яблоками и корицей. Отвратительно.

– Пей, – сказал, двигая чашку к Карине. – Не надо простужаться в пику моему отцу, это чревато.

– Что это вообще? Я хотела бы знать, что в этой чашке.

– Всякие ягоды, сбор. Как компот, только горячий. Вроде ещё и с мёдом. Пей давай.

Оборотневый свитер правда согревал – и шерсть на самом деле оказалась мягкой, гладкой, а не колючей, как сначала показалось.

– Погоди, оборотни – это при луне которые? Мне хочется знать, кто такие оборотни.

– Да, из людей в волков и обратно. Кое-кто их тут вычёсывает. Не обязательно даже при луне, там длинная традиция.

– По-моему, ты не хочешь рассказывать этот свой секрет.

– А кто хотел бы? Давай, ты делаешь глоток – я говорю. Даже если ты всех нас теперь ненавидишь, лучше здоровой это делать. Даже если соберёшься драться.

– А твой отец мне так и даст с собой подраться.

– Ну может, и даст, чтобы пар-то выпустила.

Как бы так завтракать (и ужинать, и обедать, и вообще жить в замке), чтоб Ференца теперь совсем не видеть?

– Когда магия пробуждается, это очень больно. Я имею в виду, не магия игры, а та, которая в тебе. Обычно в детстве.

Карина сделала глоток просто по привычке – и обожгла нёбо и губы, чуть кружку не уронила. Этот стол весь теперь будет в дождевой воде и пролитом компоте, а по тону Гюрзы – как будто в пролитых слезах. Или в воображаемых непролитых, хотя, наверное, они бы этот стол просто разъели, как мгновенная ржавчина.

– У отца начинается с огня, и у меня так же. Ну, начиналось. Это… Как у вас называется? Высокая температура? У нас лихорадка. В идеале на лоб кладут холодное.

Карина тоже болела в детстве, и не один раз. Вкатывали такое, что от боли всё остальное как-то забывалось. Ну жар, подумаешь. Хотя она тогда довольно часто решала и что умирает, и что это всё равно.

– Пей. Руки ноют, ноги ноют. Всё горит, всё дрожит. И в идеале же ты всё это потихоньку переводишь на предметы – какие-нибудь железные шары там раскаляешь. Башмаки стальные, если у кого-то сохранились. Я флюгер нагревал, отец не знаю что. На предметы и на учителя ещё. Если он тебя за руки берёт – бывает легче, как будто по нему это течёт, весь этот жар.

Карину никто за руки не брал.

– У нас в мире можно закончить всё это проще, ну то есть как проще. Если перевести всё это во внешний огонь, во вспышку, то тебе станет легче. Тебе этого прямо хочется. Только тело твоё ещё к магии не привыкло, оно долго приноравливается, и, если выпустишь сразу много огня наружу, он тебя и охватит. Он волшебный, конечно, то есть даже горелым волосом не будет пахнуть.

Карина молча пододвинула к Гюрзе свою же кружку, он так же молча ткнулся туда носом. Почему, где бы ты ни рос, – тебе так плохо?

– Отец, когда ему сказали не переводить всё это во внешний огонь, конечно, не послушался. И вспыхнул. Учитель может взять огонь себе и погореть вместо тебя, он-то привычнее, но его учитель сказал: «Вот видишь, как бывает» – и ничего себе брать не стал. Вроде урок такой. И когда папа увидел, что я тоже… тоже не удержался и тоже вспыхнул, он взял мой огонь себе, чтобы мне никогда не было так больно, как было больно ему, – вот и весь секрет. А я ещё тогда даже толком не верил, что он мой отец.

Голос у Гюрзы сделался хриплым, и, может, он специально сел против света – чтобы Карина не заметила, плачет он или нет.

– А вы не вместе жили?

– Нет, не вместе.

– А вы… Ты что, смотрел, как он горит? Я бы хотела знать, смотрел ли ты, как твой отец горел магическим огнём.

– Это не так долго и длилось. Он хотел уйти, но там не всегда это получалось. За меня раньше никто никогда не лез в огонь. Это из древних времён – испытание на терпение, и вот мы все проваливаем и проваливаем… Меня тогда ещё Каштаном звали, детское имя. Я потом сам сменил. Огонь такой прозрачный, таким мягким кажется, а на воздухе вспыхивает точно как обычный.

– Надо всем вместе подходить к ребёнку.

– Что?

– Надо всем вместе подходить к ребёнку, кто умеет, и забирать этот жар, чтобы ничего не вспыхнуло. Чтобы никто не горел. В жопу ваши нормативы.

– Нормативы – это такие испытания?

– Угу, угу.

Карина сидела – локти на стол, голову на локти; свитер всё ещё мягкий. Гюрза-Каштан сидел неподвижно, даже ветер как будто волос не касался. А потом кто-то зашуршал листьями, зашумел, продираясь через ветки и через кусты, и сшиб ногой фонарь, и сказал:

– Днём с огнём!.. Хозяин вас только и ищет, срочная тревога.

Гюрза спросил:

– А что русалки не запели?

– Так потому и не поют, что слишком срочная. Хозяин с ног сбился, а они тут пиво пьют.

– Это не пиво, – сказала Карина, распрямляясь. – И пусть хозяин ваш идёт туда, где… солнце не светит.

– Я передам, – сказал парень, который потом окажется Миклошем, главным из оборотней и самым непробиваемым существом, которое Карина вообще знала, ну, кроме Антона. – Я передам, только сейчас давай-ка, ласковая, прячься, где покажут.

– Пойдём, – сказал Гюрза. – Нам правда надо в замок. Как странно, светлые не должны же нападать? Не финальная битва же.

– А вот напали. – Миклош схватил кружку и опорожнил. – Фу, ой, что ж вы такую дрянь хлебаете? Хозяин вас обоих просит прийти.

– Он что, уже вернулся?

– Нет, бросил нас одних отражать штурм, велел передать, что придёт, как всё закончится. Ну ясен месяц он вернулся, что ты ерунду спрашиваешь?

– Он что, не хочет, чтоб я дрался?

– Мне откуда знать, Гюрза!

Под стеной пели и кричали, и из-за стены шёл белый свет. Будто луна спустилась на землю, и размножилась, и теперь сияла со всех сторон сразу. Будто опять явился этот вот, ночной, отчаявшийся. Когда Карина улучит минуту посмотреть на войско светлых, она увидит его – и он будет во главе.

Он опять ночевал в доме Алисы – только в другом доме, на другой стороне, и тут не было белого мрамора и меняющихся комнат, и роз не было, а были две комнаты, маленькая и большая, и ещё кухня, и общий подъезд с измочаленной полосатой тряпкой на полу. Тряпка, бывший коврик, просто-таки сочилась грязью – может, она забыла, что её назначение – украшать жилище, и приносить радость, и чтобы её выбивали на снегу. Сейчас она была усталая, как та женщина в магазине. И как отец иногда.

– Ты что? – спросила Карина, пока они ждали лифт (о, сколько новых слов он уже выучил!). – Ты что, чудак, тряпку жалеешь? Никогда бы не подумала.

Она быстро злилась, но быстро отходила, и злилась на странные вещи – женщине помогать не смей, самой Карине не смей… Интересно, а отец разозлился бы, если бы ему помогали? Встретила их Алиса – снова в тёплом спинном поясе и в голубом халате – и сказала загадку:

– Сейчас голубцы будут.

– Да мы не голодные, – отказалась Карина и вдруг фыркнула: – Королева.

– Перестань.

– Ну а что, Ференц вас так называл, значит, и мне можно…

– Перестань, сказала!

Из комнаты выглянула девочка – вся в чёрном, как отец ходил. Ноги у неё были тонкие-тонкие, и ещё эти местные штаны так обтянули, что непонятно, как она вообще ходила. Нет, если они заканчивались бы копытцами – было бы логично, но заканчивались они огромными тапочками в клетку, и девочка ими шаркала.

– А, – сказала девочка, – так вот кто отобрал мой красный свитер. Привет. А ты что, всех нас позабыл? Я Саша.

– Я бы на твоём месте, – вмешалась Алиса, – не упустила случая представиться Мирандой, или кто тебе сейчас нравится – какая героиня?

– Ну нет, – сказала Саша, – он же вспомнит всё равно. Привет, Гюрза.

– Я не…

– И вот так постоянно, – сказала Карина, – постоянно!

– Ай, – сказала Алиса, – ну откатил отец до детской версии, ну бывает. А ну пошли на кухню, у меня голубцы стынут.

И они съели разваренных капустных листьев и запили чаем, и Алиса поджарила Каринин хлеб, а потом Карина принялась рассказывать. Она то запрокидывала голову и говорила, прикрыв глаза, то подпирала подбородок рукой, то растягивалась на полу, но тут Алиса прерывала рассказ:

– Да холодно же!

А Каштан слушал. Неужели это всё его отец? Неужели всё это происходило с ним? Неужели это он жил в замке, и кого-то усыплял, и для кого-то сотворял еду? Он не сразу даже опознал ощущение – такого не было в их домике в лесу, – но, кажется, у него начинала болеть голова.

– Для чего вы мне всё это говорите? Ведь это даже не моя память, а ваша, и я всё равно…

Карина открыла глаза, выговорила слегка охрипшим голосом:

– Да потому, что я боюсь, что ты рехнёшься, если узнаешь сразу всё без подготовки. Твой папаша, как всегда…

– Не говори так!

– Твой отец, как всегда, в своих глобальных планах не учёл совсем маленьких вещей. Что нельзя память вернуть одним махом, например. Я бы с ума сошла. И ты сойдёшь.

Как странно слушать собственную жизнь – как сказку слушают. Как странно спрашивать:

– А что там было дальше? С войском светлых? С замком?

– Светлые замок захватили, а мы с тобой отбили. Мы с Гюрзой. Светлый король поставил там наместников и ушёл домой, и в то же утро от него самого ушла жена. А дальше я не…

– А дальше он похитил собственную дочь, – сказала Алиса, и капуста на её тарелке подёрнулась льдом. Лёд появился и пропал. Опять появился. – Похитил потому, что кое-кто этой дочери показал что-то, чего ей видеть не следовало.

– Ой, мам, – сказала Саша, – ну что ты сразу на него? Давай я расскажу.

И рассказала.

– Мама, – спросила Саша первым делом, – мам, ты что, хочешь мне сказать – мы просто уйдём?

Нелегко, я скажу вам, здраво мыслить, когда родная мать крадётся в вашу спальню, одетая в плащ с капюшоном, и волосы у неё вьются от воды, и в воздухе – мелкая взвесь, и у мамы такое лицо, как будто вам, то есть её дочери, пять лет, и она будит вас раньше, чтоб нарезать роз отцу.

Но в двенадцать Сашиных лет вот это заговорщическое мамино лицо не предвещало ничего, кроме смущения, опционального позора и отцовских поджатых губ. Ещё, возможно, узнавания – в самом конце, – что тебя разыграли. Вообще-то о разводе с отцом мать заговаривала не впервые, но каждый раз Саша была уверена, что это просто ещё одна шутка. Что ещё тут можно думать, если родители встречаются только в столовой и мать всё время надевает синие платья, хотя уверена, что отец ненавидит синий, а отец просто ничего не говорит?

Вдобавок мама была его выше. Ненамного, на полголовы, но если просмотреть семейные портреты, а их во дворце было вдосталь, то заметно становилось, как год от года отец мрачнел. Его нос утыкался маме в волосы – на портретах, конечно, нет, но на практике мамины волосы всё время лезли не туда, особенно если мама сама этого хотела. Когда Саша была ещё свёрточком на отцовских руках, у отца было на портретах нормальное выражение лица. Чем старше Саша становилась, тем сильней этот портретный отец поджимал губы, а уж в реальности Саша всерьёз опасалась, что однажды его челюсти придётся размыкать ножом. Для светлого короля её отец вообще чересчур мало говорил по вечерам и чересчур много хмурился.

Недавно он столкнулся с Сашей в коридоре – та спешила собирать ягоды, потому что в этом, по крайней мере, был заметный смысл. Раньше отец многое бы сказал по поводу, например, сока под ногтями, или царапин, если речь о ежевике, или малиновых клопов. Ведь всем известно: настоящая принцесса должна… ой, да чего она только не должна. Перчатки свои содержать в порядке. Ногти блюсти. Собачка у неё должна быть – так, нежная шерсть и благоухание. Занятия у неё не должны включать в себя ночное лазанье с балкона на балкон.

– О. – Они столкнулись, и отец остановился и всмотрелся с недоумением, будто пытался опознать, его ли это дитя, а если его – то почему такое вдруг потрёпанное, или – сколько ей лет (невыполнимая задача), или – что это вдруг она здесь делает, если должна быть в классной комнате. Начистоту – в классной комнате они с мамой с недавних пор держали нитки. – О, дочь моя. Ну-ка… – Он зашарил по карманам, совсем некуртуазно, не дневным движением; раньше такое можно было видеть или за завтраком, когда отец забывался, или на пикниках, когда на свете оставались они трое. – Ну-ка… о, вот, возьми. У тебя что, занятия уже закончились?..

Саша подумала: это леденец. Сейчас он возьмёт и протянет мне липкую сладость в лиловой или розовой обёртке, будто я их ещё люблю, будто я не могу сама купить сколько угодно в городе, будто бы мне есть дело. Но отец протянул складной нож с красной ручкой. Сбоку торчал не до конца вдвинутый штопор.

– Да бери же ты. – Её молчание он почему-то всегда принимал за возражение. – Используй, когда будет нужно. Против всех, против любого, кого знаешь, понимаешь?

Саша не очень-то понимала, как можно против всех использовать штопор, но нож взяла. Ручка после отцовской ладони была немного влажной.

Нож этот она положила под подушку, и штопор так и топорщился вбок – как мамин локон. И вот теперь вдруг мама призывала…

– Нам нужно уйти, понимаешь, ну? Совсем уйти. Развод потом, не развод, какая разница, а? Буду светлая беглая жена. Давай вставай, собирайся.

– Мам, зачем?

Мама уже вскочила и принялась осматривать её спальню – о, как же Саша это не любила. Мама видела: пыль, забытые чашки, какие-то вечно не те платья (или не там хранящиеся), книги тоже не очень те, и свитки в беспорядке почему лежат.

– Мам, что, игра началась?

Этой игрой мама пугала Сашу чуть не с детства. В игру – говорила мать – всё ускоряется. В игру случается всё что угодно. В игру нельзя стоять на месте. Ты точно проиграешь, но тебе будет весело, по крайней мере.

– Пошли, пошли!

У мамы, оказывается, был за спиной огромный полупустой мешок, и в этот мешок полетели сейчас: Сашин любимый белый плюшевый дракончик, носовые платки, носки – мам, это ношеные! – платье, ещё одно платье, лист бумаги…

Нелегко сохранять здравый смысл, когда мать, будто злая фея, является однажды на рассвете и сгребает в мешок всю твою жизнь.

– Мам, ты с ума сошла?

– Пойдём, пойдём, там разберёмся! – Мать махала рукой, и серьги на ней были какие-то самые простые – кольца, и не понять ещё, из серебра хотя бы или нет. – Просто хочу, чтоб у тебя было хоть что-нибудь на память на твою несчастную, понимаешь?

Тут Саша выбралась наконец из постели, поскольку мать полезла уже в ящики стола, и закричала:

– Мама, ну мам, ну дедушка расстроится!

– А мы к дедушке и идём, – ответила мама неожиданно спокойно, но ящик всё-таки задвинула. – Не ори мне тут.

Таким образом, в первую важную дорогу своей жизни Саша выступила в одном чулке, с грудой ненужных вещей, не выспавшись толком и не причесавшись. Потом мама расскажет: так всегда бывает, и хорошо ещё, что им не пришлось бежать через подземный ход, – но тогда просто шла с блестящими глазами, и Саша впервые в жизни замечала под ними синяки. Не исключено, что раньше мама просто замазывала их во сне, не просыпаясь или вставая рано-рано, пока отец ещё спал, это было бы в её характере; но также Саша знала, что мама выглядит безупречней всех, а в тот день – нет, не выглядела. Тяжело дышала. Оглядывалась, будто отец мог послать погоню и будто и так не нагнал бы их в своём же королевстве. Не нагнал.

Потом, уже став взрослой по своим меркам, Саша думала: худшего дня для первой встречи с Ференцем и вообразить было нельзя, и, конечно, поэтому он им и повстречался. Как иначе.

– Мама, мы что, пойдём через лес?

– А через что же нам ещё идти?

Каждая нянька и каждый учитель, каждая книжка и каждый не учтённый дворцом приятель, от сына поварихи до дочери торговки курами, знали и повторяли как молитву: в лесу – разбойники. Поэтому, если Саша туда отправится, пускай считает себя выпавшей из жизни навсегда. Из игры выпавшей (этим пугали те, кто знал про игру, а знали не все). Лучше изорвать платье, лазая в кустах, лучше поцеловаться с сыном конюха, лучше, в конце концов, потребовать сердце самого конюха (случались в древности такие прецеденты), – всё лучше, чем пойти в лес. Лес – запретен. Саша любила изучать запреты, но этот обойти так и не смогла. Поразительно всё-таки, как трудно найти время на свои дела, если вы вдруг наследная принцесса.

– Мам, там разбойники, вообще-то.

Вот наступает же какой-то такой возраст, когда родители сходят с ума. В четыре ваших года всё ещё нормально, в семь – нормально, к десяти начинает трескаться, а в двенадцать ваша же мать вдруг жмёт плечами, на которые всё ещё взвален мешок, и говорит:

– Да пусто там сто лет, они ушли. Зато отец наш туда точно не пойдёт.

– А что мешает ему подстеречь у опушки?

– Не успеет обойти. Это если вообще он нас с тобою хватится в ближайшее время.

Тут Саша даже замерла на месте, хотя они шли в высокой траве и Саша не хотела останавливаться, пока эта трава не сменится хотя бы хвоей. Коленки уже все были в царапинах. Мама увидела не сразу, всплеснула руками: ой, да конечно, надо было брюки надеть, ну что ты, что ты! – но на самом деле она и сама возражала против брюк, и сама шла в белом платье. Они обогнули фонтан, миновали садовый лабиринт – чем старше Саша становилась, тем скучней он делался, потому что кусты там были ниже её роста, – прошмыгнули к ограде, чуть ли не прижались к старым камням, и мху, и вьюнкам кое-где, розовым вьюнкам, – а потом мама отперла калитку. Чёрную, кованую, заржавевшую уже. Вокруг валялись прошлогодние сухие листья – вернее, уже мокрые после зимы, рыже-коричневые, слежавшиеся.

– Вы с папой говорили, ключ потерян.

– Ой, да верь нам больше.

Но если верить нельзя ни отцу, ни матери, то кому тогда? Саша старательней стянула хвост. Вообще-то разноцветные резинки – тоже предмет, которого во дворце быть не должно, но отец приносил откуда-то и молча оставлял на зеркальном столике. Чёрные, розовые, голубые. Эта была чёрная.

Что мама вообще сделала с отцом, что он не понял, что они бегут?

Лес простёрся над ними, как чёрный бабушкин платок. Саму бабушку Саша не помнила, а вещи её – да, отец хранил их, и все они резко пахли пижмой и зверобоем. Чёрные, строгие, лишь иногда с цветочной вышивкой. Мать поджимала губы, завидев Сашу, укутанную в бабушкину шаль, но ничего не говорила. У них с отцом как будто шёл свой разговор – всё время, от заката до рассвета, и Саша в нём нужна была как повод, не как участник. Дворец делился на комнаты отца и комнаты матери, и иногда они менялись, и Саша прибредала в какую-нибудь, надеясь, что она будет пустой, но там, к примеру, отец бросал дротики в дедушкин портрет. Метко бросал – рука у него была верная. От папы у Саши была мёртвая бабушка, от мамы – живой дедушка.

Лес оказался тихим-тихим, сонным. Саша брела еле-еле, всё думая, как там отец, и не опоила ли его мама сонным зельем напоследок, и что будет, если улечься спать прямо вот тут, в черничнике, – и мама уже потащила её за руку, как вдруг Саша услышала песню.

– Вот, – сказала, выдёргивая руку из маминой и как могла оправляя юбку. – Ну вот же, мам. Поют. Разбойники точно есть.

– А говорили, никто на такой мизер не пойдёт, – пробормотала мама скорее удивлённо и пожала плечами. – Кого тут грабить-то? Какая выгода? Кто согласился бы? Пойдём посмотрим. Вряд ли папа заплатит за нас выкуп, а больше нам с тобой бояться нечего.

В жизни, конечно, всё сплошь и рядом оказывалось не так, но хотя бы теорию Саша точно знала. Теория гласила, что разбойники должны выставлять дозоры, прятаться на деревьях, стрелять первыми, брать в плен принцесс и привечать – наверное! – королев. Во всяком случае, если эти королевы умели правильно себя поставить, – мама вот умела точно. Ещё в комплект входили жареная оленина, что-то такое пенное из бочки и песни до утра. Песни Саша уже слышала, а остальное…

О Ференца они с мамой в тот раз чуть не споткнулись. Саша до сих пор не поняла, почему им позволили подойти так близко. Их ждали? Им доверяли? Мама уже что-то решила за её спиной и, как обычно, делала вид, что ничего не знала? Скорее всего, третье, но если Саша за эти годы и преуспела в каком-то искусстве, так это в искусстве не уточнять. В тот день она впервые сравнила настоящую жизнь с прошлой – как будто провела две параллельных линии. Во дворце в это время мы садились завтракать, и губы были все в сахарной пудре. В лесу в это время мы уселись наземь, и кто-то из разбойников – о, Саша их делила на безымянного со шрамом, безымянного без голоса, безымянного с поясом с узорами, – и кто-то из разбойников хмыкнул и постелил нам свою куртку. Здесь не было ни фруктов, ни пирожных, только вчерашнее мясо, жёсткое, измазанное в саже, немилосердно застревавшее в зубах. Когда откусываешь от такого ломтя (отрываешь от куска), приходится мотать головой, как будто ты зверь. Ференц, которого мама потыкала носком совершенно не подходящей к лесу туфли, сидел напротив них и улыбался. Не такой уж высокий. Бледней бледного. Чёрные волосы слегка вьются, и на руках серебряные кольца. Как можно растянуться посреди леса, пристроить голову на пыльный корень и притом не снять колец?

– Мам?

Другие – все эти безымянные в грубых куртках – сгущались из кустов один за одним. Мама сказала:

– Никогда бы не подумала. И как давно ты бегаешь от собственной судьбы?

– М-м-м, – отозвался Ференц, щелчком сбил с плеча скомканный сухой лист, и так же, как сравнивала прошлое и текущее, Саша принялась сравнивать и Ференца с отцом. Отец словно проваливался внутрь самого себя, и синяки под глазами с каждым годом становились всё заметнее. Ференц будто выглядывал наружу, и выглядывал с любопытством. – М-м-м. Сбился со счёта, если честно. А ты как давно бежишь?

– С сегодняшнего дня. – Мама одёрнула юбку. Белую юбку с кружевами понизу, конечно, самое оно носить в лесу. – То есть так можно? Сменить роль без указаний?

– Саму роль – нет, конечно, но разыграть всякие новые ходы… – Ференц уставился вдруг на Сашу и подмигнул ей. – Ты познакомь нас сперва, светлая королева.

– Ай, оставь. Это дочь моя Александра, я рассказывала. Александра, это Ференц, наш злодей.

– Который в чёрном замке?..

– Там такие сквозняки.

Саша спрашивала маму, но ответил Ференц. А мама начала говорить с ним, будто Саши тут и не было:

– То есть это сквозняки тебя вытеснили оттуда, а не мой муж выбил?

– А почему бы и не то, и не другое?

Мама вздохнула и не ответила, а Ференц продолжал:

– Муж твой, вот кстати, бешеный совсем. Чуть не убил меня в последней стычке.

– Да?

Саша сжала зубы, чтобы не стошнило; так всегда было, когда мама придумывала что-нибудь безумное, но со злодеями она отца ещё не обсуждала.

– Как-то раньше мы с ним дрались в гораздо более вдохновляющей манере. Щадящей, я бы сказал. Никто не хочет умирать-то лишний раз.

– А ты думаешь, будь мой муж в здравом уме и твёрдой памяти, я бы сюда пришла?

– Вот уж о чём понятия не имею, – хмыкнул Ференц, и только тут Саше стало понятно, что он тоже король. Пусть сидит на земле, пусть слуги ряжены в разбойников, пусть куртка в пыли и опавшей хвое – всё равно повелитель. Так он хмурился. В лесу нет ни салфеток, ни тарелок, и некуда отложить недоеденное мясо, даже если ты опасаешься, что тебя вывернет. Вся одежда пропахла дымом.

– Мам, – Саша дёрнула её прямо за юбку, жирной рукой, – где там отец не в здравом уме?

Мама едва взглянула на неё. Ференц спросил вполголоса:

– То есть ты признаёшь, что Людвиг не в себе?

– От игры отстранить не дам.

– Да нужен он мне больно.

– Мама. – Саша в тот день всё надеялась, что мама всё-таки придёт в себя. Надеялась зря, но в двенадцать лет люди, как правило, ещё немного верят в чудо. Пятно на юбке мамы разрасталось. – Мам, а когда мы к дедушке?

– Вот и не знаю, – мама покачала головой. – Ай, дочь, да ты же юбку мне испортила! И как же я теперь? Кто бы мне помог, а?

Сама себе помоги. Это же ерунда.

А Ференц, будто бы того и ждал, придвинулся к ней:

– Позволь – почищу солью?

Он уже высыпал соль в ладонь, уже занёс руку. Мама смотрела на него в упор и даже не отшучивалась, а могла бы пощёчину отвесить.

– Позволишь?

– Позволяю.

– Мама! – Саша вскочила. – Нельзя принимать помощь от злодея!

Каждый знает: с тёмными лучше лишний раз не говорить, и союз заключать с ними нельзя, и ду́ши они развращают незаметно – раз-два и готово. Может, мама уже во власти чар? Это бы всё объяснило.

Ференц действительно высыпал маме соль на юбку: втёр старательно, аккуратно, как будто юбка была живым существом и от её чистоты что-нибудь зависело.

– Мама, но это же…

– Прости её, – сказала мама. – Первый кон, знаешь, всё всерьёз. Мы тоже такими были.

– Первый кон был бы, если б она и об игре не имела понятия, – возразил Ференц и потянулся зачем-то к ножу. У Саши тоже был нож, тот самый, от отца.

– Ну, знаешь ли, – возмутилась мама. – Сам своих посылай вслепую, а моих не трогай.

Ференц опробовал остриё ножа кончиком пальца, цокнул языком и аккуратно провёл тем же остриём себе по ладони. Сделал надрез, это называется – сделал надрез. Неглубокий, но выступила кровь.

– Я так понял, что ты на это намекала?

Мама кивнула.

– Что ж, – Ференц протянул ей руку. – Исцели же меня, о светлая королева.

– Но вы сами только что!..

– Вот рассказала же про игру, а толку ноль. – Мама махнула своей тоненькой рукой над раной Ференца – так яростно, будто комара сшибала. – Саша, ну не позорь меня уже?

– Да откуда ей знать? – Ференц рассматривал исцелённую ладонь. – О, Александра, если ты не хочешь есть, то просто брось в костёр, и всё.

Станет она ещё тут пользоваться милостями. Вгрызлась в мясо – что она вообще ест, крыло? бедро? – и зубы заскользили по кости. Фу. Жирные, жирные пальцы, и жирные кости, и мама говорит с каким-то там…

– Теперь, – проговорил Ференц, убедившись, что его люди все, как нарочно, разбрелись кто куда, ни один не остался рядом: кто-то валялся на земле, прикрыв шляпой лицо, кто-то пялился в чащу, кто-то тряпочкой, очень тщательно, полировал кубок, и никто не смотрел в их сторону. – Теперь, когда мы оба обменялись мелкими долгами и убедились, что подвоха ждать не нужно, можешь сказать, чего ты хочешь.

– С тёмными нельзя!..

– Можно, – сказал Ференц и протянул руку на сей раз Саше – забрать полуобглоданную кость. Саша не отдала. – Можно, если при этом делать вид, что ничего не происходит. Ты что же, Алиса, про игру сказала, а что правила можно нарушать, если шёпотом и нечаянно, – про это нет?

– Но вы специально нарушаете.

– Ой, ой, нелепая случайность, поддались порыву, безумие охватило нас, это не считается. Так чего же ты хочешь, королева?

Мама села ещё прямее – соль посыпалась с юбки.

– Я хочу, – сказала она чуть хрипло, глядя в костёр, – хочу, чтоб ты меня похитил, и мою дочь тоже. Хочу жить в твоём замке или ином убежище, пока не явится тот, кто освободит нас.

– М-да, – сказал Ференц, пока в глазах у Саши всё опрокидывалось куда-то вперёд и вверх, качалось, как в огромной стеклянной бусине, – мама, костёр, кость. – М-да, что ж, занятный будет кон. А ты не помнишь, так, по протоколу: мне жениться обязательно или достаточно тебя куда-то заточить?

В голову будто ввинчивалось светлое сверло. Сверло – солнечный луч. Сделать бы в спальне тёмные шторы, и неважно, что не положен этот цвет.

– Часто она у тебя так?

На лоб опустилась мамина ладонь в крупинках соли. У светлых сколько-то есть коронных навыков, сколько-то дисциплин, и исцелением мама владела хорошо – уроки не пропустишь. Сверло утихло. Рядом перешёптывались.

– Ш-ш-ш, – сказала мама, – не открывай пока глаза, дочка, ну ты чего.

Саша попробовала: еле-еле приоткрыла – и показалось, будто рядом сверкает вода. Вспыхивает бликами.

– Мама, – сказала Саша, – там стрекозы над водой.

– Свет с тобой, детка, над какой ещё водой?

Рядом Ференц вполголоса перечислял: кладбищенская земля, глина, что-то красное…

– Да ну не нужно, – сказала мама и отбросила Саше волосы со лба. – Мы нарушаем, вот она и падает.

– Угу, – сказал Ференц. – А спящую царевну ты не хочешь?

– Какую ещё царевну? – Мама, кажется, встала; во всяком случае, тень её перемахнула через Сашину грудь и растянулась на траве. По ощущениям. Иногда чувствуешь, как кожа шелушится на носу – по чешуйке отслаивается, по кусочку; и как тени тебя пересекают тут и там; и как трава растёт. – Ей двенадцать. – Мама вновь опустилась рядом на колени, опять прижала ладонь ко лбу. – Да чтоб его в разлом, и впрямь холодный! Кто её должен целовать? Кому ты сердце отдала, Саш?

– Никому не отдала.

– А как же тогда…

– Вот потому и говорю про снадобье, – Ференц вздохнул. – Любви на всех не напасёшься.

– Что? – Язык тоже еле ворочался, будто раздулся и посинел, как от черники. – Какой любви? Какой царевны, мама?

– Сказали же, спящей. – Мама заправила волосы ей за ухо. – Цепенеешь – и всё, пока не разбудят.

– Объясни ты ей, – попросил Ференц, и оттого, что ему будто было до Саши дело, ей захотелось вырвать ком земли с корнями и в него швырнуть. Она напрягла руку, но даже в горсточку сгрести ничего не смогла. – Объясни, а то зелье не подействует. Она не поняла, вот и ушла в сон.

– Да всё равно она не поймёт.

– Да не скажи. – Ференц и правда отошёл, но Саша всё равно услышала, как он пробормотал себе под нос: – Кого-то в этом возрасте уже съедали.

– Саш, – мама гладила её по голове. В шею впился маленький камешек – из тех, которые на ходу никак не вытряхнуть из ботинка: останавливайся, развязывай шнурки… – Саш, ты что, дедушку не помнишь, раз так к нему хочешь?

О, конечно, Саша помнила. Но если уж все начали говорить о том, о чём говорить нельзя, и раз уж глаза всё равно не открывались, и раз мама направо и налево заключала тут договоры с тёмными, Саша тоже решила высказаться:

– У дедушки сердце не выдержит.

– Угу, – сказала мама. – Вот пусть он Ференцу это и скажет, нас-то там не будет.

– Ты что думаешь, дедушка за нас не огорчится?

– Огорчится, конечно. – Мама щелчком сбила с Сашиного лба какого-то то ли муравья, то ли ещё кого-то невезучего. – Но это же сюжетный поворот.

– Но вы сами о нём договорились!

– Да, но кто узнает?

– Мам, что с отцом?

– Саш, вот если я тебе это расскажу… – Подошёл кто-то – тень плотнее, чем тень Ференца; кто-то из слуг, наверное, – сунул матери в руки что-то, на дне чего плескался круглый свет, что-то стеклянное, и мама поблагодарила. – Если я тебе расскажу, ты эту мёртвую царевну ещё раз исполнишь.

– А почему ты Ференцу не сказала, что оно не первый раз так?

– А потому что знать ему зачем, малыш? Договор договором, а тайны тайнами.

– Я не знала, что это так называется: «царевна».

– Раньше ты не так быстро холодела всё-таки.

Что ж, тайны тайнами. Интересно, сколько мама скрывает от неё самой.

– Саш, пей уже, тут нет бутылей с кипятком тебя обкладывать.

– А у этого в замке будут?

– Я не знаю. Саш, я потом всё расскажу, когда сама пойму. Нельзя нам оставаться, понимаешь?

– Нет.

– Саш, пей давай.

– Я не хочу ни в какой замок ни к каким злодеям.

– Я тоже не хочу, и что теперь?

– Мам, у дедушки сердце.

– Да у него оно заболит куда сильнее, если он нас с тобой увидит! – Мама прижала стакан – или что это было – к Сашиным губам. – Одна вяжет, другая по кустам скачет. Ты что, хочешь за клавесин?

– Да, а то в тёмном замке клавесинов нет.

– Да наплевать всем будет на тебя там. – Мама встряхнула бы её наверняка, но тогда разольётся ценное питьё. Вряд ли бы Ференц разорился ещё на одну порцию. – Лучшее место, чтоб пересидеть, ты понимаешь?

– Чтоб пересидеть что?

– Нет, это невозможно! – Мама встала. – Я не могу с ней, не могу. Попробуй ты?

Рядом раздался вздох, и запахло костром и хвоей, жирной землёй и засохшей кровью.

– Я бы на твоём месте выплеснул это снадобье в лицо мне, – проговорил и тут же поправился: – Конечно, если б мог. Но если ты сейчас не очнёшься, то и отомстить никогда не сможешь.

– Кому отомстить?

– Мне, – он помедлил, – или матери своей. Впадать в оцепенение – плохая месть, на тройку.

Вот тут Саша должна была сказать, что светлые никому не мстят, в отличие от некоторых. Что она выше этого, и раз он полагает… Может, если бы она удержалась и не вступила в разговор, всё пошло бы по-другому. Может, Ференц подумал бы, что с ними нельзя договориться, и тогда… Но она не возразила, только спросила:

– Почему?

– Ну как же? – Он поставил снадобье рядом, у Сашиного плеча. В волосах её скоро совьют гнёзда птицы, а платье оплетёт шиповник. – Все же ведь только и хотят, чтоб ты стала удобной. Мать хочет, я хочу. Зачем нам потакать? Будешь спать в моём замке – не сможешь сбежать к отцу.

– Как будто бы я просто так смогу сбежать.

– Кто знает! Или ещё. – Он оглянулся (дёрнулась его тень) и продолжил вполголоса: – Или ещё. Если пойму, что ты способна это вынести, сам расскажу тебе об отце, честное злодейское.

– Да вы слова́ даёте, чтобы их нарушить.

– Нет! – Он опять оглянулся. – Иногда даём, чтоб в них попасться, как в ловушку. Вон к твоей матери уже давным-давно попался. Мне двое светлых в замке для чего нужны? Ни для чего. Хочешь – спи крепко, а мы с твоей матерью будем по вечерам на кухне играть в шахматы.

– Да вы!.. Дайте сюда, – мама вообще умеет играть в шахматы?.. – Давайте сюда эту вашу смесь.

– Сомнительную смесь. Тут прилагательное нужно для полноты эффекта. Пей, царевна, пей.

– Прежде чем вас похитить, мне нужно вернуть собственный дворец, – проговорил Ференц. – И вам, увы, тоже придётся возвратиться в свой. Я не могу вас похищать, коль вы и так в бегах.

– Да почему? Напасть на одиноких путников?

– Не-а. Если никто не видит, я же это не проведу как похищение. Похищать надо с площади или из парка, знаешь ли. На худой конец, из беседки в саду, ну, где вы чай пьёте, но тогда это должна будет подсмотреть служанка и…

Откуда он знает, где они пьют чай? Саша думала, мама спросит, но та только отмахнулась:

– Да ты такой ретроград. Мне нельзя во дворец, я не вернусь.

– А если под защитой? Вон у дочки уже есть.

– Что у меня есть?

Саша села с трудом. Казалось, будто она не спала три ночи или, наоборот, уснула днём и теперь вся состояла из вчерашней манной каши, да ещё с песком.

– Не знаю, – сказал Ференц. – В кармане у тебя что?

В кармане, которых, вообще-то, принцессе иметь не полагалось, у Саши лежала одна вещь – отцовский нож со штопором.

– Неважно что.

– Да можешь не показывать. Я говорю: у твоей дочери есть предмет защиты, по всем правилам оплетённый, не знаю, откуда взяла. Никому не отдавай. Он и от светлых, и от тёмных, и от снов, и от воздействий… – Он будто видел новые и новые слои – так увлекаются, когда подарок разворачивают. – Да на это год жить можно, если умеючи продать. Так вот, такой, конечно, я не сделаю, но плохонький, на пару недель – почему бы нет.

– То есть ты мне предлагаешь вернуться с плохоньким защитным артефактом и надеяться, что всё будет хорошо?

– Уж ты-то могла бы понять, что «плохонький» означает «всё, что в моих силах», то есть – как для себя, а для себя я бы сделал хорошо.

– Не как для сына?

– Сына я вовсе бы туда не отправлял. – Взгляд у Ференца был тяжёлый и упирался куда-то в траву за Сашиным плечом. Такое чувство, будто на плечо положили ствол ружья. – Но вы уже там жили.

– Только если ты поклянёшься мне здоровьем сына, что так сплетёшь, что с нами ничего там не случится.

– С тобой. Царевне уже сплёл не я.

– А кто ей сплёл?

– Это отец, – сказала Саша. Горло засаднило. Конечно, посидела на траве…

– Ну, – сказал Ференц, – это уж ваши дела. А ты подумай, как замок мой отбить быстрее, королева.

– Так я тебе для этого и нужна?

– Ну.

– Мама, ты что, – Саша дёрнула её за рукав, не за край рукава – повыше, у плеча, – собираешься с ним воевать против отца?

– Да это же не решающая битва, ах ты господи, – сказала мама и принялась отцеплять Сашины пальцы. Это было нелегко. – Это так, стычка. Он свой дворец в любом случае рано или поздно отобьёт. Вот же заладила: «Мама, ты что, мама, ты что…»

К ним подошёл один из слуг – широкие шаги, коричневая куртка, такая огромная, что под ней поместились бы три-четыре Саши, – и, когда Ференц вскинул голову, спросил:

– Мой господин?

Глаза пустые, как плошки из-под желе. Желе мама обожала. Будут ли ей готовить его в замке у злодея?

– Ну не в лесу же, – отмахнулся Ференц. – Карел, что?

Карел попробовал ещё раз:

– Мой король?

– Да сказал же, без обращения. Что случилось?

– Мой… – Тут Карел медленно огляделся, будто нужное слово сидело где-то тут, на ветке, и нужно было его не спугнуть, как стрекозу. – Мой хозяин?..

– Ты издеваешься, – сказал Ференц. – Назови по имени.

Отец такого слугу уже отослал бы – жестом, без слов.

– Мой господин хозяин Ференц, – определился Карел, и мама перестала отцеплять Сашины пальцы от своего платья и просто шлёпнула Сашу по руке. – Ваш сын вот-вот прибудет.

– Как интересно, – сказал Ференц. – А зачем ему тут быть?

– Вам лучше знать.

– М-да?

И тут лес накрыло тенью. Как тучей – только эта туча летела очень быстро, мчалась, как пёс к хозяину. Или как пёс за добычей. Саша задрала голову – там, наверху, над соснами и елями, кто-то мчался по воздуху. Чёрные крылья. Хвост с шипами.

– Да ну, – сказал Ференц, – на моём…

– Он не может тут сесть, – сказала мама. – Маленькая поляна. Из-за сосен.

Она встала и тоже смотрела наверх. Пахло сажей и почему-то жареным мясом – сильнее, чем от костра. Саша всё ждала запаха дождя – на землю ведь упала тень и ветер поднялся, а значит, будет дождь, – но…

– Тьфу, – сказал Ференц, – что за день-то за такой. Птиц выгонишь, королева? Если они есть.

Мама зажмурилась, поводила рукой в воздухе – и лес взорвался птицами. Фонтан птиц. Они летели к маме – садились у ног, на плечи, на голову. Путались в волосах. Пищали и скрипели, и вопили так, что Саше захотелось закричать самой.

– Платье потом только выбрасывать, – сказала мама. – Эти комки пуховые давай держи-ка сам, – и сунула Ференцу двух птенцов с огромными головами и почти без пуха.

– Возьми ты, королевна, – попросил Ференц Сашу и передал птенцов ей.

И щёлкнул пальцами.

И воздух почернел.

– Надо было сказать, чтоб вы зажмурились.

Когда-то, мама рассказывала, в её юности у них с отцом были не очень-то почтительные слуги, поэтому маме приходилось самой проверять, стёрта ли пыль со шкафов. В первый раз она стёрта не была, и на маму обрушился шквал пыли. А тут сыпался пепел. Саша закашлялась и зажмурилась. Птицы вопили. Сколько же вымывать теперь из волос. Горечь на языке.

– Фу, бедный лес, – сказала мама. – И не жалко силы тратить?

– Да ты же потом восстановишь, скажешь, нет?

– И муж мой только что убедился, что мы здесь.

– Никто никогда не суётся в лес с разбойниками.

Теперь они все стояли на проплешине – на пустыре, если точней. Деревья шумели в двадцати, тридцати, пятидесяти шагах. Ветер не унимался. Слуги Ференца переглядывались и кивали друг другу, будто чего-то такого и ожидали.

– Мама, – начала Саша, – а там, наверху…

– Да, да, – сказала мама, выдёргивая прядь волос из когтей скворца. – Да, детка, там дракон.

– Нет, – поправил Ференц. – Там мой сын в первую очередь.

Какой ещё сын? Его сын – дракон и есть?.. Птенцы рванулись из Сашиных рук, и птицы тучей полетели – выше, дальше, огибая дракона слева и справа, сверху и снизу, так, что его в какой-то момент и не стало видно. Ференц куда-то переправил птенцов ещё одним щелчком, и во всём этом гвалте, и перьях, и бело-жёлтом помёте на сером пепле Саша еле заметила, как дракон спустился. Спикировал как-то очень быстро, как сова за зайцем, и приземлился, когтями и крыльями пропахав землю, снова взметая пепел. Цвета дракон был чёрного. Морда в пятнах потрескавшейся потемневшей лавы – тут и там, как в язвах. Глаза – как костёр, который горел сотню лет назад. Который видишь во сне. Саша сделала шаг вперёд.

А потом с дракона, который склонил голову перед Ференцем и тяжело дышал, – потом с него скатился мальчик в чёрном и упал на землю. Дракон весь задрожал – земля под ними задрожала тоже – и взмахнул хвостом. Как кот. Сашу обдало жаром – опять как если подойти к костру. Всё в это упирается. Мама зачем-то так вцепилась ей в ладонь, что Саша дёрнулась.

– Тихо, тихо, – сказал Ференц и погладил драконий лоб. – Ну, только не дыши на нас. Хороший, хороший мальчик. А вот кое-кто – не очень. – Он кивнул в сторону этого, скатившегося, который так и лежал на спине, раскинув руки. Надо бы к нему склониться, и обтереть лоб и губы ледяной водой, и спеть… да ну, что это с ней?

Пока она не понимала, чего хочет, пока смотрела на себя драконьими глазами, над мальчиком склонился всё-таки сам Ференц. Плюхнулся на колени, прямо в пепел, и сказал:

– Только попробуй мне не очнуться. Умник века.

– Что с ним? – Мама всё не сводила глаз с дракона, шагнула назад, но, даже спрашивая, не повернула головы. Дракон на неё не смотрел. Он медленно, медленно лёг на землю и закрыл глаза.

– Приласкайте его, – попросил Ференц, а сам уже держал ладонь на лбу у мальчика и его голову пристроил к себе на колени. Мальчик, конечно, был ужасно бледный, а может, чёрные волосы были виноваты; из носа как-то стремительно скатилась красная капля. Фу. – Приласкайте, принцесса или королева. Это хороший дракон.

Маму передёрнуло. Она отряхнула юбку – вот уж бесполезно, только ладони извозила в вездесущем пепле – и уточнила:

– И он нас и похитит?

– Нет, вряд ли. Он не любит всадников, а в когтях, ты уж мне поверь, передвигаться неудобно.

– Почему ты его не используешь в битвах?

– Когда-то использовал. Он уже старый, спит себе и спит.

– Я надеюсь, – сказала мама, и видно было, что ей хочется боком отойти, подобрав юбку, а вовсе не прикасаться к этому существу, – что он не испепелил наш гарнизон.

– Который нынче обитает в моём замке? Нет, не думаю. Но мой сын что-то с ним проделал, это точно.

Пресные ровные фразы на ровной же чёрной поляне. Неужели теперь Сашина жизнь и будет состоять из растерянной матери и чёрного цвета? Она сделала шаг вперёд. Почесала дракону лоб – как с кошкой бы сделала – и чуть не ободрала пальцы о чешую.

– Из ноздрей пар горячий, – пояснил Ференц всё так же ровно и не оборачиваясь. – Осторожно.

– Александра, – сказала мама, – немедленно отойди назад.

Дракон дышал, и где-то там, в нём, тёк огонь. Слуги рассредоточились вокруг, и один, тот самый ражий парень в грубой куртке, которого Ференц назвал Карелом, сказал, склоняясь к драконьему боку:

– Вот незадача, а чешуйки-то вросли.

– Вот незадача-то, – повторил Ференц, не поднимая головы, – а кто же за ним должен был смотреть?

В следующий миг Карел вдруг дёрнулся – будто шар молнии проглотил; дёрнулся и осел на землю, не издав ни звука, и мама сказала:

– Не смотри.

Но ничего больше не случилось. Что это было?

– Так это же не только я, – сказал Карел, которому уже с двух сторон подавали руки. – Не только я смотреть-то был поставлен.

– Ага, не только ты. – А интересно, Ференц любого может так ошпарить изнутри? Почему его слуги ещё не сбежали? Почему мама?.. – Но только ты решился меня отвлекать, когда я лечу сына. Подождут твои чешуйки!

– Александра! – окликнула мама. Тут только Саша поняла, что всё это время так и держала ладонь на драконьей голове.

– Спасибо, королевна, – сказал Ференц, а потом заговорил очень тихо, и молния так и искрилась у него на кончиках пальцев, так и ждала, пока ей разрешат сорваться, – сверкала по ту сторону речи, по ту сторону слов, плясала в каждом слоге, в каждой букве: – Если ты сейчас не очнёшься, я решу, что ты…

Юноша завозился на земле, пытался вывернуться из-под лежащей на лбу ладони, но Ференц только сильней надавил.

– Не… – сказал юноша, и от носа по щеке так и виднелась эта красная дорожка, – не надо из-за меня…

– Я тебя всем сердцем слушаю.

– Не надо из-за меня никого наказывать! – Он распахнул глаза и попытался сесть, и Ференц ухватил его уже за плечи и прижал назад к земле. – Отец, зачем ты при них мне… А это кто?..

– Это Саша, – откликнулся Ференц так, что ей показалось: её имя вот-вот взорвётся. – Это-то Саша, дочь Алисы, а вот как тебя назвать…

– Так у неё ещё и дочь есть?..

С мамой он поздороваться не удосужился, хотя она ему кивнула; и про саму Сашу говорил так, будто её тут не было. Ференц промолчал, и юноша тряхнул головой и опёрся на локти.

– Не надо из-за меня никого наказывать! Ты же от этого становишься ближе к игре, ты это ненавидишь, накажи меня хотя бы!

– А это меня ближе к игре не сделает?

– Это хотя бы не наказание слабого, и ты это знаешь!

Он кричал – будто отец его стоял на другом конце пропасти или будто его вели на казнь, а он рвался из рук; Ференц выдохнул длинно, почти как дракон.

– Не обожгись, – сказал, – царевна. Это вот Гюрза, мой сын.

– Дак я ж и не в обиде, – сказал Карел. Он уже отряхнул от пепла свою куртку, и в целом не казалось, что как-то сильно пострадал. – А вы, прощенья прошу, зачем прилетели? На старом-то господском-то.

– Молодняк сбрасывает, – скривился этот сын злодея с именем под стать. – А мы замок отбили, мы с Кариной.

– Какие молодцы, – сказал Ференц. – Невероятные. Дай угадаю, не убили никого?

– Горшки с цветами все попадали, – сказал Гюрза, – и доспехи ещё. Она не рассчитала.

То есть там, куда Сашу вынудят отправиться, есть ещё и какая-то Карина, которая умеет делать что?..

– Мы молодцы? – спросил Гюрза, как будто ему было всё равно, и утёр нос тыльной стороной ладони – только кровь размазал. Мерзость. – Водички ни у кого нет?

– Водички, – сказал Ференц. – Замок в одиночку. Да я и говорить с тобой не стану.

– Что?..

– Водички ему. Радостно-то как – чуть не погибнуть.

– Отец, а можно Карел выпьет исцеляющее? Не весь же день мучиться!

– Как будто я когда-то запрещал. Почему мне ты запретил даже прямым путём ходить, а сам то ранишься, то истощаешься? Водички ему. Понабрался у Карины.

– Ты, что ли, не хотел замок назад? Это же простенькое – насылаешь на всех сон и…

– Ага, как на Карину в тот раз, только сразу на всё войско?.. И засыпаешь сам на двести лет! Где я тебя потом должен искать? Я тебя еле поднял, еле вытащил, а ты туда же: «молодцы»! Глупые дети – вот кто. Лес из-за тебя сжёг.

– А я скажу спасибо, – влезла мама. – Ты же теперь пораньше сможешь нас похитить. Спасибо, Гюрза, что помог отцу отбить замок у мерзких светлых сил.

– Я не у мерзких, – ответил Гюрза почему-то хрипло. – Я так не говорил. Что значит «похитить»?

– Да вот то и значит. У тебя сын не знает базовых ходов?

– Отец, что за «похитить»?

Он всё-таки вскочил – стоял, шатаясь, и Ференц стоял напротив. Сколько раз Саша будет их такими видеть – как то один, то другой пытается оправдаться, и у кого-то сорван голос, и кто-то первым кричит: «Всё!» – и уходит не оглядываясь; но это всё потом, а пока что на выжженной поляне Ференц пожал плечами:

– То и значит, Алиса дело говорит. Что у нас, комнат мало? Сядь, а то упадёшь.

– Это для брака, что ли? Чтобы рыцари приехали? Так у Алисы же уже есть муж, ей-то зачем выходить замуж за спасителя… А Саша вроде ещё маленькая, куда её?..

– Сядь, или заключу в янтарь.

– Да ты…

– Да я?

И снова они смотрели друг на друга, а потом Гюрза сел и шмыгнул носом.

– Никто за нами не приедет, – сказала мама, – никто за нами не приедет ещё много-много дней.

– Почему вы вообще решили сбежать в лес?

Слуги сворачивали лагерь; Ференц сидел на земле, привалившись к дракону, вытянув ноги; если во дворце видели эту вспышку, видели этот дым – то что подумали?

Саша уселась на другом конце поляны – или как её теперь верно называть, проплешины? В этом их тёмном замке вообще принято умываться? Или она так и останется вся в пепле, руки жирные от мяса? Хотелось сделать из пальцев решётку и через неё на всех коситься, но грязные пальцы у лица – это отвратительно. Поэтому Саша в основном смотрела на землю. На свою юбку. На свои же руки. Жалко, нельзя обнять коленки. Мама повторила:

– Почему вы вообще здесь оказались?

– Потому что, останься я злодеем, мне пришлось бы ещё раз драться с твоим мужем, а он… – Ференц покачал головой. Его распущенные волосы потёрлись о драконью чешую.

– А что он, что? Не в себе, ты хочешь сказать? Не владеет собой? Опасен для других?

Ну зачем мама так об отце? Разве это прилично, разве можно? Пусть бы всё это оказалось сном.

Ференц – и тот сделал вид, что не услышал, ответил уклончиво:

– Не хотел, в общем, я с ним драться и решил свернуть с пути.

– А почему твой сын тогда отбил вам замок?..

– Ну, потому что одержим излишним рвением, я полагаю. Как в разбойники – так это фу и мы не будем, как переждать на той стороне – так да, пожалуйста, а как не делать глупостей – так поглядите-ка.

Гюрза теперь тоже сидел, привалившись к дракону – не прикасаясь к Ференцу, на расстоянии шага, – и как будто даже не слушал: просто сидел, прикрыв глаза. Он был на той стороне! Ему позволили, просто так, его просили даже – и он видел там жвачки и розетки, аппараты для извлечения звука и нормальных зубных лекарей… На слове «глупостей» он дёрнулся – но ничего не сказал, даже глаз не открыл.

– То есть вы бегаете на ту сторону во время игры?

– Не решающая же битва. А твой муж так выложился…

– Хватит о нём, – сказала мама – будто нож в арбуз воткнула.

Потом, когда они все пробирались через лес, потому что, вообще-то, замок Ференца был далеко, и дракон не мог бы перенести всех, и нужно было как-то да дойти хотя бы до слабой точки перехода, затухающей, которая раньше была мощная, а теперь еле тлела, – Саша всё слушала, как Ференц говорил вполголоса.

– Ну, – говорил, а Гюрза просто шёл то вровень с ним, то чуть впереди, и Саше даже на миг показалось: руки у того связаны за спиной, – но нет, были свободны. – Ну а если бы ты лишился магии?

– Тебе же проще.

– За себя я решу сам, а ты представь, пожалуйста, степень беспомощности и как было бы обидно.

– Заберёшь у меня, что остаётся?

– Не делай из меня сам знаешь кого.

– В воспитательных целях ты же мог бы?

– Мог бы, – кивнул Ференц, и Саше захотелось перейти в хвост отряда, за самого последнего слугу, лишь бы сейчас никто из них не оглянулся и не заметил, что она ступает по опавшей хвое и слушает их, слушает. – Мог бы, не сделайся ты уже таким несчастным.

– Я не несчастный.

– А со Старого, то есть, не ты скатился.

– Это вышло неожиданно.

– Скатился, потому что сил не рассчитал. А если бы в воздухе упал?

– Я себя к нему привязал, но верёвки пропали, потому что…

– Да?

– Потому что были сотворённые. Я не подумал.

– Ах, ты не подумал, что сотворённое может и исчезнуть, если творцу плохо. Базовый принцип ведь!.. Как занимательно было бы искать твой труп в полях.

– Да я ведь выжил бы!

– Это в полном истощении? Вы сколько рыцарей усыпили? Сразу всех! Надолго! Думаешь, даром бы тебе это прошло? Грянулся бы о землю, как все нормальные люди, и жди потом до следующего кона, возродишься ты или нет, и если да, то где. И кем. А что с Кариной сейчас, я вообще не хочу думать.

– Да ничего такого страшного с твоей Кариной.

– Точно?

– Да точно, точно. Ладно, ну, её шатало чуть-чуть, но вообще-то она даже толком не поняла, что сделала. Поэтому я сам и полетел к вам! Чтоб она пришла в себя. Что, разве плохо раньше освободить замок?

– Как тебе сказать.

– Отец, зачем тебе эти две?

– Тебе не рано знать ли?

– Ну пожалуйста! Что они тебе дают, чего не мог бы дать я?

– Вот если веришь мне и если ум к тебе вернулся, считай, что это гости, вот и всё.

Гюрза ускорил шаг и вырвался вперёд.

Мама всегда носила такие воротники – высокие-высокие, хотя уже даже за Сашину жизнь несколько раз становились модными платья с открытой шеей. Или ещё надевала водолазочки – тонкие, мягкие, которым тут быть не полагалось, и тоже с глухим воротом. Пока они все шли через лес – к точке ли перемещения или всё-таки сразу к замку, да какая уже разница, – пока они шли через лес, Ференц поравнялся с мамой, заговорил вполголоса, не разобрать. Но нельзя же быть дочерью светлой королевы и не уметь таких вещей. Листья, листья деревьев на тропе, напойте мне, о чём моя мать говорит со злодеем. Мох и папоротник, напойте. Ручейки, напойте. Правда, в единственном ручье, который им встретился, вода была вся чёрная от пепла. Ференц шёл и шёл рядом с мамой, и Гюрза шёл и шёл впереди всех, и Саша споткнулась, и всё тот же Карел поймал её за плечи и тут же отдёрнул руки.

У неё нету даже хлебных крошек, чтоб пометить путь. А листья передали:

– Что, опять?

– Думаешь, просто так я бы решилась?

За Ференца шептала липа, а за маму дуб. Что-то эти деревья явно путали.

– Платья ты давно носишь одни и те же, королева. Так что изменилось?

– Дело не в платьях, – отказалась мама, – дело не…

– С дочерью что-то?

– Пока нет, – сказала мама. – Я решила не ждать, пока случится. Нужно, чтоб с нею кто-то был, если меня… – А вот тут листья не узнали слово, плохо знали человеческий, и Саша зашипела сквозь зубы. Она шла позади, Гюрза – впереди, но на шипение оглянулся и нахмурился. Ему что, тоже кто-то переводит? Но тёмные с лесами разве дружат?!

А мама продолжала говорить:

– Ты позаботишься?..

– Я тебя ему не отдам.

– Ты уже собственный замок ему отдал!

– Что проще спрятать: замок или человека?

Потом они долго шли молча и вступили уже опять в сосновый лес – а сосны менее сговорчивы, когда их просишь. О чём ты, мол, королевна, пусть люди хранят свои тайны, королевна, подслушивают врагов, а не матерей. А если мать сговаривается как раз таки с врагом, а на тебя ни разу и не оглянулась?

Ноги опять проехались по грязи – тропу размыло, и вот на этот раз Саша точно бы упала и никуда бы больше не пошла. Сидела бы в грязи. Да никто бы и не заметил, что она отстала.

Упала бы – но кто-то подхватил её под локоть и рывком вздёрнул вверх. Ужасно сильный. Пахнет костром. Мальчик на драконе.

– Доброго дня, – сказала Саша, потому что должна была что-то сказать. Можно представить, что она опять на одном из тех приёмов, которые даже в детстве всегда казались кукольными, – где все вот так же чинно идут, в танце или нет, и где регламентом разрешено как раз подхватывать под локоть, а за руку брать – нет. Да даже на её игрушечных чаепитиях всегда в итоге вспыхивал какой-то спор, и кто-то в гневе удалялся, и кто-то последний оставался уже в роли служанки, мыть посуду, – а на тех приёмах ничегошеньки интересного не происходило.

– Доброго дня и вам, Александра, – сказал этот Гюрза каким-то нечитаемым тоном, – точнее, и тебе. Не бойся, они вот сейчас наговорятся – и снова о нас вспомнят. Да они всегда так. А почему у тебя нет дорожных туфель?

Она его впервые видит, а он уже говорит «нас». Саша хотела вырвать руку, но спросила вместо этого:

– А почему все тёмные так бестактны?

– А мы бестактные? – он и впрямь будто удивился. – Жалко.

– Спасибо, что не дали мне упасть.

– Не дал. Я не хочу на «вы». Помнишь меня?

– Откуда бы я могла вас помнить?..

О, вот теперь мама на них оглянулась – но Гюрза ей улыбнулся, ярко-ярко, и Ференц тут же что-то прошептал, и мама кивнула и опять стала смотреть только вперёд.

– Я объясню, – Гюрза всё улыбался, и Саше хотелось отшатнуться. – Только дай слово светлой королевны, что никому не скажешь.

И вот опять, опять – она могла бы не вестись. Сказать: «Подумаешь!» Сказать: «Меня не интересуют ваши версии реальности». Наступить ему на ногу, в конце-то концов, хотя как следует вонзаться каблуками – это мама умела, а не Саша. Но мама шла бок о бок с тёмным королём, или кто он там, а Гюрза предлагал историю.

– Клянусь, – объявила Саша. – Даю тебе моё слово, что ни одной живой душе не расскажу того, что ты поведаешь сейчас.

– И сам факт не упоминай, – добавил Гюрза. – Так безопаснее.

– Безопасней для кого?

Вообще-то Саша очень давно хотела в чём-нибудь поклясться – просто чтоб попробовать. Когда-то, конечно, она клялась дочке кухарки, что наградит, если та разрешит ей, Саше, спрятаться на ночь в кладовой, или ещё одной там дочке фрейлины – что никогда не выдаст её секрет, но весь секрет тогда оказался жёлтой неувядающей розой.

– Для всех, – Гюрза смотрел в сторону. – Для всех так будет лучше: для меня, для отца, для твоей матери, наверное.

– Да что вам всем до моей матери?

Ноги болели. Потому что её туфли были рассчитаны на прогулки по усыпанным гравием дорожкам, на торопливый спуск по белым лестницам, на тихий одинокий вальс на ковре, а никак не на скользкую лесную тропу, где если грязи нет, то корни сразу тут как тут. Гюрза спросил:

– Какого размера у тебя ступня? Просить наступить в грязь и оставить след бесполезно, я так понимаю? Голой ногой только.

Саша мотнула головой. Не может она его помнить. Или может?

– Ладно, – сказал Гюрза, – постой секунду.

Он всё держал её под руку, поэтому, когда остановился, Саша остановилась тоже. Остановился и накрепко зажмурился.

– Я взяла украшения, но немножко, – сказала мама впереди, то есть какая-то одна сосна-изгой передала Саше. – Можем продать, если ты…

Как странно – мех. Мех под ногами, мягкий-мягкий. На ногах теперь ботинки. Блестели. Новые. А туфли валялись в грязи. Туда им и дорога.

– Вот, – объявил Гюрза. – Будет, наверное, жарко, но не сразу. Не знал, как сделать, чтоб они тебе не тёрли. Не сотворял никогда прямо на ком-то.

Саша уже открыла рот сказать спасибо, но спереди позвали:

– Гюрза, ты что там застрял?

– Ничего, отец!

– Не обижаешь девочку?

– Ещё чего!

Отцу-то Гюрза прокричал ответ, а Саше сказал:

– Извини, я только чтобы он отстал. Пойдём. Помнишь, когда тебе было шесть лет, ты вдруг решила утопиться в этом вашем озерце?

Это было не озерцо, а пруд, и он был большой, и ничего Саша не решала – просто соскользнула. И лет ей было пять, а не шесть, и вообще-то она тогда гуляла по саду с отцом, и он не виноват, что отвлёкся и что какому-то самонадеянному воспитаннику взбрело в голову за это время выбраться за ограду Садов Исцеления и высушить весь пруд разом. Вовсе она не тонула, а если вдруг даже да, отец прекрасно бы успел заметить.

– Я не просила меня спасать тогда, – сказала Саша.

– Угу, – сказал Гюрза. – Ты шла на дно, только собачка там по берегу металась.

О да, в те годы Саша ещё не умела отбиваться от собачек – очень маленьких, очень пушистых, очень белых. Они всё время куда-нибудь пропадали – падали в люки и подвалы, рыли подкопы в Сады Исцеления, куда сама Саша войти не могла при всём желании, вбегали в отцовскую спальню и не возвращались. В конце концов Саша даже перестала давать им имена, окликала как придётся, всё равно они или ничего не слышали, или бежали попросту на голос, – а потом мама что-то сказала отцу, и собачки прекратились.

Какая-то, может, и бегала тогда на берегу, и лаяла даже – единственный звук за водяной стеной. Юбки, розовые и жёлтые, поплыли вверх, потянулись, подрагивая, как огромные лепестки цветов, а Саша мимо них поплыла вниз. Как-то не получалось лечь в приличествующую позу, да даже закричать не выходило. Вода была холодная и слишком тёмная для пруда, который обложили белыми камнями и ракушками. На берегу ждали папа, и черешня, и, может, мяч ещё – не золотой, чтобы не покушались лягушата, а серебряный.

А потом Саша шлёпнулась на дно в облаке пара и ничего не видела. Вода исчезла. Папа закричал…

– Что мой отец тогда тебе сказал? – спросила Саша в настоящем, потому что и правда не была уверена. – Я думала, он позовёт тебя с нами есть черешню, но он, кажется…

– Нет, – сказал Гюрза. – Он объявил, что через ограды лазают ну очень, очень невоспитанные молодые люди. И что я не имел права сушить пруд, не зная, как наполнить его вновь. Что это было безответственно с моей стороны. Что он, так и быть, закроет глаза на то, что я покинул сад, ведь побуждения у меня были благородные, но вот на пруд…

– И что? – спросила Саша. – Что он с тобой сделал?

Сама она в это время, наверное, пыталась взобраться по ступенькам – были там такие, ведущие к воде и в воду, как-то ещё это называлось в духе времени – Русалочьи мостки? Русалочий спуск? – и мокрые юбки ужас как мешали, стали горячими, но полностью не высохли. Это потом Саша поняла, что эти рукава и юбки со складками её спасли от ожогов – когда столько воды разом обращается в пар, немудрено обжечься! – а тогда злилась, что никто не подаст руку, и волосы свисают, и собачка скулит.

– Нет, ничего не сделал он со мной, – сказал Гюрза. – Просто и не поблагодарил.

– Ты врёшь.

– Ты что, меня обвиняешь?

– Ты врёшь, ты врёшь! Это хуже, чем когда пахнет чесноком.

– Что?..

Саше на миг показалось: у неё и сейчас мокрые волосы и платье липнет к ногам; Гюрза смотрел – как будто с неё водоросли свисали или будто по ней ползла улитка.

– Я чувствую прямую ложь почти любую, – сказала Саша, уставившись в переплетение корней. – По крайней мере, вот такую быстро сделанную.

– А, – сказал Гюрза. – Плохо. Ладно, верно, я соврал. Чеснок исчез?

Саша не ответила.

Ладно, отец задумался, она бы и сама легко могла пропустить чьё-нибудь там падение в пруд. Может, он тогда думал о границах. Может, отец Гюрзы как раз к ним приближался. Но почему было потом не вознаградить того, кто её спас? Разрешить сидеть в собственном присутствии или что-то в этом роде. Пожаловать право расчёсывать волосы. Предложить выбрать что-то из сокровищницы, предварительно спрятав самое красивое.

– Прости, – сказал Гюрза, как будто что-нибудь почувствовал, а может, так и было. – Не хотел говорить плохого про твою родню. Подумал, это может стать мостом. В смысле, история о твоём спасении, не о том, что дальше.

Отец и мама – это не родня, это часть мира – как снег или дождь. Что-то, что есть всегда. Гюрза так сказал, будто у него самого была целая толпа если не родственников, то тех, кто его любит. Родня. Квашня. Дурак.

Точка перехода оказалась похожа на лужицу из жидкого огня. Гюрза встал на колени рядышком, прошептал что-то – и пламя взметнулось вверх. Ференц спросил:

– Есть здесь кто-то, кто первый раз пойдёт?

Мама молчала, хотя на Сашиной-то памяти она всегда передвигалась либо пешком, либо в карете, либо в паланкине – даже до лошадей нечасто снисходила. И тут выясняется, что она становилась в эти лужи?

– Саша моя, – сказала мама наконец, потому что сама Саша молчала тоже. – Саша вон первый раз пойдёт. Ты что таишься, дитя?

Я не дитя. Если меня можно вот так вытаскивать из родного замка, я уже не дитя. Я хочу к папе.

– Не бойся, – сказал Ференц, как будто она не была унижена и так, – подойди. Пускай он с тобой познакомится.

– Кто?

– Путь.

– Ой, – сказала мама, – ты подумай, какие изыски пошли. В мои годы просто прыгали.

– Не бойся ничего, – сказал Гюрза почему-то уже у неё за спиной, и Саше захотелось его стукнуть. – Я помогу тебе потом вернуться к отцу.

Когда отец возвращался в замок, его встречали стяги и фанфары и иногда мама – прямая, ослепительная, с лентами и цветами в волосах. Ворота распахивались заранее, чтобы отец ни на секунду мог не замедлять бега коня или собственного шага. Но он редко ходил пешком.

Ворота тёмного замка оказались заперты. Мало того, они были не чёрные, а почему-то тёмно-серые, обитые железом, и с одного края кто-то размашистым почерком написал: «Шакалье племя». Чем-то матовым, несмываемым написал, чем-то с той стороны.

– Гм, – сказал Ференц, – нет бы что-то о цветах.

– Это Карина развлекается, – сказал Гюрза.

– Угу, – сказал Ференц, – и где она сама? Вот так придёшь усталым путником – и что в награду?

Мама приплясывала бы от нетерпения, если бы не туфли – ей ботинки никто не предлагал. Туфли сделались чёрными от пепла. Да они все были тут в пепле, в грязи, в прилипших старых сосновых иголках – жёлтых и коричневых. И толпились у ворот, как будто властелин этого замка не стоял тут же, рядом с ними.

– Ну, – сказал Ференц, – постучим или споём?

– Отец, – сказал Гюрза, – но ты же можешь просто попросить, чтоб всё открылось. Чтоб ворота открылись, я имею в виду. Ты же…

– Не знаю, – сказал Ференц, качая головой, – даже не знаю, как-то это слишком скучно.

– Я не буду с тобой петь!

Из-за стен донеслось:

– Это кто тут ещё собрался петь, здесь люди спят!

И после звона, и скрежета, и опять звона, и ругательств – как будто кто-то в одиночку пытался сдвинуть то, что сдвинуть могут трое или четверо, – створки ворот всё-таки дрогнули. Гюрза поспешно ухватился за одно из дверных колец и потянул на себя. Из-за ворот буркнули:

– Ну наконец-то, не прошло и триста лет!

– Трёхсот, – поправил Ференц. – Здравствуй, Карина. А зачем ты нарушила мой приказ?

Из ворот выглянула девочка – так сильно наклонилась, что чуть не упала, только в последний момент схватилась за створку. Волосы чёрные, взъерошенные, как будто она только что спала и кое-как пригладилась на ощупь.

– Ого, – сказала и моргнула. В глаза её как будто кто-то капнул чёрной краской, ничего не разглядеть. – Ого. Ого. Ну ничего себе вас много, аж глаза слепит. Ой, слушайте, как хорошо, что вы пришли. Эти все спят, я тут уже не знаю… сонное царство.

Пожаловалась и зевнула сама. Сперва разинула рот и только потом пришлёпнула ладонью. Уставилась на Сашу. Отвратительно.

– Ты что, – спросил Ференц, – ты что, участвовала в заклинании Гюрзы?

– Я немножко, – откликнулась девочка. – А что, нельзя было?

– Пойдёмте внутрь, – сказала мама. – Что мы на пороге?

– Да уж, – уронил Гюрза, – пойдёмте.

И они пошли.

В здешних купальнях не было розового масла. Ни масла, ни лепестков, ни молока, чтоб маме в него погрузиться с головой. И белого мрамора тут тоже не было. Только пар поднимался из огромного круглого бассейна и клубился, и, когда Саша подошла к самому краю, стало заметно, что вода в бассейне голубая.

– Нетушки, нету у нас роз, – сказала местная русалка, откинув за спину розовые волосы.

В папин дворец русалок приглашали только иногда, для пения, и у них были длинные блестящие одежды, и волосы тоже длинные и либо тёмные, либо зелёные, либо рыжие. Эта была невысокой – и носила шорты, и, когда мама с Сашей только вошли, выщипывала брови. Саша в жизни не видела, чтоб хоть какая-то русалка это делала.

– Да кто купается в молоке-то?

– Я купаюсь, – сказала мама, – но если у вас тут стеснённые обстоятельства…

– Ну не знаю, – ответила русалка, – в крови вот купались раньше.

– И сердцами закусывали, – подхватила мама. – Нет уж, спасибо.

И как же тут темно. Никаких окон не выходит в сад – зеркальных окон, чтоб Саша могла видеть лилии, розы и ирисы, а Сашу бы не видел никто. Только светильники под потолком – круглые, жёлтые.

Было бы легче, если б Ференц швырнул их с мамой в темницу. Если бы запретил ходить по замку. Если бы принялся уговаривать кого-то из них выйти за него замуж. Но он просто собрал всех в пиршественном зале, или как это у них называлось, и сказал речь – сам почему-то, без глашатая:

– Это Алиса и Александра, королева и принцесса, мной похищенные. Они видели похищение друг друга, и этого достаточно; давненько не входило под этот свод пленённых по всем правилам женщин и девушек, и вот теперь – приветствуйте двоих!

В их дворце – если бы отцу в голову пришло вот так кого-то привести – все сейчас подняли бы бокалы с шампанским. Чаши с мёдом. Здесь застучали об пол – вилами, копытами, кто-то заливисто завыл, кто-то взлетел под потолок и там расхохотался.

– Мам, – прошептала Саша, пока мама кивала им всем подряд, как будто и здесь была королевой. – Мам, мы же не по правилам.

– Ай, замолчи, – сказала мама одними губами, – у них здесь слух у половины – как у мыши у летучей…

Кажется, под потолком и правда висела пара-другая летучих мышей, но после дороги в лесу такие мелочи Сашу уже не волновали.

– И они будут здесь, – возвысил Ференц голос снова, – будут жить здесь как гости – до тех пор, пока не явится за ними достойный спаситель.

– Достойный, – буркнула мама, – явится он, как же.

– Делайте всё, что они скажут, служите им, как они того попросят, если только не зайдёт речь о том, чтоб выпустить их на свободу.

– Во даёт, а, – сказала мама, – вот заворачивает. Закруглялся бы уже.

– Того же, кто против воли моей захочет помочь им обрести свободу, – говорил Ференц, и поверить было невозможно, что ещё недавно он в лесу вытирал пахнущие мясом пальцы о траву, – я изгоню из своих земель наве…

Мама чихнула очень громко – и прикрыла рот рукой.

– Ой, – сказала в наступившей тишине. – Извините.

– Изгоню из своих земель до конца нынешней истории, – поправился Ференц, – покуда не вернёт он их назад.

– Угу, – одобрила мама вполголоса, – хотя бы так. «Навеки». Ещё жизнью бы поклялся.

И вот теперь эта русалка из купальни разве что щипчики потрудилась отложить. Даже не поклонилась. Даже с места не поднялась.

– Ну нету у нас столько молока-то, – сказала, будто бы пыталась подбодрить, – не на кухне же вам купаться. Это хозяин вон умеет сотворять, ну или сын его, или ещё кто в распорядителях. Я только воду регулирую и говорю, где что.

– Вам же сказали нам всемерно помогать.

– Ой, а собрание, что ли, было? Всё-то мной пропущено.

Кто занимается образованием русалок?

– Ну ничего, – сказала эта розововолосая и встала наконец-то, – мы сейчас вам туда нальём кой-чего сладкого. Только не плачьте. Плен и плен, первый раз, что ли?

Лучше бы Ференц притащил их сюда за волосы.

Мама вязала. Очень быстро, очень нервно, из жёлтых ниток, потому что других тут не нашлось, а сотворить никто не озаботился. Подумаешь! Саша сидела у её ног, как на последнем сделанном дома портрете. Платье, которое ей выдали после купальни, было чёрным, как всё здесь, – правда, по рукавам и по подолу шли золотые цветы с золотыми листьями.

– Розовое? – спросил Гюрза до этого. – Голубое? Белое? Боюсь, у меня просто не… ну, не получится. Не делал ничего таких цветов. Нужно ждать отца.

Но Ференц Рьяный совещался – не в общей зале теперь, а в какой-то неизвестной, куда даже Гюрзе был вход закрыт. Воющим, лающим, скребущимся, хохочущим – пожалуйста. Видимо, кто-то из них был его союзником. Видимо, Ференц предпочитал говорить не с позиции силы, а сев на корточки.

Они, все четверо, сидели в так называемой Розовой гостиной. Из розовых вещей там были подлокотники, сиденья кресел и ковёр. Мама вязала. Гюрза спросил:

– Вы боитесь?

Мама сказала:

– Я боюсь не за сейчас.

Карина, которая лежала на софе как-то по диагонали – запрокинула голову и свесила к полу, – спросила:

– То есть нам ждать войска ещё раз?

Стычки случались часто, это Саша знала, но обычно всё происходило на границах. Никогда, выглянув из своего окна в угловой башенке, Саша не видела чужих штандартов. Не слышала чужих труб. А Карина с Гюрзой – слышали.

– Никаких войск, – объявила мама. – По правилам, освободить может достойнейший. С другим тёмный властелин и в схватку не обязан вступать. Нельзя пригнать толпу и спасти принцессу.

– Угу, – сказала Карина. – А ещё никто не нападает на чужие замки до финальной битвы, это мне тоже уже сообщили.

– Мой муж, – отрезала мама и так дёрнула спицами, будто хотела вонзить их кому-то в сердце, – мне не докладывается.

Где-то там, в зале за закрытыми дверями, куда им хода не было, Ференц сейчас продумывал ловушки. Саша представила, как он рассеянно машет рукой с этим своим растерянным выражением лица, которое можно принять за издевательство, и говорит:

– Ну, по стандарту что там? Огненная пропасть, какой-нибудь невесомый мост навесим, загадки, чудища…

Отцу придётся проходить сквозь все эти ловушки потому только, что мама сошла с ума.

– М-м, – сказала Карина. – А ваш муж как – достойнейший или пока нет?

Если бы Саша была мужчиной, она бы сейчас залепила ей пощёчину. Или если бы Саша была мамой. Сама Саша сидела на полу и чувствовала, как мама дёргает ногой. Под юбкой и свежим вязаньем видно, может, и не было, но Саша чувствовала.

– Нет, – сказала мама. – Сейчас – нет.

Зачем она так говорит?..

– Угу, – сказала Карина, – я так и подумала.

Гюрза, сидевший рядом, пихнул её локтем. Поздно, конечно. Некоторые люди умеют заводить врагов буквально парой фраз, и Карина принадлежала к их числу.

– Ещё же спальни, – произнёс Гюрза как будто реплику из другого разговора.

Спальни, конечно, спальни. Всех этих рыцарей, которых Гюрза с Кариной на пару погрузили в сон, Саша знала. Кто-то играл с ней в шахматы. Кто-то тайно подсаживал на яблоню. И ещё они пели в пиршественном зале – глубоко за полночь, когда отец уже отходил ко сну, а они всё сидели, и кто-нибудь – они сами, не слуги даже, – кто-нибудь ворошил угли в камине. Рыцари давали ей подержать шлем и попробовать конскую колбасу и козий сыр. Теперь они все спали здесь – не на полу, конечно: Ференц насотворял тюфяков – как-то раздражённо, мол, как вы смеете беспокоить меня такими малостями, – и вот, все рыцари лежали в ряд. Слуги Ференца уложили их как подобает, и мама прошла мимо них, шелестя новым платьем. Ей досталось серое.

– А вы не можете, – спросила Саша Ференца, потому что мама спрашивать не собиралась, – не можете их разбудить?

– Не могу пока что. Они все тут у нас теперь спящие красавицы.

Тогда Саша толкнула Гюрзу, чтобы, может быть, извинился хотя бы он, раз уж его отец не ведает о вежливости, но и Гюрза только пожал плечами.

Дома у Саши было много дел. Сидеть рядом с отцом на троне чуть поменьше. Говорить нужные слова. Есть та сторона, а есть всякие дивные соседи, и если с той стороны никто к ним не являлся – и слава игре, говорил отец, и слава правилам, и слава всем святым, – то соседи являлись регулярно. Один эльфийский князь, другой и третий. Один лесной король, другой король. Саша училась занимать их жён беседой. Саша могла к ним подойти, вся в кружевах, и спросить:

– Ах, отец, ты не видел мою куклу?

В куклы она, конечно, не играла – белый мягкий дракончик не считался. Но у этих, тёмных чащобных и сияющих, неразговорчивых и сыплющих словами, – у всех их гостей в их родных странах мало рождалось детей – так уж повелось. Отец говорил: это потому, что они прокляты, потому, что нельзя рождаться не людьми, а мама только фыркала. В любом случае, когда Саша подходила и задавала свои глупые вопросы – знаете, как трудно выдумать сто пятьдесят детских вопросов и чтоб они не повторялись? – когда Саша дёргала отца за рукав, чего в обычной жизни он бы никогда не стерпел, или когда просила маму наклониться, чтобы та нашептала ей «на ушко», или когда мама гладила её по голове – тоже рабочий жест, сугубо для гостей, – так вот, чем младше Саша всем казалась, тем сговорчивей все становились. И тем любопытнее.

– О, у вас тоже всего один?

– А у неё уже есть собственный запрет?

– Вы собираетесь… как это… усыплять потом? Дворцы отлично сохраняются, если оплести шиповником.

– Дитя, хочешь ли в гости?

– Дитя, будешь яблоко?

Их еду Саша всегда пробовала – хотя бы надкусывала. В папином царстве яства эльфов не имели силы, хотя это всем известно: отведаешь пищи у эльфа на родине – попадёшь в его власть. Но так это же на родине. А у себя дома она ела всё, что они доставали из воздуха, или из карманов, или везли с собой – и предлагали ей. Пару сезонов в моде почему-то были хвосты ящериц в карамели. Некий эльфийский князь, молодой и смеющийся, с буйными светлыми кудрями, вечно протягивал ей персик – Саша подозревала, что один и тот же, потому что владелец его всегда просил:

– Только косточку верни.

И ещё постоянно ей подмигивал. Как будто что-то знал, а Саша – нет.

Если бы Саша не была королевской дочерью, она оставила бы косточку себе и с этого началась бы её сказка.

Проблема заключалась в том, что Саша росла. Отец как будто у кого-то узнавал, нельзя ли рост замедлить заклинанием, но мама явно оказалась против, поскольку стены во дворце покрылись льдом. И все растения. И рыбы в пруду умерли. Эльфы, конечно, путались в людском исчислении, для них и мать, наверное, была дитя, и отец был, но они чуяли какую-то степень зрелости, какие-то там пороги, и Саша к одному из них неумолимо приближалась. Скоро нельзя будет их отвлечь, попросту спев песенку, или сыграв хрустальной палочкой на бокалах, или прижавшись к отцу молча. Саша любила раньше этим пользоваться – не на приёмах отец редко обнимался.

Тут притворись, тут подойди, вот тут отведай ящерицу, у этой выпроси цветок, этого рассмеши. А ещё были карты – злодей затягивал земли в болото, отгоняя города, отец это болото осушал, как мог. Саша должна была стоять и восхищаться. Наверное, раньше восхищалась мама, но потом что-то разладилось.

Тут Саша не должна была совершенно ничего. А петь фиалкам? А петь зайцам? А тут фиалки не росли. Мама, когда у неё становилось слишком много времени, могла вдруг начать плакать – как-то буднично, слёзы текли и текли, лицо не менялось. Как будто статуя в фонтане, а не мама. Интересно, если заплачет сама Саша – как это будет? Щёки покраснеют или нет? Саша забыла, когда плакала последний раз.

Ференц вошёл в гостиную, кивнул им всем – Карине на диване, Гюрзе рядом с ней, Саше у маминых ног, маме, которая всё вязала это своё жёлтое, – и спросил:

– О, а что это будет?

Так спросил, как будто мама тысячу раз уже вязала у него в гостиной.

В комнате пахло можжевельником. Отвратительно. Где анис, где лёд? В дверь стучали – градом ударов, неприлично, непочтительно, – а Саша всё лежала молча, распахнув глаза. Наверное, так же в соседней комнате лежала мама. Что делать, если тебя выбросило волной в другой дом, в другую жизнь?

Дома Саша вскочила бы сразу – «я опаздываю!». Тут лежала. Пыталась сохранить внутренний лёд.

– Ну эй, ты там живая или нет?

Саша надеялась, это будет Гюрза или, ещё лучше, кто-нибудь из слуг. Желательно – кто-нибудь безмолвный и холодный, вот русалка в парадном облачении подошла бы. Но в дверь колотила Карина, и Саша не могла себе представить, кто вообще додумался её послать. Нужно же понимать такие вещи!

Саша накинула халат – хоть его удалось вчера допроситься, – спрятала белого дракончика под покрывало, рядом с подушкой, и сказала:

– Вы.

– Что?

– Я не давала позволения называть себя на «ты».

За дверью смолкли. Может, она не знает, что такое «давать позволение»? Наконец, когда Саша уже была готова начать одеваться по-настоящему, то есть облачаться в платье, расчёсываться и так далее, Карина произнесла:

– Да я-то что! Но ты на завтрак опоздаешь.

Она что, не способна слышать элементарные приказы? Или это была просьба? Мама что-то такое говорила про разницу между ними и что нужно владеть обоими видами обращений, но Саша отлично обходилась и приказами – кроме тех случаев, когда должна была быть ребёнком. С другой стороны, может, «я-то что» – это местное извинение? Ладно, можно дать ей ещё один шанс, этой тёмной дикарке.

– «Вы опоздаете». Зови меня на «вы».

«Пожалуйста» добавляться не хотело.

– Да ты же не учитель и не взрослая, откуда «вы»-то?

Саша не ответила. Хоть бы мама пришла. И выйти ведь теперь нельзя, пока вот эта – Саша попыталась вспомнить эльфийские ругательства, но вспоминались всё какие-то неподходящие: «пыль из-под копыт», «обрезки копыт сдохшего коня» (это маргинальное), – пока вот это вот неправильно растущее копыто не удалится.

– Пойдём, – сказали из-за двери, – я покажу тебе, где все едят, и отвалю. Можно подумать!

Что можно подумать? Насколько проще выйти к малым и высоким эльфийским гостям или даже к человеческим – купцам, изобретателям, просящим милости, просящим компенсации…

– Я так понимаю, – спросила Саша самым царственным из голосов, – просить тебя помочь одеться – бесполезно?

– А ты что, сама не умеешь?

Саша так туго затянула пояс на платье, что сомневалась теперь, сможет ли дышать. Сама расчесалась, хотя сами расчёсываются разве что русалки. Сама подобрала серёжки, хотя ей вчера сотворили-то всего три штуки, и все неточно, не по описанию.

Дома она бы не оттягивала выход, но дома у них было расписание. Во всяком случае, когда отец был в силах выполнять обязанности.

И ещё Саша взяла с собой отцовский нож, благо в плебейском этом платье Гюрза сотворил карманы. Вообще, в этом что-то было – идти сквозь грязь в ботинках, а не в туфлях, иметь большие, официальные карманы, а не один жалкий потайной, чтобы сунуть туда нож. В обычных Сашиных платьях явных карманов не было.

Карина сидела у стены, когда Саша вышла, – да-да, сидела прямо на полу – и поднялась, и вытерла руки о штаны, и тут же протянула Саше правую:

– Ну, я Карина. Мы вчера как-то толком и не познакомились.

С тобой? А маму, то есть, она уже знает? Руку Карина всё не опускала, хотя воспитанный человек бы уже понял, что здороваться с ним не хотят. Ладонь была в царапинах и в чёрных смазанных росчерках – Саша однажды рисовала углём без перчаток, и было похоже.

Принцесса должна быть великодушна. Саша сказала:

– Ты не могла бы вымыть руки чуть-чуть тщательнее?

Как было б здорово, если б Карина оскорбилась, – но нет, она не поняла.

– А что тщательней-то? Ты что, легко заболеваешь или что?

Это её сейчас так обозвали неженкой? Бывали всякие сыновья свинопасов, набивались к ней в игру – вот точно так же, кажется, себя вели. Саша хотела бы наречь Карину Подпаском, но та бы ведь снова не поняла. Почему вообще тёмный король берёт к себе на службу вот таких… таких?

– Нет, – сказала Саша, – я никогда не болею.

Застываю иногда, но уж до этого тебе точно не должно быть дела.

– Везёт, – сказала Карина. – Ну, пойдём. Нам вниз.

И им действительно было нужно вниз, и они спускались, и когда заглянули наконец в зал – примитивный зал, не ажурный, и своды круглые, а не устремлённые вверх, – когда заглянули в зал, там было пусто. Ну как, почти пусто. Тарелки так и оставались на столах, и в них Саша разглядела остатки пшённой каши, раскрошенный хлеб, ветчину, салат… А из тарелок, встав на задние лапы, передними опираясь на столы, взахлёб ели собаки. Какие-то буро-серые собаки.

Волки.

– Надо уйти, – сказала Саша, – надо уйти от них, беги, я задержу!

Сама вышла вперёд – и тут же сама сделала два шага назад и вцепилась в Каринино запястье. Она не умела сдерживать волков. Даже на пение для зайцев надо правильно настроиться, а для волков Саша не пела никогда.

– Да вот ещё, бегать от них, – сказала Карина. – Эй, вы все! Кто вам разрешил? На кухне ешьте! А ну, кому по ушам дать?

Волк, который ближе всех был к двери, опустился на четыре лапы, прижался к полу и замёл хвостом.

– Да никому я не скажу! – отрезала Карина, одновременно дёргая рукой, чтоб Саша её отпустила, а у Саши никак не получалось – пальцы сжались… – Не стыдно? До луны ещё вон сколько! Чего по-человечески не есть?

Волк, который прижимался к полу, вскочил на задние лапы – Саша подумала, что для прыжка, – и оказался человеком в буром свитере. Сколько раз она потом пыталась отследить момент перетекания одного в другое – и не успевала. Будто всегда был только человек, а волка не было. Или одна ипостась, или другая.

– Да ладно тебе, ласковая, – сказал человек, и Саша поняла, что он немногим старше того же Гюрзы. – Чего позоришь нас перед принцессой?

– Да кто позорит, кроме вас самих, да кто позорит? Нравится недоеденное жрать – не в общей зале же!

– Ай, да все уже разошлись. А думаешь, я им не говорил, что ты придёшь? Я каждому сказал: Карина, мол, ещё не ела, волчья твоя морда, паскудная твоя привычка, а они мне что?

– То есть меня ты в расчёт не берёшь, едим как хотим, да?

– Ай, ласковая, ты хозяйка, что ли, нам? Иди попроси хозяйского сына – он всё вам сотворит: и молоко, и мёд, и…

– Я тебе хвост сейчас оторву!

– …и-и-и поцелуй!.. Ай, ай, жестокая, что, нехорош тебе хозяйский сын?

– Не слушай их, – сказала Карина сквозь зубы. – Говорила же: опоздаем. Пойдём правда к Гюрзе, он нас накормит, или можно ещё к гаргулье, если она не спит.

– У вас в поварах гаргулья?

– Ну да, – сказала Карина, – в том числе. Нравится человеку, что ж теперь.

– Корректно говорить: «Нравится статуе».

– Ай, да все люди как люди, скажешь, нет?

– Ты такими высказываниями можешь спровоцировать международные конфликты.

– Просто ко всем надо по-человечески относиться, вот и всё.

Они уже отошли от залы, и всё равно им в спину полетело:

– Сама ты человек!

– Сама-то жрёшь эту свою дрянь с той стороны!

– У себя в комнате жру, а не где попало! – огрызнулась Карина и вполголоса пояснила: – Слух у них, конечно…

Итак, чтоб позавтракать, им пришлось искать Гюрзу. Гюрзы не было в библиотеке (зато там был минотавр), на верхних этажах (зато были драконы с чёрными, гибкими, неверными ещё шеями), в саду (там кого только не прогуливалось, и, строго говоря, это и садом-то назвать было нельзя: вот какой сад с разбросанными досками?).

– Да не может же он быть в лазарете, – сказала Карина. – Ты там ещё не падаешь? Ноги-спички…

– Что?

Может, она так намекала, что Саша похожа на куклу – или на человечка из желудей. Но обычно, когда стараются задеть – они же смотрят, как ты реагируешь? Карина не смотрела.

– Вот что, – сказала Карина, будто бы ей было дело, будто она вообще что-то понимала, – мы можем ещё поискать Гюрзу, а можем взбунтоваться и пойти ко мне.

– Зачем?

Наверняка у неё там несвежие шторы и подушки на софе не взбиты – это если есть софа.

– У меня там заначка. Ну, запасы. Вот чипсы есть… Э, ну, сушёная картошка. Как вы там говорите. С той стороны.

Говорила она похоже на Гюрзу, и непонятно было, кто из них кого научил.

С той стороны Саша бы съела что угодно, хоть высушенный рыбий хвост.

Гюрза нарезáл ёлочки. Лежал на столе в комнате Карины, складывал белые листы гармошкой и вырезал гирлянды ёлочек. Очень старательно.

– О, – сказала Карина, – вот сюрприз-то.

Гюрза даже рук не опустил – так и замер с поднятыми, в одной ножницы, в другой ёлочки, и ёлочки свисали чуть ли не к самому его лицу. Повернул голову – так, что волосы проехались по столешнице, – и сказал:

– А, это вы.

– Угу, – сказала Карина, – кто бы ещё-то мог быть в моей комнате. Ты что здесь?

– Отец создаёт двойников Алисы, – объяснил Гюрза нараспев. – На случай… ну, ты знаешь, испытание.

– Да опять вы все думаете, что я одна из вас. Нет, я не знаю, что это! Расскажешь или нет? Расскажи, то есть, пожалуйста, я ничего не знаю.

О, зато Саша знала очень хорошо. Как из этого вытекали ёлочки?

Испытание двойниками – это когда кто-то явился за тем, что ему принадлежит, чаще всего за кровным родичем, или за женой, или ещё, конечно, можно и за мужем, и история знала случаи, когда шли за лошадью. И вот ты прошёл огненные рвы, победил всех драконов, вызвал их повелителя на смертный бой – и победил тоже; и вот тогда тебе говорят – узнаешь своё – забирай; а не узнаешь…

– Но это прошлый век, – сказала Саша, – никто не испытывает двойниками больше, это дурной тон.

– М-да? А отец считает по-другому, – Гюрза продолжил вырезать верхушку ёлочки и даже не смотрел на них с Кариной.

– Да вы издеваетесь! – сказала Карина и перехватила его руку с ножницами. – Я ничего не поняла по-прежнему. И, Гюрза, солнышко, я понимаю, что тебя всё теперь бесит, но у нас тут голодная принцесса.

– Мне какое дело?

– Угу, как с интернатской мелочью шептаться, так мы первые, а как гости приехали…

– Они не гости! – он вскочил, спрыгнул со стола – чуть Карину не сшиб; та отступила. – Они, они… ты не знаешь!

– Да уж конечно, что вообще я могу знать. Я же здесь не для этого. Скажи, ты замок затеял отбить потому, что сам захотел, или для того, чтоб меня отвлечь?

Почему он вчера был такой вежливый, а сейчас сделался как будто вправду тёмным? Захотелось обнять дракончика и уйти в тишину обратно. И там и сидеть.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала, глядя на свои туфли, хотя мама велела бы смотреть прямо, но мамы ведь здесь не было. – Спасибо за уделённое время.

– Нет, стой, подожди, – Карина придержала её за плечо, и это было мало того что невежливо, так ещё и больно. – Гюрза, ты с дуба рухнул? Человек тут хочет есть!

Гюрза выдохнул через нос – и ещё раз, и ещё раз, и так пока Саша не поняла, что это смех. Отложил ножницы. Смял ёлочки и отбросил.

– Да, да, Карина, я затеял отбить замок только для того, чтобы ты перестала делать этот вид.

– Какой вид?

– Будто смотришь в одно из тех ужасных окон на этот ваш двор.

– Ой, ваш, можно подумать, сильно лучше! Ну дай еды уже.

Гюрза вздохнул.

– Извини, Александра, я невежлив был с тобою, – проговорил почти нараспев, и всё равно это было не то же, что вчера, когда он кинулся сотворять ботинки, или сказал, что мама о ней вспомнит, или даже рассказывал про пруд. – Что тебе сделать? Эту булочку со сливками?

На самом деле её Саша и хотела. Мама завидовала ей и говорила: пока Саша маленькая, может есть всё что угодно и должна этим воспользоваться, ведь потом начнутся нешуточные уже обмеры талии, а там оглянуться не успеешь – и в мужских штанах удобней…

– И вовсе нет, – отрезала. – Сделай то же, что себе.

– Ты уверена, что хочешь есть зёрна граната и запивать отваром шиповника?

– Я уверена, что хочу узнать, где моя мама!

– Говорю же, – вот у него не было ножниц в руке – а всё равно как будто были, или нож, так он над ней навис, – отец сейчас готовит её двойников.

– Но для этого мама не нужна же!

– А она его искренне поддерживает. Так, знаешь, бескорыстно. Ну, как светлая.

– Отвали от неё, – сказала Карина, – и сделай уже что-нибудь приличное.

– Ну разумеется, я же только и гожусь на то, чтоб быть для всех… как это… Холодильником.

– А вот и нет, – сказала Карина, – холодильники не спорят, когда из них берёшь еду. Гюрза, ну что ты?

– Не прикасайся ко мне.

– Ладно-ладно, тоже мне, неж…

– Я говорю: не прикасайся! До чего же вы все…

Он принялся выставлять на стол – молочник, блюдце с булочкой, розеточку с вареньем; нежную рисовую кашу; ложечки кофейные. Откуда он всё это помнит?

– Ты что, – спросила Саша, – с нами завтракал?

– Ну да, когда мы оба были детьми. А что, ты не помнишь? Ешь.

Никогда ещё не приходилось Саше завтракать среди скомканных бумажных ёлочек, обрезков и ножниц.

– Но двойники же ведь финальное испытание, – сказала она, тем самым нарушая правило не говорить за едой, если старший сам не начнёт беседу, но, видимо, Гюрзе с Кариной было всё равно. – До него далеко, даже если… даже если отец скоро дойдёт.

Отправится ли он в путь вообще – или обидится? Да нет, конечно же, отец придёт. Узнает ли он маму?

– Давай свой отвар шиповника, – сказала Карина Гюрзе, – я не шучу.

– Зачем?

– Ну, может, так я пойму, что тебя снедает.

– Двойники, Александра, – сказал Гюрза, как будто и не слышал предыдущей фразы, – должны быть приготовлены заранее. Тем более такой повод побыть вместе, отец же должен наблюдать оригинал. Поэтому у нас теперь, – тут он с такой силой воткнул нож в свежесотворённую буханку хлеба, что нож содрогнулся, – повсюду будет порхать твоя мать, и там и сям, и мы все этому так рады, уж так рады.

– Но двойники живут в кладовке, – продолжала Саша настаивать. В сотворённом молоке, кажется, нет пенок. Любила ли она их? Она сама не знала. Но привыкла – точно. – Никто им не даёт бродить где хочется.

– Да? А у нас дают. Доешь – и убедишься.

Как всегда с Гюрзой, потом она будет думать, что не стоило соглашаться; но тут так яростно принялась жевать, что серёжки в ушах заколыхались.

– Да объясните же мне, что за двойники, – сказала Карина почему-то очень ровно, как будто кошку не хотела спугнуть, – и ёлочки твои бумажные тут при чём?

– А. Ну, для двойников нужны прообразы, – Гюрза подобрал им же скомканные фигурки, принялся разглаживать, – мы вырезаем из бумаги, когда нужно. Для Алисы тоже они нужны. Отец меня попросил вырезать фигурки королевы. Ну, я решил, что если он может создать какую-то тьму Алис просто для увеселения, то я могу наделать ёлок, вот и всё.

Нет, Гюрза всё-таки старался сделать так, чтоб Саша ничего не заподозрила. Чем старше она становилась, когда вспоминала, тем неохотней признавала, что это был тот самый момент, когда всё ещё могло пойти иначе.

– Пойдём, я покажу тебе драконов, – сказал Гюрза после завтрака, рассеянно посмотрев на тарелки: развеять ли? Помыть ли? В конце концов он щёлкнул пальцами, и еда и посуда исчезли, как не было.

Драконов, надо же.

– А я хочу увидеть мать.

Потому что он говорил, как те эльфийские князья. «О дитя, – восклицали, и их смех щекотал шею, – о славное дитя, пойдём, я покажу тебе лошадку из розового сахара, она живая! Пойдём, я покажу тебе поющий плющ! Дитя, а хочешь себе в спальню соловья?»

Все они видели на её месте будто ребёнка лет пяти, если не трёх. Если она могла бы говорить что хочется, она сказала бы: «Розовый сахар – прошлый век».

Ведь всем известно, что лошадки должны быть из марципана. Вот и Гюрза – как эти князья: почему он зовёт её куда попало, если вчера ещё разговаривал как с равной?

Он поморщился очень быстро, незаметно – если бы Саша не привыкла во дворце, не уловила бы.

– Не хочешь драконов? Ну, тогда, может, оружейную?

– Только если мама там.

– Подвалы?

– Да подвалы-то ей зачем? – сказала Карина и подала Саше руку. – Пойдём. Отыщем твою мать среди других Алис.

Может, сделай Карина как хотела – всё бы вышло по-другому. Она-то собиралась, без сомнения, водить Сашу по саду и по парку, и везде встречать двойников, и говорить: «Ой, нет, наверное, твоя мама в другом месте» – и так пока время бы не вышло и мама не нашла Сашу сама. Но Саша видела, как они с Гюрзой совещались – глазами, глазами только, «забери эту», «нет, ты забери». Мама – единственная, кому можно доверять. Саша должна её найти.

Поэтому Саша попросила:

– Если вы знаете, где она, пожалуйста, не скрывайте.

Может, она зря выбрала этот тон. Может, она и сама так привыкла притворяться младше, что теперь делала это, даже не желая; в любом случае, вот тогда-то Гюрза сказал:

– Пойдём.

– Гюрза, ты хорошо подумал?

– Я? Отлично.

– Мне кажется, ты что-то путаешь.

– А ты что предлагаешь?

Он как будто стал выше ростом; как будто смотрел с трона или с лестницы, а поднимались на неё, только чтобы ему поклониться.

– Гюрза, ты… как вы это говорите? Под игрой.

– Я под игрой? Ребёнок хочет видеть мать, как я могу мешать? Пойдём, Александра, если хочешь. Видишь – я её не тяну.

– А твой отец как будто это всё одобрит.

– А тебя будто бы волнует мнение моего отца!

О, как же хочется снова лечь и ничего не видеть и не чувствовать, и пусть другие суют её в ванну с горячей водой, с холодной, целуют, тормошат – да что угодно.

– Я тоже не хотела сюда ехать, – сказала Саша, – а вы так говорите, словно мы с мамой предаёмся ликованию.

– О нет, – сказал Гюрза, – о нет. Не ликованию, уж мать твоя так точно.

– Да как ты можешь в таком тоне о ней говорить!

Лучше бы она не спрашивала.

Карина сказала:

– Ну, я в этом не участвую. Я вырезаю ёлочки, стираю пыль, а с твоим отцом я вообще не разговариваю, вчера случайно вышло. Если что, зови.

Гюрза подхватил:

– Вот-вот-вот, и отец так говорит. «Я тут стираю пыль, оно само. Зовите, если что». Ты не сможешь долго с ним не говорить, он к тебе сам придёт.

Саша успела шагнуть за порог, пока они ругались, и даже лестницу успела миновать, когда Гюрза её всё-таки настиг.

– Ну что? Всё ещё хочешь видеть мать? Пойдём, я покажу.

Когда-то мама говорила: декорации важны. Даже если ты не спала, и голова болит, и голос подводит, и в ворота кто-то ломится – скажем, кто-нибудь с бычьей головой, – всё равно ешь с фарфора. Не мни юбку. Прожуй как следует, прежде чем приветствовать врагов.

В тот распухший от жары день Саша убедилась, что она врала. Потому что из всех беседок, гротов, закоулков, которые были в мамином распоряжении, она предпочла кучу досок. Да, да – мама полулежала на груде досок где-то в глубине сада, у самой стены, и вокруг даже цветы не росли, а только песок был насыпан. И у мамы был спущен воротник, вообще расстёгнуты верхние пуговицы, никогда она дома так не делала. А рядом Ференц, стоя на коленях, нависал над ней и…

– Тихо, – сказал Гюрза одними губами и схватил Сашу за руку. Он успел как-то их накрыть туманным занавесом – дёрнул рукой раз, другой, третий, и за таким же занавесом будто были мама с Ференцем, но Саша стояла рядом с Гюрзой и поэтому всё видела. – Тихо, отец мне этого не простит.

И поэтому ты меня сюда привёл? Саша пыталась вырваться, но хватка у Гюрзы была железная. И пришлось наблюдать, как Ференц покрывает поцелуями мамину шею и мамины плечи. Он закрывал весь вид своими же волосами (как только они ему в рот не лезли?) – и целовал мамину шею и ключицы, и ямку между ключиц как-то умудрялся, и опёрся на доски, чтоб не упасть, а мама ничего не делала. Прикрыла глаза. Как ей только не щекотно?

А потом Ференц отстранился, откинул волосы за спину и сказал:

– Руку, королева.

Может быть, мама вовсе и не хочет? Может быть, это плата за гостеприимство? Может быть, это входит в похищение? Но та мама, которую Саша знала, уже проткнула бы Ференцу ладонь шпилькой или каблуком, если бы он позволил себе хоть один поцелуй в шею.

И если бы маме это всё не нравилось.

Мама выпрямилась – всё ещё с открытой шеей, причёска у неё всегда была высокая, мешали только воротники. Мама выпрямилась – и Саша разглядела синяки. На шее они были свежие, красно-бурые.

Ференц теперь принялся целовать мамины запястья. Мама всегда носила высокие воротники и длинные рукава.

– А если я сейчас скажу, что это шутка?

Да, правильно, мама, скажи! Уйди от него сейчас же! Встань и уходи!

– А если я не пойду дальше, что ты сделаешь, Ференц Рьяный?

– Скажу, что удостоился великой чести и так. Ещё никто не видел синяков Алисы Изо Льда.

– Кроме того, кто их поставил.

– Кроме него.

– Ты не думал, что дети не поймут?

– Я думаю, что дети поймут даже больше, чем мы хотим, моя королева.

Когда в последний раз отец её так называл? Ференц теперь прижал мамино запястье к губам и так и сидел. Вернее, так и стоял на коленях на песке.

– Нас проклянут, – сказала мама, – как же нас все проклянут. Я должна ждать спасителя, а не шею открывать.

Ференц потёрся о её запястье носом, уткнулся в него лбом.

– Плевать, – сказал. – Знала бы ты, Алиса Лёд, насколько мне плевать. Он не придёт за тобой. Если дойти и впрямь может только достойный и крепкий духом, то он не придёт.

– За женой – нет, – сказала мама. – За вещью – да.

– Те, кто идут за вещами, обычно не доходят до конца.

– Смелые слова для того, чей замок уже взяли на днях.

– Нарушив договор! Да всё у нас будет в порядке, вот увидишь.

– Твой мальчик точно не поймёт, – сказала мама.

А твоя девочка, значит, совсем не в счёт? Значит, я только на то и гожусь, чтобы показывать эльфам?

– Мой мальчик хочет, чтобы я был счастлив, – сказал Ференц, – и он уже большой. Я в него верю.

– М-да? – сказала мама. – А у меня песок в туфли набился.

Ференц снял с неё туфли, одну за одной – осторожно, как прикасался бы к иссохшему цветку, – и крепко обстучал о те же доски. Чулки у мамы были мокрые от пота – ну ещё бы, в такую-то жару.

– Тебе надо носить сандалии, – сказал Ференц. – Сандалии и эти, как их, позабыл. С той стороны. Футболки. Шорты. В чём удобно.

– Что-то ты сам всё время в чёрном.

– Зато туфель не ношу.

Куда пойти? Как… что отец такое сделал, что мама теперь вот так? Все эти синяки… он ведь не мог?

Гюрза коснулся её плеча. Рука у него была тяжёлая и почему-то тоже мокрая.

– Пойдём, – шепнул, – я больше не могу приподнимать защиту отца и при этом держать свою. Пойдём, пойдём.

Саша и правда шла, как желудёвый человечек с ногами-палочками; так же спотыкалась, как спотыкался бы он, если бы ходил. Ноги будто бы не гнулись.

– Ай, да ну чтоб тебя, – выругался Гюрза совсем как-то беззубо и подхватил её на руки, как когда-то отец мог носить мать. Ну ведь носил же, и она смеялась, правда?

Гюрза так и шёл, пятясь. Саша закрыла глаза, чтоб не смотреть больше ни на маму, ни на Ференца, – а Гюрза смотрел. Когда Саша зажмуривалась, его глаза были открыты широко.

– Ну всё, – сказал он, сгружая её, кажется, на деревянную скамью, – ну всё уже. Очнись. Прости, что тебе это показал.

Что он сказал, «очнись»? О нет, только не стать спящей царевной, только не опять. Чтобы Ференц ей опять что-то говорил? Её утешал? А ведь он ещё обещал – возможно, если Саша что-то там сможет выдержать, – сам рассказать ей об отце. Как интересно.

Скамейка была липкая настолько, что Саше, когда она неосторожно села, пришлось сперва стискивать волосы в кулак и уж потом отдирать – чтобы не так больно. И с платьем можно попрощаться. Оно всё равно неправильное.

– А, – сказал Гюрза, который сел напротив и сейчас наблюдал за ней, – прости. Это с Кариной мы на днях разлили.

Он – сын Ференца. Но вряд ли он просил своего отца избавлять от песка туфли чужой матери.

– А почему… – спросила Саша, – почему…

То ли булочек с молоком на завтрак в тёмном замке недостаточно, то ли не стоит вставать, когда хочешь лечь, но как же у неё кружилась голова. Маятник, маятник – из конца сада в конец, от стены до стены, над досками и барбарисом, и Саша качается вместе с этим маятником – туда-сюда…

– Эй, тише, тише. Прости, что я тебя туда привёл. Хотел, чтоб было больно не мне одному, но ты-то ничего не делала. Прости. Да ну…

Сквозь запах краски и запах роз, которыми пах совсем другой сад, их с мамой родной сад, откуда он вообще здесь, – сквозь это марево из маминых волос пробился вдруг запах…

Горячих источников. Тухлых яиц. Того и этого сразу. Маятник исчез.

Гюрза действительно держал в ладони тухлое яйцо. Почти обычное, только помутневшее, как будто всё оно лежало в зацветшей воде.

– Ох, извини, – сказал Гюрза, – я не умею ни духов, ни алкоголя. Мне ещё нельзя. Поэтому придумал только это. Прости. На самом деле, когда я туда пришёл, они там ещё просто целовались.

Можно подумать, это лучше. Да можно подумать.

– Твой отец обещал мне рассказать, что произошло с моим отцом.

– А синяки тебе ни о чём не говорят?

– Может, его заставили. Может быть, с ним самим не всё в порядке. Может, ты уберёшь это яйцо?

– Может, ты перестанешь так вцепляться в стол, будто ты в шторм на палубе? Впрочем, вцепляйся, если хочешь, только пальцы заболят.

– А ты ко всем гостям так груб или только к светлым?

Впрочем, яйцо он всё-таки заставил исчезнуть.

– А ты не можешь проводить меня к моему отцу?

– Одумайся. Твоя мать тебя от него увела аж в тёмный замок.

– А твой отец сказал, что я смогу сбежать.

– Мой отец много чего говорит. Может, под «сбежать» он имел в виду что-то метафорическое, освободиться духом, знаешь, всё такое. Что он тебе сказал, ну? «Честное злодейское»?

– Он сказал, что расскажет об отце, если я окажусь способна вынести.

– А! Ну конечно, он скажет, что ты не способна. Я… ладно, я оказал тебе плохой приём, но обещаю: с каждым днём всё будет лучше. Всегда всё с каждым днём бывает лучше. Может, твоя мать не такая и ужасная.

Саша должна была сказать «не смей так говорить». Кофточки с длинным рукавом. Я её совсем не знаю.

– Послушай. Если твой отец придёт в себя, то он окажется достойным, ну, как всякий светлый, и вступит с моим в поединок, и тогда, может, вы и вернётесь домой. Ну, если он раскается. С недостойными не вступают в поединки, отец просто, ну, не выйдет, он может даже вызов не услышать. Так что, ты видишь, всё зависит от твоего отца, не от тебя сейчас. Не надо никуда сбегать. Всё будет лучше.

Отец сидит там, во дворце, совсем один. Осталась ли у него хоть одна собачка?

Зачем-то же он дал ей красный нож. «Используй против любого, кого знаешь». Может, он знал, что с ним что-то не так. Может, он так просил ему помочь. Может, если она к нему вернётся, с ним снова всё будет в порядке, и он извинится, и мама…

Когда будущей ночью он постучится к Саше в окно – она скажет: «Входи». Какая разница, что спальня наверху и отец бы не смог достать с земли. Какая разница, что он просвечивал. Какая разница.

Саша рассказывала долго. За окном успело совсем стемнеть, и Алиса принесла всем кофе. Такие странные чашки всё-таки – цветом как старая бумага, только Карине досталась с оранжевым сердечком. Каштан так задумался, как можно было бы всё украсить, что опомнился, только когда и ему сунули в руки полную чашку. Горячо.

– Спасибо, я не…

– Чего ты «не», Гюрза? Ой, тьфу, Каштан. Опять будешь ныть: отец, мол, запрещал?

Отец, отец, отец. Как связать этого блестящего – из историй, который обманул Карину, который утешал Сашу, который взял Алису к себе жить и которому будто всё всегда сходило с рук, – как связать этого беспечного и хмурого привычного? Который только и делал, что читал книги да отвечал на письма. И от каждого стука в окно – белки стучали или птицы – того отца передёргивало. Почему всё-таки он даже имени своего не говорил? И как так вышло, что Каштан не думал спрашивать?

Саша всё говорила: что они сбежали с матерью, что он, Каштан, их встретил по пути, уже когда они были с отцом… и что Каштан же рассказал, как спас её однажды. Но это он помнил! Это было в Садах – Каштан даже зажмурился. Нет, только не туда обратно, нет!

– Не вспоминай пока, – сказала Алиса. – Пей кофе, остывает. Вот же отец твой… Сам не мог пересказать.

Каринин кофе был тёмно-коричневый, Алисин тоже, Сашиного Каштан не видел, а вот ему достался светлый-светлый, как будто в белый капнули вот этого цвета зимней коры, а не наоборот.

– Пей, – сказала Алиса. – Да, с молоком. Пока ты ещё маленький. Последние минутки. Наслаждайся.

Она вообще любила мелочи – «дружок», «минутка». Любила будто убеждать себя и других, что ничего серьёзного и не случается. Но всё уже случилось! Он ведь жил в Садах когда-то, и она, то есть Алиса, там была, и…

– Я пойду, – сказала Карина шёпотом. Уже заматывалась в шарф.

– Куда это на ночь глядя?

– Да в интернат, куда же ещё. Ференц сказал, я знаю, где память Гюрзы. Ну так я одно место только тут и знаю такое, чтобы он тоже о нём помнил бы. Скатаюсь заберу.

– На чём?

– Да хоть на маршрутке, хоть на попутке… За свет меня кто хочешь подвезёт. Ну, за тот свет, который выдыхаешь. Я же хорошо научилась.

– За свет она собралась ездить, – Алиса сунула Карине мятую прямоугольную бумажку, – на попутке она… держи и не выдумывай!

– Откуда вообще у вас…

– Ой, где я только не жила, – Алиса отмахнулась. – Чтоб туда и обратно!

– Да кто мне что сделает? Теперь-то.

– М-да, – сказала Алиса, – теперь-то. Ладно, поезжай. Уже не маленькая. Можешь кое-что.

Отец и правда её целовал? А он, Каштан, правда заставил Сашу на это смотреть?..

Карина вошла в комнату одетая – в плаще, в шарфе – и сугроб с капюшона отряхнула на ковёр. Наверное, Каштан успел заснуть после того, как Саша досказала, потому что не помнил, как его укрыли очередной вязаной кофтой, и сколько времени прошло – не помнил тоже.

– В кабинет Слалом он засунул, – Карина всё ещё ругалась шёпотом, видно, не поняла, что Каштан уже не спит, – в самый стол её! Умница! Затейник! Вот прямо где коньяк! Шарила там, как…

– Ну ты же нашла, – сказала Алиса. – Ой, мамочки, а снегу сколько натащила…

– Ай, извините. Да, я принесла, и я не хочу, чтоб Гюрза это вспоминал. Чтоб это пил. Он заслужил пожить нормально.

– Что, пусть ребёнком остаётся? Ни тебя, ни меня, ни Ференца, ни Саши – ничегошеньки пусть не помнит? Ну да, в школу запишем… Карин, без Ференца игра не игра, а без игры…

– Да знаю я! – она так резко обтрясла теперь и с шарфа снег, что тот долетел до Каштана тоже. Фу, мокрый. И кислый ещё, если на губах… – Он снег попробовал! – Ну вот, она заметила. – Человек снег ест, как в младшей группе, а я ему…

– Его отец ему, не мы. И всё равно ведь всё уже случилось, что он помнит, что не помнит.

– Каштан, – сказала Карина, встав на колени рядом. – Каштан, отпей сперва немножко и попытайся вспомнить… Да хотя бы как мы попёрлись в Людвигов дворец.

– Нет, что за выражения…

– А что такого-то?..

– Нет, – сказала Алиса, – пускай он сперва вспомнит, что было до дворца. Вот сразу после того, как Саша исчезла. Пей давай, Каштан.

Это была всего-то бутылка синего стекла, маленькая, с ладонь. Каштан выкрутил пробку.

И отпил.

– Только посмейте, – сказала Алиса. – Только попробуй мне сказать, что это – её сюжет.

– Кто, – удивился Ференц, – это я, по-твоему, должен такое объявить? Ну ты думай, что говоришь-то, королева.

Иногда было трудно называть отца отцом – только Ференцем, по имени, как если бы тот стал просто персонажем или как если бы был очень далеко.

А он сейчас и был дальше далёкого, дальше даже, чем когда в первый раз явился познакомиться, и Гюрза и понятия не имел, что этот невысокий в чёрном и в серёжках – его отец.

В тот день Гюрза наспех заполнял дневник погоды: облака кучевые, ветер ровный… Да, в тот раз он рисовал облака, а ещё раньше приходилось вести дневник снов. Тут важно было правильно наврать, то есть в правильной пропорции наврать, потому что, если врать полностью, это замечали. Но и правду писать он не хотел ни за что, никогда. «Мне снилась мама». И слушать ещё их жалость? Пережидать, пока касаются щеки?

Итак, в то утро отец притворялся просто гостем и ждал, пока Гюрза допишет, стоял молча. Осматривал оранжерею. Рыжая орхидея, самая наглая, уже тихонько обвивалась вокруг его сапога. Сказать или не сказать? Гюрза помнил свои тогдашние мысли: виноват – не высовывайся. И вообще-то дневник нужно вечером заполнять, а не утром. Не сразу скопом за неделю. И не в оранжерее, не в самой глубине, где хищные орхидеи так и льнут ко мху, а мох нет-нет да чавкнет под ногами.

Вот облака… были же перистые в пятницу? И надо менять почерк. Если они опять поймут, что он писал всё это скопом, за пару часов… Перистые, ветер порывистый. Сдаст гость его или не сдаст? О, когда-то Гюрза всех только так и оценивал: этот потом наябедничает? Этот расскажет, как я заполнял дневник, сидя на бортике фонтана с кувшинками, некрасиво поджав ногу?

Отец смотрел-смотрел да и сказал:

– Ручку кусаешь.

И впрямь, на ручке обнаружились следы зубов. Ну, ручку можно потерять или же просто спрятать, если только этот гость…

– Я никому не скажу.

Вообще-то, если честно, Гюрза тогда ещё не звался никаким Гюрзой – только Каштаном. Так что Каштан вскочил с бортика – тетрадь чуть было не отправилась в фонтан к кувшинкам – и теперь просто смотрел. Можно убежать. Если сейчас схватить тетрадь и кинуться наутёк, то гость его не опознает. Они же все ходят в зелёном и бежевом и иногда в белом, и волосы можно быстро затолкать под шапку.

– Я никому не скажу, – повторил гость, – что бы ты ни нарушил и чем бы ни занимался. Я в некотором роде тоже нарушаю. Да стой ты, зараза!

Последнее относилось к орхидее – гость ухватил её под самый цветок, как и положено, причём поймал уже в броске – ещё чуть-чуть, и она бы вцепилась ему в горло. Вот это новости! Орхидеи, конечно, всех не любят, но не всех кусают.

– Фу, – сказал гость, отбрасывая разом обмякшую орхидею на сырой мох, – ну и дрянь. А давай-ка сделаем так: ты мне показывал, к примеру, эти вот цветы и потому теперь опаздываешь – с чем ты там опаздываешь.

Гость предлагал ложь. Гость сам предлагал ложь, за которую вообще-то тут полагалось жгучее на язык, или день молчать, или неделю говорить по фразе за сутки – смотря в чём соврал. Но гость не был похож на проверяющего – те не носят серёжек-паутин. Не ждут, пока ты собираешься с ответом. Не душат орхидеи, в конце-то концов.

– Я не могу, – сказал Каштан дрогнувшим голосом, – я не могу… я это должен был писать неделю.

Вот и всё. Все гости, даже те, что дерутся с орхидеями, даже те, которые обещают ничего не говорить, после таких вещей просто уходят. Ну, после таких признаний. Только не заводите эту речь про важность планомерности, ну пожалуйста.

Гость сказал:

– Дай-ка посмотреть.

И взял тетрадку, и пролистал – предыдущие-то страницы были зачтены, и там Каштан нарисовал и облака, и степень звёздности, и кое-где даже использовал поле для дополнительных пометок, и вообще-то он мог это всё, просто не хотел. А в светлом дворце нельзя было не хотеть.

– Хороший почерк, – сказал гость, – кто б мог подумать. В десять-то лет.

– А плохой почерк просто не зачтут.

– Да ну? А дай-ка сюда.

И Каштан протянул ему изгрызенную ручку, и гость сполоснул её в фонтане, вытер о штаны и вдруг нарисовал в тетради звёздочку – пятиконечную, не отрывая ручку от бумаги, в самом уголке.

– Что вы…

– Постой.

Сколько раз потом Гюрза слушался этого «постой» – оставался позади, за правым плечом, опускал руки, разжимал кулаки, обрывал и втаптывал в землю своё же заклинание. «Постой» – будто тебя за шкирку придержали и прижали к полу. Или как будто повернули к замёрзшей реке и подо льдом мелькают рыбы, и ты смотришь, смотришь. Или вдруг обняли. В тот раз было – как будто руку выставили. И Гюрза, тогда ещё непроходимо Каштан, не смог не замереть.

Звёздочка развернулась его почерком! Строки бежали по странице вниз, писались сами, и сами рисовались облака, и ставились числа. Наверное, за такое заклинание гость где-то отдал что-то очень-очень ценное.

– Никто не поймёт, что не ты писал, – проговорил гость, пока дневник заполнялся и заполнялся, – как хоть тебя зовут здесь?

– Здесь?..

– Не всегда же ты здесь жил.

Ещё раньше Каштан жил в Диких землях, но об этом тут говорить не разрешалось.

Так вот, когда они познакомились, отец как будто был далеко, думал о своём, ещё не знал толком, как с Гюрзой вообще общаться, но тогда и Гюрза был далеко. Тоже понятия не имел, как себя вести, не подозревал, что это отец, а не просто гость. А теперь, когда обнаружилось, что Саши нет, Ференц вдруг сделался… Ну, вот из битвы он таким возвращался, например. Да нет, не из битвы – из Карининого мира, с той стороны. Называл это «бегать по инстанциям». Ещё как-то называл. Но раньше никто никуда не исчезал – а теперь Саши точно нигде не было, и все старательно это осмысливали. Да, Саши не найти и не дозваться. Да, светлый король действительно взял и похитил свою дочь.

– Я не думала, что настолько… – сказала Алиса, – что вот так… что сорвётся на ребёнка.

Серьёзно? Сколько лет Гюрза знал Людвига, то есть её мужа, – столько лет тот срывался на детей. По мелочам, конечно: тут окрикнуть, тут одёрнуть, тут назначить какие-то часы раздумья – а всё-таки.

– Не бойся, – попросил отец Алису, только Алису, и от того, как он, Гюрза, вдруг сделался лишним в собственной гостиной, среди собственных же подушек, захотелось взвыть.

Оборотни учили верному дыханию. Интересно, если запеть по-волчьи – отец на него посмотрит? Велит уходить или просто замолчать? Пока что только повторил, опять не ему:

– Не бойся, у неё же есть тот нож, ты помнишь?

– Угу, – сказала Алиса, – который папа и оплёл. Любящий папа.

– Да нет, – сказал Ференц, – нет же, в том же и дело, что защита там хорошая. Если бы я полагал, что сделаюсь опасен для своих же, я бы тоже наверняка такую сплёл.

Но ты не полагаешь, отец, ты не полагаешь, поэтому к тебе стягиваются все эти призраки, печальные русалочки и светлая королева тащит свою дочь, как кошка котёнка. Она бы ещё рожать сюда пришла.

Последнюю мысль отец, кажется, услышал, потому что аж дёрнулся.

– Гюрза, – сказал, – ты ведёшь себя недостойно.

Да что это ещё за светлые аргументы?..

– Но ты взволнован, можно понять. Не каждый день у нас из дворца пропадают девочки.

Так знает он или нет? Как теперь судить? Знает ли, что Гюрза заставлял Сашу смотреть, как он, отец, с Алисой…

Сейчас Алиса всё расчёсывала волосы – и мимоходом тонкими пальцами сломала гребень. Деревянный, не стальной. И опять это всё как будто повторяло первую встречу, ту первую встречу с отцом, когда Гюрза ещё не знал, кто он такой.

– Кто, – спросила Алиса тогда в обед, когда они все уже пришли в столовую, но ещё не садились, а стояли за столами и ждали позволения опуститься на скамьи, – кто уничтожил мою Лилечку?

Только Алиса могла ползучую, кусачую, наглую тварь обозвать Лилечкой. И любопытную тварь к тому же – о, как она любила заглядывать через плечо, смотреть, что ты там пишешь. И даже если никому потом не говорила – а как она могла бы говорить, она цветок, – всё равно, как же мерзко было, когда влажные, всегда чуть липкие лепестки касались уха или щеки, или даже лба.

– Дорогая, – сказал её муж мягко, – это несчастный случай. Не при всех. Мальчики, сядьте.

И они, конечно, сели – только рубашки колыхнулись. Отец и в лучшие свои времена – то есть сразу после того, как забрал Гюрзу к себе, когда никто не знал ещё, что они так нарушили игру, и последствия не проявлялись, – так вот, отец и в лучшие свои времена, когда был полноправным властелином, а не оступившимся, не мог добиться такой тишины.

«Не при всех» значило «вызовет потом по одному». А Алиса настаивала:

– Нет, я хочу узнать сейчас! Что это за дом, где цветочки мои не в безопасности?

Когда король всех вызывал по одному, он искал правды дольше и серьёзнее. При всех, при гостях, он не стал бы очень уж… А Алиса просила и просила, чтобы виновника нашли вот здесь, сейчас, ещё до того, как лапша остынет. Велела:

– Встаньте.

И они, конечно, встали.

Кормили вкусно. Гюрза очень хотел бы помнить что-нибудь серое и клейкое, пресное, склизкое, но нет, лапша у светлых пахла курицей и даже содержала в себе её куски, сочные, без жиринки, и мелко нарезанный зелёный лук, и половинку яйца. Лапша дымилась на столе, а Алиса всё так же требовала наказать виновного при всех. За королевским столом сидели гости, и этот, из оранжереи, тоже был, и даже мимолётно поискал Гюрзу глазами, но, уж конечно, не стал бы признаваться. Если он гость, ему от короля что-нибудь надо. Если ему что-нибудь надо, он ни за что не будет портить отношения.

– Ну? – сказала Алиса. – Признаетесь сами?

О, Гюрза знал, на кого они все думают. Как-то так получалось, что он чихал в неподходящие моменты, путал слова и однажды разбил окно в доме учения. Он старался держаться. Если бы он не старался…

За обедом мысли не читали – захлебнулись бы, – и можно было злиться без помех. Он думал, глядя на яйцо в лапше, на желток, уже смоченный бульоном: «Ненавижу».

– Признались раз, – сказала Алиса, – признались два…

– Ой, – сказал гость из оранжереи, – а что, такой важный цветок? Я придушил случайно.

– Придушили? Вы?

– Я могу вырастить какой-нибудь другой.

Вот так всё просто?

Но ведь Алиса же не просто не давала есть. Не просто подняла тогда всех на ноги. Каштан этого мог не замечать, у него не было ни сил, ни опыта, но у Гюрзы-то были! То есть Алиса тогда пыталась их всех защитить, как могла, верно? Всё время выбирала меньшее из зол. Пусть лучше их прилюдно пристыдят, чем потом Людвиг душу вынет наедине. При всех бы не стал всерьёз отчитывать, он вообще не любил публичности в последние годы. И Алиса того и добивалась! Чтобы их отругали за обедом – и всё завершилось бы. А ведь сколько раз она так сглаживала углы…

– Это ж надо додуматься ему открыть, – сказала Алиса в настоящем, и, наверное, не будь она настолько королевой или не будь здесь Гюрзы, она бы сейчас мерила шагами комнату. – Что, если замок сразу не впустил, значит, мой муж вообще не в себе, да?

– Это ты мне скажи, королева, – сказал Ференц, – откуда мне-то знать, насколько в себе твой муж.

Ты с ним на днях подрался, вообще-то, и сказал, когда в спешке слал нас с Кариной на ту сторону, что впервые за все ваши с ним битвы он действительно вознамерился тебя убить. Что ты не можешь рисковать ни ей, ни мной, что этим вечером всё вдруг сделалось уж слишком настоящим, а мы на настоящее не подписывались. Кто в наше время враждует от всей души?! Наверное, можно было догадаться, что он не в себе, если никто в игру всерьёз не играет, а он начал. Наверное, можно было и увидеть, что что-то с ним не так. Наверное, можно было и сказать своей любимой, обожаемой Алисе, чтоб передала дочери, что папа её – зло.

– Я не знаю, – сказала Алиса, – ну записку он написал же?

Записка была будничная до отвратности, как отец оставлял, когда только-только перетащил Гюрзу к себе и тот ещё не мог один, всего пугался, ждал, что придут забрать назад. Отец писал: «Не скучай, учи комнаты», «Морковка дрянь, не пробуй», «В саду под третьим от беседки клёном что-то интересное».

А этот, отец Саши, написал вот что: «Любишь Сашу – приходи». И рожа на весь лист – глаза и рот, а изо рта раздвоенный язык.

Карина знала всё и так. С ней было просто – она что-то себе домыслила, что-то сличила и сообщила как обычно безмятежно:

– Ну, если б мой отец бабу привёл, я б тоже психовала.

Кого другого он за это придушил бы, но ведь она не издевалась, вот что было удивительно. Просто уселась рядом с ним на ужине – а он, конечно же, сидел с отцом, только теперь по левую руку, потому что по правую села Алиса. Подумать только, и отец их ещё друг другу представлял, как будто бы забыл, что уж Гюрза-то точно должен её помнить. Хотя, с другой стороны, может, и правда забыл, ему-то что за разница. Гюрза не ведал до сих пор, сколько из его детства отец понял, сколько не хотел понять, а сколько предпочёл забыть. Это была тема запретная, почти как мама.

– Ну? – сказала Карина, вилкой пытаясь размять брокколи в пюре. – Блин, что это вообще такое, я схватила-то для смеха…

– Не ругайся.

– А что?

– Это капуста.

– Это?..

Лицо у неё сделалось как у кошки, которой под нос сунули лимон. Отец говорил: это лучший дар, когда умеешь жить здесь и сейчас, и вот Карина этим даром точно обладала. Постой, но Гюрза же не собирался думать о Карине и о её взгляде на мир, он хотел просто ей сказать, что из-за него теперь Саша неизвестно где.

– У тебя что, Карина, тоже был отец?

– Ну не было. Ну то есть не помню я его, так-то у всех был. И что теперь, я не могу вообразить?

Поставить бы ей речь. Речь, и манеру держать вилку, и то, как она зевает – сперва откроет рот, потом пришлёпнет рукой, – поставить бы всё это, но тогда будет ли она ещё Кариной? Кто знает. А рассказать-то он хотел всего-навсего, что…

– Что они там в саду, – спросила Карина очень тихо, хотя в гомоне ужина её не услышали бы, разве что отец, но отца можно было вычесть: он опять смотрел на Алису, – что они там в саду, уже того, да?

– Не знаю, – ответил Гюрза, – смотря что ты под этим подразумеваешь. Отец целовал её синяки. Я заставил на это смотреть Сашу.

– Вот ты молодец.

У оборотней уши чуткие. У всяких банши и сирен – тем более. Даже Борис шелест страниц услышит через этажи, но у отца на ужине никто не шпионит, это вам не Сады у светлых. На ужине все заняты картошкой и горошком, котлетами и отбивными, сливками и мороженым. Никому дела нет до чужих разговоров, тем более если новость нехорошая. О, разумеется, их с Кариной уже заочно поженили, и какое-нибудь объяснение в любви подслушали бы с удовольствием, но только это.

– Ты же сам говорил: нельзя наезжать на мелких! Ещё одежду мою угрожал порезать. Эта спичка тут при чём?

– Спичка?

– Ай, ну Саша! Худая больно потому что. Что ли, она просила эту мать свою: «Давай, давай, целуй его отца»?

О, если бы эту незамутнённость можно было разливать по фляжкам, запасать на зиму, Гюрза бы первый купил бочонок или два. Но на самом деле, пока Алиса была рядом и источала эти ароматы – сирень и лёд, анис и розы, вперемешку, – он раз за разом возвращался в свои десять лет и дальше.

Спросил невпопад:

– Ты умеешь придумывать фальшивые сны?

– У нас не лезли с этим.

Ещё бы в том ужасном месте с этим лезли. В Садах хоть внешняя красота была на высоте. На родине Карины красота, кажется, жила только внутри, и ту надо было постараться разглядеть. Гюрза запомнил девушку, которая вопреки регламенту играла что-то дикое, и дети прыгали; запомнил женщину, которая за годы помощи от спонсоров не подумала отложить что-то для себя; запомнил маленьких, в конце концов, которые грезили, что их кто-то заберёт на длинную прогулку или навсегда, и совершали первые кражи в магазинах.

Когда отводишь людям глаза, заставляешь поверить в то, чего нет, – всё для тебя становится прозрачным, тела́ и ду́ши, прошлое и чаяния. Черпаешь полной мерой – узнаёшь всё то, о чём бы в жизни не задумался и чего не хотел бы. Побочный эффект, говорил отец. Да он почти обо всём так говорил. В конце концов, сам Гюрза – тоже своего рода…

– Ты сам как брокколи, – сказала Карина, – снулая капуста. Да всё наладится, баба – это баба, а сын – это сын, разница-то – вот она.

Нет, она точно притворялась, ведь нельзя же так… Но она была на его стороне и потому имела право знать. Когда нашли записку, он пошёл ей рассказать. Она всё строила планы, как заставить Катьку вспомнить.

– А я могу прийти к ней в сны? У вас умеют так?

– Я не умею, – отказался Гюрза, – но, послушай, это из-за меня Саша исчезла.

– М-да?

Они сидели на сей раз в драконьей комнате – драконы потом вырастут, расскажут отцу, но тогда это всё будет уже неважно. Драконы – тёплые. Тянутся ткнуться носом, кто пободрее. Драконам Гюрза никакого зла не делал.

– М-да? Почему из-за тебя?

Вот это «м-да» Карина точно подцепила от отца, и они были здесь одни, поэтому Гюрза её толкнул. Ласковый, беспокойный дракон, ещё безымянный – их не называли, пока не отреза́ли лишние, слабые шеи, – резко выдохнул пар, потому что только-только пристроил голову Гюрзе на колени.

– Да ладно тебе, – сказала Карина и даже отодвинулась, – а я думала, ты за ужином сорвёшься. Когда я назвала Алису бабой. Где-то там вот.

Дракон успокоился, устроил поудобней свои пять неотрезанных голов, и глаза подёрнулись плёнкой. Засыпал.

– Ты специально хотела, чтоб я на тебе сорвался?

– Ну мало ли, вдруг легче станет.

– Мне не станет. Я показал Саше эту их отвратительную сцену близости, после чего Саша отчаялась и ушла со своим отцом.

– Куда ушла-то?

О. С одной стороны, Карина и сама росла не в лучшем месте. С другой – если он примется сейчас живописать все тонкие моменты жизни во дворце, они отсюда и до вечера не выберутся.

– Там едят по команде. Спят. Живут. Можно разучивать две песенки на выбор.

– А ты разучивал?

– Я был пастушкой на лугу.

Он ожидал, Карина рассмеётся и тут же замашет рукой, мол, я не над тобой, просто ну весело же, ты в этом платье хуже розочки на торте, а голос тебе делали писклявым? Но Карина сказала:

– Да ну, и опять я не знаю, что это такое. Дочка пастуха?

– Жена, – сказал Гюрза очень спокойно, – жена пастуха. Или пастух-женщина.

– Он за коровами присматривает или что-то типа?

– За овечками.

– Ну ещё лучше, тут корову-то поди найди.

– То есть «поди найди»?

– Ну, чтобы посмотреть. Так что там с Сашей?

– Отец пойдёт за ней. Или Алиса. И они даже не знают, что это я во всём виноват.

– И твой отец не знает?

Вообще-то в любой другой день отец бы точно их с Сашей заметил. Это умение как его запах – можжевельник и мёд, – как его имя. Он не смог бы не понять, что родной сын приподнимает его завесу. Когда-нибудь, когда Гюрза бы вырос, а отец состарился, может, и вышло бы стать для него соперником, но точно не сейчас. Так как же тогда…

– Я думаю, отец отвлёкся на Алису. Может, они давно не оставались одни.

– То есть никто не знает, что Саша там что-то увидела?

– Я думаю, нет.

– И ты решил покаяться?

– А как ещё?

– Да может, она просто так скучала. Может быть, он её конфетой поманил. Вообще, откуда вы все знаете, что Саша у отца?

Оттуда знаем, что он оставил записку. И что на зеркальном столике лежали волосы: Сашины – белые, волнистые и его – прямые. Алиса сказала: нипочём не перепутает. Просто отрезал по пряди волос себе и дочери, ещё и лентами перевязал – розовой и чёрной. А отец ещё сказал, что на поединок его никто этой ночью не вызывал и что просто так светлого короля замок больше не впустил бы, потому что отец специально обновил защиту. Значит, впустила Саша. Значит, виноват кто?

– Угу, – сказала Карина, – и крышей тот мужик тоже из-за тебя поехал, и жену мучил тоже из-за тебя. Всё ты, кошмар.

– Что?..

Бывает, птицы пересвистываются через полрощи, вот и они с Кариной так же – через всю эту пропасть, через жизнь в разных местах, с разными людьми, с разными базовыми установками. Что, что, что, а ты что?

– Нет, удивительно, конечно, – сказала Карина и потрепала по голове задремавшего безымянного дракона. Повозила ладонью по чешуе. Чешуя, вообще-то, жёсткая. – Нет, удивительно. Вот она же королева – а всё равно никто не приходит.

– Ты сейчас о чём?

– Ну она сколько с ним жила? С рождения Саши? Вообще, Саша от него?

Что за вопросы?

– Ну вот, Алиса с ним живёт, живёт, с этим угробищем, и никто… Небось, родная дочь – и та не знала. У нас тоже обычно никто не приходит, даже если вдруг пожалуешься.

– Не приходит, когда мужчина мучает женщину?

– Ну. Ой, да и что там мучить, если он их обеспечивал… Но я считаю, всё равно нельзя, будь ты хоть кто.

– А что, кто-то у вас считал, что можно?

– Ну, – сказала Карина, – мы же, типа, сами провоцируем.

И опять принялась почёсывать дракона ну как бы за ухом, если бы у драконов были уши.

– Он всё равно почти не чувствует, – сказал Гюрза, – ты пальцы пожалей.

– Пойдём признаемся ей, – сказала Карина, – что мы не знали и что мы не собирались.

– Ты-то здесь при чём?

– Ну, я же вас не остановила. Я же видела, что ты на Саше-то собрался оттоптаться. Она пискля такая… Я решила: да всё равно она увидит, что они вместе, – раньше, позже, так какая разница…

– Наверное, стоило начать не с синяков.

– Наверное, стоило это ей показывать не на второй же день! Пойдём, пойдём сознаемся. Мы можем сами за ней выдвинуться.

– Так нас и отпустят.

Отец, конечно, ни за что не отпустил бы, но суть была не в этом. На самом деле никогда в жизни Гюрза не хотел больше слышать пение стеклянных птиц. Подстригать розы. Дышать в соляных пещерах. Саша… подумаешь! Да что он Саше сделает, этот король? Саша ела себе свои пирожные и дальше будет есть, и вряд ли она заполняла дневники погоды, не говоря о дневниках снов.

– Мне Наташка рассказывала, – сказала Карина, и сразу стало понятно, что сейчас будет ещё одна история про ту сторону. О, сколько он их от неё уже успел услышать! Неисчерпаемый источник. Бездна алогичности. – Ну как мне – Катьке, а я рядом тёрлась. Так вот, и она сказала, то есть Наташка говорила, что, когда её мама выгнала отца, тот всё равно потом приходил, потому что пьяный был. Придёт, и всё тут. То с букетом, то с ботинком.

– Каким ботинком?

– Ну надо же было ему чем-то замахиваться.

Нигде не лучше. Пока он учился сдерживать темперамент, упорядочивать усилия и что там ещё, пока Алиса напоказ его отчитывала или требовала к себе: то розы подстригать, то резать выкройки, – пока он жил в Садах, на той стороне кто-то чередовал букеты и ботинки. Это же отвратительно – стоять перед женой в одном ботинке.

– Я пойду ей признаюсь.

Он хотел резко, решительно встать, но дракон всё ещё спал на его коленях, и пришлось аккуратно перекладывать все головы на подстилку, одну за одной. Надо же – даже не проснулся. Любят они рядышком…

– Я пойду, – повторил Гюрза, всё ещё бережно укладывая головы, – а ты не ходи.

– Что я сразу «не ходи»?

– Потому что я не хочу, чтобы ты потом шла со мной в Сады.

– Как замок отбивать – так давай вместе, а как потом… ох, мать твоя, дурёха чванная, сама себе жизнь искорёжила, и сын в неё пошёл!

Зажмуриться! Зажмуриться – и самого себя ударить по щеке. Потому что иначе ударишь Карину, а она не виновата, она не может постоянно спрашивать спокойно, на то и расчёт – чтобы все перессорились…

Вообще, король любил такие испытания. Отец, может быть, и так знал, кто там что на Карину наложил, но вот Гюрза понял совсем, совсем не сразу. Только когда они уже вернулись с той стороны, тайком от отца, отбивать замок у светлых, и когда всё получилось, то есть рыцари уже заснули где стояли, – вот тогда-то Карина нарисовала дивный образчик примитивной живописи. «Луна» («месяц») равно «стрела, летящая в щит». И вот Гюрза седлал Старого, единственного из драконов, который мог найти отца вообще везде, и пытался разгадывать:

– Ночь? Ночью кто-то стрелял? Ночью была битва? Битва была не этой ночью?

Карина щёлкала пальцами на «да» и молчала на «нет».

– Ночью… Да что тут за шарады? Предыдущей ночью?

Да, оказалось, какой-то из прошлых ночей случилось что-то равное недавнему штурму светлых. Потом Карина, как смогла, изобразила хлеб – на вышитом полотенце, целую буханку…

– Карин, ну нет у меня времени на булочки! Ни времени, ни сил после того, как светлые нашей волей уснули крепче крепкого. Ты падаешь, я падаю, отец неизвестно где, ну!

И ладно, когда на ту сторону уходил, но сейчас-то – куда, зачем? Где его носит, когда замок захвачен светлыми и так и продолжал бы быть в чужих руках, если бы не они с Кариной! Их отправил на ту сторону, сам делся вообще не пойми куда… Вот чего он ждёт?

Карина дорисовала на хлебе корону. Хлеб на троне? Хлеб царствует? Хлеб всему голова? Так говорят на вашей стороне, я знаю, отец рассказал. Что вычеркнуть, Карина? Ночь… глава… чего?

Выяснилось: какой-то из прошлых ночей и ночью битвы появлялся глава. Глава светлых. То есть заколдовал Карину светлый король – вот что за история.

Только поэтому Гюрза теперь ударил сам себя. Это не Карина говорит про мать, это его безбрежность Людвиг говорит про мать. В его духе – чтоб и Карину научить сдерживаться, и Гюрзу заодно… Да, похоже на испытание перед всякими новыми ступенями знаний – только об этих испытаниях никто не просил.

– Карина, – сказал, открывая глаза. Увидел, что Карина отступила на шаг, и сделалось ещё стыднее. – Не бойся. Я понимаю, что тебе очень хочется пойти со мной, но ты опять задала прямой, эмоциональный, важный для тебя вопрос. Поэтому я услышал оскорбление.

– Да чтоб его, – сказала Карина, – постоянно забываю. Но я хочу пойти с тобой. Ты что, запрёшь меня?

Видимо, про «запрёшь» она интересовалась риторически, поэтому больше про мать ничего не слышалось. Мать бы сказала: пожалей. Или ударь, но только помни, что ударишь ты девчонку, а про меня придумывал этот излюбок. Ну, или как бы мать могла его назвать? Отжáрок. Вы́дарок. Вот почему я думаю про мать, когда надо пойти к Алисе и признаться? Не к отцу даже. А Алису теперь поди пойми, получится ли ненавидеть так, как раньше.

– И что, – спросил отец, – и что, скажи мне, ты собираешься пойти на его условия?

Вообще отец не был любителем повторять слова, но тут у него путалось заклятие. Он плёл каркас – раньше Гюрза чуть ли не каждый день видел его то с мелькающей в пальцах верёвочкой, то с бусинами, то с проволокой, то с рисунками; и вот теперь отец тоже что-то заплетал, что-то простенькое – наверное, успокоить нервы, – но даже это простенькое ему никак не давалось. Чёрная нитка всё выскальзывала из пальцев, свивалась обратно в маленький тугой клубок. А потому что нечего работать с чарами в комнате Алисы, с которой, вообще-то, твой сын рассчитывал поговорить наедине.

Ещё вчера отец обрадовался бы, что Гюрзе перед ней стыдно. Сейчас он еле видел, что Гюрза вошёл.

Алиса судорожно сбрасывала в сумку всё, что лежало на её зеркальном столике: бусы, помаду, браслет, носовой платок, ещё браслет… Что из этого артефакты, что поможет раскинуть реку или воздвигнуть частокол, а что – просто для красоты? Или она сама не помнит? И куда она собралась?

– А что, – спросила она, развернувшись так резко, что толкнула столик, и связка жемчужных бус свалилась на пол, – а что ты мне предложишь предпринять? Ну, что ты предлагаешь?

– Ты только что от него сбежала, – сказал отец, – наверное, потому, что испугалась. Я не знаю, что ты увидела, что там случилось. И теперь ты решаешь вернуться обратно?

– Не твоё дело, что я там увидела.

– Ну разумеется. Ты же сама давным-давно сказала: «крайняя нужда». В крайней нужде друг к другу обратимся и поможем.

– У него дочка моя – это что, не крайняя?

– Так я же ведь и говорю, – сказал отец и наконец-то подошёл к ней ближе, примерился, не сесть ли на стол этот, но у того бы точно подломились ножки. Они и так-то были нефункциональные – тонкие, кривые… – Совершенно незачем тебе идти туда одной. Ты думаешь, он тебя заберёт, а её отпустит? Думаешь, обе ему не нужны? Гюрза, ты чего хотел?

Он спросил это с той же интонацией – как часть вот этой успокаивающей речи, как будто и не к Гюрзе обращался. Ладно.

– Мне надо кое-что сказать Алисе.

– Да ну?

Но Алиса щёлкнула замком сумки, с грохотом утвердила её на столе и объявила:

– Я слушаю.

– Мне надо кое-что сообщить только ей… только вам одной.

– Нет, вы подумайте, какие новости. Слышал, что сын велел? Закрой дверь с той стороны.

Это сейчас Алиса злится на отца, как на кого-то, кого знает тут, кого тут любит. Но вот сейчас Гюрза расскажет, что они подглядывали, и уже тогда…

Отец в два жеста распустил почти готовый верёвочный узор-заклятие.

– Только не ссорьтесь, – попросил, – не до поединка.

И вышел. Кто бы ещё смог вот так его отослать?

Алиса подождала, накрасила губы, будто это было единственной заботой, и вдруг так распахнула дверь, что, если б за ней кто-нибудь таился, – отлетел бы. И аккуратненько прикрыла.

– Что? Привычка, – пояснила, возвращаясь. – Так что ты хотел-то?

Это была не спальня – и отлично, в спальне он бы совсем не знал, куда глаза девать. Это была наполовину гардеробная – шкаф, от пола до потолка, Алиса платьями уже заполнила, – а наполовину… вот как называется та комната, в которой женщина приводит себя в порядок? Кушетка у стены, стулья с сиденьями, обитыми бархатом. Ещё чуть-чуть – и она вырастит здесь розы.

– Я видел, – сказал Гюрза, – то есть мы с Сашей вас увидели. С отцом. Она смотрела, потому что я ей показал.

Как же хорошо, что Карину он убедил, что это личное. Сказал: «Это как когда пристают с лечением». Потому что теперь Карины тут не было, и, следовательно, она не могла видеть, как он пятится от Алисы. Всего-то маленький шажок назад, и двигался ведь даже не он-нынешний, а как будто бы он-десятилетний, каким был до того, как отец отобрал его у светлых. И он помнил, что у Алисы сильные руки, и ладони могут стать ледяными, и, если она этой ледяной ладонью тебя приласкает…

– Ай, да я видела, что вы нас видели, – сказала Алиса, – но что я должна была – испортить такой момент? Как, показал ребёнку правду? Полегчало?

– Извини меня.

– А тебе кто разрешал со мной на «ты»?

А вам со мной кто? Тебе кто?

– Всего-то нужно было не мешать, – сказала Алиса, – никто ведь тебя не просил меня приветствовать. Зато с Кариной небось рыцарь рыцарем, да?

Так Карина не претендует на моего отца, и у Карины я не жил в Садах. Карина никогда меня…

– А почему ты его не убил? Моего мужа то бишь.

Бывает иногда: сперва услышишь, а потом начинаешь себя убеждать, что нет, почудилось.

– Почему ты нам там всё не разнёс? Мы над тобой издевались, как только могли, я ужасно ждала, что ты сорвёшься. Как ты его не тронул? Почему ты никогда…

Гюрза умел: зажмуриваться вовремя, считать до ста, зажмуриваться внутренне, поджимать пальцы на ногах, вспоминать алфавит наоборот, прикусывать язык, давать себе пощёчины – и ещё много, много мелких глупых хитростей, которыми всякий должен овладеть, если не хочет, чтобы тьма в нём победила и вырвалась наружу. Он ведь учился терпению всё время, что жил у светлых, и полагал, что это высшая добродетель. Учился не говорить первое, что прыгнет на язык, не вспыхивать, не вырывать руки, не убегать… И полагал, что превосходно владеет собой. Числил терпение в поводах для гордости. Спокойствие. Тишина. Всё как положено. И вот теперь вдруг выясняется, что можно было дать себе волю и не думать и что кто-то от него только того и ждал! Но разве это честно? Требовать одного, желать другого… И он бы мог не мучить себя, значит?

– Раз в жизни нужно было соответствовать своей сути, – сказала Алиса, – раз в жизни нужно было вспыхнуть. Я на твоём месте уже бы давно… А он с отцом сбежал, смотрите, какой мирный.

– А вы как рычагом хотели мной воспользоваться?

– Как порохом. Как фейерверком. А он всё в пол смотрит. Только чтоб дочь мою расстроить и хватило сил.

– Я не…

– Да никто никогда ничего не хочет, а потом всё как обычно. Думаешь, муж мой собирался таким стать? Думаешь, кто-то собирался? Так и начинается.

– Вы хотели, чтоб я себя утратил, между прочим.

– Ну так ведь не утратил же.

– Я могу сам пойти за Сашей. Стать там порохом.

– Да поздно уже становиться, всё! Момент упущен. Чего ты хочешь? Ну застали и застали нас. Не в эту ночь, так в следующую она бы ему открыла. Вечно поставят себя в центр, а потом страдают. Всё, хватит, сам себя суди, при чём тут я?

Гюрза смог понять это только много, много позже – что на её языке всё произнесённое означало всего-то «я тебя прощаю». Или «прости», но тут уж он уверен не был.

– Что, – спросила Алиса, – сам пойдёшь? А армия?

– Я столько времени их отучал всерьёз сражаться, – сказал отец.

Он только-только выгладил рабочий плащ, то есть тот плащ, в котором представал, когда был в роли, и нашёл наручи, и даже венец где-то откопал. Иногда Гюрза думал: всё было бы проще, не пытайся отец всё время обхитрить игру. С другой стороны, если б он не пытался обхитрить игру – Гюрза бы сейчас жил совсем не здесь.

– Столько времени им внушал, что кровь невкусная. Что топтать врага, если он упал, не обязательно. Или кого ты хочешь, чтоб я взял? Тех, кто в завязке, или тех, кто кровь не любит?

– Может, оборотней?

– Угу, – сказал отец, дёргая ремешок наручей. Почему в прошлый-то раз было до конца не развязать? – Отличный план. Они как раз смогут продать рыцарям бусы.

– Поэтому ты идёшь один.

– Поэтому иду. Могу же я вступиться за твою дочь. Потребовать обратно правом похитителя. Поединок.

– Ты идёшь ради меня?

– Нет, – сказал отец, – так совпало. Не поможешь ли с узлом?

Женщины как-то ловко умеют развязывать – может, у них ногти длиннее. Во всяком случае, Алиса занялась узлом, цокнула языком, и Гюрза наконец-то смог спросить:

– Можно с тобой?

– Ну вот ещё, – сказал отец. – Конечно нет.

И это значило: он правда беспокоился. Не волновался бы – сказал бы что-то вроде: «Тем, кто с риском для жизни отбивает замки, поединков не положено».

– Извини уж. – А теперь он протянул руку, и Алиса ему прилаживала чёрные наручи, как будто сто раз так делала. – Поединок на то и поединок, чтоб один на один.

– Но ты ведь не хотел с ним сталкиваться, – сказала Алиса, – так не хотел, что аж в разбойники подался.

– Мне подумать надо было.

Угу, да, думал, думал и додумался. Привёл в замок своих… А, ладно, ладно. Вот тут Алисе было самое время сказать: а знаешь что, а это ведь твой сын заставил мою дочь на нас смотреть, и вообще, он подглядывал, это ты научил? Но Алиса промолчала. Завязывала эти ремешки – хорошо хоть, не на бантики.

– Руки бы занял, – посоветовала в сторону, когда отец наконец отбыл, – я вот посуду раньше драила. Теперь вяжу.

Руки у неё были совсем не посудные, кожа не красная и не сморщенная, и тем более не потрескавшаяся. С другой стороны, она сказала «раньше». Как же хотелось уличить её во лжи! С третьей стороны – а ей и лгать было не стыдно.

Они стояли во дворе, не у чёрного хода даже – у калитки. Отец давно исчез, а они всё смотрели ему вслед, как будто провожать его – их главное занятие. Как будто всё это повод объединиться хоть на миг.

– Ну, – сказала Алиса, – что стоишь? Тебе сегодня за ужином сидеть на его месте.

– Я никогда не сажусь на его место.

– Да? А как же показать, что власть над жителями всё ещё наличествует?

– Власть будет с ними независимо от кресла.

Карину он нашёл в библиотеке. Одну ногу она поджала под себя, другую вытянула, сидела прямо на застеленном газетами полу, у стеллажа, и так старательно вчитывалась в стопку коричневатых листов, что не сразу заметила, как он подошёл. И горбилась, конечно.

– Что читаешь?

– Про память.

– Что, всё надеешься помочь подруге тебя вспомнить?

– Нет, просто так, для общего развития! Дай, думаю, повчитываюсь во всякую муть… Слушай, да кто это придумывал?

Она была в болотного цвета сарафане, которого он не сотворял совершенно точно. А вот листы у неё в руках были, наоборот, знакомые – только вот видел он их вовсе не среди этих стеллажей, а, кажется, на кухне. Точно: слегка присыпанные мукой, среди скалок и ножей – вот так они лежали в тот раз. Вовсе не на полке с книгами.

– Карина, – сказал, – ты читаешь рецепты. Вверх ногами.

– Да ну!..

Вот бы она сейчас опять вышла из себя и устроила пожар. Или потоп. Или хотя бы краткое землетрясение, как в прошлый раз. Тогда время, конечно, субъективно замрёт вовсе, а оно и сейчас-то еле тащится, но это будет время избегания опасности. Не время ожидания отца. И пусть все скляночки Алисы перебились бы. Все её духи, или чем там ещё она любила забивать шкафы.

Карина всё изучала лист.

– Да вроде и не вверх ногами, – сказала с сомнением, – да ну тебя. А что они делали в секции про память?

Поди же ты, она пыталась ориентироваться.

– Тебе нужно в «Превращения», – поправил, – и в подраздел «Душевные». Ещё можно в «Равновесие». Потому что сейчас «Память» – это то, что отец пытается не забыть, то, что должно быть под рукой, а не то, что слово «память» значило изначально.

– Как анкета, что ли? У нас некоторые клеили на память. Альбомчик, да – на пару стеллажей…

– Если он не вернётся – ты обрадуешься?

– Кто? Папа твой? А он куда вообще пошёл-то?

Пришлось коротко рассказать про поединки. Король может вызвать короля, если дело касается чести; светлый вызывает тёмного, если тёмный похитил то, что светлому принадлежало, и тёмный отвечает; если светлый и вправду чист душой, тут можно даже не быть королём; тёмный вызывает светлого, если светлый уже вернул себе похищенное, например украл назад, но по традиции эта битва считается предсмертной.

– Почему это считается?

– Потому что если светлый уже добыл себе своё, то тёмный редко побеждает. Нельзя упускать. Если уж светлый сумел тебя обхитрить, прими с достоинством.

– Ой, да плевал твой отец на все эти традиции, – сказала Карина, – умрёт он, как же. О, смотри, что я нашла: «Память относится к текучим веществам».

– Отлично, – до чего она упорная, – это очень нам поможет. А с кого ты сняла свою одежду?

– Да в смысле! Я с Франтишкой обменялась. Для серьёзного дела нужно что-нибудь унылое. Что, рекой пахну?

Нет, рекой здесь не пахло, только жгуче-свежей краской. Не исключено, что после того погрома Борис воспользовался случаем и расширил ремонт. Продолжил с большим погружением.

– А почему ты у Бориса не спросила?

– Он там узнал какого-то рыцаря и теперь ждёт, пока тот очнётся от нашего сна. – Она сложила все рецепты на пол и теперь всё ровняла их ладонями. – В смысле, от сна, который мы с тобой наслали. Говорит, то ли он рыцарю задолжал, то ли рыцарь ему, я там не очень поняла уже. А что? А когда, кстати, они все проснутся-то? А я могу подослать одного рыцаря какого-нибудь Катьке в интернат?

– Ты думаешь, она тебя вспомнит от ужаса?

– Нет, просто она замуж хочет, а эти красивые.

Гюрза фыркнул и, как смог, повторил отцовские слова – тот как-то отговаривал одну девушку-оборотня:

– Ой, не ходили бы вы все замуж за рыцарей. То он в походе, то он в поиске, то он в аскезе, то вдруг влюблён в даму из рощи, то из озера, и песни они все поют фальшивые.

– Я, – сказала Карина и встала с пола, листы так и прижала к себе, – ни за какого рыцаря замуж и не собираюсь. А вот послушай, там ещё что было: «Ничего не берётся ниоткуда и в никуда не исчезает». То есть Катькина обо мне память где-то есть?

– Катькина память помогла создать пространство, чтоб отец смог тебя забрать. Чтоб ваш мир тебя отпустил. А то снова притянул бы. Чем больше людей тебя помнит, тем сложнее перейти.

– То есть она переработалась в мою свободу? Мать твоя думала головой или так, для радости?

Да чтоб оно всё трижды спуталось в метель! Вытянул руки перед собой, ладонями вверх. Закрыл глаза. Редко это проделывал – слишком по́шло, пусть светлые так рисуются, – но сейчас можно. Карине ничего ещё не приелось, ей покажи любую банальность – а она примет всерьёз.

Обычно сотворялся среднего размера хлыст. Но тут в руках сгустилась тяжесть, и он чуть не уронил… Что это? Кочерга?

Хлыстом хотя бы можно было рассечь воздух, и слушать этот свист, и гасить злость, а с кочергой что делать?

– Ну ни фига себе, – сказала Карина. – А можно посмотреть?

– Нет уж, она нужна мне самому. Чтоб не орать на тебя снова, а всего-навсего просто…

Да что ты будешь делать с кочергой-то? На что злость свою обрушишь? Тоже будешь махать ей, как хлыстом? То-то Карина удивится!

Тихо, тихо, она ни в чём не виновата, она не издевается, она правда мало знает, и она этого не выбирала. Она не виновата, что твой отец ушёл за чужой девчонкой в чужую, по сути, битву.

Кочерга медленно съёживалась. Чёрный огонь охватывал её потихоньку, растекался по ней, как будто был водой и мог стать льдом. Блестел. Гюрза мысленно составлял список.

Ненавижу:

– когда отец вот так уходит;

– Людвига с испытаниями;

– глупые вопросы;

– Алису с её прощением;

– Сашу с легковерностью;

– Каринины междометия.

– Ну ни фига себе.

– Помолчи, – проговорил сквозь зубы, всё смотрел на кочергу, – это моя злость. Сейчас она слижет эту кочергу и успокоится.

– А что я такого сделала?

– Задала важный для себя вопрос и тем самым опять…

– И ты опять про мать услышал, да я поняла. А я могу когда-нибудь узнать, что с ней случилось-то?

Простота хуже воровства.

– Нет.

Кочерга уже плавилась, как восковая. Ничто не исчезает в никуда. Память, конечно, тоже. Катьке будут сниться сны. Будет ждать выкриков и голоса, не помнить только чьих. Хотеть окликнуть и не знать кого. Может, ребёнка своего когда-нибудь назовёт Кариной. Интересно, а он, Гюрза, для отца – развёрнутое напоминание о матери или, наоборот, повод никогда о ней не помнить?

– Ну нет и нет, – сказала Карина, а с кочерги падали чёрные капли и испарялись, не достигая пола, – чего сразу наезжать-то.

Куда же тут вести нить, в петлю или в узел? Отец в эти дни разрабатывал заклятия – да он всегда их разрабатывал, и из любви, и потому, что это было нужно, чтоб считаться магом. Отчётность. Даже каталог он вёл – число, название, действие… Это было раскрепощающее. Вот не мог человек поговорить о важном, а использовал заклинание – и сразу всё сложилось.

Спросил насчёт наследства. Признался в любви. Признался, что мечтает завести кота. Да мало ли важных тем!

Но заклинание никак не доплеталось. Мотив же – «облегчение», ну и чего тогда оно такое сложное? А, или это у него у самого руки дрожат.

Заклинание может быть узлом, может быть колючкой, может капканом даже, а может – рисунком, но отец предпочитал сперва попробовать на верёвочках, а уже потом… Да ты развязываться будешь или нет?

А Людвиг разрабатывал совсем другие. Для сдержанности. Для прогресса. Для аскезы. Речь искажающее, которое у Карины. Для… тьфу ты! Нить, которая почти уже легла в нужный узор, сморщилась, как от жара, и замерла.

– Можно?

Дверь в кабинет отцовский Гюрза запирать не стал. Ну кто зайдёт? Отец? Так это только хорошо. Карина? Она вряд ли надолго тут останется. Кто-то из папиных людей? Кто-то из нечисти? Но на пороге стояла Алиса – стояла и не переступала, вы подумайте. Только дверь распахнула.

– Можно?

– Как будто вы и так не войдёте.

– Ай, да я за бинтами.

– За какими?..

– Всё-то ему скажи!.. Сказали: есть бинты, я и пришла.

Она вошла и принялась копаться в шкафу – без уважения, не по секциям, как попало. Просто распахивала дверцы.

– А что, отец вернулся уже?

– Угу, – Алиса встала на цыпочки, – я ему кровь из волос сейчас вымывала.

– Чего?

– Чего, чего. И ведь хороший же ребёнок, а будто в деревне рос. – Она захлопнула дверцу шкафа и вздохнула. – Ну где бинты-то? Вернулся доблестный наш. Пострадал немножко только. Не хочет тебе раненым показываться, а я знаешь что думаю? На поцелуи смотрел, значит, и на кровь сможешь.

Что же, по крайней мере, это честно.

– У вас ещё остались синяки?

– Не твоё дело.

– Да нет, тут есть такое средство, можно им убрать.

– Нет, – сказала Алиса, – уж лучше буду помнить, пока помнится. Пошли.

Почему вдруг это она его ведёт к отцу, а не наоборот? Когда это успело измениться? Порхает по чужому кабинету и заставляет всё пахнуть сиренью. Или шагает впереди, будто он сам не знает, где тут их недолазарет.

– Что, папа сильно ранен?

– Да нет, он в сознании.

– А почему вы тогда такая несчастная? Оборки вон обвисли.

– Мне начинает казаться, – сказала она, мельком оглянувшись через плечо, – что я говорю с Кариной.

Что он такого спросил? И только тут вдруг вспомнилось, зачем отец вообще туда ходил.

– А Саша не вернулась?

– Нет, – сказала Алиса, – не вернулась.

Но если отец явился в крови, каково там девочке? Для Людвига отец тоже раскинул какие-то рвы и напридумывал загадки, и Гюрза бы не поручился, что у этих рвов нет кольев на дне. Но ведь это по традиции… С другой стороны, никогда не угадаешь, когда все начинают вдруг играть всерьёз. Вон Людвиг уже начал.

– Простите.

– За что? Кстати, мы пришли.

Они пришли совсем не к лазарету, а вовсе даже к Алисиной спальне. Замечательно.

– Не хочешь – не ходи, – сказала Алиса, – отец порадуется. Навру, что ты уже спишь.

– Светлым врать не полагается.

Отец лежал, слава всему, не на её кровати, уже застеленной бело-голубым лоскутным покрывалом, а поверх ещё белой шалью с кисточками, – нет, отец растянулся на кушетке. Ну да, мокрые волосы. Ну да, рядом столик на тонких ножках и на нём таз с красной водой. Да, мокрые тряпки кругом. Но он не умер! И глаза, глаза открыты!

И ещё он их заметил.

– О, – сказал, – в рядах зрителей пополнение.

– Да какие тебе зрители, – сказала Алиса, подходя, – бинтов не нашла.

– Я просто хотел, чтобы ты куда-то делась. Кровь унялась, кстати.

Он весь был теперь в царапинах – будто его заштриховали красной ручкой. Или нет, будто резали бумагой: на шее, на запястьях, на лбу даже – такие ровные, глубокие отметины.

– Боевые листья, – объяснил, как будто сам поранился случайно, делая заклятие, – какие-то безумные растения, раньше таких не было. А я пошёл кружным путём.

– На смертный бой?

– На честный бой, Гюрза. Большая разница. Честного боя, правда, так и не сложилось.

Пахло по́том и спиртом почему-то. Очень хотелось ткнуться лбом отцу в подмышку.

– Я же ведь не дорассказал, – а вот теперь он улыбнулся, не Гюрзе – Алисе, но Гюрза всё равно сел у кушетки, взял рассечённую с тыльной стороны ладонь, – в общем, сперва они резали доспех, потом меня, а я-то всё равно иду, потому что вдруг это всё проба на стойкость такого, знаете, нового извода… А потом у калитки, то есть почти у самой цели, я обнаруживаю, что калитки-то и нет.

– М-да? – спросила Алиса. – А что есть теперь?

– Окошко. Стена зелёная – и в ней окошко аж со ставнями. Как будто стену оплели растения очень быстро. Ещё шипели на меня.

– А, – сказала Алиса, – да это мои. Не потащила их с собой, а надо было. И что тебе сказали из окошка?

– Они могли бы за тобой ползти, – сказал отец задумчиво, – спасибо, кстати, что омыла мои раны. Так вот, а в окошке такая статная дама мне и говорит: сегодня ярмарка, к королю на поединок ну никак нельзя, приходите-ка через две недели, хотите, я вас запишу.

– Запишет она, – фыркнула Алиса. – Можно подумать, очередь у него на эти поединки. Стой, ты сказал «ярмарка»?

– Угу. Там с этой вашей миленькой лужайки ещё доносилась музыка.

Алиса прижала ладонь ко рту. Что, ярмарка – это плохо? Пот, спирт и сирень. И кровь. Что тебе стоило приветить девочку? Забыл, как сам жил в чужом доме? Почему-то всё это в голове произносилось голосом отца, хотя отец-то замолчал. Ну да, тут замолчишь, в крови-то лёжа… Что тебе стоило сорваться на Алису? Зачем ты выбрал слабого? Ты как Карина?

«А что тебе стоило целоваться в месте поукромнее», – пробормотал Гюрза мысленно совсем уж детское, а вслух сказал:

– А что за ярмарка-то?

При нём в том дворце никаких ярмарок не было. Или, возможно, он не видел, потому что жил в Садах? Но музыку, музыку эльфов-то он бы услышал. Или нет?

– Это такая ярмарка-экзамен, – сказала Алиса, – на неё всё привозят молодые мастера и продают по сниженной цене. Ну, для эльфов это сниженная, а для нас-то не очень, учитывая кое-чьи болота и проблемы с урожаем.

– Это отличные болота, – откликнулся отец, – очень полезные.

Явно думал о другом. Явно хотел опять туда пойти. И опять, и опять. Но ведь так, напрямую, никогда он не пробьётся! Да и что толку, если Сашин отец прикрылся ярмаркой.

– За молодыми мастерами наблюдают старшие, – продолжила Алиса и почему-то даже не начала спорить про болота, – как они держатся с людьми и прочими, как себя ведут. Ещё все нет-нет да и норовят торговать неэквивалентно.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, за браслет – флакон счастливых слёз, за брошь – лучший секрет, за гарнитур – умение лгать. Хотя нет, с гарнитуром это я переоценила… Торги даже бывают. Чего только нет.

– И почему её нельзя прервать поединком?

– Потому что нам очень, – сказала Алиса и принялась оправлять юбку, – очень, очень нужно показать эльфам, что у нас всё хорошо. Нам всегда нужно, но на ярмарке особенно. Никаких поединков. Никаких «до первой крови». И если жена ещё может отсутствовать по каким-нибудь там семейным обстоятельствам, то ребёнок…

– То есть Саша там как ширма? – спросил Гюрза ещё раньше отца и тут же пожалел. Когда Алиса вот так вот прямо смотрела – глаза могли начать слезиться, он ведь помнил. – Как ширма, не как заложник?

– А кто мешает сочетать?

– Да кто записывает на поединки через три недели, – пробормотал отец скорей себе, вполголоса, – самое большее – три дня должно быть!

– А вот и нет, – ответила Алиса, – а вот совсем и нет. У нас же ярмарка – событие национального значения. А поединки – это личные дела. Вот король жертвует своим личным во имя благополучия…

– Фу, – сказал отец. – Всё, всё, я понял, не надо тут этих разборов. Могу с армией сходить, тоже будет общенациональное значение. А уж потом позову драться один на один.

– Так у тебя же в армии одни несчастные зайчики?

– Да, но прийти-то они могут! Постоять, повыть.

– Это получится уже финальное сражение. Ради одной Александры целая история. А вдруг кон тут же и закончится? И что мы будем?

– Эта одна Александра – твой ребёнок, между прочим.

– Да знаю я, чья она, – сказала Алиса. – Думаешь, мне не хочется сейчас туда пойти? Вот всё как муж просил. Уж так вежливо требовал… Стану отличной декорацией, на ярмарку-то. Кто же там без меня будет поощрительные ленты раздавать.

Иногда кажется: устал совсем чуть-чуть. Вот только на миг присядешь, ну на четверть часа если, ну до обеда – а потом встать не можешь ни за что на свете. Будто усталость пряталась внутри и была до поры не видна, как пещера подо льдом. Там тусклый свет. Заглядываешь – и не знаешь, сколько теперь будешь идти. Вот у Алисы усталость была именно такая.

– Отец, – сказал Гюрза, – отец, я там тебе кое-что сплёл.

– А, да? Спасибо. Ты поужинал?

– Забыл.

Ещё не хватало при Алисе выяснять, кто там какими средствами себе вредит и почему это нельзя. Вечно они с отцом об этом спорили.

– Пойдём, – сказала Алиса, – я тоже не ела.

– И отец будет тут лежать один?

– Вряд ли он умрёт, пока я поем и к нему вернусь.

– Я вообще сплю, – сказал отец, – мне всё равно. Во сне раны быстрей затянутся.

– Ну а тебе не надо на твою кровать?

– Мне и тут, – он говорил уже в кушетку, еле-еле, и одна рука свесилась, и волосы тоже, – мне и тут очень хорошо…

– Да ну вас всех, – сказала Алиса и аккуратно положила отцовскую руку обратно на бархат. – Пойдём, пойдём, Гюрза, что встал?

Отец дышал глубоко. Может, правда нужно спать. Можно выйти за дверь, хлопнуть в ладоши, велеть кому-нибудь за ним смотреть – кто появится, тому и велеть…

– Да ты пойдёшь со мной или нет? – сказала Алиса чуть ли не сквозь зубы. Наверное, ей бы тоже не помешало научиться сотворять кочергу.

Отец всё спал и спал.

– Ты мне скажи, – велела Алиса и выпила полчашки сразу, залпом. Чай вообще-то был такой горячий, что у Гюрзы кожа с губ облезла, а Алисе ничего. – Ты мне скажи: правда стыдишься или притворяешься?

Ну и вопросы пошли. А ты правда любишь моего отца или спасаешься от мужа? Это говорить не стал. Сунул в чай кусок сахара, смотрел, как тот оседает на дно. Отдёрнул пальцы.

– Не знаю. – Сахара больше не было, но Гюрза так и смотрел в чашку. – Я хочу тебе помочь.

– Значит, правда. – Алиса допила свой чай. – Тогда я тебе сейчас кое-что скажу.

Они собрались на кухне. В столовой гулко. К себе Гюрза ни за что бы не позвал. Отцовский кабинет только отцу можно использовать для сборов и зал советов – тоже. В сад Алиса не хотела. В гостиной бы Гюрза себя даже на пальцы Алисины не заставил посмотреть, не то что в лицо. Кухня – место, где все стараются не ссориться. Гаргулья-повариха ушла спать в подвал, потому что на луг и небо ей надоело смотреть ещё много лет назад.

Он не хотел сейчас ничего сотворять – нашёл какие-то сладкие сухарики, макал в чай. Алиса налила себе ещё. Если бы это был простой дождливый день, они бы с отцом сейчас делали кораблики.

– На поединок нас, конечно, не пропустят, – сказала Алиса. – Ни Ференца, ни меня, ни вас с Кариной. Меня, боюсь, муж лишит воли, как только увидит, и Саше я не помогу. Но вы можете явиться как гости и её украсть.

Среди сухариков завалялся уже подсохший и лишённый корки кусок хлеба. Что он тут делает? И что Алиса говорит?

– Ну, если нам её не отбить, – пояснила, отхлебнула из почти пустой чашки, хлюпнула, – тьфу ты!.. Если законных способов тут нет, должен же быть другой выход. Ты тёмный, тёмным воровать не страшно. Карина тоже у вас растёт.

– Я пойду один.

– Да как вы все достали уходить одни!

Конечно же, Карина их нашла. И конечно, ей надо было именно сейчас войти – в мокрых ботинках, с мокрой головой, мокрые волосы во все стороны – и заявить Алисе:

– А ну подвиньтесь.

Стульев Гюрза с Алисой не нашли, поэтому сидели на скамейках. Карина подтащила к столу бочку и уселась.

– Дай угадаю, как просят у тебя на родине. «Алиса, жопой двинь»?

– А если бы и так?

– С кем приходится жить, с кем приходится делить кров. Я, образованная женщина…

– А что вы его втягиваете не пойми во что?

То есть речь идёт о нём, Гюрзе? От неожиданности отхлебнул всё-таки этого проклятого чая и тут же зашипел, и эти, обе, на него уставились.

– Ненавижу, – проговорил с трудом. Язык уже покрылся мутной ожоговой плёнкой. – Ненавижу не разбавлять.

Когда он жил в Садах, там никогда не было вдоволь холодной воды.

– Я разве втягиваю? – сказала Алиса. – Я предлагаю выход, чтоб он меньше мучился. И чтоб его отец не рисковал.

– И вы тоже чтоб не рисковали.

– Ах, дитя моё… Нет, девочка, послушай. Если бы я могла с дочерью поменяться, я бы это уже сделала. Но как ты думаешь, отпустит муж одну из нас?

Вот опять это женское общее знание – Карина посмотрела Алисе в лицо и медленно покачала головой.

– Вот так. Вы свежие, мало играли. У вас может получиться.

– А ничего, – спросил Гюрза, – а ничего, что это не по правилам?

– «По правилам» закончилось, – сказала Алиса. – Мы и так всё уже испортили, что можно и нельзя.

Подмывало сказать: «Это ваш муж испортил, а не мы», но Гюрза промолчал. Если б отец тогда не забрал его у светлых, ничего бы сейчас не было.

– Вы пойдёте на ярмарку, – сказала Алиса, – как гости. Нельзя не пустить на ярмарку. Найдёте Сашу. Следите, чтобы он её там не раздвоил, не расчленил – как это называется? Чтоб сердце её не засунул ни в какой там железный ларец или глыбу льда. Если засунет, заберёте сердце тоже.

Да у неё же чашка дрожит в руках, мелко-мелко дрожит, а она не видит. Сердца́ в лёд полагается заключать отъявленным злодеям, а не светлым.

– Разбейте, – посоветовал Гюрза, – разбейте чашку об пол. Мы не скажем никому.

– Ну вот ещё, – сказала Алиса и утвердила чашку на блюдце, почти не звякнув. И продолжила: – Пробрались – выкрали. Как можно меньше разговаривайте. Я дам вам путь туда и путь обратно, но во дворце придётся действовать самим. Твоего отца я успокою, если нужно.

А успокоить, интересно, – это в лёд засунуть? Или?..

– Не надо, – сказал и допил остаток чая. Жжёт нёбо. Всё равно уже. – Не надо его успокаивать. Погоню только пусть не шлёт.

– Ой не пошлёт, – сказала Алиса, – ой не соберётся.

– А как, – спросила Карина, – как вы собираетесь…

Дальше она как будто говорила двумя голосами сразу и ещё будто пыталась одновременно и жевать, и говорить:

– Мать… виновата… м-м-м… сама не разглядела…

– Стыдно, – сказала Алиса, – стыдно должно быть такое во рту носить, а ну-ка выплюнь.

Наверное, оскорбления в том заклинании вдруг наложились друг на друга, и вышло вот так. То есть оно ещё и тухнет. Странно, у отца бессрочные…

– Угу, – сказала Карина, – угу, конечно, сами бы попробовали. Муж ваш меня им проклял, теперь вы ещё ругаетесь.

Ого. То есть при Алисе она легко могла упоминать своё проклятие. Всё-таки вот что значит светлая королева – помогает одним присутствием. Высокий класс.

– Да обычно, – сказала Алиса, – берёшь и плюёшь, как жвачку. Подними голову. Они холода боятся.

– Не буду.

– Что?

– Не буду я поднимать голову. Мне помогать можно только вот ему.

Как она любит говорить в третьем лице.

– Ай, да и ладно, – сказала Алиса, – ругайся дальше, мне-то что.

Чтоб она нахамила первому же стражнику? Первому же торговцу? Первому же эльфу?

– Карина, – спросил, – можно я тебе помогу через Алису? Пожалуйста.

– А что насчёт того, что это мой сюжет и, кроме меня, никто не может эту штуку снять?

– Но я жена того, кто наложил, – сказала Алиса, – конечно, я могу. Ах, слушайте, давайте мы не будем отвлекаться на всё это побочное, давай ты дочь мою спасёшь и тогда я тебе его обратно налеплю?

– Карина, – попросил Гюрза, до ужаса сам себе напоминая отца и потому с трудом не морщась, – ну, для меня?

Фу. Отвратительно выходит. Карина нахмурилась:

– Если только на желание.

– Хорошо, – сказал Гюрза, – только ничего глобального. Масштаба этого же заклинания, чтобы то на то.

Карина кивнула. Алиса положила ей ладонь на подбородок – тем же движением, каким кладут на лоб.

– Ай, холодно!

– Терпи. Давай ещё раз.

На этот раз не на подбородок, а на горло. Гюрза на всякий случай стиснул Каринину руку. Да, холодно, да, да, я это помню. Он даже сам зажмурился, благо Алиса не смотрела.

– Всё, – Алиса протянула ту же самую руку, – ну? Как жвачку.

И Карина действительно плюнула ей в ладонь изжёванное, чёрное, похожее на грецкий орех и на ночной лёд. Да стойте же – это же злость, замедленная злость! Но как светлый король замешивает заклинания на злости?

– Ну вот и всё, – сказала Алиса, – а разговоров… Отправитесь завтра на рассвете, а то мало ли что.

«А то мало ли что» – это пока отец не оправился до конца и не запретил. Как отвратительно быть в сговоре с Алисой. Почему он вообще во всё это влез?

Вечером Гюрза заглянул к отцу – не мог не заглянуть. Тот не обитал больше в Алисиной спальне, а перебрался в собственную, только легче от этого не становилось. Сколько раз Гюрза уже вот так сидел у его постели, пока от запаха можжевельника и дыма не начинало першить в горле! А отец всё старался сделать так, чтоб Гюрза у кровати не дежурил вовсе.

– Что ты сидишь здесь? – говорил, и от того, какой приглушённый получался голос, Гюрзе хотелось по чему-нибудь ударить. – Ну вот зачем, на что ты время тратишь? Нашёл занятие. Иди, я скоро появлюсь.

Тогда Гюрза приносил книжки и читал их молча.

Но этим вечером всё было по-другому. Отец сам, полусидя, читал что-то и отложил книгу, когда Гюрза вошёл. Кровь из отцовских царапин больше не сочилась, но они побледнели и распухли. Бледное на розовом.

– Отец, это что, яд?

– Да ну исход с тобой, какой яд. Так, пощекотать.

– А почему ты их не обработаешь?

– Я уже. Само пройдёт.

О, это его «само пройдёт»!

– Я не уйду, – сказал Гюрза на всякий случай.

– Да кто тебя гонит.

По крайней мере, глаза у отца блестели всё так же и голос остался отчётливым, а не потух, как в другие плохие дни и ночи. Гюрза стиснул его ладонь и тут же сам поморщился – ладонь же тоже вся в царапинах, её же тоже… Отец стиснул его ладонь в ответ.

– Да всё в порядке, это по-прежнему Алисины колючки. Просто у неё они в углу росли, а тут, смотри-ка, стали армией. Ты что хотел-то?

Ничего я не хотел. Хотел взглянуть на тебя перед тем, как отправлюсь в место, в которое сам себе обещал не возвращаться.

– Ты что? Гюрза, если у нас ещё кто-то пропал, скажи мне сразу.

– Нет, никто не пропал, – а это ведь почти враньё, ведь они оба уже скоро пропадут с Кариной, – нет, нет, я хотел просто рассказать: я вас с Алисой видел в то утро в саду. И Сашу заставил смотреть.

– Ну ребёнок-то при чём?

Да я знаю, что она ни при чём, отец, я знаю! Раз в жизни сорвался…

– Не раз в жизни. – Да опять он читает мысль, когда не надо. – То вон Карину погружаешь в сон, то над ребёнком издеваешься. Гюрза, ты что?

Ну и ладно. И всё равно же я скоро уйду, и последним, что ты мне сказал, будут вот эти вот упрёки. Ну и как хочешь!

И опять отец что-то заметил и вздохнул. Кивнул на собственную исполосованную руку:

– Смотри. Боль ничего не исправляет. Я промыл всё это, а потом намажу заживляющим. Так что давай-ка ты тоже в ближайшее время ничего этакого разрушительного не делай с собой, ладно? Подсматривать нехорошо, детей дразнить тем более, но ты теперь до конца века будешь всё это вспоминать. Как вышло, так и вышло.

– А ты не чувствовал, что я на вас смотрю?

– Не-а, – сказал отец, – нет, вообще ничего.

Ну разумеется, ты же ведь смотрел на Алису.

Отец настаивал:

– Нет, ты мне не нравишься. Может, ты просто что-нибудь взорвёшь – и дело с концом?

– Зачем мне что-то взрывать?

– Потому что тогда всё это будет контролируемый ущерб, а не вот это, что сейчас. Сидит он, сидит, смотрит внутрь себя, а потом то туши его…

– Я не просил, вообще-то!

– …то из комы вытаскивай…

– Один раз было!

Отец поднял руку – потрепать по голове, и пришлось наклониться. Что бы ему стоило выражать любовь как-то иначе!

– А что Карина? – Надо же, он вспомнил. – Никогда со мной больше не заговорит?

– Не знаю, она мне не сообщала.

– А, не заговорит – так, может, к лучшему. Передай ей, что я жалею, но не очень.

– Нет.

– У Людвига сейчас совсем нерадостно, а ведь она бы у него и оказалась.

– Почему ты его зовёшь по имени?

– А ты сам что, не зовёшь?

Вообще-то Гюрза звал. Каждый раз светлым королём именовать – язык сотрёшь. Но теперь это было не досадное воспоминание, не горькое даже, не привычный старый враг, а как будто доселе неизвестный. Будто сам масштаб сменился. Противника можно звать по имени – он доиграет кон и в промежутке удалится есть булку со сливками. Просто зло – нельзя.

– Отец, а может, у него сменился цвет?

– Да ну, так не бывает.

Не бывает. Ты можешь вести себя несообразно роли, как вот отец ведёт, платить за это приступами слабости. Ты можешь так и эдак не соответствовать игре. Ты можешь сменить роль, если получится. Но у тебя не сменится сторона, пока ты не подчинишься её главе, а Людвиг отцу точно не сдавался.

– Тогда что с ним такое? Ты ведь знаешь.

– Ой, а тебе зачем? Не собираешься же ты сам туда идти.

Отец шутил так. Отец представить себе не мог, что Гюрза хоть раз приблизится к дворцу, где провёл самые грустные в жизни годы и откуда отец его забрал в нарушение всех законов. Но при этом отцу не жало притащить Алису всё из того же дворца к ним домой!

– Да ну, – сказал отец, – ещё подружитесь. Ты не зависишь от неё теперь никак. Правда, она красивая?

Откуда мне-то знать. Тебе, может, красивая. И даже если я не стану говорить всё это вслух, ты всё равно сейчас прочтёшь мысль.

И так и случилось.

– Если б я знал, что ты так огорчишься.

Ты бы что тогда? Прятался лучше бы? Тайно с ней встречался?

– Прости, – сказал отец, – что-то я порчу всё, за что берусь. Но это плохо, что ребёнок там.

– Почему плохо? Не сожрёт же он её.

– Ну не сожрёт, – сказал отец, – а вдруг в стеклянный шар засунет? Человек с ума сошёл.

Но ведь такого нет, нету ведь в списке сюжетных ходов, даже в нынешнем обновлённом! Есть: жили-были король и королева, и не было у них детей. Есть: но сердце короля сковали обручем… Но этому-то кто и что сковал? Или это единственный в своём роде ход, прямо от игры, и на него нельзя не согласиться? Потому что иногда или ты делаешь то, что игра велит, или она тебя стирает. Убирает с поля. Выводит за скобки. Но ведь она ни разу никого не…

– Не думай, – сказал отец, – я прорвусь – не так, так эдак.

Вот это-то и смущает.

А отец повторил снова:

– Нет, нет, совсем не нравишься. Уж не влюбился ль ты? В Карину, я имею в виду.

Да ещё чего. Влюбиться – это сны о ней смотреть? Письма писать? А она спросит: «Ты больной?» – и будет права.

– Ты что, хотел меня с ней свести?

– С Кариной-то? Да нет, конечно. Хотел, чтоб тебе стало веселее. Не хотел, чтоб она оказалась где не надо. А знаешь что, пойди-ка ты в мой стол и возьми-ка там ястреба-другого.

Постойте, что?..

– Но ястребы – это же ведь на крайний случай!

– А мало ли – ты устроишь себе крайний. Мало ли – Людвиг явится, а я валяюсь тут. Давай, давай, мне самому спокойней, если ты будешь при ястребе. Потом назад положишь. Двух сразу возьми.

Ястребы у отца всегда лежали в нижнем ящике стола. Силуэты из чёрной скользкой ткани – птицы с раскинутыми крыльями. С последней большой битвы, с прошлого кона, их осталось мало, и никогда Гюрза не получал их в личное владение. Каждый ястреб был аккуратно свёрнут и перевязан верёвочкой. Может, взять только одного? Да нет же, с отца станется проверить. Ты ему врёшь, ты собираешься сбежать, а он тебе птиц предлагает. Хоть и одноразовых.

– Ну вот и всё, – сказала Алиса, – вот и хорошо.

Они стояли с той стороны ворот. Сегодня охраняли люди, а не нечисть, поэтому Алиса просто сказала:

– Что? Мы с детьми свежим воздухом подышим.

– Да, – сказал Гюрза, – пропустите нас.

Нечисть они бы так легко не уговорили: ни минотавров, ни волков – да никого. Пахло сыростью и розами – замок нет-нет да порывался обрасти шиповником. Алиса на тонкое платье накинула шаль, ажурную, тоже ничего не закрывающую. Может быть, ей хотелось мёрзнуть. Туман стоял – собственных туфель не видать.

Это ведь дело на полдня – найти девчонку, спасти девчонку и вернуться с ней обратно. Это ведь даже не Каринина школа, а знакомый мир. Почему тогда так тянет прощаться?

С беседками, где отцовские слуги пили пиво. С купальнями, где Франтишка, пока никого не было, то красилась, то писала письма маме. Их потом нужно отправлять в бутылках. С обеденным залом, который было бы гораздо лучше сделать песенным – такое там гуляло эхо. С гаргульей-поварихой. С отцовской старинной привычкой приходить будить горстью солнечных брызг в лицо.

– Ну, – сказала Алиса, – вот вам путь, держите, дети. Он сразу туда и обратно. Не теряйте.

Можно проходить проще – через темноту, и тогда ход легко открыть почти везде, но темноте ты платишь – силами, секретами, желаниями и много чем ещё. Самое глупое – когда у тебя что-то заберут, а ты не помнишь что.

Поэтому напрямую ходят редко и чаще всего – с этой стороны на ту.

А бывают ещё дороги-ленточки. Если кто-то, кто уже был в конечном пункте или очень хорошо помнит человека, к которому надо добраться, подарит такой путь – ты им легко пройдёшь, платить не надо. Только ленточек-то этих на всех ключевых персонажей раз-два и обчёлся.

Алиса протянула даже не ленту, а полоску кружева.

– Чтобы выдержало вас и Сашу, – пояснила. – Ну, кружево, переправь же их к калитке. Дальше вы двинетесь на ярмарку. Дальше к Саше. Там народу полно, вы затеряетесь, да ты же и глаза умеешь отводить.

Карина фыркнула. Она сегодня выкрасила губы голубым – чтоб проще было смешаться с толпой, видимо. Интересно, она тоже прощалась?

– Держи мою руку, – сказал в который уже раз, – и не отпускай.

И тут ворота начали медленно открываться.

Алиса попросила не затворять полностью: «Нам же ещё обратно возвращаться». Нам, ага. Тебе! Она лгала не то чтобы даже с изяществом, а с безразличием.

И тем не менее. Они и так не были закрыты, но тут распахивались, будто бы… Ну да. Часовые по обеим сторонам от проёма, а посредине отец. При параде, даже в плаще.

– И что, – спросил, – и куда? И для чего?

Он бы шатался, будь они одни. Да точно шатался бы. Пока впечатал в мокрую землю перед собой трость с набалдашником и так на неё и опёрся двумя руками.

Алиса развернулась к нему.

– Ну что ты смотришь? У детей уже свой путь.

– Алиса, отойди. Гюрза, отпусти кружево.

Он очень редко так говорил – будто был уверен, что все вокруг должны его послушаться. Будто они все были не живые, а дождём, снегом, камнем. Снегу и дождю он мог приказывать.

– Не отойду, – сказала Алиса, – не надейся.

– Да?

Отец медленно поднял правую руку.

– Да боже мой, – сказала Карина, – давайте просто я одна пойду? Я-то вам зачем.

– Нет, ты не пойдёшь.

Когда отец так говорил – ровно и правильно, как по учебнику, – и не улыбался, казалось, что он смотрит на равнину – чёрную, гладкую, пустую. Ни птички, ни мышонка, ни соринки. Ни кустика, ни звука. Чернота.

– Отец, – сказал Гюрза, – отец, тебе нельзя в игру, тебе и так плохо!

– Это мне решать.

В игру – это полностью соответствовать роли, без дистанции. У отца роль злодея. Ему нельзя сейчас драться с Алисой, у него же просто сил нет. А он так и занёс руку – будто для броска.

– Гюрза, – сказала Алиса, не сводя с отца глаз, – возьми другой конец кружева и уходите.

И кинула ему это кружево – то размоталось на лету. И выдала скороговоркой:

– И раз-два-три, дорога, приведи во дворец к светлому королю да надолго не оставь!

Отец сказал:

– Да ты же этого больше всего боишься!

Мир закачался. Стена пошла волнами вместе с Алисиной юбкой. Гюрза стиснул Каринину руку, стиснул кружево. Но отец будто бы тянул назад – тянул их и дорогу, которая уже начала действовать, разве так вообще бывает?

– Не смей, не смей, не смей, – он будто бы сорняк тащил из земли, вцепился в кружево-путь обеими руками, как будто хотел выдернуть у них из-под ног ковровую дорожку. – Не смей, не смей, не смей, ты сгинешь там!

Всё кружится. Слышно колокольчики – это, наверное, уже на ярмарке. Отец бледнеет. Как ему всё объяснить?

– Ну а ты сгинешь сейчас, если будешь пытаться нас удерживать! Тебе нельзя уставать!

– А тебе к нему нельзя!

К Людвигу то есть. Отец тянул назад. Алиса тронула было его плечо – и отдёрнула руку.

– Знать тебя не хочу, – крикнул отец неведомо кому, – и говорить не стану!

Дорога тянула вперёд, тянула к птицам, колокольчикам и лилиям. Возврата нет. Отец не отпускал.

– Он же сейчас надорвётся, – сказала Карина, – он же сам себя сейчас…

В одной руке Карина, в другой кружево, и отпустить ничего и никого нельзя, а то отец удержит всё на месте, и тогда…

– Найди в моём кармане ястреба, – велел Гюрза сквозь зубы, – кусочек ткани. Развяжи и кинь в отца. Скажи: «Лети красиво».

Ещё никто и никогда с его одобрения не лез потными пальцами к нему в карман. Потными пальцами с зелёными ногтями.

– Ты каждый день их перекрашиваешь?

– Лети… чтоб тебя… красиво!

Она почти его уронила, но в последний момент швырнула вверх – скомканного, чуть ли не себе под ноги, ветер едва не снёс ей же в лицо, – и всё-таки ястреб развернулся на лету, вот одно чёрное крыло покрылось перьями, вот другое, вот клюв, вот жёлтые глаза, вот уже и зрачки…

Можно было зажмуриться, но Гюрза нарочно смотрел, как ястреб, выставив когти и распахнув крылья, понёсся на отца, как отец всё-таки отпустил путь, заслонил лицо, рухнул на траву…

– Прости, – отец, конечно, ничего уже не слышал, но Гюрза должен был сказать, – прости, прости, иначе ты бы сам… И я обязан исправить, это же ведь из-за меня всё началось.

Они должны были очнуться где-то на задворках. Где-то, где можно встать в траве, прийти в себя, отряхнуться, вытереть слёзы, если они есть, сказать Карине, что они от ветра, да, от ветра, велеть той же Карине смыть – слизнуть! – помаду…

А их швырнуло к корням праздничного дерева, в самый центр лужайки. Вокруг так и кишели эльфы в белом, эльфы в обычном, кошельки, сковородки, колокольчики…

– Вставай, – сказал Гюрза Карине опять же сквозь зубы и потянул вверх, – вставай, я знаю, что голова кружится, вставай, нам надо…

Сашу нам надо найти раньше, чем её отец заметит нас. Карина уже встала и зачем-то кулаком утёрла губы, размазала голубое по лицу. Только он собирался тихо сотворить ей хотя бы носовой платок, как сверху раздалось:

– Ого! Привет, пастушка.

– Я не хочу… я не желаю больше это вспоминать!

Зачем отец отнял у него память? Почему отец вот так? Что он, Гюрза, такого натворил, что понадобилось вернуть его в его же десять лет – беспомощного, как…

– Он тебя спрятать хотел, дурень, – сказала Алиса. – Любит он тебя!

О да, вас не спросили. И они ведь знали все – и Карина, и Алиса, и даже Саша эта разнесчастная. Помнили, как он себя вёл. Знали, кто он есть. Возились с ним, как…

– Вот сразу видно: вспомнил человек, кто он такой, – Алиса покачала головой. – Только не убегай без шапки в ночь холодную.

– Да куда бы я мог…

Сама попробовала бы честно думать, что ей десять, а потом чтобы оказалось, что шестнадцать и что всё это время собственный отец… Ха, время. Оно ведь в том доме в лесу тоже застыло. Времена года – да, менялись, белки все линяли честно, но он, Гюрза, не рос. Было шестнадцать – и осталось. И отец не старел тоже.

– Ой, ну память и память, – сказала Алиса. – Другие сердце раньше вырезали.

Саша вздрогнула.

– Да что у вас за любовь-то к этим сердцам вырезанным! – А вот Карина всё это время его слушала, будто на свете ничего важнее нет. Не шевелилась даже.

– И ты меня помнила?

– Как тебя не помнить!

– И за всё это время ничего мне…

– Да я тебе сразу всё сказала, нечего тут! Это ты меня не слушал!

Он помнил жизнь в Садах – её-то ясно. Он помнил жизнь с отцом в лесу. Он мог, наверное, вспомнить, что там было между, что там случилось с Сашей и с Кариной и как они всё-таки встретились с мужем Алисы… Или его теперь подобает называть первым её мужем?

– Я не хочу вам больше это пересказывать. Я… пусть кто-то из вас расскажет, а я потом допью.

– «Пусть кто-то из вас», – передразнила Алиса. – Подумать только, раньше-то он говорил «пожалуйста». Правда, Карин, надо было как есть оставить, да и всё.

– Почему ты меня не любишь?

Ай, да чтоб его. Раньше он ни за что такого не спросил бы. Раньше – да, до того, как побыл ребёнком снова! Отец не просто память отнял – он как будто превратил его обратно в грустное дитя. Или отмотал время назад? Так, чтоб Гюрзы совсем не стало, остался только Каштан, которому десять… И вот теперь этот Каштан только и знал, что говорить ерунду.

– Я? – Алиса округлила глаза. Карина промолчала, хотя она-то точно должна была фыркнуть. Саша смотрела: на Алису – на него – опять на Алису – снова на него. – Я? Я тебя не люблю?

Ну да, в замке-то он был ей не рад, а не она ему. Но вот сейчас что?

– Если ты хочешь, чтобы я ушёл из твоего дома…

– Сказала же: сиди! Вот ведь ума нет что у одного, что у второго…

– Ты любишь моего отца?

– Куда я денусь! Ты допить решишься или нет? У кого там отец в болоте спрятался?

О, раньше бы он выпил залпом. Но теперь…

– Он не полез бы туда, если бы не мог там выжить. Я не могу всё это разом, ты была права, Карина.

Сколько раз он её так называл? Она сперва бесилась, точно, а потом привыкла. И Саша всё-таки какая маленькая – как он мог так с ней…

– Я расскажу про дворец Людвига, – сказала Карина, – я прямо быстренько. А потом ты это выпьешь.

Гюрза – Каштан, Гюрза, кто он в итоге-то теперь? – Гюрза кивнул.

– Ого! Привет, пастушка.

Если б Карину так позвали, она бы в ответ ударила. Гюрза пока просто хмурился. Он только что швырнул птицей в собственного отца – да, руками Карины, но какая разница! – и теперь, видимо, пытался сообразить, как дальше жить.

– Кольца на счастье!

– Кольца на удачу в четверги!

– Браслеты для упрямства, для упрямства!

Чем только здесь не торговали, чего только не выкрикивали. По краям лужайки, куда они с Гюрзой вывалились, стояли шатры, и прилавки, и мелкие ларьки, вот только эти были не унылые, как дома, а деревянные, с узорами, с цветными фонарями среди бела дня…

– Ну что? – спросил этот, который окликал Гюрзу. Волосы светлые, пышные, но в беспорядке, как если бы он вечно их взъерошивал и забывал об этом. Высокий. Загорелый.

– Что «что»? – передразнила Карина. Даже помаду не успела до конца смыть, а тут уже наезжают. – Кто обзывается, тот сам так называется.

– Ты подумай, какая злючка. Ты чего тут делаешь?

– Я? – спросила Карина. – Я с Гюрзой.

– А, – фыркнул незнакомец, – а я не сдаю экзамен. Ну, тот, где все решают, достоин ты зваться взрослым мастером или ещё нет. Хорошо управляешься с волшебством или не очень.

– В смысле, ты плохо управляешься?

– Нет, в смысле – не хочу. Вы к королю?

Вокруг так и толпился народ – в просторных не то рубахах, не то платьях, хорошо хоть, штаны под них носили. Кто-то в венках из одуванчиков. Кто-то в золотых венцах. Распущенные волосы и собранные. И всё это блестит, блестит, блестит…

– А, – сказал незнакомец, проследив, как Карина щурится, – тебе неизвестен, что ли, сказочный народ?

А сам не видишь?

– Нам бы сейчас не стоило видеть короля, – Гюрза как будто даже говорил с трудом. Будто бы две недели промолчал где-то в подвале и вот пробовал голос. – Я вас, наверное, помню, вы из тех гостей, которые смотрели представления. Поможете нам спрятаться? За плату.

– А что у вас есть?

– Вам чувства или качества?

– Да ладно, шучу. Что мне с ваших копошений… Давай лицо замажу. Ты, дитя, постой на стрёме.

Это она-то дитя? А на них никто не смотрел, какой там стрём. Все толпились вокруг прилавков, или присаживались на траву – там, на расстеленных платках, тоже лежали вещи, – или вертели безделушки в руках, смотрели на свет. А есть такие, чтобы память возвращалась?

– Монеты неразменные, срок до года!

– Куплю молочные зубы!

– Продам волосы!

– Да иди же, – сказал незнакомец, – покуда не заметили. Мне они все надоели не меньше твоего. До сбитых подков.

И Гюрза шагнул к нему. Тут незнакомец огляделся по сторонам, насвистывая сквозь зубы, и принялся и правда будто мазать Гюрзе лицо кремом, только это был не крем. С каждым втирающим движением лицо менялось. Какие-то пухлые губы вместо тонких. Веки темнее. Брови тоньше. Волосы в косички?..

– Ну вот, отличная девчонка выйдет, – проговорил этот помощник, сев на корточки и положив ладони Гюрзе на плечи, вертя его так и эдак, – никто и не подумает…

– Ты что?!

Гюрза отшатнулся, и на них все оглянулись. Кинулся щупать лицо. Зажмурился. А незнакомец рассмеялся.

– Умора с вами, – махнул рукой, шагнул к Карине. – Я, кстати, Инжир.

– Нормальным сделайте его, – сказала Карина и на всякий случай шагнула назад, чтобы был потом разбег. – Очень смешно! Отдайте мне эти косички.

– Ой, а то что ты, грозное созданье?

Она ударила его в живот, но, во-первых, живот-то оказался твёрдым, а во-вторых, руку её успели перехватить и заломить со знанием дела.

– Сдаёшься?

– Да сейчас! – Она рванулась вверх и вперёд, больно – ну и что, не сломает же он, да даже если и сломает, – и вцепилась зубами ему в плечо.

– Карина, – зашептал Гюрза каким-то странно ломким голосом, – Карина, перестань!

Да ну сейчас! Кожа у Инжира была потная – ещё бы, на таком-то солнце. Солёная. Гладкая. А потом он швырнул Карину на траву. А потом сверху раздалось:

– Кто тут дерётся, словно призван в сердце тьмы?

Голос был мелодичный, будто бы обладатель привык петь, а не говорить.

– Я, – сказала Карина, поднимаясь с травы и ещё даже не зная, кому отвечает. Дома рассказывали: эльфы так к вам и подкатывают, эльфы с той стороны. То есть теперь с этой. Раньше детей подкидывали, но теперь вроде перестали.

– А ты, Инжир? Не стыдно на ребёнка?

– А дерётся как взрослая.

– Ты кто, дитя?

– Да сами вы, – сказала Карина, так и не поднимая глаз, потому что спереди высился кто-то из местных, из сияющих. – Я Карина. А этот превратил моего товарища в какую-то чучундру. Что мне делать было?

– Не ведаю, что значит «чучундрá», – сказал сияющий почему-то с ударением на последний слог, – однако могу догадаться… Инжир, сними-ка покров. Для чего вы вообще ему доверились?

Инжир закатил глаза, но косички Гюрзы снова стали волосами, и губы сделались нормальными, тонкими, и веки тоже превратились в его обычные.

– Извини, – сказал Гюрза зачем-то, – и спасибо.

На Карину он не смотрел. Да они все сейчас друг на друга не смотрели, как будто были отгорожены от ярмарки голосом этого светлого и его сиянием. Даже выкриков про товары больше слышно не было.

Почему-то запахло жжёным сахаром.

– О, – сказал светлый, – вот уж кого не ждал я видеть ныне. Скажи, что ты здесь делаешь, наследник тёмных земель?

Гюрза вздохнул и поклонился:

– Я спасаю принцессу, о владыка леса будущего и бывшего. Можешь ли нам помочь?

– Нужна ли помощь той, что ныне с отцом?

– Ты думаешь, по доброй воле я сюда явился бы?

Владыка леса, он же Чучундра́, вздохнул.

– Я могу вас к ней провести, – сказал, – ты сам решишь, семя зла.

А Саша у него семя добра, что ли.

Конечно же, с лужайки были выходы. Мимо фонтана, мимо вереницы шатров, по аллее, по тропинке… Дворцовые задворки. Трава из стриженой становится высокой. Не слышно шагов. А потом они все упёрлись в забор.

– Ну же, – сказал король леса, – я пойду последним. Отчего вы медлите?

Такие добротные, длинные посеребрённые прутья. Частые – не пролезть. Забор высокий. Карина и Гюрза переглянулись.

– Мы не можем, – сказал Гюрза. Его всё ещё трясло, хотя жара тут стояла не хуже, чем в саду у Ференца. – Мы, извини, не можем пройти сквозь.

– А, всего-то, – сказал владыка леса, – ведь не решимость же рассеялась в ваших сердцах?

– Мы ей преисполнены, – сказал Гюрза, – как никогда.

Владыка леса повёл рукой – и с земли поднялись вьюнки. Обвили один прут. Второй. Ещё, ещё… Владыка леса сцепил пальцы, сжал до красноты – и вьюнки, сами выдираясь из земли, погнули, потянули прутья вниз.

Инжир, которого никто не звал, но который шёл за ними, присвистнул. Владыка леса кивнул на проход:

– Идите же.

Вернее было бы сказать «протискивайтесь». Гюрза вдохнул глубоко-глубоко:

– Нам разве нужно в Сады Исцеления?

– О, так короче.

– Неправда. Не смотри, – Гюрза осторожно вылез по ту сторону, – не смотри никуда, ни на цветы, ни в лица, смотри на траву или в спину мне, или вот Шелесту в спину.

– Знаешь ли? – сказал король леса задумчиво, пропуская их с Инжиром в сад и вьюнками выпрямляя прутья заново. Он, наверное, и косичку из забора мог сплести. Вьюнки опали на землю. Вздохом высохли. Развеялись. – Знаешь ли? Шелест – то имя для дружеских уст. Не разрешал тебе его произносить.

– Прости, – сказал Гюрза, – прости, король.

– Я не отброшу тень беды на твои дни.

Подумаешь, какой важный, не отбросит он! Не хочешь Шелестом – так и будешь Чучундро́й.

– Олеандр, – сказал Чучундрá так мягко, как будто был ветерком, который собирался разрастись в песчаный вихрь, – вот ныне моё имя.

Это что он, ей? Гюрза молчал, поэтому пришлось ответить:

– Очень приятно, а моё имя – Карина. А не дитя.

– Ты странное дитя.

Розы и розы, розы и дорожки. Листья клубники. Пышные грядки, ровные проходы. Сады и сады. И чего Гюрза так нервничал?

– А где, – спросил Гюрза вполголоса, – обитатели?

– Там же, где все, – сказал Инжир, – смотрят на ярмарку. Может, поют про солнечные дни. Ну а может, сидят по комнатушкам или в общем зале и повторяют, как же важно быть хорошими. Тебе-то лучше знать?

Гюрза застыл как вкопанный. Он говорил, что рос в ужасном месте, но где здесь ужас? Грядки, белые домики. Заборчики по пояс высотой. Скамейки с подлокотниками.

– Вперёд, – сказал Чучундрá-Олеандр, – вперёд, идём же.

Гюрза смотрел в землю, и пришлось его толкнуть.

– Тут всё такое белое. Ты правда рос здесь?

Ни души, никого. Домики и дворики. Жара такая, что и от доски отдёрнешься, если наступишь вдруг босой ступнёй.

Гюрза молчал.

– Ау, – она толкнула его снова, – Земля зовёт Гюрзу. Ты ещё с нами?

– Да, – сказал Гюрза, – да, пока ещё.

– Тебе что, голову напекло?

Вообще-то сама Карина тоже была в чёрном, но хотя бы без рукавов. И живот открыт. И шорты только до колен. А этот вон в рубашке с воротом под горло, в туфлях, и волосы у него пышные.

Олеандр улыбнулся:

– Скоро мы придём к принцессе.

– Вы нас специально повели этим путём, да?

– А как ещё проверить крепость сердец ваших?

Ему как будто одному не было жарко. Солнце сияло в вышине – он тоже сиял. Ещё и одет в белое и золотое.

– А кто просил-то вас, – сказала Карина, – кто вас просил-то эту крепость проверять? Вы что, комиссия?

– Кто я, прости?

– Колючка, – ответил Инжир запоздало, и явно реплика предназначалась ей, не Олеандру же, – так и будем тебя звать.

Угу, фантазия так и прёт.

Они шли вдоль белых домов и вдоль пустых дворов. Здесь никогда ничего не случится. Вот почему она с собой не захватила маркер?

– Гюрза, – тот шёл как будто по своему собственному невидимому канату, поэтому пришлось дёргать его за рукав и спрашивать шёпотом: – Гюрза! У тебя есть чем рисовать?

Он протянул ей на ладони чёрный маркер, не отрывая взгляда от каната. Что-то бормотал без звука. Инжир сказал:

– О, вандализм, так быстро?

Олеандр уставился вот с этим вежливым недоумением, с которым он вообще на всё смотрел. Как если бы вьюнки его не слушались.

– Зачем? – спросил он, когда Карина уже присела на землю у очередного белого заборчика. Палисадник с подсолнухами. У всех как будто поровну лепестков. – Зачем ты искажаешь аллегорию?

– Я искажаю что?..

Она никак не могла вспомнить подходящее. Что-то такое, чтоб они все разом поняли, что она может не только кусаться. Что-то красивое. И чтобы местные участочки влёт перестали быть такими одинаковыми. Как там это было? Какие-то птицы ещё метались над морем… «Пусть сильнее…»

– Однако, – сказал Олеандр, – нам пора.

Она дописала про птиц и грядущую бурю и ещё одно: «Солнце светит для всех» – и дважды подчеркнула «всех». Ну вот, теперь получше. Гюрза расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Потом, когда они куда-нибудь дойдут, неважно куда, она его расспросит. Что с ним было?

– Не обращай внимания, – сказал Гюрза, – пошли.

– На что я должна…

Она ещё только надевала на маркер колпачок, как вдруг ей заслонили свет. Вместо очередного сада между досок теперь виднелось бежевое платье. И две ноги. И, если посмотреть чуть выше, две косички.

Карина встала.

– Ты кто?

– Здравствуйте, – сказала девочка по ту сторону забора. – Я надеюсь, что вы приятно проводите время в наших краях.

– Угу, – сказал Гюрза сквозь зубы, – да, да, приятней некуда. Пойдёмте, ну!

Девочке было-то лет восемь. Такие должны визжать, спрашивать «Вы кто?» или там «Жвачка есть?» и предлагать поиграть в резиночки. Ну, на худой конец – сидеть, отсчитывать клеточки в тетрадях, делать домашку. Как там было-то: «Спишите, вставляя пропущенные буквы…» Но эта просто так стояла и молчала. Не уходила притом.

– Иди к нам, – сказал Инжир.

– Я не могу злоупотреблять вашим вниманием.

– А почему ты не на ярмарке?

– Мне сказали, что следует тщательно убрать кровать, и тогда я смогу присоединиться. Я не знаю, достаточно ли тщательно её убрала.

Карина как наяву увидела, как эта девочка очень тихо, очень медленно разглаживает складки на простыне. На пододеяльнике. Ой, нет, вот здесь ещё одна. И здесь. И здесь.

Гюрза вдохнул рывком.

– Пойдём, – позвал он девочку, – мы засвидетельствуем. Видишь этого? Он может, он гость.

Олеандр, которого, видно, ещё никто не называл «этим», двумя ладонями указал сам на себя и прижал руки к сердцу.

– И ещё кролики, – пробормотала девочка, – заболели.

– Так можно отнести к целителю, – сказал Гюрза. Он расстегнул ещё одну пуговицу на рубашке и в целом будто бы пришёл в себя. – Я помню, тут был…

– Нельзя, все идут на ярмарку.

Они все просто не умеют разговаривать с детьми. Пришлось спросить самой:

– И ты осталась с ними, то есть с кроликами, и поэтому не заправила кровать?

– Я никогда не заправляю её достаточно хорошо. А ты испортила забор. Теперь придётся все другие так же расписать.

– Ну нет, – сказала Карина, – распишем по-другому, будут разными. И что?

Инжир уже положил руку на калитку, но обернулся:

– Так мы идём к принцессе или исцеляем кроликов?

Гюрза вздохнул:

– Сначала кролики, потом принцесса. Одно и другое.

И все они втиснулись в кроличий загон. Кролики были очень маленькие и очень одинаковые. Гладкая бежевая шёрстка. Чёрные глаза. Ни пятнышка, ни одного уха короче другого. Носами еле дёргают. Все пухлые. Сидят и сидят на подстилке из травы, у стенки, в ряд. Как будто заготовки.

– Ну нет, – нахмурился Олеандр, – это перебор. Ладно ещё поправить человеческие линии…

– Угу, – сказал Гюрза, – людей можно выравнивать, а зверей нет, ну разумеется.

– Ах, людям всю жизнь расчерчивать на клеточки идёт на пользу, – отозвался Олеандр, – разве же нет? И люди могут воспротивиться. А эти…

Он взял на ладонь одного из кроликов. Тот чуть шевелил носом и почему-то был похож на жука. Жук тебя точно не слышит.

– Ну же, – сказал Олеандр, – очнись же, маленький друг. Ах… – и вдруг дунул кролику в лицо. Тот задёргал носом и ушами и прыгнул с ладони вниз. – Он голодный, какое непотребство. Я оживлю их всех, дитя, но кормить будешь ты, ибо мы в пути.

Девочка стояла молча. Это как когда спонсоры приезжают: что ты им объяснишь? Учишься хорошо? Ну да, стараюсь. Есть что-то, чего тебе хочется? Да, шоколада. А на самом-то деле хочется сидеть на крыше. И уехать куда-нибудь, и чтобы там никто не знал, что это ты.

– Их заберут, – сказала девочка наконец, – таких нельзя. Они теперь себя ведут неодинаково.

– Не заберут, – сказал Олеандр, – станут подарком. Я сам попрошу.

– Так не бывает.

– Тут тарелки по стопкам! – прокричал Инжир откуда-то с дальнего конца дома, чуть ли не из кухни. Непонятно, когда успел войти, и вот орал: – И по цветам, и по размеру! Фартуки с оборками! Можно я всё это разрушу вихрем?

– Не-а, – сказал Гюрза, – они потом всё соберут обратно. Сами дети. По щепочке. Полезно для душевного спокойствия.

Прямо над кроликами Карина нарисовала весёлую рожицу. Помаду бы сюда, жаль, не взяла. Да ничего она не взяла. Может, эту малявку хоть пощекотать?

– Благодарю вас, – сказала та, когда они все гуськом, пригибаясь, выбрались из сарайчика для кроликов. – Но все усилия напрасны.

Ну нельзя же так! Карина плюхнулась перед ней на корточки, стиснула плечи:

– Ты на ярмарку хочешь или нет, ну?

– На этой неделе недостойна слышать смех, – сказала девочка, – буду читать страницы. Я забыла.

Это они все тут такие? Как им дальше жить потом?

– Гюрза, мы что-то должны сделать!

– Да? Попробуй.

Инжир вышел из дома, куда его и заходить-то никто не просил, и расхохотался. А девочка закрыла уши руками.

Обычно, когда злишься, всё очень просто. Но здесь, среди капустных листьев и подсолнухов, не получалось закричать. Злость накатывала и пересыхала, не доходя до глотки.

– Тебя трясёт, – сказал Гюрза, – воды?

Ой, кто бы говорил. Вырвала свою руку из его – когда вообще они успели взяться за руки?

– И что? – спросила, по привычке пытаясь топать громче, надо было у них просить тяжёлые ботинки, а не простые босоножки на платформе; хотя на здешних-то дорожках так и так ничего не слышно. – И что, на каждый домик по ребёнку? И все вот так?

– Не по ребёнку, – сказал Гюрза, – не по одному. Я удивлён, что их на ярмарку пустили.

А спят они, наверное, сложив руки на груди. А в туалет по команде. В интернате суета ночная тоже не поощрялась, но кому было дело? Только если вдруг лоб в лоб столкнёшься по пути с дежурной воспитательницей.

– А вы там все сидите в замке, – сказала Карина и всё-таки пнула эту пыль. А, нет – песок! Подумаешь, процеженный, да наши мелкие таким играть побрезгуют. – Едите что хотите. А они тут в это время…

– Ну, положим, еда здесь не отвратная. Но в остальном…

– И что, и твой отец ничего не сделал?

– А что он мог?

– Меня же смог забрать. А, или я ему зачем-то там нужна, а эти нет, эти пусть себе смотрят в одну точку, наплевать на них?

– Ну конечно, – сказал Гюрза, – конечно, лучше было бы, если б я тоже тут остался, всем было бы веселее, да? Куда уж правильней!

А Карина ведь вообще не о том спросила. Как будто ей не всё равно, где там Гюрза остался бы. Он сжал кулаки. Так странно, что этот дурак, мокрый от пота, стоящий посреди дорожки и рвано дышащий, – вот этот же спокойненько наслал на неё сон. Брал за руку нарочно и случайно. Тайком отвёл в интернат.

– Друзья, друзья, – сказал Олеандр, – нам не следует сейчас выяснять, кто прав! Во всяком случае, если мы хотим видеть принцессу.

– Да, мы хотим, – ответил Гюрза и ушёл вперёд.

Как он здесь выжил вообще? Ладно, ладно, ладно. Сначала надо выяснить, что там с Сашей, а потом можно и одной сюда вернуться. Детей надо спасать поочерёдно. И Катька ещё…

На этот раз прутья ограды гнул Инжир – руками. Ничего, только зубы стиснул. Бывает, видно, что человек каждую перемену рвётся на турник, но тут ничего такого. Ну худющий. Ну жилистый.

– Что, ловко я? – он подмигнул. – Я творог по утрам ем. Слежу за собой.

Олеандр совсем по-человечески покачал головой. Заговорил о другом:

– Мы проберёмся в исчезающую башню. Принцесса предаётся скорби. Башня так же называется.

– Ну да, – сказал Инжир, – принцессе можно.

Гюрза ускорил шаг.

Скорбь – это грусть? Карина тоже бы грустила, если бы мать сошлась неизвестно с кем, а отец разбивал сады и грядки. Ференц хотя бы кроликов не создавал! Медленных кроликов. Нагнать Гюрзу или нет?

Они шагали и шагали себе средь иссохшей травы и редких роз – ползучих, мелких, с редкими бутонами. Никогда ещё Карина не видела, чтоб розы так напоминали пауков. Розы дарит администрация на День учителя – тяжёлые, разбухшие цветы. А эти хищные…

– Из них варят варенье, – сказал Инжир, ни на кого не глядя, – мы варили.

Интересно, кто это «мы»? Гюрза ушёл далеко вперёд – и остановился. Позади сад. Впереди небо и Гюрза на фоне неба. Будто сам нарисован маркером.

Против света ничего не разглядеть.

– Да, – сказал Олеандр, – к нему-то башня явится.

Она что – как кошка уличная? К кому-то выйдет, а к кому-то нет?

– Башня является скорбящему, – пояснил Олеандр, будто мысли слышал, – твой друг из сердца тьмы вполне подходит.

Сердце тьмы – это когда ни на волю, ни замуж не хочешь. Сердце тьмы – когда зимой в интернате кто-нибудь не встаёт с кровати, хоть за ноги стаскивай. А замок Ференца с его волками, минотаврами, воплями в зале и драконами – это почти как дискотека, только лучше.

Гюрза меж тем повторял в воздух:

– Ну, давай, давай, давай! Что, разве сожалений недостаточно?

– Зачем ты наезжаешь на траву?

– Много ты понимаешь!

Карина подошла совсем близко, и он замолк. Зачем-то положил ладонь на грудь – у самой шеи, как будто сам себя пытался придушить одной рукой. Или как будто ворот ему жал.

– Ты ведь всегда показывалась, – продолжил тихо, – давай, ну же. Все эти дети… ай, я не могу.

И башня Скорби появилась. Тёмно-серый камень. Грузная, старая. В такой никто не стал бы петь. Только что её не было – и вот пожалуйста, сгустилась разом, как во сне. Никакой тени не отбрасывала, не высилась на горизонте, как положено.

– А на голову она упасть не может?

– Она же не летающая, просто существует.

Но двери в стене не было. Окна – да, были где-то наверху, узкие, боевые – или как там их. А двери никакой: ни узкой, ни широкой, ни деревянной, ни обитой сталью.

– Принцесса не желает нас пускать, – сказал Олеандр, – что ж, время следовать традициям.

На земле что-то зашуршало. Не медленно и не быстро, очень аккуратно башню начал обвивать плющ – прочными, жёсткими зелёными побегами. Карина дёрнула один – и тут же вспомнила, как дома ручки набитых авосек впивались в ладонь.

Гюрза отступил на шаг:

– Это тот, от которого краснеют руки?

– О нет, – отозвался Олеандр, – это дружелюбный плющ. Я не душу чужие башни ядовитым.

Стебли были уже с Каринин большой палец.

– Дерзайте же, – сказал Олеандр, – я пойду последним.

Плющ этот был как очень крупная сетка. Как авоська. И вполне можно по нему залезть, хотя стебли и жёсткие, главное – не сорваться и не повиснуть, например, на одной руке. Но из них никто не сорвался, все добрались до окна – то оказалось очень узким. И в самой башне – темно. И холодно, будто снаружи и не лето.

– Это остатки старого дворца, – сказал Гюрза, спрыгивая с косого подоконника. – Сюда ходили раньше рыцари на испытания. Теперь никто не ходит.

Инжир влез вслед за ним и тут же спросил:

– Ты здесь не был сколько лет?

Ну, давайте вот в этом коридоре, где на полу пыль, битый камень и фиолетовые мелкие цветочки по углам и ещё будто бы вода журчит, – давайте мы здесь повыясняем отношения. Карина на пробу провела ладонью по стене. Стена не потеплела, как в тот раз, когда замок Ференца очень хотел ей что-то показать. Ну и ладно. А интересно, если она захочет, чтобы всё здесь затряслось, – получится так и сделать? Или это выходит только случайно? Ну и ладно.

– Какая разница? – откликнулся Гюрза. – Что ты вцепился в меня? Я тебя впервые вижу.

– Да что ты говоришь! А я-то тебя нет. Да и вцепился бы я сразу зубами. Это так, щекоточка.

– Тебя бы так пощекотать, – сказала Карина.

– А откуда ты знаешь, что меня не щекотал никто и никогда? Злючка-колючка.

– Не я к людям пристаю.

– Пушинка-рассмешинка, – отозвался Инжир невпопад. – А, ладно, это я не о тебе. Пошли за Сашей?

– А тебе она на что?

– Много будете знать – много забудете. Опля! – он ткнул её под рёбра и отдёрнулся раньше, чем она двинула в ответ.

– Не смей ничего делать с нашей памятью, – сказал Гюрза и опустил одну руку в карман. – Я отвечу.

– Да ладно?! Вот весело будет: тёмный посреди светлого дворца. Пойдёмте. Олеандр нас сам найдёт, если вдруг явится к нему такая блажь.

А где этот сияющий, правда? С тех пор как он возвёл плющ, Карина его и не видела. В окно, в окно влезал или нет? Вот в это узкое осадное окно. Дома тоже такие были в старых башнях, в которых нынче жили якобы доказавшие родство потомки. И экскурсии велись.

– Эльфы, – сказал Инжир, – то тут, то там.

Гюрза велел:

– Пошли.

Саша сидела на мраморной белой скамье и смотрела в чашу с чёрной водой. Сперва Карина решила: в чаше ничего нет. А потом поняла: нет, там вода, гладкая, глянцевая, непрозрачная. Саша смотрела туда неотрывно. Белое платье. Шляпка.

– Привет, – сказал Инжир.

Как-то так вышло, что он оказался впереди. Вот так и выяснилось: проще броситься в неизвестный путь, в драку или с лестницы, чем сделать хоть один шаг к застывшей девочке.

И вдруг Гюрза к ней подбежал. Упал на колени – ай, тут камень, синяки же… И заглянул в лицо.

– Пойдём, пойдём, – позвал, – пойдём обратно. Тебя мама уже ждёт.

– Вода оттягивает тьму, которую я впитала в тёмном замке, – проговорила Саша медленно, и на миг показалось: глаза у неё такие же чёрные. – Зачем вы пришли?

– Да что ты… мать волнуется!

– Какую тьму?

Инжир спрашивал так, будто ему всё здесь принадлежало. Будто разлёгся на траве под мягким солнцем.

– Пойдём, – сказал Гюрза, – пожалуйста, пойдём, как же ты здесь!

– Моя мама, – сказала Саша, – продалась тьме. Её уже нельзя спасти.

– Да никто никому не продавался! Что она, на драконов, что ли, польстилась? На ремонт на наш?

Да для чего он уговаривает? Подошла и толкнула в плечо:

– Ленту доставай.

– Ну Саша же не мешок с картошкой! Я один раз уже заставил её, больше не хочу.

– Вот именно, – сказала Саша тонким, но звонким голосом, – отвратительная сцена.

Кап-кап-кап – капает в углу вода. Стекает со стен. Странная башня – с листьями и ручейками. Саша не плачет и сидит прямей прямого. Закрой она лицо руками, было бы проще.

– Да у нас, что ли, времени полно?

– Какая разница?.. Саша, послушай, это всё ошибка, извини меня, я просто… я испугался, что отец меня не любит теперь, ты тоже испугалась, я же вижу! Но твой опасен, он же не в себе сейчас, никто не играет всерьёз, а он…

– Почему? – сказала Саша.

– Что «почему», ну что «почему»?

– Почему вы все горячие? Обжечься можно.

Она не в себе, что ли?..

– То, что ты предлагаешь, нерационально. Не трогай мои руки. Я останусь здесь.

Дома Карина иногда со скуки решала детские головоломки: «Найди десять отличий». На одной картинке у розовой плоскоголовой кошки есть бант, на другой нет. На одной у цветка шесть лепестков, а на другой пять. Вот так же и сейчас: чего-то в Саше не хватало, что-то как будто ускользало. Может быть, если сощуриться…

– Прости, – сказал Гюрза, – никто не будет от радости смотреть на чёрную воду. Тебе здесь правда плохо. Ты потом меня поймёшь.

Гюрза потянул из кармана ленту, и Саша закричала. Не завизжала на всю комнату, как стоило бы, а именно закричала:

– Нет, не смей, не смей!

Может, она забыла, как пугаться, и как пинаться, и как выдираться, и вообще как драться. Потому что просто вскочила и попыталась выдернуть руку. Не ударила даже.

– Карина, – сказал Гюрза, – держись за меня быстрее.

Алисина лента-кружево дымила. Может быть, если бы Ференц так за неё не тянул, когда они отбывали, было бы по-другому, но сейчас Карина закашлялась. Саша в дыму, Гюрза в дыму, Инжир в дыму машет рукой. Как там положено говорить? «Дым, дым, я не кошка…»

– Лента, пожалуйста, неси нас в замок моего отца, да, всех троих, прямо сейчас, пожалуйста!

Обгоревшая лента дёрнулась и вздыбилась, и пол вздыбился тоже, и чаша с чёрной водой опрокинулась. Только что они были почти у стены – и вот уже все трое очутились у выхода, на другом конце зала-пещеры, и Саша всё-таки шлёпнула Гюрзу по руке, быстро, как будто не хотела прикасаться, будто муху убивала, и Гюрза зашипел сквозь зубы, и Инжир рассмеялся где-то там – он шёл к ним через зал и через дым, и вдруг совсем рядом раздалось:

– Какие гости. Я и надеяться не мог.

Людвиг – теперь-то она знала, как его зовут, – входил в зал медленно и держал в руках поднос. Серебряный поднос с чашкой бульона и вазочкой поджаристых сухариков. Дым от ленточки медленно рассеивался. Рот Карины наполнился слюной – она теперь то и дело проверяла, нет ли под языком какого заклинания, хотя Гюрза и говорил, что смысла никакого.

– О, – сказал Людвиг очень ласково, – ты всё-таки решился? Как чудесно. А я думал, ты скорей пошёл в отца – он-то ведь только и умеет, что сбегать с добычей.

Это было, как будто в детстве летом ты разбил коленку, а тебя подняли с асфальта на руках, поцеловали в лоб и кружевным платком обтёрли грязь. Так хорошо, что стыдно.

– Неправда, – сказал Гюрза, и его хриплый голос был – как если б в этот кружевной платок взяли и высморкались.

Карина повторила просто так, наудачу, потому что совсем недавно это было важно:

– Лента, а лента, унеси нас всех домой.

– О? Не получится, красавица, дом-то у вас разный.

И впрямь она ошиблась с этой ленточкой. Людвиг вздохнул и поставил поднос на воздух. Карина уже слышала грохот и звон, видела черепки и помутневший от пыли бульон на каменном полу – но нет, поднос завис мягко, будто бы воздух был пуховым одеялом. Да всё вокруг было пуховым.

– Бедная, – сказал Людвиг, – как они уже тебя…

– Исказили, – спросил Гюрза, – да? У вас, у светлых, всё ведь искажение, что вам не нравится.

Да почему же он такой нелепый? Такой мелкий в сравнении с Людвигом, такой ненужный! А у Людвига волосы как завеса, а за завесой водопад, и горные вершины, и воздух как будто стеклянный от прозрачности, и птицы…

– Не смотри, дорогая, – сказал Людвиг кому-то, кого Карина разглядеть уже не могла, – отвернись. Иди сюда, дитя, я утолю твои тревоги.

Карина шагнула вперёд, и Людвиг встал перед ней на одно колено. Медленно потянулся поцеловать в лоб. Наверное, губы у него будут холодные.

А потом с неба пролился жирный бульон.

То есть не с неба. Она же не стояла ни в каких хрустальных горах. Мало того что жирный бульон, так ещё и горячий. Ауч! Людвиг тоже скривился и аккуратно вычесал из волос кружок морковки.

– И этим думал ты чему-то помочь?

Совсем ведь не ласковый голос. Карина пригладила волосы – тоже жирные теперь, и голову хочется сунуть под холодную воду. Кожа наверняка красная.

Гюрза, который и опрокинул поднос, покачал головой.

– Я не буду смотреть, как ты их ешь, – сказал так яростно, что странно было, как бульон не испарился, – ни Карину, ни дочку свою, никого из нас. Не знаю, что с тобой случилось, но…

– О, – сказал Людвиг, – этой-то беде помочь легко. Нужно было начать с тебя.

Какое ещё начать?.. Этот урод мучил Алису, – и неважно, насколько она может раздражать. Этот урод похитил собственную дочь. И кстати же, подсунул ей, Карине, под язык какую-то дрянь! А она уши развесила. Как с Ференцем в интернате, только тот хоть трудился сделать вид…

– Лента, – сказала Карина, – перенеси нас в замок Ференца втроём или даже вчетвером, только быстро, ну же!

И схватила Гюрзу за рукав, а Людвига – за край рубашки. Саша ведь без отца всё равно не…

– Как я люблю свою жену, – поведал Людвиг, – какое тонкое плетение, какая прочность!

Он говорил так, будто перед ним был целый зал слушателей, будто они уже готовы были хлопать. Тут, кроме них и Саши, был ещё разве что Инжир, и то Карина его прямо сейчас не видела. Ну, местные как будто все такие – то туда, то сюда…

Лента немного протащила их по коридору. Людвиг дёрнул Карину за волосы – подумаешь! Сразу видно: не дрался никогда с другими так, чтобы катиться клубком.

– Какая нелепость, – выругался Людвиг, – вы что, надеетесь на этот кусок ткани? Что он перенесёт вас из моих земель, да против моей воли? Из башни, которой нет?

Гюрза перехватил ленту зубами. Он лез себе в карман. Он искал птицу!

– Лента, – сказала Карина, – ленточка, ну миленькая, я тебя выстираю, я тебя в рамку засуну, только неси нас прочь отсюда, ну пожалуйста!

О, «прочь» – это-то лента поняла. Мир завертелся, и Карина даже попробовала оттолкнуть Людвига, не отталкивая Сашу, – бесполезно: та прижималась к отцу. Ну ладно, ладно! Стены, цветы, вода, морковка в волосах слились в одно, и в этот же момент Гюрза сказал вырезанному из ткани орлу или кто там это был:

– Лети красиво.

А впился Людвигу в волосы орёл уже в залитом солнцем дворе, посреди ярмарки, прямо рядом с прилавком с кольцами и браслетами. Продавец в кожаной жилетке, тут и там унизанной позолоченными цепочками, закашлялся.

– Он первый начал! – крикнула Карина, пока на них все оборачивались.

Продавцы за прилавками – сияющие и не очень, с длинными волосами и с короткими, в венцах и венках. Натурально в венках из одуванчиков! И женщины в таких прозрачных платьях, будто и так разбавленную краску ещё губкой растёрли по листу. И не просвечивает!

Всё здесь было как лепестки цветов, как вода после уличной весенней физры, а Карина орала и орала:

– Он первый начал! Он пытался мозг промыть мне! Он дочь украл у матери, честное слово! Помогите! Грабят!

Потому что теперь уже Людвиг не отпускал её руки, и орёл ссыпался с его головы горелыми клочьями, а кое-где эти клочья липли к волосам – там же ещё бульон… И пальцы у Людвига были как вот эта хваталка в автомате, когда пытаешься выловить игрушку за монетку. Только хваталка постоянно разжимается, а этот вцепился крепко. А ещё они все нанюхались дыма, и Карина закашлялась, а Гюрза же не умел орать как надо. Да его вон опять трясло. Надо сказать потом спасибо за бульон.

– Замолчи, – сказал Людвиг очень тихо, – или душа твоя на такие волокна распадётся, что в жизни потом не спрядёшь обратно.

Ха, а есть ли она, эта душа? Карина замолчала только потому, что кашляла. Пальцы жирные от бульона, солнце шпарит. Искупаться бы. Саша сказала:

– Пап?

Потому что Карину всё-таки услышали. К ним четверым подходили – неспешно, вальяжно, и Людвиг отступил, и улыбнулся, и погладил её по голове. Фу.

Подходил Олеандр, и какой-то миг Карине чудилось, что трава под его сапогами не приминается совсем. Подходил Инжир – руки в карманах, походка вразвалочку.

– Здравствуй! – сказал Инжир первым, причём сказал – Саше, вон даже наклонился к ней. Одежды у него были белые, как у многих тут, но траву он мял ещё как. И спрашивал громко, не захочешь, а услышишь: – Здравствуй, дитя отблеска! Кто тебя всё же украл?

И Олеандр тоже не промолчал, а подхватил:

– Не знал, что у вас тоже принято красть детей. Поведаешь ли больше об этом обычае?

Олеандр и Людвиг чем-то были похожи – только если Олеандр сам излучал свет, то Людвига легко можно было представить в тени, в лунном луче. И когда Олеандр на него смотрел, сразу как-то яснее становилось, у кого в волосах морковь, а у кого – цветные стеклянные бусины.

А вот и женщины подошли, почему-то босиком или в мужских одеждах, а у одной Карина заметила меч. Очень сосредоточенные женщины. Когда мужчины уйдут на войну, они останутся, и пусть никто не осмелится ступить на их землю. Стоп, это что, ей кто-то угрожает?

Они вообще все будто угрожали, только не понять кому. Окружили их с Людвигом так, словно Людвиг не был королём.

– То, что сказала ты, – сказала женщина с каштановыми волосами, в васильковом венке и с длинным узким мечом, – очень большое обвинение.

– Я не сказала, – буркнула Карина, – я проорала. Это иначе называется.

Их взгляды будто бы теснили к несуществующей стенке и даже дальше – в стену, навсегда.

– Меня никто не крал, – сказала Саша. – Мама совершила ошибку. Ей нужно помочь.

– Королеве нужно помочь?.. – изумился Инжир. – Где же твоя жена, король, что ей нужно содействие?

– Моя дочь что-то путает, – сказал Людвиг и вскинул голову. В бульоне или нет, он всё равно был главным здесь. Или пытался быть. – Королева гостит у своих родичей.

Это у Ференца-то?.. Гюрза откашлялся.

– Я подтверждаю слова этой девы, – сказал негромко, но твёрдо.

Да ну, он шутит, что ли?

– Это я дева тебе?..

– Я подтверждаю, что король пытался причинить ей вред. Я не спустил бы птицу без нужды.

Слишком много глаз. Слишком много взглядов на маленький пятачок травы, на них четверых.

– Друзья, друзья, – сказал Олеандр и замахал на всех руками, как будто то ли дирижировал, то ли отгонял птиц, – ну мы же не на казнь здесь собрались.

Вот уж спасибо! Но все и правда как-то подались назад, и кольцо немного, но разомкнулось, и Инжир подмигнул вдруг и спросил:

– Принцесса, хочешь персик?

– Да, спасибо, – сказала Саша. И сразу вслед за этим: – Нет. Извините, я не знаю.

– О, мою дочь просто смутил сей эпизод, – пояснил Людвиг как ни в чём не бывало, – вы же ведь знаете, друзья: обычно она отвечает твёрдо. Но споры, крики… Она этого не любит. Однако здесь случилось недопонимание: как бы я мог напасть на дорогих гостей?

– Но мы не гости… – она возмущалась бы и дальше, но Гюрза наступил ей на ногу.

– О, – продолжил Людвиг, – на незваных гостей, конечно, мог бы. Но эти – самые дорогие, самые долгожданные. И потом, посмотрите: они ведь тоже ещё дети, как и моя дочь. Они просто увлеклись.

– Чем же, король?

– Игрой, – ответил Людвиг, – как любые дети. Вы что же, думаете, эта девочка кричала правду?

Ты показал мне горы и хрусталь, ты сунул мне под язык какую-то дрянь, и ты же говоришь, что я всё это выдумала? Карина уже воздуха набрала в рот, как Гюрза просто пришлёпнул ей губы ладонью. Ты нормальный вообще?

– Так они до́роги тебе? – спросила женщина с мечом.

– Конечно, – сказал Людвиг, – они ведь посланцы возлюбленной моей жены. Как может быть иначе?

– Раз мы посланцы, – сказал Гюрза, – то слушай послание: твоя жена просила отпустить ребёнка к ней.

– Нет, – сказал Людвиг, – как же я могу до конца ярмарки! Саша ещё не видела стольких гостей.

Да что устроили тут какую-то линейку! Карина пнула Гюрзу в лодыжку – тот и глазом не моргнул.

– А зачем, – поинтересовался Инжир, – ты затыкаешь рот своей подруге?

– Она дала зарок не спорить, – соврал Гюрза так спокойно, что Карина сама чуть не поверила, – и сегодня его уже нарушила.

– Ты брат ей?

– По узам случая, – ответил Гюрза, – не по крови.

Да убери ты уже руку от моего лица! Он посмотрел на неё, кивнул и правда убрал. Вот увидишь: я смогу тебе подыграть. Я поняла, я подхвачу, раз ты так хочешь. Кто бы ещё назвался моим братом.

– Если Саша сейчас занята, – сказала, будто всё так и планировалось, – мы можем подождать. Раз мы посланцы.

– О, конечно, – сказал Людвиг. – Лучшие комнаты, да и ярмарка стоит внимания.

– Мы не знаем ваших обычаев, – сказал Гюрза, – пришли издалека. Ты же позволишь нам посмотреть Сады?

Людвиг нахмурился. Олеандр сказал мягко:

– Нет ничего такого в том, чтоб показать долгожданным гостям свой дом. Ты ведь говоришь, что ждал их?

– Да, – сказал Людвиг, – о да, как же я ждал. Конечно же, смотрите на Сады. Смотрите ярмарку. Вы же спешили принести вести от моей жены. Почему, кстати, она не прислала голубей?

Теперь все снова пялились на них с Гюрзой. Людвиг что же, пытается их подловить на собственной легенде?

– Голуби заболели, – сообщил Гюрза, – прямо как ваши кролики.

– Какая жалость, – вклинился Олеандр, – мы все будем огорчены, если вдруг заболеет ещё кто-то. Всё-таки чистокровные люди так хрупки.

Это на что он намекает? Но Людвиг вздохнул, будто огорчился, и, значит, слова Олеандра угрозой не были, а, наоборот, призваны были как-то да помочь.

– Докажи же, – продолжил Олеандр, – что на твоей земле гостям бояться нечего. Тем более детям.

– Конечно, нечего, – сказал Людвиг и заправил Гюрзе прядь волос за ухо. Тот дёрнулся.

– То есть до конца ярмарки, – уточнил Инжир, – они вольны ходить где вздумается и остаться живыми и нетронутыми?

Вот интересно, что значит «нетронутыми». Карина почти услышала, как Людвиг шипит от досады.

– Не дай же этому юнцу ввести себя в сомнения, – сказал Олеандр, – неужто не пообещаешь ты такую малость?

– Пусть, – отрезал Людвиг, – пусть ходят где им вздумается, хоть вы меня и огорчаете, вынуждая произносить такие вещи. Очевидные вещи, я хотел сказать.

– Ходят где вздумается – и останутся живы и неприкосновенны?

– Чистому сердцем нечего скрывать, – проговорила женщина с васильками, – иль ты боишься детей?

– Я не боюсь детей, – отрезал Людвиг, – да будет так. Ходите где хотите и оставайтесь неприкосновенны, о посланцы жены моей, сердца и холода моего.

– Да будет так, – сказала женщина.

– Да будет так, – откликнулся Инжир.

Гюрза сказал:

– Благодарю, – и улыбнулся.

Лучше бы Саша показала им язык. Или щипалась бы. Или пихалась. Но она только сказала:

– Вы отвратительные, и я с вами не вожусь.

Не сразу причём сказала, а тогда только, когда все эльфы рассосались по своим делам. Они невзначай увлекли с собой и Людвига – куда-то по аллее, к далёким шатрам, – а Саша ненадолго задержалась.

– Ты не понимаешь, – сказал Гюрза, – ты можешь смирно постоять?

– Ну вот ещё!

– Ну и не водись, – огрызнулась Карина и показала язык первая. Саша только хмыкнула.

– Ладно, – сказал Гюрза и на миг запустил руки себе в волосы, – ладно, ладно, ладно.

О чём это он? Саша ушла догонять отца – она смешно ускорила шаг, не бежала, а семенила в туфлях-лодочках, чуть-чуть подобрав юбки. Гюрза схватил Карину за рукав.

– У тебя есть во внешности что-то, что ты ненавидишь?

– Я что, дура, что ли?

Ну то есть как. Конечно, было бы отлично, если бы волосы всегда лежали ровно, а то ведь лак ещё поди добудь, и нос стоило бы сломать, чтобы все сразу видели, с кем имеют дело, и ещё, может, в целом было бы забавно, если бы платья на ней смотрелись как на Катьке. Или как на Алисе. А не как на ком-то, кто из любой праздничной шмотки сделает рваную тряпку и сбежит.

– Жалко, – сказал Гюрза, – то есть я не в этом смысле… Нам просто нужно что-то, что бы мы могли продать.

– Этим в шатрах?

– Угу, кому же ещё. И купить немного времени, или немного удачи, или устойчивости. Что-нибудь да пригодится. Но цены высоки, насколько я запомнил, а у меня…

Вот он-то точно ничего в себе не ненавидит и никакой чучундрой отродясь себя не чувствует.

– Я просто не могу разъять на составляющие, – пояснил Гюрза, пока они неспешно шли по центральной аллее, – я себе весь не нравлюсь, целиком. Ну, может, нос сойдёт.

– Ты идиот?

– Тебя что, снова прокляли ругаться?

Карина фыркнула. Вот ведь проблемы у людей.

– Твой отец классно выглядит, вообще-то, и ты не хуже.

– Отец другое дело. Ему можно.

– Что можно-то?

– Ну, быть худым. На девушку похожим.

Ференц не был похож ни на какую девушку, да и Гюрза…

– Ты что-то сам себе надумал, – объявила Карина, по привычке держа руки в карманах и раз за разом сознавая, что сейчас там ничего нет, то есть красть нечего. – Ты нормально выглядишь.

– Есть ещё внутренние качества, – проговорил Гюрза задумчиво, – их тоже можно… Но там всё уже сложнее. Думал, что отдаёшь ложную скромность, а в придачу отдал верную оценку сил. Редко получится отдать что-то одно.

– Надо подумать.

Катька любила иногда на старых накладных чертить с обратной стороны всякие «за» и «против», прямо столбики расписывала. Карина бы сейчас тоже расписала.

– Может, это, – спросила, – наглость им мою отдать?

– Да ну, – сказал Гюрза, – тогда же от тебя ничего не останется.

– Шутки у тебя!

– По печали потом скучаешь, – вычислял Гюрза вслух, – даже страх для чего-то нужен…

– Что, и стыд?

– Знала бы ты, – сказал Гюрза, – ох, знала бы ты, как хочется мне иногда его отдать.

– А почему не можешь?

– Да потому что. Что мне тогда останется? Представь, стою я где-нибудь на вершине скалы и хохочу, и хохочу в чёрное небо. Стыд помогает не… – он поискал слова, – не стать добычей игры. Не превратиться в роль. Нельзя отдавать стыд, когда ты сын злодея.

– А что такого злого делает твой отец?

С первого дня, когда вообще узнала про игру и роли, Карина пыталась понять, почему Ференц тёмный. Не держал же он кости бывших жён в замшелом погребе. Не похищал никого. Слуги все довольны.

– Сейчас – ничего, – сказал Гюрза, – это из-за болот его не любят, а они не страшные. Зато в свой первый кон он как раз сделался просто ролью. Понимаешь?

Не очень-то. Она всё пыталась представить, как бы Гюрза хохотал в небо. Нет, хохотать можно в истерике, это она видела – как хохочут и слёзы утирают. Но чтобы взрослый человек, нормальный взрослый…

– Он, что ли, себя не помнил?

– Абсолютно.

– А ты тогда ещё не с ним жил?

– Меня не было ещё.

Как там такое называется? «Состояние аффекта». За него вроде бы и срок меньше бывает.

Конечно же, им с Гюрзой выделили отдельные покои – в разных концах дворца, потому что негоже мальчику селиться с девочкой. Дворец сверкал так, что Карина пожалела, что не попросила в тот раз у Гюрзы чёрные очки, – слепил белым и розовым, и золотым, и опять белым. Но в комнате стены были приглушённые, и только Карина упала на кровать и закрыла глаза, как в дверь постучали.

– Да? – сказала Карина.

По дороге, пока они были ещё вместе, Гюрза повторял:

– Ничего ни на что не обменивай. Не рассказывай ничего, что полагаешь важным. Что бы тебе ни говорили, считай, что после трудного дня сидишь на подоконнике и орёшь песню, – тут он фыркнул, – ну, или как ты развлекалась в вашем мире. Не слушай их всех. Заглушай, как только можешь.

Орать песню – это она умела, это хоть сейчас. Но дверь-то открыть ведь можно?

– Людвиг, – объяснял Гюрза, – изо всех сил будет стараться от нас избавиться. А нам нужно придумать, как вытащить Сашу. И чтобы она сама с нами захотела.

– А ты не думал, что с отцом ей просто лучше?

– Нет, ты видела: она даже не помнила, нужно ли хотеть персик. Она не в себе. Он что-то сделал с ней. Как с тобой попытался, помнишь?

Ещё бы она не помнила. Но вряд ли кто-то, кто хочет нанести ущерб, стал бы стучаться. Так почему сейчас не открыть? Так что она сказала:

– Войдите.

Кровать пружинила. Карина как раз сбросила босоножки и собралась попрыгать. Не успела: вошла женщина, похожая на школьную медсестру. Высокая и мрачная. Ну, если и руки у неё пахнут квашеной капустой!..

– Вот, – пояснила женщина, сгружая стопку чего-то белого и кружевного на кровать, – сорочку принесла.

Да в этом только мелких по ночам пугать! Кстати, о мелких, – есть же ещё те Сады…

– И вот ещё для обеда и для ужина.

– Для ужина?

– Перед едой переодеться, – пояснила женщина, вешая вещи на стул и взбивая потом подушки так усердно, будто Карина и не стояла рядом, на покрывале, со своими пыльными ступнями. И не только, кстати, пыльными – вот ремешки от босоножек тоже чёрным отпечатались…

Женщина посмотрела на белое покрывало, на Каринины ноги и сказала:

– Полить?

– Кого?

– На ноги вам полить, о гостья короля?

«Ходят и ходят тут, ходят по мокрому и ходят…»

– Да вы что, – сказала Карина, – вы чего, я сама!

– Ну как знаете.

Она ещё раз взбила подушку и принялась какой-то пушистой метёлочкой смахивать с подоконника пыль. Которой не было! И что это за комната, в которую кто угодно может постучаться и войти? Что-то у Ференца в замке к ней никакие слуги не ходили.

Чтобы отвлечься от чувства, что в комнату пришли с проверкой и вот-вот полезут в тумбочку, Карина спросила:

– А не подскажете, когда обед?

– Через полчаса.

– А что, мне надо приходить?

– Как можно не принять посланца королевы?

Не посланца, а посланку. Или такого слова нет? Спросить у Гюрзы потом.

Женщина всё обмахивала подоконник. До неё тут пахло камнем и весенними цветами, какие в городе продавались на День матери, а теперь – да, капуста и капуста. Карина села на кровати, скрестив ноги.

– А как вас звать? Меня Карина.

Гюрза сказал никому не говорить истинное имя, но вряд ли данное в честь краски для волос считается истинным.

– А меня Традесканция, – сказала женщина, – вот уж не чаяла познакомиться.

– Это с кем же?

– А, так. – Нет, она явно уже обмахнула подоконник, и маленький стол с зеркалом, и каждый вытянутый и выпуклый флакон на этом столе.

Интересно, если Карина тут такой высокий гость, она может велеть ей убираться? В смысле «немедленно уйти», а не в смысле обмахивать подоконник третий раз подряд!

– Что, девонька? Медленная я стала на старости лет?

– Нет, – сказала Карина, – всё нормально.

Женщина стала двигаться ещё печальнее. Каждый флакончик уже тряпочкой так нежно обтирала, как будто он из сладкой ваты сделан. Ладно. Это же медсестра хватала за плечо, а эту, может, выгонят, если Карина её выставит сейчас. Вдруг Людвиг как-то видит. А пенсий у них в мире, может, и не платят.

– Ох, – застонала даже не женщина уже, а как будто старушка, – ох-ох-ох…

– Что такое?

– Ой, спину защемило, ой, не могу!

Ну и бросили бы всё это!

– Может, тогда вам хватит убираться? Ой, да сядьте уже!

– Ну какой «хватит», какой «хватит»! Вон же там ещё соринка!

– Где?

– Ай, глаза молодые, а не видит!

Раз-два-три, раз-два. Вот будет тебе семьдесят – небось, ещё хуже будешь кряхтеть. Представила, как постаревший Гюрза в порыве гнева потрясает ходунками, и фыркнула. Ну вот.

– Я не над вами!

Пахло капустой, и солёным, и мышами одновременно. Что это за служанка за такая?

– Может, вам мазь принести?

– Ты лучше выбей покрывало, да сотри пыль под кроватью, да коврики проветри – вот и славно будет.

Вау. С другой стороны – нормальное же дело, и уж точно она это умеет, а не как всё остальное: ладить со светлыми королями, сотворять еду и вещи… Под кроватью ни пылинки не нашлось, зато пол был скользкий и холодный. Вот уж забыла, когда приходилось так пластаться…

– Так тут же ничего нет!

– А ты три, три хорошенько.

Легко сказать! Собой, что ли, тереть? Эта вот тряпочка служанкина споласкиваться в тазу и отжиматься никак не хотела. И откуда вообще здесь взялся тазик? Только что же ничего не было. Как будто сам собой появился, как всё у них здесь… Тряпка скручивалась и скручивалась, и выворачивалась из рук, словно живая.

– Ай, пальцы молодые, а удержать не может!

– Ну извините, – буркнула Карина, – бабушка.

Вот так уходишь на ту сторону, гостишь то у злодея, то у светлых, а сама пластаешься под кроватью, как какая-то…

– А сказку, – крикнула Традесканция откуда-то снаружи, – сказку мне не расскажешь, деточка?

– Какую вам?

Раз-два-три-четыре-пять, старших надо уважать. Это ребёнок ещё может переучиться, а со стариком что сделаешь? Может, Людвиг тоже показывал ей горы, и вот с тех пор она такая. Да много ли радости носить платье с кружевными оборками, и таким же воротником, и бантом сзади?

– Я сказок не знаю, – откликнулась Карина, временно прекращая тереть и так чистый пол и падая на живот, – только анекдоты.

– А какие же?

Карина рассказала ей про ёжика, и про медведя, и ещё один про боцмана.

– Ты три пол, три, не отвлекайся!

– Да сколько можно-то? Нормальный уже пол!

Карина выползла из-под кровати и перекатилась на спину. Даже волосы извозюкались, что говорить о топике и о штанах. Всё мокрое. Всё какое-то истрёпанное… А тело ломит, будто весь корпус отдраила.

– Нет, ну вы как хотите, – послышался почему-то голос Олеандра, – а я считаю, что она прошла.

– Да, – согласился женский голос. Та женщина с ярмарки, с васильками и мечом! – Да, да, прошла. Мы и так долго её мучили.

– Да, долго, – сказал Олеандр, – да я просто про боцмана хотел узнать.

– Да вы куда старушку дели?

Карина села из последних сил.

– Ты что, – сказал Гюрза за обедом, и ложка с супом-пюре замерла в его руке, – не знаешь, что такое испытания?

Было бы здорово ткнуть его вилкой. И Карина ткнула бы, если бы знала, какой именно положено. Тут были даже двузубые, похожие на тощие рыбьи хвосты. И ещё всякое: ложки побольше, ложечки поменьше… Всё это так стройно разложено на кружевной салфетке, что Карина вообще не ела. Мало ли что произойдёт.

– Ты что, – сказал Гюрза, – ешь! Здесь нет подвоха. Всё-таки чары – это одно, а еду испортить…

У Ференца за столом все сидели как попало, только за место рядом с ним вступали в драку, и то Карина как-то победила. У Людвига все ели где положено: сияющие эльфы – там, эльфы потише – здесь, сам Людвиг с Сашей – во главе стола, а простых слуг, людей, вообще не было видно.

Посреди зала, на белом постаменте, лежала роза – под стеклянным колпаком. Вокруг порхала скрипка, и вверх-вниз летала флейта, и музыка лилась сама собой.

– Нет, – сказала Карина. Хоть бы одна завалящая бас-гитара здесь была! – Нет, я не знаю, что такое испытания, и кое-кто мог бы об этом помнить и предупредить!

– Прости, – Гюрза накрыл её ладонь своей и тут же отдёрнулся, – прости, всё время забываю, что ты не отсюда.

– Да? А мне голову за три минуты пришлось мыть!

На самом деле эльфы после всех её мучений очень быстро и опутали её блестящим платьем, и высушили волосы. Мирно возились с ней в её же комнате, будто не сами же до этого разыграли. Даже что-то объяснили.

– Я думал, эту шутку все уже знают, – сказал Олеандр, – это ведь самые азы: старая нищенка, которая на деле добрая фея.

– Вот только добрых фей не существует, – возразила женщина. Её, кстати, на самом деле звали Мелиссой, а не Традесканцией, и на ней было платье в мелкие цветочки. – Есть только мы и разные трактовки.

– И в какой же вы любите слушать анекдоты?

– Не знаю, – сказал Олеандр, – мы не ведём подсчёта вашим байкам. Но это правда так.

– А верно говорят, что вы подкидываете младенцев на балконы?

В интернате рассказывали: женщина вывесила за окно пельмени, а когда вернулась, в свёртке болтался грудничок с блестящей кожей. А пельменей уже не было!

– Не знаю о балконах, – сказал Олеандр, – может быть, кто-нибудь из юных…

Мелисса закивала:

– Было, было.

– Да?..

Как будто бы эти сияющие тоже не всё знали. В любом случае их-то одежда им хотя бы подходила, а для Карины это платье было – вот как если б её закутали в жёсткий, засохший уже бинт и сверху блёстками присыпали.

Такое кружево колючее и топорщится!

– Стой, – сказала Мелисса, – дай подправлю. Это не в счёт благодеяния, не беспокойся.

– Не в счёт чего-чего?

Оказывается, если ты прошёл какое-то их испытание – был вежлив со старушкой, спас зверя в беде и всё такое прочее, – то они тебя как-нибудь благодарят. Что-нибудь дарят.

– Алмазов на каждое слово давно никто не преподносит, – сказал Олеандр. – А жаль, было красиво.

– Это что, у меня изо рта алмазы падать будут? Нетушки, спасибо!

– Подумай, – Мелисса сидела на диване, под которым Карина не успела протереть, и ничто в ней не напоминало Традесканцию. Впрочем, может, ею Олеандр притворялся? Когда Карина вылезла из-под кровати, все уже были в собственном обличье. – Подумай. Может, жениха? Долго и счастливо?

– Она дитя по их нынешним меркам, – ответил Олеандр даже раньше, чем Карина сама успела возмутиться, – ей ещё рано. В нынешние времена это так считается.

Он прохаживался по комнате и расставлял все местные безделушки в ряд. Колечки, и шкатулки, и подставки для колец – тонкие ландыши, худые кошки с длинными хвостами.

– Да не нужен мне жених, – отказалась Карина.

– Тогда какое из «долго и счастливо» тебе нужно?

«Долго и счастливо» – это что, уже конец? За то, что она пол протёрла?

– Но я же не хочу, чтоб всё закончилось!

Может, веснушки у них попросить? Тоже чёрные, как волосы. Хотя нет, надоедят ещё потом…

– А Сашу помочь увести отсюда – это к вам или нет?

– Это подсказка, – сказала Мелисса, – она весит мало. Возьми ещё что-нибудь. Но ты уверена, что не хочешь сейчас выйти из истории?

– С чего бы это?

То есть Гюрза будет выбирать, и ошибаться, и избегать опасностей, и на кого-нибудь орать, и ликовать, и Ференц будет, и Алиса – а Карина что?

– Мы видим некоторое будущее, – сказала Мелисса. Глаза у неё были – как пруд в лесной глуши. – Очень немного. У тебя – разочарование.

– Оно уже случилось.

Наверняка же они Ференца имеют в виду. Только-только стоило подумать, что на кого-нибудь из взрослых можно положиться… А и точно же!

– А память не получится вернуть? Моей подруге.

– Целую память? – спросил Олеандр. – Это много.

Теперь он вертел в пальцах одну из кошек-подставок. Вот кошка нырнула в рукав и пропала. Вот вернулась.

– Мы можем что-то выменять на эту память, – отозвалась Мелисса.

– Нет! Немножко памяти. И я же прошла ваше испытание, почему вы со мной торгуетесь?

– А как иначе?

– А немножко – это сколько?

– Чтобы моя подруга меня вспомнила.

– А, всего-то! Это к Мелиссе. Верно, госпожа моя?

– Я снабжу тебя средством, – кивнула та, – это нетрудно. Но ты точно ли не желаешь покинуть эту ветвь?

– Какую ветвь?

– Забыла, как у них. Забыла, как там у людей. Ветку сюжета. Она ведь вскоре сломается.

– Или ты думала, что это яблоня, а выяснишь, что ель.

Да какие ещё ветви сюжета.

– Я хочу память для своей подруги Катьки, – повторила Карина, – чтоб она меня помнила и не забыла больше.

– Разве тебе не страшно? Разве тебе не хочется узнать, зачем ты властелину тёмных дней?

Это Ференцу, что ли?

– А вы что, знаете?

– Да, нам это ведомо. – Мелисса переглянулась с Олеандром и добавила: – И нам жаль тебя, дитя.

И вот теперь она сидела бок о бок с сыном этого властелина тёмных дней и по привычке опасалась спрашивать.

– А меня тоже «Нищенкой» решили испытать, – сказал Гюрза, – даже не через говорящую змею, хотя казалось бы.

– Что ещё за змея?

– Ну, она где-то застревает, нужно помогать… Но это всё, наверное, проще, если человек в пути.

– А тебя тоже попросили сказку рассказать?

– Я песню спел. О, как прекрасен этот день и как я рад, что мне даны и стол и кров, о, и спасибо моим покровителям за это молоко с прекрасной пенкой. На самом деле у нас вопрос был скорей в том, кто раньше рассмеётся.

– И кто же?

– Не я. – Вот насколько его трясло в Садах, настолько он спокоен был сейчас. И одежду не сменил! Сидел себе в своём чёрном. Может, постирал и высушил. – Не я. Этот, Инжир. Который персик предлагал.

– Он, что ли, притворялся нищенкой?

– Ага. Они любят играть, а у себя им толком не с кем, так что границы с нашей стороны охранять, как некоторые, – это привилегия. Инжиру повезло.

– А что ты у них попросил?

– Это секрет. Я тебе расскажу после обеда.

Ха, больно надо. Тогда она ему тоже попозже скажет – после обеда или ночью, может быть, если у них здесь можно влезть в окно. Хотя в интернате ничего хуже не было, чем если заставали у мальчиков, вдруг тут то же?

– Ты ешь, – сказал Гюрза, – может быть, мы ещё и справимся.

Суп был с какими-то сладковатыми орешками и почему-то рыжий, но в целом неплохой, нормальный суп, – тот, кто готовил, будто был этому рад. Может, ложился рано, а вставал не очень, и за работой пел что-то весёлое, а не о том, как у него погиб любимый. То есть пела. Повара же всегда женщины.

«Может, ещё и справимся», – сказал Гюрза, и Карина не постучала по столу. А надо было! Или пусть бы промолчал, пусть вообще бы ничего не говорил заранее, потому что, как только он это сказал, несколькими мгновениями спустя, какой-то эльф за троном Людвига заорал:

– Королевская милость!

А Карина-то думала, он статуя.

У эльфа были пышные рукава и голос такой звучный, что он и зрителей на стадионе перекрыл бы, не то что скрипку с флейтой. И все зашептались: милость? милость? но ведь не сезон, и кому же, и зачем же…

Людвиг не спеша промокнул рот и вышел в центр зала. С постамента исчезла роза. Флейта и скрипка медленно опустились на пол.

– О посланцы жены моей, – провозгласил Людвиг, – подите же сюда и примите мои дары!

Карина повернулась к Гюрзе. Ведь ничего хорошего…

– Нельзя отказываться, – прошептал Гюрза сквозь зубы, – не при всех, не сейчас!

Он тоже встал.

– Благодарим тебя, король, ибо безбрежность твоей щедрости вошла в легенды. Но не рано ли награждать нас? Мы только принесли весть, но не принесли ответа.

– О, – сказал Людвиг, – за то, что явились сюда с моего полного знания и одобрения; за то, что претерпели в дороге так много тревог; за то, что полны любопытства изучать невиданное, – прошу, примите же то малое, что я могу дать.

На постамент спустились два ошейника – почти таких, как Карина выпросила у Гюрзы, только на них были не шипы, а камни – на одном просто блестящие, на другом красные.

– Ну нет, – сказал Гюрза пока ещё вполголоса, – носить ошейник? Мне? Здесь?

Зал был светлее светлого: о́кна в две трети стены и солнце; но сейчас стало темно.

– О, – спросил Людвиг как ни в чём не бывало, – разве вы не рады? Или, быть может, я ошибся и не стоило привечать вас?

Плевать на Людвига. Плевать на местных, даже на Сашу пока что плевать, главное, чтоб Гюрза сейчас что-нибудь не разрушил.

– Я подумал, – продолжал Людвиг, – что раз уж вы намерены исследовать все тропы, все пути, все закоулки – пусть на вас будет что-то, чтоб каждый знал, что вас трогать нельзя. Скажи, дитя, что так расстроило твоего спутника?

– Ой, да ничего, – ответила раньше, чем подумала. Вот уж что-что она умела, так это тупить ровно сколько нужно – пока кто-то за её спиной не сматывался через проходную, не выбегал из магазина, не совал голову под кран в туалете и прочее, и прочее. – Он просто это… честь не в силах осознать.

– Так значит, вы рады моим дарам?

Эти ошейники придушат их во сне. Но если сейчас не взять – выйдет, что они не посланцы, а неизвестно кто, и вся легенда насмарку. Да ещё к тому же Людвиг обещал ведь, что до конца ярмарки они с Гюрзой останутся целы и невредимы. Обещал же? Она нашла взглядом Мелиссу, Олеандра, Инжира даже этого – все на неё смотрели, все молчали. Никто не защитит. Ошейник здорово носить, когда сама решила.

– Я думал, – продолжал Людвиг печально, – что дары эти будто бы соответствуют вашим вкусам. Прискорбно, если я ошибся.

– Ой, – сказала Карина, – ещё как соответствуют. Позволь мне привести моего спутника в чувство, он слишком счастлив. Ведь нельзя получать дар, когда не вполне понял, что тебе дают?

Она повторяла за Гюрзой, только поэтому перешла на «ты». Со Слалом никогда не прокатило бы, но, может быть, короли к вежливости относятся попроще завучей.

И впрямь – Людвиг кивнул. Карина схватила Гюрзу за плечи, заслонила собой:

– Послушай, это чокер, просто чокер! В журналах так называется… собственность модели! Ну камни эти, ну и что, мы вместе будем! Представь, что это по игре! Если ты зал сейчас разрушишь, выйдет, что он выиграл!

Гюрзу трясло.

– Да я перегрызу, – сказала Карина, – просто зубами, если что пойдёт не так.

– Я не хочу, – сказал Гюрза, – лишиться воли и забыть, зачем мы здесь, и у меня есть память, только это для твоей подруги.

– Так у меня тоже она же! – Нет, серьёзно? Он что, за своё пройденное испытание попросил память для Катьки?.. Тоже? – Давай тогда мы с тобой вместе выпьем? А потом ещё добудем. У меня такая же! Бутылки же на одного должно хватить?

Это были, конечно, не бутылки, а пузырьки голубого стекла; карманов в этом платье не было, но лифчик был какой-никакой, и там-то эта будущая память и хранилась. А у Гюрзы где?

– Давай, пей первый! А потом я. И никто нас никогда…

Никто не сможет их отнять у них самих. Если сейчас они напьются этой памяти, они себя не потеряют, что бы ошейники ни делали. Наверняка ведь Людвиг хочет, чтоб они с Гюрзой забыли, зачем вообще сюда пришли. Чтоб стали тихими, как та девочка в Садах. Но если ты заранее усилил память – тебя так просто не взять.

– Вежливо ли так долго медлить?

– У нас в землях кое-что принято, – сказала Карина, пока Гюрза тихонько отпивал из пузырька, – мы сочиняем благодарственную песню. Наши старшие нас выгонят, если вдруг мы её тебе не исполним сразу же.

Гюрза поперхнулся, но отхлебнуть успел – и в кулаке протянул ей свой пузырёк. В рукаве хранил, что ли? Карина занавесилась волосами и хлебнула тоже. Фу, как мята. Лишь бы вот эта память, если что, сработала.

– Мы готовы, – сказал Гюрза, и в зале начало светлеть. – Вручи же нам свои дары, о Людвиг Радостный.

Гюрза встал на колени, и Карина встала тоже. Людвиг сам защёлкнул застёжки.

И ничего не произошло. Они встали, невидимые трубы протрубили (Карина на миг словно бы увидела разноцветные флаги на башнях, но потом они исчезли), еда в тарелках кончилась будто сама собой – и всё на этом. Даже шея не чесалась.

Гюрза фыркнул под нос:

– Собственность модели, – и тут же велел: – После обеда не расходимся.

То есть вот этот вот зануда, который ей приказывал, будто главнее его никого на свете нет, – вот этот из всех возможных даров попросил память для Катьки?

– Я не знал, что придумать.

Им, оказывается, и правда нельзя было вдвоём остаться у кого-то в комнате, «это вопросы репутации», да ну конечно. Светлый дворец, а туда же! Так вот, вместе и в тишине остаться им было нельзя, поэтому они пошли на ярмарку – в самый свет, в самый шум, и Гюрза шептал на ухо, щекотал волосами. Волосы пахли можжевельником и дымом, всё время хотелось чихать.

– Я не знал, что придумать. А тут хоть какая-то польза.

– Хоть какая-то!..

– Ну, я же знал, что ты так этого хочешь.

– Послушай, зачем я твоему отцу?

Ну вот, наконец-то она это спросила. Просто когда совсем рядом кричат: «Утренний сон – дешевле не найдёте!» или «Плохие годы, плохие годы дорого куплю!» – проще всего делать вид, что это всё происходит не с тобой.

– Я не знаю, – сказал Гюрза, – и я тебе сейчас вру, потому что на самом деле всё-таки догадываюсь. Но мне нельзя об этом говорить.

– Ну ничего себе, – Карина случайно двинула локтем по очередному прилавку, прямо по маленьким синим серёжкам и тонким браслетам, – ой, извините. Вам помочь разложить?

– Нет уж, – процедил высоченный юноша с тёмными волосами в хвост, в кожаном фартуке, – не нужно. Ты не знаешь очерёдности, дитя людей.

– Ну и пожалуйста, – буркнула Карина, и Гюрза под руку потащил её вперёд. Локоть болит. О чём-то бишь она?

А как хочется синюю серёжку, самую маленькую, хотя бы одну. Почему у всех есть, а у неё нет? И браслетов она взяла бы штуки три, да нет, пять, и ходила бы гремела, а потом раздала бы, и пусть бы все просили, потому что…

– Карин, – сказал Гюрза, – Карина, ты что?

А чего он вообще к ней под руку-то лезет? Она его просила? Нет, просила? Интересуется он тут! Вырвала руку из его этой чинной женихачьей хватки, оскалилась:

– А тебе какое дело?

Сам за неё волнуется, а как про план отца сказать, так это нетушки!..

– Я могу утверждать вот что, – проговорил Гюрза почти что нараспев, и на миг дышать стало легче, и глаза перестало жечь. И шею тоже. Стоп, а почему вообще шея под ошейником начала так гореть? А сейчас-то всё прошло, будто Карина очутилась в библиотеке, или в прохладной спальне, или хоть в беседке.

– Отец никогда ничего не делает зря. Если он тебя спас, а он тебя спас, то вряд ли только потому, что пожалел. Но…

– То есть если б у него не было цели, он бы меня спас зря, да? Вот тогда было бы зря?

– Послушай, я не то слово использовал. Он никогда ничего не делает просто так. Значит, ты нам зачем-то пригодишься. Не обязательно это что-нибудь плохое.

– Но точно ты не знаешь.

– Да откуда мне!

– Он врёт вам, – сказала ладная круглолицая женщина с колокольчиками в косе. – Он врёт вам, барышня. Перстень на враньё хотите? Чтоб нагревался, когда рядом лгут. Полезная вещь!

– Хочу, – сказала Карина, – но не куплю. Вам-то какая разница?

Вот так она и знала! Все они говорят что-то не то, все они говорят кусками, говорят загадками, а ей разбирайся! Будто она виновата, что не знала ни про испытания, ни про правила, ни про память… Так, погодите-ка, она же хотела поблагодарить? Гюрзу. За то, что он попросил память для Катьки, хотя мог бы попросить чего угодно ещё. Так почему теперь она стоит посреди аллеи, трясётся, как будто вытащили из постели на мороз, из хорошей постели, тёплой, а женщина предлагает:

– Вполцены отдам!

– Да не нужны нам ваши перстни! – отозвался Гюрза. – Карина, что с тобой? Стой, дай-ка я…

Он приложил ладонь ей к шее – как ко лбу прикладывают – и тут же отдёрнул.

– Он раскалился, – пояснил, – то есть твой ошейник. Сильнее, чем что-либо в этом само́й игрою проклятом дворе.

– Нельзя так говорить!

Это возмутилась продавец перстней, и Гюрза уронил ей:

– Можно. Я сын злодея, мне положено всё проклинать и возводить напраслину. У меня отвратительный характер. Да, Карина?

Да это у неё он отвратительный. Человек память для подруги дарит, а она берёт наезжает.

– Твой тоже нагрелся. – Да не просто нагрелся, а как будто над свечкой рукой провела. – Это, то есть, они работают?

– А тебе сложно не задавать глупые вопросы? Извини. Работают.

Ой, вот бы врезать ему. Или сесть прямо на песок здешней аллеи и рыдать вдоволь. Или обратно в интернат. Или подраться. Нет, нет, она должна нормальной быть. Нужно понять…

– А у этого есть какой-то принцип? Всегда, в любой игре есть слово, на котором всё кончается. Ну то есть выиграть-то ты можешь? Правила должны же быть. Как когда мне вопросы нельзя было задавать. А тут чего нельзя?

– О плохие сюжеты, – сказал Гюрза и вдруг зажмурился, – как же ты… Прости. Мне очень стыдно и одновременно хочется всех… не знаю. Будто все глупей меня.

– Это мы будем глупей Людвига, если сейчас поддадимся ошейникам и поссоримся. Это же из-за них мы ссоримся, верно?

– Чтобы я был его глупее?..

Тихо. Спокойно. Стуки-стуки за себя. Вы не за этим же сюда пришли, не доказать, какие вы великолепные, а сейчас – как там говорила Слалом? – «с оловянными глазами»…

– Мы же не задали параметр для памяти, – сказал Гюрза, – мы не назвали, что хотим запомнить. Я слишком торопился, я ошибся. Да кто бы нет на моём месте?.. Нет, нет, я ошибся, верно. И теперь память к нам вернётся сразу вся.

– Что, и о детстве тоже?

– Ага, – кивнул Гюрза, – вот так глобально – обо всём стыдном и грустном, что никому клянёшься не рассказывать. Чудесно, правда?

– Нам надо вычислить, – сказала Карина, потому что хотела вернуться к Катьке, а не остаться выть на чужой ярмарке, – вычислить, как они… Да что ж такое!

Распахнула глаза. Закроешь – и вот тебе кабинки без дверей, приклеенные жвачки на столах в столовой, Катька танцует на подоконнике, окно открыто, весна, ветер развевает юбку; Слалом всех отправляет на прививку, сторожит в коридоре, чтоб никто не потерялся; кто-то надвинул шапку на глаза, бежишь вслепую…

Откроешь – а рядом Гюрза, такой сияющий в этом солнце и такой невыносимый. И так и хочется как-то дать ему понять…

– Карина, – сказал Гюрза, – Карина, пять предметов круглой формы. Быстро.

– Какие пять предметов круглой формы?

– Какие угодно. Что ты видишь. Отец так учил отвлекаться, когда я… неважно. Нам надо как-то выстоять в потоках памяти и выяснить, что именно делают ошейники.

– И не поссориться.

– И не взвыть, я бы сказал.

– Да ты можешь перестать смеяться надо мной с этим «я бы сказал»?!

– Да ты!.. Я начну. Серьги.

– Браслеты.

– Ошейники на нас.

– Вот зачем ты напоминаешь!.. Э-э-э… вон то солнце плоское над прилавком висит.

– Оно с лучами, не считается.

Пришлось примериться и аккуратно укусить себя в запястье.

– След, – показала Гюрзе, – что? Круглый же точно.

Шею как ошпарило. Позади что-то говорили, «не след ругаться в дни торговли» и другие вещи, но Карина шла не оглядываясь. Где-то тут должен быть фонтан, она же помнит.

Гюрза её нагнал, и нагнал быстро. Зашипел сквозь зубы. Заговорил скороговоркой:

– Я понял! Они, ай, раз-два-три, они сперва ждут, пока мы проявим злость и гордость и что там ещё у нас есть, кто мы по игре, какие качества нас делают нами, а потом – ай! – а потом обжигают нас за это, потому что нельзя в светлом дворце такими быть.

– То есть когда я хочу драться со всеми разом – это я что, совсем отбитой здесь считаюсь?

– Угу, – сказал Гюрза, – это ты в роли, Карин. А когда совсем в роли, то себя уже не помнишь. Но нам это не грозит, потому что…

– Потому что мы выпили всю память, которая у нас была, ага, я поняла.

– Ты же сама сказала: добудем ещё. Нам нужно найти выход, потому что иначе…

Что ошейники не снимались – это они проверили сразу же после обеда. Хорошо, Людвиг хоть не стал напоминать про благодарственную песню.

– Мы попросим их снять, – сказал Гюрза, – и он снимет, конечно, только раз мы так… Раз светлые дары нас только душат, какая нам может быть Саша? Никакая. А больше мы сюда не попадём.

– А тебе эльфы рассказали, что он у неё забрал? Ну, после испытания. Ещё настаивали, что это подсказка, а не помощь.

– Угу, – сказал Гюрза, – ты тоже спросила? Смех. И нам нужно с тобой его найти.

Они сидели на мху. То есть Карина-то сидела, а Гюрза лежал на спине, закинув притом ногу на ногу. Как будто они были сейчас не в глухом углу этих безумных светлых Садов Исцеления, а на лугу ста цветов. Или просто в городском парке ранним летом – успели занять пятачок газона до того, как все придут лежать в купальниках.

– Представляешь, – сказала вслух, – купальники с расписными петухами.

– Какими петухами?

– Расписными, – о, а кожа там у многих загоравших до упора оставалась бледной, а потом сразу розовела и краснела, – такими красно-золотыми петухами. Шёлкова бородушка, ма́сляна головушка…

– Чего?

– Да я сама не знаю, для чего я это помню.

В этом и состояла суть.

Гюрза сказал:

– Мы не дали этой памяти никакой цели, никакого направления, поэтому она сейчас на нас нахлынет, а потом отпустит. Если сосредоточились бы на чём-нибудь одном, оно бы осталось с нами навсегда.

– Как память Катьки обо мне?

– Вот именно.

Ошейники пока остыли. Гюрза показал ей, как глубоко дышать и как искать вокруг пять красных вещей, пять звуков, пять запахов…

– Откуда ты всё это знаешь?

– Отец научил.

– Ты всё время бесился, что ли?

– Нет, – он посмотрел как в первый день, как на чужую, – нет, я боялся.

Час от часу не легче. Она спросила бы: «Чего?» – но Гюрза будто бы и так уже ушёл. Если он её тут бросит…

– Нужно найти тихое место, – сказал Гюрза чуть раньше, – где нас никто не станет искать и где переживём воспоминания. Я предлагаю разойтись.

– Вот уж спасибо.

Что ей скрывать-то? Интернат он уже видел.

– Я не хочу, – сказал Гюрза, – чтобы хоть кто-нибудь знал обо мне такие вещи. А мы искусственно активизировали, всё это вырвется неизбежно, ты понимаешь? Не получится сдержаться.

– Но я-то не кто-нибудь! Сам сказал: сестра по случаю.

Он вздохнул. Наверняка у него тоже всё ещё болела шея, и в глаза после эльфов как песку насыпали, и вообще хотелось спать. Но Саша где-то там одна, а они ничего пока не сделали.

– Ладно, – сказал, – ладно. Зато быстрей отхлынет, если говорить вслух, а не жевать всё это про себя. А нам с тобою и нужно быстрей. Пошли, я знаю, где можно побыть.

И провёл её каким-то новым путём, не через те поля с белыми домиками – а вдоль забора, вдоль забора, и потом прополз под ним. Они оба измазались в земле и в траве, но те были прохладными, и Карина сперва даже не стала стирать сырую землю с подбородка. После залитой солнцем ярмарки самое то.

Их путь закончился в оранжерее. Гюрза часто оглядывался, велел идти самым воровским шагом, который она только знает, а потом нырнул в маленькую боковую дверь. И вот теперь она, Карина, сидела на мху, рядом журчал фонтан, и Гюрза будто бы что-то решил.

– Я здесь впервые встретился с отцом, – сказал, – мне было десять. То есть я тогда ещё не знал, что это он.

Ого. А до десяти, что ли, он рос здесь?

– А раньше ты где?..

– Нет, теперь твоя очередь.

Ну ничего себе! А про купальники ему не нравится?

Мох был прохладный. Мелкие брызги от фонтана оседали на лице.

– Я здесь прятался, – сказал Гюрза, – здесь раньше жили хищные растения Алисы. Мало кто совался.

– А теперь они где?

– А теперь они, видно, охраняют рубежи. Людвиг же хочет, чтобы Алиса пришла. Вот они ждут её, чтоб изловить. Хорошо, что не дождутся. Теперь с тебя два факта, кстати.

Нет, это не было как летом на траве. Это было, как будто он в любой момент готов был вскочить и залепить кому-нибудь пощёчину. Нужно сказать что-нибудь смешное. Но что он сочтёт смешным?

– Нам на завтрак давали масло, – сказала Карина, – в младшей группе. Кашу, масло и хлеб. Потом, кстати, масла не было. И вот кто-то его мазал на хлеб, а я в кашу мешала, потому что так вкуснее. А одна девочка возьми и заори: «А Карина маслом кидается!» – я говорю: я же в кашу, не куда-то, а всё уже, её уже услышали.

– И что потом?

– И вывели меня из-за стола. – Ну а что ещё-то. – Там у стенки к концу завтрака человек пять всегда стояло. Я и чай допить не успела. Ладно бы в человека кинула!

– А у вас там кидаются в людей едой?

– Нам было года по четыре, успокойся.

Фонтан журчал. Карина тоже легла на траву и на ощупь нашла ладонь Гюрзы, накрыла своей. Тот выдернул:

– Не сейчас.

Ещё какой-то паршивый месяц назад её всего и волновало, что получить в столовой порцию побольше, стибрить журнал на заправке так, чтоб не заметили, рассказать мелким страшную историю – и чтоб на рёв никто не пришёл, или весёлую – и чтоб хихикали только в простыни. Или – кому в этот раз тащить бельё на склад и с кого будут спрашивать за потерянные наволочки. Или – как бы так перерисовать «три» на «четыре». Одно время ходили слухи, что за четвёрки будут как-то награждать – киселём лишним, что ли.

А вот теперь она лежит на влажном мху рядом с сыном злодея, и шею нет-нет да кольнёт ошейник, надетый светлым королём. А где-то там, во дворце, сейчас его дочь, а ещё где-то – её смех, который нужно вернуть. Когда она, Карина, будет потом об этом всём рассказывать ребятам – угу, которые её не помнят, ну неважно, – когда она начнёт рассказывать, они решат, что она врёт, и дело с концом. Как-то всё это…

– Когда он второй раз пришёл, – сказал Гюрза, – я сначала решил, что мне мерещится. Я поливал клубнику. Нужно лить воду под листья. Лейки всегда покрыты эмалью и довольно маленькие. Полил, сходил к колодцу, наполнил, вернулся. Всё представлял, как топчу все грядки по очереди.

– А что не затоптал? Боялся, что накажут?

– Нет, – сказал Гюрза, – жалел.

Если бы пацанам из интерната велели поливать какую-то там клубнику, они бы взяли шланг и затопили весь сад.

– Гюрза, а как выглядит смех?

– Да как угодно. Сфера или кулон. Стеклянный шар. Ты что же думаешь, на нём написано «Смех Саши»?

Он издевается? Ай! Ошейник нагрелся.

– Я ничего о вашем мире знать не знала, пока твой отец меня не увёл.

– Прости, – теперь он сам дотронулся до её руки – коснулся, не накрыл. – Смех – важная часть, большая. Не сердце, конечно, но… И это должен быть довольно большой шар, примерно с голову. Ну, или камень. Что-то, что можно расколоть или разбить. Потому что однажды взятое всегда можно вернуть.

– И что, мы кинем в неё этим шаром?

– Он должен расколоться. Есть условие, но мы о нём не узнаем, пока не найдём.

– Пока не найдём…

Интересно, как там Ференц? И неужели сам Гюрза о нём не думает? Отец то, отец это. Если б сама Карина придавала кому-то столько смысла…

Саша одна. Ференц один. А они тут лежат.

– Я поместила бы на самом видном месте.

– В главном зале, что ли? – Гюрза сел.

А что там было? Скрипка в воздухе и флейта. И роза под стеклянным колпаком.

– Как думаешь, – Карина села тоже, – как думаешь, в цветок засунуть можно?

– Смех-то? Пойдём посмотрим.

– А ничего, что мы вспоминаем всякую чушь?

– Думай про розу, – он даже подал ей руку, помогая встать, – и я буду. А потом мы отправимся домой.

На входе во дворец они столкнулись со стражей. Может быть, и на выходе кто-то стоял, Карина не присматривалась, но вот сейчас им преградили дорогу двое статных юношей.

– Мы гости короля, – сказал Гюрза.

Юноши стояли неподвижно. Жилетки с узорами по краям. Лица можно было бы просто нарисовать по обеим сторонам от двери, и то Карина бы попятилась. Пустые лица.

– Эй, – она оттянула ошейник насколько могла, – вот же знак. Нужно нас всюду пускать. Не ясно, что ли?

Или Людвиг обманул?

– Мы не знаем, – сказал левый стражник.

– Мы не знаем, – правый.

– Королевский ли это дар.

– Король ли вам его преподнёс.

– Он нам его преподнёс прямо за обедом! – Нет, ну высокие вы или не высокие, расписные у вас жилетки или не расписные, но меру-то надо знать. – Вот прямо в зале преподнёс, весь дворец видел! Где у вас эта… – Карина никогда ещё не требовала, а вот Слалом пару раз – да, – жалобная книга?

Ничего бы она не стала там писать, а вот нарисовать обоих, мрачные эти рожи – очень плохо нарисовать, она иначе и не умела, – вот это было бы дело. В виде мрачных рыб.

– Жалобное что?..

Это был первый раз, когда один стражник не повторил другого, – покосился, да и всё.

– Книга, – сказала Карина, – где я нарисую, как вы тут стоите и не даёте нам пройти, а мы торопимся. У, рыбины мороженые.

– Негоже оскорблять тех, кто на службе и ответствовать не может.

– Лишь тёмная душа на то способна!

Гюрза вздохнул:

– Да, да, да, она ведьма, я вообще выкормыш тьмы, а теперь задавайте уже нам свою загадку, или как оно у вас.

Ещё загадку им отгадывать? Да она сейчас сама такую завернёт, чтоб просто… Ай! Ошейник на шее снова будто вспыхнул – ну или шею будто бы облили кипятком. Только болеть переставало быстро.

– О, – сказал левый стражник, – вот теперь мы видим, что на тебе дар нашего короля.

– Хорош же у вас король… Да сколько можно!

– Наш король, – сказал правый, – милосерден. За такие слова у тёмных вешают.

Что?..

– Угу, – сказал Гюрза, – и четвертуют, и куски кидают воронам, и сердце обязательно ещё в ручей забросят, чтоб нельзя было сшить мёртвой водой, да, да, да, знаю. Ну так как нам пройти внутрь?

– Покажи, – сказал правый, – что и тебя дар короля учит смирению.

Он не учит смирению, а обжигает шею – и больше ничего. Вот дураки-то.

– Да что вы к нам пристали? Что такое? Это король вам разве повелел вот это делать?

С одной стороны, он мог бы. С другой – он вроде как сам любит показывать власть, а не кому попало позволяет наслаждаться.

– Тьфу, – вырвалось само, – хуже вахтёрши!

То есть обычно на проходной сидел дядя Паша или дядя Андрей, – в будке сидел и поднимал шлагбаум, если надо, – но иногда его сменяла их жена. То есть одного из них. Карина так и не поняла точно, кого именно. Пройти мимо жены было трудней всего.

– Хуже кого? – спросил левый.

– Наши братья исчезли в вашем замке, – сказал правый.

– Наши соратники!

– Наши наставники!

– Наши герои-рыцари! И теперь ты смеёшься нам в лицо?!

– Они там спят! – возмутилась Карина в полный голос. – Спят или в шахматы играют! Вы нормальные?

– А что мы должны делать? – спросил Гюрза опять как-то будто бы нехотя, будто бы вёл такие разговоры триста тысяч раз. – Ваш король что-то выкупа не платит.

– Да твой отец и не просил никакой выкуп!

– И ты утверждаешь, что в злодейском сердце есть ещё место милосердию?

Может, она и поискала бы пять круглых предметов и пять негромких звуков, только не успела. Нахлынуло. Обычно после этого она в себя приходила уже с больным горлом и в кабинете Слалом, или, если везло, с больным горлом и с головой на Катькиных коленях, или, если совсем не везло, с больным горлом, какими-нибудь там ещё ссадинами и одна. Надолго никого из них не запирали, но на пару часов…

– В злодейском сердце, – вот вечно этим звонким голосом как будто говорил кто-то другой, а она так, смотрела, старалась не щуриться, – в злодейском сердце доброты побольше вашего! Я что-то от него никакого зла не видела, а вы стоите тут долдоните одно и то же! Сами будто очень честные!

Пришла в себя она на сей раз на главной лестнице дворца. Гюрза, сперва немножко смазанный, качал головой.

– Они тебя испугались.

Карина моргнула, но лестница всё равно слепила. Белая. И Гюрза в чёрном, только камни красные в ошейнике.

– Подумали, что ты сейчас их проклянёшь. Они не знают, что игра – это игра. Они не ключевые. Для них всё по-настоящему.

– То есть твой отец не бросает сердца в ручей?

– Ну, сейчас точно нет.

Ох эти шутки у него!.. Или не шутки?

А в обеденном зале никого и не было – только роза на постаменте, и скрипка, и флейта у её ног. В смысле «у её ног»? Роза неживая. Совсем уже голова кругом идёт.

– Как нам… – Гюрза приложил ладонь к стеклянному колпаку, которым роза была укрыта, – как нам освободить тебя? О, знаешь, он холодный.

– Скажи, что я лучше всех на свете, – голос был знакомый, но не Сашин. На лепестках розы блестел иней. Гюрза нахмурился. – Скажи, что я прекраснее всех. И недоступнее.

– Ты всех прекраснее, – сказал Гюрза. Ничего не произошло.

Тёмный – дело-то к вечеру, – тихий, пустой зал. Кажется, скатерти на столах колышутся сами по себе. И лепестки у розы колыхались.

– Согрейте меня. – Да где она слышала этот тон? – Поцелуйтесь поскорее.

– Это не Сашино, – сказал Гюрза, – мы не обязаны.

– Ты тоже голос узнаёшь?

– И да и нет. Не могу понять, где слышал. Мы не обязаны освобождать чью попало душу, или улыбку, или что там ещё спрятано.

– Да ладно тебе, – голова всё ещё кружилась, и шею саднило, и горло тоже, и, наверное, поэтому она всё-таки коснулась его губ своими – на пробу, очень коротко, даже не успела разобрать, какие там у него – шершавые ли, нежные ли. Разве что очень горячие.

– Ты что? – он отшатнулся. – Ты же знаешь, что мы не сможем вместе быть, да?

Колпак на розе ссыпался стеклянным крошевом. Теперь она лежала среди инея и стекла, красное на блестящем, красное на белом. И ничего не…

– Эту розу, – сказали за их спинами таким ледяным, спокойным голосом, что иней словно бы расцвёл и у Карины в глотке, – мне подарила королева, когда только ею стала. Там была часть её любви ко мне. Что же вы сделали?

Роза скукожилась и покоричневела. Ничего красного больше. Никакого голоса.

– Подумать только, – сказал Людвиг, пока они с Гюрзой так и стояли среди осколков, – подумать только, сколько я её хранил.

– Это я сделал, – сказал Гюрза и заслонил её собой. Вот дурачина-то!

– Нет же, мы вместе, – она пихнула Гюрзу локтем, но он не шелохнулся.

– Она не знает обычаев, – продолжил Гюрза негромко, но твёрдо, – это я её не остановил. Прости, король. Твоего гнева заслуживаю только я один.

– Моего… как ты сказал?

Людвиг встал на колени, пропустил осколки сквозь пальцы. Осколки – и сухие лепестки.

– Эй, – ему-то, кажется, было всё равно, и всё-таки Карина не могла не сказать, – эй, вы порежетесь.

– Да что ты говоришь?

Он вскинул голову – белые волосы, сияющий венец. Глаза блестят. Пальцы у него теперь были все в стеклянной крошке – как в сахаре или пудре иногда, когда измажешься. И точно так же, как если бы это и впрямь был сахар, Людвиг облизнул их.

– Да ну что вы делаете!

Она упала перед ним на колени, всё в то же стекло. Ай, неважно, неважно, всё потом… Это почти как в гравий навернуться со взрослого огромного велосипеда. Он тогда ещё сверху придавил. Да ну! А Людвиг сказал:

– Ты думаешь мне этим повредить? Прискорбно, прискорбно.

Да с кем он говорит? Голос – как когда ночью пришёл. Он высунул язык – снова вдруг тонкий, красный – и облизал пальцы уже тщательно, до крошки. Язык не кровоточил. Осколки в него всасывались, как в кисель, как в тесто. Красное, красное тесто. Бывает красное тесто?

– Кто ты? – спросил Гюрза за её спиной. – Кто ты и по какому праву занимаешь тело короля?

Глаза у Людвига блестели, будто в них отражался лунный свет.

– Он сам меня позвал, – сказал Людвиг и рассмеялся.

Стоп, но Гюрза сказал: «занимать тело»… И сжал кулаки. Может, если сейчас сотворить – как это, кочергу? – и ударить Людвига по голове, он очнётся нормальным? И с нормальным языком. А интересно, Саша видела его таким?

– Что это значит? – Гюрза весь был как этот мелкий электрический разряд, когда приходишь с улицы, снимаешь шарф, целуешь в нос кого-то – и стреляешь током. Хотя на улицу они всегда ходили все вместе.

Но кто-то же когда-то вот так возвращался?

У Гюрзы в сжатых кулаках как будто бы мелькали маленькие молнии.

– Я – сын тёмного короля, а ты – тёмная тварь, так отвечай же на мои вопросы.

Людвиг зашипел. Вернее, нет, он рассмеялся, только это всё равно было шипение. Он с присвистом вдыхал воздух и со свистом выдыхал. Язык мелькал меж приоткрытых губ.

– Я не из тех, что тебе подвластны, – сказал Людвиг-не-Людвиг, – или твоему отцу. Когда твой дедушка был мальчишкой, я уже был стар.

– Ты что, – сказал Гюрза, и искры пробегали по его пальцам, и почему-то по ошейнику, и по волосам, – ты что, из тех, из-за Предела? Это тебя Алиса хотела мной убить?

– Ах, – сказал голос, который уже и на человеческий не был похож, – ах, милая, милая Алиса. Такая упорная. Не позволяла ни себя подъесть, ни дочку, даже мужа своего упорно защищала. Пока он сам не попытался её оттолкнуть. Что ты так смотришь, мелкое прихвостье тьмы? Я не вру. О, и подлинной тьмы-то в вас… – существо, бывший Людвиг, покачало головой. – Где она вся? Рассеялась давным-давно. Ну когда кто-нибудь из вас ставил себе на службу тварь из-за Предела? Не говорю – меня. Хотя бы кого-нибудь в четверть моей силы.

– Вот потому и не зовём, что вы нас жрёте, – огрызнулся Гюрза с её, Карины, интонациями, и не вышло не фыркнуть.

Тёмный зал. Лепестки. Красный язык меж узких бледных губ. А Гюрза ругается с каким-то дьявольским созданием, будто оно ему грязными ногами коврик истоптало.

– Где король?

– А почему я должен тебе это говорить?

– Потому, что в этом мире мой отец король тьмы, – ответил Гюрза, и Карина сама бы сейчас встала на колени, но она уже и так на них сидела, а этот, с красным языком, только голову набок наклонил, – по эту сторону он и судит, и вершит, и кто не с ним, те изгоняются к границам или за Предел. Говори, где король.

Тварь снова зашипела. Глаза уж больше не блестели – стали чёрными без радужки.

– Какие вы здесь нынче интересные. Может, имеет смысл сначала вырезать из тебя гордость, и потом уже…

– Вы любите Алису, – сказала Карина Людвигу куда-то в чёрную глубину, с пьяными бесполезно разговаривать, но этот ведь не пьяный, этот – как называется? – одержимый. – И она вас любила, а то не родила бы вам ребёнка. Вы не… вы не дали сожрать Сашу. Даже меня не дали. И Алису всё-таки вы истязали – или он?

– Какая наглая тварь, – поразился этот дьявол, и вот уж кто бы говорил, – наглая дрянь с не нашими корнями. Что же…

Он встал, руками оттолкнувшись от осколков, но так и не распрямился до конца. Так звери кружат, прежде чем накинуться. Карина вроде бы пыталась выпрямиться тоже, но чёрные зрачки качались, всё качалось, и колокольчики опять звенели, а потом тварь прыгнула.

И отпрянула, подвывая. Что такое? Тварь хваталась руками за лицо, и дула на пальцы, и лизала эти пальцы.

– Давай, – прозвучал среди подвываний голос Людвига, – очень усталый, но хотя бы человеческий, – давай, давай, понападай на них ещё. Обожгись крепче, а я посмотрю.

– Дурак, – теперь в промежутках между словами тварь то шипела, то вылизывала пальцы, – дурак, как будто тело не твоё!

– Моё, – согласился Людвиг, – но что мне тело?

– Ой, это не тебя родная дочь пырнула заколдованным ножом. И неумело так пырнула, если честно…

– Саша не твоя дочь!

Тело Людвига шваркнуло об пол. Проволокло вперёд и назад, и даже голову он руками не прикрыл – так с лестницы случайно скатываются, если гололёд… Гюрза подбежал к нему, склонился:

– Чем помочь, король? По правилам можно объединяться перед большей силой. Что сделать?

Людвиг медленно-медленно приподнялся на локтях.

– Убей, – в уголке рта у него почему-то была кровь, – убей, тело убей, закрой ворота. Алису я… пытался объяснить ей, что нужно уйти. И не думай, что я тебя… вас… хоть сколько-нибудь…

Он снова упал на пол, снова приподнялся:

– Хоть сколько-нибудь уважаю.

Замечательно.

– Где Сашин смех? – Карина впервые в жизни медлила потрепать кого-то по плечу. Вдруг он сейчас умрёт? Вдруг встанет уже тварь? – Куда вы смех-то её дели, а, ваше величество?

– В Садах, – он силился подняться, – в Садах, конечно, где же ещё, твои манеры, дитя… совершенно отвратительны.

– Я не хочу тебя убивать, – сказал Гюрза, – даже если ты совершил ошибку и кого-то привёл с собой.

– Правильно, правильно, – хмыкнула тварь, – не убивай. Жалей нас. Ты же слюнтяй, всем это ведомо. Пастушка.

Гюрза саданул кулаком по плитам. Тварь подмигнула:

– Что, помнишь бесчестье?

– Нет, я не буду, – Гюрза замотал головой, – я не буду тебя бить. Ты же сейчас меня раздразнишь, а подставишь Людвига.

– О, а ты так к нему привязан?

Тело рывками кое-как уселось на полу, скрестив ноги. В интернате бы на такое пошутили: «спину прихватило». Каково это – когда в тело пробирается какая-то посторонняя дрянь, и живёт за тебя, и говорит, и дышит?

– Ты на его стороне? – спросил не-Людвиг. Одна рука у него была вывернута за спину под неестественным углом, будто в захвате, и он поморщился и с хрустом вправил сустав другой, здоровой рукой. Ай! Звук – будто кто-то оторвал крыло жареной курице. – Никогда бы не подумал. Ну да, он сплёл эти ошейники, пока я спал, вообще увлёкся всякими ограничениями. Что, Гюрза, может, ты забыл?

– Не слушай, – попросил Гюрза, – не смотри, Карина, или мы с тобой не братья больше!

На стене перед ними разлился вдруг белый свет, как в кино бывает. Экран. Только окна мешают. Экран с дырами.

– Ни слова лжи, – сказала тварь, – ни капли преувеличения. Так люблю эти эпизоды. Особенно тот, где ты его укусил. Моего носителя.

– Не смотри, – сказал Гюрза, а сам смотрел как зачарованный, и экран переполз на потолок.

И там как будто бы показывалось прошлое. Вот маленький Гюрза испарил воду в пруду и вытащил оттуда мокрую Сашу, совсем мелкую ещё, а вот Людвиг даёт ему пощёчину и говорит:

– Я не просил вмешательства. Неужели же ты осмеливаешься полагать, что я позволил бы утонуть собственной дочери!

– Да вы вообще в ту сторону не смотрели!

– Что, так-то ты мне доверяешь?

– Почему это я должен?

– А почему ты вообще смотришь сквозь ограду? Не уделяешь должного внимания работе? – экранный Людвиг, моложе, не такой слепящий, взял Гюрзу за подбородок. Гюрза вывернулся.

– Вам просто всё равно, – и всё-таки он здесь совсем сопля ещё, лет десять всего, волосы короче, – вы отвлеклись, а теперь злитесь, потому что вы…

Людвиг прижал палец к его губам.

– На неделю, – сказал, – или на три дня. Я ещё подумаю. Молчание полезно неокрепшему уму. Особенно если…

И тут-то Гюрза укусил его за палец.

– Давай, – сказал Гюрза в настоящем, – давайте, смейтесь надо мной.

Тварь засипела.

– Ну и что, – сказала Карина, – и ничего такого нет. Да я не в этом смысле!..

– Тебе смешно? – Гюрза вскочил. – Тебе смешно?! Считаешь, так со мной и нужно?

– А рассказать, сколько раз меня за уши таскали? – Карина тоже вскочила. Ну да, тварь не дотронется – давай друг с другом драться. – Рассказать, как тушь смывают? И ничего в этом смешного нет, вообще ни капли! Что мы теперь, все слабаки, все идиоты? Да ты сейчас на всех моих наехал разом! Ну бесил ты его – мы тоже всех бесим! Я б тоже укусила! Что теперь-то?

– Правда?..

– Я в детстве только и кусалась. – Погладить, может, по плечу, чего он так дрожит-то? – Все врачи меня боялись. Специально дворника звали, чтобы подержал.

– Какого дворника?..

Как будто бы они тянулись друг к другу во сне. Как будто всё это когда-то уже было. А потом тварь возмутилась, как будто бы имела право:

– Вот слюнтяй! И мстить не хочет.

– Нет, я хочу, – сказал Гюрза, – но только в честной схватке, а не так же.

Тварь захрипела, засипела. Вот и славно, и умри тут. Стоп, или Людвиг с ним тоже умрёт? А тварь спросила:

– О, хочешь я ей покажу, как ты на всех кидался, когда туда попал? И что было потом. Память-то вы как раз подкрасили…

– Не смей рыться в моей памяти!

Тут Гюрзе было ну лет пять, старшая группа. Или четыре. Он смотрел исподлобья – попадись он Карининым знакомым, да хоть той же Катьке, они бы его вмиг защекотали.

И этот мелкий Гюрза плакал непрерывно – вот как будто кран включили, а за воду не надо платить. Плакал и плакал. Смотрел в стену. Укусил Алису за руку. А Алиса сказала: «Чтоб вас», оглянулась, прижала укушенную руку к губам и повела Гюрзу умываться в фонтане. Гюрза спрятал лицо в ее юбке.

– А хочешь, – улыбнулась тварь, – хочешь, я сделаю так, чтоб она никогда больше не появлялась в вашем доме?

– Нет, – сказал Гюрза, – нет, мой отец волен любить кого угодно.

Тварь засипела снова и откашлялась, и уже Людвиг выговорил:

– Всеми этими вашими… Всем этим вашим смехом не по делу вы его будили. Вы все, дети Садов. Все злили моего гостя. Я думал, если научить вас себя сдерживать, никто из вас не попадётся так глупо, как я.

– Мы были детьми! – Гюрза аж прокричал это. – Мы были юными, мы не ходили за Предел! Как ты-то туда попал?

– А, – сказал Людвиг, – твой отец меня убил. Случайность, кажется. Мы как раз договорились сдаваться в плен, если что, и вот тут-то он…

– Если умрёшь, – спросил Гюрза, – то пропускаешь кон, да?

– Или воскреснешь где-нибудь в лохмотьях и на другом конце земли. Я так не мог, Саша была ещё мала. Кроме того, умереть было бы позором. Этот сказал, что меня выведет до срока, если всего-то соглашусь открыть проход. Собой, – Людвиг впервые улыбнулся, и это было как если бы сухая ветка сломалась наконец. – Я думал, что легко управлюсь. Удержу эту тварь в рамках. Я ведь светлый, а не тёмный, меня-то так просто не сломить. И вот итог. Тебя что же, не научили убивать?

Гюрза помотал головой.

– Вот и всегда-то у вас так, – поморщился Людвиг, – никакого системного подхода. Саше скажи, что она умная и храбрая и правильно меня на днях ударила. Алисе ничего не говори.

– А моему отцу?

– Не думаю, что ты хочешь дать ему пощёчину. Ты что, и придушить меня не сможешь? Чем ты вообще там занимался, в вашей резиденции?

– Да что вы на него опять наезжаете! – Не получилось не влезть. – Он что, экзамен вам сдаёт? Вы ему кто вообще?

– А ты лучше б и дальше думала, что говоришь, – отмахнулся Людвиг, – что за привычка у нового поколения лезть куда не просят? Каштан, я что должен – ещё просить тебя досрочно выиграть кон? Мне напомнить, что за это наверняка простят твоему отцу? Сколько раз он нарушил правила? Сколько ещё нарушит?

Гюрза втянул воздух сквозь зубы.

– Вот, и это тоже, – Людвиг и сам брал воздуха чуть ли не перед каждым словом, так вдыхают в микрофон девчонки на концертах, – отвратительная привычка. Ты душить меня будешь или нет, Каштан, ну?

– Отец, – сказал Гюрза, – учил не этому. Ты не заслуживаешь смерти, даже если и ошибся. Тем более если отец тебе должен, а его тут нет.

– Я хочу умереть в сознании. Понимаете? Ты-то хоть можешь выйти и обрушить потолок? – Людвиг посмотрел на Карину, как на мягкий помидор: то ли выбросить, то ли всё-таки в салат, то ли пожарить, но трогать уже противно. – Я что-нибудь сделаю для твоих подружек. Пусть хоть все здесь поселятся, мне всё равно.

– Угу, – сказала Карина, – да, уже обрушила. А вот тут, девочки, лежит труп человека, из-за которого вы здесь и оказались. Давайте все поклонимся кургану. А знаете, кто убил? А я убила.

Голос вдруг сделался похож на голос гида – курганы эти ещё… Она бы его укусила – с удовольствием, особенно когда он так с Гюрзой. Выгнала бы траву мести. Но убивать?

– И что, – Людвиг попробовал даже встать, но опёрся на вывихнутую руку и упал обратно, – и что, никто из вас? Я – обмылок, обломок, но способен сам решить, стоит мне жить или не стоит, а вы…

– Угу, – сказал Гюрза, – а Саша как обрадуется.

– Замолчи!..

– А то что, речи лишите?

Людвиг закатил глаза.

– Вековые традиции, – сказал, – школы убийства. Ещё наставник твоего отца наверняка знал, как следует использовать моё сердце. А вы, птенцы…

– Да сами вы птенец, – огрызнулась Карина, а у Людвига волосы липли к лицу, ну чисто кто-нибудь из старших после драки, а никакой не король. – Что, и Алиса зря с вами возилась? И вообще всё зря? Давайте все, кто ошибался, сразу из окна попрыгают?

Он снова скривил лицо – будто прикидывал: всерьёз она, не всерьёз и не растечётся ли зернистой жижей у него в руках. Вот как на порченый помидор на неё ещё никто…

– Что, – спросил наконец, – все попрыгают из окна? Все из одного? Что у вас там с культурой речи?

– Да а что вы от сути отвлекаетесь!..

– Ладно, – сказал Гюрза вдруг, – ты попросил – я убью.

Ему ужасно это шло – подойти к Людвигу, встать перед ним на одно колено, преклонить голову. И Людвиг преклонил свою.

– Спасибо. Может, ты не так и бестолков.

– А, не за что.

Гюрза улыбался. Лицо у него было словно бы подсвечено, так бывает, когда кто-то всё окончательно решил и вот сейчас расскажет, что выходит замуж, или уезжает куда-то, или просто что-то понял и ничего больше никогда не будет как раньше. Когда не страшно. Здесь Карина такое лицо только у Ференца и видела.

Гюрза положил Людвигу руки на плечи. Сказал:

– Прощай, король.

Как будто всё только вот к этому и шло – интернат, праздник, Ференц, стёклышко, луг ста цветов, заклятие Людвига, Алиса… А Гюрза продолжал:

– Я тебя не прощаю. Но теперь я понимаю, что ты боялся ещё сильнее, чем мы все. А я не боюсь больше. И я не слабак. И твоя вина тебя не убьёт.

Он говорил – и почему-то потянулся себе за голову. Волосы поправить, что ли?

Людвиг взвился, рванулся вверх, но Гюрза вдруг одним движением сдёрнул ошейник с себя и нацепил на него. И застёжка щёлкнула.

– Ай, – сказал Людвиг, – до чего же вы все…

А потом упал на пол снова, упал на спину, и потянул с себя этот кое-как нацепленный, перекрутившийся ошейник аж двумя руками – и не смог снять.

– Твоя вина не есть ты, – сказал Гюрза медленно, – ты не… ты можешь выжить, даже если ошибёшься. Саша ждёт тебя.

– Я не позволю, – сказал Людвиг, – я не имею права…

А дальше он выл. Он, да не он – так выть у человека не получится, только если до этого он никогда не плакал.

– Пусть эта тварь умрёт, – сказал Гюрза, – слышишь, ты, тварь Предела? Вернись откуда пришла. Я изгоняю тебя.

Они опять взялись за руки – и смотрели, как существо вновь и вновь тянется к ошейнику, и отдёргивает руки, и катается по земле. И слушали, как оно шипит – и грозится, и умоляет, и воет, и опять шипит. И пищит даже.

– Нет, – сказал Гюрза, как короли говорят, – нет, ты здесь больше не останешься. И нам не страшно. Тебе вообще быть в этом мире не положено, кто бы там что ни открыл! Столько времени продержаться на чужой вине!

– И гордыне, – сказала тварь неожиданно разборчиво, приподнимаясь, откидывая волосы с лица. – Со мной договориться много проще. Точно не станете?

– Иди откуда вышел!

Тварь захрипела и задёргалась. Тут только Карина сообразила и подёргала свой ошейник тоже – нет, не открылся. Вы смотрите-ка. Ну ладно.

Тварь закричала напоследок – как чайка на море и как ещё кто-то, кого Карина и знать не могла, как будто всё, что есть на свете, – это пропасть, и ты в неё падаешь, и падаешь, и падаешь…

– Всё, – сказал Гюрза, – всё, король, всё закончилось. Прости, что вернул подарок.

Людвиг сел. Вновь откинул волосы с лица – таким движением, будто его кто-то рисовал и торопился запечатлеть и в этой позе, и вот в той, и ещё в третьей.

– Я об этой услуге не просил, – сказал, – и платить за неё не собираюсь.

– Да мы и не стали бы…

– Вы видели мой позор, – сказал Людвиг, вставая, – и этого достаточно на все времена. Вон отсюда.

Карина показала бы ему язык, но Гюрза потащил её из зала прочь.

В дверях, уже по ту сторону, они столкнулись с Сашей. Взъерошенная, в накидке с капюшоном, она сжимала в руках раскладной нож с красной ручкой. Ручка оплавилась.

Пока они спорили с Людвигом, снаружи уже стемнело. В люстрах под потолком как будто сами собой зажигались свечи.

– Я так и думала, что это вы. – Нож, да и штопор из него, смотрел то на Гюрзу, то на Карину. – Что ещё случилось?!

– Там, в зале, твой отец, – сказал Гюрза, – он был… он заболел из-за игры. А теперь выздоровел. Иди, помоги ему, пока весь дворец не сбежался.

– Да никто не сбежится, – отмахнулась Саша. Нож опустила. – Никто не ходит в ночи. Ведь всем известно, что по ночам здесь ищет жертв тёмная тварь.

– А, – сказал Гюрза, – эта? Так твой отец её и победил. Иди, иди, приветствуй короля после поединка.

Проходя мимо, Саша толкнула Карину плечом. И тут же колени как ошпарило, она вскрикнула даже; что такое?

– Карин, – сказал Гюрза, – у тебя ноги в крови.

Точно, она же падала в стекло! Тогда, в начале, когда ещё Людвиг слизывал осколки с пальцев. Надо же, ничего раньше не чувствовала, а вот теперь… Это как будто обливают кипятком снова и снова. Или трут на гигантской тёрке. Эх, и крови-то…

– Пойдём, – сказал Гюрза, – пойдём ко мне или к тебе, я сотворю пинцет, вот ведь не взяли с собой ничего приличного… Саша!

Он так заорал, что она вздрогнула и обернулась. Да ну, подумаешь, коленки. В стекло она со всей дури не падала, но в гравий-то – да? А больно даже шаг сделать. Хороша она будет, если вдруг начнёт хромать.

– Что? – Саша подошла и смерила их взглядом человека, который обязательно расскажет, как вы шумели после десяти. Или после одиннадцати. Когда запрещено, тогда и шумели.

– Где у вас что-нибудь от боли? И куда можно упасть? Целитель есть?

Саша помотала головой:

– Мама умела. Говорила, повышает престиж.

– А сама она что?

– А сама она не болела.

– Да чтоб его всё засосать во тьму, чтоб его вывернуло и не развернуло, чтоб… Может, эльфов попросить? Карин, я сбегаю?

Зачем человек вообще чувствует боль? И если бы это ещё был один большой поток, как когда голова раскалывается или там живот заноет! Нет – мелкие-мелкие осколочки, и каждый как будто отдельно…

– Вы что, подрались там?

– Угу, – сказал Гюрза, – ты скажешь или нет, куда нам идти? То есть – скажи, пожалуйста. Прости, нам очень…

– Вы подрались или же помогли моему отцу?

Какая разница-то. Карина чуть не ляпнула «с твоим отцом и дрались», но Гюрза сказал:

– Помогли немножко. А где всё-таки…

– Тогда зачем кого-то звать? – сказала Саша и покосилась на зал. – Тут же дела на две минуты. Я сама помогу. Стой смирно.

Как будто бы Карина сейчас могла куда-нибудь бежать. Нет – было нужно, побежала бы, всегда бежала, но Гюрза вроде стремился помочь, и вот теперь ещё эта малявка…

– Осторожней!

Саша села на корточки и простёрла руки над ранами:

– Я что, не знаю, что делаю?

Ну мало ли, что ты там знаешь, а что нет, тебе двенадцать. Ты открыла окно своему отцу – окно, не дверь! Но стекло жглось. Гюрза сказал:

– Я не умею как отец.

– А я умею как мама. А что, разве тёмные владеют исцелением?

Саша даже нож убрала куда-то в маленькие аккуратные ножны на поясе. Где только раздобыла. Сжала кулаки – и все осколки в Карининых ранах дёрнулись вверх.

– Ай, что…

И разжала. Осколки взмыли над раной маленьким красным блестящим облаком.

– Я не умею уничтожать, – сказала Саша.

– Я уберу. Спасибо! А зарастишь раны?

Гюрза хлопнул в ладоши, и стекло скомкалось в полупрозрачное марево. Сжал кулаки – и марево исчезло. Раньше он, кажется, ничего не мог так быстро – ни сотворить, ни убрать.

– А я думала, тёмные с одного раза умеют, – сказала Саша и подула Карине на левую коленку и на правую. Что?..

Но ранки заросли. Гладкая кожа. Только синяки остались.

– Их я не исцелю, – сказала Саша, – ты что, с разбега падала?

– Благодарю тебя, – сказал Гюрза, – иди к отцу.

– Не стоит благодарности.

Но Людвиг вышел сам – с прямой спиной.

– Вы ещё здесь? И дочь мне отвлекаете.

– Прости, король, – сказал Гюрза, – мы уходим.

– Мне напомнить, что ваши спальни в разных местах?

– Мы идём на твою лужайку, – сказал Гюрза, – вдохнуть воздуха. И потом, мы уже слишком часто проводили время вдвоём, чтоб нашу репутацию могло что-то там спасти.

– Её, – Саша подошла его обнять, и он как будто выдохнул, – её. Твоя-то уж испорчена давным-давно.

– Кто, я испорчена? Оттого, что мы с Гюрзой вместе гуляем?..

– Ой, папа, – отмахнулась Саша, – да пусть уже идут куда хотят. Ты расскажешь мне про битву?

– Битву с кем?

– Ты очень скромен, но эти двое мне уже всё поведали. Ты победил ночную тварь. Ты очень устал?

– Пошли, – шепнул Гюрза Карине в ухо, – пошли, пошли, я не могу на это смотреть.

И они пошли.

Снаружи оказалось очень холодно. Холодная трава щекотала пальцы. Пустые прилавки, и только из шатров нет-нет да и доносился смех, нет-нет да и выскальзывал луч света. И всё равно – снаружи никого.

– А представляешь, – Гюрза зачем-то говорил шёпотом, под стать остальной тишине, – представляешь, если Людвиг и вправду тут ходил. Ну, не Людвиг, а тот, кто владел телом.

– И что, от него можно было спрятаться в шатре?

– Спасает запертая дверь чаще всего. Любая дверь.

– А почему тогда ко мне оно проникло? И той ночью, с твоим отцом…

– Какой ещё ночью?

Ой. Гюрза аж замер, а тут и на ходу-то мёрзнешь, не то что когда стоишь.

– Ну не сердись, – она заозиралась, будто все эльфы из своих шатров только её и слушали. А кто же знает! – Меня ваш замок привёл. То пол горячий, то холодный. И я дошла до кабинета твоего отца, а там вот этот вот требовал крови. Говорил, без неё не выдержит.

– И что отец?..

– Сказал, что Людвиг может справиться сам, и посоветовал ему пить кофе. А я-то думала, чего он такой стрёмный…

– Чего он какой?

– Ну, не похож на себя. Страшный. Не в себе, странный какой-то.

– Ну, не в себе он точно был. Погоди, ты уверена, что отец ничем его не поил?

– Абсолютно.

– Просто вот эта добровольно отданная кровь…

Какой здесь свежий воздух, когда ярмарка спит! Будто сочную, юную траву растёр в ладонях кто-то, кто тайно счастлив. И розовые лепестки ещё. Свежо и сладко.

– Если б отец вдруг поделился, тварь бы победила. Людвиг, наверное, в минуту слабости просил.

– Попросишь тут!

А где они, кстати, шли? От света – в темноту.

– Нам куда вообще?

– Ой, извини, – сказал Гюрза, – ты сходишь со мной в Сады? Я должен был с самого начала это спросить.

– Зачем? Детишки, небось, спят все.

– Да нет же: Сашин смех! Что думаешь – Людвиг вернёт его на место?

– Так если он вроде нормальный?

– Не знаю, – сказал Гюрза, – мне кажется, веселье его раздражало и до всякого…

– У вас тут что, не умирают навсегда?

– Только в последний кон, а у него последним не был.

– А ты заранее знаешь, когда кон последний?

– Да.

До́ма были, допустим, церкви. А здесь как же?

– А кто у вас сотворил мир?

– Ну и разговор ты выбрала для ночи. А на вашей стороне, что ли, это доподлинно знают?

– Ты вот сейчас уходишь от ответа прямо как твой отец.

– Да знаешь ли что!.. Ладно, слушай: раньше мир был расколот, и эльфы и русалки жили на одной стороне, а люди на другой. Мир всё время крошился и сушился – наш, где люди, потому что без сказки и тумана всё быстро портится. Пожары и землетрясения. Потом две части соединили, стало лучше. Но отец всё равно землю время от времени кутает в болота – чтобы уж точно ничего не рухнуло. Чтобы земля выдохнула. А Людвиг потом осушает. Почва плодородная… У нас есть День Раскола, День Соединения, День преломления света. На него подарки дарят.

Мир всё время крошился и сушился…

– А на вашей стороне-то всё в порядке?

– Ну да. Ты сейчас снова скажешь, что у нас там всё ужасно?

– Да нет… Мне показалось: дышать тяжело, как под одеялом.

– Показалось ему!

Но до чего трава всё-таки мокрая. Впервые в жизни захотелось надеть тёплые носки.

– Мы только посмотреть, – сказал Гюрза. – Я хочу просто узнать, там её смех или нет.

– А мы ничего не разрушим? Ну, как с розой вышло?

Гюрза шёл быстро и зачем-то пригибался. Зачем? Тут нет проходной. Никакая воспитательница их не поймает в этой траве и не велит – а что можно велеть? И не велит идти на кухню и там до блеска натирать тарелки. Нет, недостаточно нудно! Не велит… да ничего никто не велит.

– А от кого ты прячешься-то?

Гюрза вздрогнул.

– Ни от кого, – сказал, – просто не могу привыкнуть, что больше здесь не заперт. Не живу.

– А точно не будет лучше, чтоб Людвиг Саше сам его вернул? Смех этот несчастный.

– Я боюсь, он не сможет.

– Почему? Сам же запирал.

– Кто из нас с этой стороны – ты или я? Кто из нас тут жил всю жизнь?

Ну и пожалуйста. Она обогнала его, пошла вперёд – неважно куда. Скоро она упрётся в забор Садов и уже там подумает.

– Карина! Ну вот что ты… Ты просто каждый раз так говоришь, будто бы точно уверена – а как ты можешь быть уверена, если и мир-то наш тебе чужой?

– А как ещё?

– Не знаю, я-то сам ни в чём не уверен. А ты…

Ночью лезть под забор совсем не то, что днём. Было прохладно – стало холодно. И руки хочется отряхнуть от земли. И волосы. И коленки.

– Гюрза, а ты можешь сотворить что-нибудь тёплое?

– Не выйдет, это не моя земля. Я осколки-то те на кураже убрал. Это было исключение.

– Но маркер ты же дал мне, когда первый раз здесь шли?

– Да? Может, не успел подумать. Мы уже скоро придём.

Он опять зазвучал как Ференц – так и стукнула бы! Но тут сгустился туман. Очень мягкий, очень тёплый – не туман, а поцелуй в лоб. Они медленно шли мимо маленьких домиков, и над каждой дверью вполсвета горел одинаковый фонарь. Можно лечь, можно спать, всё хорошо. Всё будет хорошо. Да нет, уже есть.

– Гюрза, а может…

– Да?

Как объяснить? Что можно никуда уже не идти. Что можно лечь в этот туман, как в очень солёную воду – она тебя вытолкнет, – так рассказали на уроке; раскинуть руки, и качаться, и смотреть сны… А даже если туман и сомкнётся над тобою – ничего страшного. Завтра будет новый день.

– Ай, вот не ожидал, что ты почувствуешь!

Оказывается – она сидела на земле. Ещё оказывается – с закрытыми глазами. Сейчас бы и легла. Но земля-то ледяная!..

– Что я вообще…

– Вставай, вставай скорее. Это туман, чтоб дети лучше спали. Ночью в окна ничего не видно. Он скоро тут по крыши всё укроет. Ну, чтоб не приходилось каждому петь песни… Давай, давай, мы же ещё должны дойти до театра.

– До какого театра?

Дома они ходили пару раз, точнее, их возили, как обычно. Карина отвлеклась на крик на сцене, и Антон вырвал у неё из руки вафлю. А она только раз и надкусила! А на сцене и орала-то неизвестная девушка вся в чёрном, кричала, стоя на коленях, – ничего хорошего.

– Просто если он не хотел, чтоб мы его нашли…

– Кого нашли?

– Смех. Если Людвиг не хотел, чтоб мы нашли этот, будь он неладен, Сашин смех, он только в театр его и мог поместить.

– Ты там, что ли, играл эту жену?

– Женщина-пастух, Карина. Да, я там её играл.

Подумаешь, какие мы стали важные. Ладно, может, он просто устал, пока помогал Людвигу. Да они все устали. И туман этот ещё. Ай! Потёрла шею.

В театр вела дорожка из белых камушков – Карина наклонилась, подняла один. Зачем-то сунула в карман. Гюрза промолчал. А всё-таки – в тумане хоть ступням тепло.

В тех театрах, куда они дома ездили, надо было очень быстро сдать куртки в гардероб; под счёт, парами, проникнуть в зал, там рассесться и не галдеть. А Катька всё хотела посмотреть на сцену, когда на ней никого не будет. И потрогать занавес. И пройтись вот по этим узким коридорам, увешанным портретами, и заглянуть в буфет – Карина думала, что там тоже раздают макароны и суфле, но Катька сказала, что там только бутерброды с лепестками какой-то сёмги, и шоколад, и пирожные. Какая-то та сторона уже, а не буфет…

Здешний театр был выстроен из тёмно-серого камня и оплетён плющом – точь-в-точь как башня Скорби, где они искали Сашу. Внутри – холод и тишина. Они вошли не с парадного входа – в ворота, между четырёхгранных фонарей, по широкой дороге, – а с чёрного крыльца, под козырёк. Ключ Гюрза снял с крючка рядышком:

– Тут не воруют.

Дверца поддалась без скрипа. Свет внутри не горел, и Гюрза сказал: «Ах, точно же» – и снял фонарь из-под козырька. Тот горел почему-то бледным светом – будто тумана напустили и заставили светиться.

– Зачем вообще здесь фонари, если все дети спят?

– Так принято.

Странно, что сам театр белым не был. Они шли по истёртым красным коврикам и один раз почему-то по дощатому настилу. Никакого гардероба.

– Зачем? – сказал Гюрза, когда Карина спросила, куда же тут вешать куртку. – Зачем, если в Садах вечное лето? Разве что если очень хорошо себя вести, пару недель будет зима.

– Пару недель?

– Ну да, чтобы каток был. И на День преломления света – чтобы строить крепости.

– Снежные, да?

Карина один раз запульнула в Антона снежком с ледышкой; и не то чтобы специально! То есть она хотела, чтобы удар вышел чуть сильнее, а не попасть Антону в нос и чтобы кровь текла. Антон потом до конца прогулки прятался от Слалом, прижимал к носу снег и вообще старался не попасться. Вроде Слалом в тот раз и не заметила…

На стенах, каменных прохладных стенах – фонари и лампы с тёмными ручками. Тёмными – ну вот как памятники.

– Гюрза, как называется?

– А, это? Бронза.

Лампы горели не все. Они с Гюрзой шли тихо-тихо – мимо низких детских стульчиков, мимо даже одной лошадки-качалки; мимо диванчиков на витых ножках; мимо картин – женщина в белом ест мороженое, мужчина в куртке с полосатыми рукавами жонглирует цветными шариками. В вазах на низких столиках сухие розы. Карина вдруг представила Алису – как она наклоняется к одному из столиков, сметает лепестки в подставленную ложечкой ладонь. Или пьёт что-нибудь из очень маленькой чашки, ради самого жеста, а не глотка – ну что там может поместиться? А может быть, она вела себя как некоторые: говорила, что пьёт чай или воду, а сама подливала в эти чашечки какой-нибудь коньяк.

– Гюрза, – говорить получалось только шёпотом, – а здесь есть буфет?

– Они потом на лужайке пили всякий сладкий мёд.

– Гюрза, а что мы…

И тут коридор наконец сменился залом – залом с витринами. А в витринах – платья. Длинные юбки и совсем короткие, изогнутые вырезы и ровные, высокие воротники, нет воротников. А где-то сеточка. А где-то юбка – будто растрёпанные лепестки гвоздики. Или будто чешуя. А где-то выставлены ещё туфельки – вот шёлковые с завязками, вот на каблуках, а вот с застёжкой в виде лилии. И везде блёстки, блёстки – как когда Людвиг погрузил пальцы в стеклянную крошку. Белые блёстки. Золотые. Кружево. И звон…

Гюрза поднял фонарь повыше:

– Ш-ш-ш! Ты слышала?

Можно подумать, она тут криком кричала. Что-то звенело тонко-тонко, тоньше колокольчика. Пахло здесь старыми духами – как будто сирень старилась сто лет и пыль на ней и запах её помрачнели вместе с ней.

Одновременно и сгустились, и засохли.

А звон всё длился. А вдруг платья сейчас оживут? И затеют здесь танец, медленный и величавый, и юбки будут шуршать по расшитым золотом коврам, и рукава соприкоснутся? Что-то же должно звенеть…

– Ну где же ты? – Гюрза приникал то к одной витрине, то к другой – смотрел, смотрел. – Карин, попробуй вспомнить про Сашу что-нибудь хорошее!

– Она мне коленки вылечила!

– Не то! Попробуй вспомнить, что она младше тебя!

Да уж конечно, она младше! Сама всегда как будто на витрине, как будто слеплена из чего-то очень прочного и всегда готова сделать шаг назад и сказать:

– Извините, я не это имела в виду.

Как будто верит, что словами можно защититься, если сказать твёрдо и вежливо. Будто хочет отчертить себя от остального мира. В интернате такие мелкие уже вовсю пытались краситься, а чуть помладше – вешались на шею или, наоборот, не брали в игры. Писали в секретных тетрадках, расписывали запрещёнными цветными ручками. А эта – будто, если улыбнётся, мир расколется.

– Смотри!

В самой дальней витрине, в темноте, в углу, было выставлено белое платье. Самое простое. Ни жемчуга, ни блеска, даже кружев нет.

– Смотри, – сказал Гюрза, – это Алисино. Оно на память тут стоит.

– А остальные чьи?

– Тоже Алисины. Она любила… любит театр, я не знаю почему. Но погляди же!

Рядом с этим белым платьем ещё лежали ношеные туфли, и сумка мелкая, и какой-то светящийся стеклянный шар, набитый будто пухом одуванчика. Но звон-то, звон откуда? Что, Гюрза уже не слышит, что ли?

– Иди сюда, – сказал Гюрза, садясь на корточки, протягивая руки к шару. – Иди, я помогу, это не страшно. Знаешь, Карин, со смехом же уходит разное. Способность выносить стыд, например. Или иногда сочувствие. Ты говоришь, она тебе коленки вылечила? Но она даже не подумала снять боль, а это ведь и нужно первым делом…

– Она спешила к отцу.

В одной из ниш, рядом с лампой, стояла статуэтка птицы. Из стекла. Но кто станет такую создавать – чтоб клюв под крыло? Что она вообще тут делает? А звон всё ближе, ближе…

– Гюрза, смотри, какая странная!

– Кто странный?.. Помоги мне позвать шар.

– Что я тебе, стекло растворю?

– А что, нет, что ли? С розой как-то получилось.

Он стоял на коленях, ладонями упёрся в витрину и смотрел на шар. А Карина коснулась птицы – просто так, погладить.

И тут птица встрепенулась. Это она, она звенела! Она пела! Может, стеклянные-то могут вести тихую мелодию, даже когда спят. Останется замерзающий звук. Как звук может замерзать?

– Иди сюда, – шепнула Карина и подставила руки лодочкой, – иди сюда!

– Кого ты там зовёшь-то?

Птица была какая-то квёлая – даже не отпрыгнула. Снова нахохлилась, прижалась к лампе. Карина протянула руку – птица и не шелохнулась.

Гюрза отвлёкся наконец от шара, оглянулся.

– А, это? Да они всегда тут жили! В Садах то есть. Я не знал, что они ночуют в театре. А ты поможешь выяснить условие?

– Но Людвиг же сам теперь сможет всё исправить. Послушай, эта птица что, болеет?

– Это в стекло что-нибудь спрятать он всегда сможет, – отмахнулся Гюрза, – а вот обратно… А так бы Саша стала целой прямо сейчас, ну!

– Ага, придёт Людвиг дочери смех возвращать – а мы с тобой уже тут как тут, витрины бьём.

– Уже второй раз…

Карина так никогда и не сможет вспомнить, кто из них в тот раз хихикнул первым, но шар Сашиного одуванчикового смеха подпрыгнул и закачался.

– Иди, – позвал Гюрза, – иди, я помогу!

И тут платье, белое Алисино платье, пошевельнулось. Как птица только что встряхнулась во сне.

– Ой нет, – пробормотал Гюрза и встал.

А платья шелестели: золотые, серебряные, пышные и простые…

– Ой нет.

– Ты чего, платьев испугался?

Но вообще-то Карина и сама встала и попятилась. Платья всё колыхались в своих витринах: вот-вот сорвутся с места, полетят по коридорам и в наружный туман, и выше, выше, прямиком в чёрное небо. А птица всё сидела где сидит. И звон повторился снова.

– Иди сюда, – Карина подставила ей ладонь, встала на цыпочки, чтоб достать, – иди, нам надо уходить!

Птица только нахохлилась в самом углу. Она болеет?

– Гюрза, помоги мне её снять!

– Да говорю тебе: они всю жизнь мою тут жили!

– Но ей плохо! Почему Олеандр лечит кроликов, а ты…

Платья шумели. Платья рвались с места. Гюрза прижимал к себе шар – двумя руками.

– Пойдём, откроем в другом месте, нас сейчас… Ну хочешь, мы потом за ней вернёмся?.. Где… Ну, глупое создание, иди сюда!

Птица только забилась глубже в угол. Очень маленькая, очень холодная. Птицы должны быть мягкими и пушистыми. Гюрза нагнулся, подставляя спину:

– Раз тебе так приспичило. Давай быстрее. Да говорю тебе, ей хорошо здесь!

Карина скинула босоножки, забралась к нему на плечи. Ну, иди, иди!.. Птица как будто только тяжелее стала у неё в руках. Сунуть за пазуху, хотя какая пазуха у топика…

И тут на Гюрзу налетело платье. Белый верх, розовая юбка, пышные банты, глубокий вырез. Гюрза только-только успел распрямиться, Карина как раз слезла – и теперь…

Теперь он так шарахнулся, так замахал руками, что уронил шар. Осколки Сашиного смеха – застывшие белые пушинки – разлетелись по ковру. Но почему?..

– Ай, ненавижу, ненавижу!

Платье напялилось на него сверху, кое-как, одна рука прижата к телу, другая торчит сверху, пышный кружевной ворот всё ещё полощется.

– Дай помогу, – одной рукой она придерживала птицу, но второй-то, второй могла хотя бы дёрнуть платье вниз!

– Отстань! – Гюрза шарахнулся и от неё; вот-вот закрутится на месте, как если уже окружили, но не знаешь, кто первым бросится. – Отстань, ты, это всё из-за тебя!

– Но это просто дурацкая тряпка! Просто тряпка, Гюрза! Подумаешь, важность, да ей даже пыль не вытрешь, скользкая, как…

Она рванула снова – за воротник. Платья, наверное, всё-таки портились даже там, в витринах, а может, им нельзя было наружу, и воротник с треском оторвался. А вон другое платье вылетело и порхает, а вон ожерелья…

– Но мы разбили Сашин смех! И всё из-за тебя!

Сам розовый, ещё темней, чем платье, глаза мокрые, Гюрза так рванулся от неё, будто собрался укусить.

– Гюрза, да это я, ну? Мало ли что там тебя…

– Какая разница?! На меня в тот раз надевали его так же, в несколько рук, и это не было смешно! Розочки эти…

Выбрать самого мрачного или самого взрослого и нацепить цветочки. В интернате тоже так делали иногда – даже директор один раз сыграл для мелких Машеньку. Но ведь смешно должно быть всем, не только тем, кто…

– Гюрза, Гюрза! А если Людвиг бы сейчас его надел?

Она представила Людвига: вот это ровное лицо (хоть сейчас превращай в статую), взгляд (кто это тут осмелился на меня смотреть?) – и шёлковые розочки. Ой, нет, ему не шло бы.

– Мне не было смешно, мне было мерзко, и ведь никто не понял даже, для всех это было как…

Он плакал. И осколки шара, в который был заключён Сашин смех, медленно растворялись в воздухе.

– Гюрза, смотри, ты их расколдовал же!

– Каким образом?..

Да он же плачет как в последний раз, а всё равно уточняет. Какая разница, что они тут в вихре платьев, что звон усилился, что птица у груди аж жжётся – такая холодная? Её друг тут ревёт, а она ни по плечу не может врезать, ни обнять. Потому что никто не должен быть совсем один. Ни над кем не должны смеяться, когда он сам грустен. Бывает смех – и смех.

Антон бы надел сам, ещё и ваты куда надо напихал бы.

– Это ужасно, – сказала Карина тихо, – это ужасно, что с тобой такое было.

Ветер стих. На ковре не было ни осколочка. Гюрзу трясло. Остатки платья обвисли на нём, будто он сто лет только их и носил, все углы обтёр. Пара других платьев валялась на полу – грустные тряпки с ненужной уже историей.

– Я же могу его испепелить, – сказал Гюрза. – Ну, или мог бы на своей земле. Да?

– Глянь, вон оно, само истлело уже всё.

Платье и впрямь висело кое-как. Гюрза сам разорвал его достаточно, чтоб выпутаться. Позволил упасть на пол. Переступил.

– И из-за этой тряпки я…

– Ну так тогда-то оно тряпкой не было. Ты как?

Он вытер глаза.

– Прости. Я орал?

– Ай, да кто не орал бы. Ты лучше скажи, почему птица холодная?

– Вот привязалась же к какой-то мелочи. Они всегда здесь были, часть пейзажа!

Он вдохнул глубоко. Закашлялся, потому что сирень царапала горло – старая сирень.

– Почему я его не испепелил ещё тогда?..

Карина вытащила птицу, протянула. Такие пёрышки холодные.

– Отец бы сам над ними посмеялся. Почему я…

– Да тебе лет-то сколько было?

А к ладони Гюрзы птица прижалась. Ну конечно – кто громче всех орёт, к тому и льнём!

– Холодная, – сказал Гюрза, как будто Карина этого не сообщила только что. – Я и забыл, какие они.

– Она болеет! Не должны они в ладонях…

Гюрза пощекотал птице стеклянную шею.

– Ну, пойдём. Хочешь – можем взять её с собой.

– А Сашин смех вернулся к ней?

– Ну да, шар же исчез. Только я не пойму, как это получилось. Нужно ведь выполнить условие, а мы даже не знали…

– А что мы вообще тогда тут делаем?

– Здесь?

Ну, не среди зыбких витрин и ошмётков хищных платьев, даже не в театре, но здесь – посреди Садов?

– Мы же пришли за Сашей, – Карина замерла, хотя Гюрза уже шагнул было в коридор. – Пришли за Сашей, потому что думали, что Людвиг не в себе. Он же теперь нормальный, ну или почти. Ты вот видел, как он её обнял?

– Если уйдём, то второй раз не попадём.

– Да, но одно дело – отнять ребёнка у кого-то, кто хочет его сожрать, а у кого-то, кто тебе не нравится, – это другое же!.. Пусть Алиса сама за ней приходит, если что, сама её уговаривает. Что она тебе, картошка?

– Какая картошка?..

– Да игра есть – кидаешь что-нибудь другому как можно быстрее. Горячая картошка. Нам-то зачем её кидать Алисе? Людвиг её держит.

– Не знаю, – Гюрза покачал головой, – не знаю, я ему и так не верю. Вдруг он сойдёт с ума на сей раз от позора? Пусть он доказывает, что достоин, а не Алиса.

И этот человек при каждой фразе то вслух, то мысленно поминает своего отца! Ему-то можно своего любить, а Саше нет, что ли?

– Она же сама его выбрала. Она не хочет.

– Она не хочет, потому что в нашем замке мой отец.

– Ну вот и смысл тащить её?.. Ладно если б жизнь спасали…

Из интерната тоже так переводили – хочешь не хочешь, а если прошёл отбор – вали туда, где хорошо. А будет тебе там лучше или не будет на самом-то деле – пусть не у нас головы болят. Как Гюрза не поймёт?

– Извини. – Он всё думал о своём. Ну да, тебя саму верни в интернат да отведи в младшую группу – о чём подумаешь? – Прости. Мы с ней поговорим, по крайней мере. Никто не станет волочь за руку.

– Точно не станешь?

– А когда я… А, в башне! Но я боялся за неё. Сейчас-то проще.

– А как считаешь, – то-то Людвиг потом удивится беспорядку, – как считаешь, Алиса теперь останется с твоим отцом или вернётся к Людвигу?

– Что ты сказала?..

Да подумаешь, спросила. Про воспиталок только так все и гадали. Да, но ведь Ференц-то ему не воспиталка…

– Я спросила, как думаешь: что Алиса? Она же за защитой пришла, а теперь особо не от кого.

– Ты иногда ужасная.

Вот спасибо-то!

– Я даже подумал сперва, что ты опять… что говоришь не то, что хочешь сказать.

Птица вдруг шевельнулась – раз, два, три…

– Гюрза, она оживает! Ей лучшеет! Смотри, смотри, она теплеет!

– А может, она от тепла умрёт?

Но птица не умирала. Птица пропела:

– Разозлись и пожалей меня.

– Чего?..

Карина чуть её не выронила.

– Скажи ещё раз, – приказал Гюрза, – скажи скорей: что-что мы должны сделать?

«Кролики заболели». Девочка в саду. Это её голосом пела птица.

– Пожалей меня! Скажи, что так со мной нельзя, ни с кем нельзя, потому что…

А Гюрза начал вовсе даже не про девочку.

– Так вот что сделалось со смехом Саши! Нет, ты понимаешь? Я, видимо, так себя жалел, что и ей чуть-чуть досталось. Закрылось условие. Если вместилище уничтожить, извлечённое вернётся. Нет, а я-то думал, в чём там…

Да хватит тебе думать над загадками! Вернулось к человеку отнятое – вот и отлично. Только ведь есть же ещё дети, например. Но Карина не успела ничего сказать, Гюрза сам понял.

– Это же смех, совсем недавно извлечённый. Ещё чей-то смех. А я даже не подумал.

– Ага, и что теперь?

– Теперь? Жалей давай!

– Да почему я-то должна, сам и жалей!

Вот бы сейчас этой птицей в стенку запустить.

– Странно, – сказал Гюрза, – мы сами по себе такие были. Когда я здесь жил. Смеяться просто… ну, нельзя было. То есть мне казалось…

Что там тебе казалось? Я тебе триста лет твержу, что эта птица – бедная, маленькая и несчастная, а ты мне что? «Элемент пейзажа»!

То есть всех детей… Всех мелких, кто живёт в тех ровных домиках…

– Гюрза, – сказала Карина и аж сама не узнала голос. Волосы иногда секутся и ломаются, и вот голос сломался тоже. – Ты говорил, их много там. Этих детей. И птиц.

– Не знаю. – Он тоже всё смотрел на птицу у неё в руке. – Не знаю, может, не все птицы – смех? Может, не у всех…

– И мы должны их всех найти. И всем помочь. По всем Садам и по всем этим кустам.

– Как? Мы эту-то сейчас не можем пожалеть, а только злимся.

Иногда так бывает: лучше бы не спрашивать, но говоришь как будто и не ты, как будто кто-то другой задаёт вопрос, а ты так, смотришь со стороны.

– Гюрза, – и вот опять голос чужой, – Гюрза, а из тебя-то ничего не вынули?..

– Не знаю. Может быть, потом вернули. Я не помню.

Да что это за мир такой? Что это за история, где человеку могут взять и вынуть смех вот прямо специально? Нет, у них в интернате тоже шикали, и некоторые куксились, типа вот той девчонки с кроликами, – не разговоришь. Но не всех же, не так же…

– Мы же поможем, правда? Мы же их спасём? Ты за одну Сашу вон как трясся, а у неё и папа, и мама, и ты, и отец твой!

– Я не знаю. – Гюрза сел на колени, на пол, к платьям. – Я не знаю. Если отец как-то вернул всё это мне, что там – смех, злость… Если он даже смог вернуть, это не значит, что мы сможем всем-всем детям.

– Да почему? Как в интернате, так ты к этим мелким прямо бросился, шептал им что-то, они от тебя не отлипали!

– Я…

Ну что ты, что ты? Почему все видят ужас и ничего не могут сделать, хотя могут? Упала на пол тоже. Они никогда не выйдут. И платья так висят, как будто не они махали юбками.

– Когда отец меня забрал, – сказал Гюрза, – я сначала не знал, что происходит. Я даже не знал, что он мой отец, хотя, конечно, сам себе придумал это. Ну, знаешь – сам всё принял за желаемое?

Ну да, ну да. Это как мелкие верят, что их выберут на празднике.

– А потом я… я думал: как же они здесь? Те, кто остался. Я не дружил ни с кем особо. А отец сказал, что может спасти либо меня, либо никого, и что похитить из Садов всех детей разом – это уже открытая стычка со светлым королём, а он не может её сейчас себе позволить. В тот кон на рубежах было неладно. А теперь я думаю: может, он просто ещё и не знал, как им всем смех вернуть?

– Но мы уже вернули Саше!

– Да, и я чуть всё не разнёс. Специально не получится.

– А та любовь Алисина? Которая в розе.

– Так она уже рассыпалась. И то нам с тобой пришлось поцеловаться.

Ах вот как он об этом думает: «пришлось». Ну и пожалуйста, не очень-то и нужно.

– Я не знаю, что делать. Бывают лёгкие условия, а бывают… Дай.

Он про птичку, что ли? Та как будто ещё и таяла. Мокрая такая стала. Но ведь растаять для ледяной птицы не спасение?

– Гюрза, если она растает…

– Дай сюда быстрей!

Схватил, зашептал ей. Тихо, тихо, ты хорошая, всё хорошо, никто не должен так с тобой… Тихо, ты маленькая, бедная, тихо, моё солнышко, никто не будет больше заставлять, всё хорошо, ш-ш-ш… Он убаюкивал птицу и покачивался сам. К груди её прижал. Я здесь, я здесь. Угу, жалей её, себя жалей. А сколько их ещё таких тут? Как же можно…

А её в детстве только Катька и укачивала – ну и Слалом пару раз. Стоп, да зачем её-то детство, это память, что ли, действует? А у Катьки свои дела, свои подружки. То придёт, то не придёт. А на праздники вечно то на крашеное сядешь, то ляпнешь что-нибудь – «хоть стой, хоть падай, Лапшевич». А за Гюрзой пришли. И теперь он пришёл за этой с птицей. И за Сашей. А за ней самой никто…

– И никто никогда меня не выбрал.

– Тихо, тихо, тихо… Что?

– Даже отец твой вытащил не просто так. Небось вон, чтоб тебе не скучно было.

– Слушай…

– Да нет, это ты слушай! Вы с Сашей… Вы все…

Как объяснить-то? Все, у кого есть собственные взрослые? Все, за кем приходили? Все, кто не один?

Если он будет так баюкать каждую птицу, она выбежит на лужайку и заорёт. И изобьёт траву. И снова заорёт. Сколько таких, за которыми не пришёл никогда никто!

– Карин, ты чего?

Сколько таких? Вот бы все эти дети из Садов вышли за ограду и закричали бы разом. Чтоб дворец обрушился.

– Я не могу жалеть. Только когда она была ещё зверюшкой.

– Это не смех, – сказал Гюрза, – тут горе потому что. Я почти… ну тихо.

Птица пищала что-то неразборчивое, на одной ноте. Тонко-тонко. Вот бы так стукнуть кулаком, чтобы она расплющилась. Да что такое?.. Ещё и ошейник снова вспыхнул – ну да, конечно, всё-то в Лапшевич не так!

– А я тоже ждала, – сказала, вставая, – тоже ждала, чтобы за мной пришли. И ты с ней возишься.

– Но ты сама же попросила… как тут не возиться?

– Ты сам сказал: не выйдет каждую спасти.

– Может, если придумать или выслушать…

Карина так сжала кулаки, что не сразу поняла, что что-то держит в руке. Палка? Тяжёлая для палки. И холодная. Арматура? Больно гладкая. А, это то, что Гюрза сотворял тогда в библиотеке.

– Как назвать это?

Он шептал птице и качался.

– Гюрза! Как назвать?

Ноль внимания. Карина взвесила палку в руке, перехватила двумя. Чугунная палка. Хорошо. Жаль, здесь нет зеркала – разбить в первую очередь.

Зеркала нет, но есть витрины.

– Всё, я почти её… Карина, что с тобой?

А ничего. Она примерилась и вдарила по первому стеклу. Вот тебе, вот тебе, вот тебе! Никто не спас, никто и не спасёт, всегда спасают не тебя. Ты не заслуживаешь. Никто не должен быть один. Но все и есть одни! А он вцепился в эту мелкую, которой даже не знает, а вот когда Карина была мелкой… и ведь не расскажешь! Почему Ференц смог за ним прийти, хотя вообще не тем был занят, он глава всего, а в интернат не приходил никто и никогда?

Витрины осыпа́лись крупной крошкой, стекло разлеталось по дуге – как если в воде поставишь ладонь ребром и с нажимом ведёшь. Ещё, ещё, ещё. Пусть всё тут падает. И пусть она не умеет жалеть – злиться-то ей можно! Ошейник ещё этот, да пошёл он пропадом. Остановилась на миг, рванула его, как ворот, – и сдёрнула с себя. Ну вот и хорошо. Ещё они не будут мне давать дышать!

– Карин, – сказал Гюрза, – я столько стекла ни за что не уберу.

В ладонях у него сидел воробушек.

Он отхлебнул памяти где-то ещё на том славном моменте, где Людвиг преподнёс им с Кариной ошейники и где он сам едва всё не разнёс. Тьфу ты! Сколько Карина его выручала? Успокаивала ещё… Почему он так мало говорил спасибо? Или говорил всё же? Она его то утешит, то удержит, а он что? Отогрел воробушка. Пастушка.

Впрочем, какая разница, кем называться.

– Бедные платья мои, – пригорюнилась Алиса, – платья мои, ни в чём не виноватые…

– Ой, мама, не смешно! Я тебе расскажу сейчас про эти платья, ты же не знаешь! Я всем расскажу тогда!

Бедная Саша. То в тёмный замок ведут, то снова в светлый тащат ночью, то потом ещё и врут…

Зачем отец хотел, чтоб он забыл всё это?

– Вот сейчас Саша расскажет, – сказала Алиса негромко, – и ты допьёшь что осталось. И вспомнишь, наконец, что там у вас с отцом в конце случилось. Потому что больше некому.

– Я так и знал, – сказал отец, когда Гюрза с Кариной ушли дышать воздухом и они с Сашей остались одни. – Позволишь спросить, почему ты не в постели?

А ты почему? Странный это вопрос от человека, который по ночам дерётся с тварями.

– Она меня искушала, – ответила Саша невпопад. Отец приобнял её, а тварь ведь тоже обнимала. – Говорила, что она и ты – одно лицо. И я ткнула её твоим ножом.

– Похвальное присутствие духа.

Вообще-то нож в ту ночь скользнул по рёбрам, Саша это видела. Скользнул – разве что поцарапал. Но твари этого хватило, тварь заорала и отдёрнулась, и, пока она зажимала рану, Саша убежала. Не в свою комнату почему-то – нет же, в мамину, и заперлась там. Для чего маме было столько замков? И висячих, и шпингалетов, и ещё каких-то. Не комната, а шкатулка с сюрпризом. Почему Саша никогда раньше не видела?.. Замков – чуть ли не больше, чем дверных петель… А один даже перевязан белой ленточкой.

В ту первую ночь Саша не могла заснуть. Зажгла лампу. Ходила и осматривалась в маминых покоях, как исследователь в руинах. Вот почему маме не взять с собой засушенную веточку сирени? Не взяла, но на письменный стол выложила. Или вот груда украшений – как она отбирала те, что потащит в злодейское логово, и, главное, зачем? Если уж ей по нраву тёмный властелин – он что же, нищий? И не сможет обеспечить?

Однажды Саша должна была изобразить обиду – не надутые губы, посерьёзнее – плач. Чтоб эльфы отвлеклись. Они в тот раз о чём-то спорили с отцом, и мама шепнула:

– Притворись, будто расстроена.

– Как?

– Ты что, заплакать не сумеешь?

Саша в тот раз не сумела. Мама сказала: «Вспомни грустное». Потом сказала: «Представь, что твой дракончик изодран в клочки». Потом сказала: «Ой, хоть представь, что больше никогда нас не увидишь!»

Но Саша не смогла заплакать. Подошла обычная, подёргала отца за рукав, увела играть. То есть как играть – как только они отошли от эльфов, отец высвободился.

И вот сейчас заплакать тоже не получалось. Даже когда она вспомнила путь – кривой и длинный, когда казалось, что они с отцом так и будут болтаться в темноте и красные огни будут моргать. Да, Саша пару раз ходила с мамой по ленточкам, к дедушке в гости – но там путь длился две минуты, нос не успеет зачесаться. А тут…

– Пап, а мы скоро придём?

– Подожди, дитя.

Вот тут-то Саша первый раз и заподозрила, что это, может, и не папа вовсе. Разве не могут создания тьмы принимать чужой облик? Вот, конечно, а она-то впустила, как будто вовсе не знает законов. И он ведь даже ленточку не доставал – просто прошёл сквозь стекло, протянул руку и сказал:

– Пойдём домой.

Она согласилась бы, даже будь он в чёрном весь. Даже скажи, что перешёл на сторону тьмы. Но он просто её обнял, как при гостях, – и комнату будто всосало в черноту. Или нет, всё-таки ведь была ленточка – красная, как кровь, если случайно уколоть палец булавкой. На маминой бледной коже кровь смотрелась лучше. И, кажется, отец ещё ходил куда-то, прежде чем её забрал, – Саша помнила плохо. Потому что, когда они наконец приземлились перед главной лестницей и Саша вдохнула анис и лёд, домашние запахи, – потому что тогда тот, кто за ней пришёл, только обнял её ещё сильней.

Сказал:

– Не бойся.

И попытался её укусить. Но не смог – потому что Саша выхватила нож. Красная ручка, красная ленточка вела сюда, красный язык у твари, притворившейся отцом. «Используй против любого, кого знаешь», – велел отец недавно. А эту тварь она не знала даже, так тем более!

Тварь заорала и отшатнулась на ступеньки, на ковёр. Потом Саша сидела с лампой в маминых покоях и пыталась понять: ну что ей было здесь не так? Синяки… Может, это ей злодей поставил, может быть, он её поработил? А под утро пришёл папа – очень усталый, очень грустный. Сказал:

– Здравствуй. Хотел бы я знать, почему ты ночуешь не там, где положено.

Как будто никуда и не сбегала.

– Я нечаянно. Отец, я… Это ты меня привёл?

– Верно.

– А что потом?

– А что ты имеешь в виду? Я был уверен, ты отправилась ко сну.

Нож у неё в руке оплавился, как только коснулся твари, но Саша держала крепко, и ладонь теперь болела.

– Это ещё что за следы пребывания в тёмном замке? – отец тоже заметил волдырь. – Дай.

И Саша протянула ему руку. Вот мама исцеляла – как ветер подул, а отец – холод, холод, больно, всё прошло.

– Здесь по ночам теперь болтается тёмная тварь, – пояснил отец, зачем-то распахивая шторы. Зачем? Мамы-то нет. – Забыл вчера тебя предупредить. Не открывай никому.

– Отец, она уже…

– И слышать не желаю.

Почему же?

– Александра, послушай, – отец сел к ней на кровать, на мамину кровать, а у Саши-то на коленях до сих пор разложены были мамины бусы. Отец коснулся аметистовых, погладил. – Твоя мать сейчас под влиянием тьмы. Ей не помочь. Если ей дано справиться – она вернётся. Ты тоже вышла искажённая. Тебе помогу. Закрой глаза и сиди смирно.

И он положил ледяную руку сначала ей на лоб, потом на шею. Потом всё словно стало преломляться в зеркалах – и башня Скорби, которая впервые сама соткалась перед ней, и тамошние фонтаны, и чаша с водой, которая почернела, как только Саша на неё взглянула. Всё она видела как будто в нескольких отражениях сразу – даже пришельцев из тёмного замка, эту несносную Карину и сына властелина тьмы, который зачем-то делал вид, что ему есть дело, что с ней, Сашей, происходит; от его слов болели руки, будто бы Саша подержала их в снегу, а потом погрузила в горячую воду.

Всё блестело. Всё было далеко и слишком близко. Лужайка. Ярмарка. Эльфы, которые зачем-то вынудили её отца пообещать тёмным безопасность. Может, чтоб не было скандала? Всё-таки этот Гюрза – сын темного короля… И Саша всё хотела у него спросить, какую тварь его отец наслал на отцовский дворец, но почему-то так и не смогла. Носила нож с собой. Когда на следующую ночь услышала вой – открыла все замки, вышла из комнаты.

Снова встретила тёмных. И вот теперь она стоит рядом с отцом, отец победил тварь, а ничего как будто и не изменилось. Или всё-таки?

– Отец, а трудно было победить?

– Не забивай голову.

– А вдруг она ещё придёт?

– Нет, не придёт. Зачем ты вышла, если я ясно, кажется, велел не выходить?

Потому что сидеть бессонной в маминых покоях и ждать, что тварь до них дойдёт и примется трясти дверь, – самое худшее, что может быть на свете. Или тварь ведь могла приняться уговаривать – отцовским голосом.

– Светлый всегда идёт навстречу тьме, – сказала Саша, – и никогда не дрогнет перед лицом опасности.

– Ты мне сейчас вольно цитируешь кодекс рыцаря. Ты разве рыцарь?

А интересно: то, что она ткнула тварь ножом, могло бы считаться поводом для посвящения? Если б, конечно, Саша в принципе могла стать рыцарем, а не принцессой.

– Отец, а как назвать женщину-рыцаря?

– Что?.. Твой ответ заключён в самом вопросе. Рыцарь-женщина.

Разве не рыцарка? Она не стала спрашивать. От отца пахло холодом, анисом и по́том почему-то. Будто от крестьянина. Но это значило: он точно не тварь. Тварь так пахнуть не могла. Саша уткнулась носом отцу в камзол, в шитьё. Отец вздрогнул:

– Что такое?

Не знаю. Ничего. Ничего не двоится больше. Можно мы так и останемся?

Но, конечно, вечно стоять, уткнувшись носом в золотые нити, было нельзя. Отец сказал:

– Мне нужно идти. Александра, отправляйся спать.

Да что он заладил: «Александра, Александра»? Будто если назвать полное имя, то она сразу станет слушаться. Александра, не обращай внимания.

Александра, не выходи из спальни. Александра, забудь о матери. Александра, хватит.

– Могу ли я пойти с тобой, отец?

– Зачем же вдруг?

– Может быть, я смогу тебе помочь?

– О, это вряд ли. Почему я вдруг должен повторять всё дважды, дочь моя? Это у тёмных тебя научили прекословить?

Ах у тёмных. Глаза начало жечь – хуже, чем когда всё двоилось. Натёрла она их, что ли? И почему…

– Конечно же, – сказала и даже присела в реверансе, хотя голос сделался ещё тоньше, чем нужно, – конечно, у тёмных только и учили тебя не любить! Ведь нет других забот.

Что она говорит? Почему она возражает своему отцу? Вдруг это правда тёмное влияние? Почему она ещё не ушла? Мама ушла бы. Нет, мама ушла бы напоказ – а потом скрытно бы последовала за отцом, если хотела бы.

Почему ночью дворец кажется таким огромным – это тени всё так расширяют? И кажется: никого тут нет и не будет, кроме стеклянных птиц и вас двоих. Нет, откуда она взяла стеклянных птиц? Они ведь в Садах, не здесь.

– Ты мне дерзишь? – спросил отец, будто впервые её разглядел. Может, так привык, что для эльфов она всегда дитя, которое хочет лошадку, что и сам видел только это. Может, папам так удобнее. – Ты мне дерзишь?

И что сказать? А мамы-то здесь нет.

– Ладно, пойдём. Но не благодаря твоей настойчивости, а потому что мне спокойнее, когда ты не одна. Понятно, Александра?

Нет, непонятно. Людвиг, Людвиг, Людвиг.

Саша не помнила, когда в последний раз покидала дворец после захода солнца.

«Это тёмные пусть пируют по ночам», – говорил отец. Мама молчала. Ворота запирались, двери тоже. И вот теперь отец сам шёл с Сашей наружу.

– Тут холодно, – отец набросил ей на плечи свой камзол, – твоя мать вечно кутается в шаль. Возьми с неё пример.

Угу, и сразу стану не ребёнком, а неизвестно кем – в пуховой шали-то! Они шли мимо шатров – такие шумные днём, сейчас те почти затихли. Где-то кто-то тихо пел. Шли – будто гости в собственном саду. Камзол тяжёлый.

Вот бы сейчас ей хоть одну собачку – она бы стиснула её и так и обнимала бы. И в туфельках по траве скользко. Ноги мокрые. Сын тёмного властелина, то есть Гюрза, – он ведь ей сотворил ботинки. Но разве тёмные могут делать добрые дела? Даже такие мелкие.

– Отец, почему нет ботинок?

– Что, прости меня?

– Почему я всё время хожу в туфлях? По траве же неудобно.

– Неправда, у тебя есть сапоги. Зачем тебе ботинки в вечном лете?

О, он какие сапоги имеет в виду – белые летние, из кружева, чтобы в комплект к зонтику, или мягкие замшевые? Промокнут и те, и те.

– Потому что приличные принцессы не должны гулять ночью по траве. Ты попросилась сама. Хочешь – провожу обратно?

– Ну вот ещё.

– Что?

– Я сказала: ну нет, отец, благодарю тебя.

Зато пока с ним пререкаешься – почти не страшно. Не страшно смотреть, как сгущается туман, и понимать, что ярмарка остаётся дальше и дальше. Не страшно думать, что вы вдруг идёте в Сады, куда до сей поры тебе вход был воспрещён. А Гюрза… то есть сын тёмного короля, получается, здесь рос?

Они подошли к воротам Садов, и отец отомкнул засов. А изнутри как?.. Отец запрокинул голову.

– Я и забыл, что тут так высоко.

И впрямь, ворота были в три Сашиных роста. Как Гюрза в тот раз перелез? Почему-то представилось, как он говорит: «Ну, я ведь всё же смыслю в магии». Или: «Я испугался». И ведь они с Кариной явились сюда не просто же так. Что, за ней и явились?

Ну и какая разница. Она их не просила.

Отец так и стоял, о чём-то думая. Потом погладил прут ограды. Погладил засов.

– Скажи, могла бы ты им спеть?

– Воротам? Нет.

Она умела исполнять для зайцев и для фиалок, но есть же границы! Отец вздохнул. Потом сказал нараспев:

– Слушайте же. Это я, владыка здешних мест, и со мною моё дитя. Откройтесь мне.

Как давно он не говорил вот так? Она-то думала: сейчас он эти ворота попросту разрушит. Иссушит. Заморозит. Ещё что-нибудь.

Ворота отворились, не скрипели. В Садах был туман – Саше по грудь, и поэтому показалось, что она летит, бесшумно. Или плывёт, а сны вокруг…

– Не падай, эй!

Так этот папин вскрик был не похож на обычный ровный голос, что Саша и правда открыла глаза – и обнаружила себя сидящей на земле. Вот же копытные обрезки! Почему так произошло? Смотрела на свои кулаки как на чужие.

– Это сонный туман, – сказал отец снова ровно, помогая ей подняться, – чтоб здешним жителям лучше спалось. Не отпускай меня.

Он поднял с земли и отряхнул свой же камзол – небрежно, не стараясь. Опять набросил ей на плечи. Теперь она шла сквозь туман, цепляясь за отца, – а туман поднимался, поднимался…

– Отец, зачем мы здесь?

– Я – чтобы помешать портить моё имущество. Ты – не знаю.

Но ведь если бы он хотел – отослал бы её! Позвал бы слуг, или стражу, или рыцарей оставшихся. Кого угодно. Ночью, конечно, по дворцу никто не ходит, но уж на королевский зов кто-то да выглянул бы!

А отец шёл с ней под руку и так вжал себе в рёбра её локоть, будто они над пропастью висели оба. Над пропастью под ручку не висят. Хотя отец, может быть, и там хотел бы вежливости.

В театре Саша всегда бывала днём. Она не очень-то любила сами представления – что там эти сюжеты! Но вот мама… Мама или сидела в первом ряду, даже ни в какой не в ложе, или играла сама, или аккомпанировала. Мама надевала платья лёгкие, как лепестки. Один раз даже закрыла глаза, раскинула руки и закружилась на цыпочках. Отец ходил в театр, наверное, ради мамы, и чтоб эльфы не удивлялись, что она пришла без мужа.

Но представления всегда давали днём. Может быть, в сумерках – когда-то давно, когда Саша была маленькой. А сейчас окна в театре не горели, зато кто-то кричал – и сыпалось стекло.

– Это я сделал, – сказал Гюрза. Запахло чесноком. Когда кто-то врёт, вечно пахнет чесноком. Лучше бы Саша и дальше не помнила про свою же способность распознавать ложь. Потому что тогда выйдет, что папа…

– О да, – сказал отец. – Буйствовал ты, а кочерга в руках у девушки?

– Отняла только что. Хотела остановить.

Как можно врать так просто? Саша даже закашлялась.

Они стояли среди груд стекла – потому что Карина разбила все витрины в театре. Только одна уцелела – та, где совсем старое мамино платье, то, что она носила до встречи с отцом. Так вот, эта Карина всё разбила и стояла перед отцом, как будто всё в порядке.

– Ты не желаешь извиниться?

– Извиниться? Я?

Да она же не в себе. Гюрза ласкал какую-то птичку, держал в ладонях и заслонил Карину собой:

– О, это ведь я был! Я извиняюсь. Сам знаешь, король, какой у меня характер. Весь в отца. И хуже!

Он издевается? Запах чеснока – запах лжи – смешался с местной тяжёлой сиренью. О исход, вот бы и вовсе не дышать.

– Не ври! – Вот, она всё-таки не выдержала. – Ты пробираешься в заповедные места и лжёшь королю в лицо! А ты и вовсе…

– Что, что я «и вовсе»?

Это она что, угрожает отцу? Среди измятых платьев и битого стекла, в каких-то полосках вместо нормальной одежды, взъерошенная, с кочергой в руке.

Ну-ну.

– Ты что, грозишь королю на его земле?

– А что, королю правда уши режет?

Да как ты… как она…

– Ну что, сколько у вас стеклянных птиц, а? Скольких детей вы смеха-то лишили? Или печали. А может, ещё чего-то?

– Ты врёшь! – крикнула Саша, хотя на этот раз врала сама: от слов Карины чесноком совсем не пахло. – Ты врёшь! Отец бы никогда…

– Александра, – сказал отец, – остынь. Дождись нас в зале.

– Да не хочу я! Почему ты не опровергаешь?

– Да потому что нечего ему опровергать! Что это за опыты? Что это за я не знаю даже как назвать!

Саша топнула ногой, сложила руки на груди и отвернулась. Не нарочно! Просто это привычное. Перед эльфами она только так и показывала, что рассердилась.

– Ты стоишь в сердце моих земель, – сказал отец, – в здании, которое строили ещё эльфы. Ты попала в наш мир не так давно. Ты ничего в жизни не видела. И ты грозишь мне?

– Кочергой, – сказал Гюрза. – Это случается. Скажи, ты и меня лишал… Чего ты меня лишал?

Отец вздохнул. Наверняка взглянул на Сашу, которая так и стояла ко всем спиной, в его камзоле. Вздохнул ещё раз. Повёл рукой – и витрины начали склеиваться вновь, как не было ничего. Осколок к осколку, треснутое к треснутому, а потом раз – и трещины исчезают. Отец дождался, пока хоть часть комнаты станет свободной от битого стекла, и уселся прямо на пол. А витрины нарастали.

– Твоя злость, Каштан, – проговорил отец, – не шла тебе на пользу. И твоя склонность всё высмеивать – тоже. Почему было у тебя это не забрать, а потом не отдать обратно? По кусочку, чтоб ты учился с ними ладить.

– Я учился и так.

– Да неужели?

Витрины складывались. Блеск, белое и прозрачное. Наверное, мама расколотила бы их тоже.

Отец сказал:

– А что до птиц, дитя чужого хаоса, я скажу так: детское горе отделяется легко. Лучше, чем если б они плакали все дни.

– Когда ревёшь, можно хотя бы перестать! А если и не начинал…

– Это не я вырезаю у них горе, – сказал отец, её отец, так раздражённо, будто бы спрашивал маму, куда она опять дела фигурный чайный сахар. – Это их горе хочет отделиться. Я лишь даю форму.

– А ничего, что без горя они как… – Карина не нашла слов и постучала себе же по лбу. – Да нет, не то! Гюрза, помоги, как тут говорят?

– Как неживые, – подхватил Гюрза, – нельзя забрать одно и не затронуть остальное. Так меня всегда учили. Даже если ужасно хочется помочь.

Отец хотел помочь?.. Но чесноком опять не пахло, то есть хотя бы Гюрза верил в это. Отец, скажи, что ты хотел помочь. Что ты хороший.

– А нормально утешить персонала нету, что ли? У короля-то? Да даже у нас иногда кто-то да выслушивал, хотя за эти деньги проще было по головам нас пересчитывать, и всё!

Деньги-то тут ещё при чём? Папин камзол давил на плечи. Отец мог забирать чувства. Даже забирал их. Может, поэтому… нет, нет, нет!

– «Персонала», – передразнил отец. – Кого? Служанок, что ли?

– Да хоть бы и служанок – кто обнимет! Я понимаю, если денег нет, ремонт сто лет не делан, но у вас-то…

В витрины теперь вплавлялись уже не крупные осколки, а крошки. Отец вздохнул:

– И почему вы вечно разрушаете всё, что связано с моей женой? Уйдите все отсюда.

Что, и ей уйти? А он будет всю ночь смотреть на мамины платья? Ну, остаток ночи.

– Я останусь, – сказала Саша.

Скажи спасибо. Прогони. Рассердись, что не слушаюсь. Отец уронил:

– Как хочешь.

Вот сейчас она прошипит: «Ну и пожалуйста» – и пойдёт спрашивать у Гюрзы и у Карины, откуда они вообще всё это взяли: про горе и прочее. И как это чувствуется, когда чего-то не хватает, – потому что у Саши и у самой… Нет, этого она не будет говорить. И для чего Гюрза сегодня вечером соврал про отца и тварь?

Саша была не в себе, она забыла про чеснок, но вот сейчас-то ясно его вспомнила! Каждое слово, пока Гюрза пытался выгородить отца…

Но вместо всего этого она сказала:

– Папа, пап, ты что! Вот же ты всё почти уже восстановил, мы сделаем как раньше, всё будет в порядке!

– Что будет, дочь моя?

Да даже если они восстановят все древние здания во всей былой эльфийской славе, мама не вернётся. Но нельзя же, чтоб папа так сидел! Карина и Гюрза шли бок о бок, но вдруг замешкались у выхода. Да что ещё?

– Извините, – сказала Карина, – я не хотела разрушать… ну, что насчёт жены.

– Ты можешь пойти с нами, – сказал Гюрза, – если хочешь. Саша.

Куда это с вами? В тёмный замок? Сквозь Сады обратно во дворец? Куда идти-то? Как же мне теперь… Села у ног отца, как на картинке, обняла его. Нет!

Тут нужно сказать: ласково обвила его руками. Каждый раз, когда она так делала, отец как будто просыпался. Заново и заново.

– Что такое?..

– Спасибо, что дал мне нож.

– Александра, – сказал отец и замолчал.

Он молчал долго, и Карина с Гюрзой ждали на пороге. Как странно: вот они ходят везде вдвоём, и никто даже не интересуется, жених ли он ей. Или у тёмных это как-то по-другому? Или они всего лишь верные друзья? Хотя почему всего лишь. У Саши и такого нет.

Снаружи туман впитывался в землю и начинался рассвет. Дети Садов открывали глаза, вспоминали, кто они. Отец поднял руку и уронил Саше на голову – как будто бы последним движением перед тем, как не очнуться. Пусть только попробует!

– Александра, – вот бы и эти ещё сгинули, не слушали, – я не смогу сейчас быть для тебя достаточно хорошим отцом. Это не… это не из-за тебя. Если ты хочешь, возвращайся к матери.

Вот уж спасибо! В тёмный-то замок, где ни платьев, ни купален? В тёмный замок, где все орут почём зря?

– Отец, но сознаёшь ли ты, что говоришь?

Опять она сбивается и говорит не то. Так всегда будет? Может быть, с годами лучше? Вот мама говорила что хотела.

– Я не оставлю тебя.

– И будешь хлопотать у моего одра? Или как это называется. Окружишь заботой? Саша… – Он закашлялся. – Это я должен о тебе заботиться, не ты обо мне. Не нужно всю жизнь сидеть у моей постели.

– Но ты же войдёшь в силу, ты оправишься! Ты не виноват, что тёмные на тебя что-то натравили!

– Саша, – сказал отец и взял её за плечи, – это я сам на себя натравил. Сам, больше никто. Хотел… неважно. Да вы-то что маячите в дверях, велел же уходить!

Карина с Гюрзой наконец ушли.

– Я не хочу, чтоб ты тратила жизнь на то, чтоб облегчать мою.

Как сам натравил?

– Так не бывает! Ты не мог… Ты что же, тоже заключил договор с тьмой?

Отец кивнул. То мама со злодеем, то он с темнотой…

– Но ведь она же тебя мучила! Зачем же ты…

Молчание за ужином, ссоры за завтраком. Мама в синем – отец не любит синий. Мама выращивает хищные растения. Мама стоит на стене, ленты в волосах – ждёт отца из сражения.

Шорохи за дверью. Голос, про который мама всегда говорила: мол, тебе мерещится. Отец даёт нож.

– Но для чего ты так?..

– Я думал, что есть лёгкие решения. Прямые пути. Думал, сумею обхитрить тьму. Тьму не обхитришь.

– Но ведь вы все… тёмные то, тёмные это, а потом сами с ними якшаетесь!

– Фу, ну и лексикон, Саш. Прости меня. Я и воспользовался-то этой тёмной помощью, чтоб остаться с тобой – и чтоб не проиграть.

Ни капли чеснока. Не проиграть?

– Пусть Алиса тебе расскажет. Извини меня. Я бы очень хотел побыть один.

И что тут сделаешь? Трясти его за плечи? Заплакать – да, сейчас-то самое время? Ударить его?

Когда Саша всё-таки выбежала из зала с витринами, отец смотрел на мамины платья не моргая.

Карина с Гюрзой обнаружились в зрительном зале. Сидели в первом ряду, будто бы им кто-то разрешал, и смотрели наверх. Да что там наверху-то?

Задник никто так и не сменил с последнего спектакля – гигантская ель, засыпанная снегом. Зимний лес. Там и спектакль-то был, кажется, о приключениях девочки-сироты – то она встретит воплощение мороза, то ещё кого-то…

– На что вы смотрите?

Почему-то вышло сказать только это. Не «убирайтесь из кресел моего отца, и из театра тоже убирайтесь». Не «как там мама». Не «как вы можете вот так вот просто быть вдвоём, и держаться за руки, и не бояться».

В зале всегда пахло уютной старой пылью, и Саше казалось, что она заснула где-нибудь в шкафу, среди маминых шерстяных вещей и мандариновых корок. Почему-то мама не любила заклинания, говорила: «Ага-ага, а моль и их проест». Откуда моли взяться во дворце?

– Там, наверху, – сказал Гюрза, – на верхних уровнях, за кулисами. Ты была?

Нет. Кто бы её пустил? Но почему-то самое интересное даже в землях её отца опять знают другие, не она.

– Пойдём, – сказал Гюрза, – пойдём, я тебе что-то покажу.

Как это может быть – тёмный, а весь светится? Как будто бы узнал что-то ужасно важное. Как будто – как там? – мир настал в его душе. У тёмных в душах не бывает мира.

Да-да, а всё, что говорили взрослые, на самом деле пахнет чесноком.

– Я не просила… Вы не должны меня развлекать.

– О, да я уж знаю. Пойдём, может, у тебя выйдет нам помочь. И отцу. Всем.

Карина кивнула: мол, вы смотри́те там на что хотите, а я пока здесь посижу. Тоже, наверное, приходила в себя. И Саша пошла. Помочь кому-то – это внятно. Это проще, чем пытаться различить, где родители врут, а где правила правда таковы. Проще уж влезть на сцену, по привычке всё время ожидая, что вот сейчас сюда войдёт толпа эльфов с полными кубками в руках и с кульками орехов. Проще вслед за Гюрзой проскользнуть за кулисы.

Нет, про каморки, где переодеваются актёры, Саша знала – пару раз даже бегала к маме сюда, приносила то фиалки, то помаду. И что здесь часто ждут выхода на сцену – тоже знала. Но что в пространстве между задником и стенкой помещается целая деревянная платформа, а над ней на стальных столбах ещё платформа, а над ней – ещё… И лестницы, и люки, и ещё лестницы.

– Это чтобы снимать и вешать, – пояснил Гюрза, – и она на колёсиках. Как-то её отсюда и укатывали.

– Кого?

– Конструкцию. Мы её между собой так и называли. Нам на самый верх. Пойдём?

– Ты опять хочешь показать какую-нибудь гадость?

– Ну я же извинился, сколько можно! Это не гадость. Это грустно. И красиво.

Конечно же, Саша пошла за ним. Когда ещё она сможет на рассвете повзбираться по узким чёрным лесенкам – и чтобы никого не волновало, что у принцессы чёрные от пыли руки? Или от краски, не понять. Гюрза пропустил её вперёд:

– Поймаю, если что.

Да не пять же ей лет, чтобы она падала с лестниц! Папин камзол она оставила внизу, но юбки шёлковые так и шуршали по ступенькам. А на самом верху, над последней из платформ…

– Ш-ш-ш, не спугни.

Как будто она склонна производить шум. На самом верху, на потолочных балках, рядами спали стеклянные птицы – побольше и поменьше, совсем прозрачные и будто инеем покрытые. И слышался звон – очень нежный, тонкий, будто десертной ложечкой дотронулись до бокала в чьём-то ажурном сне. Даже не в Сашином – во сне, который видела бы идеальная принцесса.

А некоторые птицы были чёрными.

– Смотри, – сказал Гюрза, – это всё чьё-то горе, или чей-то смех, или злость. И это всё надо вернуть. Мы не знаем как.

– Пусть Карина их всех переколотит.

– Ты что! Какие грустные шутки. Нет, ну правда, ты же ведь светлая принцесса. Неужели ты не знаешь?

Вообще-то чьё-то горе, или сердце, или смех принято запирать за тридевять земель. И чтоб за ним приходил муж, ну в крайнем случае жена, или брат, или младшая сестра. А здесь так много…

– И вам правда есть дело до этих детей?

– Я сам был одним из таких детей. Карина сирота.

Да? А ведёт себя, как будто за её спиной человек семь столпилось старших братьев и все всегда готовы обнажить мечи. Сиротка должна быть тихой и вежливой. Да, но тебе ведь и самой, при живых-то родных, тихой и вежливой быть вовсе и не хочется. Что, если вдруг тебя лишить их – сразу станешь?..

– Как будто все истории врут.

– Они не врут. Они рассказывают, как бывало когда-то давно. Но мы-то не давно, мы-то сейчас.

– Мы все живём в «давным-давно».

– Для кого-то ещё! Для своих внуков, может быть. Но для себя-то мы в «сейчас». Так ты не знаешь, как их отогреть? Я отогрел одну, но всех так не смогу.

– Это та серая птица, да? Её ты спас?

– Ага. Сейчас за ней Карина смотрит.

– Как ты смог её отогреть, если ты тёмный?

– А что, раз тёмный – сразу минус сострадание?

Если быть честной, то всю жизнь Саша так и думала. Но этот сотворил ботинки. Показал отвратительное. Извинился. Явился за ней во владения отца. Соврал о нём.

– Зачем ты врал мне про отца?

– О чём ты?

– Только не надо думать, что я дурочка! Что, раз принцесса – сразу минус соображение? Ты мне сказал, что отец победил ночную тварь. Но он же сам…

– Так ведь себя победить сложнее всего. Я не соврал. Если бы он её не победил, мы бы сейчас с тобой не разговаривали. Он и меня от неё спас, и Карину тоже.

– И мне дал нож.

– Вот видишь! И матери твоей велел уйти, чтобы она не мучилась так больше. Извини, что такое говорю.

Ну разумеется.

– Я не просила тебя о сочувствии.

– А я и не лезу с ним. Я говорю как есть.

Пыль, пыль и никакого чеснока. И птицы спят. Где-то в Садах проснулись дети.

– Пойдём, пока они не пробудились, – Гюрза встал первым и опять кивнул на птиц, – пойдём же. Не хочу на них смотреть.

Когда не спишь ночь – всё немножко опрокинутое. Когда почти не спишь две ночи кряду, уже неважно, во сне ты идёшь или наяву, по облаку или по тропинке. Всё кружилось, и Саша не сразу поняла, что снаружи было не так.

Бледное небо. Бледное, светло-серое. Оно всегда голубое – и обычным летом, и когда отец вдруг ставит зиму. Только когда идёт снег или дождь, набухают тучи, но дожди тут шли редко. Сколько людей нужно, чтобы правильно полить сад! Какие хитрые системы для орошения луга изобрели придворные учёные! А теперь небо затянуло серой дымкой. Как будто каждый день так происходит!

Гюрза тоже задрал голову:

– Никогда тут не видел этого.

Карина фыркнула:

– Да ну, не всё же время солнышку светить.

– В том-то и дело! Я же говорил тебе, что здесь оно действительно всегда светит.

Карина пожала плечами:

– Может, это всё потому, что Людвиг расстроился. Без обид, Саш.

Как она так рассуждает: просто скажешь «без обид» – и всё в порядке? Принцессе скажешь? Да по всем законам это она, сирота, должна просить милости, а она вместо этого сочувствует королю. Если ещё сочувствует, а не злорадствует!

– Скажи, Карина, у тебя есть старшие братья?

– Только этот, – она кивнула на Гюрзу, – хотя мы, кстати, не выясняли, кто там старше. Гюрза, тебе сколько полных лет?

– Шестнадцать, – он нахмурился еле-еле, как будто не был уверен, смеются сейчас над ним или нет; это было, кажется, его любимое выражение лица. – А тебе?

– Тоже шестнадцать. А когда…

– В апреле.

– А я в октябре.

– М-да, видишь, Саша, всё же Карина у нас старшая сестра.

Какая странная всё-таки манера вести беседу. Эти двое как будто что-то такое вместе прошли, что на два сказанных слова у них было пять общих непроизнесённых. Самой Саше всего двенадцать. Её тоже уже зачислили в какие-то сёстры?

– Вы что, успели породниться?

– Нет.

– Ага.

«Нет» сказал Гюрза. Карина на него посмотрела, но промолчала. Как ей не холодно в этих полосках ткани? Хотя вон кожа – где-то бледная, а где-то уже красная от прошлого солнца – всё же покрылась мурашками.

– Что?

Саша мотнула головой. Если всем можно быть невежливыми – она тоже будет. И как бы так ещё спросить вот что…

– Гюрза, а когда у тебя забирали… когда мой отец забрал у тебя злость, у тебя было так, что всё двоилось?

– Да.

Он не стал спрашивать, почему ей интересно, вообще ничего больше не сказал. Как это: тёмный и такой воспитанный? Разве же так бывает?

Если родители половину скрыли, а половину переврали, то бывает вообще всё. А дети строились возле домиков, и кто-то нет-нет да и смотрел на небо.

– Ваше высочество! – к ним спешила высокая, нервная женщина в длинном бежевом платье. Волосы почему-то собраны в пучок. Неэстетично.

– Ваше высочество, могу ли я спросить…

– Спрашивайте.

– Я старшая по восемнадцатому дому, ваше высочество.

Точно же, точно. Кто-то ведь этих детей должен был сопровождать. Присматривать за ними. Проверять, как заправлены кровати. Отец и мама вечно спорили из-за регламента – и кого назначать, и как считать выслугу, и как проверять, чтобы с детьми в Садах всё было хорошо. Саше родители сюда ходить единодушно запрещали, но она и сама не собиралась – будто без Садов мало поводов для споров! И вот теперь перед ней стояла поджарая женщина и уточняла:

– Ваше высочество, скажите, если можно: долго ли будут длиться изменения погодных условий?

Это она про небо?

– Никто не знает, – сказала Карина, и Гюрза ткнул её локтем под рёбра.

– Это эксперимент моего отца, – сказала Саша, – гостья просто не знает ситуации. Дальнейшие указания даны будут дополнительно. Да, кстати, театр временно закрыт.

Женщина слушала, кивала, делала пометки в блокноте.

– Угу, угу… благодарю, ваше высочество. А вот могу ли уточнить насчёт одежды: выдать им зимние комплекты?

Если бы она знала.

– Выдать им что-то, чтоб они не мёрзли, – сказала Саша. Вот бы получалось как у мамы – что все сами виноваты, что ещё не поняли, а она-то молодец. – Сообразно ситуации.

– Есть комплекты для снежной погоды, банные, для купания, на выход, на жару, – перечислила старшая. – Какой из них счесть подходящим для прохлады?

Почему здесь нет мамы? Мама бы всё разъяснила. Гюрза откашлялся:

– Если ваше высочество позволит мне взять слово…

А что ей остаётся?

– Позволяю.

– Я бы сказал, что могу что-то сотворить. По крайней мере на первое время. Но мне нужны мерки детей и темнота.

Карина вытаращилась на него:

– Ты же сказал, что на чужой земле не можешь ничего!

– Ну, тут они все одинакового кроя, – Гюрза пожал плечами. – Не знаю. Я могу попробовать. Это же не твои безумные идеи.

– Гюрза, Гюрза, – Карина даже за рукав его задёргала, вот ведь отсутствие воспитания, – Гюрза, а давай сделаем им безумные? А давай как в тот раз, когда мы рыцарей усыпляли? Силу берём мою, а делаешь ты!

– Отец сказал: так опасно. После прошлого раза. Да ты вспомни: нас обоих тогда шатало.

– Мало ли что он сказал!

– Повелеваю, – сказала Саша. И опять же – пыталась скучным папиным тоном, когда он ставил точку в спорах, а получилось только показать, что она не спала две ночи. – Всем старшим быстро опросить детей по поводу их одёжных предпочтений. Цвета, рисунок. Пусть все быстро распишут и сдадут.

– Только внутри сидя распишут, – подсказал Гюрза, – холодно же.

– Но, ваше высочество, как же тогда добраться до залов приёма пищи?

– Пусть старшие по домам, у кого есть одежда, принесут на всех.

Хоть бы она не ошиблась, хоть бы тех старших в принципе хватало, хоть бы отец там перестал смотреть на платья и вернулся к своим прямым обязанностям. Чтобы не одна Саша тут выкручивалась!

– Как скажете, ваше высочество, – кивнула старшая. Ручка, оказывается, помещалась в специальный карман у воротника. – Мне передать остальным или же вы пришлёте Голос?

Ой, этого Голоса ещё поди найди, и про отца ему всё объяснять…

– Я доверяю вам передать мои слова.

– Благодарю, ваше высочество! Всю жизнь мечтала побыть королевским голосом. Извините!..

Она направилась было обратно к детям – всё то время, что старшая и Саша говорили, те были неподвижны, – но тут к ним подбежала девочка.

Она не стояла со всеми во дворе – выскочила из домика, чуть-чуть замедлилась, оглядела застывших во дворе и кинулась к старшей.

– Отдайте!

Две косички, в одной есть лента, в другой нет; мятое платье цвета тушёной капусты; вздёрнутый подбородок.

– Отдайте! У кого из вас она?

– Ириса, как ты себя…

– Отдайте, отдайте!

– Ты про него, что ли? – Гюрза протянул ей воробья.

– Да! А вы забрали всё, эти забрали, у-у-у, ненавижу!

– Ириса, нельзя говорить такие слова!

Бедная старшая.

– Пока мой отец восстанавливает силы и временно передал мне полномочия…

Вообще-то он сказал совсем не то, но никто не услышит запах чеснока, никто тут не поймёт, что она врёт:

– …пока я отвечаю за Сады и за дворец, я говорю, что можно.

– Ваше высочество, разве это подобает…

– В исключительных случаях. Этот – исключительный. Повелеваю никаких взысканий не накладывать. И потом, вы разве передумали быть голосом?

Гюрза кивнул ей из-за спины старшей. Можно подумать, Саше важно одобрение каких-то там! Она и так знает, что на этот раз сказала всё как надо. Мама тоже бы так сделала.

– Вы свободны. Это невинное дитя присоединится позже.

Дитя прижало воробья к щеке и зажмурилось. Потом открыло глаза.

– Вот и не буду говорить спасибо, – она оглядела Сашу с ног до головы, будто примеривалась, куда бы плюнуть, – даже принцессе не буду.

– Эй, – сказал Гюрза, – ну это же невежливо, ты что.

– Ну наконец-то хоть кто-то нормальный, – сказала Карина, – не в смысле не сказать спасибо, а вообще. Да я тебя уже видела! Ты с кроликами, да?

– Пока их у меня не заберут.

– Да почему в твоих Садах то печаль отберут, то кроликов?! – возмутилась Карина, как будто Саша лично это всё спроектировала.

«В твоих Садах»! Да Саша знать не знала, как отец там всё устроил!

– У меня тоже кое-что изымали, – ответила ровно, – и я попросила бы тебя изменить тон.

– Карина, – сказал Гюрза.

– Я тебя помню, – сообщила девочка, – ты нарушала стилистическое единообразие.

Ну где ещё, в какой такой земле ребёнок сможет выражаться столь изысканно? Только неясно, что она имеет в виду.

– Я расписала забор, – пояснила Карина, – то есть написала на заборе… А можно я потом ещё напишу?

– Я сообщу тебе дополнительно.

– Вот спасибо!

Если так дальше пойдёт, отец вернётся в какие-то совсем другие Сады. Но вдруг хоть у кого-то из детей всё и вправду двоится в глазах вот прямо сейчас…

– Ваше высочество.

Голос умел подкрадываться так тихо, а возглашать так громко, что Саша каждый раз себя поздравляла: молодец, не вздрогнула. Но вот сейчас он всё-таки застал её врасплох.

Пышные рукава – мама смеялась: «как при Шандоре Восставшем»; а при нём ничего такого не носили, мама просто имела в виду седую древность… Пышные рукава, длинные волосы, всегда подстриженные почему-то по диагонали, и голос – им облака на небе распугать можно. А можно так шептать, чтоб кошка не услышала.

– Ваше высочество. Осмелюсь сообщить, что во дворец прибыл с визитом господин Аурелиус.

То есть дедушка. Его тут только не хватало.

– Мы можем говорить, только пока идём к нему.

О, как же не хочется хоть что-то объяснять про дедушку чужим! С другой стороны, они-то тёмные, им всё равно. Может, на них-то дедушка и отвлечётся… Нет, это недостойно – так думать!

– А потом что же?

– А потом нужно будет вести себя подобающе.

– Подобающе игре, ты имеешь в виду?

– Нет, подобающе правилам приличия.

– Может, тогда мне просто сразу в Садах и отсидеться?

О, это было соблазнительно. Оставить Карину здесь, и пусть хоть куртки детям сотворяет до посинения, – хотя она не умеет! – хоть через изгороди прыгает. Жалко, не получится.

– Дедушка спросит, где же наши гости.

– Он что, уже всё разузнал?

– Он уже чай пьёт.

Наверняка ведь велел себе накрыть как обычно: чашечка, блюдечко и обязательно горсть фиников. Обсасывает не спеша каждую косточку. Причмокивает.

– Но я злодей, – сказал Гюрза, – мне ведь и не положено вести себя примерно. Могу хоть ноги на стол закинуть.

– Ты что, в пещере родился?

– Вообще-то да.

Ох. Как они не понимают? Почему они не боятся? И ладно Карина, сирота, может, не знает, – но Гюрза, у него же есть отец! Хотя вот тоже – мамы нет, дедушки нет. Может, отец ему всё-всё прощал. Может, Гюрза понятия не имеет, каково это – вечно беспокоить старших. Или расстраивать. Или разочаровывать.

– Принцесса, Саш, – позвал Гюрза негромко, – я вот что хотел сказать. Не говори… если позволишь дать совет, не говори больше, что твой отец там где-то восстанавливает силы.

– Почему?

– Это слабость. Могут решить, что он болеет, умирает, что не встанет больше.

– Ну вот ещё!

– Я говорю: могут решить. У нас некоторые там, на рубежах, только и ждут, пока отец ослабит вожжи. Кого-то он сослал, кого-то к себе приблизил… Да неважно. У вас наверняка такие тоже есть. Знаешь – собаки в зале ждут, пока кто-нибудь что-то выронит из рук?

– У нас же волки ждут, – вмешалась Карина, но Гюрза отмахнулся:

– Раньше и собаки были. Кто-то точно ждёт, пока твой отец проявит слабость. Вокруг любого короля есть мутные личности. Ты не готовилась отвечать за всё и всех. В этом нет ничего плохого.

А показать ему язык – как, очень недостойно? Будто она просила её утешать, пока его отец там где-то в тёмном замке наслаждается общением с её матерью!

– Ты хотел дать совет, – напомнила Карина, – а не вот эти сопли в сахаре.

– Сопли в сахаре?.. Саш, ой, принцесса, ты лучше всем скажи, что это всё эксперимент.

– Эксперимент?

– Да, и с погодой тоже. Не говори, что твой отец устал. Скажи: он решил посмотреть, как ты справляешься.

– Но это безответственно!

– А заболеть нет?

– Я сказала: он восстанавливает силы.

– Вот именно. Значит, до того что-то случилось.

– Ещё можно сказать: он срочно отбыл к эльфам, – предложила Карина. – А что?

– Или сражаться, например, с моим отцом, – сказал Гюрза, – всё это рухнет, если отец вдруг сюда доберётся, но сам повод отсутствовать – достойный.

– Я скажу: неотложные дела. Безотлагательные. Требующие личного присутствия.

Тому, кто смотрит на платья сбежавшей от него жены, нужна ли еда?..

– Ох и долго же мне пришлось вас ждать, – сказал дедушка с удовольствием. Сколько Саша его помнила, он всегда носил один и тот же красный халат. Иногда ещё надевал ночной чепец, точнее, забывал снять утром. И мама говорила:

– Папа, у нас топят.

И дедушка отвечал:

– А мне что-то всё холодно да холодно, Алисонька! Ох, прямо в толк не возьму.

И на следующий день спускался к завтраку снова в чепце. Или в колпаке. И в мягких ночных туфлях. И в пижаме под халатом. Вот и сейчас он уже успел переодеться и так в халате и стоял на ступенях крыльца – вместе с эльфами стоял. Здесь был и Олеандр – еле заметно морщился, смотрел внимательно. А дедушка начал:

– Ох, это как же вы так долго шли? Я уж стою-стою, смотрю-смотрю… Ну, как дела, затейница?

Искусница. Затейница. Красавица. Больше никто так Сашу не именовал. Даже с эльфами с их «дитя», «дитя отблеска» и досадным случайным «жеребёночек», – даже с ними было проще. А сейчас…

– Хорошо, дедушка!

И конечно же, голос сам собой стал тоньше. И конечно, руки сами приподняли юбку, и ноги сами присели в реверансе. А Карина могла бы тоже его сделать, но ведь наверняка стояла ровно! Их там что, на той стороне, совсем не учат?

– Доброго дня тебе, – сказал Гюрза и склонил голову, – господин, давший жизнь Алисе Льдистой.

Алисе какой-какой? Почему Гюрза знает о её матери больше, чем она сама!

– Ой, не расслышал, – сказал дедушка, – вы уж простите, юноша… Какой-какой Алисе?

Да, дедушка всегда был любопытен. Мама сперва откладывала спицы, потом шипела: «Всё, я больше не могу» – и выходила из гостиной. Отец сидел до конца. Слушал дедушкины истории, которые тот забывал, пока откусывал финик, играл с дедушкой в шахматы – весь вечер ждал, пока он соберётся сделать ход.

– Льдистой, – сказал Гюрза, – так прозвали её в краю моего отца.

– А это почему это?

– Говорят, как-то раз она сковала льдом целого дракона. Я сам не видел, мне рассказывали. О том и песни складывают.

– А вы кто такой будете, я извиняюсь?

– Ох, дедушка, но ты же знаешь!

Зря она это сказала.

– Что ж ты старших перебиваешь? – Да, да, да, конечно… – Такая маленькая, а уже перечит! Ну, вся в мамочку. А где Алисонька-то моя? Спит, поди, ещё? Всегда спала допоздна, стрекоза такая.

Эльфы за дедушкиной широкой спиной переглянулись. Если они все были, ну, как копья или хотя бы как стройные деревья, то дедушка был… Кругленьким. Может, как куст из живой изгороди, только кусты из живой изгороди румяными не бывают.

– Боюсь, её мать сейчас опять вступила в поединок с моим отцом, – пояснил Гюрза очень-очень ровно. Фу, опять чеснок. Или нет? Что же они там, вправду дерутся? Гюрза что, верит в то, что говорит?

– Игра, – сказал Гюрза, – диктует свои правила. К сожалению.

– Так ты что же, Ференца Рьяного сынок? А зачем же тогда ты тут у нас?

– По обмену, – фыркнула Карина.

Ох, да ты-то хоть молчи!

– Я? Ничего. Разве же в светлом дворце не каждому путнику предоставят кров и пищу? Тем более пока ярмарка идёт.

– Так, так-так-так, – почему дедушка вообще её встречает в её собственном дворце? Дворце её родителей? Почему стоит на проходе?

– Благодарю за интерес, – сказала Саша, – но мне нужно пройти…

– Всё-то торопитесь куда-то, всё торопитесь. Вам, молодым, лишь бы спешить! Нет, Сашенька, ты скажи мне: а папа-то твой где?

– Отбыл по неотложным обязательствам.

Какую чушь она сейчас произнесла! Но очень, очень трудно быть принцессой, когда сперва тебя пытались укусить, а потом накрыли камзолом и прогнали. Или когда тебя сначала утащили в замок тьмы, а только что сын злодея пообещал произвести для садов твоего отца детские куртки.

– Ой-ой-ой, – дедушка даже языком зацокал, – ай-ай-ай! Бедная ты моя сироточка! Ты что же тут, одна?

Сирота – это вон Карина, которая, кажется, не помнит ни отца, ни матери. Сироты – дети в Садах. А ей, Саше, всего-то надо выспаться. Но сначала…

– Дедушка, я прошу дать мне пройти.

– Какая ты стала невежливая! Это всё эти двое, да? Они тебя обижают?

– Мы обижаем?!

– Почтенный господин… отец отца, – Олеандр наконец-то взял слово и перебил Карину, спасибо ему большое. С дедушками у эльфов обстояло плоховато – верней, с концепцией дедушек; они и жили-то все по тысяче лет и больше… А дети у них рождались редко. – Мы просим позволения поговорить с принцессой.

Тем же тоном обычно говорят: «Я это забираю». Но дедушка только руками замахал:

– Нет, как же, как же! Я внученьку мою сто лет не видел, вон она стала и злоязыкая какая, и худая, вот уеду – и говорите, сколько хочется! Сашенька, ты же мне поиграешь, да? Вон то про вишни?

– И ничего она вам не поиграет, – сказала Карина.

– Ой, это что ещё такое?..

– И не что, а кто. Меня Кариной зовут. И я тоже здесь как гость. А человек не спал две ночи, а вы пройти ей не даёте, как этот… как вахтёр на проходной.

Ну вот зачем, зачем она сказала про две ночи!

– Саша! – дедушка только руками всплеснул. – Саша, Саша, у дедушки-то сердце не разменное! Какие две ночи не спать? Дальше-то как жить будешь?

– Отлично она будет жить, если вы сейчас дадите ей пройти, – сказала Карина, – и нам заодно. Человек занят был, имеет право.

– Саша, Саша, это кто же её научил так говорить?

– Дедушка, она гостья из иных земель. – Ну вот сейчас начнёшь ещё и привставать на цыпочки и делать всё, чего хотела избежать. – Дедушка, милый, дорогой, дедулечка, пожалуйста, можно, можно нам пройти?

– Вот это дело, – он наконец-то посторонился, – вот это моя Сашенька. А я вам с мамой ленточек привёз.

Да подавись ими! Нет-нет-нет, нельзя так думать. Мама сама изготавливать ленты не умела – поэтому и тратила так неохотно. Дедушкины старалась не брать вовсе, но у неё остались ещё с давних времён, когда она не знала папу и выступала в театре. В другом театре.

– Сашенька, Саш, а по каким делам отец-то отбыл? – Дедушка выплюнул ещё одну финиковую косточку. Саша сложила руки на коленях.

Ни по каким. Просто вдруг мама его бросила. Но этого я тебе говорить не буду.

– Не уточнял, когда вернётся?

– Кажется, нет. Не особенно-то скоро.

– Ай-ай-ай, как нехорошо. – Иногда казалось, что эти косточки у дедушки во рту зарождаются сами по себе. – Ай-ай, а времена-то неспокойные… Ты чего чай-то свой не пьёшь? Пей-пей, тростиночка. Скоро ветром унесёт.

Так он её ещё не называл. Кто б мог подумать: она жалела, что рядом нет Карины! Потому что её дурные реплики будто нет-нет да и сбивали дедушку с толку хотя бы ненадолго. Или Гюрзы, с его показной вежливостью, – может, поэтому имя в честь змеи? Но дедушка аж задохнулся, как хотел посидеть с внучкой. Аж прижал руки к сердцу. Почаёвничать. И вот теперь ни мамы, ни отца, ни…

– Сашенька, Саш, а как уроки? Как учёба? Письма уже на всех языках составлять можешь?

– Понятие «все языки» некорректно изначально.

Потому что всегда может найтись какой-то неизученный, или очень уж странный диалект, или народ, чьего языка в принципе не выучить, можно общаться только образами или теплом-холодом, – вот в ряде текстов утверждается, что кто-то умеет говорить даже с дворцами…

– Как же не можешь? А чем же тогда ты занималась, Саша?

Сбега́ла с мамой в тёмную страну. Интересно, если она сейчас встанет и ровным маминым голосом загнёт что-то про обрезки от копыт – самые грязные эльфийские ругательства (научил страж границы, Инжир этот), – если она вот так вот прямо выскажется, упадёт ли дедушка в обморок?

– Я могу написать письмо на книжном эльфийском.

– Но это-то ты ведь должна была впитать с молоком матери, Александра! С материнским молоком!

С молоком матери я, видимо, впитала желание от вас сбежать куда подальше. Нет же, нельзя так думать!

– Ну не расстраивайся, дедушка, я ещё исправлюсь!

– Точно? Обещаешь?

Даже отец – м-да, ему было не до этого: он, кажется, пытался никого не съесть, – так вот, даже отец не читал ей мораль, не говоря о матери. Так почему же дедушка вдруг…

– А у меня смотри что есть, – он напоказ протянул два сжатых кулака, – в какой руке?

Ну разумеется, это будет ленточка, и почти точно она будет вести к нему же домой. Нормальные короткие пути матери иногда дарил отец – может быть, ради этого мама его и терпела. Или из жалости. Или из чувства вины. Или из-за всего сразу.

– Прошу простить, – Саша встала и всё-таки пошатнулась, – прошу простить, мне нужно… отлучиться.

Конечно, дедушка встал тоже.

– Ой, бедненькая, – ничего она не бедненькая, – ой, что ты с собой сделала, как же ты править-то будешь?

Тебя забыла спросить. А интересно, просто так вот интересно: куда отец нынче кладёт парадный свой венец, и жезл, и что там ещё подтверждает власть? Кого услышат эльфы? Кого услышат старшие Садов? Кого услышат делегации всех мастей, когда ярмарка наконец пойдёт на спад? Конечно, Саша навестит отца, даже если дедушка не захочет лишний раз её отпускать, – хоть в окно вылезет, хоть плющ попросит разрастись. Конечно, она постарается, чтоб он очнулся. Но если нет – что тогда? И как ей, в конце-то концов, противостоять властелину тьмы, если его сын поселился у неё же во дворце? Да ещё и мама…

Дедушка как-то очень шустро следовал за ней. Саша свернёт – и дедушка свернёт. На пробу юркнула было в тайный ход, но дедушка этой своей походкой вперевалочку только удрал куда-то вперёд, да и всё. Нет, не куда-то! Он тоже устремился в тронный зал! Да чтоб это всё размазало в лепёшку на главной площади в День середины лета!

И что кричать? «Остановите его»? Может, он любуется.

Саша подобрала юбки – если сейчас успеет, то станет одеваться, как Карина! – и устремилась бегом. Дедушка мелькал где-то впереди – как во сне, когда слышишь смех, но никого не видишь. Кажется, он даже подпрыгивал иногда, выделывал коленца… или ей мерещится?

Когда Саша влетела в тронный зал, дедушка уже лез на трон – на папин трон. Как его пропустила стража? Хотя его все пропускают, даже эльфы. А дедушка воспользовался маминой тайной скамеечкой для ног – что она здесь вообще делает неубранная? – и карабкался на сиденье. Как ребёнок на скамью.

– Стой! – закричала Саша через весь зал. – Стой! Ты на папиной земле!

Нужно было, конечно, кричать «на моей». Нужно – но не вышло.

– А я вот только посмотрю, – дедушка, кажется, даже какую-то песенку себе под нос мурлыкал, – я только посмотрю, только посмо… Эй, стража! А ну-ка выставите эту негодную девчонку из моего зала.

«Из моего зала»?! Но не с трона же его стаскивать! Она всё равно подбежала, раньше, чем подумала, и дёрнула дедушку за полу халата.

– Ай! – дедушка именно что верещал, именно это слово, и принялся отмахиваться от неё халатом же. – Ай! Ты что! Ты что!

– Но это не твой трон!

– А и не твой, а и не твой, а я первый успел! Ох, Саша, обижаешь старика… Эй, люди добрые!

Это безумие. Когда те же самые стражники, мимо которых ты сто и один раз ходила с мамой, в том числе с фруктами на голове – был и такой всплеск моды, – когда эти же самые люди под локотки уводят тебя из тронного зала, чтобы ты успокоилась. Как ребёнка.

Пойти к отцу? Написать матери? Что делать? Дедушка уже требовал к папиному трону свои финики.

– Ну долго мне тебя ещё тут ждать?

В маминой спальне, куда Саша пошла, чтобы лучше думалось, сидела Карина. Ну то есть как сидела – сидя подпрыгивала на краю маминой кровати. Прямо на белом стёганом покрывале! Прямо среди цветных бус и серёжек, которые так никто и не убрал!

– Упругие они у вас – умереть можно.

– Перестань прыгать на кровати моей матери!

– Так я же не ногами встала. А ты что, никогда не пробовала?

Вообще-то нет. Вообще-то в голову Саше не могло прийти так делать. Как это объяснить?

– Вы там такие все?

– Где – там?

– Откуда ты явилась.

– Я явилась! Вы все так говорите, будто я из лужи вылезла.

О, то есть Гюрза тоже удивлялся? Но вообще-то она права: это невежливо. Отец когда-то, в Сашины лет пять, когда ещё иногда любил поговорить, сказал, что истинное благородство можно найти в каждом.

– Тебя ведь что-то ко мне привело?

– Угу, ещё бы! Пойдём, у нас собрание в башне Скорби.

Как интересно! У кого это «у нас»?

– Я не уверена, что смогу выйти из дворца.

Наверняка Карина сейчас рассмеётся, тогда только и останется, что швырнуть в неё да вот хотя бы этим колокольчиком, но ведь и правда же: наружу выбраться непросто. Ах, Сашенька, ты переутомилась, ах, девочка, тебе надо отдохнуть. Дедушке верят все. Она не выдержит ещё одного препровождения куда бы то ни было.

А Карина вскочила:

– Так я за этим здесь и есть! Мы сперва думали, чтоб ты спустилась по плющу, но я, короче, её уговорила прийти прямо вот сюда.

– Кого?

– Да башню же! Она вообще-то мировая тётка. Здание. Не знаю, как это назвать. В общем, ты просто вылезешь из окна в другое окно, сечёшь? Ну, приземлишься уже в башне, как на лифте спустишься.

Кто и кого сечёт и что такое «лифт»?

– Но тут стекло.

– Гюрза сказал: если хорошо попросить, оно расступится. Ну, то есть если ты попросишь, я не умею… Ваш дворец меня это, игнорирует. Ну и не очень-то хотелось. Ты идёшь? Ой, погоди. У твоей матери не было сюрпризов тут на всякий случай?

Все, что были, мама наверняка ведь забрала с собой; а если какие-то и остались, Саша понятия не имела, где они хранятся. Как вообще отличить предмет-заклятие от обычного? Вот лично Саша полагала, что никак.

– Окно-окошечко, – вот хорошо, что лесенка в маминой спальне как раз была. Маленькая такая, библиотечная, в самый раз долезть. – Окошко, выпусти меня на волю, то есть на собрание.

– Ну эй, сгущайся, – зашипела Карина за её спиной, – мы договаривались или нет, ты что, сло́ва не держишь? Ты что мне хочешь сказать, Саша не скорбит? Давай, уже пора!

«Скорбит» из её уст прозвучало как название то ли болезни, то ли минерала. За окном простирались сад, и луг, и розы. Никакой башни.

– Сашенька, Сашенька, ты что тут спряталась?

От этого голоса – у самой-самой двери, хорошо, Саша уже привыкла закрывать хотя бы на пару замков, – они вздрогнули обе. Да-да, и Карина тоже!

– Вот же ж, опять этот дед! Да стой ты, не спускайся! Башенка, башенка, ну мы же всё решили с тобой!

Белая ленточка на самом могучем замке́ зашевелилась и принялась распутываться сама по себе.

– Саша, ау, не пугай дедушку!

– Пень несчастный, да что ж такое-то! Слушай, Саш, а подумай о печальном?

Папа в театре. Мама в объятиях этого… отца Гюрзы. Она, принцесса, в собственном дворце никто. Хоть бы одна живая душа что-то рассказала.

– Я никогда не увижу Катьку, – сказала Карина тихо. – То есть она меня не увидит никогда больше. Не будет знать, что это я.

Окно потемнело. Пахнуло пылью. И сырой землёй. И фиалками. И колодцем.

– Давай мы схватимся за шторы, – сказала Карина, – и прыгнем. В башне вроде мох подстелен.

Вроде?

– Сашенька, я сейчас войду!

Нет! Раз, два, три. Конечно, карниз рухнул, и они с Кариной тоже; так и упали в темноту, то есть куда-то в башню, – запутанные в шторах и с карнизом за спиной. Шторы совсем прозрачные, скользкие, летние, как крылья стрекозы, при этом прочные. Но почему они не ударились о каменный пол?..

Упали с чавканьем. А потому что под ладонями действительно был мох. И под коленками. Везде. Мягкий и мокрый. Хоть бы не грязный…

– Выпутывайтесь, – сказал Олеандр, – и давайте уже поговорим как следует.

Можно подумать, он за ней бегал два дня, а она только и переносила встречу на попозже! Кто их здесь ждёт вообще? И где это «здесь»? Ладони пришлось вытереть о юбку.

Это был не тот зал, где она так недавно и давно ждала отца. Этот был круглый, даже с люстрой. В башне всегда сумрачно, поэтому тут и там горели свечи. Все сидели прямо на мху, разве что покрывало постелили. Саша узнала Гюрзу, Олеандра, почему-то Инжира и эту деву из их эльфийской охраны, как её? Мелиссу.

– Ну что ж, – сказал Инжир, – теперь, когда все в сборе…

– Хочешь воды, принцесса? Или хлеба?

Это сложный вопрос. На родительских землях можно было есть всё, что привозили эльфы, – от персиков до ящериц в карамели, всё безобидно. Но башня Скорби – родительская земля или уже нет? Учитывая, что совсем старые здания строили ещё только эльфы, без людей, и что поэтому-то башня и блуждает…

– Ешь, – Карина уже выпуталась из штор и протягивала ей, Саше, ломоть хлеба, – мы едим.

– Никто не хочет никого оставить себе, – сказал Олеандр, – никто не станет подчинять вас с помощью пищи. Это только про союз. Ты нам нужнее на своей земле, хозяйкой. Или будущей хозяйкой.

А вдруг она всю оставшуюся жизнь будет тосковать? Хотя по чему? По стране эльфов, которой никогда в глаза не видела?

– Вот именно, – сказал Инжир.

Да что он себе…

– А мысли я читать не разрешала.

Хлеб был – будто ты шёл куда-то долго-долго, даже забыл куда, а оказалось, что домой; и вот кто-то, кого ты ждал, протягивает хлеб. И вода – будто бы в саду забил родник, не искусственный, не спланированный, а просто так. Как чудо.

Эльфы ели со всеми. Так и задумаешься, что за всю жизнь не видела, как какой-нибудь эльф ест просто хлеб. Олеандр подмигнул ей. У Мелиссы на коленях зачем-то лежал обнажённый меч. Она кивнула Саше и спросила:

– Почему всё-таки не поединок?

Между кем и кем? Мама, прости, тут эльфы с дедушкой сразились?

– Мы не можем, – сказал Олеандр, – никто из нас всерьёз не выйдет против старца.

– Но все знают, что он не старец! – Мелисса даже по коленям себя хлопнула, не по лезвию – рядом. – Все знают!

– Не все, – сказал Гюрза, – Саша не знает, кажется. Не знаешь ведь?

Ещё и дедушка не дедушка. А дальше что? Может, и сама Саша уже не Саша, а какой-нибудь, к примеру, куст?

Подумаешь. Она не прочь бы стать кустом.

– Как так вышло, что все всё знают о моей семье, а я…

– А я думал, ты вот сейчас велишь: «Поведайте же мне», – сказал Инжир.

– Но это тайна твоей мамы, а не наша.

– Ага, поэтому вы ей владеете, а я…

– Угу, – сказала Карина, – вот давайте от человека всё скрывать, да? Её и так родной отец чуть не сожрал.

– Не смей так говорить!

– А что, неправда, что ли?

– Он дал мне нож.

– Ну вот, хотя бы нож дал. Да правда, слушайте, если не рассказывать – тогда и звать её не стоило! Что вы как эти?

Какое странное чувство. Неизведанное. Как будто кто-то есть за твоей спиной, кто-то, кто за тебя – и кого при этом всё время хочется пихнуть локтем, хотя принцессе и не подобает. Кто-то, кто прыгал с тобой с одного карниза. А до этого прыгал на кровати твоей матери!

– Что вы как эти, ну?

– Как кто мы?

– Ой, да ну вас в пень.

– Твой дедушка, – сказал Гюрза, – твой дедушка – младший сказочный народ. Вредный помощник.

– Что?..

– Жила-была девушка, её отец похвастался, что та спрядёт золото из соломы, и посадили девушку в башню, и велели прясть до рассвета, а не то…

– Да я знаю все эти старые истории!

– Да не такие уж и старые, – сказал Инжир, – и вовсе не такие уж…

– Цыц, – фыркнул Олеандр, – речь не о тебе. Я правильно сказал «цыц»?..

– Так вот, – сказала Мелисса, – твой дедушка – из тех, кто приходил… приходит… помогать. Он-то может спрясть золото. Но взамен требует то первенца, то колечко, то ещё что-то непотребное.

– Но дедушка делает ленты!

– Эти умеют, – сказал Олеандр, – эти могут. Старое, хитрое племя. Мы не можем с ними…

– Мы даже не знаем, дочь ли ему твоя мать, или кто-то когда-то всё-таки отдал ему дитя на воспитание, – продолжила Мелисса, – мы не знаем. Но им только дай волю что-нибудь стащить. Он ждал, пока твои родители ослабнут. Может, верил, что твоя мать оставит твоего отца. Вот кстати, дева, что с твоим отцом?

– Она ещё дитя, – сказал Инжир, – никакая не дева.

– Ой, вас-то кто спрашивал?

Инжир показал ей язык. Олеандр только вздохнул.

– Я что-то помню от отца, – сказал Гюрза, – он мне рассказывал истории светлых. Не знаю, откуда сам взял.

– Да выменял, наверное, – Мелисса пожала плечами, – как всё выменивают.

– Мой отец смотрит на старые платья моей мамы в старом театре.

– О. Тогда понятно, почему этот обрезок… мелкий вредитель… почему твой дедушка, Саша, решил умыкнуть трон, а заодно и власть. Мы не хотим в соседях такого короля.

– А такого, как мой отец, – что, тоже не хотели? Раз не помогли, даже не подумали за все эти годы!

Эльфы переглянулись.

– Он медленнее портился, – сказал Олеандр, – медленней приходил в негодность. Нет! Да как же это? Медленней поддавался тьме. Можно было ждать. Мы ничего не можем делать напрямую, когда речь идёт об этой вашей… вечной истории, которая сама себя производит с вашей помощью.

– Вы говорите об игре?

– Да, об игре. Мы могли только сделать так, чтобы он знал, что мы знаем.

– И что, никто из вас… – Все эти годы они тут ходили и смотрели! – Никто даже не попытался его исцелить?

– Мы не можем, если на помощь не зовут. Когда мы предложили, он сказал, что всё в порядке.

Да уж, конечно, отец бы никогда на помощь не позвал.

– И что, если дедушка – этот младший… из младшего народа, а папа сидит в театре и о помощи не просит, – мы что же, ничего не можем сделать?

– Вот мы как раз и решаем, как нам быть.

Гюрза – сын тёмного владыки. Карина ему вроде как сестра, или оруженосец, или всё вместе. Олеандр – владыка эльфов. Мелисса – то ли стражница, то ли советница. А Инжир кто – князь, страж границ? Она о нём ведь знает только то, что иногда он угощает её персиком и всегда просит вернуть косточку. И все они почему-то собираются ей помочь. Но ведь она же сама виновата? Это она не справилась? Это она пустила дедушку на трон, и вот теперь…

– Почему вы его просто не выгоните? – спросил Гюрза. – Вы старшие. У вас власть.

– Потому что он на троне, – сказал Инжир.

– Нет, – сказала Мелисса, – не поэтому. Знаешь историю про лису и барсука? Барсук не может… Если лиса займёт его нору, ему проще выкопать новую. Так вот, твой дедушка, прости, – как та лисичка. Мы стараемся с такими…

– И кто должен копать новую нору? – влезла Карина раньше, чем Саша в принципе успела решить, что сказать. – Саша, что ли? Или отец её?

– Давайте сами тут напачкаем, – сказал Гюрза. – То есть я имел в виду…

Саша даже не поняла, кто первый фыркнул. Представила, как отец копает нору – вот где-нибудь под кустом роз, сперва лопатой, а потом может встать на четвереньки. Или как Гюрза пробирается, например, на кухню и рассыпает крупу – не чтобы кто-то оставил следы, а просто так…

Эльфы засмеялись первыми.

– Башня нас выгонит сейчас, – сказала Карина, – её не для того придумали! Ну, ну прости, прости пожалуйста, они все дураки… Да вы нормальные?

Пол мелко задрожал.

– Прости, – сказал и Олеандр, – извини, но просто…

А интересно, под этими сводами вообще когда-нибудь разносился смех – или только плач?

– Кстати, – сказал Гюрза, – там что-то бьётся в окно.

– Надеюсь, не дедушка, – буркнула Карина.

– Нет, – наверное, Гюрза просто очень к ней привык, потому что даже в лице не изменился. – Нет, что-то чёрное. Не вижу, высоко.

– Да это птица, – сказала Мелисса, – тёмная птица. Саша, убери стекло!

Только на это она, очевидно, и годится.

– Башня, впусти её, пожалуйста, – попросила тихо. Когда-нибудь она всё же поспит. Когда-нибудь, но не на этом покрывале. А башня, кажется, послушалась – по крайней мере, в окно и впрямь влетела чёрная птица с внушительным свёртком в когтях. Чёрная птица – и свёрток из белой шали. Мама!

Гюрза вскочил одновременно с ней:

– Это отцовская птица! Не для боя, для посланий! Да, да, иди сюда, иди! Тебя не ранили? Можно его угостить вашим хлебом? Ой, прости, не помню имени. Какой ты славный, как ты долго к нам летел!

Это была какая-то слишком толстая птица для птицы злодея. Пышные перья в хвосте. Бородка. Брови как два бугорка.

– Да это тетерев, что ли? – восхитился Инжир. – Только весь чёрный. Господа, ну вы даёте.

– Ну тетерев и тетерев, – сказал Гюрза, – отец считает, что одни ястребы – это скучно… Ну что ты нам принёс, а? Что ты нам принёс?

Итак, её отец заперся в театре, дедушка поедал финики на троне, мама нашла покой в объятиях злодея, а сын этого самого злодея сейчас развязывал мамину шаль.

– Пирожки, что ли? – сказала Карина.

Нет, очень вряд ли пирожки – мама не любила печь. Разве что Ференц… Нет, но гонять для этого – кого там, тетерева? А тот клюнул Гюрзу в запястье.

– Ай-ай-ай, ты что! Мяса, что ли, моего хочешь? Да ну нет, это старые привычки, и ты же не меня вёз, чтобы требовать такую плату, ты привёз просто-напросто… ого!

Чёрные звёздочки и чёрные пружинки – маленькие заклятия. На веселье, на смех, на удачу… Баночки с конфетти. Баночки с мелкими-мелкими зелёными леденцами.

– Ого, – Гюрза хватал это всё, откладывал на шаль, снова хватал. – Ого! Карина, а вот это-то, наверное, из твоего мира?

Это была такая штука – как бутылка, но не сужалась кверху. И блестела.

– Это баллончик, что ли? – Карина осторожно взяла в руки. – Но что мне здесь с ним… что вообще всё это значит?

И тут Саша увидела письмо. Маленький свиточек совсем, среди всех этих склянок и блёсток, и цветочков мелких, кстати! – так вот, среди них легко было бы не заметить. И перевязан белой ленточкой и чёрной. Схватила, развернула – и свиток вырос.

– Отдай, – сказал Гюрза, – наверняка же это мне прислали!

– Ага, с ленточкой моей матери!

– Так и моего отца же тоже!

– Ну детский сад, – сказала Карина, – явно же они вдвоём писали.

Этого ещё не хватало! Саша расправила свиток как следует. Гюрза пялился ей через плечо.

«Дочь моя, – писала мама как всегда с наклоном, – дочь моя дорогая! Уж надеюсь, что к этому времени ты пребываешь в целости и здравии. Кто-то тут спать не может – рвётся вас спасать, но, думается, вы справитесь и сами. Тебе же ведь вернули целостность? Я бы почувствовала, если нет. Что там твой отец? Не отвечай, это риторический вопрос. Насколько я знаю твоего дедушку, он должен скоро прибыть, если ещё не прибыл; шлю тебе кое-что, что способно его отвлечь.

Ещё: если тебе так станет легче – рушь там всё до основания».

А дальше почерк был уже другой. Что мама там отправила? Что отвлечёт деда?

– Смотри, – сказал Гюрза. – Ниже смотри.

Оказывается, в нижнем углу свитка была дырочка, и в эту дырочку была вдета верёвочка, а на верёвочке болталась бумажная фигурка. Женщина кружится с воздетыми руками.

– Это двойник, – сказал Гюрза, – двойник твоей мамы, они ведь создали тогда. И я могу его…

– Ты что думаешь, дедушка не заметит разницы?

– Я думаю, что он как раз и хочет видеть не тебя, а куколку. Может быть, с твоей мамой то же самое.

– Гюрза, – сказала Карина, – Гюрза, а дальше-то что?

– «Родной мой сын», – прочёл Гюрза. – Нет, я не буду это… Ладно. Ладно. «Родной мой сын. Я не могу себе простить, что отпустил тебя туда, куда не должен был. Алиса говорит: все так взрослеют и каждый вынужден рано или поздно отправляться в путь, но не у каждого этот путь ведёт в места, которые он был бы рад покинуть навсегда. Я надеюсь, ты в меру храбр и осторожен и что в поединке между прошлым и тобой победу всё-таки одержишь ты, какой есть. Мы пока что не можем к вам пробиться. Лент таких, чтоб хватило на троих, ни у меня, ни у Алисы больше нет. В крайнем случае уходите на ту сторону, ты знаешь как. Если вдруг будет у тебя возможность спасти тех детей из Садов – забирай всех, мы примем, я приму. Уже можно. Уже неважно. Люблю до неба. Сделай так, чтоб в Садах затанцевали. Эльфам передай привет».

– Да уж, – сказал Олеандр, – ему тоже привет.

– Я не буду писать ответ, – сказал Гюрза, – я просто сделаю, как он хочет. Вы же все со мной?

Да что он хочет-то? Мама и Ференц в самом низу свитка зачем-то понаставили сердечек – половину он рисовал, узкую, чёрную половину, а половину мама – красные и сочные. Чёрное с красным. Ленточки. Замки́.

– Ого, – сказала Карина, – а мне тоже есть записка!

Она уже скрутила крышку с той блестящей прямой бутылки, поймала выпавшую сложенную бумажку и теперь читала:

– «Карина-свет! Хотел бы я тебе помочь больше, чем успел, да, видно, не судьба. Ты-то, ты-то лучше всех знаешь, как навести шороху?»

Она читала запинаясь, медленно, как будто каждое слово было для неё отдельным и понимать смысл нужно было с нуля. Сбивалась, продолжала. Как будто в принципе редко читала вслух.

– Что такое навести шороху?.. А, вот. «Навести шороху, устроить кавардак…» Да что он имеет в виду? «…поставить всё вверх дном. Покажи им всем там, почём фунт лиха». Почём чего что? «Думаю, мы ещё увидимся. Ах да, уточню: краска не кончается». Ого, правда, что ли?

Она немедленно стиснула эту бутыль без колпачка, и оттуда с шипением вырвалось облако рыжей краски. То есть там содержатся вообще все цвета, да? Ну разумеется – если Ференц заколдовывал, если это и так волшебная вещь… Краска была теперь частично на рубашке Гюрзы, частично на покрывале, частично на её, Сашиных, волосах.

– Ой, – сказала Карина, – простите, не подумала. Но это ж я смогу все стены расписать!

– У тебя есть таланты к рисованию?

– А что, нужны?

– Угу, – сказал Гюрза, – а дети там сидят без одежды для прохлады. Раз мы не можем выгнать твоего дедушку другими способами и не можем вернуть детям то, что у них отняли, и не… Давайте просто сделаем так, чтобы твоему дедушке самому стало тут невыносимо. Он любит кукол. А не любит, когда ты…

Когда она ведёт себя так, как ей нравится вести. Так, будто ей двенадцать, ей ведь и есть двенадцать, а не пять.

– И дети могут… – продолжал Гюрза. – То есть птицы могут сами к ним вернуться, если мы тут всё встряхнём! А, о, и кстати: твой отец ведь тоже наверняка не выдержит такого надругательства и вылезет… выйдет, прости, наружу.

– Вы что же, – сказал Олеандр, – вы собрались устроить праздник? Я готов помочь.

Что краска пахнет мерзко, Саша знала. Но что есть ещё краска для волос, и что она бывает в том числе и синяя, и розовая, и голубая даже, и что, чтобы покрасить волосы не все, а прядями, надо их завернуть в такое тонкое, серебряное и шуршащее? Нет, этого принцессе узнать неоткуда. Так вот, эта-то краска пахла не так плохо, и вообще всё оказалось не так плохо – даже если учесть, что красили Сашины волосы в четыре руки Карина и Мелисса. Саша вообще-то никому на свете не позволяла подступаться к своим волосам. Ну, кроме мамы – маму не остановить. На самом деле Саша всё ещё иногда мечтала быть той самой принцессой, что сидит у окна и расчёсывает волосы.

Или на скале. А кто плывёт мимо и засматривается или проезжает мимо и засматривается – те пусть справляются как хотят.

Только теперь она показывала бы в окно и кораблям синие, розовые, голубые пряди. Карина предложила:

– Может, тебя заодно постричь?

Вот это да! Явиться к дедушке не только с разноцветными волосами, но и с короткими? Нет, нет, это перебор.

– Ты дедушку не хочешь испугать или сама не хочешь?

Нет, пожалуй что сама. Но можно сделать странную причёску!

– Косички, – сказала Карина, – много мелких косичек. Их все любят.

– Никогда не пойму, – сказала Мелисса, – на что вы тратите столько времени, если у вас его так мало?

Но Мелисса же эльфийка, а эльфы всегда так ворчат. Зато когда Сашины волосы наконец-то пропитались краской как надо и просохли, Мелисса просто повела ладонью – и волосы начали заплетаться в косички сами собой.

– Только не все, – попросила Саша, – хочу, чтобы они перемежались.

Ай, дамы все упадут в обморок. Мама, может, тоже. Хотя нет, мама-то махнула бы рукой: хорошо, мол, что не с музыкантом сбежала в летнюю ночь, а остальное ерунда. Ференц, наверное, одобрил бы – это ведь он же краску и прислал. Отец бы… ой, нет. С другой стороны, если это заставит его покинуть театр…

– Вы долго ещё там? – крикнул Гюрза.

Он разбирал присланные сокровища, опять на маминой кровати. Бедная кровать. А просто в башне Скорби не было зеркал, а для покраски нужно зеркало; а дедушка уже убедился, что в маминой комнате никого не было, и смысла там искать нет. Поэтому они все пришли сюда.

– Твоя мама умела запираться очень хорошо, – проговорил Олеандр, дотрагиваясь до всех маминых замков. Помял белую ленту в пальцах. – Но могла просто оплести плющом, и дело с концом.

– Не все умеют оплетать плющом, – сказал Инжир. – Тем более каждую ночь. То оплетай, то расплетай…

Чего там только не было, в этой посылке от мамы и Ференца. Всё маленькое делалось большим. Кукольные туфли обернулись настоящими. Карина нашла жёлтую помаду и накрасила ею и веки тоже.

– Как думаешь, в какой лучше покрасить заборы в Садах? Или пусть лучше они сами выберут?

Ох, голова кругом идёт. С другой стороны, если это всё прогонит дедушку и если отец перестанет залипать на платья… Это Каринино словечко: «залипать». Как быстро всё-таки цепляешь что не надо!

– О, Саша, Саш, а хочешь шорты с цепью?

Вот уж нет, спасибо.

– Ну и ладно! Смотри, а юбка пышная вот эта не твоя ли?

Кто над этим трудился – мама или Ференц? Кто это всё шил или находил и уменьшал потом? На юбке – светло-голубой, но всё равно! – кружево так топорщилось, что можно было, наверное, кого-то им царапать.

– Смотри, – повторила Карина, – смотри, на твои ноги прям шикарно будет.

О, эта юбка сверху была шёлковая, а вот снизу вздувалась волнами. Разве принцессы носят только одну юбку? А и неважно, тут ещё есть нижняя. Разве принцессы красят ногти в голубой, серый и синий?

– Вы долго там ещё? – спросил Гюрза опять.

– Да что такое-то?

– Может, я тоже хочу бордовую прядь!

Вот это да. Саше казалось, что уж Гюрза-то умрёт, но не сменит свой чёрный на что-то ещё. Даже когда ему придёт пора жениться и носить ландыши в петлице, он скорее ландыш обольёт чернилами, чем позволит себе отступить от цвета тьмы.

– Я пошутил, – сказал Гюрза, почему-то уже оказавшись за её спиной. – Ого, теперь ты разноцветная! Карин, а ты что же?

– А я надену всякие цветные штуки, – свой жёлтый на веках она дополнила ещё синим и зелёным, – браслеты например. Где они это всё нашли? Отпад, отпад.

– Мне надо с кем-то посоветоваться, – сказал Гюрза. – Отец прислал тут всякие улучшалки. Облегчалки.

Что?..

– Ну, мелкие заклятия. И много! То от дурного настроения, то от плохого сна, то чтоб почерк улучшился, то чтобы мысль ровно текла, то от робости вот, то от печали… Но они маленькие. Но если вышло бы сделать из них одно большое и чтобы оно взорвалось фейерверком над Садами…

– Фейерверк, – сказал Олеандр, – должен быть в самом конце.

А в тронном зале в это время мамина копия танцевала перед дедушкой танец лилии. Двойника в зал подкидывал Инжир: высказался в том духе, что ему не впервой куда-то красться и что никто из младшего народа его в жизни не услышит. А Гюрза дунул на бумажную маму, и она начала расти – Инжир так и помчался с ней под мышкой. Как странно – плоская мама и полупрозрачная…

– Она потом сделается почти как настоящая, – сказал Гюрза, – я думаю, твой дедушка не отличит. Или даже отличит, но захочет полюбоваться и засмотрится.

Наверняка, пока бумажная мама кружилась, и приседала, и бегала по залу мелкими шажками, – наверняка дедушка качал головой и приговаривал: «Вот это я понимаю», или «Вот это доченька моя», или «Вот это девушка так девушка». Во всяком случае, из зала он не выходил и никаких приказов тоже никому отдать не успел. А интересно: папа живую маму от бумажной отличил бы? Или смотрел бы, как на платья, – позабыв про всё на свете…

– И ты думаешь, – спросила Карина, – ты думаешь, мы им споём и спляшем и они тут же все забудут, кого потеряли? Вы бы ещё с баяном пришли.

– С каким баяном?

– Да играют на нём, как на гармошке, только с кнопками ещё! Ты думаешь, один фейерверк – и всё в порядке?

– Я думаю, – сказал Гюрза, – что те, кто могут засмеяться, – засмеются. Кто-то вспомнит, как это делается. Кто-то, кто разучился плакать, может быть, хотя бы возьмёт своих птиц себе. С одного раза ничего толком не изменится, но начаться-то может. Ты не знаешь! Когда там день за днём одно и то же и что-то вдруг идёт не так – это само по себе такое событие…

– Да мы уже им небо изменили.

– Точно! Я же ведь куртки обещал.

Раньше он говорил, что нужны будут тишина и темнота, но теперь аккуратно оторвал от маминого письма полоску с текстом своего отца, сохранил её где-то на груди и просто закрыл глаза. Первая куртка, синяя, упала на пол.

Дедушка выходил из зала неохотно – выглянул из двери, повёл носом туда и сюда. Может быть, чуял, что на кухне пекут пряники. Он любил пряники. Ну, сразу после фиников.

Нет, дедушка не собирался выходить. Может, он и сидел бы на троне просто так день-деньской, поставив ноги на мамину скамеечку. Может быть, ему просто нравилось сидеть на белом, и на красном, и чтобы выше всех.

А может, он бы начал издавать приказы.

Но бумажная мама мелкими-мелкими прыжками на одной ножке удалялась из зала прочь. Наверное, мама живая сейчас уже не смогла бы так. Дедушка замер в дверях – и бумажная мама тоже замерла в шаге от них. Согнулась чуть не пополам. Руки обвисли. Но вот дедушка сделал к ней даже не шаг, а так, шажочек – и бумажная мама снова ожила, и снова мелко-мелко попятилась ещё дальше по коридору. Дедушка покачал головой. Но кто бы зашёл в зал вот так вот, прямо за его спиной? Никто и не пытался. Они все – и Карина, со своими теперь уже жёлто-рыжими губами и веками; и Гюрза, который ничего с собой не сделал, но у которого в руках теперь был бубен, а рубашка всё ещё в рыжих пятнышках; и Олеандр, который откопал среди подарков Ференца такую чёрно-серую штуку, как мороженое в рожке, вот только штука эта ужас как усиливала голос, если поднести ко рту; и Инжир, который тоже что-то нашёл – то есть нашёл-то он гитару, но странно плоскую, и блестящую, как всё с той стороны, и красную почему-то; и Мелисса – она с собою ничего почти не сделала, только обмотала вокруг запястий какие-то Ференцовы чёрные шнурки-заклятия, как браслеты, – так вот, все они ждали, пока дедушка отойдёт от тронного зала подальше.

– Прятаться за колонной, – выдохнула Мелисса еле слышно, – как будто снова от наставника…

Бумажная мама уводила дедушку всё дальше от дверей, пока наконец Гюрза не шепнул:

– Пора.

Вообще-то Саша думала: терять ей нечего. Мама у Ференца, отец в театре, дедушке трон и приличия важней всего на свете. Но вот сейчас, когда надо было к нему выйти – с цветными волосами и цветными резинками в косичках, и тоже всей в каких-то браслетах, и в этой юбке, которая торчала почти параллельно полу, и в штанах под ней…

– Давай, – шепнула Карина, – мы все за тобой. Са-ша, Са-ша!..

Она шептала, да, – но в том же ритме, как на турнирах кричат, когда кого-то подбадривают. Будто Карина на неё поставила. Ну ладно уж.

Итак, Саша пошла не то что даже дедушке наперерез, но так, чтобы точно попасться на глаза. В неподобающем виде! Вот так годами избегаешь только для того, чтобы…

Конечно, дедушка схватился за сердце. И даже то, что бумажная мама опустилась на колени, а потом и вовсе улеглась на пол, – даже это его не отвлекло. Мама забыта.

– Саша, – сказал дедушка хриплым голосом, – Саша, Сашенька, как же ты с собой… ты что же это…

Что ей не нравилось – то она на себя и не надела. Нет, она в жизни не мечтала покрасить волосы, но интересно же почувствовать себя кем-то другим. Кем-то, кто может плести мелкие косички. Только зачем всё это, если дедушка расстраивается? Да как она могла вообще подумать, что…

Хотела сказать: «Извини», но голос сел. Принялась тихо расплетать косичку.

– Саша, – теперь голос у дедушки дрожал, – Саша, пряничек мой, ты почему так? Это они тебя подговорили, да? Они заставили?

Надо быстрей, быстрее расплести косички эти. И волосы… смоется ведь краска? Стойте, но мама бы её не прислала, если бы не хотела, чтобы Саша пользовалась!

– Конечно, мы, – сказала Карина, тоже выходя вперёд и становясь рядом. Взяла своей прохладной рукой за руку, заставила опустить. Ну вот, теперь косичку и не убрать. А надо ли? – Мы же испорченная молодёжь. Все беды от нас. Ужас, разврат, падение нравов. – И вдруг взяла и поцеловала Гюрзу в щёку. Подмигнула. Гюрза отшатнулся было, сказал:

– Ну тебя! – и вдруг и сам приобнял Карину за плечи.

Дедушка заморгал часто-часто. Карина принялась с помощью этой своей шипящей бутылки рисовать что-то на ближайшей колонне. Рисовала теперь не рыжим – голубым. А, просто звёздочка!

– Саша, – отмер дедушка, – Сашенька, это что такое? Что твой папа скажет?

Ага, а как на трон садиться, так про отца он и не думал!

– Все эти люди… – сказала Саша, и Олеандр сделал грустное лицо, пришлось исправиться: – Все эти люди и эльфы, конечно же, меняют дворец с моего разрешения.

– Саша, но как ты выглядишь?

– А как я выгляжу? В двенадцать как раз всё уже пора.

На самом деле это были мамины слова. Отец говорил, что ей, Саше, рано что-то знать, а мама говорила, что двенадцать – это никак не «всего», а, наоборот, «уже». Но, наверное, в тот раз мама проиграла, поскольку Саше так ничего и не рассказали. А сейчас дедушка как будто весь раздулся:

– Ты что же, пряничек, дерзишь мне?

– Я не пряничек.

– Ой-ой, что, глуховат стал?

– Я не пряничек!

Даже краска в Карининой разбрызгивалке перестала шипеть. Гюрза зачем-то вдруг ударил в бубен, и дедушка вздрогнул. Гюрза ударил ещё раз. Дедушка вдруг шагнул назад, оскалился:

– Да как же вы все смеете…

– Раз-два, – сказал Олеандр в свой серый рожок, и звук разнёсся под сводами. – Раз-два, солнышко в поле. Нет, это удивительно, как громко! Раз-два-три, королевна сообщает, что она не пряничек.

– Да как ты смеешь, – повторил дедушка, как-то пригнувшись, будто собрался растолкать их и сбежать на четвереньках, – как ты смеешь якшаться со всяким сбродом! Волнуешь старого человека! Вырядилась, как…

Вообще, принцессе не пристало показывать злость. Но матерям принцесс не пристало сходиться со злодеями, а отцам – запираться в пустых театрах, а дедушкам – занимать чужие троны!

– Это не сброд, – сказала Саша, – а мои…

Хотела сказать «союзники», но Олеандр влез со своим рожком:

– Друзья! Друзья, друзья, давайте все не будем обращать внимание на досадные…

– Друзья?! – Дедушка аж затрясся весь. – Друзья?! Цветные тряпки, размалёваны, как актёры!

Зря он это сказал.

– А между прочим, мама тоже любит театр! И выступать любит! И я люблю, что она это любит! А тебе, тебе…

Вот сейчас самое время вспомнить про копыта. Обрезки копыт, и неправильно растут, и… Но Саша крикнула не это. Саша крикнула:

– А тебе лишь бы все не веселились! Лишь бы все тебя ублажали каждую секунду! И я не пряничек, не тростинка, не красавица! И если я грущу, значит, так надо!

– Браво, – сказал Олеандр в свой рожок.

– Уходи же, – сказал Гюрза, – уходи по-хорошему. Отец давал прибежище всем таким, как ты, но ты предпочёл жить среди людей. Иди откуда пришёл.

– Ой, он мне будет угрожать. – Дедушка будто бы стал меньше ростом и сморщился, и показал Гюрзе язык. – Отец его давал прибежище! Сопляк! Да я солому на веретено наматывал ещё тогда, когда твой отец двух слов связать не мог!

– Это когда такое было, интересно?

Дедушка сжал кулаки и подпрыгнул:

– Хорошо же, хорошо! Вы все ещё поплатитесь! Ещё посмотрим!

Он дёрнулся было к тронному залу, но у двери стояла Мелисса с мечом. Гюрза опять ударил в бубен.

Может, всё-таки не нужно?

– Мы же его не в крысиную нору прогоняем, – сказал Инжир вполголоса, – а только из дворца, куда никто и не звал.

– И мама твоя, – выкрикнул дедушка вдруг, – дурочка, актриса! И ты свистелка! Пожалеешь, с кем связалась!

– Да поняли мы уже, что все испорчены, – сказала Карина. У неё, кажется, сами волосы пропахли краской. – Хотите с нами веселиться?

– Вот ещё! У-у-у-у-у, шалопаи, негодники, шелуха от гнилых зёрен, да вы все у меня ещё попляшете!

Дедушка вдруг подхватил с пола за плечи бумажную маму, уже снова плоскую, и так с ней и устремился – дальше, дальше по коридору. Кажется, на ходу он уменьшился снова, и халат волочился уже неприлично. И мама тоже волочилась юбкой и ногами по полу, шуршала. И дедушка снова бежал очень быстро – Саша только обернулась, как его уже след простыл. Вот был – и нет.

– А я думал, он лопнет, – сказал Инжир, – извини, если что.

– Раньше лопались, – подтвердил Олеандр задумчиво, опять в рожок, и тут же выругался: – Да чтоб его не стригли! Как убрать это?

– Ото рта уберите, – сказала Карина, – ну, или кнопочку нажмите. Дайте покажу.

– М-да, – сказал Олеандр уже обычным голосом, – долгое время среди людей… Я думаю, королевна, ты даже сможешь потом его найти, если вдруг захочешь. Извинишься как следует. Побудешь для него вот этим пряничком.

А хочет она искать дедушку? Может, потом, потом, когда всё образуется и когда у неё появится столько сил, что все остальные дела будут сделаны на дни вперёд. Никто не должен всё-таки оставаться один. А что он будет делать с бумажной мамой?

– Унесёт в нору, думаю, – сказал Инжир, которому она всё ещё не разрешала читать мысли, – или где он сейчас живёт. Разгладит как-нибудь. Поставит у стенки, будет любоваться. Твоя-то мама, небось, всё-таки с ним спорит.

– Ну что, – спросила Карина, – всё в порядке у тебя? Да, точно-точно? Ха, как всё может быть в порядке, это я загнула… Ну, ты живая там? Я уж думала: расплачешься.

– Спасибо, что…

Что помогла.

– …что не дала мне расплести косичку.

– Ай, да не за что. Ну что, ребят, теперь в Сады?

Олеандр спросил, зачем-то опять в рожок:

– «Ребята» – это дружеское обращение?

– Что случилось?

– Что она делает с забором?

– А это можно?

– Ваше высочество, а это можно?

– А они что делают?

– Ваше высочество принцесса, а так разве разрешается?

Карина рисовала на белом заборе. Справлялась брызгалкой, а Гюрза помогал красками. Сердечки и деревья, цветы и кораблики. Штрихи Карины Гюрза обрисовывал вязью. Синий, рыжий, зелёный. Цвета такие яркие, что, кажется, можно взглядом втянуть в себя – и душа тоже станет синей. Или рыжей.

Саша предупредила только старших над домами – в Садах сегодня будут увеселения, пусть все гуляют, и наказанные тоже. И вот сейчас ходила в отцовском камзоле поверх странной одежды, ходила – и смотрела, как дети медленно, но верно стягиваются к тому самому дому номер восемнадцать.

Ничего, надо же с чего-нибудь начать. Не театр же разрисовывать…

Ворох курток, и шарфиков, и накидок она прислала со служанками ещё даже до того, как отправиться к тронному залу разбираться с дедушкой, – вот только из детей никто не оделся. Мёрзли в тонких рубашках и штанах, и платья не теплее.

– Точно можно, – сказал Гюрза. Мальчик лет десяти всё на него косился, но не заговаривал. – Да, точно можно рисовать. А не понравится – смоешь. Вот, бери кисточку. Смотри же: я рисую, и мне ничего не делают. Вот принцесса стоит – и ничего не делает, да, Саша?

– Ну и что, – сказал мальчик, – а король?

– Король сказал принцессе делать что она захочет.

Ой не так это было, ой не так. Но ведь отец во имя собственного же престижа не станет поворачивать тут всё назад!

– Правда сказал?

– Честное слово, – сказала Саша, – честное принцессино.

Вот если бы это говорила не она – сейчас бы точно почувствовала чеснок.

– Внимание-внимание! – Карина забрала рожок у Олеандра, и теперь голос её разносился над Садами. Над грядками с клубникой и капустой. Над загонами для кур. Над домиками. Над театром, где отец. – Внимание-внимание, воля принцессы! Все могут расписать заборы и дома́, как они захотят, повторяю: все могут рисовать, что им захочется!

Гюрза заранее насотворял и красок, и кистей, и бумаги на всякий случай – у каждого дома. Иногда только брал Карину за руку. Тот мальчик наконец тоже взял кисть – и нарисовал птицу. Воробья.

– Ну супер же, – сказала Карина, – кто ещё?

– А дайте-ка я тоже, – сказала Мелисса и принялась рисовать подсолнухи и васильки.

– А у нас, – начала было одна девочка, – а у нас дома…

– Да?

– А у нас семечки всегда птицы съедали!

Медленно, медленно за кисти брались новые дети. Саша наугад накинула на плечи пару курток:

– Вот видите же, я в камзоле? Видите, я в разноцветном под ним? А вам почему нельзя?

Кто-то рисовал серым, кто-то голубым. Кто-то отложил кисточку и сел на землю. И у других домов, сказала Мелисса – и не было причин не верить ей с её зрением стражницы, – так вот, у других домов происходило то же самое.

– То небо красится, – сказала уже знакомая им всем Ириса и пнула траву, – то рисовать вдруг разрешат!

– Можешь не рисовать, если не хочется.

– А если я не знаю, что мне хочется?

Гюрза уже кого-то прижимал к себе. Всё-таки нужно к театру – птицы же ведь ждут…

– Ну где там эти-то, с их музыкой? – спросила Карина вполголоса и тут же закричала: – Эй, народ, кто со мной? Театр распишем!

За ней пошли – за ней и за Гюрзой, молча, и совсем маленькие трогали цепочки на её шортах, а старшие шли поодаль, как будто сами по себе.

– Ваше высочество!

– Я слушаю?

– А дневники не надо заполнять?

– Сегодня ничего не надо. Такой день.

– А небо падает потому, что мы кричали?

– Оно не падает! – возмутилась Карина в этот звукоусиливающий рожок.

– Ещё бы оно падало!

– Ну-ка возьми-ка у Карины эту штуку и закричи в неё, – велела Саша девочке, которая про небо и спросила, – бери и кричи, ничего не упадёт. Я как принцесса тебе это гарантирую.

– Я не могу кричать!

Тогда Саша взяла у Карины эту штуку и крикнула в неё сама. Спросить потом хотя бы, как называется…

Сколько же их было! Сколько ладоней, маленьких и чуть побольше, было сегодня вложено в её руку! Сколько дёрнуло за юбку! Скольким она протягивала что-то из огромной корзины – вообще-то это мамина была корзина для пикника – и чего она только не дарила: и браслеты, и кольца, и бумагу с красками! Не то чтобы ей не доводилось двигаться в толпе, но то всегда была толпа взрослых, где она одна ребёнок. Или почти одна. А сейчас она шла в толпе детей – а кем была сама?

Театр весь зарос плющом – пустого места нет.

– Вот, – сказал подошедший Олеандр, – вот как надо закрываться. Я могу иссушить, но он вырастет вновь.

– Благодарю, – сказала Саша, – пока что не нужно.

Если отца не выманят крики Карины в серый рожок, то ничего уже не выманит.

– Ваше высочество, – сказала старшая восемнадцатого дома, – все всех привели, как вы и велели.

– Благодарю, – сказала Саша, – вы хороший голос.

– Ваше высочество, а как зовётся эта штука?

Она имела в виду звукоусилительный рожок.

– Да микрофон это, – сказала Карина, – странно только, что без всего работает.

Кстати, самое время его отобрать.

– Отдай, – потребовала Саша, – мне нужнее.

– Бери, конечно.

Что им всем сказать? Вот они все – кто встал, а кто расселся вокруг театра на влажной траве. У всех никого нет, иначе они не попали бы сюда. Что им сказать? «А я сегодня прогнала своего же дедушку»? Ириса из первого ряда показала ей язык. Ой, ладно, вот подумаешь! Сейчас скажу, что нужно, да как покажу в ответ.

– Мне жаль, – сказала Саша, – мне жалко, что я не была здесь раньше. Вы знаете, я, может быть, никогда больше не увижу своего отца. И маму тоже. Я не знаю, как так успело получиться, что я осталась одна.

Старшие переглядывались. Мама вообще-то написала ей письмо – да, но сама-то не пришла! Писать нетрудно.

– Итак, я одна, – сказала Саша. Ой, голос дрожит – будто и впрямь лет пять ей, а не двенадцать, то-то бы дедушка сейчас порадовался. Но дети же как будто слушают? – И я… никто не должен быть один. Мне так… простите.

– Ты врёшь!

Вскочили старшие по домам, вздрогнул Гюрза.

– Ты врёшь, ты врёшь! Вам никому ничего не жаль!

А кто кричит – не разобрать. И тут Инжир заиграл.

Какой-то очень жёсткий звук, как из этого микрофона, – силой напоённый звук. И как будто немного забродивший. Как будто есть звуки как сок, а этот был как сидр. А потом заиграли флейты.

– Плачь, – зашептал Гюрза ей на ухо, – плачь, можно, ты две ночи не спала.

Да что он понимает! А слёзы правда уже потекли. Утёрла их платком. Инжир играл. Все мы когда-то кого-то теряем, все остаёмся одни, а кто-то сразу один. Так не должно быть, это всё несправедливо, но уж как есть. За летом идёт осень, за осенью зима. Какие-то вещи нельзя изменить, только оплакивать.

Кто-то из детей спросил:

– А осень – это когда что?

– Листья падают, – ответил Олеандр, – мы покажем.

Каждый имеет право быть любимым. Никто не будет один до конца времён. Даже тот, кто срывался, тот, кто злился, тот, кто уверен был, что никого не любит сам.

Нашёптывал это Олеандр или музыка шептала? И Гюрза тоже закрыл глаза, шевелил губами. Всё ещё будет хорошо, когда-нибудь. Дело не в вас. Мы все кого-нибудь теряем. Бывает, что лес иссыхает, а король его остаётся. Бывает, что вместо привычной тени ты вдруг вынужден жить среди песков – и не потому, что ты в чём-то виноват. Бывает, что из Шелеста становишься Олеандром.

Инжир всё играл на своей плоской блестящей гитаре. На неё вдруг налип багровый лист.

Деревья начали осыпаться – это хорошо. Лето должно сменяться осенью – в этом красота. Есть и солнце, и ветер, и горечь, и радость. Ни у кого не выйдет отделить одно от другого.

И тут из путаницы плюща вылетели птицы. Они садились к детям на плечи, слетали в протянутые руки. Почти у каждого тут была птица – большая ли, малая, прозрачная ли, чёрная ли…

Птиц прижимали к груди. Птицы оживали.

– Да сколько можно тут петь о моей вине?!

Отец так выломился из плюща, что Карина поперхнулась в микрофон-рожок.

– Я пою об устройстве мира, – оскорбился Олеандр, – а вовсе не о тебе.

– Да что ты говоришь!

– Ш-ш-ш, – сказал Олеандр, – смотри, тут дети ведь встречаются сами с собой.

Птицы летели и летели. Звон и шелест крыльев. Плач и гитара.

– Отец, – она сама не ожидала, что это спросит. У отца в волосах запутались листья плюща. Сколько он не ел и не пил? Весь сделался как будто ниже ростом. Волосы не блестели. – Отец, а у тебя есть своя птица?

Отец обернулся на неё медленно-медленно. Сказал:

– Это что?

– Это я.

– Как ты одета?

– Отец, а мы тебе трон отстояли.

– Каким образом? У меня нет собственной птицы, маленькое нерукотворное сокровище. У меня есть ошибки.

Как он её назвал?

– Я позабыл, – сказал отец. Он всё моргал и моргал; даже под серым небом, даже несмотря на то, что начинались сумерки, здесь всё равно было не так темно, как в том зале с витринами. – Я позабыл, как это будет на обычном. Кто-то, кого ты любишь и кого не получится воспроизвести.

– «Родной ребёнок» это называется, – сказал Инжир.

Ну ты-то куда лезешь?

– Иди сюда, – сказал отец, – иди сделай как если для гостей.

Это что значит – обними меня? Серьёзно?

И Саша обняла. Потёрлась головой. На белой отцовской рубашке теперь останутся голубые волосы.

– Смотри, – сказала, пока птицы летели и летели, – это всё твои дети из Садов.

– Последствия моей ошибки, – сказал отец, – неисправимой.

– Нет, – сказал Олеандр, – мы не знаем, была ли то ошибка. До сих пор.

О первые шаги жеребёнка! Да о чём же они все?

– Я тебе сейчас расскажу, – сказал отец тихо-тихо куда-то ей в макушку, – а ты потом сделаешь вид, что ничего не знаешь и не слышала. Инжир, играй, пожалуйста.

Отец знает Инжира прямо так, по имени? Они на «ты»?

– Когда-то я пытался выйти из игры, – шепнул отец.

Что? Как? Но так же ведь нельзя! Так никто не… Так даже тёмные не делают!

– Ты что, отрекался от трона?

– Отрёкся, ушёл к эльфам. Был там придворным советником. Познакомился с твоей матерью – она в тех краях выступала с театром. Мы сошлись. Когда ты не король, можешь сходиться с кем угодно.

Надо же. А Саша всегда думала, что отец выбрал маму, потому что та красивая.

– У нас родился ребёнок, даже вырасти успел. Я думал: игра или убивает сразу, или отпускает. Думал: мне повезло. Жили у эльфов.

Инжир наигрывал теперь уже без слов, и Олеандр молчал тоже. Дети грели своих птиц. Часть столпилась кружком вокруг Гюрзы – у того в лодочке ладоней горел огонёк.

– А потом игра меня призвала обратно. Проснулся во дворце, в своей же спальне. Твоя мать рядом. Несколько раз мы до заката пытались успеть вернуться в эльфийские земли – а просыпались всё равно здесь, в этом дворце. Коней только зря мучили. Алиса добрую часть ленточек потратила.

– Игра заставила тебя стать королём снова?

– Да, да, а твою маму – королевой. Наш сын не захотел жить с нами вот этой новой жизнью. Игра ему позволила. Может, ей нравится меня разлучать с теми, кого я люблю.

– Ваш сын?

– Да, то дитя была ещё не ты. Инжир остался у эльфов и запретил его звать человечьим именем.

– Так он мне брат?!

Инжир сбился с мелодии, дети вздрогнули, огонь в ладонях у Гюрзы погас. И флейты стихли. Флейты тоже она сбила.

– Скажи им, – зашептала Саша яростно, – скажи им, что всё можно, ну, скажи же!

– Как я могу сказать то, во что сам не верю? Краткое счастье только сделает больнее.

– Ты что, не рад, что встретил маму?

– Но сейчас она ушла.

– Но вы же были… вы любили ведь друг друга?

– Да, – сказал отец, – она стала королевой тогда же, когда и я взошёл на трон. До этого была пустая роль здесь.

Так вот откуда все эти персики, подколки, и обязательно он спрашивал, как у неё дела – Инжир то есть спрашивал. Человек, выросший у эльфов, подменыш наоборот!

– Детей игра меньше принуждает, – сказал отец, – им иногда можно выбирать. Как повезёт. Мы ещё сделали на всякий случай ход, смешно даже… Я сам велел Алисе прясть солому, чтобы получилось золото, – она, конечно, не смогла; явился Олеандр, как по сюжету полагается, и предложил помощь за первенца, если только она не угадает имя. Ну конечно, она не угадывала. Обычно женщины в сказках на всё готовы, лишь бы не отдать детей, а Алиса хотела от своего избавиться. Передать. Вырвать из игры, чтобы он жил отдельно. Вместо имени Олеандра, которое и так знала, назвала все три раза моё собственное. Инжиру было уже лет пятнадцать, кажется, по человеческим меркам. Он сделался как бы эльфийским воспитанником.

– Почему это «как бы», – оскорбился Олеандр, – воспитанник и есть!

Так вот почему все эльфы так за их семьёй присматривают – не только потому, что они соседи!

– А почему ты решил выйти из игры?

– Невыносимо, – сказал отец, – то есть тогда я думал, что невыносимо. Ты можешь играть как угодно хорошо, но ты не прекратишь игру. И детям своим это передашь. Думал: проще исчезнуть. Как раз когда вернулся, основал Сады. Не смог помочь себе – смогу хотя бы сиротам. Хоть что-то буду контролировать. Кого-то порадую. Я ведь не собирался сперва делать их такими тихими. Никто даже не помнил, что я отлучался, – игра многое сглаживает, да и время на наших землях и эльфийских часто течёт по-разному.

Саша опять потёрлась носом о его рубашку.

– Ну нет же, – сказал Олеандр, – не на тот праздник я рассчитывал! Я помню, да, как ты вернулся, – так вернулся, что зачем-то устроил тут вечное солнце! Лучше бы в бурю впал.

– Буря для тёмных, – сказал отец, – а я решил стать образцовым светлым королём. Раз уж нельзя избежать.

– Да-да, всем примерам пример! Солнце и солнце, и опять солнце, всегда солнце. И в моих землях засуха заодно.

– Я извинился.

– Да я ведь на тебя даже войной не ходил, дай же мне вволю поворчать! И кстати, дети. Ты говорил, для человеческих детей полезнее сразу понимать, где они живут. Я думаю, ты ошибся.

Отец медленно-медленно повернулся к детям. Отобрал у Карины микрофон, всё равно же она в него только дышала. И сказал:

– С этого вечера многое будет по-другому.

– Я не это имел в виду, – сказал отец спустя, наверное, час. На колоннах дворца расцветали голубые и рыжие цветы. Карина не обманула: рисовать она не умела, да ещё и одалживала брызгалку детям.

– Идите к нам! – Карина обернулась к отцу. – Идите к нам давайте тоже!

– Вот уж нет, спасибо. Эта субстанция хотя бы отмывается?

Карина облизнула пальцы, потёрла свеженарисованный многоугольник-лепесток:

– Да не должна вроде…

Отец только вздохнул. Инжир начал теперь что-то такое, что хотелось танцевать, Инжир – и флейты с ним. А потом он отпустил гитару играть в воздухе саму по себе – прямо в парадном холле у главной лестницы – и сам пустился в пляс с детьми. Ну как пустился – выстроил из них цепочку, когда все держатся за талию впереди идущего, и так они и двигались. Отец смотрел на это с лестницы. Некоторые эльфы – в расшитых жилетах и в простых кожаных – присоединились к танцу тоже. Стражники пока колебались. Гюрза в зале обеденном всё что-то рассказывал детям при свечах.

И тут и там летали воробьи.

– Им теперь будет больней, – проговорил отец. – Когда они обнаружат, что не всё можно получить лишь потому, что хочется. Когда что-то распробуешь, потом вдвойне сложней терять.

Да, это правда. Она ведь тоже этой же ночью отмоет волосы, расплетёт косички и уберёт в шкафы и юбку, и браслеты. Хорошее не может длиться долго. Отец сидел прямо на ступеньках, на ковре, и Саша рядом с ним.

– Я боялся, что что-нибудь случится не со мной, – проговорил отец, – когда пытался уйти. И так и вышло. Сына моего игра оставила у эльфов. А Алису тоже заперли. Ей нравилось жить в эльфийских землях или ездить с театром. Она не собиралась в королевы. Я знал, что это может быть опасно, и всё равно себе позволил её полюбить. Ты говорила, здесь недавно танцевал её двойник?

– Но ты ведь отличил бы, да? Ты отличил бы?

– О, не спрашивай, – не знаю. С кем ты хочешь жить?

Разве о таком спрашивают так?

– Тебе двенадцать лет, – сказал отец, – ты отстояла трон, пусть и ценой своих волос. Видела то, чего видеть не должна. У тебя есть заветный нож. Ты можешь сама решать.

Почему, когда разрешили – сразу и не хочется? Снизу веяло жжёным сахаром, и кто-то с ярмарки принялся раздавать мороженое. Какой-то стражник поменялся с эльфом формой. Вот бы отец сейчас сказал: «Ты остаёшься здесь». Или хотя бы: «Мне без тебя плохо». Прижалась к нему опять.

– Посмотри мир, – сказал отец, – посмотри мир, пока ещё не очень выросла. С матерью это проще, чем со мной.

– Или с Инжиром?

– Почему бы и не с ним. Он научит тебя ругательствам с конями, если ещё не научил.

От отца не пахло больше ни льдом, ни анисом. От самой Саши всё ещё пахло краской для волос. Вместе с фонариками под потолок зала почему-то взмыли шары, обитые осколками зеркал. Тоже, что ли, мама с Ференцем прислали?

Карина бросила наконец брызгалку и учила эльфов какой-то воинственной песне. Мелисса шла через зал этим своим спокойным тихим шагом и жонглировала голубыми яблоками.

– Я так долго не продержусь, – сказал отец, – до чего же они все громкие. И мелькают. Почему просто не вести себя как полагается?

– И мне тоже?

Отец опять посмотрел на её цветные волосы. Вздохнул.

– Я не могу, – он покачал головой, – я не смогу долго… Я, может, завтра же тебе велю всё это смыть. Излишне. Раздражает. Не положено.

– Я и сама думала смыть.

– Но ведь тебе же нравится?

Какое странное слово из отцовских уст. Нравится или нет? Да, это ужас как красиво. Как морские волны, если бы она всё-таки сидела на скале. Или как некоторые мамины бусы. Как будто бы Саша не обычная принцесса, а кто-то, у кого есть своя история. Особенная.

– Ну вот, – сказал отец, – зачем смывать? Я хочу, чтоб всё шло как должно. А ты, как вижу я, хочешь стать этой, как её, женщиной-рыцарем?

– Рыцаркой.

– Фу, это что ещё за неудачный плод любви? Вот видишь: я опять. Но слово отвратительное. Но тебя, кажется, всё устраивает.

– Пап, а когда ты сможешь выйти из игры?

– И жить в стороне от событий, и иногда давать советы молодым? Это не «выйти», это «закончить играть». Теперь не знаю. Может быть, и никогда. Я поспешил в тот раз, и вот что вышло.

– Но это отвратительно! Что ты… что тебя…

– Ты восстаёшь против естественного порядка вещей. Все юные так.

– Ты!.. – она ударила кулаком по ступеньке. Правда, набралась от тёмных…

Отец сказал:

– Манеры, Александра.

И снова волосы его будут светиться, а голос – одёргивать, и больше ничего.

– Уходи к матери, – сказал, – дай мне время взять себя в руки. Возвращайся, когда будешь постарше. Если захочешь.

– А как же… а с наследниками как? Кто у тебя тогда останется?

Отец почему-то рассмеялся, но беззвучно.

– Наследники, – сказал он, – важны, конечно. Очень, очень хорошая принцесса. Не жила вот только.

– Отец, а ты что делал в юности?

– А тебе рано это знать.

Ну разумеется. Только Саша хотела возмутиться, как в главное витражное окно влетели мама с Ференцем.

То есть нет, не так. Сначала брызнуло стекло. Отец вскочил. Кто-то из эльфов внизу в зале повёл руками в воздухе, и отец повёл тоже – и стекло зависло, не долетело ни до пола, ни до голов танцующих. Это Мелисса была! Сперва замедлила стекло, потом собрала с пола свои яблоки.

А уж потом в проём влетела мама. Ладно бы на огромном лебеде. Ладно на ястребе. Ладно бы даже на драконе или на метле – в конце концов, дракона Саша уже видела, а ведьмы тоже уважаемая профессия. Но нет, мама сидела, поджав ноги, на белой крышечке от сахарницы. Увеличенной крышечке – мама там поместилась вдвоём с Ференцем.

– Мама!

Мама теперь нарезала круги над залом. Увеличенный сахар сыпался дождём. Саша вскочила и закричала ещё раз:

– Мама, я здесь!

Отец сказал:

– Ну хоть не на расчёске.

– Мама, да мама же!

И тут мама услышала. Приземлилась, волнами вздыбив ковёр, съехала с крышки и сказала:

– Ох. Дочь моя, так ты тут в безопасности?

– Мам, почему ты летаешь на крышке от сахарницы?

– Ай, да какая разница, – отмахнулась мама, – что согласилось полететь, на том и выбрались.

– На немытой крышке от сахарницы, – сказал отец. А Ференц Рьяный наконец встал тоже – и кивнул ему. Отец не кивнул в ответ. – Зачем вы пришли?

Мама и Ференц промолчали. Стояли рядом. Мама отряхнула юбку – вся в сахаре. Отец недавно так сидел в зале витрин, среди стекла.

– А что, – спросила мама, – мой отец тоже уже сгинул? Мы всё пропустили?

– Кто вам дал право, – спросил отец всё так же негромко, – кто вам дал право появляться на моей земле?

– Так ты не угрожал ей? Нет, ты не тронул Сашу?

– Где мой сын?

– Там где-то, – отец кивнул Ференцу на толпу внизу, – там где-то, посмотри среди танцующих.

Очень мало движений, очень мало слов. Гюрза взбежал по лестнице, и Ференц накрепко прижал его к себе, но смотрел всё равно на отца:

– Ты хочешь поединок?

– Разумеется.

– За что это, – возмутилась мама, – за меня? Я что, принцесса не рожавшая? Прости, ребёнок.

– Я тебя отправлял искать убежище, – сказал отец маме, – и защиту. А ты вместо того…

– Да, счастье отыскала. Ужас-то какой!

– Ты могла бы хотя бы сделать вид, – сказал отец, – хотя бы дать себе труд притвориться, что…

– Ну какой труд дала бы, ну какой? Не быть похищенной злодеем, а сбежать к нему тайком? Жить с ним инкогнито? В игру это как впишется?

– Если б ты только сделала вид, что тебе хоть слегка неловко, что так вышло.

За окнами полил дождь. Сразу стеной, потоками, будто всё вечное лето вода где-то копилась в небе и сейчас вот хлынула.

– Уходите, – сказал отец, – уйдите с глаз моих, пока я вас не уничтожил. Я на своей земле.

– Пап, я останусь.

– Иди, – сказал отец. Как будто стоял на вершине скалы, опершись на меч. Как будто тёмная фигура. А поднимет голову… – Иди, сказал, потом не отпущу.

– Но, папа, я…

– Ты будешь слушаться или нет, Александра? Иди и живи.

Ну а если она не хочет жить вот так? Если ей в радость сидеть у отцова трона на троне поменьше? Хоть бы и всю жизнь? Почему она должна снова куда-то бежать?

– Да почему ты снова за меня решаешь, папа?

В разбитое окно ворвался ветер и погасил свечи. Тёмный, тёмный зал, только эльфийские фонарики тут и там. За окном молнии. Внизу кто-то закричал.

– Забери их, – сказал отец Ференцу, – забирай на ту сторону их всех. И сам уйди. В поединке я сейчас тебя убью.

– Имеешь право.

– Да вы тут что, с ума успели все сойти?

– Если убью – некому будет проводить их от меня. Уходите. С детьми сдержусь. Всё равно ведь теперь они все цельные. Переждите на той стороне. Где я неясно выразился?

Хотела подойти – и не смогла. Обнять, дотронуться, хоть что-то – ноги будто в ковёр влипли.

– Александра, я кому сказал идти. Считаю до трёх.

Отец складывал руки у груди – ничего страшного как будто, сцеплял пальцы.

– У нас тут праздник был, – сказала Карина, – нормальный праздник прям такой. А вы окно разбили.

Кто-то взял Сашу за руку. Сгустилась темнота.

Он-то думал: там будет ещё долго. Про то, как они все пришли на эту сторону, и как отправились в Каринин интернат, потому что не знали, куда ещё деться, и как в этом интернате всё даже не было так ужасно: вдруг светило солнце, и эта женщина в сером шерстяном платье, ну та, которая всем там заправляла, улыбалась и прижимала к себе девочку, похожую на Ирису.

– Ой, ты что, наша выпускница? Как-как, Лапшевич? Ой, нет, не помню, вот совсем не помню что-то, но вы не стойте! Проходите, проходите!

Она ведь даже не спросила, кто они все есть. Про Карину сказала: «Вот видно, что наша девочка». Как будто, когда сдвинули что-то с Садами, они одновременно сдвинули что-то и на той стороне, и что-то стало правильно.

– Вот эти места для неуправляемых, – говорила Карина, когда они все расселись на стульях и партах в пустом классе, – ну, куда я должна была попасть, если б не вы. Оказывается, у неё там дочь жила. У Слалом то есть. Не узнавала никого. Почти не говорила. А вот теперь узнала, и их всех, у кого кто-то был ещё, – всех выдали родным. Какая-то реформа, я не знаю.

– Угу, – сказал отец, – реформа, так и есть.

Кто так врывается на чужие вечеринки? Кто прибывает под конец, когда всё решено? Кто предлагает поединок тому, кого и так уже победил? Зачем всё это? На той стороне они ни разу толком не поговорили. Отец болтал с Кариной и с Алисой, даже Саше что-то рассказывал, только не Гюрзе.

– Послушайте, – спросила Карина, – а что там с ними делают?

А то она не видела детей в Садах!

– Ну в Садах-то понятно, – подхватила, как будто эхом откликаясь на его мысль, вот же взяла манеру, – но у нас вроде никто ничего не отделяет.

– Да как сказать, – хмыкнул отец.

– А вы о чём?

Эти двое как будто помирились – да сразу почти, ещё когда шли к интернату по подсохшей грязи двора. Как странно отец здесь смотрелся! А Алиса-то как странно! Саша шагала ото всех отдельно. Карина кое-как смывала с лица яркое.

– Я хочу, чтобы Катька меня вспомнила.

– И всю жизнь потом по тебе скучала?

– Так я вернулась бы! Я же уже до этого…

– Гюрза тебя приводил, я помню. И? Не всегда же ты будешь приходить.

– Вы-то сказали, можно будет навещать!

– Так навещай. Для чего ей для этого помнить, кто ты?

А потом, ещё на нижнем этаже, они столкнулись с этой главной женщиной. Вообще, в этот-то раз тут было людно, совсем не так, как он запомнил; и эта Катька с пышными чёрными волосами задела Карину плечом. Нахмурилась, сказала:

– Ой, приветики.

– Ты помнишь, кто я?

– Ой, да сама не знаю. Ты мне снилась, да?

И почему-то она была в неположенном здесь чёрном платье. Кажется, всем всё равно. А вот теперь они сидели в этом пустом классе, и никто не хотел расходиться на любезно выделенные раскладушки, в разные спальни.

Сидели, смотрели в окно – опять на сумерки. Алиса медленно переплетала Саше косы.

– Карина-свет, – сказал отец, – смотри-ка, что покажу. Может, пригодится.

Почему ты показываешь ей, а не мне? Почему ты опять на меня не смотришь? Всё из-за Саши? Отец сложил ладони лодочкой, поднёс к губам, подышал, будто грел что-то. Он даже не послушал, как они спасли тех птиц. Да ничего он не послушал. Снова будто и не здесь.

– Смотри, – он показал Карине светящийся оранжевый кусочек. Мёд и не мёд, тепло и не тепло. Жидкий застывший мармелад-огонь. Гюрза умел только простые огоньки, неплотные. – Смотри, Карина. Ты тоже так можешь. Медленно дышишь, думаешь о том, что любишь. Таких, как ты, кто так умеет, здесь у вас очень привечают.

– Да? Серьёзно? Это поэтому меня Слалом всё отправляла на отбор?

– Да, да, поэтому. Тем, кто производит чистую энергию и готов показаться и делиться, – тем платят щедро. А кто не учится этим управлять и не желает помогать – тех шлют в места, которые как наши Сады. Вот куда ты чуть было не попала.

Зачем ты это ей рассказываешь? Почему не мне? Откуда ты вообще всё это знаешь?

Отец в тот вечер тоже будто читал мысли:

– Я изучал вопрос. На случай, если вдруг придётся жить здесь.

Но нам нельзя ведь жить на этой стороне!

– Да есть одно поверье – вздор, скорее всего, – что здесь-то игра не найдёт. Хочу проверить. Вы-то можете вернуться.

Они не успели в тот раз обсудить всё это дальше, потому что в класс вломились двое, девушка с юношей, оба растрёпанные, в чёрно-белом, и они целовались, и Карина заорала:

– Ни фига себе, Антон! – и отец спрятал плотный свет в карман.

– Гюрза, – сказала Алиса, – а ну пей до конца. А то отец твой так и не выйдет из болота. Где твоя память, там и его сила, он же ведь сам тебе сказал! Или ты что, соврал нам?

Там оставалось-то на самом донышке, в том пузырьке. Не глоток, а размазанная капля. Ну что там пить? Он наклонил пузырёк, высунул язык.

Карина спала где упала – на диване. Перчатки так и не сняла, шарф размотала не до конца. Помочь ей, что ли?

– Гюрза, – сказала Алиса, – ты герой или где?

– Я сын злодея.

– О, вижу, окончательно опомнился. А отец всё, пусть пузыри пускает, да?

Саша уснула рядышком с Кариной. Алиса не вязала на сей раз, а зашивала что-то. Папину рубашку.

Бывает, что проснёшься утром и не помнишь всего сразу, да и не хочешь помнить – слишком холодно. Он раз за разом просыпался так в отцовском замке, уже когда сменил имя с Каштана на Гюрзу, чтобы не выделяться среди призраков и минотавров, гаргулий, и драконов, и русалок. Вот эти первые у́тра – чужие простыни, чужая спальня на него одного, и пахнет дымом, и сердце стучит: сбежал – значит, найдут. Отец сто раз повторил: нет, никто не ищет, никто не заберёт тебя в Сады обратно, я и таскаться бы не стал туда-сюда с тобой, ну чего ты, Каштан, то есть что ты, Гюрза, ну откуда ты это взял, – но он всё равно ждал, что вдруг очнётся и проснётся в общей спальне, и вновь придётся идти на зарядку. И на завтрак.

В настоящем Алиса снова начала:

– Гюрза, ну сколько…

И тут в дверном проёме сгустился отец.

– Я же ещё не всё, – голос не слушался, – я же вспомнил ещё не всё!

– Ну а что там осталось? Ничего существенного.

Да-да, отец, такой же, как в лесу, – серебряные кольца, серьги в ушах, пальцы в чернилах. Смотрит всё так же хмуро и внимательно. И врёт всё так же. Вот только пахло от него не мёдом никаким, не можжевельником, не дымом, а невысушенной сыростью.

– Есть у тебя где вымыться, Алиса?

– Так я тебя и пустила в свою ванную, – сказала Алиса, – так я тебе и разрешила. Идиот придурочный.

Отец почесал затылок.

– Что есть, то есть, – признал, – а почему на этот раз?

– А небо из-за кого рушилось? Не из-за тебя, что ли?

– Постой, – сказал отец, – постой, постой. Гюрза, ты помнишь или нет, что в конце было?

Я ведь сейчас могу тебе соврать, как ты мне врал. Могу сказать, что ничего не помню. Ты обрадуешься.

– Гюрза, ты скажешь что-нибудь?

А что тебе сказать? Мы жили в интернате и потом в окрестностях, там же полно заброшенных домов; ты втихую раздавал эти светящиеся источники сил. Местные дети тебя обожали. Все тебя обожали. А потом ты пошёл и сдался Людвигу – не попрощался даже, будто я и не твой сын. И когда я за тобой туда пришёл – а я пришёл, конечно, – ты велел убираться.

– Ты мне соврал, – сказал вместо всего.

– Где именно?

– Что забираешь навсегда.

– Да?

Ты и сейчас, что ли, будешь отрицать?

– Ты говорил, что теперь всё будет в порядке. Что никогда никто меня обратно не потащит. Что всё решил. А сам нарушил ход игры.

А когда нарушаешь ход игры, игра тебе мстит. Поэтому небо в тот день и правда рушилось.

Ну то есть как. Оно не сразу делалось ниже. Они стояли перед дворцом Людвига – сам Гюрза, и отец, и Людвиг где-то там, на грани видимости, и Карина, потому что Карина всегда шла рядом, даже если не просить. Но тут замешкалась, а ветер выл, как никогда. Поэтому, наверное, она не слышала, как отец крикнул:

– Слева!

Не слышала, но видела, как он сделал выпад. Откуда у него вообще вдруг взялся меч, он же был пленником? Почему он вдруг в парадном? Гюрза моргнул – и меч опять появился в отцовских руках. На щёку шлёпнулось мокрое, рыхлое, как творог, и почему-то тёмно-серое. Это что?

– А, небо рвётся, – отец выругался, – нормально, это просто кон кончается! Гюрза, что ты ворон считаешь, ну?!

В этот раз он чуть не попал – царапнул плечо. Карина крикнула что-то из-за туманной завесы, замолотила кулаками. Что, не завеса, а купол?

– Отец, ты что? Это из-за игры всё, да?

Небо повисло очень низко, над деревьями, а кое-где и сдулось вовсе – там, где ветки продырявили. И ветер, ветер – как сквозь воду идёшь. Что за тяжесть в руках? Почему он и сам сжимает меч вдруг?

– Гюрза, – сказал отец и загнал свой меч в землю по самую рукоять, – а ну убей меня.

Ветер нёс вперемешку старые листья, и обрывки неба – хуже бумаги жёваной, – и комья земли с вырванной травой. Отец закрыл глаза, подставил шею.

– Отец, – Гюрза свой собственный меч еле удержал на месте. Тот засветился. – Отец, что это?

– Потому что так положено, – отец схватился одной рукой за другую и сжал так, что вены выступили, – потому что ты должен был расти у светлых. Вырасти светлым воином. Со мной сразиться. Я всё нарушил, чтобы самому растить. Игра не пропустила изменение. Я тебя всё равно не убью.

– Я тебя тоже!

Вокруг кричали – или всё ему мерещилось? Как его звали бы? Каким-нибудь Безбрежным Младшим? Прекрасным. Солнечным. Гюрза Прекрасный, о, звучит! Меч в руках снова зазудел, и Гюрза прыгнул от отца подальше и споткнулся нарочно, растянулся на траве. Отец зарычал – и вогнал меч близко-близко, но всё-таки в землю и траву, не в грудь, не в шею. Гюрза дышал. Ошмётки неба некрасивые.

– Да почему я сто раз должен повторять? – отец навис над ним. Земля дрожала. – Гюрза, я кому говорю? Хоть придуши меня!

– Не буду я тебя душить!

– Хочешь, чтоб я тебя? Гюрза, игра меня заставит уже скоро. Пожалуйста. Для меня. Кон не последний, я воскресну очень быстро.

– А если ты пропустишь?

– Что пропущу, кон? Ну пропущу и пропущу, мир, что ли, рухнет!

– А если ты как Людвиг?

– Что я как Людвиг? Дрянь какую-то черпану? Не черпану, не бойся. Гюрза, время.

– И вот опять ты всё за всех решил!

– А ты как дети, которым перед сном то водички, то спеть, то луну с неба… Гюрза, обижусь на тебя!

– За то, что я тебя не убиваю? Я не буду. – Гюрза так от него и отползал, выронил меч куда-то в грязь, или в дырку в небе, или в дыру в земле, да уже всё равно. – Я не буду, и обижайся хоть сто лет!

– Я тебя тоже не могу!

– И что теперь-то?

– Вот послали же дурака на старости лет! А то, что, если ты не выполнишь сейчас свой главный ход, тебя игра сотрёт не то что в настоящем, а и в прошлом, и в будущем, саму возможность тебя сотрёт, понимаешь или нет?

– И пусть стирает! Я не буду тебя… чтоб ты…

– Да чтоб тебя! Понабрался упрямства от кого не надо!

Тут отец, видно, что-то вспомнил: дёрнулся к Карине.

– Убей меня скорей!

– Я вас не слышу!

У неё в руках тоже появился меч, и туман теперь был за её спиной, а не перед ней.

– Убей меня! – заорал отец, и это было бы смешно, только она на него и правда прыгнула – и тут же сама себе дала пощёчину:

– Ты обалдела?

Это она спросила у себя. А у них с отцом:

– Вы все с ума сошли? Это что было?

– Запасной план! – Отец ткнул в воздух над её плечом. – Запасной план! Вторая светлая! Избранница! Росла бы у них – мы бы сейчас дрались всерьёз!

– Но я не у них росла, вы сами меня взяли!

Теперь они друг от друга пятились втроём. И били не туда. И снова пятились. Карина рявкнула на меч:

– Да ты больной, что ли?!

Отец отсёк ей прядь волос и крикнул тоже:

– Взял, чтобы подышала хоть немного! Убей, иначе всё сломается! Ты же не любишь меня, есть за что!

– Да не хочу я!

Земля дрожала. Небо вот-вот должно было осесть совсем.

А вот теперь отец стоял в чужой гостиной как ни в чём не бывало. Да ещё и уточнял:

– Ты злишься, что я сам тебя стёр? Спрятал? Игра искала всё-таки тебя-Гюрзу, а не тебя-Каштана. Я много читал про память, чтобы помочь Карининой подруге, может быть. Помог только тебе. Что, так и не обнимешь?

– Ты смел меня просить тебя убить.

– Ой, да подумаешь, ты всё равно не слушал. Кофе в этом доме есть?

– Ну вот, – сказала Алиса, – вот так вот в прошлый раз мы всё и сломали. То есть почти сломали. Обычно небо всё-таки не падает.

Теперь они все собрались на кухне, и отец правда пил Алисин кофе.

– Я и ещё раз бы тебя забрал, – сказал отец, хотя Гюрза нарочно с ним не разговаривал, – ещё раз бы рискнул. Невозможно иногда.

– Угу, – сказала Карина, – а меня, то есть, вы взяли, только чтоб попросить себя убить, да?

Отец только пожал плечами. И вот всё это время он…

– Ну что, – сказала Алиса, – все в сборе? Кофе пьём и на позиции? В прошлый раз выиграл мой муж формально. Вы-то двое вдруг исчезли.

– Мам, – сказала Саша, – а давай не пойдём. Давай мы здесь останемся.

– Да ты чего, как не пойдём? Чтоб всё сломалось совсем?

А и пусть бы всё сломалось. Вдруг игра вздумает его, Гюрзу, всё-таки поместить на одну сторону с Людвигом, и что тогда?

– Я здесь останусь, – сказала Карина. – Пусть меня хоть сотрёт, хоть что. Этим я ведьма, этого вообще убей…

– Ребята, да вы что все?

Отец сказал:

– Я то же самое собирался предложить. Твой муж, Алиса, бунтовал совсем один. Если хоть несколько ключевых уйдёт одновременно…

Что тогда?

– Может, мы это все переживём. Может, останемся на этой стороне как местные, как обычные. Может, нас сотрёт. Мы с Гюрзой в тот раз выскочили раньше времени, до финала, потому что иначе кто-то из нас бы всё-таки до кого-то дотянулся. Я думал, умру. Повезло, что кон кончался. Но, может, вместе выйдет переждать и остаться в уме и памяти. Я что, зря два последних года сидел вне игры и изучал всё это? Если только мы попробуем…

– Мой муж в игре, – сказала Алиса, – и Инжир в игре в запасе.

– Если всё выйдет как надо – вытащим и их.

– Да ладно мы, а мир? Мир без игры не рухнет, что ли? Помнишь прошлый раз? А вы всего-то упирались там с последним ходом. Нет, нет, я не могу, нет, я отказываюсь…

– Что, лучше снова тайные свидания? Что, теперь ты меня возьмёшь в плен, королева?

– Да знаешь что, злодей!..

И тут в дверь позвонили.

– Не понимаю, – Алиса встала, туже затянула шаль на поясе, – картошку, что ли, продают?

Отец сказал:

– Не ходи.

Но Алиса вышла в коридор. Открыла двери.

– Да, да… Куда явиться? Всем? Что вы сказали?

Отец пошёл за ней, Гюрза за отцом. Там и виден был только силуэт, напротив Алисы. Человек в бежевом. Широкие плечи. Глаз не видно. И человек протягивал Алисе уже расчерченный бланк:

– Вот здесь и здесь подписываем.

И сразу стало холодно.

– Да ничего мы не подписываем, – сказала Алиса. – Что? Просьба явиться по месту ролей? Официальное уведомление? Да ну вас к праотцам.

– То есть отказываетесь возвращаться на круги игры?

– Угу, – сказала Алиса, – захочу – сама решу.

– А санкции вам известны?

– Да уж кажется.

– Угу, – сказал человек, – тогда вот здесь и здесь расписываемся, что уведомлены.

– Предоставить себя в распоряжение игры, – бормотала Алиса, подписывая явно что-то не то, не фамилию – слишком длинно, – нет, предоставить в установленные сроки!

– В браке состоите?

Алиса фыркнула:

– Ещё бы.

– Чьи дети?

– Наши, – сказала Алиса, и Карина поперхнулась. – Сколько ни есть – все наши.

– Вот за них тоже расписываемся.

– Да они сами игроки.

– Несовершеннолетние. Кроме Карины, но она вам тут напишет…

Человек в форме пропустил мимо ушей: может, Карина сама по себе его не интересовала.

Отец тоже взял бланк и медленно сложил из него лилию. Поднёс Алисе.

– Ну, – сказал человек-игра, – как знаете. Наше дело – предложить. Мы вам уведомление вручили, а дальше уже…

– Нет, каковы, – сказала Алиса, когда за ним сама закрылась дверь, – каковы, а! Дети отдельно, мы отдельно! Шанс на прощение! Вернуться к установленному мужу!

– Игра боится, – сказал отец, – видишь? Боится, раз такое предложила. Что ты там написала?

– Ой, да всякое.

– И что, – сказала Карина, – что, никто никуда не идёт теперь, да?

– Может, нас и отправят принудительно на нужные места, – сказал отец, – а может, нет.

Они вернулись в гостиную, и Алиса с отцом взялись за руки. Все закрыли глаза. И стали ждать.