Лондон, Ист-Энд

После наступления темноты

Август 1888

Хотелось бы знать, почему мама выбрала для меня имя Энола, значение которого — «одна, одинокая». Ей всегда нравились — а может, нравятся и до сих пор — загадки, и она, вероятно, что-то хотела этим сказать или предсказать, хотя тогда папа был еще жив.

Чуть ли не каждый день при любом удобном случае она замечала:

— Ты и одна прекрасно справишься, Энола.

С этими словами она беспечно уходила гулять в поле, захватив с собой альбом, кисти и акварельные краски. И на мой четырнадцатый день рождения она действительно оставила меня одну — тем июльским вечером она не вернулась домой, в Фернделл-холл.

Сначала меня это не особенно встревожило, и я спокойно отправилась праздновать вместе с дворецким Лэйном и его женой, кухаркой. Мы с мамой всегда сердечно здоровались при встрече, но не интересовались заботами друг друга. Я предположила, что у нее возникли срочные дела и она поручила миссис Лэйн передать мне несколько свертков за ужином.

Вот список подарков от мамы:

— набор для рисования: бумага, графитовые карандаши, перочинный ножик для заточки, индийская стирательная резинка — все аккуратно уложено в плоскую деревянную коробку, которая на поверку оказалась раскладным мольбертом;

— увесистый том под названием «Тайный язык цветов, а также вееров, носовых платков, сургучных печатей и парок»;

— тонкая брошюра с шифрами.

Мама всегда поощряла мой интерес к рисованию, хотя особым талантом я не обладала. Она знала, что мне нравится делать карандашные наброски и читать книги на любую тематику, но вот к шифрам я интереса не испытывала. Однако эту брошюрку она явно сделала своими руками: сама сложила листы, сшила их вместе ,и украсила изящными акварельными бутонами.

Очевидно, мама долго ее мастерила. «Значит, я ей небезразлична», — эти слова я повторила про себя несколько раз за вечер, стараясь саму себя в этом убедить.

Я понятия не имела, куда она ушла, но не сомневалась, что рано или поздно мама вернется домой или хотя бы пришлет записку. Спать я легла со спокойной душой.

Я допила чай, который налила мне миссис Лэйн, переоделась в сухие бриджи и начала собираться в деревню.

— Но как же... Дождь... Дик отвезет письма, — пробормотала миссис Лэйн, снова заворачивая руки в фартук.

Ее сын тоже работал в поместье и выполнял мелкие поручения под строгим надзором куда более умного пса Реджинальда. Я решила не говорить миссис Лэйн, что не могу доверить Дику столь важную корреспонденцию, и вместо этого заявила:

— Я спрошу там, не видел ли кто мою мать. Поеду на велосипеде.

Это был не старый драндулет с огромными колесами, а современный «карликовый» велосипед с пневматическими шинами, надежный и безопасный.

На нем я крутила педали под моросящим дождем, пока не остановилась у сторожки. Фернделл с натяжкой можно было назвать поместьем — дом у нас был всего один, маленький и каменный, хоть и с представительным фасадом, но подъездная дорога, ворота и, соответственно, сторожка здесь имелись.

— Купер, — позвала я сторожа, — откроете мне ворота? Кстати, вы, случайно, не открывали их вчера для моей матери?

Сторож ответил отрицательно, не скрывая своего изумления. Леди Евдория Холмс никогда не выходила через главные ворота.

Я выехала с территории поместья и быстро добралась до деревушки Кайнфорд.

Телеграммы я отдала на почту, записку для полиции отнесла в участок, где перекинулась парой слов с констеблем, а затем заглянула к священнику, зеленщику, булочнику, кондитеру, мяснику, торговцу рыбой — в общем, ко всем, кому только можно, и ненавязчиво расспросила их о матери. Никто ее не видел. Кроме того, жена викария неодобрительно вскинула брови, когда я к ней подошла. Наверное, из-за бриджей. Выезжая на люди на велосипеде, приличные девушки одеваются соответственно: в короткие бриджи и водонепроницаемую юбку — на самом деле любую юбку, лишь бы она прикрывала щиколотки. Я слышала, что в деревне маму порицают за неумение прикрывать вульгарные места — вроде ведерок с углем, фортепиано и меня.

Скандального ребенка.

В своем позоре я никогда не сомневалась — в конце концов, даже «воспитанная» девушка не может вечно закрывать на все глаза. Я давно заметила, что большинство замужних дам каждые год-два запираются в доме на несколько месяцев, а затем выходят с очередным младенцем — и так пока не умрут или не состарятся, поэтому детей у них накапливается штук по десять, а то и по двенадцать. В то же время моя мать произвела на свет двух сыновей — моих старших братьев, только и всего. Возможно, из-за этого благородный рационалист-логик и его достойная творческая супруга сочли поздние роды особенно постыдными.

Я крутила педали, направляя велосипед то к таверне, то к кузнице, табачной лавке или пабу — местам, куда «приличные» леди не заходят, и любопытные шептались между собой, бросая на меня косые взгляды.

Ничего полезного выведать не удалось.

Я старалась приветливо улыбаться и разговаривать как можно обходительнее, но на выезде из деревни до меня еще доносились громкие шепотки, догадки и сплетни, и в Фернделл-холл я вернулась в препротивном настроении.

— Ее никто не видел, — ответила я на немой вопрос миссис Лэйн. — И никто не знает, куда она могла пойти.

Я отмахнулась от предложения отобедать, хотя на самом деле уже подступало время ужина, и поднялась на второй этаж, туда, где располагались мамины комнаты. Она всегда запирала дверь и прибиралась у себя сама, вероятно, чтобы облегчить ношу миссис Лэйн, поскольку, кроме четы Лэйнов, слуг у нас в поместье не было. Я бы не стала вламываться в комнаты матери, но при сложившихся обстоятельствах...

Какой у меня оставался выбор?

Я дернула ручку, ни капли не сомневаясь, что дверь закрыта и сейчас придется искать по всему дому Лэйна и выпрашивать у него ключ.

Однако ручка повернулась.

И дверь открылась.

В тот момент я наконец поняла, что моя жизнь круто изменилась.

Даже в церкви я не осматривалась так смиренно и трепетно, как в этой гостиной. Видите ли, я читала папины книги по логике, Мальтуса, Дарвина и разделяла рациональный, научный подход своих родителей, но там меня охватило внезапное желание поверить. Во что-нибудь. В существование души или, возможно, духа.

Мама превратила гостиную в святилище творчества. На окнах висели слегка раздвинутые шелковые шторы с узором из японских лотосов, и солнечный свет озарял узкие силуэты изящной мебели из клена, намеренно выполненной под бамбук и совсем не похожей по цвету на громоздкую лакированную мебель из темного красного дерева в общей комнате отдыха. Там висели мрачные портреты наших предков, а окна закрывали тяжелые занавески из саржи, но в маминых владениях мебель была выкрашена в белый, а на стенах чудесного пастельного цвета висели прелестные акварели маминой кисти: воздушные, выполненные в мельчайших деталях бутоны и распустившиеся цветы, каждая из работ — не крупнее листа писчей бумаги и в опрятной легкой рамке.

На мгновение мне почудилось, будто мама прямо сейчас здесь, со мной, в этой комнате.

Эх, если бы это было действительно так!

Тихо, на цыпочках, словно боясь потревожить ее дух, я прошла в следующую комнату — художественную мастерскую, довольно неприглядную на вид, с окнами без занавесок, пропускающими яркий дневной свет, простым дубовым паркетом — его легче всего отмывать от краски. Я быстро окинула взглядом мольберт, наклонный стол, бумагу и принадлежности для рисования и нахмурилась, заметив деревянную коробочку.

Судя по всему, акварели и кисти мама с собой не захватила.

А я думала...

Как глупо с моей стороны! Мне следовало сразу пойти к ней в комнату. Она ушла вовсе не рисовать цветы. Куда и почему мама ушла, я пока не знала — но разве могла я найти ее в одиночку? Нет, я поступила глупо, глупо, глупо!

Я поплелась к следующей двери, ведущей в спальню.

На пороге я застыла — по нескольким причинам. Во-первых, мамина современная кровать со сверкающим каркасом медного цвета стояла незаправленной. Каждый божий день мама напоминала мне заправить постель и прибраться в комнате сразу после завтрака; вряд ли она сама оставила бы льняные простыни съехавшими с матраса, подушки разбросанными в стороны, а пуховое одеяло свисающим на персидский ковер.

Во-вторых, мама не убрала одежду в шкаф. Коричневый твидовый костюм для прогулок был небрежно наброшен на напольное зеркало.

Но позвольте — в чем же она вышла из дома, если не в своем любимом костюме, современном, практичном и подходящем для прогулок за городом, с юбкой на резинках, которую можно было подтянуть, чтобы не замочить и не испачкать подол, распахнула дверцы гардероба и уставилась на богатое разнообразие тканей: шерсть, гарус, муслин и хлопок соседствовали с дамастом, шелком, тюлем и бархатом.

Видите ли, мама человек свободных взглядов, со стержнем, сторонница суфражисток и удобной женской одежды, в том числе струящихся, чувственных платьев, воспетых эстетом Рескином, — но в то же время она вдова сквайра, что возлагает на нее определенные обязательства. Поэтому в ее шкафу висели скромные костюмы для прогулок, благопристойные повседневные наряды, одежда для официальных визитов, вечернее платье с глубоким вырезом, манто для выездов и пышное бальное платье приглушенного фиолетового оттенка, которое мама не меняла уже много лет: мода ее ни капли не волновала. Выбрасывать она ничего и не думала. У нее сохранился черный «вдовий траур», который мама носила год после папиной смерти. Бронзово-зеленый костюм для верховой езды остался с тех времен, когда она выезжала на охоту на лис. Остался и серый городской костюм с юбкой в пол и с пелериной. Шерстяные накидки, стеганые атласные кофточки, юбки с узором из индийских огурцов, масса блузок... В хаосе лилового, темно-бордового, серо-голубого, лавандового, оливкового, черного, янтарного и коричневого цветов сложно было разобрать, какого наряда не хватает.

Я закрыла дверцы шкафа и растерянно осмотрелась.

В комнате царил беспорядок. Половинки корсета и другое нижнее белье валялись на мраморном умывальнике у всех на виду, на комоде лежал причудливый предмет, похожий на пухлую подушечку из полупрозрачной ткани, набитую белым конским волосом, скатанным в шарики и завитки. Я его забрала — он оказался довольно упругим на ощупь — и спустилась на первый этаж, гадая, что же это такое.

В коридоре мне встретился Лэйн, он полировал деревянные панели. Я показала ему свою находку и спросила:

— Лэйн, что это?

Хороший дворецкий должен в любой ситуации сохранять невозмутимое выражение лица, и Лэйн постарался ничем не выдать своей неловкости, но все же слегка запнулся, отвечая на мой вопрос:

— Это... Э-э... Как сказать... Подкладка для платья, мисс Энола.

Подкладка для платья?

Не спереди же ее подкладывают? Тогда, значит, сзади.

О.

Я стояла посреди коридора напротив мужчины и держала в руках то, о чем не говорят вслух, то, что леди прячут под платье с широкой юбкой и прикрывают складками дорогой ткани.

— Прошу прощения! — воскликнула я, густо покраснев. — Я не знала. — Мне не приходилось носить турнюры, и раньше я их не видела. — Тысяча извинений.

Вдруг у меня мелькнула мысль, которая заставила забыть о смущении:

— Лэйн, а как была одета моя мать, когда уходила из дома вчера утром?

— Сложно сказать, мисс.

— При ней был чемодан или коробка?

— Совершенно точно нет, мисс.

— Ридикюль или дамская сумочка?

— Нет, мисс. Я бы заметил.

Мама редко ходила с сумочками.

— А костюм был... — Я не могла употребить при Лэйне непристойное слово «турнюр» и вместо этого сказала: — Со шлейфом? С пышной юбкой?

Что было бы очень на нее не похоже.

Однако Лэйн кивнул:

— Не скажу, во что именно она была одета, но припоминаю короткий жакет.

Такие жакеты носят с турнюром.

— И серую шляпку с высокой тульей.

Помню ее. Выглядит по-военному, напоминает перевернутый вверх дном цветочный горшок — простой народ называет такие шляпы «трехэтажными домиками с подвалом».

— Кроме того, при ней был зонт для прогулок.

Длинный черный зонт, хорошая замена трости, надежный и крепкий.

Как странно: мама взяла с собой мужской зонт и шляпу, но при этом оделась в платье с турнюром, с самой кокетливой и женственной юбкой.

Перед ужином пришел ответ от моих братьев.

Я зашла в мамины комнаты вслед за братьями и заметила, что в японской вазе на кофейном столике завяли цветы. Должно быть, мама собрала этот букет накануне своего исчезновения.

Я взяла вазу и прижала ее к груди.

Шерлок стремительно прошел мимо меня. Он отмахнулся от приветствия мистера Лэйна, отказался от чая, предложенного миссис Лэйн, и не пожелал ни на минуту откладывать расследование. Он осмотрелся в светлой, наполненной свежим воздухом гостиной, окинул взглядом мамины акварели и прошел через мастерскую в спальню. И громко ахнул.

— В чем дело? — спросил запоздавший Майкрофт. Он шел медленно, прогулочным шагом, и к тому же перекинулся парой слов с дворецким, когда отдавал ему трость, шляпу и перчатки.

— Ужасно! — воскликнул Шерлок. Я предположила, что его возмутили беспорядок и разбросанное по комнате нижнее белье. — Как непристойно! — Да, однозначно белье. Шерлок вернулся в студию и добавил: — Вероятно, она собиралась в спешке.

«Вероятно», — с сомнением подумала я.

— Или наша матушка со временем стала более неряшливой, — уже спокойнее произнес он. — В конце концов, ей шестьдесят четыре.

От вазы, которую я прижимала к груди, исходил неприятный запах застоявшейся воды и подгнивших стеблей. Должно быть, свежим этот букет пах великолепно. Я отметила, что он собран из душистого горошка.

И чертополоха.

— Душистый горошек с чертополохом? — удивилась я. — Странно.

Братья обернулись и хмуро посмотрели на меня.

— Твоя мать сама была странной, — отрезал Шерлок.

— Полагаю, не была, а есть до сих пор, — примирительно добавил Майкрофт и осуждающе покосился на брата.

Так, значит, они тоже подозревают, что мама... Умерла.

— Судя по ее комнатам, наша матушка перешла от странностей к старческому слабоумию, — грубо заявил Шерлок.

Какая разница, герой он или нет? Его поведение начинало меня раздражать. И расстраивать. Ведь это и его мать тоже; как он может так холодно о ней отзываться?!

Тогда я еще не знала — откуда мне? — что жизнь Шерлока Холмса в те времена проходила в гнетущем мраке. Он страдал от меланхолии, и порой тоска накатывала на него с такой силой, что великий сыщик неделями не вставал с постели.

— Слабоумию? — повторил Майкрофт. — Ты не мог прийти к более разумному умозаключению?

— К примеру?

— Ты же сыщик. Доставай лупу. Ищи.

— Я уже все осмотрел. Здесь искать больше нечего.

— А на улице?

— После вчерашнего ливня? Он смыл все следы. Мы уже не узнаем, куда она ушла. Глупая женщина.

Меня так опечалили его слова, что я вышла в коридор и спустилась на первый этаж, не забыв захватить с собой вазу.

На кухне я увидела миссис Лэйн. Она стояла на четвереньках и драила пол жесткой щеткой, так усердно оттирая дубовые доски, что несложно было догадаться: кухарка тоже возмущена поведением моих братьев.

Я выбросила увядший букет в деревянное мусорное ведро, прямо на овощные очистки.

Миссис Лэйн проворчала, обращаясь к полу:

— А я так радовалась, что снова увижусь с мистером Майкрофтом и мистером Шерлоком!

Я поставила позеленевшую изнутри вазу на покрытую свинцом деревянную раковину и пустила воду из крана.

Миссис Лэйн прошептала жесткой щетке:

— Но ничего не изменилось — все та же глупая обида, и ни слова доброго о матери не скажут, а она, быть может, лежит где бездыханная...

Кухарка осеклась и всхлипнула. Я промолчала, боясь сделать только хуже.

Миссис Лэйн продолжила тереть пол, тихонько всхлипывая, а затем добавила:

— Неудивительно, что они холостяки. У них ведь все в жизни есть, и они это принимают как данность. И не могут смириться с тем, что и у женщин бывает стержень.

На стене над печкой зазвенел колокольчик, соединенный проводами с колокольчиками в других комнатах.

— Это из маленькой столовой, — сказала кухарка. — Видимо, господа изволили проголодаться, а я тут по локоть в грязи.

Я не успела поесть с утра и сама не отказалась бы от второго завтрака. К тому же мне интересно было узнать, как продвигается расследование. Я оставила вазу на кухне и отправилась в маленькую столовую.

Братья сидели за небольшим столиком напротив друг друга. Шерлок курил трубку и хмуро смотрел на Майкрофта.

— Лучшие умы Англии, без сомнения, разберутся в этом запутанном деле, — говорил Майкрофт. — Итак, добровольно ли ушла мать? Собиралась ли она вернуться? В спальне беспорядок, а это значит...

— ...что она покинула дом в спешке, повинуясь внезапной прихоти, — перебил его Шерлок. — Или в голове у матушки царил такой же хаос, как и в ее комнате. Разве женщина способна поступать логически, особенно в пожилом возрасте?!

Когда я зашла в столовую, они уставились на меня с таким видом, будто все еще надеялись, что на самом деле я всего лишь горничная, хоть и знали уже, что горничных у нас в доме нет.

— Нам подадут второй завтрак? — спросил Майкрофт.

— Как знать, — ответила я и тоже села за стол. — Миссис Лэйн сейчас не в лучшем настроении.

— И правда.

Я посмотрела на моих высоких, красивых (по крайней мере, на мой вкус) братьев блистательного ума. Я ими восхищалась. Мне хотелось с ними поладить. Хотелось, чтобы они...

«Глупости! Ты и одна прекрасно справишься, Энола».

А они больше не обращали на меня внимания.

— Уверяю тебя, мать не впала в старческий маразм и не страдает от слабоумия, — обратился Майкрофт к Шерлоку. — Маразматик не способен безупречно подделывать кипы документов, которые она присылала мне все эти годы, детально описывать необходимые расходы на ванную комнату...

— ...которой не существует, — едко вставил Шерлок.

— ...туалетную комнату...

— Аналогично.

— ...растущие зарплаты лакеев, горничных, судомоек, приходящей прислуги...

— Воображаемых.

— ...садовника, помощника садовника, мастера на все руки...

— Также воображаемых, если только не считать Дика.

— Если кривые руки тебя устраивают, можно посчитать и Дика, — пошутил Майкрофт, но я заметила, что ни он, ни Шерлок не улыбнулись. — Даже удивительно, почему в списке прислуги не числился пес породы колли! В конце концов, его тоже можно посчитать. Мать писала мне о выдуманных лошадях, пони, экипажах, кучерах, конюхах, их подручных...

— Ничего не скажешь — она обвела нас вокруг пальца. Как это ни прискорбно.

— ...об учителях музыки и танцев для Энолы, о гувернантке... — продолжал Майкрофт.

Братья встревоженно переглянулись, очевидно столкнувшись с новой неувязкой, которая обещала быть особенно неприятной. Они развернулись, словно по команде, и впились в меня взглядом.

— Энола, — спросил Шерлок, — у тебя есть хотя бы гувернантка?

Никакой гувернантки у меня, конечно, не было. Я посещала школу вместе с деревенскими ребятишками, а когда окончила все классы, мама сказала: «Дальше ты и сама справишься, Энола», и я с ней согласилась. И прочла все книги из библиотеки Фернделл-холла, от «Детского цветника стихов» до «Британской энциклопедии».

Заметив мое замешательство, Майкрофт перефразировал вопрос:

— Ты получила образование, достойное юной леди?

— Я читала Шекспира. А еще Аристотеля, Локка, романы Теккерея и эссе Мэри Уолстонкрафт.

Они помрачнели. Пожалуй, если бы я сказала, что училась выступать в цирке, это их ужаснуло бы и то меньше.

Шерлок повернулся к Майкрофту и тихо произнес:

— Это я виноват. Разве можно довериться женщине, пускай это и наша мать! Мне следовало навещать их каждый год, не реже, не важно, сколь неприятными были бы эти визиты.

Майкрофт ответил ему точно таким же печальным, слабым голосом:

— Напротив, мой дорогой брат, это я пренебрег своими обязанностями. Как старший, я...

Его прервал еле слышный кашель, и в маленькую столовую вошел Лэйн с подносом. На второй завтрак он принес сэндвичи с огурцом, фруктовую тарелку и графин лимонада. На минуту в комнате воцарилась благословенная тишина. Пока Лэйн сервировал стол, я сформулировала вопрос и задала его после того, как дворецкий вышел в коридор:

— Какое все это имеет отношение к исчезновению матери?

Майкрофт ничего не ответил и опустил взгляд на тарелку.

Шерлок постучал пальцами по накрахмаленной кружевной скатерти.

— Мы обдумываем теорию, — наконец сказал он.

— Какую?

Опять тишина.

— Мать вернется или нет? — спросила я. Они долгое время не смотрели на меня, а потом Шерлок взглянул на брата и сказал:

— Майкрофт, думаю, она заслуживает правды.

Майкрофт тяжело вздохнул, но все же кивнул и отложил надкушенный сэндвич — уже третий по счету.

— Мы пока не знаем, имеет ли произошедшее какое-либо отношение к тому, что случилось после сме... После того, как отец отошел в мир иной, — произнес Майкрофт, повернувшись ко мне. — Полагаю, ты ничего не помнишь.

— Мне было четыре года, и я помню только черных лошадей, — призналась я.

— Не сомневаюсь. Так вот, через несколько дней после похорон у нас возникли разногласия...

— Это мягко сказано, — перебил его Шерлок. — Это была настоящая битва!

Майкрофт проигнорировал его замечание и продолжил:

— Разногласия касательно Фернделл-холла. Мы с Шерлоком не собирались в нем жить, и мать решила сама управлять поместьем и напрямую получать с него прибыль.

Так и вышло, разве нет? Однако Майкрофту эта мысль явно казалась абсурдной.

— По закону поместье переходит в наследство старшему сыну, — объяснил Майкрофт. — С этим наша мать не спорила, но считала, что управлением должна заниматься именно она. Мы с Шерлоком напомнили ей, что она даже не имеет законного права жить в Фернделл-холле без моего разрешения. Тогда она повела себя крайне неблагоразумно и заявила, что не желает нас больше видеть.

Боже. Мой. Голова закружилась так, словно меня подвесили за ноги на ветку дерева. Всю жизнь я наивно полагала, что братьев отчуждал от нас позор моего позднего рождения, а на самом деле они сторонились родного дома из-за глупой ссоры!

Что же чувствовал Майкрофт? А Шерлок?

Я не знала, что и думать. Эта новость меня поразила. Однако на душе как будто полегчало.

— Я присылал ей ежемесячную помощь, — добавил Майкрофт. — А мать отправляла мне деловые письма с требованиями увеличить содержание. Я попросил докладывать о том, на что уходят деньги, и она легко на это согласилась. Ее просьбы выглядели более чем обоснованными, так что я и не думал ей отказывать. Однако, как выяснилось, списки эти были лживыми. А на что все эти финансы тратились на самом деле, нам... неизвестно.

Я заметила, что в конце голос у него дрогнул.

— И все же у вас есть одно предположение? — спросила я, обращаясь к обоим братьям.

— Да. — Майкрофт сделал глубокий вдох. — Мы полагаем, что мать копила средства для побега. — Он выдохнул и выдержал долгую паузу. — Скорее всего, она забрала «свои» деньги и покинула Фернделл-холл. Теперь ей, так сказать, плевать на нас с высокой колокольни.

О чем он говорит? Мама меня бросила?! Я разинула рот.

— Пожалей девочку, Майкрофт, она не способна переварить сразу столько информации, — прошептал Шерлок и ласково произнес, повернувшись ко мне: — Энола, скажу прямо: мы убеждены, что наша мать сбежала.

Но... Это же возмутительно! Невозможно! Она бы так со мной не поступила!

— Нет! — выпалила я. — Не верю!

— Сама подумай, Энола, все на это указывает, — произнес Шерлок таким тоном, каким обычно говорила со мной мама. — Будь она ранена — ее бы нашли полицейские. Случись какое несчастье — до нас дошли бы слухи. Никто не желал ей вреда, не надеялся ее обмануть. Похитители потребовали бы выкуп, но мы не получили никаких подобных писем. — Он тяжело вздохнул. — Если же мать жива, здорова и делает все, что ей вздумается...

— Как обычно, — вставил Майкрофт.

— ...беспорядок в комнате — лишь для отвода глаз, — заключил Шерлок.

— Она хотела сбить нас с толку, — согласился Майкрофт. — Судя по всему, матушка еще десять лет назад начала планировать побег...

Я резко выпрямилась на сиденье и жалобно протянула:

— Но она ведь могла сбежать когда угодно, правда? Почему мама ушла именно в мой день рождения?!

Братья уставились на меня с раскрытыми ртами. Эта деталь от них ускользнула.

Вот только я не смогла вдоволь насладиться своей победой, потому что вспомнила о другой неприятной детали, от которой по спине у меня пробежал холодок: мама поручила миссис Лэйн передать мне подарки — на случай, если не вернется к чаю.

Или никогда.

Глаза жгло от слез, я сказала, что у меня нет аппетита, и поспешно удалилась из маленькой столовой.

Мне хотелось выйти на улицу, подышать свежим воздухом, привести мысли в порядок. Я взяла набор для рисования — мамин подарок — и выбежала через дверь кухни, а там пронеслась мимо огорода, пустой конюшни, заросшей лужайки и остановилась у леса, который располагался на территории поместья. Дыхание у меня сбилось, и я медленно побрела в глубь дубовой чащи уже в более приподнятом настроении.

Лес казался опустевшим. Видимо, полицейские продолжали поиски на дальних полях и болотах.

Я спустилась по крутому склону к своему любимому местечку: глубокой каменистой лощине, заросшей папоротником, листья которого походили на бархатные дамские платья. Там протекал ручей с усыпанным галькой дном, и у плакучей ивы разливался в небольшой пруд. Я карабкалась по камням, не жалея юбки и панталон, пока не выбралась к дереву. Я обняла крепкий ивовый ствол и прижалась щекой к покрытой мхом коре, а потом опустилась на четвереньки и залезла в тенистую ложбину между склоненной кроной и ручьем.

Это было мое тайное укрытие, о котором не знал никто, кроме меня. Здесь хранились мои сокровища, которые миссис Лэйн непременно выкинула бы, вздумай я принести их домой. Пока глаза привыкали к полумраку, я устроилась на мягкой земле поуютнее. На каменных полочках, которые я сама соорудила, лежали раковины улиток, разноцветные камешки, шапочки желудей, пестрые сине-коричневые перья сойки, красивая запонка, треснувший медальон и другие драгоценности, найденные в сорочьих гнездах.

Я вздохнула с облегчением и, подтянув колени к подбородку, обхватила их руками, хотя приличным леди так сидеть уж-точно не полагалось. Я посмотрела на бурлящий ручей. В пруду плавали мальки радужной форели. Обычно я отрешалась от всего, наблюдая за тем, как они то уносятся в разные стороны, то собираются вместе.

Но не сегодня. Я все думала о маме, о том, что дома меня ждет не она и что скажут Шерлок и Майкрофт, когда я вернусь в грязном платье...

«Нарисуй на них карикатуру», — пронеслось у меня в голове.

Я опустилась на колени, открыла деревянную коробочку с набором для рисования и достала из нее карандаш и несколько листов бумаги. На одном из них я грубо набросала Майкрофта в коротких гетрах, с моноклем и тяжелой цепью карманных часов на выпирающем жилете.

На втором — Шерлока с вытянутыми худыми ногами, острым носом и подбородком.

Потом мне захотелось нарисовать маму, ведь на нее я тоже была в обиде. Как она выглядела в день побега? Шляпа, похожая на перевернутый цветочный горшок, короткий жакет, платье с турнюром — странное сочетание...

Мама не взяла с собой ни краски, ни кисти.

Она знала, что не вернется к празднованию моего дня рождения.

Нет, мама явно что-то затевала. Как бы горько мне ни было это признавать.

Пока я тщетно ее искала, вне себя от тревоги и переживаний, она наслаждалась своим приключением в гордом одиночестве.

Казалось бы, мне следовало обрадоваться, что мама жива.

Однако я не радовалась. Я была раздавлена. Она меня бросила. С таким же успехом можно было отказаться от меня сразу после родов.

Положить в корзинку и оставить на чужом пороге.

Почему она так не поступила? Почему ушла именно сейчас? Куда? Я опустила руку

с карандашом и задумалась. Потом отложила рисунки и написала на чистом листе бумаги ряд вопросов:

Ночью я никак не могла уснуть. Даже ложиться мне не хотелось. В ночной сорочке я мерила шагами спальню — в моем представлении точно так же бродил по клетке лев в лондонском зоопарке. Наконец я притушила свет керосиновой лампы, задула свечи и легла в кровать, но глаза не желали закрываться. Слышно было, как Майкрофт заходит в гостевую спальню, как поднимаются на верхний этаж мистер и миссис Лэйн — там располагались их комнаты. Время шло, а я все лежала и смотрела в потолок.

Причина моих переживаний, однако, была не так очевидна, как могло показаться. Да, меня разозлил Майкрофт, но больше всего я расстраивалась из-за мыслей о матери: от них чуть ли не кружилась голова. Как-то странно размышлять о ней как о личности, а не просто как о маме. Человеком она была и сильным и слабым одновременно. Тоже чувствовала себя ущемленной, как и я. Так же остро понимала, насколько несправедливо к ней относятся. Как и я, вынуждена была подчиняться. Ей тоже хотелось вырваться из клетки, взбунтоваться — но я не знала, удастся ли мне повторить ее подвиг.

У нее все получилось. Она дала им достойный отпор.

Однако почему мать не забрала меня с собой?

Я отбросила одеяло и спрыгнула с постели, подняла фитиль керосиновой лампы и подошла к письменному столу. Сейчас даже очаровательный узор из букетиков по краям стола не мог поднять мне настроение. Я достала из своего набора для рисования карандаш и бумагу и нарисовала грубую карикатуру на мать: с морщинами и обвислыми щеками, вытянутыми в тугую линию губами, в шляпе, которая еще называлась «трехэтажным домиком с подвалом», и коротком жакете, с черным зонтом, выставленным вперед подобно мечу, и дурацкой, пышной юбкой с длинным подолом, волочившимся по земле.

Почему она ничего мне не рассказала?! Почему бросила меня одну?!

Что ж, конечно, ей не хотелось доверять важную тайну маленькой девочке, как ни обидно это признавать... Но она могла хотя бы оставить мне прощальное письмо, записку с объяснениями?

И почему, ну почему мать сбежала именно в мой день рождения?! Наверняка у нее была на то веская причина. Мама ничего не делала просто так. Но какая?

Ну конечно...

Я резко выпрямилась и разинула рот. Все ясно!

Так вот что ею двигало.

Разумно. Мама хитрая.

Очень-очень хитрая.

Она все-таки оставила мне послание.

В подарке.

На день рождения. Вот почему она ушла именно тогда. Чтобы незаметно, под видом подарка...

Я вскочила со стула. Куда же я ее положила? Пришлось взять в руку свечу и осмотреться. На полке с книгами ее не было. Как и на столе, комоде, раковине, кровати. Ни на игрушечном Ноевом ковчеге, ни на деревянной лошадке она не лежала. Словно в дурмане я ломала свою глупую голову над тем, где же...

Нашла! В кукольном домике, с которым я уже давно не играла, валялась тонкая брошюрка — написанная, сшитая и выкрашенная вручную.

Сборник шифров, который мама передала мне через миссис Лэйн.

Я схватила его и открыла на первой странице. Маминым небрежным почерком там было выведено:

Через пять недель я была готова.

По мнению окружающих — к отъезду в пансион.

На самом деле — к совершенно иному путешествию.

Я могла бы поехать  в Лондон по главной дороге, но это был не лучший вариант. Слишком много лишних свидетелей. Нет, я решила поступить неожиданно и нелогично — ничего не планировать. Мои братья ни за что не угадают, куда я поехала, если я сама не буду этого знать.

Разумеется, они выдвинут разные предположения вроде: «Мать возила ее в Бат, возможно, туда она и направилась» или «У нее в комнате лежит книга про Уэльс, и на карте сделаны пометки карандашом — скорее всего, она там». Я очень надеялась, что братья найдут книгу. Я специально подложила ее в кукольный домик в качестве подставной улики. Я не могла захватить с собой увесистый том про «Тайный язык цветов» и спрятала его в библиотеке на первом этаже среди других толстых книг. Майкрофт с Шерлоком полагаются на дедуктивный метод, а значит, мне остается лишь довериться случаю. Пусть дорога сама ведет меня на восток, а я буду лишь выбирать каменистые тропы, на которых почти не остается следов от колес.

Не важно, где я окажусь вечером этого дня или следующего. Ужинать буду хлебом и сыром, спать на улице, как цыганка, и рано или поздно выйду к железнодорожным путям. Меня устроит любая станция, кроме Чосерли (братья наверняка пойдут туда расспрашивать обо мне), поскольку все железные дороги в Англии ведут в Лондон.

Прощайте, талия в семнадцать дюймов, овсянка на завтрак, шерстяные панталоны, брачные перспективы, заслуги юной леди и так далее!

С этими счастливыми мыслями я пронеслась мимо поля, на котором паслись коровы, выехала на лесную тропинку, а с нее на пустошь у болот, и вскоре родные места остались далеко позади.

Душа у меня пела, как жаворонки в синем небе.

Если избегать деревень и выбирать тихие дороги, меня почти никто не увидит. Разве что случайный фермер поднимет взгляд от репы и посмотрит на дорогу, но местные уже привыкли к разъезжающим на велосипедах леди — в последнее время их становится все больше. Мне по пути как раз встретилась велосипедистка в бежевом костюме, когда я ехала по гравийной дорожке, и мы приветливо кивнули друг другу. Кожа у нее блестела от жары и усталости. Как говорится, лошади преют, джентльмены потеют, а леди блестят. Наверняка и у меня лицо блестело от пота. Он стекал по шее за корсет, а стальные пластины болезненно врезались в подмышки.

Когда солнце оказалось прямо у меня над головой, я решила, что настало время привала и второго завтрака, тем более что в прошедшую ночь я не сомкнула глаз. Я устроилась под вязом на подушке из мха и подкрепилась. Мне очень хотелось прилечь и отдохнуть, но я заставила себя снова забраться на велосипед и продолжила крутить педали, чтобы уехать как можно дальше к тому времени, как за мной начнется погоня.

Только недавно я размышляла о цыганках — и вот после полудня мне попался караван кочевников: выкрашенные в яркие краски округлые фургоны. Благородные семьи в большинстве своем презирали цыган, но мама разрешала им останавливаться на землях поместья, и в детстве я всегда ими восхищалась. Даже сейчас остановилась на минутку, чтобы полюбоваться красочной процессией. Лошади в цветных попонах весело гарцевали и мотали головами, несмотря на жару, и кучерам приходилось их удерживать, а никак не подгонять. Я беспечно помахала цыганам, потому что знала, что уж они ничего не расскажут обо мне полиции. Кучера не обратили на меня внимания, а босоногие цыганки с оголенными шеями и руками помахали в ответ, и неряшливые ребятишки закричали, выпрашивая подачку. Миссис Лэйн считала этот народ бесстыдным, грязным и вороватым, и, вероятно, была права. Но если бы у меня в кармане лежало несколько пенни, я бы отдала их не задумываясь.

Еще мне встретился странствующий торговец на проселочной дороге. У него в телеге валялись медная посуда, зонты и корзинки, морские губки, птичьи клетки, стиральные доски и разные финтифлюшки. Я попросила его остановиться и показать мне все товары, от медных чайников до черепаховых расчесок, чтобы сделать вид, будто ничего конкретного не ищу, и в конце концов купила единственный предмет, который был мне действительно нужен: саквояж.

Я заняла место в углу в кофейне за станцией, села лицом к стене и сняла вуаль. Во-первых, ради того, чтобы позавтракать чаем и сконами, во-вторых — чтобы посмотреть на фотографию виконта Тьюксбери из Бэйзилвезер-холла.

Она занимала чуть ли не половину первой страницы. Это был студийный фотопортрет мальчика, всего в бархате и оборках — господи, надеюсь, его не заставляли каждый день такое носить! — и со светлыми волосами, уложенными мягкими кудрями, ниспадающими на плечи. Очевидно, его мать перечитала этой несчастной книги «Маленький лорд Фаунтлерой», которая стала причиной страданий целого поколения мальчиков из знатных семей.

Маленький лорд Тьюксбери, по всем правилам «моды Фаунтлероя», был одет в кожаные туфли с пряжками, белые колготки, черные бархатные штанишки до колен с атласными бантиками по бокам, черный бархатный пиджак с белыми кружевными манжетами, высоким воротничком и атласным ремнем. Лицо его ровным счетом ничего не выражало, но челюсть была как будто напряжена.

«ЮНЫЙ НАСЛЕДНИК ГЕРЦОГА ТАИНСТВЕННО ИСЧЕЗ» — кричал заголовок.

Я потянулась за вторым сконом.

— Двенадцать?! — изумленно воскликнула я.

— В чем дело, мадам? — спросила хозяйка кофейни, встав у меня за спиной.

— А, ничего, — ответила я, поспешно откладывая газету и опуская на лицо вуаль. — Мне казалось, он моложе.

Причем намного, если судить по нежным кудрям и костюму из книжки. Двенадцать! Да в его возрасте полагается ходить в крепком шерстяном пиджаке и бриджах, с отложным воротником, шейным платком и с приличной мужской стрижкой...

Я запоздало поняла, что нечто похожее подумал мой брат Шерлок, когда мы впервые встретились.

— Вы про этого бедняжку, пропавшего лорда Тьюксбери? Что есть, то есть, мать с ним носилась как с малышом. Говорят, с ума теперь сходит от горя, вот несчастье-то.

Я встала со стула, оставила хозяйке полпенни и вышла из кофейни. Саквояж я доверила носильщику на вокзале и налегке отправилась в Бэйзилвезер-парк.

Это расследование обещало быть куда интереснее поисков ярких камешков и птичьих гнезд. Мне предстояло отыскать нечто действительно важное, и я хотела попробовать свои силы. Вдруг у меня и правда получится? Я догадывалась, где может скрываться лорд Тьюксбери, однако доказательств у меня не было. Словно в забытьи я шла по длинной тропе между громадными тополями, размышляя, куда он пропал.

Первые ворота стояли открытыми, а у вторых меня остановил сторож, в обязанности которого входило отваживать от поместья газетных репортеров и любопытных:

— Как вас звать, мэм?

— Энола Холмс, — машинально произнесла я.

Мне тут же захотелось провалиться под землю от собственной глупости. Разумеется, перед побегом я выдумала себе фальшивое имя: Лиана Месхол. Имя я выбрала в честь плюща, символа преданности, думая о маме. А фамилия — это шифр. Если взять слово «Холмс», разделить на «холмс», перевернуть — «мсхол», «Мсхол», и добавить гласную для гладкости произношения, получится «Месхол». Меня не заподозрили бы в родстве ни с одной из английских семей (разве что кто-нибудь спросил бы: «А вы, случайно, не родственница Месхолса из Сассекса, из Тоттерингхит?»), тем более — с Холмсами. Лиана Месхол. Очень хитро! Лиана Месхол! И надо же было мне как идиотке представиться сторожу Энолой Холмс!

Он и глазом не моргнул — мое имя ни о чем ему не говорило. Пока. Если за мной и началась охота, новости о ней еще не достигли этого городка (или ушей сторожа).

— И что же вас сюда привело, миссис... Э-э... Холмс? — спросил он.

Тогда я решила воспользоваться своей ошибкой и ответила:

— Как вам известно, мистер Шерлок Холмс сейчас занят, и он попросил меня приехать вместо него и изучить детали этого дела.

Сторож вскинул брови и выпалил:

— Так вы родственница этого детектива, мэм?!

— Верно, — с достоинством произнесла я и проплыла мимо его будки в Бэйзилвезер-парк.

Спустившись на землю и расправив юбки, а также прикрыв лохматые волосы черной шляпкой и опустив вуаль, я отправилась бесцельно бродить по редкому лесу, не зная, как мне быть.

Я накрутила на палец длинный золотистый локон. Остаток шевелюры остался лежать на платформе. Скорее всего, птицы растаскают кудрявые волосы маркиза на материал для гнезд.

Мне вспомнилось немое послание рассерженного мальчика, которое он оставил после себя в укрытии.

Вспомнились и слезы его матери. Бедняжка!

Впрочем, лорда Тьюксбери тоже можно пожалеть. Беднягу заставляли ходить в бархате и кружеве! А это ничем не лучше корсета со стальными вставками.

Я невольно подумала о себе. Ведь я тоже в бегах, как и юный лорд Тьюксбери. Остается только надеяться, что ему хватит ума не назваться своим именем. Я по глупости представилась Энолой Холмс и тем самым подвергла себя опасности. Чем быстрее я отсюда уйду, тем лучше.

Однако необходимо успокоить несчастную герцогиню...

Нет. Нет, надо покинуть Бэйзилвезер- парк как можно скорее, пока...

— Миссис Холмс?

Мне стало не по себе. Я стояла на дорожке прямо напротив поместья, раздумывая, как мне быть: сбежать или остаться, когда сверху меня позвал незнакомый голос:

— Миссис Холмс!

Я зажала в кулаке светлый локон и обернулась. По мраморным ступенькам спускался некий господин в дорожном плаще. Один из лондонских детективов.

— Прошу прощения, что навязываюсь вам в знакомые, — сказал он, подходя ко мне, — но сторож нам сообщил, что вы здесь, и я подумал...

Это был невысокий, похожий на хорька человек, совсем не мускулистый, несмотря на свою опасную профессию, но с проницательными глазами, блестевшими как бусины. Казалось, две черные божьи коровки пытаются заползти мне под вуаль. Высоким голосом он продолжил:

— Я знакомый мистера Шерлока Холмса. Меня зовут Лестрейд.

— Добрый день. Как ваши дела? — учтиво поздоровалась я, но руку для пожатия не протянула.

— Отлично, благодарю вас. Должен признаться, что крайне рад встрече. — Ему явно хотелось узнать, кто я такая. Имя мое он знал — Энола Холмс. По виду понял, что я вдова. Поэтому и назвал меня «миссис». Полагаю, Лестрейд думал так: «Если с семьей Холмсов она породнилась всего лишь посредством брака, почему Шерлок отправил ее на расследование вместо себя?»

— Признаюсь, Холмс мне про вас не рассказывал, — добавил он.

— Действительно. — Я вежливо кивнула. — А вы обсуждали с ним ваших родных?

— Нет! Э-э... как-то к слову не пришлось.

— Разумеется.

Я надеялась, что у меня получается выдерживать сухой, спокойный тон. В голове, будто стаи щебечущих зябликов, пролетали тревожные мысли. При первом же удобном случае этот проныра доложит обо мне Шерлоку и скажет, как и где мы встретились. Нет, хуже! Он ведь инспектор Скотленд-Ярда и непременно получит телеграмму о сбежавшей сестре Холмсов. Надо спасаться, пока есть возможность. Судя по всему, Лестрейд уже и так меня подозревает. Необходимо его отвлечь от изучения моей персоны.

Я раскрыла ладонь и показала ему золотистую прядь.

— Касательно лорда Тьюксбери, — властно заявила я, подражая манере своего знаменитого брата. — Его никто не похищал. — Я махнула рукой, пресекая возражения инспектора. — Он сам взял дело в свои руки; сбежал из дома. Полагаю, вы бы поступили так же, если бы вас одевали в бархатные наряды, словно куклу. Он мечтает отправиться в плавание на лодке. Точнее, на корабле. — Я вспомнила картины с пароходами, клиперами и другими судами, которые висели в укрытии виконта. — Особенно ему нравится это громадное чудище, похожее на корыто для скота, с большими мачтами и гребными колесами по бокам — как же оно называется? С его помощью еще проложили трансатлантический телеграфный кабель.

Инспектор Лейстред не отрывал взгляда от кудрявой пряди, и вид у него был ошеломленный.

— Как... где... — пробормотал он. — Откуда такие выводы?..

— «Грейт Истерн»! — Я наконец вспомнила название крупнейшего парохода в мире. — Лорда Тьюксбери вы найдете в порту — вероятно, лондонском. Он учился завязывать морские узлы, а значит, надеется поступить на судно матросом или юнгой. Волосы он остриг. Добыл одежду простолюдина. Скорее всего, у одного из работников конюшни. Советую их допросить. Переодетого и остриженного виконта никто не узнал бы на станции, если бы он захотел отправиться в Лондон поездом.

— А открытая дверь? А взломанный замок?!

— Он хотел, чтобы искали не его, а похитителей. Ужасно с его стороны так беспокоить мать, — заметила я, и мне сразу стало не так стыдно за то, что я выдаю мальчика. — Передайте это ее милости. — Я протянула инспектору золотистую прядь. — Не знаю, правда, поднимет она ей настроение или же, наоборот, испортит.

Оцепеневший Лестрейд, судя по всему не отдающий себе отчета в своих действиях, медленно поднял правую руку и забрал у меня прядь волос.

— Но... где вы ее нашли? — спросил он и чуть было не схватил меня за локоть. Я вовремя шагнула в сторону и заметила, что нас подслушивают. На верхней ступени мраморной лестницы, между балюстрадами и греческими колоннами, затаилась любопытная мадам Лелия.

Я ответила как можно тише:

— На «первом этаже», так скажем, кленового дерева с четырьмя стволами.

После этого я показала пальцем в сторону укрытия виконта и, как только Лестрейд отвернулся, поспешила прочь, шагая намного быстрее, чем положено достойной вдове.

— Миссис Холмс! — крикнул он мне вслед.

Не замедляя шага и не оглядываясь, я помахала ему рукой, совсем как Шерлок в нашу последнюю встречу, когда он взмахнул тростью на прощание. Подавив желание перейти на бег, я продолжила идти.

А оказавшись за воротами Бэйзилвезер-парка, наконец вздохнула с облегчением.

Со своего места я не могла рассмотреть лондонские пейзажи за окном, зато, сойдя на станции Олдерсгейт, не стала спешить уйти, а остановилась взглянуть на густо населенный большой город. Надо мной возвышались возведенные человеком джунгли из зданий куда более высоких и грозных, чем самые величественные деревья на свете.

И здесь жили мои братья?!

В этой кирпично-каменной карикатуре на привычный мне мир?! С темными силуэтами дымовых труб и острых крыш, похожих на привидения на мрачном, мутно-оранжевом горизонте?! Облака свинцового цвета висели низко над землей, а заходящее солнце разливало между ними растопленное золото; готические башни на фоне пасмурного неба выглядели одновременно и празднично, и угрожающе, будто свечи на праздничном торте в честь дня рождения дьявола.

От созерцания этой картины меня отвлекли городские жители: они спешили по своим делам, и то и дело кто-нибудь задевал меня сумкой или плечом. Я сделала глубокий вдох, сглотнула и повернулась спиной к удивительно зловещему закату.

В Лондоне, как и везде, солнце заходило на западе. Я же заставила свои затекшие ноги двигаться по широкой аллее в противоположном направлении — на восток, туда, где располагались лавки подержанной одежды, порты и бедные районы. В Ист-Энд.

Я прошла через несколько кварталов и очутилась на узкой улочке в тени льнущих друг к другу зданий. Солнце тонуло за горизонтом. В городе ночь освещали не луна и звезды. На тротуар лился желтый свет из лавок, и на контрасте тьма казалась еще гуще. Размытые силуэты прохожих то возникали под слабым светом газовых фонарей, то пропадали во мраке, словно ночные видения.

Или существа из кошмара. В тенях носились крысы — наглые, городские, которые не убегали при моем приближении. Я отводила взгляд и усиленно представляла, будто их вовсе не существует.

Я старалась не глазеть на небритого господина в алом галстуке, щуплого мальчонку в обносках, здоровяка в запятнанном кровью фартуке, босую цыганку на углу — оказывается, в Лондоне тоже есть цыгане! Только здесь они не гордые кочевники, а грязные попрошайки, словно вымазанные в саже.

Это и есть Лондон?! А где же театры, кареты, леди в драгоценностях, вечерних платьях и мехах, джентльмены в золоте, белых галстуках, фраках?!

Вместо них передо мной предстал бледный человек, на спине и груди которого висело по табличке с одной и той же надписью:

Но... но это нелепо. Невозможно. Он же собирался сбежать на корабле!

Даже не представившись как следует, я воскликнула:

— Господи, вы-то здесь откуда?

Он вскинул золотистые брови:

— Полагаете, мы с вами знакомы, мисс?

— Бога ради, ничего я не полагаю! — Возмущенная и удивленная, я не без труда приподнялась и села, выпрямив спину. Похоже, у маркиза дурной характер. — Я знаю, кто ты такой, Тьюки.

— Не смейте так меня называть!

— Ладно, лорд Тьюкспогребенныйвморе, почему ты лежишь босой и связанный в трюме лодки?

— В ответ на это можно было бы задать вполне закономерный вопрос: почему мелкая девчонка нарядилась вдовой? — отрезал он аристократичным тоном.

— О, юнга с итонским акцентом? — съязвила я.

— О, вдова без обручального кольца? — парировал маркиз.

Поскольку руки у меня были связаны за спиной, я не сразу заметила, что на них больше нет перчаток. Но теперь, когда я сидела прямо на своем турнюре, кончики пальцев касались холодной веревки.

— Зачем ему мои перчатки? — воскликнула я.

— Им, — поправил меня его светлость. — Он не один. Их двое. Хотели украсть кольцо, а его и не было. — Говорил Тьюксбери заносчиво и надменно, но я заметила, какой он мертвенно-бледный и как дрожат его губы. — И карманы тоже проверили, нашли несколько шиллингов, шпильки, лакрицу, довольно грязный носовой платок...

— Конечно, — сказала я, надеясь остановить бессмысленное перечисление. От одной мысли о том, что эти незнакомцы совали руки в мои карманы, пока я лежала без сознания, по коже пробежала дрожь. К счастью, меня саму они не трогали — «багаж» в виде подкладок под одеждой остался на месте.

— ...расческу, щетку для волос, разрисованную цветами брошюрку...

У меня екнуло сердце, как будто мать только что убили у меня на глазах. Глаза жгло от слез. Но я закусила губу. Не время и не место оплакивать потерю.

— ...а через разрез на платье проглядывал скандально-розовый корсет.

— Испорченный мальчишка! — сердито выкрикнула я, кипя от гнева и смущения. — Ты вполне заслужил быть связанным по рукам и ногам...

— Интересно, почему девочка моего возраста заслужила то же самое?

— Я старше!

— Намного?

Я уже собиралась было ответить, но вовремя вспомнила, что не стоит никому рассказывать, сколько мне лет. Все-таки он был хитер.

И напуган, несмотря на показную храбрость.

Напуган не меньше меня.

Я перевела дыхание и спросила ровным голосом:

— Давно ты здесь?

— Всего час или около того. Пока щуплый преследовал меня, здоровяк охотился за тобой — не знаю почему. Я...

На палубе раздались тяжелые шаги, и он умолк. В дальнем углу нашей тюрьмы возник квадрат света, и я стала свидетельницей нелепой картины: на лестнице показались резиновые сапоги, за ними ноги и спина, и на пол неуклюже спрыгнул один из наших захватчиков.

— Осталось меньше часа, — сказал он своему приятелю, и я узнала этот писклявый голос. Его обладатель, тощий и хилый, горбился, как будто его ударили в живот, и походил на недокормленную дворняжку. — Нашел его у доков, прям как ты в телеграмме написал — околачивался там у «Грейт Истерна». С ним-то ясно, чего делать, а с девчонкой что?

— Да то же самое, — прорычал второй негодяй, спускаясь по лестнице. Его голос я тоже узнала. Вслед за черными сапогами показались нескладные ноги и руки, облаченные в черную одежду, раньше явно принадлежавшую джентльмену, а теперь безнадежно испорченную. Свет лампы выхватил из полумрака бледные лайковые перчатки желтого цвета. Сливки общества частенько носили лайковые перчатки, особенно желтые, — они служили признаком высокого социального положения.

Однако на голове у него сидела не шляпа благородного господина, а тряпичная кепка рабочего.

Затем он развернулся, и я увидела его лицо.

То самое, суровое и белое, похожее на полную и мрачную луну лицо, маячившее за дверью купе в поезде. Теперь я бы сравнила его скорее с черепом: под кепкой он оказался отвратительно лысым, как червь, только из ушей торчали редкие рыжие волоски.

— Я думал, ты на всякий случай за ней увязался — мало ли, если бы я опростоволосился, — сказал Писклявый.

— Ну да, чтобы уж наверняка его добыть, — признался Здоровяк. — А еще она сказала, что фамилия у нее Холмс.

Он со зловещим удовлетворением посмотрел на меня и ухмыльнулся, когда я широко распахнула глаза и разинула рот. И ведь тут было чему удивиться! Откуда он узнал, кто я такая?!

Довольный моей реакцией, Здоровяк повернулся к своему приятелю:

— Якобы она родственница Шерлока Холмса. А если оно и правда так, нам светит нехилая выручка.

— Чего ж ты ее зарезать пытался?

Я оказалась права: именно этот рыжий здоровяк напал на меня с ножом.

Он пожал плечами и холодно бросил:

— Она меня взбесила.

Постепенно я начала понимать, что происходит. Он выглядывал меня в поезде и преследовал от самой станции.

Но... Но почему? С чего он взял, будто я знаю, где находится лорд Тьюксбери?

— Бесовка. — Головорез пронзил меня холодным, как лед, взглядом черных глаз, который показался мне отчасти знакомым, и по коже пробежали мурашки. Он продолжил: — У местных девчонок нет за душой ни одного лишнего шиллинга на корсеты. Уж поверь мне — я столько животов разрезал на своем веку! И не вздумай меня сердить.

Я промолчала, не зная, что ответить.

К тому же мне было до смерти страшно.

Пугающую атмосферу, созданную Здоровяком, испортил его хлипкий напарник:

— Ты смотри осторожней, приятель, сам не взбеси Шерлока’Олмса-то. А то я слышал, с ним шутки плохи!

Здоровяк повернулся к нему и угрожающе прошипел:

— Я буду шутить с кем хочу. Я пошел спать. А ты охраняй этих двоих.

— Так и собирался сделать, — пробормотал Писклявый, дождавшись, пока его подельник вылезет из трюма.

Я замерла, дрожа как кролик в кустах.

Вдруг с другого края трюма раздался властный голос:

— Зачем я раскачиваю лодку? Потому что таково мое желание. Я требую... Нет, я приказываю судну качаться.

Юный виконт Тьюксбери, маркиз Бэйзилвезерский, в самом деле раскачивался взад-вперед, нарушая покой нашей тюрьмы.

— Эй, ты! — сурово прикрикнул на него Писклявый. — А ну хватит!

— Заставьте меня, — гордо произнес мальчик и посмотрел ему прямо в глаза.

— Хошь, чтоб я тя заставил?! — Писклявый подскочил на ноги. — Мнишь себя важным парнем, а? Ну я те покажу, ты у меня попляшешь!

Он стиснул кулаки и подошел к Тьюксбери, повернувшись ко мне спиной.

Я снова приподнялась и извернулась так, чтобы запястья касались стальной пластины корсета.

Писклявый со всей силы пнул юного лорда в ногу.

Тьюксбери не издал ни звука, а я чуть не вскрикнула. Мне хотелось напасть на злодея, схватить его, остановить! Я совершенно потеряла голову и принялась с утроенной силой пилить веревку; казалось, руки вот-вот выскочат из пазов, как у шарнирной куклы.

Я услышала, как что-то порвалось. Мне стало невыносимо больно.

Писклявый снова ударил Тьюксбери.

— Продолжайте, — сказал ему мальчик. — Мне нравится. — Однако по его сдавленному голосу было ясно, что он лжет.

Руки у меня ныли так, словно я сломала кость, а не разрезала свои путы, но в следующую секунду перед лицом возникли ладони, посиневшие и окровавленные, как будто чужие. С запястий свисали обрезки пеньковой веревки.

— Так те нравится? Ну поглядим, как ты щас запоешь! — крикнул наш омерзительный сторож и в третий раз, особенно сильно, ударил лорда Тьюксбери.

На этот раз мальчик хныкнул.

В ту же секунду я поднялась. Ноги у меня оставались связанными, но идти никуда и не требовалось: Писклявый стоял прямо передо мной. Я машинально схватила крупный камень из балласта еще до того, как негодяй занес ногу для очередного удара, и сразу же одним уверенным движением обрушила на него свое примитивное оружие.

Писклявый беззвучно рухнул на пол, расплескав трюмную воду. Он не шевелился.

Я уставилась на него словно в забытьи.

— Дура, развяжи мне руки! — крикнул лорд Тьюксбери.

Сраженный камнем сторож лежал неподвижно, но он дышал.

— Развяжи меня, тупица!

Вопли маркиза вернули меня к реальности, и я повернулась к нему спиной.

— Что ты делаешь, глупая?!

Я пыталась сохранить остатки благопристойности, но признаваться в этом и не думала. Расстегнув пуговицы на лифе, я достала из переднего «хранилища» складной ножик, который заранее взяла из набора для рисования и спрятала в «подкладку для груди» вместе с карандашом и несколькими листами бумаги. Застегнувшись, я нагнулась и разрезала веревки на лодыжках.

Из-за моей пышной черной юбки лорд Тьюксбери не видел, чем я занимаюсь, и вскоре перешел от оскорблений к мольбам:

— Пожалуйста, прошу тебя! Я же понял, что ты задумала, и помог, разве не так? Умоляю...

— Тс-с. Одну минуту.

Я развернулась, перешагнула через неподвижного стража и склонилась над маркизом. Одним ловким движением я разрезала веревку у него на запястьях и отдала ему нож, чтобы он сам высвободил ноги. Кровь с запястий я вытерла о юбку безнадежно испорченного платья и осмотрела порезы. Они были не слишком глубокими, а значит, не особенно опасными. Потом проверила прическу. Аккуратный пучок растрепался и развалился, и волосы падали мне на плечи. Я выудила из них несколько невидимок и попыталась закрыть с их помощью дыру в платье.

— Брось! — вскричал виконт Тьюксбери. Он уже поднялся на ноги и сжимал в кулаке открытый складной нож как оружие.

Разумеется, он был прав: сейчас не время заботиться о внешнем виде. Я кивнула и подошла к лестнице, ведущей на свободу, и мальчик последовал за мной. Там мы остановились в нерешительности и покосились друг на друга.

— Дамы вперед? — неуверенно произнес его светлость.

— Я готова уступить джентльмену, — ответила я, и вовсе не потому, что на палубе нас могла поджидать опасность, а потому что мне не хотелось, чтобы он лез за мной и смотрел мне под юбку.

Тьюксбери кивнул и начал карабкаться вверх по лестнице, не выпуская ножа.

Он приоткрыл люк, и меня ослепил яркий свет. Ночь прошла, и наступило утро — или, вероятно, уже день, точно я не знала. Я моргнула, привыкая к солнцу, и сощурилась. Тьюксбери высунул голову наружу и осмотрелся. Затем он осторожно откинул крышку, вылез на палубу и жестом поманил меня к себе.

Я поспешила за ним, и у самого верха он подал мне руку. Несмотря на то что до этого виконт успел обозвать меня дурой, тупицей и глупой меньше чем за минуту, крупицы воспитания в нем имелись. Он мог сбежать один, и поступил бы довольно разумно. Но мы томились в заключении вместе, и нам казалось вполне закономерным сбежать вместе. Мне даже в голову не приходило его бросить — и ему, судя по всему, тоже.

Оказавшись у верхней ступеньки, я взяла его за руку, как вдруг...

С палубы раздалось грубое ругательство — мне бы такое и в страшном сне не приснилось. Я вытянула шею и увидела высокого здоровяка, который вышел из каюты совсем неподалеку и теперь спешил к нам.

Этот достойный, точнее совершенно недостойный, господин был одет во фланелевое нижнее белье кроваво-красного цвета.

Я завопила.

— Скорее! — Тьюксбери поднял меня в воздух и выудил из трюма. — Беги!

Он встал между мной и Здоровяком, выставив перед собой перочинный нож.

— Ты тоже, — сказала я и, приподняв юбки выше колена одной рукой, другой схватила маркиза за ворот и побежала к краю лодки. В конце концов я его отпустила, и мы вместе перепрыгнули с борта на шаткий пирс, чудом не рухнув в воду. Я подхватила юбки уже обеими руками и помчалась по узким подгнившим доскам.

— Далеко вам не уйти! — гремел за нами яростный голос. — Сейчас накину на себя что-нибудь и доберусь до вас!

Я всегда была долговязой, с длинными ногами, и бегать мне нравилось, но длинное платье очень мешало, а ориентироваться в лабиринте позеленевших от влаги пирсов было практически невозможно. Зловонные воды Темзы, причалы, узкие мостки, еще вода, преграждающая нам путь к складам и тавернам...

— Куда... бежать? — выдохнул Тьюки. Я больше не могла называть его ни лордом, ни виконтом, ни сыном герцога. Теперь он был моим товарищем по несчастью. Тьюки едва поспевал за мной и тяжело дышал.

— Не знаю! — честно ответила я.

Мы оказались в тупике, окруженные черной как смоль водой, на скользких досках. Мы рванулись было в другую сторону, но и там путь преграждала вода. Я затряслась от страха. Упасть в реку для меня означало верную смерть; я бы, несомненно, утонула. И Тьюки вряд ли умел плавать. Но у нас не оставалось времени на раздумья. Наш враг выскочил из каюты, на этот раз в более или менее приличной одежде, и зарычал:

— Убью обоих!

Словно разъяренный медведь, вышедший из берлоги, он рванулся вперед и спрыгнул с судна в лабиринт пирсов.

Более того — за ним следовала небольшая, скрюченная фигурка, походившая на голодного пса, который хвостиком ходит за нищим. Очевидно, я ударила Писклявого недостаточно сильно.

— Прыгай! — взвыла я и буквально перелетела на соседний пирс. Юбки взмыли в воздух.

Он закачался подо мной, но мне удалось сохранить равновесие. Только я перевела дыхание, как доски снова затрещали, причем сильнее прежнего — рядом со мной приземлился Тьюксбери. Сил кричать у меня не оставалось, и я издала слабый писк. Тьюки схватил меня за руку и крикнул:

— Бежим!

Теперь он вел меня за собой. Правая рука у него дрожала; мой складной нож он, видимо, потерял. Я снова задрожала всем телом, услышав тяжелые шаги головорезов за спиной.

— О боже! — выдохнула я, когда мы добежали до края пирса и снова оказались в тупике.

Тьюки тихо выругался.

— Ай-яй-яй, — пожурила его я и снова взяла дело в свои руки. — Сюда!

Наконец мы выбрались на твердую землю и дорогу из булыжников, кирпичей и цемента. Но наши преследователи тоже сошли на берег, и им до нас было рукой подать. Я видела кровь, стекающую по лбу Писклявого, и его налитые кровью глаза, жесткие волоски в ушах Здоровяка и его побагровевшее от ярости круглое лицо. Красная луна — дурной знак.

Не буду скрывать — я снова завизжала как подстреленный кролик. Не разбирая дороги и не выпуская руки Тьюки, я помчалась по узкой улочке и завернула за угол.

— Скорее!

Мы лавировали между нагруженными телегами и взмыленными упряжными лошадьми, пока не добежали до следующего поворота.

К тому моменту я совершенно выдохлась и вся взмокла от пота, тем более что день был жаркий, а негодяи все еще нас преследовали.

Тьюки отставал. Я тащила его за собой, понимая, какую боль ему причиняет каждое движение. Его босые стертые ступни ударялись о твердые камни, а дорога к тому же шла в гору.

— Ну же, скорее! — взмолилась я.

— Не могу, — выдохнул Тьюки и попытался выдернуть руку. Я усилила хватку.

— Наверняка можешь. Ты обязан.

— Ты... беги. Спасайся.

— Нет.

Я постаралась успокоиться и трезво оценить ситуацию. Судя по всему, мы покидали царство причалов, телег и складов. Перед нами открылась бедная улочка с ветхими домишками и небогатыми лавками рыбника, ростовщика, починщика зонтов. Уличные торговцы кричали:

— Живые мидии, живые устрицы!

— Сладкое мороженое! Холодное земляничное мороженое!

Были там и прохожие: дворник с запряженным в телегу ослом, рабочие с тачками металлолома, девушки в чепчиках и фартуках, некогда белых, а теперь схожих по цвету со шляпками грибов. Они не спешили нам помогать, но их было не так много, чтобы они вовсе не заметили босого мальчишку и лохматую девчонку без шляпы и в окровавленном платье вдовы.

— Хватайте их! Воры! — проревел Здоровяк. — Остановите этих пройдох! Злодеи! Карманники!

На нас с Тьюки сразу устремились любопытные взгляды. Мы пробегали мимо магазинчиков с разнообразным барахлом: подержанной мебелью, ношеной одеждой, подновленными шляпками и залатанной обувью. Из тумана жара и ужаса то и дело возникали чужие лица и через мгновение оставались позади.

Одно из них показалось мне знакомым, но я не сразу вспомнила, где его видела.

Прошло несколько секунд, и меня озарило:

— Тьюки! Быстрее!

Я свернула в узкий переулок между двумя полуразвалившимися пансионами, обогнула коровий сарай, пробежала через пахучие конюшни за домами, где воняло ослами, козами, гусями и курицами. Еще поворот...

— Вам от меня не уйти! — раздалось за сараем. Погоня наступала нам на пятки.

— Сдавайтесь! — взвизгнул Писклявый.

— Дура! — выкрикнул Тьюксбери, очевидно обращаясь ко мне. — Зачем ты носишься кругами?! Они нас поймают!

— Скоро поймешь. Давай за мной.

Я отпустила его руку и, попрощавшись с остатками скромности, торопливо расстегнула пуговицы на груди. На бегу я выудила из подкладки на грудь одну хрустящую купюру и зажала ее в кулаке, а затем завернула за угол и поспешила к лавке поношенной одежды.

Хозяйка стояла на пороге, наслаждаясь прохладным ветерком и видом на улицу. Стоило ей нас завидеть, как блаженное выражение ее лица сменилось тревогой. Сейчас она была скорее похожа не на малиновку или жабу, а на мышку, зажатую лапой кошки.

— Нет! — ахнула она. — Нет, Резак меня пришьет! Моя жизнь столько не стоит...

На разговоры времени не было. Еще секунда — и наши преследователи выбегут из-за угла и снова нас увидят. Я впихнула сто фунтов в руки миссис Калхейн — судя по всему, так ее звали, — схватила Тьюки за рукав и втащила за собой в лавку поношенной одежды Калхейна.

Совершенно выдохшиеся, мы забежали в сумрачное, грязное, захламленное помещение. Там было душно и жарко как в печке. На одной из стен висели длинные плащи и накидки, и мы поспешили скрыться за их темными силуэтами. Я наблюдала за входной дверью, дрожа и сжимая кулаки, гадая, возымела ли эффект моя взятка.

— Спрячься под стол! — прошептал Тьюки.

Я помотала головой. Из окна мне было видно, как собравшийся народ расходится, а круглолицый головорез и его худощавый напарник носятся по улице и злобно оглядываются по сторонам. Здоровяк схватил за ворот проходящего мимо парня так, что у того чуть не оторвались ноги от земли, и заорал ему прямо в лицо. Бедняга показал пальцем в нашем направлении.

А куда ушла миссис Калхейн, я не знала.

Вдруг она снова появилась и встала спиной ко входу. Теперь хозяйка лавки походила на черепаху с панцирем в клеточку и в фартуке с лентами, завязанными на кривоватый бантик.

Наш луноликий враг и его подельник подошли к миссис Калхейн и нависли над ней. Даже Писклявый, хоть и горбился, был выше ее ростом. И взгляды у них были такие яростные, что я бы на месте хозяйки не выдержала напора.

Однако приземистая карга и с места не сдвинулась, затыкая собой проход, как пробка бочку. Она покачала головой и махнула куда-то вдаль.

Мне на секунду показалось, что залитый солнцем дверной проем — это великолепный нимб над ее головой.

Злодеи развернулись и убежали прочь.

Вцепившись в чей-то старый плащ, чтобы не упасть, я съехала вниз по стене и вздохнула с облегчением.

Тьюки сложился пополам словно угорь и осел на пол.

Миссис Калхейн не стала сразу заходить в лавку и еще немного постояла перед дверью, что было очень разумно с ее стороны. К тому времени как она вернулась, я успела отдышаться, нашла в служебном помещении кран с водой, намочила прямоугольный отрезок выцветшей фланелевой ткани красного цвета и приложила к лицу Тьюки. Когда он приподнялся с пола и сел прямо, я занялась его измученными ступнями. Вытерла тряпкой кровь и грязь, стараясь не давить слишком сильно, чтобы не потревожить ранки и мозоли. Как раз в тот момент наша жабоподобная спасительница зашла в лавку, заперла за собой дверь, опустила жалюзи и заковыляла к нам.

— Ну что, — сказала она. — То ты горюющая вдовушка, то простоволосая девчонка, за которой гонятся Резак и Писклявый.

— Вот как? Кто эти джентльмены? Боюсь, нас друг другу не представили.

— Еще бы. А эта тряпка, которой вы ноги вытираете, — мой компресс на живот.

Я выпрямилась:

— Помилуйте, я же вам заплатила!

Миссис Калхейн посмотрела на меня, и на лице ее не было и тени прежней улыбки, которую я видела в поезде, а голос не звенел как у малиновки, и «уточкой» она меня не называла.

— Это все ушло на соседей. На тех, кто вас видел.

Про себя я подумала, что отчасти это правда: она уходила договариваться со свидетелями и торговаться за их молчание.

Но только отчасти. По хитрому блеску глаз было ясно, что на соседей ушло всего несколько шиллингов или фунтов, не более того.

Впрочем, вид у нее был донельзя серьезный и мрачный, когда она добавила:

— Надеюсь, ты понимаешь, что этого недостаточно. Если Резак узнает, что я вас прикрыла, он из меня душу вынет, гадать тут нечего. Я ради вас жизнью рискую.

— Если вы обеспечите нас всем необходимым, получите еще, — сказала я.

Помимо сопровождания Тьюки у меня была в Скотленд-Ярде и другая задача.

— Какая красота! — воскликнул Тьюксбери, любуясь городом с сиденья двухколесного экипажа, который мы наняли. Лошадь бежала рысью, и упряжь весело позвякивала.

Я же углубилась в свои мысли, посвященные Резаку и мадам Лелии Сивилле де Мак. Доказательств у меня не было, но чем дольше я анализировала факты, тем яснее становилось, что они оба замешаны в деле о похищении. Отсюда предположение: астральная искательница рассказала обо мне Резаку. Кто бы еще это мог быть? Сторож, герцогиня, горничные? Вряд ли. Из всех, кто встретился мне в Бэйзилвезер-холле, мои рассуждения о том, куда сбежал Тьюксбери, слышали только инспектор Лестрейд и мадам Лелия. Кто-то из них связался с Резаком, чтобы тот отправил телеграмму Писклявому. И это точно был не Лестрейд. Вывод: остается лишь мадам Лелия.

— Раньше я не понимал, почему возница сидит так высоко и далеко от лошади, а теперь понимаю. Это чтобы ему ничего не загораживало вид на дорогу, — сказал Тьюки.

— М-м, — промычала я в ответ, с мрачным видом размышляя о мадам Лелии. Медиум делала вид, будто она на стороне ангелов, а сама помогала демонам: Резаку и Писклявому. У них была своя схема: головорезы похищали жертву, мадам Лелия приезжала «поддержать» родных и уговаривала раскошелиться на выкуп, и в результате и Резак с Писклявым получали прибыль, и мадам Лелии щедро платили за то, что она «связывалась с духами и выясняла, где находится пропавший». Все трое мерзавцев промышляли похищениями и получали от этого выгоду. В случае с Тьюки вышло иначе: он сам сбежал, и преступники этим воспользовались, чтобы его похитить.

Я не знала, как рассказать об этом полиции, не поставив свое инкогнито подугрозу, но не сомневалась, что обязана остановить злодеев.

— Так приятно, когда в жаркий день тебя обдувает ветерок! — заметил Тьюки.

Несносный мальчишка, сколько можно трещать, как сорока! Я поджала губы и выудила из кармана юбки карандаш и сложенный листочек бумаги. Лист я поспешно и даже сердито положила на колени и набросала шаржированный портрет. Тьюки заметил, кого я рисую, и притих.

— Это Резак, — прошептал он.

Я молча завершила эскиз.

— Точно Резак, и волосы, и уши его. Ничего себе! Где ты научилась так рисовать?

Ничего не отвечая, я перевернула сложенный лист и на чистой стороне изобразила другого человека. Из-за того что я была взвинчена и настроена решительно, у меня получалось рисовать свободно, не задумываясь над пропорциями, и карандаш летал по бумаге, воспроизводя образ из глубины сознания.

— Кто это? — спросил Тьюки.

И на этот раз я не ответила. Только дорисовала портрет крупной представительной дамы и развернула листок, чтобы рассмотреть оба эскиза. Карикатура бандита и карикатура медиума оказались бок о бок друг с другом.

Тут-то меня и осенило.

Ну конечно! Чтобы выдать себя за женщину, нужно надеть парик, всевозможные подкладки, подушечки и корсеты и скрыть свою истинную сущность за платьем, шляпкой и перчатками. Кому, как не мне, этого не знать!

Тьюки тоже обо всем догадался.

— Это один и тот же человек, — прошептал он.

Очевидно, ярко-красный парик был призван отвлекать внимание от лица и скрывать волосатые уши. Похожую задачу выполнял макияж на глазах, ресницах и губах. Ни одна достойная леди не стала бы наносить на лицо столько краски, но ничего сложного тут не было. Тем более что «Лелию» нельзя было назвать ни достойной, ни леди.

Тьюки показал пальцем на мои рисунки и спросил:

— Если это Резак, то это кто?

Я ответила, хотя ему это имя ничего не говорило:

— Мадам Лелия Сивилла де Мак.

«Стебель-корень» — подсказка к тому, как читать шифр.

Для начала разделите строчку на две равные части:

ЦЕУАОНЕЕОЬОРЗНЕАОВЮАСРЗ

ВТНСЛЦНТЛКХИАТМНИЫЦЯЯОА