Каждый вдох давался с трудом: сырой спёртый воздух, пропахший могильной гнилью, противно щекотал ноздри. Он исходил от стен, поросших лишайником и скользких от вечной сырости. Слабый свет тлеющего костра позволял разглядеть причудливые мраморные наросты, свисающие с потолка, и известняковые изваяния, напоминавшие растущие из земли когтистые лапы чудовищ.

И что он здесь делает? Юань Байфу закрыл глаза, пытаясь вспомнить вчерашний день. Воспоминание тут же услужливо проступило. Трое братьев Фэн окружили его у речушки Фей Лян, и он не столько заметил их самих, сколько кожей ощутил их горячее дыхание. Когда же увидел, понял, что обречён. Они приближались с трёх сторон, фактически заперев его между руслом реки и скалой.

Бежать было некуда. Оставалось только уповать на свою ловкость и гибкость — то, чего не было у тяжеловесных братьев Фэн. Клинок Юаня засвистел, метя в горло Фэн Цзиньли. Тот отбил удар, но Фэн Цзиньчжэн уже сделал свой выпад, его сталь блеснула ртутной молнией, Юань успел уклониться, чувствуя, как поток силы клинка ударил по лицу. Третий, Фэн Цзиньцао, боясь задеть братьев, словно каменная статуя, ждал своего часа, его меч, готовый обрушиться, словно гнев небес, был пока неподвижен.

Юань парировал, контратаковал, почти летал, словно лист на ветру. Его недаром прозвали Бяньфу, Нетопырем, Летучей Мышью. Он двигался молниеносно и никто не мог предсказать его движения.

Сырой речной воздух донёс запах крови и предсмертный хрип Фэн Цзиньли, но Юань не ощутил радости. Он знал, что ему не выжить: если его не убьёт Цзиньчжэн, добьёт Цзиньцао. И яростный крик Цзиньчжэна, метнувшего в него нож, не давал в этом усомниться. Руку ожгло болью. Меч, только что бывший продолжением руки, сразу стал тяжкой обузой.

Новая атака Цзиньчжэна рассекла ему плечо. Юань ринулся вперёд. Он помнил свой яростный выпад и крик врага. Он ранил Цзиньчжэна? Убил? Глаза слепли от стекавшего со лба пота, боль пронзала всё тело. Мир мерк, цвета тускнели, превращаясь в серую пелену. В ушах звенело, и сквозь звон прорывались печальный свист ветра и странные звуки, словно кто-то бубнил над его ухом предсмертные молитвы.

Даже если Цзиньчжэн погиб, Цзиньцао сейчас убьёт его, обессиленного и безоружного. Что ж, на иное трудно было и рассчитывать…

…Неделю назад старшему сыну рода Фэн, Цзиньжо, приглянулась сестра Юаня в наложницы, он попытался похитить её, трое его людей ворвались в дом Юаня, в столкновении при начавшемся пожаре в их доме погибли отец, сестра и дядя, но сам Юань сумел в схватке убить Цзиньжо и его людей.

Он понимал, что нужно уходить, но куда бежать от дома, от последнего пристанища, ставшего могилой близких? И сражение у речушки Фей Лян было закономерным итогом случившегося: ведь теперь на него объявил охоту весь род Фэн. Шансов выжить не было. Горечь поражения въелась в нёбо, сохраняя послевкусие тлена, крови и пота. Память о смерти — вот и всё, что останется после нас. И даже отголоски наших мыслей рассеются пылью в шепоте ветра…

Но… нет. Он же не мёртв! Он дышит и думает, его язык ощущает солоноватый вкус на губах, а глаза видят в полутьме своды пещеры. Или подземное царство бога Яньвана именно так и выглядит? Юань попытался подняться, но боль тут же напомнила о себе. Он застонал.

— Я бы на твоём месте не трепыхался, приятель…

Юань почувствовал, как от потного лица отлила кровь. Кто здесь? Он медленно повернул голову. На возвышении справа от него, словно изваяние сонного Будды, замер человек. Узкое лицо, тонкий клинок носа и по-женски красивые глаза, словно струящие в мягком взгляде прозрачные осенние воды.

Юань знал эти лица рода Фэн. А кто не знал в их уезде богатейшего землевладельца и писаного красавца Фэн Цзиньлиня? Он имел четырех наложниц, и рожденные ими пятеро сыновей все повторяли в чертах лицо отца. Этот человек, бесспорно, тоже был из их рода, хотя, если вдуматься, сложение его не было сложением воина: жилист, тонок в кости, строен, изящен.

Юань откинулся на спину и сжал зубы. Но почему этот Фэн не убил его? И ведь не просто не убил, а оттащил в пещеру за три ли от места сражения! Спрятал и перевязал раны? Юань задумался.

— Ты из рода Фэн?

Сидевший не стал отрицать очевидного.

— Фэн Цзиньчэн к вашим услугам. Хотя меня чаще зовут Цзиньчан.

Юань закусил губу. Он слышал об этом человеке. Рожденный младшей наложницей, он считался в семье Фэн паршивой овцой. Клинок в руке толком удержать не умел, неизменно бил мимо мишени, к лошадям подходить боялся. Ничтожество. В тринадцать лет поступил в какую-то столичную школу и с тех пор редко бывал в доме, не мозоля глаза отцу и братьям — истинным воинам. И именно они дали ему унизительную кличку Цзиньчан — Золотая Цикада.

Вообще-то цикада была символом долголетия, вечной молодости и даже бессмертия. Цикаду из нефрита клали в рот умершего, чтобы обеспечить ему вечную жизнь, придворные носили цикаду в виде украшения, чтобы не стать жертвой дворцовых интриг. Но воины рода Фэн, чьим символом был феникс, цикадой, как стрекозой или мухой, могли назвать только в насмешку.

Однако этот человек, похоже, ничуть не стыдился своего позорного прозвища.

— Зачем ты принёс меня сюда?

Красавец рассмеялся.

— Ты убил Фэн Цзиньжо, Фэн Цзиньчжэна, Фэн Цзиньли и Фэн Цзиньцао — всех моих дорогих братьев.

Юань бросил на говорящего угрюмый взгляд. После таких слов обычно следовал удар кинжалом в живот поверженного врага. Но Цзиньчан был неподвижен и явно не собирался сводить с ним счёты. Однако, дошло тут до Юаня, что он такое говорит? Он, Юань Байфу, убил всех братьев Фэн? Всех? Но…

— Постой… Цзиньцао я убить никак не мог! Я был ранен и без сознания.

Золотая Цикада брезгливо отмахнулся от оправданий Юаня.

— Ой, ну какая разница!

— Какая разница? — Юань оторопел.

— Мой братец ринулся на тебя, но поскользнулся и случайно упал в реку. Плавать не умел, вот и утонул.

— Что за чушь ты несёшь? — не мог не возмутиться Юань. — Там глубина едва по пояс, а на мелководье и вовсе по колено!

Цзиньчан снова отмахнулся.

— Что делать? С пробитым затылком даже на мелководье не больно-то поплаваешь.

Юань умолк и тяжело сглотнул. Он начал понимать.

— И кто пробил ему затылок? — тихо спросил он.

— Пораскинь мозгами, приятель. Там были он, ты и я. Ты лежал у скалы, как ветхая циновка. Сам он пустить себе стрелу в затылок не мог. Кто же его прикончил-то?

Юань замер. Хладнокровное признание в убийстве брата на миг заморозило. Зачем Цзиньчан это сделал? Зачем спас его, убив собственного брата? Да что происходит? Однако ведь Золотая Цикада — книжник, а вовсе не воин! Говорили, что он лук в руки никогда не брал! И чтобы незаметно подобраться к таким опытным воинам и убить сильнейшего? Как это?

— Ты знаешь боевые искусства?

— В книжках про них в детстве читал… — нахально усмехнулся Цзиньчан, и физиономия красавца приобрела откровенно издевательское выражение.

— И смог убить Цзиньцао, лучшего из воинов Учжоу?

— Что же тут странного-то? В книжках написано: «В покое ожидай утомлённого врага» — это старинная стратагема войны с превосходящими силами противника. Кто же её не знает? И как «Сманить тигра с горы на равнину», про это я тоже читал. К тому же, не убей я его, тебе пришел бы конец…

— Но почему ты спас меня?

— Долг благодарности. Я вообще-то тот еще гадёныш, но имею некоторые принципы. Братья звали меня червяком и цикадой, но я всегда замечал, что скалы рушатся, а черви и цикады вечны. И вот — их больше нет, а я стал единственным наследником всего дома Фэн. В известной мере — благодаря тебе, Бяньфу. И я сказал себе, что не дам тебе бесславно сдохнуть. Что делать? У меня извращенное чувство юмора и искаженное чувство долга. Кстати, тебя не зря прозвали Летучей Мышью — ты чертовки ловок. Есть будешь? Ты же три дня без памяти провалялся.

Что бы ни думал Летучая Мышь о Золотой цикаде, этот человек и в самом деле спас его от верной гибели. А есть хотелось чуть не до обморока: слабость парализовывала, голова кружилась от голода. Цзиньчан поднялся, принёс и протянул ему чашку с рисом и овощами. Сверху лежал отлично прожаренный кусок сочной свинины.

С минуту он наблюдал, как Юань ел, потом медленно проговорил.

— Однако будь добр, Летучая Мышь, поясни кое-что. Мне сказали, что моему братцу Цзиньжо приглянулась твоя сестрица, но тут кое-что не сходится. Остальные братья предпочитали женщин, Цзиньжо же вырос в военном поселении и с отрочества выбирал молодых оружейников. Что же он искал в твоём доме? Братец был охоч до сокровищ, но ваш дом не из богатых. Так что же ему там приглянулось?

Юань почувствовал, как по телу прошла новая волна дрожи. Что? Цзиньжо на самом деле не нужна была его сестра? Тогда…Он с трудом выдохнул, точно сглотнул репейник. Вот оно что! Теперь он всё понял. В его доме и в самом деле была реликвия, одна-единственная, баоцан[1] старых времен. Маленькая шкатулка из красной яшмы, на крышке которой был вырезан круглый узор из золотых фениксов. Отец говорил, что она входила в приданое его жены, матери Юаня, а ей досталась от бабушки. И из-за этой шкатулки погибли все его близкие? Но откуда Цзиньжо мог узнать о ней?

— Была шкатулка из яшмы, никто в роду не мог открыть её. Но как Цзиньжо мог проведать про неё?

Золотая Цикада невесело ухмыльнулся.

— Он направлял своих людей устраиваться в чужие дома на работу. Эти наводчики и доносили ему обо всем. Если в вашем доме в последний год появлялись новые слуги, это наверняка были его люди.

Юань заскрипел зубами и ничего не ответил, а золотая Цикада деловито поинтересовался.

— Они забрали шкатулку?

Юань покачал головой.

— Нет. Отец за несколько дней до нападения Цзиньжо отдал её мне. Во время пожара я вынес её из дома.

Золотая Цикада кивнул.

— Ладно, время не ждёт. Мне надо вернуться в поместье. Пока побудешь здесь, еды тут вдосталь, потому принесу чистую одежду и выведу тебя из города. Затеряться проще всего в столице, в Чанъани.

— Что за нелепость? Мне не выбраться, — Юань обречённо покачал головой. — Твой отец наверняка везде расставил стражников. Меня схватят на первой же заставе.

— С чего бы? Он уже две недели в Чанъани и вернётся только через пару дней. Чудные новости его ждут по возвращении, — злобно ухмыльнулся Золотая Цикада.

— Но у меня ещё нет сил, я не смогу уйти сейчас, а потом, узнав о гибели своих сыновей от моей руки, он всё равно поднимет всю городскую стражу.

Золотая Цикада презрительно хмыкнул.

— А откуда он об этом узнает? Цзиньжо решил тебя ограбить, но погиб на пожаре. Братья, зная, зачем он пошел, обыскали пепелище и его самого, его труп был расплющен балкой с крыши. Но братцы ничего при нём не нашли. Не нашли и твой труп, и потому пришли за тобой, единственным выжившим. Однако дома они никому об этом не сказали. Я был третьего дня в поместье: все уверены, что они пошли на охоту.

— Так значит, они тоже приходили за шкатулкой, а вовсе не мстить за брата?

— Я слышал их разговор. Они и мысли не допускали, что ты мог справиться с Цзиньжо. Решили, что ты сбежал с пожара с сокровищем. И я наблюдал за боем. Они целились тебе в руки и плечи, но не в грудь и не в голову. Значит, хотели не убить, а схватить живым. Они полагали, что ты мог спрятать баоцан, и хотели добиться ответа, где сокровище.

Юань почувствовал, что голова идет кругом.

— Но разве Цзиньжо не мог просто купить его у нас?

— В головы истинных воинов подобные мысли обычно не приходят, — печально усмехнулся Золотая Цикада. — Брат знал стратагему «Грабь во время пожара», но стратагемы «Купи то, что хочешь получить», не знал. Для воина такого просто не существует.

— Но зачем она им, боги?

— Они слышали, что когда-то в семье была реликвия, которая давала право входа в Гоцзысюэ.

— Гоцзысюэ? — поразился Бяньфу.

Гоцзысюэ была столичной шуйюань, Школой Сынов отечества для аристократии высших рангов. Особо одарённых студентов из неё отправляли в Гуанвэньгуань, академию Углублённого познания словесности и академию Ханлинь, где готовили советников самого императора, а также в Юньши Сюхуан, Военную академию, откуда выходили командующие армиями. Но шансов попасть туда было не больше, чем ступить на Небеса!

— Они что, сумасшедшие?

— Почему? — пожал плечами Цзиньчан. — Просто тупицы, которые считали, что существует волшебная даосская пилюля мудрости, и достаточно проглотить её, чтобы стать гением. И когда один из людей Цзиньжо донёс, что видел баоцан со знаками феникса в вашем доме, он не колебался ни минуты.

Юань тяжело вздохнул. Сознание туманилось.

— Но что делать теперь? Ведь их тела всё равно найдут у речной излучины.

— С чего бы? Вон они.

Золотая Цикада небрежно ткнул в то, что Юань в потёмках пещеры принял за огромный валун. Теперь он разглядел, что это были три полуголых трупа братьев Фэн, сваленные один на другой. Он похолодел. Именно на этом валуне сидел Цзиньчан? Что за жуть?

— Если ты боишься оставаться с их голодными духами, их можно похоронить. Но они те ещё бугаи, я еле сюда их дотащил. Тут нам двоим попотеть придётся, а ты еле на ногах стоишь.

Цзиньчан был, разумеется, прав. Однако Юань на свою беду очень не любил общение с голодными духами. Он несколько минут глубоко дышал, пытаясь успокоиться и собраться с силами, потом осторожно поднялся на ноги. Голова не кружилась, рана на плече не кровоточила, запястье тоже заживало. Но при малейшем усилии, и Юань понимал это, раны могли снова открыться.

— Давай попробуем, нельзя же оставлять тела без погребения.

Золотая Цикада молча наблюдал за ним. На лице его застыло саркастическое выражение.

— Это проявление почтения к усопшим или боязнь ёгуев[2]? — спокойно поинтересовался он и, не дожидаясь ответа, ушёл в глубину пещеры и приволок оттуда тележку, похожую на ту, что использовали зеленщики на рынках для развоза товара. — Ладно, держи её ровно, а я подниму их по одному.

И Цзиньчан рывком поднял верхний труп старшего брата и перекинул его поперёк тележки, потом поднял второго, а за ним свалил и третьего. Тележка затрещала, а Золотая Цикада, выпрямившись, вздохнул. — Вот же туши бычьи… — И он осторожно повлёк тележку вглубь пещеры.

Юань поспешил следом, подумав, что его помощь может понадобиться, но оказалось, упокоение братьям Фэн предстояло обрести в уходящем в темноту на сотню чжанов пещерном провале в углу соседнего грота. Золотая Цикада помедлил у края провала, потом покачал головой.

— Нет, тележка ещё может пригодиться, — пробурчал он себе под нос, после чего, подняв поручни, свалил тела в пропасть.

Юань понял, что Цзиньчан сначала хотел сбросить вниз трупы вместе с тележкой, но потом передумал. «Ну и погребение…» Золотая Цикада, что и говорить, начал пугать его. Что это за человек, который бестрепетно вышвырнул тела братьев в бездну, но решил сохранить тележку?

И хоть бы слово прощания…

Юань не заметил, что последние слова пробормотал вслух.

— Что? — обернулся к нему Цзиньчан. — Прощание, говоришь? А ведь ты прав, пожалуй.

Он вынул из рукава три палочки ладана, ударив по кремню кресалом, зажёг их и загнусил, как истинный буддийский бонза.

— Слушайте голос Истины, сонмы заблудших душ! Легкий ветер гонит рябь по сонным волнам, но мёртвые не могут коснуться их. Птицы не улетают при приближении призраков. В тяжёлом облаке ладана пляшут живые тени. Осень сменяет зима. Деревья засыпают, цветы увядают. В объятьях возлюбленных ветшают сердца, и красота превращается в тлен. Всё родившееся должно умереть. Только дорога Будды ведёт к вечной жизни. Желаю вам лучшего перерождения, братья! — он звякнул колокольчиком, висевшим на поясе. — Думаю, этого хватит.

Золотая Цикада осторожно поставил тележку в угол грота, вернулся к костру и начал собираться, натягивая кожаные сапоги, а Юань подошёл к своему ложу. Внизу под ним он увидел свой измятый плащ, меч и дорожную суму. Поколебавшись, открыл её. Туда явно никто не заглядывал. Кроме заплесневелых овощей и лепешки с кунжутным семенем, там лежало и то, что стало причиной его беды. Юань вынул шкатулку из красной яшмы и подошёл к костру. Шкатулка умещалась на ладони, не имела ни ручек, ни отверстия для ключа, и только наверху было вырезано круглое углубление в камне.

— О, это она и есть? — спросил из-за его спины Цзиньчан.

Юань молча кивнул. Его душили слёзы. Грудь начала сотрясаться от рыданий. И из-за этой безделушки он лишился семьи и дома? Всех родных и близких? Бяньфу охватило сумасшедшее желание грохнуть о стену проклятую шкатулку, растоптать в прах, уничтожить!

Но Золотая Цикада уже подсел рядом и, не спрашивая позволения, взял из обессиленных рук Юаня шкатулку. Повертел в руках и хмыкнул. Потом снял с пояса семейную печать рода Фэн, и Юань сквозь слёзы увидел, как печать идеально подошла к отверстию на крышке. Механизм тихо щелкнул, и, будто скользя клинком по камню, крышка распахнулась.

— Вот тебе и на…

В двух полукруглых отверстиях на дне шкатулки покоились две красноватые пилюли-жемчужины, на поверхности которых прожилками проступали и переливались пурпурные, розовые и белые оттенки. Золотая Цикада потрясенно хмыкнул и тут же извлек сбоку шкатулки небольшой кусок бамбука с вязью странных букв. Юань заглянул в них и ничего не понял, а Золотая Цикада, продолжая пялиться в текст, неожиданно резко спросил Юаня:

— Откуда эта вещь в вашей семье?

И без того расстроенному Юаню померещилось в этом вопросе что-то оскорбительное, точно его предков подозревали в воровстве, и он зло отчеканил.

— Считаешь нас ворами? — его трясло от несправедливого обвинения.

Золотая Цикада лениво покачал головой.

— Ворами? С чего бы? Я хорошо знаю таких, как ты. Любимый сынок, любимый племянник, любимый братик. Такие растут в холе и заботе, они всегда верят в закон и честь, они и сами честны и правдивы. Но наивны, как дети, ибо просто не привыкли ни о чём задумываться, и лишь когда жизнь ударит их наотмашь, мозги у них в головах начинают шевелиться. Так откуда у вас этот баоцан?

— Шкатулка входила в приданое матери Цай Минжу, она получила её от своей матери Су Мэйци, которая говорила, что ей она досталась от её матери Пэн Жанхуа, а та получила её от своей матери — Фэн Ши Юн из округа Фубин. Ничего мы не крали! — Юаня сотрясало от злости и обиды.

— Что? Ты не шутишь? Фэн Ши Юн из Фубина? — Цзиньчан неожиданно расхохотался. — О, Небо! Я-то думал, что избавился от всех братьев, а ты послало мне ещё одного? Как это может быть? Фэн Ши Юн из Фубина — моя вай-цзен-цзуму, мать моей прабабки. Ты — мой брат в пятом колене!

— Что? — Юань так растерялся, что перестал и злиться.

— У моей прапрабабки Фэн Ши Юн было две дочери, Жанхуа и Ланхуа, Ланхуа вышла за Цяна Ваньшоу, а Жанхуа за Су Ланпао, у Ланхуа был сын Цзиньлун, мой дед, а Жанхуа родила дочь Су Мэйци. Дальше был мятеж Ань Лушаня, род Су бежал в Гуанчжоу, и их след потерялся.

Юань потрясённо умолк. Да, его прабабка имела сестру Ланхуа. Он видел их портреты в доме. Так значит, местный род Фэн из Учжоу — его родня? Не может быть! В глазах его потемнело.

Золотая Цикада меж тем продолжал как не в чём ни бывало.

— Однако, это всё странно. Мои предки никогда не разделяли буддийские идеи. Все носились с даосской премудростью и бессмертием. Откуда же эта реликвия могла попасть в семью? Тут сказано, что эти камни приблизят тебя к Истине. Но что-то, а Истина моих родичей никогда не интересовала.

— Ты понял, что тут написано? — изумился Юань. — Можешь прочитать?

— Конечно, это санскрит. Тут сказано: «Небытие таит в себе бытие, а жизнь — источник смерти. Ты в пустоте ищи зародыш тверди, но помни: твердь чревата пустотой. Тогда поймёшь, что свет родится во мраке, а звук — в молчании, посмотри на мир через пылающий жемчуг, отринь мир страстей и суеты и познай Истину…»

— Что за нелепость?

Золотая Цикада покачал головой.

— Нет, смысл тут есть. «Пылающая жемчужина» это просто поэтический образ, он означает чистоту намерений и сердце Будды, высшую мудрость, по сути — то же даосское Дао. Тут сказано, что это «глаза Будды», которые помогут познать истину. Но это вовсе не жемчуг. Судя по весу, это шары из киновари или «драконьей крови». Согласно легенде, древние драконы дрались за первенство, теряя кровь, застывшую на камнях. Это известное сырье алхимиков, панацея знахарей, камни для украшений. И чертовски опасная вещь.

— Опасная? Но почему?

Цзиньчан усмехнулся.

— Хоть она считается у даосов символом бессмертия, те, кто работают с киноварью, хиреют на глазах. Но тут опасность не только в самом минерале, но и в обещанном познании. Когда-то в детстве я видел тигра. Нарисованного на створке ширмы. Я считал, что знаю, каков тигр. Потом увидел настоящего тигра. Убитого, принесённого в дом братьями и отцом. И понял, что не знал тигра. А потом столкнулся с тигром в горах. И в третий раз понял, что ничего не знал о тигре, пока не увидел лунную желтизну злобных глаз, остроту оскаленных клыков и не ощутил смрадный запах из его глотки. Степени постижения очень разнятся…

— Ты столкнулся с тигром? И чем это кончилось? — перебил Юань.

Он просто не мог поверить, что Золотая Цикада мог выйти победителей из такой схватки.

— Чем кончилось? — ухмыльнулся Цзиньчан, пожав плечами. — А чем это могло кончиться? Разодрал он меня в клочья и сожрал, разумеется.

Явная издёвка, прозвучавшая в голосе Золотой Цикады, снова обидела Юаня, хоть он тут же осознал, вопрос его, конечно, был глупым. Коли Цзиньчан сидел перед ним, то понятно, что как-то спасся.

Тот же уже поднялся на ноги.

— Но само по себе познание — штука очень болезненная, приятель, точнее, дорогой братец. Вот я только что осознал, что был просто глупцом: я двигался там, где мог бы вовсе не напрягаться! Попади моим братьям в руки этот баоцан, они никогда бы не поделили эти две жемчужины на четверых, но передрались бы из-за них, а двое оставшихся в живых остолопов проглотили бы их и тут же отправились бы на тот свет! Вот же досада! Сколько лишних движений я сделал! Ну, да ладно, — он обернулся к Юаню, — я возьму один из камней, поразмыслю над ним, а другой оставь у себя. И помни, это несъедобно. Жди меня в полнолуние.

Тут Юань заметил, что Золотая цикада сгрёб в мешок несколько валяющихся в углу халатов, мечей, обильно заляпанных кровью и куски тушки дикого кабанчика, и недоуменно спросил, куда Цзиньчан несёт их.

Тот брезгливо пожал плечами.

— Заверну мясо в халаты и брошу на волчьих тропах, иначе тебе, Бяньфу, и в самом деле беды не миновать.

На постоялом дворе на выезде из города их в конюшне действительно ждал Сяолун вместе с огромным чусским скакуном. Юань обнял коня за шею и сглотнул комок в горле. Он дал себе слово не поддаваться чувствам и поспешно спросил Цзиньчана, что тот собирается делать в столице.

— Я выпускник каллиграфической школы Шусюэ.

— И куда же ты теперь направишься?

— В Гоцзысюэ, разумеется.

Юаню показалось, что он ослышался.

— Школу Сынов отечества?

— Да.

Юань только покачал головой. Золотая Цикада был, конечно, неглуп, но явно себя переоценивал.

Они выехали из города. Дорога вилась среди изумрудных склонов, пейзажи вокруг дышали древностью и величием, словно страницы старинного манускрипта. Горы, увенчанные снежными шапками, возвышались, как стражи вечности, реки извивались среди долин, а деревни, разбросанные по холмам, дымились очагами. В них кипела жизнь, полная забот и радостей, и Юань не мог снова с грустью не вспомнить, что у него теперь нет дома.

Немного погодя Юань повернулся к Цзиньчану, осторожно выразив то, что вызывало в нем мучительное недоумение.

— А ты уверен, что поступишь туда? Я слышал об этой шуйюань. Туда попасть невозможно.

Цзиньчан пожал плечами и неожиданно спросил.

— А ты когда родился-то, братец Бяньфу?

— В год огненной Лошади[1].

— Да? Я тоже. А в какую луну?

— В восьмую. За день до полнолуния.

Цзиньчан сморщил нос и тут же насмешливо хмыкнул.

— Удивительно. Я тоже родился в восьмую луну. Но за три дня по полнолуния.

— Значит, ты старше.

— Разумеется, — ответил Цзиньчан так, словно и не сомневался, что разница в два дня наделяет его подлинным старшинством. — Давай перекусим.

Они уже подъезжали к придорожной харчевне возле курьерской станции Мавэй. Ее стены, будто исписанные свитки, хранили впитавшийся за годы аромат звездчатого аниса и кунжутного масла. Внутри, под тусклым светом бумажных фонарей, клубился пар свежесваренного риса, нос щекотали запахи лапши и сочной жареной свинины.

Обслужить их вышла миловидная девица, и Юань невольно проводил её взглядом. Глаз девицы, два черных омута, искрились, а движения были грациозны, как танец шелковых лент на ветру. Она знала силу взгляда, умела плести кружева соблазна из полуулыбок и томных вздохов, и Юань замер, не в силах отвести взгляд от этого пленительного видения. Цзиньчан же даже не оглянулся, но молча ждал заказанного, был задумчив и неразговорчив.

— Красивая девушка, правда? — спросил Юань Цзиньчана, когда заказ был уже на столе.

Тот только усмехнулся, а когда они поели и расплатились, Золотая Цикада неожиданно предложил Юаню пройтись до соседнего монастыря, пообещав показать кое-что интересное.

Заинтригованный Юань согласился.

За поворотом дороги открылся небольшой буддийский монастырь, казавшийся заброшенным. Его изогнутые, черепичные крыши вздымались к небесам, стены, поросшие мхом, казалось, шептали на ветру древние мантры, впитав аромат благовоний, подобный дыханию Будды. Капля росы на цветке лотоса казались здесь символом мимолетности жизни, а камни — свидетелями вечной истины.

Но Цзиньчан повел Юаня дальше, пока не остановился возле ровной площадки в бамбуковой роще. Влажная земля возле валунов пахла странно: не привычным запахом сырости и корней горных трав, а чем-то иным — благовонным, приятным.

— Чувствуешь запах? — поинтересовался Цзиньчан. — Почти столетие миновало, а он так и не выветрился.

— Пахнет странно, да, но почему?

— В этой яме покоится самая красивая женщина империи. Ян Гуйфэй.

Юань с ужасом взглянул на Цзиньчана. Тот явно не шутил.

— Я читал об этом у Бо Цзюи… Она, как цветок лотоса, распустившийся в мутных водах дворцовых интриг, пленяла неземной красотой. Её улыбка — утренний рассвет, а голос — журчание ручья. Император, навсегда пленённой ароматом редкого цветка, потерял голову от её чар. Но любовь, как пламя, способна как согревать, так и уничтожать. Страсть императора к Ян Гуйфэй стала его проклятием, искрой, разжегшей пожар смуты и хаоса…

Цзиньчан рассмеялся.

— Да ты романтик, как я погляжу. А вот я никогда не понимал этого. Они сошлись, когда ей было двадцать, а ему под шестьдесят. Что могло пленить юную красавицу в мужчине, который годился ей в деды? Только статус. Будем откровенны. Будь Сюаньцзун не императором, а простым начальником дворцовой стражи или старшим цензором Императорской канцелярии — могла бы она полюбить его? Никогда. Она его и не любила, — уверенно заключил Цзиньчан.

— Почему ты так в этом уверен? — не понял Юань.

— Так ведь даже дворцовые хроники сохранили сотни свидетельств их ссор и размолвок! В четвертый год эры Тяньбао Ян разозлила императора своей грубостью и хамством, и он отправил скандалистку в особняк её двоюродного брата Ян Сяня, но той ночью вернул её обратно во дворец. А пару лет спустя, когда любовнику было уже шестьдесят пять, а его подруге тридцать один, Ян снова оскорбила Сюаньцзуна, и он отправил её обратно в её клан. И снова пожалел и послал ей императорские угощения. И это повторялось не раз, но будет ли женщина грубить и хамить тому, кого любит?

— Всё это ни о чем не говорит, — упрямился и не уступал Юань.

Взгляд же Золотой Цикады на события времен мятежа Ань Лушаня был лишен и тени сентиментальности.

— Он просто был для её семейки дойной коровой. Он назначил по её протекции на высокие должности её дядю Ян Сюаньгуя и двоюродных братьев Ян Сяня и Ян Ци — разве они чем-то это заслужили? Истинная любовь обычно бескорыстна, но три старшие сестры Ян получили титулы дам Хань, Го и Цинь, и даже высокочтимая сестра императора Ли Чиин, принцесса Юйчжэнь, не осмеливалась занять более почётное место, чем они! О Ян Сяне, Ян Ци и дамах Хань, Го и Цинь говорили, что они были чрезвычайно наглы и несметно богаты. Но каковы были их личные достоинства? Чем они заслужили подобное привилегированное положение? Тем, что их сестра спала с императором? Тоже мне заслуга! А потом супруга Ян представила императору своего троюродного брата Ян Гочжуна, который тоже мгновенно поднялся по карьерной лестнице. С этого и начался крах империи. Вздорный дурак затеял ссору с Ань Лушанем и спровоцировал начало гражданской войны!

Юань покачал головой.

— Ты утрируешь. Я полагаю, из Ян-Гуйфэй и её близких просто сделали козлов отпущения!

— С чего бы? Ян Гочжун официально числился командующим округа Цзяньнань. После вторжений Наньчжао, канцлер Ли Линьфу хотел отправить Гочжуна в Цзяньнань, чтобы он лично руководил обороной, но супруга Ян заступилась за Ян Гочжуна, и он так и руководил боями, находясь за сто ли от сражения. Никчемное и трусливое ничтожество желало, чтобы ему кланялся Ань Лушань? Но тот был настоящим полководцем, ты же не можешь этого не понимать!

Юань промолчал. Да, он слышал, что когда начался мятеж Ань Лушаня, и его войска с неотвратимостью грозовой тучи приближались к Чанъани, Сюаньцзун и министр Ян Гочжун с беспокойством ждали донесений из Тунгуани и торопили войска наступать, хотя наступление могло лишь ускорить победу врага. И армия императора была разгромлена Ань Лушанем. На следующий день им доложили, что дозорные не увидели на башнях сигнальных огней. И тогда оба решили бежать из столицы.

В середине седьмой луны последнего года эры Тяньбао кортеж императора Сюанцзуна прибыл сюда, на курьерскую станцию Мавэй. Генерал Чэнь Сюаньли тоже считал, что действия Ян Гочжуна спровоцировали эту катастрофу, и сообщил принцу Ли Хэну, что планирует обвинить Ян Гочжуна. Расправа последовала незамедлительно: Ян Гочжун был растерзан вместе с сыном Ян Сюанем, а его голова насажена на копье. Такая же участь постигла и других министров, попытавшихся образумить взбунтовавшихся солдат.

Кровь убитых залила маленький дворик почтовой станции. Солдаты Ченя убили дам Хань, Цинь и Вэй Фанцзина. Затем солдаты окружили шатер императора. Последовали публичные призывы к казни Ян Гуйфэй. Император отказался. Но генералы Вэй Э и Гао Лиши отказались отступить, Сюаньцзун наконец согласился.

Ян Гуйфэй отвели в буддийскую святыню и задушили шелковой нитью. После чего тело госпожи Ян было предъявлено Чэню и другим генералам гвардии, солдаты согласились вновь служить императору.

Драгоценная жена и фаворитка Ян Гуйфэй была похоронена здесь, в Мавэй, без гроба, завернутая в пурпурные одеяла. Император велел умастить тело большим числом благовоний, но евнухи просто бросили пакет рядом с телом. Год спустя принц Ли Хэн отвоевал Чанъань, пригласив отца обратно в столицу.

Сюаньцзун прошёл через Мавэй на обратном пути в Чанъань. Он хотел найти тело возлюбленной и перезахоронить её со всеми почестями и тайно отправил евнухов, чтобы найти тело, но когда они нашли его, оно уже разложилось, и всё что можно было извлечь, это саван с благовониями, погребенный вместе ней. Слуги вернулись с ним к бывшему императору. Сюаньцзун горько заплакал. Когда он вернулся в Чанъань, попросил своего художника воссоздать её портрет и часто приходил к нему, чтобы оплакать любовь всей своей жизни…

Юань всегда видел в этой печальной истории, случившейся почти столетие назад, удивительное подтверждение силы любви. Трон Поднебесной зашатался тогда не от грозного удара кочевников, не от шепота заговорщиков, а от вздоха влюбленного императора. Государь попал в сети девы, чья красота затмила блеск императорских печатей. Император не слышал предостережений. Вместо звона мечей — шепот признаний, вместо грозных указов — любовные письма…

А вот Цзиньчан явно смотрел на вещи иначе.

— Его разум блуждал в тумане прихоти, а пустая страсть, словно ядовитый плющ, обвила трон. И когда буря разразилась, она похоронила под своими обломками вздорного глупца и его любовные мечты. Поистине жуткий пример того, как можно просрать величайшую Империю из-за женской юбки!

Цзиньчан склонился над ямой, подхватил ладонью горсть земли и насыпал её в маленький холщовый мешочек и затянул тесьму.

— Возьми. Вдохни поглубже этот запах, младший братец, вдохни эти благовония с запахом тлена, и запомни: женщина опасна, как змея. Её притяжение завораживает, но она — лотос, распускающийся на царственном болоте, красота которого скрывает тягучую гниль распада и ядовитых гадов. Так что будь осторожен.

Юань кивнул, взял мешочек, но ничего не ответил. В его жизни ещё не было серьезной любви, и лишь соседская девчонка Линь Ян благоволила ему и улыбалась его шуткам. А однажды он даже осмелился обнять её! Но что такого могло быть в жизни Цзиньчана, чтобы так настроить его против женщин? Однако спросить об этом Юань не решился.

Они выехали со станции и некоторое время молчали. Каждый был погружен в свои мысли. Юань размышлял, куда пристроиться в столице человеку, владеющему только мечом? Чанъань, сердце Поднебесной, блистала золотом пагод и шелком знамен, но для него, чужака без имени и связей, она была скорее лабиринтом, полным теней и опасностей. Меч, верный спутник, был единственным капиталом, но в городе таких мечников, как он, пруд пруди. Где же можно было приткнуться хотя бы на первое время?

— Послушай, Цзиньчан, а ты не знаешь, где в Чанъани лучше остановиться? Мы с отцом когда-то останавливались в гостинице «Свет луны», но она так далеко от центра. Есть что поближе?

Цзиньчан выслушал его со странным выражением на лице, словно вовсе не понял.

— Разве я не сказал, что мы едем в Гоцзысюэ? Там и остановимся.

— Мы? — Юань оторопел. Для него само собой разумелось, что в Чанъани они расстанутся. — Что мне там делать?

Цзиньчан удивлённо поднял брови.

— Я же сказал, мы будем поступать в Школу Благородных сынов отечества. У тебя что-то со слухом?

Юань бросил внимательный взгляд на Цзиньчана. Золотая Цикада явно не шутил. Но что он тогда говорит?

— Это нелепость! Поступить туда — это всё равно, что взойти на Девятые Небеса. Не знаю, сможешь ли пройти туда ты, как я понял, ты образован и во многом сведущ, но у меня точно нет ни шанса. Туда набирают раз в три года троих или четверых учеников, и думать, что я, невежда и глупец, могу оказаться в их числе — это просто безумие.

Цзиньчан бросил на него взгляд исподлобья.

— Есть разные степень глупости, братец. Одни глупцы никогда не учатся, думая, что уже все знают. Другие думают, что завтра всё будет так, как сегодня, и нет необходимости готовиться к трудным временам. Третьи возмущаются теми, кто мудрее или талантливее, четвертые никого не слушают, пятые ни в чём не раскаиваются, а шестые не умеют ждать и думать наперёд. Отсутствие сдержанности и дальновидности губительно. Но твоя глупость — глупость неверия в себя, относится к числу простительных и быстропроходящих. Если у тебя хватит ума не попасть в число никого не слушающих дураков, всё будет в порядке.

— И кого я должен слушать?

— Своего старшего брата. Меня, Бяньфу.

Юань хмыкнул. В принципе, хотел он того или не хотел, ему придется слушать Цзиньчана. В столице он бывал всего несколько раз, знал район Восточного рынка, набережной и нескольких центральных кварталов. Но в остальном был слеп, как крот. От невесёлых размышлений Юаня снова отвлёк голос брата.

— Теперь послушай меня, Бяньфу. Как я понял, ты бывал в Чанъани, но едва ли знаешь, что сейчас происходит. В прошлом году появился указ императора Уцзуна, отсеивающий колдунов и осужденных из рядов буддийских монахов. Раньше буддистские монастыри имели статус необлагаемых налогом, и император под влиянием даосского монаха Чжао Гуйчжэня счёл, что буддизм истощает экономику. Монахи теперь должны передать своё имущество правительству, если только не вернутся к мирской жизни и не заплатят налоги. Среди целей Уцзуна, разумеется, сбор военных средств. Сейчас идёт конфискация имущества буддийских храмов. Гонения идут и на всех остальных, кроме конфуцианцев и даосов. Уцзун же при дворе ведёт строительство даосского Храма бессмертных.

Юань недоуменно пожал плечами. В его семье все были конфуцианцами.

— А ты разве буддист?

Цзиньчан покачал головой.

— В нашей семейке все были даосами. Я же сам исповедую принципы великого учения Болотной Гадюки.

Юань удивился. Он никогда о таком не слышал.

— Учение основал я. Его принцип: лежи и спокойно грейся на солнце. Но если тебя пытаются раздавить — безжалостно кусай лодыжку давящего. Это и есть моя вера и мои принципы. А про гонения я сказал к тому, чтобы ты знал: о том баоцане с киноварными шарами никогда никому говорить не стоит. Неприятности у нас и так будут, не надо навлекать на себя лишнее.

Юань молча кивнул. Он и не собирался никому рассказывать о баоцане золотой Цикады. Цзиньчан методично продолжал.

— Дальше. В школе Гоцзысюэ есть несколько неплохих педагогов, вроде Сюй Хэйцзи, Линя Цзинсуна и Цзян Цзуна. Но мы будем поступать к великому мечнику Ван Шанси.

Челюсть Юаня отвисла. Теперь он точно понял, что говорит с безумцем. Ван Шанси? Лучший педагог Поднебесной? Попасть к нему — значило обрести ключ к вратам мудрости, когда он учил, истина проступала, не скрываясь под вуалью метафор. Шанси был и превосходным мечником, в его руках сталь обретала душу! А его каллиграфия казалась застывшей музыкой, где каждый иероглиф был нотой, а страница — симфонией. И этот мудрец, живой сплав знания и действия, обучал своих учеников не только впитывать мудрость предков, но и создавать свою. Да только вот беда: последние его ученики вышли из школы десять лет назад, а новых с тех пор так и не появилось. И вот теперь Цзиньчан вообразил, что новыми учениками Вана Шанси могут стать они? Сумасшедший!

Они добрались до Чанъани, когда солнце уже клонилось к закату, золотя пагоды и коньки крыш роскошных особняков знати. Шелковые знамена трепетали на ветру, торговцы наперебой расхваливали товары, улицы кишели жизнью, как муравейник. Цзиньчан остановил лошадь у огромного комплекса квартала Убэнь.

— Приехали.

___________________________

[1] 826 год

В квартале Убэнь располагалось Гоцзыцзянь, ведомство государственного образования. Там находились и главные учебные заведения империи: шуйюань «Сыны Отечества», шуйюань «Великое Обучение», шуйюань «Четверо Врат», а также училища законоведения, математики и каллиграфии. Шуйюань Сынов Отечества — цитадель учености, возвышалась в самом центре квартала, через огромную арку виднелись гранитные корпуса и сотня юношей, расхаживающих по огромному двору. Опытные воины нетерпеливо сжимали рукояти мечей, алхимики и книжники вяло перешёптывались, судача о предстоящих экзаменах.

Лишь избранные могли претендовать на место в этой цитадели наук, и путь туда был усеян не розами, а тенями сомнений и шепотом зависти, осколками честолюбия и разбитыми надеждами. Отбор был безжалостен, как зимний ветер, убивающий слабые ростки. Юань по-прежнему недоумевал. И что они здесь делают?

Как ни странно, Цзиньчан, хоть и стал здесь как будто меньше ростом и заулыбался жалкой улыбкой провинциала, тем не менее продвигался по двору довольно уверенно: он дошёл до лестницы, уходившей вниз на три десятка ступеней, и, увлекая за собой Юаня, и спустился к бамбуковой роще, за которой открылся небольшой павильон.

— Это общежитие для учеников училища каллиграфии. Тут я жил в прошлом году и оплатил комнату до конца года.

— Так ты давно решил поступать в Гоцзысюэ?

— Нет. Это место я держал на случай очередной склоки с братьями. При мелких стычках я отсиживался на постоялом дворе Лу Хуана, а при крупных баталиях сбегал сюда. Но вот — расходы окупились: сейчас получить жилье здесь практически невозможно. Я заплатил за комнату пятьсот лянов, сейчас мог бы сдать её за пять тысяч.

Они прошли на второй этаж общежития. В комнате Юань огляделся. Чжан на чжан. Не разгуляешься. Места тут было мало, а тесно так, что воздух казался сгустившимся, словно патока, пропитавшаяся запахом туши. Книги и свитки громоздились у стен, как Пагода Диких гусей, стремящаяся к небесам знаний, но упирающаяся в низкий потолок. Юань заметил бегающего по столу среди свитков таракана, который при их появлении мудро ретировался.

Цзиньчан усмехнулся.

— А ты ждал роскошных хором?

— Вовсе нет, просто до сих пор не могу понять тебя.

— А что тебе непонятно? — завёл Цзиньчан глаза в потолок. — У каждого из нас есть возможность попытать счастья, только и всего. Ты всегда успеешь устроиться стражником на склад скобяных изделий, или завербоваться в армейские ряды. Но почему бы вначале не попытаться стать учениками Ван Шанси?

Юань, внимательно вгляделся лицо Цзиньчана и задумался. Откуда бралась его уверенность? Причём, у Юаня складывалось впечатление, что тот уверен не просто в том, что они могут попробовать, а в том, что у них даже есть какой-то призрачный шанс пройти туда. Но откуда?

— Почему ты думаешь, что у нас может получиться? Ты что-то знаешь об этом испытании?

— О, ты начинаешь думать? — нахал усмехнулся, но тут же снова стал серьёзен. — Да, я кое-что знаю. Знаний безумно мало, но кое-что я сумел домыслить.

— И что это?

— Мой однокашник по училищу каллиграфии Чжао Наньци сказал, что его старший брат провалился на испытаниях. Но он вышел оттуда живым и кое-чем поделился. Оказывается, туда запускают по двое, с тем, чтобы победил один. Старшего Чжао предали, просто столкнули с подъемника, но он, вернувшись обратно, был жив, а вот предавший его Ню Сань просто не вышел из лабиринта после испытания.

— И что?

— То, что я слышал ещё две подобные истории. И я вначале подумал, что ситуация завязана на то, чтобы из двоих оставить одного сильнейшего. Но почему тогда этот сильнейший не побеждает? У Ван Шанси за последние десять лет не появилось ни одного нового ученика! Я не понимал, пока не встретил тебя и пока мне в руки не попал этот баоцан. Тут-то меня и озарило.

Юань закусил губу. Заинтригованный, он боялся дышать.

— И что ты понял?

— Ван Шанси — конфуцианец, «благородный муж», который отбирает не сильнейших, а благороднейших. А раз так — правила игры меняются. Отбор идёт по другим принципам.

— И ты понял их?

Цзиньчан пожал плечами.

— Я только догадываюсь о них. Но могу и ошибаться. Но, так или иначе, я хочу попросить тебя кое о чем братец…

— И о чем же?

— Не предавай меня. Никогда. Я — человек довольно исковерканный и перекошенный, но быть верным умею. Я тоже буду верен и честен с тобой.

Юань почувствовал, как по всему телу прошла странная волна дрожи. Его точно заморозило. Он не ожидал такого, тем более от Цзиньчана. Верность — клей, который скрепляет отношения, не давая им рассыпаться под натиском времени и обстоятельств. Это когда ты уверен, что друг прикроет твою спину, даже если весь мир против тебя, когда друг готов пожертвовать своими интересами ради твоего блага и радуется твоим успехам больше, чем своим собственным. Но почему Цзиньчан выбрал его?

— А зачем тебе дружба наивного глупца, вроде меня? — Юань вздохнул.

Цзиньчан не затруднился.

— Ты забываешь, что мы родились под одними звёздами. И мы люди одной крови. Если бы не мои братцы да папаша, я, наверное, был бы твоей копией. А тебя, столкнись ты с ними, точно также перекосило бы. Ну а наивность, как я замечал, похожа на абрикосовый цвет по весне. Облетает при первом ветре.

Юань пожал плечами. Нельзя сказать, что он не верил Золотой Цикаде: тот уже не раз доказывал, что умеет держать слово и на него можно положиться. Готов ли был он, Юань, безоговорочно поверить Цзиньчану? Они, разумеется, во многом разнились, но уже то, что ему, бездомному нищему, предложили дружбу и верность, радовало, давало хоть какую-то опору в его теперь да то совсем уж неприкаянной жизни.

Юань кивнул.

— Хорошо.

Цзиньчан некоторое время молчал, опустив голову. Когда он поднял её, Юань с изумлением заметил слезу на ресницах Золотой Цикады. Однако заговорил тот спокойно и размеренно.

— До экзамена ещё день. Приведи в порядок оружие. Я запишу нас для участия в испытаниях. И помни: мы не должны привлекать внимание. Умаляй собственные достоинства, проявляй невежество и слабость, покажи страх и растерянность. Обнаружить себя можно лишь там, где на карте стоит всё.

— Стратагема «Прикинься безумным, сохраняя рассудок»?

— Да. К тому же, я ведь могу оказаться и неправ. А проиграть легче и проще тогда, когда ты внешне ни на что не притязал.

— А что разрешается брать с собой?

— Оружие и еду. Но, насколько я знаю от Чжао, никого перед входом не обыскивали. Испытание надо пройти за пять страж. Завтра в полдень мы войдем, вечером на закате должны выйти. Надо показать свои навыки в обращении с мечом, благородство и образованность. Но брат Чжао Наньцы не дошёл до последнего испытания, он на первом срезался.

— Ясно.

Наутро Цзиньчан записался на испытание и вернулся в общежитие подлинно удивлённый.

— Представь себе, на испытание к Ван Шанси записались только мы. И служка на меня посмотрел, как на сумасшедшего. В прошлом году было около тридцати человек. Два года назад около ста. Теперь ни одного.

Юань не удивился.

— Если из тридцати пришедших половина погибла, так чему удивляться?

В час Лошади они вышли их общежития. На площади, словно крылья драконов, развевались знамена, били барабаны. В этот день праздник науки затмевал даже блеск солнца и императорских одежд, и каждый кандидат, с сердцем, полным решимости, стремился вперед, ведомый жаждой признания. Сюй Хэйцзи, директор академии, стоя в центре возвышения, предназначенного для педагогов, восторженно витийствовал.

— Система государственных экзаменов в нашей Академии — это не просто ступень карьеры, но врата в бессмертие. Это горн, где отсекается руда посредственности, оставляя лишь искрящиеся самородки таланта. Мечи скрестятся сегодня в битвах сильнейших, а кисти проявят гениев!

Цзиньчан поморщился. О, небо! Сколько пафоса!

Однако Линь Цзинсун, декан факультета словесности, переплюнул коллегу.

— Наша академия — это кузница, где оттачиваются клинки умов, где закаляется сталь характера, где из груды необработанных алмазов рождаются бриллианты, способные осветить мир своим сиянием. Это место, где рождаются легенды, это шанс стать учеником мудреца, одним из тысячи. Только те, кто горят огнем познания, кто видят в учении не бремя, а крылья для полета, смогут преодолеть этот тернистый путь. Дни их будут наполнены усердными занятиями, ночи — пылкими дискуссиями! Здесь, в святилище знаний, рождаются новые идеи, которые, подобно шелковым нитям, сплетаются в ткань будущего. Каждый свиток, каждая строка — это ступень на пути к просветлению, к пониманию Дао!

Цзиньчан только закрыл ладонью глаза и уныло покачал головой. Он явно не любил цветистую риторику.

Ван Шанси, по счастью, обошёлся без длинных речей, лишь посетовал, на падение боевых искусств, проронив, что «подобно осенним листьям, оторвавшимся от древа жизни, от искусства меча ныне отлетели благородство, мудрость и самоотверженность». Потом он поинтересовался.

— Кто здесь Фэн Цзиньчэн и Юань Байфу?

Цзиньчан и Юань, услышав свои имена, вышли вперёд и невольно оказались в центре всеобщего внимания. Толпа зашевелилась, послышались насмешливые возгласы.

— Это вы записались на испытания ко мне? — в голосе Ван Шанси проступил нескрываемый сарказм. Он молча оглядывал субтильных юнцов, стоящих перед ним. — Да, воистину, пришли времена вырождения.

— Я думаю, Ван, надо было выбрать кого-то из прошлогодних, я же говорил, что год от года выбор будет всё хуже, — ухмыльнулся Сюй Хэйцы. — Что до этих двух кузнечиков… Гэ Чжэнь, убери их отсюда. Таким ничтожествам нечего делать в академии.

Гэ Чжэнь, охранник огромного роста с торсом бога войны Гуань-ди, двинулся к кандидатам в ученики Ван Шанси. Толпа зашепталась и зашевелилась, предвкушая наслаждение зрелищем. Но, к несчастью, люди крупного сложения редко подвижны и легки, и движения Гэ Чжэня тоже были размеренны и неторопливы. Он вынул меч, и, подойдя почти вплотную к Юаню, попытался схватить его и Цзиньчана одной рукой, но неожиданно согнулся пополам.

В воздухе молнией метнулся локоть Бяньфу, ударивший гиганта в висок, он начал оседать, а Цзиньчан, чьи движения стали столь стремительны, что казались обманом зрения, молниеносно оказавшись на его загривке, приставил к его горлу лезвие меча, которое сам ухватил за рукоять и клинок. Одного движения Золотой Цикады теперь было достаточно, чтобы перерезать Гэ Чжэню горло.

Толпа, жаждавшая смешной потасовки, замерла в потрясенном молчании, Сюй Хэйцы и Ван Шанси тоже ошеломленно смотрели, как два крохотных мышонка вмиг одолели медведя.

— Господин директор, я полагаю, такие ничтожества, как этот тупой медведь, недостойны представлять вашу шуйюань. Мне перерезать ему горло? — голос Цзиньчана, исполненный нескрываемого сарказма, звучал издевательски.

Сюй Хэйцы опомнился и закричал, чтобы Гэ сейчас же отпустили.

— Как я могу отпустить его? Если брошу, он тут же свалится на землю, халат перепачкает. А впрочем, кто я, жалкая цикада, чтобы обсуждать приказы директора? — наглец мгновенно убрал меч в ножны и отступил на шаг.

Гэ Чжэнь, бывший в обмороке от удара Бяньфу в висок, тут же пыльным мешком свалился на землю, его меч с противным металлическим звоном упал рядом, а Золотая Цикада, возвышаясь над ним, нагло прогнусил, подражая голосу Ван Шанси.

— Воистину, пришли времена вырождения, высокое искусство меча погибает, подобно гаснущей звезде, чьи лучи некогда пронзали тьму. Где те рыцари духа, чьи имена, словно звон стали, эхом отдавались в веках? Ныне клинок стал лишь бездушным куском железа в руках тех, кто не ведает его истинной силы. Они забыли, что меч — это продолжение сердца! И лишь эхо былых сражений доносится до нас сквозь пелену забвения, напоминая о былом величии… Подобно осенним листьям, оторвавшимся от древа жизни, отлетели от искусства меча благородство, мудрость и самоотверженность.

Чего-чего, а артистизма Золотой Цикаде было не занимать. В толпе послышались смешки и перешептывания, но теперь объектами насмешек, хоть и неявных, стало руководство шуйюани, а последняя фраза, слово в слово повторявшая выступление самого Ван Шанси, даже не камнем, а огромным булыжником полетела в его огород.

Толпа гудела смехом и репликами остряков.

— А ведь это правда, кем бы ни был кандидат, почему не дать ему шанс?

— Разве благородно прогонять человека только за то, что он кажется тебе слабаком?

— А ребятки-то не промах! Гении!

Ван Шанси сжал зубы. Кандидаты в его ученики не нравились ему хлипкостью, а теперь ещё стали раздражать наглостью, однако ронять свой престиж он не собирался.

— Ладно, проводите обоих в подземелье испытаний. Тот, кто выйдет из Золотых ворот до заката, станет моим учеником, — Ван Шанси опустил голову и усмехнулся.

Подземелье и его тайны были известны Вану, как его ладонь. Пройти их было не просто: уж об этом он лично позаботился. После того, как его предал лучший из лучших его учеников, Хуан Тянь, передавший его секреты меча школе Лусянь, Ван Шанси решил, что с него хватит учеников. Однако нормы преподавания в академии требовали наличия не только классов, но и личных учеников. И тогда Ван Шанси выдвинул такой принцип отбора, который не позволял пройти испытание никому.

Утром, узнав, что какие-то два глупца притязают на ученичество, он приказал активировать все ловушки. Сейчас Ван с тревогой подумал, что пришедшие кандидаты обладают двумя качествами истинных мечников: подвижностью и решительностью. Это было дурно, но куда хуже было другое обстоятельство: эти двое умели действовать сообща. Когда Гэ Чжэнь приблизился к ним, они не сговариваясь, действовали, как правая и левая рука единого человека, буквально слившись воедино. Они друзья?

Впрочем, человеческая натура предсказуема: амбиции и честолюбие правят миром. За жирный кусок даже брат брату перегрызет глотку. Эта истина, как старый клинок, остра и беспощадна. В погоне за призрачным величием люди превращаются в голодных волков, рыщущих в поисках добычи, готовых растерзать любого, кто встанет на пути. Их души — бездонные колодцы, которые никогда не наполнятся. А когда они достигают вершины, то обнаруживают, что там, наверху, лишь холодный ветер и пустота, а цена их победы — собственная человечность…

— Может, стоит перекрыть основной коридор, Шанси? — услышал Ван шепот Сюй Хэйцзи.

Ван Шанси поднял глаза на директора. Такая мера делала подземный лабиринт непроходимым. И было понятно, что обиженный Сюй вовсе не против избавиться от двух нахалов. Ван Шанси вздохнул. Может, и вправду, стоит? «Подобно осенним листьям, оторвавшимся от древа жизни, отлетели от искусства меча благородство, мудрость и самоотверженность…» — вспомнилась ему вдруг издевательская цитата юнца из его собственной речи. Он потряс головой и резко махнул рукой.

— Нет, не надо. И так сдохнут.

Цзиньчан и Бяньфу тем временем были проведены охранником к Черным воротам. Ло Чжоу, заместитель начальника охраны, коротко рассказал им о правилах.

— В подземелье трудно заблудится, парни, там везде указатели. На стенах факелы. Реальных испытаний девять, кто первый выйдет через Золотые ворота в конце лабиринта, то и победит.

— Указатели верные, или они тоже часть испытаний? — поинтересовался Цзиньчан.

Ло Чжоу усмехнулся в усы. Эти ребята сегодня играючи сломали Гэ Чжэня, его ненавистного начальника, осточертевшего всей охране своим хамством, побоями и воровством фуража. Ло не должен был отвечать ни на какие вопросы испытуемого, но счёл, что эти парни заслужили помощь. И, воровато оглядевшись и не заметив никого рядом, Ло Чжоу тихо проговорил.

— Верен первый указатель и все, написанные той же рукой. Берегитесь призрачного зала со змеями и волков на погосте. Те ещё твари.

— Сколько их?

Ло начертил в воздухе знак «си ши», сорок.

Цзиньчан поднял руки в благодарственном жесте и, кивнув Бяньфу, начал спускаться по огромным гранитным ступеням в темноту. Юань поспешил следом.

Подземелье, каменный мешок мрака, и вправду скудно освещалось редкими факелами на стенах. Руины, сырые и душные, обросли темным мхом и лишайником. Проходя сквозь них, Юаню казалось, что он словно листал страницы забытой книги, ощущая дыхание минувшего на своей коже. Каждый поворот, казалось, хранил приказы забытых императоров, топот стражи, отголоски битв и злобу интриг.

— Откуда здесь эти руины? Неужели их сделали специально для испытания?

Цзиньчан покачал головой.

— Вовсе нет, ты забываешь, сколько тысячелетий минуло с основания города, и сколько раз он разрушался и отстраивался заново. Это все реальные следы какой-то темной эпохи. Однако, вот первый указатель. Охранник сказал, что он не лжёт.

— Ты веришь этому человеку? Почему?

— Потом объясню. А пока скажи-ка мне, братец Бяньфу, зачем ты ударил этого Гэ локтем в висок?

Бяньфу смутился.

— Это вышло случайно, Цзиньчан! В его правой руке был меч, он подходил ко мне слева, я отступил было, но нарвался задом на его клинок, развернулся, согнув руку и… вдруг влетел локтем ему в висок. Но я не могу понять, как так вышло, что он наклонился.

— Наклонился он потому, что я ножнами меча ему по яйцам ударил, — спокойно пояснил Цзиньчан, — но ты подлинно кстати его вырубил, не то мне бы одному с этой тушей не совладать.

— Но… это же неблагородно…

— А выкидывать нас по своей прихоти благородно?

— Он лишь выполнял приказ директора.

— Да, и когда этот Гэ свалился в пыль, глаза Ло Чжоу сверкнули злобой и радостью. И потому я думаю, мы можем верить ему. Он пытался помочь нам. Пойдем. Я запомнил первый знак. Он нанесён на стену чёрной тушью, в которую добавили лак чжилань. И это было давно, местами он отсырел, однако, всё ещё хорошо виден.

Они медленно шли по казавшемуся бесконечным коридору, и обоим казалось, что они словно нырнули в колодец времени. Подземный лабиринт тонул в серых тенях, тусклый свет факелов то проступал, то исчезал. Наконец они оказались в полукруглом зале без выхода, дверь тут же захлопнулась за ними, однако, стоило Цзиньчану поднять факел, как пламя высветило в высоте двух чжанов чёрный проход. Иероглиф на стене указывал направление вверх, под ним почти сливавшаяся со стеной веревка крепилась к подъемному механизму и уходила под потолок к подвесному блоку, но поместиться в узком пространстве подъемника мог только один человек.

— Что это? — Бяньфу тщетно силился рассмотреть подвесной блок под потолком.

— Первая ловушка, — пояснил Цзиньчан. — Подняться может только один, потом он может просто не опустить подъемник. А может и опустить. Если благороден.

— Мне кажется, ты не прав, — Бяньфу всё ещё вглядывался в темноту потолка. — Я видел подобное в монастыре Великого Дао. Там также крепился подъемник, но тут посмотри, к веревке прикручены металлические прямоугольники, они просто не дадут потом опустить подъемник. Они заклинят спуск.

— Ах, вы суки… Точно.

— И что делать?

— Садись мне на плечи. Я буду держать тебя за ноги, а ты поднимай нас обоих. Я бы мог сесть на плечи тебе, но твоя рана того и глядишь, разойдется. Другого выхода просто нет.

Бяньфу молча повиновался, быстро влез на плечи Цзиньчана, ощутив мертвую хватку его рук на своих лодыжках. Сам он такой же хваткой вцепился в веревку и потянул её вниз. Через минуту заныли плечи, ещё через минуту заболели мускулы и загорелись ладони, но он, отсчитывая каждый вздох, упрямо продолжал подниматься.

Наконец они оказались напротив входа. Рука Цзиньчана, сжимавшая его лодыжку, разжалась, он схватил верёвку, а Бяньфу смог вылезти из подъёмника и вытянуть оттуда Золотую Цикаду. Подъемник же подлинно завис напротив входа, намертво заклиненный.

— В принципе, если ты ловок, подняться можно и по верёвке, — пробормотал Цзиньчан. — Чтобы закрыть путь всем остальным, надо сорвать блок крепления с потолка, а это почти невозможно, или поднять веревку. А это уже подлость…

— А почему это важно?

— Если я всё правильно понял, тут должна быть особая ловушка, которая вынудит одного испытуемого избавиться от другого. Но пока это не подтверждается. Брат Чжао рассказал, что его столкнули с подъемника. Подъемник мы прошли. Теперь вступаем в область неведомого и… Чёрт, что это? — Цзиньчан поднял вверх факел со стены.

К ним приближался огромный тигр.

— Откуда он тут взялся? — изумился Бяньфу, вынимая меч.

— Это мы его выпустили. К его клетке вот в том отсеке прикреплена решётка. Ограда поднялась, когда ты тянул веревку вниз. Но не стоит убивать его.

— Почему?

— Посмотри на него! Он сыт и толст, как домашний откормленный кот. Его явно привели сюда только утром, когда узнали, что кто-то записался на испытание. Он почти ручной. Возьми другой факел, он боится огня, загоним его обратно в клетку, а после переруби мечом веревку.

— Хорошо. А это что, уже второе испытание?

— Наверное. Но какой в нём смысл? Мы что, должны были испугаться жирной полосатой кошки?

— Но раз кандидатам оставляют мечи, не предполагается ли, что они должны убить тигра?

— Нам сказали, выйти до заката через Золотые ворота. Ни о каких жирных тиграх никто не говорил.

Бяньфу не мог не согласиться с разумностью заключения Золотой Цикады. Они загнали тигра в клетку и перерубили веревку, опустив решетку.

Потом они оказались в новом зале, самом красивом из тех, которые они миновали. Этот зал казался страницей утерянной книги былого, где иероглифы теней плясали на стенах, рассказывая о былом величии и трагедиях минувших эпох. Кажется, это был главный зал какого-то древнего храма, но кто и каким богам приносил тут жертвы?

Из зала выходило три двери. На алтаре стоял небольшой ларец из яшмы. Цзиньчан и Бяньфу замерли перед ним.

— Можно ли его открыть?

Золотая Цикада пожал плечами.

— Там могут оказаться драгоценности, а может лежать клубок змей. Но открыть его придётся. Над этим ящиком тот же иероглиф, и пахнет он лаком чжилань. Осторожно открой ларец кончиком меча. Если там змеи, сразу отскакивай, а я стукну по змее сбоку.

Но змеи в ларце не оказалось. Там лежала нефритовая таблица, исполосованная странной вязью. Бяньфу показалось, что он уже где-то видел такие знаки, и он тут же вспомнил, что они были в баоцане семейства Фэн. Цзиньчан же уже вынул таблицу из ларца и уставился на нее, стараясь повернуть надпись к свету факела на стене. Наконец опустил табличку и досадливо хмыкнул.

— Почему все умники так любят напыщенный слог? К чему такой пафос?

— Что там написано?

— «Здесь время теряет свою власть, искривляя прямые пути и напоминая о бренности всего сущего. И среди этой каменной тишины, где каждая капля воды, падающая с потолка, звучит как удар сердца, ощути себя песчинкой в бескрайнем океане, свидетелем вечного танца жизни и смерти…» Санскрит. И к чему это?

— Там на обратной стороне что-то тоже нацарапано.

— Где? — Цзиньчан поспешно перевернул табличку. — Хм, тут по-китайски. Одно слово «сюань».

— Это фамилия того, кому принадлежит дощечка? Или чёрный цвет?

Цзиньчан пожал плечами. Иероглиф мог обозначать понятия далёкий, скрытый, незаметный, тайный, сокровенный, таинственный, непостижимый, глубокий и нереальный. Обозначал он и черный цвет. Чёрный — символ неба, воды, севера, зимы, холода и смерти. Допустим, это указание идти на север. Но через северный проход они вошли в зал.

— А этот санскрит тот же, что был в баоцане? — неожиданно спросил Бяньфу.

— А? — отозвался Цзиньчан, — Что ты спросил? Баоцан? Точно!

Он выудил из рукава два киноварных шарика, отдал Бяньфу распоряжение развести огонь и поджарить пирожки, взятые с собой, а сам замер в позе бессмертного. Когда запахло горячим мясом, он открыл глаза.

— Я все понял, — сказал он, вцепляясь зубами в пирожок, посыпанный кунжутом, — надо смотреть на вещи с двух сторон, — он поднял таблицу на просвет факела. Иероглиф «сюань» закрыл слово «власть» и добавил отрицание слову «искривляя». Цзиньчан кивнул. — «Не искривляй прямые пути»! Нам прямо на юг через центральную дверь, — уверенно сказал он, доедая пирожок и поднимаясь.

Таблица, приложенная к южной двери, отворила её, за ней открылся холодный подземный грот. Новый иероглиф с запахом лака чжилань на стене говорил, что они не ошиблись, но сырой, пронизанный запахом тлена воздух обволакивал, словно саван. Факелов на стенах здесь не было, тьма сплетала зловещий узор теней на стенах, а тишина звенела от немоты. Под ногами хрустели кости: то ли безмолвные свидетели ушедших эпох, то ли скелеты и черепа тех, кто не прошел испытание. Они выстилали пол, словно мозаика отчаяния. Между ними ползали странные полупрозрачные белые змеи.

— А почему тут так много покойников?

— Ты что, не видишь призраков?

Бяньфу напрягся. То, что он принимал за тени, подлинно оказалось призраками, скользившими сквозь колонны сталактитов и сталагмитов, чей шепот эхом отдавался в глубине пещеры. Голодные духи, вечно жаждущие поживы, теперь тянули свои костлявые руки к живым, словно лозы плюща, обвивающие древние руины. Юань вздрогнул. Да, он всегда боялся призраков. Сейчас они подступали и влажными полупрозрачными телами заволакивали нос, рот, глаза. Юань почувствовал, что задыхается, но тут его запястье сжала рука Цзиньчана.

— Возьми. — В ладони Бяньфу оказался киноварный шарик. Удивительно, но призраки живо отпрянули от него. Стало легче дышать.

— Идём быстрее, тут опасно. Не наступай на змей!

— Чёрт, их почти не видно!

— Не зевай!

Грот наконец закончился, они снова вышли в древний зал, на этот раз с мощными гранитными колоннами. В центре зала, на каменном круге, вделанном в пол, валялась россыпь цветных камней. Бяньфу несколько минут издалека разглядывал их, потом поинтересовался у Цзиньчана, что это такое.

— Драгоценные камни, разумеется, — хмыкнул Цзиньчан, — тёмно-красный — рубин, синий — сапфир, зеленые — изумруды, а прозрачные — это алмазы.

— А почему они лежат здесь?

— Очень правильный вопрос, — кивнул Золотая Цикада. — Каждый такой камень — сокровище баснословной цены, а валяется, как булыжник при дороге. С чего бы? А ну-ка, видишь вон тот валун в углу? Давай покатим его в сторону этих камней.

— Но он их передавит!

— Если это подлинные камни, то не передавит, а если подделки, то о чём жалеть? Двинули!

Круглый валун покатился к кругу, и как только достиг первого камня, произошло невероятное: днище провалилось вниз по оси вместе с камнями. Пораженный Юань сунулся вниз и отпрянул: в нос ударил зловонный трупный дух, а всё дно оказалось усеяно человеческими костями и черепами. При этом круг, только что перевернувшийся, снова стал на место. Камни тоже, точно приклеенные, снова лежали сверху неподвижной россыпью.

— Ничего не пойму. Это что, проверка на жадность? — почесал в затылке Цзиньчан. — Я думал, ловушки, словно спящие драконы, дремлют здесь в засаде на каждом шагу. А тут какая-то чушь. Разве это испытание?

— Какая вонь! У меня виски сжимает как обручем, — пожаловался Бяньфу. — Да, забери это шарик. Странный он какой-то… И пошли скорее отсюда.

— Не торопись. Дальше будет хуже.

— Откуда ты знаешь?

— Ло Чжоу же сказал про волков на погосте. Кладбище вон там, на спуске. Отсюда видно. И запомни, я ненавижу этих тварей. Близко ко мне в бою не подходи. Ло сказал, что их сорок. По два десятка на брата.

Волков они увидели издали: их глаза — фосфоресцирующие искры, словно угольки ада, тлели в ожидании. И битва началась не с рыка, а с молчания, застывшего в воздухе. Волки не стали окружать их, но пошли вниз серой лавиной.

Два силуэта застыли перед ощетинившейся стеной клыков и ярости. Лезвия сверкнули в тумане, словно осколки луны, упавшие на землю. Серые тени, сотканные из голода и злобы, жаждали крови, их вой звучал погребальной песнью. Цзиньчан взмахнул мечом, и клинок, словно молния, рассек воздух, оставив за собой лишь призрачный след. Его движения, изящные и смертоносные, пугали и завораживали. Бяньфу тоже отражал натиск волчьей стаи, и между могильными плитами битва разгорелась, словно адское пламя, танец жизни и смерти под аккомпанемент волчьего воя и звона стали.

Не все волки были убиты. Почуяв запах железа и крови собратьев, десяток волков отступили за кусты, окружавшие ветхие надгробия. Цзиньчан, оживленный, с сияющими глазами, тяжело дышал, но улыбался.

— Ну вот, это хоть на что-то похоже, — он освежевал одного из самых крупных волков. — Захвачу с собой пару шкур, мех-то отличный.

Бяньфу был расстроен.

— Пара этих тварей вдрызг порвала мне штаны! Что теперь делать?

— Не горюй, я дам тебе свои запасные. Они в общежитии.

— Сказал тоже! А отсюда я как выйду и людям на глаза покажусь? Мне нужны штаны.

— Об этом пока не думай. Надо держать ухо востро. Нам остались ещё два испытания, потом надо выйти к Золотым воротам. Интересно, что там будет?

Но судя по лицу Юаня, его это совершенно не интересовало.

Следующий зал, зал древнего храма, дышал вековой тишиной. В центре, на пьедестале из чёрного мрамора, покоился меч. Сталь его клинка мерцала призрачным светом, словно в нём заключили саму луну. На эфесе, словно выжженная молнией, алела надпись: «Сильнейшему». Цзиньчан и Бяньфу замерли по разные стороны от трофея.

— Что это за меч? Хочешь его? — спросил у Летучей Мыши Золотая Цикада.

— Я хочу штаны, новые и приличные. А на мече написано, что он предназначен сильнейшему. Это точно не про меня. Бери его себе.

— Для меня он тяжеловат, — Цзиньчан сжал рукоять и приподнял клинок, — и неудобный какой-то, и тяжелый, и тупой… — он провел пальцами по лезвию, — Ой! Чёрт, порезался. Нет, мне такой не нужен, я к своему привык. Да и какой я сильнейший? Древняя мудрость гласит, что сильнейший побеждает не всегда, но может победить тот, кто верит, что он сильнейший. Но я не настолько глуп, чтобы поверить в такое. Пошли.

Бяньфу покачал головой.

— Зря ты так. Клинок-то неплохой, потом жалеть будешь, что не взял.

— Нравится? Так забирай.

— Смотри, кто это там? — Бяньфу неожиданно вздрогнул и схватил Цзиньчана за руку.

Действительно, в боковом ответвлении мелькнула чья-то фигура.

— Паренёк какой-то. Что он тут делает?

— Наверняка, тигра кормит или за факелами следит. Неважно. Скорее! Схватим его! — Бяньфу ринулся в боковой коридор, и оттуда тут же послышался сдавленный крик. Золотая Цикада с удивлением увидел, как Юань прижал перепуганного парнишку к стене и приставил к его горлу клинок. — Цзиньчан, хватай же его!

— Да что тебе от него надо?

— Я же сказал, штаны! Как я отсюда выйду и поклонюсь учителю? Халат разойдется, и что я буду делать?

Паренек, сначала испуганный до смерти, потом всё-таки понял, что несчастливая судьба столкнула его с проходящими испытание. Разглядев же голые ноги Юаня в рваных штанах, он сообразил, что его хотят не осквернить и не убить, а всего-навсего ограбить. Решив, что штаны не стоят жизни, он покорно отдал их Юаню, который неожиданно спросил его имя. Несчастный пробормотал, что его зовут Мао Лян, и с удивлением выслушал обещание вернуть отнятое у него сразу по исчезновению надобности в нём.

Надев штаны, Бяньфу сразу успокоился и решил всё же забрать меч.

— Это отличный клинок, поверь, Цзиньчан. Стоит взять. И вдруг он пригодится при последнем испытании?

Но последнего испытания не оказалось. Они вышли к Золотым воротам.

— Странно, не думал, что эти ворота тоже являются испытанием. — Цзиньчан подошёл к воротам, — Но тут всё, как я и думал. Задумка неплоха. Всё это время нас пытались разъединить и оставить только одного из нас. И если бы мы повелись, то никогда не вышли бы отсюда. Смотри, эти ворота можно открыть, только надавив на два рычага одновременно, но они находятся в чжане друг от друга. Одному это сделать невозможно. Но в целом все оказалось слишком просто и легко. Только волки мне и понравились. Ладно, по моей команде — жми на левый рычаг. Нажимай!

Золотые ворота медленно распахнулись.

Линь Цзинсун, декан факультета словесности, уже вернулся с экзамена по литературе. Сейчас он лениво наблюдал за поединками мечников и слушал, как Сюй Хэйцзи, директор академии, рассказывал Цзян Цзуну, декану факультета алхимии, об утреннем происшествии, когда два плюгавых наглеца осмелились нахамить ему и Ван Шанси, потом шутя одолели Гэ Чжэня и сейчас ушли в подземелье.

— Плюгавые наглецы? — переспросил Цзян Цзун и уточнил. — Уроды, что ли?

— Нет, один довольно смазлив, а другой, из рода Фэн, так и просто красавец, — нехотя признал директор, — но ты бы видел их сложение! Тощие тростинки! Пигалицы какие-то.

— И они одолели Гэ Чжэня? Здорово. Интересные юнцы, хотел бы на них посмотреть… — Цзян славился тем, что всегда видел в рассказах собеседника только факты и не замечал их интерпретации говорящим.

— Увы, Цзян, едва ли тебе удастся на них поглядеть. Они не выйдут из подземелья, не так ли, Ван?

Ван Шанси, бывший с часа Змеи, когда узнал о наглецах, осмелившихся набиваться ему в ученики, в отвратительном настроении, теперь всё чаще поднимал голову и улыбался. Время приближалось к закату. Если ещё за час они не появятся, об этом прискорбном инциденте можно будет спокойно забыть.

К тому сегодня утром, направляясь в академию, Ван Шанси завернул по дороге к Су Луаню, слепому гадателю и в кои-то веки вынул счастливые знаки удачи. Гадатель поднёс костяные пластинки к блеклым глазам, будто пытаясь выжать из них искру прозрения. «На колеснице огненных коней, воин, ты поднимешься до небес!», — сказал старик. Шанси, хоть и понимал, что его не видят, поклонился гадателю, улыбнувшись. Ему, что скрывать, давно не выпадало ничего обнадёживающего. Но если удача с ним, как может не повезти? Эти наглые мальчишки должны сгинуть!

— Я уверен в этом.

Неожиданный шум раздался позади ристалища. Со скрипом, низвергая вниз с основания дверного проема тучу серой пыли, Золотые ворота, не открывавшиеся уже десять лет, раздвинулись. Переждав, пока осядет пыль, из проёма появились Фэн Цзиньчэн с лохматыми волчьими шкурами на плечах и Юань Байфу, забросивший на плечо меч Высшей силы. Одежда на обоих была порвана в хлам, полы халатов были основательно подраны, но на лицах героев застыло выражение спокойного достоинства.

Бои на арене прекратились, все молча провожали взглядами двух героев, которые медленно приблизились к возвышению, на котором сидели директор и деканы.

— Это и есть те самые плюгавые наглецы? — хладнокровно поинтересовался Цзян Цзун и резюмировал. — Не такие уж и плюгавые, а вот морды наглые, да.

Ван Шанси, не веря своим глазам, поднялся навстречу Фэну и Юаню. Как? Как эти ничтожества могли пройти подземелье, страшное, как пасть древнего чудовища, готового проглотить любого, кто осмелится переступить его порог? Проклятое место, где воздух пропитан запахом тлена и страха, а стены шепчут проклятия, как старые колдуны! Дикие звери рычат из глубин, их глаза горят яростью. Змеи, словно живые реки, извиваются по камням, а призраки, полупрозрачные, как дым, но столь же реальные, как сама смерть, витают в воздухе, и их холодные прикосновения оставляют на коже ледяные ожоги! Это подземелье никого не выпускало!

Он повернулся к Фэну Цзиньчэну.

— Как вы смогли пройти подземелье?

Тот лишь поднял вверх брови.

— А там не заблудишься, учитель, указатели есть. Я только не понял, зачем туда раскормленного тигра сунули, да к чему рубины с изумрудами по полу разбросали. Что за испытания такие? А вот волки шустрые попались, я захватил пару шкурок. Волчий мех всегда в цене.

Ван Шанси поглядел на Юаня Байфу.

— А тебе как меч Высшей силы достался?

Тот недоуменно пожал плечами.

— Да забрал просто. Цзиньчану предлагал, он не захотел, тяжёлый, говорит, и в руке неудобный. Но я в клинках разбираюсь: меч этот на самом деле неплохой. И по руке мне, учитель.

— А призраков вы как миновали?

— Бяньфу их не любит, учитель, — любезно пояснил Цзиньчан, — пришлось дать стрекоча. В таких случаях бегство — лучшая стратагема.

— Что? Как вы зовете друг друга? Золотая цикада и Летучая мышь?

— Это прозвища просто, учитель.

Ван Шанси плюхнулся на стул и, тяжело дыша, отвалился к его спинке. Он был в отчаянии и растерянности. И что теперь делать? Он был знатен. Человек высокого происхождения зовется благородным, но истинное благородство — это больше, чем рождение, это свойство духа. Отказаться от своего слова, нарушить обещание для благородного мужа невозможно! А раз так, значит, эти двое с сегодняшнего дня станут его учениками? Золотая цикада и Летучая мышь — ученики великого Ван Шанси, знаменитого Чанъаньского Тигра? Небо! И деваться некуда, иначе придётся потерять лицо.

Масла в огонь подлил и его близкий друг и собутыльник Цзян Цзун.

— Повезло тебе, дружище! Теперь у тебя есть ученики. Подучишь и выставишь их на турнир Золотого Дракона, а то мыслимо ли — десять лет от участия уклоняться!

Сукин сын! А ещё друг называется!

Линь Цзинсун, декан факультета словесности, тоже не остался в стороне.

— Да не отчаивайся, Шанси, ребятишки вовсе не плохи! Подземелье сумели пройти. И рачительные к тому же: смотри, и шкурки волчьи прихватили, и меч раздобыли. С такими учениками не пропадёшь!

Гнида паскудная! Змеёныш! Я тебе это припомню!

Сюй Хэйцзи, директор академии, скользкий угорь, тоже успел переобуться в воздухе.

— Ван, условие приема выполнено. С сегодняшнего дня Фэн Цзиньчэн и Юань Байфу официально становятся вашими учениками.

Проклятый девятихвостый лис! Лживая морда!

Ван Шанси обреченно кивнул. Возразить было нечего, но злоба сотрясала душу. Навязать ему эту обузу, нелепых учеников, словно привесить гири на крылья ястреба! Первый, простоватый, но с упрямым взглядом, был как незаточенный меч — блестящий, но бесполезный. Второй, нагловатый юнец с глазами дикой кошки, напоминал клинок без рукояти, как ни схвати, порежешься. И зачем ему это? Предателя Хуан Тяня ему, что ли, мало было?

Ладно, он устроит этим парням веселую жизнь! Его тренировки станут для них горнилом, где они просто расплавятся. А почему нет? Лишь отсекая все лишнее, можно достичь совершенства. Под гнетом его суровых наставлений они поймут, что меч — это всего лишь кусок стали, если его не держит стальная рука…

Ваш Шанси поднялся и кивком головы велел юнцам следовать за ним. Он привел их в приделы северных ворот, за которыми открылся двор с озером и огромной тренировочной площадкой мечников. Её окружали три павильона и Ван ткнул Фэн Цзиньчэну и Юаню Байфу на левый.

— Вы уж извините, дорогие ученики, но этот корпус пустовал десятилетие. Приберитесь в нём, перенесите туда вещи. Завтра приступим к занятиям, — и Ван Шанси отчалил на праздничный ужин к директору.

Юань молча оглядел павильон. Это не комнатушка Цзиньчана в общежитии! Два этажа, общая приемная, две огромные спальни по бокам и второй этаж с верандой! Красота… Цзиньчан же подошёл к делу со свойственной ему практичностью, сразу предложив дельный продуманный план.

— Не мужское это дело — полы мыть. Пойдем за вещами, потом я сдам свою комнату за пять тысяч, на эти монеты наймем сюда уборщиков, а сами зайдем к Хуану и пойдем поужинаем.

— Хуан? Кто это?

— Местный скорняк. Я продам ему две волчьи шкуры. Мы выручим за них ещё меньше полутора тысяч.

На комнату и вправду сразу нашлось несколько желающих. Забрав оттуда вещи и пообещав и ближайшие дни вывести книги, они тут же договорились об уборке помещения в Северном приделе. Среди уборщиков оказался и Мао Лян, которому Юань вернул штаны. Что касалось Хуана, его мастерская располагалась неподалеку от конюшни, и Юань заметил, что, несмотря на то, что Цзиньчан вырос в богатой семье, он умел торговаться, как заправский лавочник.

Хуан признал, что шкуры прекрасны, но давал за них по восемьсот лянов за штуку. Цзиньчан категорически не соглашался. Во-первых, шкуры без повреждений, ибо обоим волкам он умело пропорол животы по линии разреза шкур. Во-вторых, это матерые семилетки и шкуры огромны, ну а в-третьих, это не просто волчьи шкуры, это шкуры волков из Непроходимого Подземелья, что сразу делает их историческим раритетом и поднимает их цену по крайней мере вдвое.

Хуан тоже был не лыком шит. Он признал, что шкуры хороши и нигде не повреждены, и соглашался набросить по двести лянов на каждую. Но что касается редкости и исторической ценности шкур, то, увы, на шкурах не написано, что они из подземелья.

Цзиньчан предложил Хуану присмотреться: на шкурах волков, обитающий в потемках подземелья, есть особый серебристый оттенок, и подшерсток куда лучше, чем у обычных волков. Хуан мрачно согласился заплатить за обе шкуры две тысячи двести лянов, но твердо сказал, что больше не даст.

Цзиньчан нехотя согласился, кляня себя под нос, что отдал отличный товар за бесценок, пересчитал монеты и повел Юаня в ближайшую таверну подкрепиться. Они заказали пару жареных куриц и море закусок.

— Ну что, братец, — Цзиньчан с волчьим аппетитом укусил курицу за золотистую ножку, — ещё вчера вечером ты думал, что тебе придётся устроиться стражником или охранником на пыльный склад или в судебную контору, а сегодня ты — личный ученик великого Чанъаньского тигра в Гоцзысюэ.

Бяньфу кивнул.

— Чудеса! Поверить не могу! И ведь как всё легко удалось!

— Однако я заметил, что Ван Шанси был совсем не рад нам. Ему не нужны ученики. Если бы он мог послать нас к чертям — послал бы, однако толпа не спускала с него глаз, и потерять лицо он не мог. Поэтому согласился. Дальнейшее будет зависеть от его благородства. Но он попробует отыграться на нас.

— Мне он показался всё же приличным человеком, правда, не очень-то счастливым…

Цзиньчан пожал плечами.

— А мне он показался человеком с головой, но излишне прямолинейным. Однако если у него есть чувство юмора, я найду с ним общий язык.

— А скажи, почему тот шарик в подземелье отпугнул от меня призраков?

— Не знаю, я ещё не изучил его до конца. Не могу постичь ни его природы, ни сути, но в нём подлинно есть что-то необычное. Во всяком случае, странно то, что мои братья оказались правы: баоцан и вправду помог нам поступить сюда…

К себе в новое помещение они вернулись в потёмках. Пыли в комнатах больше не было, полы чисто вымыты, ширмы сверкали, петли, смазанные маслом, перестали скрипеть, курильницы струили чистый дух ладана. Оба они искупались в озере и еле добрались до кроватей, как забылись сном.

Наутро оказалось, что их учитель не ночевал дома: как оказалось, он отмечал окончание экзаменов с деканами и, упившись, остался во внутренних покоях Сюя Хэйцзи. Узнав об этом от оруженосца Ван Шанси Бо Миньюня, Цзиньчан и Бяньфу некоторое время обсуждали вопрос, не сходить ли за учителем и не доставить ли его домой?

— Но если он вчера напился, надо достать из погреба вино и поджарить свежие пирожки с мясом ему на завтрак. Мой дядя всегда так с похмелья делал, — сказал Бяньфу.

Бо подтвердил, что его хозяин и вправду любит пирожки со свининой и хранит сычуанское вино в погребе под кухней. И тогда Бяньфу притащил вок[1], быстро замесил тесто и измельчил мясо, а Цзиньчан приволок вино из подвала и начал снимать с веревки их халаты, кои они вчера прополоскали в озере.

И тут раздался удар по воротам. Они распахнулись, пропуская отнюдь не хозяина дома, а грузного здоровяка, в котором все тут же узнали Гэ Чжэня. Придя в себя только на рассвете, начальник охраны узнал, что его одолели две козявки, которые умудрились к тому же пройти Подземелье и стать учениками Вана Шанси. Сейчас он буквально кипел гневом, решив разобраться в случившемся, а увидев на дворе Ван Шанси самих наглых букашек, не раздумывая, ринулся на них.

Ему просто не повезло. В этот момент в воротах показался и Ван Шанси, основательно страдавший с похмелья. Бяньфу же как раз вынимал из котла шумовкой последний пирожок, а Цзиньчан сворачивал веревку на локте. Увидев врага, оба просто растерялись, в результате чего Цзиньчан нервно швырнул в бегущего на него воина веревку с деревянным креплением на конце, которая, описав в воздухе дугу, закрутилась вокруг торса Гэ Чжэня, а Бяньфу резко отпихнул от себя ногой вок с раскаленным маслом, взлетевший в воздух и накрывший связанного охранника с головой.

Раздался рев бешеного тигра, изданный Гэ Чжэнем, тяжёлое словцо потрясённого Ван Шанси и почтительное приветствие Цзиньчана, увидевшего за спиной вопящего от боли охранника своего учителя. Рев, ругань и приветствие слились в нерасчленимый звук, над которым прозвенел голос Бяньфу.

— Дорогой учитель, с добрым утром! Не хотите ли отведать горяченьких пирожков?

— И сычуанского винца! — Цзиньчан подхватил жбан вина и налил чарку учителю.

Потом оба, дробной рысью проскочив по двору мимо орущего Гэ, поднесли Ван Шанси винца с пирожками. Ван тупо замер посреди двора. То, что он сейчас видел, снова поразило. Эти двое опять действовали так, словно годами репетировали этот номер, между тем было совершенно очевидно, что произошло всё абсолютно спонтанно. Никто из них не знал, что Гэ Чжэнь завалит к ним во двор. Никто не мог предвидеть, что он набросится на них, и никто не мог заранее предугадать, что под ногой одного окажется котелок с раскаленным маслом, а в руках у другого — бельевая веревка.

Гэ Чжэнь наконец сбросил с головы чан, но продолжал орать, растирая масло по красной морде, которая пошла волдырями. Ван Шанси задумчиво взял у Цзиньчана чарку и осушил её, закусив сочным пирожком, что пришлось как нельзя кстати, ибо голова Шанси мучительно болела с похмелья.

— Ещё чарочку, учитель? — Цзиньчан был сама любезность.

Ван Шанси кивнул.

— Пожалуй. А ты, — обернулся он к Гэ Чжэню, — уймись. Нечего тут орать! Чего тебе здесь надо? Вон отсюда! — крики охранника просто раздражали его, били по вискам. Хотелось тишины и покоя.

Ослушаться прямого приказа декана факультета боевых искусств начальник охраны не мог, и, бормоча сквозь зубы проклятия, ретировался со двора. Когда Гэ Чжэнь исчез, Ван огляделся. Ребятишки явно не тратили время даром: павильон сиял чистотой, двор выметен, пирожки нажарены, вино под рукой. И Гэ Чжэню по голове от них прилетело.

Ван Шанси выпил вторую чарку и покачал головой. В глазах его просветлело. Шустрые ребятишки, ох, шустрые. Но шустрость — свойство непредсказуемое. Он снова вспомнил ненавистного Хуан Тяня. Хитрая мартышка…

— Вы случайно родились не в год Обезьяны? — подозрительно спросил он.

После предательства ученика Хуана Ван Шанси ненавидел родившихся в год Обезьяны. Преданность, которую он ценил превыше золота, рассыпалась тогда в горькую пыль разочарования. Лица людей казались ему теперь масками коварства, их смех — скрежетом ржавого железа. Он помнил слова старого гадателя: «Обезьяна хитра, как лисица, и коварна, как скорпион. Держись от неё подальше…»

Ван Шанси пренебрёг тогда этим предостережением, а потом горько расплачивался за свою наивность. Он поклялся, что ни одному ученику больше не будет доверять, и его недоверие и подозрительность стали его единственной защитой от мерещившегося повсюду предательства.

Два нахала переглянулись.

— Нет, учитель, мы оба родились в год Огненной Лошади.

— Огненной Лошади? — удивился Ван Шанси.

«На колеснице огненных коней, воин, поднимешься до небес!», — невольно вспомнилось ему. Не об этих ли юнцах говорил Су Луань? Неужели они и есть его удача?

Солнце висело в зените, когда Ван Шанси вышел на тренировочную площадку. Окончательно протрезвев, он решил внимательнее присмотреться к тому, что ему досталось. Он начал разминку, его тело казалось потоком грации и силы, каждое движение — безупречным танцем смерти. Потом Ван приказал Юаню Байфу нападать на него.

Тот повиновался. Ван Шанси наблюдал. Юань, словно горный ручей, стремительный и неудержимый, обрушил на него град ударов. Его меч, казалось, танцевал в воздухе, оставляя за собой призрачные следы, при этом паренек буквально порхал, используя любую опору — от каменного столба до ограды ворот, и предсказать амплитуду его странных, рваных, сумасшедших движений Ван Шанси не мог, хотя тратил на них всё своё внимание. «А ведь и вправду Бяньфу, Летучая Мышь, — дошло до Шанси, — это движения нетопыря под луной! Путь его меча — это путь безумной Летучей мыши, непредсказуемой и убийственной».

А вот Фэн Цзиньчэн отличался грацией воды, обтекающей препятствия, но дробящей камни, при этом юнец обнаруживал любопытное свойство: временами он просто исчезал из виду, умудряясь слиться с деревом или кустами самшита. Его непредсказуемость была колдовством кладбищенского ёгуя, лживыми превращеньями ночных призраков. И ещё: оказалось, мальчишка одинаково хорошо владел левой и правой руками, что создавало проблемы для незнакомого противника.

Странные всё же ребята! Ван Шанси задумался. Когда они взяли в руки мечи, сталь запела иначе. Их движения, казалось, отрицали законы бытия, их удары были подобны порывам ветра, непредсказуемым и смертоносным. Их искусство меча было не знало правил боя, а было виртуозной импровизацией, симфонией, превосходящей любую партитуру.

А потом случился странный казус. Ван Шанси заставил учеников сражаться друг с другом: хотел посмотреть их возможности со стороны. Но ничего не вышло! Цзиньчан послушно ринулся на Бяньфу, тот мгновенно парировал удар…И обоих тут же отнесло друг от друга на три чжана! Оказавшись на краях боевого ристалища, оба удивленно переглянулись.

— Это что, тот самый меч силы из подземелья? — изумился Цзиньчан.

Бяньфу покачал головой.

— Вовсе нет, тот в спальне, а это мой старый клинок, что подарил отец мне на пятнадцатилетие…

Цзиньчан подошёл ближе.

— Ну да, тот самый. А с чего тогда меня отбросило?

— А меня с чего? Давай ещё раз. Я нападаю.

— Давай.

Но стоило мечам скреститься, соперников снова раскидало по краям боевой площадки. Ван Шанси поинтересовался.

— А вы раньше когда-нибудь дрались друг с другом?

Оба покачали головой

— Нет, не приходилось. С чего нам драться?

— А вы можете прикоснуться друг к другу?

— Конечно, в подземелье Бяньфу у меня на плечах сидел, — в доказательство своих слов Цзиньчан положил руку на плечо Юаня. Ничего не произошло.

— Странно…

Ван Шанси вновь вспомнил тот момент на экзаменах, когда Сюй Хэйцзи в сердцах велел Гэ Чжэню выставить этих ребят. Они тогда, не глядя друг на друга, в считанные секунды сломали его. И то же самое произошло сегодня утром. Но почему они не могут драться друг с другом, но так легко свалили Гэ Чжэня? Ван мрачно скривился. Вообще-то, что скрывать, в его глазах Гэ Чжэнь был ничтожеством: гора мышц и полное отсутствие боевых талантов. Его удары как взрыв вулкана: хаотичные и разрушительные, но лишенные тонкости и контроля. «Как можно научить летать камень? — ворчал Ван, наблюдая за Гэ. — Он как булыжник, годный разве что стены подпирать, но не творить боевое искусство…»

Новые же ученики удивили учителя. Ван Шанси запомнились слова его дружка Цзян Цзуна о том, что учеников можно выставить на турнир Золотого Дракона. До него было ещё два месяца. Но стоило ли? Турнир Золотого Дракона выявлял сильнейшего. Арена напоминала поле брани, доспехи сияли на мускулистых телах, а зрители, как стая голодных грифов, жаждали крови и триумфов сильнейших. Мастера клинка выходили один за другим, их движения были отточенными гранями совершенства, помноженными на ярость. Каждый выкладывал на алтарь победы свою душу и жизнь. Клинки, словно молнии в грозовом небе, рассекали воздух, оставляя за собой лишь призрачный след надежды…

И сколькие полегли там?

Могут ли Фэн Цзиньчэн и Юань Байфу победить на турнире? Шанси задумался. Раньше он внимательно следил за претендентами на победу, ревниво сравнивал своих учеников с другими, но последние годы почти ничем не интересовался. Впрочем, на прошлом турнире он был. Там блеснули двое — Ли Сумин и Нянь Мо. Ли показывал технику «подчинения тигра», а Нянь — «пути воина», однако ничего выдающегося Шанси не увидел. Просто сильные, тренированные ребята.

Юань Байфу и Фэн Цзиньчэн знали общие принципы боевых искусств, но каждый имел свой необычный стиль и свою манеру боя, а это много значило. Базовые навыки — это прекрасно, но они всем известны.

Надо разузнать, кого выставят на этом турнире Лао Гуан и Мин Цай — его всегдашние соперники, подумал Ван, и тогда определиться.

— Вы часто выходили на ристалище? — спросил он Фэн Цзиньчэна и Юаня Байфу.

Оба покачали головами.

— Нет, учитель, никогда.

Отсутствие боевого опыта — это и хорошо, и дурно. Хорошо потому, что у воинов не будет печальных воспоминаний о прошлых потерях и боевых ранах. Не будет и большого страха перед сражением. А плохо потому, что неопытного и не привыкшего к ристалищу воина проще выкинуть за пределы площадки.

— Кроме меча, ты ничем не владеешь, Бяньфу? — Шанси и сам не заметил, как начал, называя учеников, употреблять прозвища.

— Я умею управляться любым оружием дао, имеющим изогнутое лезвие с односторонней заточкой. Знаю нож, саблю, и алебарду-пудао, меч яодао и шуаншоудай. Но владею и мечом цзянь.

Шанси кивнул. Меч-дао — полководец ста видов оружия, приемы владения — разрубание, срубание, преграждение, укол и разрезание — что проще техник копья, их легче изучать и ими легче овладевать. Одиночный меч обычно держится одной рукой, а другая рука движется согласованно с мечом. При этом свободная рука добавляет силы руке с мечом. Сложность, согласованность и красота движений полностью зависят от действий пустой руки. А вот при действиях двумя мечами движения рук согласуются с движениями ног. В методах действий парными мечами очень много вращений, обматываний, опутываний. Если шаги будут неловкими, мечи трудно будет согласовать друг с другом. Когда профессионал смотрит на технику двух мечей, первым делом обращает внимание на точность перемещений. Мечом-дао надо драться яростно и свирепо. Он тяжелее других видов короткого оружия, потому в схватке им надо делать большие разрубания и жестко блокировать.

— А дадао ты владешь?

Дадао, «большой меч», был тяжёлым длинным клинком против кавалерии. Большой вес оружия не позволял работать только руками: в работу обязательно включается всё тело, корпус и ноги.

Ван Шанси, отпустив учеников, погрузился в размышления. Как подготовить их для участия в турнире? Прежде всего, он собирался продолжать рассказывать всем, что ребятишки его не особо сильны, им просто везёт, он должен заставить их притвориться слабыми поросятами, чтобы в итоге съесть тигра. Нужно всячески скрывать их силы, а самому натаскать их как следует. Заниматься придётся день и ночь, и тут серьезно мешало то, что его ученики не могли драться друг с другом. Почему так? Может, это мистическое завещание Святого Меча, запрещающее его потомкам убивать друг друга? В любом случае, он сам и Бо Миньюнь могли вдвоём тренировать их.

И Ван Шанси принялся за дело. Тяжелые изматывающие тренировки быстро стали ритуалом, клинки Цзиньчана и Бяньфу рассекали воздух, словно свистящий шепот ветра. День за днем, под палящим солнцем или проливным дождем, они оттачивали свои навыки, тренировались с рассвета до заката и укрепляли тела до грани невозможного.

При этом Бяньфу с удивлением замечал, что Цзиньчан становился все задумчивее и мрачнее. Заходя к нему под вечер, Бяньфу неизменно заставал друга в полусонной медитации, вращающим на ладонях киноварные шарики. Казалось, он ищет и не находит ответ на какой-то незаданный вопрос.

Между тем события развивались сразу в трёх направлениях. Ли Цзунцзянь, сын прежнего императора Веньцзуна и племянник нынешнего, заявил о своей готовности участвовать в турнире. После этого, а может быть, вследствие этого, было объявлено, что на турнире будут присутствовать Чжэнь Чанле, Сюань Янцин, Лю Лэвэнь и Ши Цзинлэ, четыре красавицы Чанъани. Говорили, что они затмевают лунный свет, и каждая казалась воплощением грации и изящества, «цветущим лотосом в царстве Блаженных», как выразился прославленный столичный поэт. Но на этот раз оказалось, что они будут не просто украшать праздник. По городу, словно ветер, разносящий аромат цветущей сливы, пронесся слух о том, что первые красавицы столицы удостоят победителей турнира некой особой чести!

Воины всерьез заволновались, ибо, что есть слава без взгляда богини? Красавицы Чанъани — четыре стихии, четыре времени года, воплощенные в женской грации. Их улыбки — как первые лучи весеннего солнца, их голоса — как шелест осеннего ветра в бамбуковой роще, их взоры — как лед зимних озер, таящий в себе огонь. Лишь прикосновение руки прекрасной девы, лишь слово, сорвавшееся с ее губ, могло сделать воина бессмертным.

Но не только их присутствие манило храбрецов. Было объявлено и о награде от императорского дома! Это было признание, бессмертие в анналах истории и даже шанс оставить свой след в вечности. Конфуций говорил, что благородный муж стремится к истине, а не к выгоде. Но кто откажется от истины, увенчанной славой и почётом?

Ван Шанси не был особенно взволнован и когда ученики спросили его, что значат все эти новости, посоветовал им не обращать внимания на пустяки, заметив, что всё это делается специально под одного человека. Принц Ли Цзунцзянь ничем особо не примечателен, ему не светит престол, однако в связи с тем, что дети самого императора ещё в колыбели, принц, который уже три года учился в их академии, в некотором роде будет представлять императорский дом.

— И он в любом случае выиграет турнир? — поинтересовался Бяньфу.

— Он ученик Мин Цая, одного из лучших воинов нашей академии, — лаконично ответил Ван Шанси.

— Так он гений? — уточнил Бяньфу.

— Я этого не говорил.

Да, не всё то золото, что блестит. Принц Ли Цзунцзянь всегда был бездарностью. Его движения были угловатыми, словно у деревянной куклы, клинок в его руках казался чужеродным предметом, а не продолжением воли. Возросший в холе и тепле императорского двора, он не привык к упорному труду, а если бы и умел работать над собой, то способны ли годы тренировок заменить отсутствие таланта? В то время как его сверстники оттачивали грани клинка, Ли ломал тренировочные мечи, едва не спотыкаясь о собственные ноги. Прославленный наставник мрачно наблюдал за неуклюжими попытками принца, терпеливо натаскивал его в воинских искусствах, да что толку учить петуха соловьиным трелям?

Цзиньчан мрачно поинтересовался.

— А девицы на турнире зачем?

Ван Шанси поднял на ученика удивленные глаза. Зачем красавицы на турнире воинов?

Цзиньчан уточнил.

— Запах пота, мокрая от крови арена, звон мечей и ругань противников. Что там женщинам делать?

Ван Шанси усмехнулся. Вопрос резонный, конечно. Но турнир — это не просто бойня. Это зрелище, праздник, демонстрация силы и власти. А где власть, там и красота. Красавицы — не просто зрительницы. Они — награда, символ триумфа, вдохновение для воинов. Их присутствие делает турнир более значимым, более престижным. Жажда завоевать ее расположение придает воинам сил, заставляет превосходить самих себя. Красавицы — не столько украшение, это искра, разжигающая пламя битвы. И даже если они просто наблюдают, их взгляд, полный восхищения или сочувствия, может решить исход поединка. Ведь ради такого взгляда стоит рискнуть всем.

Цзиньчан только пожал плечами. Слова учителя его явно не убедили.

Бяньфу после ужина, когда у них выдалась свободная минута, которую оба коротали в озере, вернулся к теме.

— А в твоей жизни было что-то, что заставило дурно думать о женщинах, Цзиньчан? Какая-то из них предала тебя?

Цзиньчан скривился, но пояснил.

— Вовсе нет. Просто я с детства прятался от братьев: летом на постоялом дворе Лу Хуана, дальнего родственника моей матери, часами просиживал, а зимой присмотрел закуток в Западном павильоне. Дед там старую мебель хранил. Я туда забирался, разжигал старую жаровню и свечу, кутался в одеяло и читал книги, что натаскал из хранилища. Да вот беда: закуток задней стенкой к женским покоям примыкал, разглядеть через бамбуковые прутья ничего нельзя было, зато каждый шорох оттуда был слышен. А жили там три мои сестрички Синьхуа, Сюин и Чанчунь. Ну и годами я их разговоры слушал…

— Они … говорили что-то дурное о тебе?

Цзиньчан вытаращил глаза.

— Обо мне? Опомнись, я — последыш, мне тогда десять лет было, а им по четырнадцать-пятнадцать. Они меня и не замечали вовсе, дела им до меня не было.

— Но что тогда такого ты услышал?

Тон Цзиньчана стал сардоничным.

— Говорю же, это были просто женские разговоры! Неиссякаемый источник мудрости и добродетели, где каждое слово взвешено и пропитано искренностью. Как же благородно обсуждать за спиной подруг, приправляя это щепоткой перца и каплей змеиного яда! И что может быть прекраснее, чем делиться «искренней» радостью за подругу, тихонько мечтая, чтобы она сдохла? Сплетни? Нет, что ты! Исключительно обмен ценными сведениями. Ложь? О, это не ложь, а всего лишь художественное преувеличение, способ придать красок серым будням, слегка приукрашенная реальность, чтобы не травмировать нежную психику собеседниц. Лицемерие? Ни в коем случае! О, это высшая форма дипломатии, искусство говорить то, что приятно слышать, даже если это далеко от истины и умение держать лицо в любой ситуации, даже когда внутри клокочет праведный гнев от зависти к чужой новому платью. Зависть? Да что вы! Это всего лишь тихая, незаметная печаль о том, что у кого-то что-то лучше. И, конечно, ни одна уважающая себя девица никогда не позволит этой «печали» перерасти в злые козни. Ведь женская дружба — это святое! Особенно, когда есть, кого облить помоями за спиной…

Бяньфу вздохнул.

— В странном семействе ты жил…

— Да, в доме интриги плелись, как паутина. Ложь, искусно замаскированная под заботу, отравляла жизнь, подтачивая доверие к любому члену семьи. Лицемерие лисьей маской скрывало истинные чувства. Улыбки, за которыми скрывалось злорадство, доброе слово, произнесенное с нескрываемым презрением в голосе, — это и есть моё детство. И если мужчины просто били и издевались, то женщины кривлялись, изображали заботу, а за твоей спиной звали тебя недоноском…

— И теперь ты ненавидишь женщин? Но ведь не все же такие, как твои сестры.

Цзиньчан удивленно развёл руками.

— Какая ненависть? Всего лишь недоверие. Просто я знаю, что ставить на искренность женщины может только глупец, и, встречаясь с любой из них, надо быть крайне осторожным, и общаться с ней так же, как с ядовитой змеёй на болоте. И запомни, чем она красивее, тем ядовитее…

Неожиданно Цзиньчан сменил тему.

— Помнишь, ты сказал в пещере, что шарик у тебя в руках побелел. А что-то ещё ты почувствовал?

Бяньфу удивился. С чего бы Цзиньчану вспоминать об этом? Но ответил.

— Я словно стал видеть события немного иначе. Вроде как переосмыслил их. А кстати, почему этот шарик спас нас от призраков в пещере?

На последний вопрос Цзиньчан не ответил, но спросил:

— Переосмыслил и всё?

— Да, больше ничего не помню. Слушай, — осенило вдруг Бяньфу, — если Фэн Ши Юн из Фубина была внучкой Пей Мина, не ему ли принадлежало это сокровище?

— Вполне возможно, — кивнул Цзиньчан, — я уже думал об этом, но это мало что объясняет. Он много путешествовал, бывал в разных землях, и, конечно, мог где-то заполучить этот баоцан. Но тогда получается, что он не знал его силы, иначе не отдал бы шкатулку в приданое дочери. Получается, для него это была просто дорогая вещица и ничего больше.

Бяньфу задумался.

— Но ты говорил, что твои братья слышали, что когда-то в семье была реликвия, которая давала право входа в Гоцзысюэ.

— Верно, но они никогда не описывали её и не знали, как она выглядит. Такое же право на учебу в академии давал и рескрипт императора Сюаньцзуна, они и искали что-то подобное, а про «Глаза Будды» никто из них ничего не знал.

— Но почему баоцан отпугнул призраков?

— Не знаю. Я видел, что призраки шарахались от меня, но нападали на тебя. Что было у меня, кроме меча, еды и баоцана? Ничего. У тебя были пирожки и меч. Я просто вычел два из трех и сунул тебе в руку шарик. Призраки отхлынули от тебя, и мы дали дёру. Но почему баоцан отогнал их, я пока не понял.

— А что ты чувствуешь, когда медитируешь с ними?

— Самое удивительное, что он… меняет меня. Я вижу события прошлого, которые раньше не понимал, но теперь мне открывается их подоплёка. Я понял, кто донёс отцу о моём убежище, и кто пытался на Новый год отравить меня. Всё, как на ладони. И это … тяжело. Я и раньше считал, что мой дом — клубок пауков, а сейчас понимаю, что он — клубок змей. Вступлю в права наследства — вышвырну половину домочадцев.

Злоба, промелькнувшая в эту минуту в глазах Золотой Цикады, испугала Бяньфу. Но Цзиньчан не стал развивать эту тему.

— Однако прошлое — это прошлое. Не стоит погружаться в него — захлебнёшься и утонешь. Но потом эта вещь начала показывать мне … меня. И тут тоже, оказывается, смрада немало. Я много лет думал, что я имею право огрызаться и кусать бьющих меня, но я чуть не позволил своему сердцу окаменеть, а это не истинный путь. Ты послан мне Небом. Твоя искренность помогла мне вернуться на верные стези. Но теперь я и вовсе начал видеть то, чего не было. И понять эту вещицу я не могу. Я, как муравей, что хочет взглядом охватить Небо…

Внезапно разговор друзей был прерван. На дощатое ограждение у пруда упал камень, дважды стукнулся доски и соскользнул в воду. Цзиньчан и Бяньфу выскочили из воды и тут разглядели за кустами Ло Чжоу, заместителя начальника охраны академии, советы которого оказались столько полезны при прохождении подземелья. Он стоял, прижимая палец к губам.

Оба поспешили подойти. Ло не пожелал приветствовать Цзиньчана и Байфу и не тратил время на лишние слова.

— Сегодня ночью Гэ Чжэнь и трое его приближённых явятся сюда после того, как Ван Шанси уйдет к декану. Его только что пригласили. Будьте осторожны.

И растаял за кустами.

Цзиньчан переглянулся с Бяньфу.

— Надоел мне этот Гэ Чжэнь. Он не успокоится, пока не получит.

— Их четверо против нас двоих…

— Вот тебе и настоящий бой к турниру. Мне кажется, Ван Шанси и Бо Миньюнь нам поддаются. Спасибо Ло, знаем, к чему готовится. Подождем, когда учитель уйдет, и поставим ловушки во дворе. Этот Гэ Чжэнь вообще пожалеет, что вышел из дома.

План — это план, всего лишь теория, но на практике даже песчинка, не вовремя попавшая в глаз, может испортить самый продуманный план. Так и случилось на этот раз. Ван Шанси и Бо Миньюнь по приглашению декана Цзянь Цзуна отправились к нему в резиденцию полюбоваться полной луной и выпить по паре чарок. «Пара чарок», разумеется, была поэтическим образом, и на деле означала упиться вдрызг, выжрав на троих пару жбанов вина.

Однако тут случилось нечто совсем уж непредсказуемое. Едва оба вышли из дома и отошли на пару ли, как на Ван Шанси спикировала летучая мышь, которая ударилась крылом о его заколку и в итоге запуталась у него в волосах! Бо Миньюнь растерялся и не знал, что делать. Ему удалось схватить нетопыря, но как вытащить его из хвоста волос, не срезав их? Но Ван Шанси запретил ему трогать волосы.

— С ума сошел? Как я на турнире без волос покажусь? Сейчас вернёмся, и осторожно вытащим его.

И оба повернули обратно. В это время Гэ Чжэнь, незадачливый стратег и бог войны, и его великолепная троица, возомнив себя ночными мстителями, увидев, что Ван и Бо ушли, решили преподать Цзиньчану и Байфу урок. Наивные, они полагали, что внезапность — их козырь. Ах, если бы они знали, что их «гениальный» план был раскрыт раньше, чем они успели прокрасться в темноте к павильону Ван Шанси!

Цзиньчан и Бяньфу, предупрежденные о предстоящем «сюрпризе», решили продемонстрировать, что такое настоящее гостеприимство. В их глазах горел холодный огонь решимости, руки Бяньфу крепко сжимали меч, а вот Цзиньчан пристроил на дереве арбалет-ни с десятком стрел, засунул за пояс хлыст-бянь, люсинчуй и летающие когти фэйчжуа. Добро пожаловать, глупцы на голубцы!

Шелест листьев под ногами предательски выдал приближение врага. Гэ Чжэнь с тремя своими людьми, ведомые слепой уверенностью в успехе, словно тени, скользнули в ночную тьму, слабо разгоняемую светом двух каменных фонарей во дворе. Они рассчитывали на внезапность, на то, что застанут противников врасплох, но их встретил шквал стрел из арбалета и звон стали. Завязалась ожесточенная схватка. Удары хлыста сыпались градом, кровь окрашивала землю, Цзиньчан и Бяньфу, словно два разъяренных тигра, яростно защищали свою территорию.

И тут вернулись Ван и Бо. Ван Шанси, забыв про нетопыря в своём хвосте, схватил шест и хотел было ринуться на незванных гостей, но понял, что уже поздно. Наглость Гэ Чжэня обернулась для него и его людей горьким поражением. И не только. После этой встречи люди Гэ научились летать — правда, не по своей воле, ибо, одолев противников, Цзиньчан и Бяньфу перекинули их через стену, — в овраг, густо поросший крапивой.

Бо Миньюнь притащил фонарь поярче и принялся выцарапывать из хвоста хозяина нетопыря, а Ван Шанси тем временем учинил выволочку обоим ученикам. Выговор получил Бяньфу: зачем изгибал руку при парировании? Решил прослыть элегантным? Но, увы, приём абсолютно неэффективный! Почему он не может парировать, как показывал сам Ван Шанси? Тогда, конечно, изгибать руку было бы позволительно, это стало бы даже модным приёмом в мире боевых искусств! Нагоняй достался и Цзиньчану: он, уцепившись за ствол бамбука, умудрился промахнуться хлыстом мимо противника. Ван Шанси, конечно, был в восторге от такой бессмысленной акробатики и даже подумывал включить эти «уникальные» приемы в программу обучения — в качестве примера того, как делать не надо.

— Как можно было не попасть хлыстом по такому толстому противнику, как Гэ Чжэнь? Это же просто позор для школы, Цзиньчан!

Цзиньчану дали понять, что ему и Бяньфу следовало бы брать пример с самого Ван Шанси, чьи удары хлыстом всегда достигали цели, хотя, справедливости ради, он уже лет десять не брал в руки хлыст, но это, безусловно, не умаляло его авторитета как мастера. Да, его ученикам, определенно, есть к чему стремиться, — ворчал Ван Шанси.

Он нагло врал. Ученики вдвоём прекрасно справились с превосходящими силами противника, но Ван Шанси считал, что нельзя позволять им задирать нос. В итоге, избавившись от нетопыря и снова направляясь на пьянку к Цзянь Цзуну, Ван Шанси приказал ученикам до отхода ко сну привести двор в порядок.

Он им поблажки не даст! Нечего расслабляться! Впереди турнир!

Ван Шанси прекрасно понимал, что случившееся в его дворе может иметь неприятные последствия, и потому не дремал в гостях у дружка Цзяня, где к тому же были директор Сюй Хэйцзи и все деканы. Едва переступив порог, он начал метать громы и молнии. Как посмел этот негодяй Гэ Чжэнь проникнуть в его резиденцию? Кто позволил начальнику охраны врываться в жилище декана факультета боевых искусств и размахивать там мечами? Что творится в академии?

Преданный оруженосец Бо Миньюнь незамедлительно поддержал обвинение хозяина:

— На наших глазах эти мерзавцы напали на учеников великого Ван Шанси и чуть не убили их! Если так пойдет дальше, во что превратиться Гоцзысюэ? Эти люди призваны защищать учеников шуйюань, а не сводить воображаемые счёты! Этому надо положить конец! — и топнул ногой, придавая ещё большую весомость своим и без того веским словам.

Цзянь Цзун, декан факультета алхимии, на этот раз поддержал дружка.

— Он прав, Сюй, пора навести порядок. Этот Гэ просто не справляется.

Сюй Хэйцзи, директор академии, хрюкнул с досады.

— Он прекрасно справлялся, пока не появились ученики Вана.

— Ну, если два кузнечика мешают ему исполнять свои обязанности, но у меня и слов нет, — подпустил шпильку Цзянь. — Но если начальник охраны без спроса лезет во двор декана, он берега попутал! Позорит Академию! Сегодня он влез во двор Шанси, а завтра полезет в мой?! Кто позволил ему так поступать? Как можно поручить ему охрану учеников, если этот волчара позволяет себе нападать на студентов академии?

— Хорошо-хорошо, — завёл глаза под потолок Сюй, видя, что Цзянь не унимается. Он и сам собирался убрать Гэ, момент был подходящий, но он хотел сделать вид, что поступает так вынужденно. — Позови его сюда, Бо.

Бо Миньюнь не заставил просить себя дважды. Он исчез и вскоре приволок Гэ Чжэня. Выглядел тот просто ужасно. У него уже прошли волдыри от ожогов, но физиономия оставалась красной, а удары лисинчуя Цзиньчана добавили ей новых багровых полос на морде, а крапива — розовых волдырей.

— Что ты делал в доме декана Ван Шанси, Гэ Чжэнь?

Гэ Чжэнь молчал. Он не мог сказать, что решил отомстить Цзиньчану и Бяньфу: за подобные действия можно было лишиться поста. Ну а что сказать-то? Он не мог понять, как во дворе вдруг оказались Ван и Бо: ведь он сам проследил, чтобы они вышли из резиденции и направились к Цзяню, но вот — не пойми как оказались дома. А против декана не попрёшь. Вот же досада! И нельзя было сказать, что Фэн и Юань напали на него первыми: ведь все случилось на их территории.

— Передайте командование охраной вашему заместителю Ло Чжоу. И чтобы духа вашего завтра в академии не было.

Гэ Чжэнь скрипнул забами и молча вышел, а Сюй Хэйцзи велел секретарю завтра же опубликовать приказ о смене начальника охраны. Ван Шанси довольно потёр руки, однако Сюй Хэйцзи, сначала порадовав его, тут же испортил ему торжество новым сообщением.

— Я должен вам кое-что сказать, друзья. Из Цзайсяната[1] сегодня сообщили, что на турнире возможно покушение на принца Ли Цзунцзяня. Я потому и согласился на смену начальника охраны, что дело предстоит сложное.

Все удивленно переглянулись и мрачно поджали губы. Лю Цзинсун, декан факультета словесности, почесал нос и опрокинул в глотку чашу вина. Цзянь Цзун, декан факультета алхимии, недоверчиво хмыкнул, а Ван Шанси хрипло, севшим голосом поинтересовался.

— А это не шутки?

Принц Ли Цзунцзянь был никому не нужен. Однако все понимали, что такого рода покушения вовсе не имели целью убрать конкретного человека. Убийство принца, человека императорского дома, развязывало руки властям, позволяя безнаказанно сводить счёты с политическими оппонентами. А положение дел в Поднебесной было плачевным.

С того дня, как император Сяньцзун умер от рук евнухов[2], «три местности к северу от Хуанхэ», Вэйбо, Лулун и Чэндэ, подняли мятеж, что привело к краху династии Тан, началу эпохи Пяти династий и раздробленности. Самовольный захват земель правителями окраин, узурпация императорской власти евнухами и сложности в дипломатических отношениях с соседями усугублялись придворными интригами и борьбой между придворными кликами Ню Сэнжу и Ли Цзэфу, длившейся уже три десятилетия. Начались гонения и на иноверцев: манихеев, несториан, буддистов.

Сейчас, в четвертый год эры Хуэйчан[3] императора Уцзуна никакого процветания не было и в помине. Недавно восстал округ Чжаои. Император, пообещав трем независимым округам к северу от Хуанхэ, что не будет преследовать их, натравил их на Чжаои и его вождя Лю Чжэня. Мятеж был подавлен, Лю Чжэнь был убит его собственным офицером. А сейчас всесильный цзайсян[4] Ли Дэюй использовал любой повод для репрессий против своих политических врагов в борьбе между фракциями Ню и Ли. Главы родов Ню Сэнжу и Ли Цзэфу, обвинённые в потворстве Лю Чжэню, были сосланы. Но всех в пособничестве не обвинишь. А вот убийство принца развязывало канцлеру Ли Дэю и императору руки…

— И предупреждение пришло из Цзайсяната? — вежливо переспросил декан Линь Цзинсун. — Если им сообщено о готовящемся покушении, почему они сами не приняли меры? Почему выпускают на турнир человека императорской крови, если знают, что его могут убить? Нам точно надо охранять его?

Линь Цзинсун выразил общее недоумение, но Сюй Хэйцзи только пожал плечами.

— Нам сказано охранять принца и не допустить нападения на него.

— Чтобы не допустить нападения, ему надо просто запретить участвовать в турнире и отправить в безопасное место, — резонно заметил Цзянь Цзун.

— Принц должен участвовать, это отмечено особо. Нам не сказали и даже не намекнули, что именно он должен победить, но его участие в турнире обязательно, — мягко возразил директор.

Деканы съёжились. Все понимали, что попали в чертовски неприятное положение.

— Что за подстава? Мы должны его защитить, но не должны его защищать? — нахмурился Ван Шанси. — Если его укокошат, мы будем виноваты, а если спасём его, то испортим план канцлера, и все будет ещё хуже?

Сюй Хэйцзи покачал головой.

— Если его убьют — нам не сносить головы, а если он будет участвовать, но его не убьют, нам ничего не предъявят. Просто не смогут. Он должен участвовать и выжить.

Ван Шанси рассмеялся.

— Бедненький Ли Цзунцзянь! Ну что ж, давайте сыграем в спасителей, будто у нас нет других забот! Итак, план первый: убеждаем принца притвориться смертельно больным. Пусть кашляет, стонет, падает в обмороки — чем больше драмы, тем лучше! Зрители проникнутся сочувствием, а убийцы, возможно, решат, что он сдохнет и сам, без их помощи. Если этот спектакль не удастся, наряжаем двойника принцем! Пусть сражается, рискует, а Ли Цзунцзянь в это время наслаждается чаем. Главное, чтобы двойник был достаточно убедителен… и готов умереть за никчемного принца. Ну и, наконец, просто надеемся на чудо! Вдруг убийца споткнется, меч сломается, а принца спасет… само Небо? Кто знает, в этом безумном мире все возможно! Главное, верить в лучшее и не забыть запастись чайником и печением — зрелище обещает быть захватывающим!

Сюй Хэйцзи вздохнул.

— Да, всё так. К тому же у нас теперь новый начальник охраны. Позовите Ло Чжоу.

Едва тот появился, директор спросил.

— Ло, вы теперь начальник стражи академии. Нам нужно предотвратить возможное покушение на принца Ли Цзунцзяня, при этом он должен быть на турнире. Как вы поступите?

К немалому удивлению директора, Ло Чжоу ни на минуту не затруднился.

— Я хорошо знаю принца Ли, директор. Я не допущу его смерти.

Деканы и директор молча повернулись к Ло Чжоу. Вот тебе и на! Все же нашёлся человек, готовый умереть за никчемного принца?

— И как вы намерены поступить? — поинтересовался Сюй Хэйцзи.

— Для этого я должен знать, точно ли на турнире будут четыре красавицы Чанъани? Я слышал об этом.

— Да, они приглашены и уже сообщили о своем согласии.

— Я служу в охране уже десять лет, директор, и не помню, чтобы они раньше посещали турниры. А предложение пригласить их исходило от вас?

Сюй Хэйцзи на миг закусил губу, однако не мог отказаться отвечать, ибо вопрос был не праздный и задан по существу дела. Директор угрюмо проронил.

— Нет, не от меня. Я получил письмо из императорской канцелярии, где мне предлагалось устроить в академии праздник во время турнира и пригласить четырёх красавиц Чанъани. Первоначально предполагалось и присутствие императора, но вскоре мне сообщили, что его величества не будет. Но девушки к тому времени уже были приглашены.

— До турнира ещё три дня. Я изучу позиции, которые можно выбрать для нападения на его высочество и заблокирую их. А откуда пришло извещение о покушении? Из управления полиции или… из Высшего совета?

Сюй Хэйцзи с удивлением покосился на Ло. Тот задавал слишком правильные вопросы.

— Да, из Цзайсяната.

— Хорошо, директор, я обеспечу безопасность принца, а завтра встречусь с господином Ваном, чтобы обсудить несколько деталей, — Ло Чжоу поклонился и исчез.

Оставшиеся в павильоне долго молчали. Время шло к часу Быка. Настоение у всех было мрачное. Даже пить никому не хотелось. Ван Шанси поднялся.

— Пойду-ка я. — Они с Бо Миньюнем поднялись, взяли фонарь и направились к себе.

Дорогой Ван Шанси был неразговорчив и угрюм. Уже возле своей резиденции он зло обронил:

— За каким бесом втягивать академию в политические дрязги? Хотят убрать кого-то — всё равно уберут, но почему это надо делать в Гоцзысюэ?

— Если бы хоть знать, кого наймут для убийства…

Ван Шанси покачал головой.

— Бесполезно. Такие преступления никогда не раскрываются, Бо. Если убивают, чтобы затеять резню или устроить чистку, заказчиком будет тот, кто с принцем может быть вообще не знаком. А если заказ исходит от самого канцлера, который и будет курировать расследование, то понятно, что принц обречён, а найти убийцу не будет и шанса… Жалко даже беднягу. Не думал, что из турнира бойню сделают…

— Но почему Ло Чжоу уверен, что справится?

— Не думаю, что он уверен. Просто перед Сюй Хэйцзи хорохорится. Он же только что заступил на должность — ему себя показать надо.

— Ну что вы, господин Ван… — голос Ло Чжоу прозвучал слева от Ван Шанси.

Одетый в чёрное, он сливался с чернотой ночи и, неслышно ступая, шёл за ними.

— О, Небо! Откуда вы тут?

— Мне надо повидать ваших учеников.

— Сейчас? Наверняка, оба спят без задних ног…

Вернувшись к себе, они нашли убранный двор, дрыхнущего в спальне Юаня Бяньфу и медитирующего на берегу озера Фэна Цзиньчана, который при их появлении поднялся. Он кивнул Ло Чжоу, с полувзгляда понял, что учителю не нужно опохмеляться, однако пришёл он с дурными вестями. Но вопросов ученик задавать не стал, ограничившись просто вопросительным взглядом.

— Во время турнира могут убить принца ЛиЦзунцзяня, — угрюмо проронил Ван Шанси. — А это Ло Чжоу, он назначен начальником охраны академии и должен предотвратить убийство. Пришёл к вам с Бяньфу.

— Я знаю господина Ло, — кивнул Цзиньчан и переспросил. — Убить собираются именно принца?

— Да, так сообщили из Цзайсяната. Я рад, что вы ещё не спите, господин Фэн. Нам нужно поговорить.

Цзиньчан кивнул. Ван Шанси и Бо Миньюнь пошли к себе. Подождав, когда они скроются из виду, Ло Чжоу сердечно поблагодарил Цзинчана за помощь в избавлении от Гэ Чжэня.

Цзиньчан не принял благодарности.

— Это мы обязаны вам, Ло. Не предупреди вы нас вовремя…

— Взаимные услуги предполагают длительное сотрудничество, — любезно ответил Ло, и тут же перешёл к делу. — Известие о покушении на принца весьма обеспокоило меня, господин Фэн. Принц — мой друг. Он нездоров. После того, как его старший брат Ли Юн погиб от руки собственного отца, принц немного не в себе. Ему тогда было всего пять лет. С тех пор принц боится оружия и с трудом удерживает в руке меч. Но, поверьте, Цзиньчэн, он не сумасшедший, а весьма умный и порядочный человек. Я не позволю ему погибнуть. И мне нужно ваше содействие.

Золотая Цикада несколько секунд смотрел в ночь, потом негромко спросил.

— Чем мы с Бяньфу можем помочь вам?

— Вниманием и настороженностью. Я заблокирую все места, откуда можно выстрелить из арбалета, на теле Цзунцзяня под одеждой будут латы, его голову защитит шлем, который я замаскирую под охотничью шапку. Участников турнира — двадцать человек. Они будут разбиты на две группы. Распределять будет сам директор. Если Сюй Хэйцзи действительно не хочет кровопролития, соперником принца будете вы или господин Юань. Об этом мы позаботимся. Ваша задача — победить его и сразу выбить из турнира. При этом важно, разумеется, не нанести ему увечий. Условие участия в турнире будет выполнено, дальше он выйдет на крытый помост. Его закроют мои люди и я сам. Вам что-то кажется странным?

Золотая Цикада сидел, по-прежнему уставившись в темноту. При последних словах Ло, он недоверчиво усмехнулся.

— Н-н-нет… Просто может случиться так, господин Ло, что сосредоточив все свои силы и внимание на принце, вы не сможете предотвратить преступление.

— Почему вы так думаете? Мои люди верны…

— Не в людях дело. Я думаю, убьют вовсе не принца.

Ло Чжоу резко отстранился от Цзиньчана.

— Не принца? Но почему?

— Потому что вы сами только что сказали, что сосредоточите все силы академической стражи на охране его высочества. — Цзиньчан склонился к самому уху Ло и прошептал. — А теперь представьте, что я убийца, который решил убить… ну, допустим, одного из деканов или даже директора. Я подбрасываю в Цзайсянат письмо, где сообщаю о готовящемся убийстве его высочества, вы не спускаете глаз с принца, а я тем временем спокойно прирежу Сюй Хэйцзи. Или кого другого… Разве это невозможно?

Ло Чжоу тяжело вздохнул.

— Подними шум на востоке, а напади на западе? Возможно, — признал он, — разумеется, это возможно. Если некто решил убить кого-то во время турнира, то с его стороны будет разумно отвлечь внимание стражи на принца. Но, с другой стороны, я всё равно не могу защитить на турнире всех и каждого. У меня всего сорок человек — это мои люди и ещё десять бездельников, что набрал Гэ Чжэнь. Они ни на что не годятся. А на турнире будут двадцать участников, сорок педагогов, деканы, директор, около ста студентов, не участвующих в боях, и несколько сотен гостей, включая этих чертовых красавиц!

— О! Вы их знаете? — удивился Цзиньчан.

— Не лично, конечно, — усмехнулся Ло Чжоу, — просто наслышан. Чжэнь Чанлэ, Сюань Янцин, Лю Лэвэнь и Ши Цзинлэ! Ангельские создания, воплощение невинности. Но говорят, Чжэнь Чанлэ, с ее невинным взглядом газели, способна обвести вокруг пальца самого проницательного евнуха. Сюань Янцин, эта скромница, никогда не повысит голоса, разве что для того, чтобы посеять раздор между кланами Ню и Ли. Талант к рукоделию Лю Лэвэнь уступает лишь её умению манипулировать мужчинами, а Ши Цзинлэ, настоящая лиса, легко может довести мужчину до самоубийства. Но я, простой смертный, конечно, не смею усомниться в их кристальной чистоте и безупречной репутации. И если кто-то осмелится предположить, что за ангельской внешностью этих девиц скрывается хоть капля коварства или склонность к интригам, то это, безусловно, клевета, достойная самой суровой кары…

Цзиньчан улыбнулся.

— Что же, я понял. Мы с Бяньфу сделаем всё, чтобы помочь вам, господин Ло.

___________________________________

[1] Высший орган управления.

[2] В 820 году

[3] «Безусловное процветание», 840–846 год.

[4]Слово «цзайсян» переводят как «канцлер», но поскольку их могло быть несколько, то это были скорее «члены высшего совета». Должность цзайсяна могла совмещаться с любой другой. Цзайсянами были главы трёх высших шэнов: шаншушэна, «министерства высших дел», канцелярии-мэньсяшэна и секретариата-чжуншушэна.

— Однако, — продолжил Цзиньчан после легкой паузы, — если что-то случится с кем-то из гостей, это же не навредит вам?

— Если меня отрядили спасти принца, я должен спасти именно принца. Можно, наверное, уговорить Сюй Хэйцзи вызвать подкрепление. Но стоит ли? Это увеличит толпу на празднике ещё на пятьдесят человек, а чему поможет? Будем логичны. Если кому-то надо избавиться от мешающего человека — как ему помешать, если неизвестно направление удара? Я буду оберегать принца и внимательно смотреть по сторонам.

Они распрощались. Ло ушёл, а Золотая Цикада ещё около получаса сидел на берегу, погруженный в мрачные раздумья. Потом ушел спать.

Наутро, где-то в час Змеи, Ван Шанси, Бо Миньюнь, Бяньфу и сонный Цзиньчан собрались к завтраку, во время которого учитель сообщил ученикам о готовящемся покушении на принца, о чем Цзиньчан уже знал, а вот Бяньфу выслушал новости с недовольным видом.

Сам Бяньфу грезил турниром, который определял судьбы, возносил героев и повергал в прах неудачников. В его глазах это был экзамен на зрелость, проверка на прочность, алхимия, где сталь воли превращалась в золото победы. И кто-то собирался использовать толчею и скопление народа на турнире для убийства? Сообщение учителя расстроило его.

А после, ближе к обеду, его расстроил и Цзиньчан. Сначала тот предложил другу прогуляться к Восточному рынку, где купил себе и Бяньфу два халата, приобрел и воинский пояс с навесными карманами. Пояс был очень красив: на коже отличной выделки выделялись тисненые узоры с дорогими серебряными заклепками. Бяньфу такой не захотел, сочтя его дурной роскошью.

Они пошли обратно, но Бяньфу неожиданно остановился. На прилавке, мимо которого они проходили, лежали пачки портретов: здесь был портрет выдающегося генерала Су Юлиня и первого красавца столицы Исинь Чэня, портреты первых красавиц города и рисунки с изображением битв прошлого, пейзажи и фантастические изображения драконов и фениксов.

Бяньфу замер, глядя на верхний портрет девицы, изображенной в полный пост в роскошном платье. Подпись на портрете гласила, что это Лю Лэвэнь, одна из четырех красавиц Чанъани. Торговец, заметив его интерес, тут же принялся расхваливать товар.

— Эти портреты прекрасны, господин! Вы только взгляните! Чжэнь Чанлэ — утренняя заря, расцветающая на горизонте, ее улыбка — луч солнца, пробивающийся сквозь облака сомнений! Сюань Янцин — лунный свет, серебряный и загадочный, взгляд ее — глубокий колодец, в котором отражаются звезды вечности! Лю Лэвэнь — тихий рассвет, нежная и спокойная, ее присутствие — умиротворяющий бриз, ласкающий кожу после знойного дня! Ши Цзинлэ — пылающий закат, страстная и неукротимая, ее голос — песня ветра, несущаяся над бескрайними равнинами!

В разговор неожиданно вступил Цзиньчан.

— А из каких семейств происходят все эти прелестницы?

Торговец не затруднился ни на минуту.

— Чжэнь Чанлэ — дочь начальника императорской канцелярии Чжэня Сицзяна, Сюань Янцин происходит из рода Чжао, она дочь сестры начальника имперского секретариата Чжао Наньци, Лю Лэвэнь — племянница святого монаха Чжао Гуйчжэня, любимца императора, а Ши Цзинлэ… Ши дочь начальника императорской охраны Ши Шэнься.

— Такое впечатление, — усмехнулся Золотая Цикада, — что в поисках красавиц в Чанъани далеко не ходили, а выбирали из тех, что оказалось под рукой. В списке ни одной простолюдинки, словно высокое происхождение само по себе обязательно наделяет девиц красотой…

Торговец не стал спорить по сути, но возразил по факту.

— Я видел их всех на прошлом празднике Середины Осени, и могу сказать, господин, что портреты не врут.

Бяньфу в итоге купил портреты всех четырёх: оптом выходило дешевле. Когда они вернулись домой, Цзиньчан попросил их у Бяньфу и погрузился в созерцание. Чжэнь Чанлэ не походила на утреннюю зарю, но обладала приятными чертами и красивой улыбкой. Девица была грациозна и стройна, в глазах не было особого кокетства и похвальбы своей внешностью, в них читались мудрость и спокойствие. Но не показные ли? Но она была намного красивей всех остальных девиц. Сюань Янцин казалась особой сильной и решительной. В ее взгляде горел огонь, способный растопить зимние льды, её облик был воплощением энергии и страсти, готовой бороться за свои принципы. Но были ли у девицы принципы? Лю Лэвэнь пленяла загадочностью и утонченностью. Ее красота была неяркой, но притягательной. Художник нарисовал её с пяльцами для вышивания, подчеркнув таланты девицы. Настоящие ли? Ши Цзинлэ покоряла непосредственностью и жизнерадостностью. В её глазах искрились озорные искорки кокетства.

Цзиньчан отбросил портреты и погрузился в размышления. Он понял, что не ошибся. Именно эти лица он видел в смутных предрассветных видениях и молитвенной медитации с шариками яшмового баоцана. Но видения были рваными и путаными, и извлечь из увиденного цельную картинку не получалось.

Тем временем Бяньфу летал по площадке, сражаясь в Бо Миньюнем. За прошедшее время он многому научился, его выпады стали мощнее и яростней, контроль над противником многократно усилился. Тренировался он намного упорнее Цзиньчана, отчасти стараясь догнать старшего брата, а отчасти доказать всем на факультете боевых искусств, что их пребывание в академии — вовсе не удача, а заслуга.

Между тем их не принимали там всерьёз: за их спинами всегда извивались раздвоенные змеиные жала и раздавались мерзкие шёпотки. «Выскочки», «любимчики», «ах, эта участь избранных! Как же им, бедняжкам, тяжело нести бремя гениальности…», «надежда Гоцзысюэ! Будущее школы!» — слова, брошенные в спину, бесили. Зависть захлестывала невежд, неспособных даже правильно держать меч. Злопыхатели следили за их тренировками и ликовали при любой мелкой оплошности, но именно эти моменты закаляли Бяньфу, делая сильнее и неуязвимее. Ведь настоящий мастер познается не по безупречности, а по умению подниматься после падений и двигаться вперед, даже когда весь мир против тебя.

Зато Цзиньчан проявлял поразительную глухоту к подобным слухам. Их путь — путь избранных, тернистый и непредсказуемый, но ведущий к вершинам, недоступным для смертных. А удел сплетников — лишь шептаться по углам, распространяя нелепые слухи! — говорил он.

Бяньфу понимал, что подобное умение Цзиньчан приобрёл ещё в отрочестве в склоках с отцом и братьями, но сам он реагировал на подобные выпады куда болезненней. Ему хотелось доказать всем, что он вовсе не выскочка и совсем неслучайно стал учеником мастера. А как доказать это, если не триумфальной победой на турнире?

И тут его ждало неожиданное разочарование. Оказывается кто-то собирается использовать турнир для сведения невесть каких счётов? Но и этого было мало. После тренировки его подозвал с себе Цзиньчан.

— Ты так старательно тренируешься, Бяньфу. Хочешь выиграть турнир?

Бяньфу покраснел.

— Ну… а кто же не хочет? Ведь иначе все эти Линъи да Чжанкэ, что травят нас, никогда не заткнутся.

Цзиньчан сжал запястье Бяньфу.

— Плюнь на них. Мне жаль, Бяньфу, но сейчас на кону совсем не победа. Послушай меня и ничего не перепутай. На турнире будут двадцать участников. Они сойдутся друг с другом в первом поединке. Если ты выйдешь против принца Ли Цзунцзяня — разоружи его и только. После этого останется десять участников. Они сойдутся пять на пять. Молю небо, чтобы мы не сошлись друг с другом, но, думаю, этого не случится. Участников останется пять. Мы должны попасть в их число. А теперь запомни! В финале ты можешь побеждать любого, но если выйдешь против меня — сразу втыкай меч в землю и сдавайся! Если я проиграю в финале, и ты выйдешь против любого участника — всё равно втыкай меч в землю!

— Но почему?!

— Да потому что призом в этом турнире, Бяньфу, будут в лучшем случае колодки каторжника.

— Что? Почему!? А как же награда императорского дома и первые красавицы?

— Забудь об этом. И ещё. Ты должен принести на турнир небольшой жбан чжоусского вина. Но вина там быть не должно! Ты должен приготовить отвар из фруктов по виду неотличимый от вина, наполнить жбан наполовину и если на турнире победа достанется мне — сразу же после награждения подать мне этот жбан. Ты меня понял?

Бяньфу растерялся. Он слишком сильно мечтал о победе на турнире, чтобы так легко отказаться от мысли победить, однако понял, что Цзиньчан не шутит: слишком серьёзным и мрачным было его лицо, слишком странными, но явно глубоко продуманными были его слова.

— Но если ты победишь… Ты сказал про колодки каторжника? Тебе же они не угрожают?

— Угрожают, Бяньфу, ещё как угрожают, но я понимаю опасность и постараюсь её избежать. Доверяй мне. И ещё. После поражения в турнире держись рядом с учителем. Если увидишь, что со мной что-то не так, например, если меня кто-то схватит, тут же с Ван Шанси кидайтесь мне на помощь. А если получится — и директора прихватите. Ты меня понял?

— Ты… что-то знаешь? Баоцан? Но что ты увидел?

Цзиньчан не стал отпираться.

— Да, только картинка очень путаная. Тело впотьмах, потом на чемпиона турнира надевают колодки. Его обвиняют в убийстве.

— Но тогда ты безумно рискуешь!

— Не совсем. Если ты сделаешь всё, как я сказал, есть шанс выпутаться. И ещё. Не выпускай из рук меч. Ни на минуту… — Сказав это, Цзиньчан исчез.

Настал день турнира. Для Бяньфу он оказался совсем не таким, как он ожидал: он не чувствовал никакой радости и горячки ожидания боя, все его чувства были обострены, но волнение было неприятным, его подлинно тяготило мрачное предчувствие беды. Он внимательно следил за последними приготовлениями к турниру: возвышение для боев посыпали песком, над судейской ложей развесили алые флажки, при этом в самой ложе находились два охранника. Ещё двое с арбалетами затаились на вершине Средней башни, откуда, как знал Бяньфу, открывался вид на всё поле боев турнира.

Ложи зрителей, пока пустые, окружали поле с севера и востока. В центре северной ложи выделялись почетные места для членов императорского дома и иных знатных гостей, там стояли стулья, обтянутые красным шелком. Сейчас там возвышался Ло Чжоу и мрачно озирал восточные ряды для зрителей. Служки выкатывали на площадь большой барабан, гром которого должен был через час ознаменовать начало турнира.

Постепенно ложи начали заполняться гостями. Бяньфу заметил студентов своей группы, которые прошли мимо него, как мимо пустого места, показался Цзиньчан, разодетый, как на праздник, в дорогом халате и поясе, на котором Бяньфу неожиданно заметил вшитые киноварные шары баоцана, потом появились судьи и наконец восхищенным взорам публики предстали первые красавицы Чанъани.

Девицы были одеты так, словно заранее договорились об этом. Чжэнь Чанлэ была в одеянии «бяньфу» цвета майской розы, Сюань Янцин — в нефритовом халате-юаньлинпао, Лю Лэвэнь — в жюцуне зелёного цвета с наброшенным на плечи шарфе либо, а Ши Цзинлэ — в синем старинном платье лифу в ханьском стиле.

Бяньфу невольно загляделся на красавиц, между тем двор академии быстро наполнялся студентами, преподавателями, чиновниками в голубых, красных и зеленых одеждах. Потом мелькнули несколько лиловых халатов с золотыми рыбками у пояса, и директор Гоцзысюэ поспешил им навстречу. Появился и пожилой человек в просторном белом халате даофу с тёмным кантом вдоль ворота, по подолу и широким рукавам. Он по обычаю даосов держал в руке мухогонку, символ сметания препятствий, устранения зла и нечистоты. В собравшейся толпе зашептались, что это любимец императора, даосский монах Чжао Гуйчжэнь.

К Цзиньчану подошел Ло Чжоу и тихо сообщил, что директор, опасаясь гибели принца, согласился помочь ему. В первом туре Ли Цзунцзянь окажется соперником одного из них, либо Бяньфу, либо — его: оба они — ученики великого Ван Шанси, так что проиграть им принцу будет не зазорно. Цзиньчан кивнул и обернулся на принца, который сидел между двумя охранниками Ло Чжоу. Он выглядел так, словно не спал трое суток: был бледен, глаза окружала серая тень, подбородок слегка дрожал. Цзиньчан понял, что Ло Чжоу рассказал принцу об угрозе его жизни и всерьёз испугал.

— А это ещё кто? — поинтересовался Цзиньчан, увидев только что прибывшего тучного человека в роскошных шелковых одеждах цвета шафрана.

— Это князь Гуань, дядя нынешнего императора. Он тринадцатый сын покойного императора Сяньцзуна. Странный он. Почему-то вечно дурака из себя корчит.

— Он пришёл на турнир поглядеть или полюбоваться, как укокошат родственника? Кем ему приходится Ли Цзунцзянь? Внучатым племянником?

— Его вообще не было в числе заявленных гостей… — Ло Чжоу зло хмыкнул.

Он обернулся. На трибунах собирались князья, военачальники и просто любители захватывающих зрелищ. Зрители затаили дыхание, предвкушая начало битв. Жеребьевка прошла в атмосфере строгой торжественности, определяя судьбу каждого из двадцати бойцов, и каждый представлял лучшие школы фехтования, каждый обладал уникальным стилем и смертоносным мастерством. Их мечи, выкованные лучшими кузнецами, обещали захватывающие поединки.

Первым на арену вышел Му Чжанкэ, ученик Лао Гуана, самонадеянный и наглый, считавшийся одним из фаворитов. Четыре красавицы Чанъани криками подбадривали его, выкрикивая его имя. Ему противостоял Юань Байфу. Так распорядился жребий. Бой начался стремительно. Мечи скрестились, искры полетели во все стороны. Му Чжанкэ атаковал напористо, полагаясь на свою силу и дорогую экипировку. Юань же уклонялся от ударов, выжидая удобный момент, и внезапно нанес молниеносный удар, обезоружив Му, меч которого со звоном упал на арену.

Толпа затихла. Униженный Чжанкэ покинул арену под недовольный гул зрителей. Первый поединок завершился неожиданным поражением фаворита, предвещая непредсказуемый ход турнира.

Затем на арену вышел Мао Линъи, ученик известного мечника Мин Цая. Его бой с выпавшим ему по жребию Хань Юлинем, учеником Лао Гуана, был долгим и изматывающим. Четыре красавицы Чанъани дружно скандировали имя Мао. Соперники были равны по силам, но победил на этот раз Хань Юлинь.

Оглушительный гонг возвестил о начале третьего боя. Настал черед принца Ли Цзунцзяня. Он вышел на арену, сжимая в руке меч, отполированный до блеска. Его противником по заранее заготовленному жребию стал Фэн Цзиньчэн, ученик великого Ван Шанси. Бой начался медленно, Цзиньчан совсем рядом увидел глаза принца, глаза загнанного оленя. Четыре красавицы Чанъани молчали. Цзиньчан не торопился, он нанёс принцу несколько ударов, однако внимательно следя за их парированием, сам отбил несколько атак, потом оттеснил принца к краю площадки, где стоял Ло Чжоу, и снова перешел в атаку. Один выверенный удар, и меч принца вылетел из его руки.

Принц проиграл, но из глаз его понемногу ушло напряжение. Его окружили двое людей начальника стражи и повели на трибуну. Ло Чжоу еле заметно кивнул Цзиньчану, давая понять, что все дальнейшее больше неуправляемо и зависит лишь от воли Неба. Сам он с мечом шел за спиной принца.

К Цзиньчану подошёл Ван Шанси. Он знал, что бой с принцем — чистой воды театральная постановка, куда его ученик не вложил и толики своих умений. Одолеть принца Цзиньчану ничего не стоило. Но что будет дальше? После первых десяти боёв на арене остались только десять участников. Теперь Юаню Байфу предстояло скрестить мечи с Хань Юлинем, а соперником Фэн Цзиньчэна стал Чжэн Лихуэй, ученик Мин Цая. Оказалось, ничего сложного в этих поединках, закончившихся за считанные минуты, для учеников Ван Шанси не было. Четыре красавицы Чанъани смотрели на поединки молча.

Золотые лучи полуденного солнца окрасили небо в огненные тона. Теперь на ринге оставалось только пятеро. Бяньфу, Цзиньчан, Сунь Ши и Гао Фу, ученики Лао Гуана, и Мао Вэй, ученик Мин Цая.

Сунь Ши с его силой тигра и молниеносной реакцией считался одним из лучших мечников в академии. Его меч, словно живой змей, извивался в его руках, безошибочно предугадывая каждое движение противника. Движения Бяньфу напоминали танец, идеально синхронизированный с ритмом дыхания. Четыре красавицы Чанъани снова скандировали имя Сунь Ши. Бяньфу, быстро поняв, что противник равен ему по силам, применил свой собственный прием «Летучей мыши во тьме», когда даже сам воин, направляющий меч, не может предсказать его движения. Меч живёт и двигается сам по себе. Сунь Ши на мгновение растерялся, и этого Бяньфу хватило, чтобы отбросить противника за край площадки.

Мао Вэй, известный как «Небесный меч», спокойно парировал атаки Цзиньчэна. Он видел его бой с принцем и понял, что этот Фэн ничего из себя не представляет. Всё, что было нужно, это напасть, выбивая из соперника веру в победу. Четыре красавицы Чанъани выкрикивали имя Мао. Но вдруг оказалось, что меч Цзиньчана способен превратиться в смерч, рассекающий воздух, отражая удары и нанося контрудары с невероятной точностью. Вэй за несколько минут проиграл Цзиньчану, а Гао Фу, на которого рассчитывал Лао Гуан, как на свою последнюю надежду, проиграл Юаню Байфу.

Студенты угрюмо переглядывались. Красавицы Чанъани молчали. Два ученика Ван Шанси вышли в финал! Талант не пропьешь! Он подготовил двух гениев меча и с этим ничего не поделаешь. Лао Гуан иМин Цай стояли, как оплеванные. Для самого Шанси было совершенно неважно, кто выйдет в финал: в любом случае, победит его ученик. Да и как они собираются драться, если их отшвыривает друг от друга на целый чжан? Тут он услышал вполне ожидаемые слова Юаня Байфу.

— Я сдаюсь.

А вот дальше случилось нечто совершенно непредвиденное.

Победитель турнира Фэн Цзиньчан медленно поднялся на возвышение под молчание трибун и принял из рук директора Сюй Хэйцзи награду императорского дома. Драгоценный клинок из лунного серебра баснословной цены, символ мастерства, сверкнул в лучах солнца, ослепляя толпу, а искусно выполненный нефритовый кулон в форме дракона, символ доблести, был прикреплён к поясу нового мастера клинка и гения академии. Директор объявил, что четыре красавицы Чанъани ждут победителя на пир в зале торжеств.

И тут победитель турнира повернулся и неожиданно принял из рук другого ученика Ван Шанси жбан вина, который поднёс к губам, осушил и отбросил в сторону.

Все ошарашено переглянулись. Нет, в том, что чемпиона турнира мучила жажда, не было ничего странного, но зачем выжирать целый жбан чжоусского, когда тебе предстоит пир с красавицами?

Однако Фэн Цзиньчэн, несмотря на выпитое, держался с достоинством. Он обратился к залу с короткой речью, в простых и искренних словах благодаря учителя, директора и своего друга Юаня Байфу за поддержку. В завершение речи он пообещал и впредь достойно представлять учителя и академию на любых турнирах, при этом заявив во всеуслышание, что на пир он не может пойти один, ибо на почётном месте на пиру должны сидеть те, кому он обязан победой: уважаемый директор академии, его дорогой учитель и его лучший друг.

Ему ответил гром аплодисментов.

И тут Цзиньчан, уже немного пошатываясь, подхватил под руку ошеломленного директора, а другой рукой вцепившись в запястье учителя, с силой повлек их в павильон торжеств, откуда уже доносились прельстительные ароматы и где их ждали красавицы Чанъани.

Байфу, помня слова Цзиньчана, последовал за ними, заметив боковым зрением, что Ло Чжоу уже увёл принца в его покои, вышел оттуда, а теперь напряженно следил за Цзиньчаном. Ван Шанси же спокойно сопровождал ученика, не видя в его действиях ничего особенного, Сюй Хэйцзи, хоть и недоумевал, но предпочитал не терять лицо на публике, и молча шёл в павильон. Ему на самом деле нужно было распрощаться с князем Гуанем и монахом Чжао Гуйчжэнем, и он решил, что просто проводит этого победителя-пьянчугу в павильон и тут же уйдёт.

Перед залом торжеств располагалась небольшая полутёмная приемная. Дневной свет едва проникал сюда сквозь резные ставни, отбрасывая причудливые тени на расписные ширмы, изображающие цветущие сливы. Перед турниром в эту комнату занесли кадки с растениями, чтобы они не мешали воинам на ристалище и прикрыли их четырьмя ширмами. Сейчас победитель турнира с учителем, другом и директором академии вошли внутрь, и тут пьяный победитель турнира замер на месте, вынуждая Сюй Хэйцзи и Вана Шанси тоже остановиться.

— Ого! Так победителя не только накормить, но и ублажить собрались? Директор, эта красотка уже готова отдаться чемпиону? Чего она тут разлеглась? — пьяный голос Цзиньчана прозвучал под сводами павильона, отдаваясь эхом в каждом углу.

Сюй Хэйцзи, повернувшись туда, куда, куда указывала рука Цзиньчана, обмер. Из-под тёмной ширмы, покрытой чёрным лаком, выступали складки зеленого платья, того самого, в котором на трибуне была Лю Лэвэнь, племянница Чжао Гуйчжэня!

Ван Шанси ринулся вперед и резко поднял ширму. Под ней в жюцуне зелёного цвета с наброшенным на плечи шарфом действительно лежала задушенная девица. Глаза Лю Лэвэнь были широко открыты, в них застыл немой вопрос. Тонкая шелковая нить обвивалась вокруг ее нежной шеи, свидетельствуя о жестокой кончине. На полу валялся веер и осколки разбитой вазы.

Тут Бяньфу ринулся с мечом вперед, целясь в тень у стены. Прятавшийся там человек метнулся в сторону, однако нарвался на клинок Цзиньчана, взмах меча которого отсек негодяю мизинец и часть рукава. Но убийца успел проскочить за ширму, подхватить и бросить в подскочившего Бяньфу кадку с растением. Он попытался выскочить в дверь, но Цзиньчан успел вытащить из сапога хлыст и огреть убегающего по шее. Тот упал, скатившись по ступеням вниз, но вскочил и ринулся бежать, тут же смешавшись с расходящийся после турнира толпой.

В приемную влетел Ло Чжоу, заметив выбежавшего из павильона человека.

— Кто этот человек?

Ван Шанси, пытавшийся вернуть девицу к жизни, тут же обернулся.

— Его надо догнать, Ло, он придушил племянницуЧжао Гуйчжэня, скорее!

Цзиньчан покачал головой, подняв с пола отрезанный мизинец убийцы и полу его отсечённого рукава.

— Это бесполезно, Ло, он уже удрал, но найти его, если он отсюда, будет теперь куда проще. Он же не ящерица, палец у него не отрастет, а найти человека без мизинца легче, чем с полным комплектом пальцев. Кроме того, я задел его шею, там будет след от удара.

Сюй Хэйцзи, который до того обречённо плюхнулся на кадку с персиковым деревом и в ужасе перебирал в голове последствия случившегося, теперь поднял голову и начал прислушиваться. Потрясение и испуг мешали ему понять что-то странное в происходящем, но теперь до него дошло, что беседующий с начальником охраны победитель турнира трезв, как стеклышко, ибо в речи его не проступало и следа хмеля.

Ло и Цзиньчан продолжали разговор.

— Кем он может быть?

— Он быстр, худ, невысок, подвижен. Явно тренирован.

— Профессиональный убийца?

Цзиньчан пожал плечами.

— Если да, то чего он ждал? Придушив её, ему надо было ретироваться в ту же минуту. Он мог проскочить мимо нас на входе, мог пройти в зал и прикинуться слугой, а мог просто затаиться под потолком на стропилах.

— Он мог не успеть. А возможно, вы зашли в ту минуту, когда он только что придушил её.

— Девицы прошли в этот зал четверть часа назад, ещё до награждения. Надо допросить их и узнать, куда и когда вышла из пиршественного зала эта Лю Лэвэнь. Если совсем недавно, тогда вы правы, Ло.

Цзиньчан поднялся и хладнокровно взял за руку покойницы, которую всё ещё тщетно пытался привести в чувство Ван Шанси, меж тем директор, пошатываясь, покинул помещение.

— Эта Лэвэнь совсем ещё теплая, да, убили только что, значит…

Договорить он не смог. Три красавицы Чанъани Чжэнь Чанлэ, Сюань Янцин и Ши Цзинлэ появились на пороге, привлечённые шумом, и в ужасе смотрели на труп своей подруги Лю Лэвэнь. Раздался визг Чжэнь Чанлэ. Сюань Янцин зарыдала в голос, закрыв лицо руками.

— Эй, дуры! Заткнулись быстро! — в голосе победителя турнира проступила такая злоба, что девицы в испуге поперхнулись криками и тут же умолкли. — Только истерик женских нам тут не хватало, — зло продолжил Золотая Цикада. — А ну-ка, вы, Чжэнь Чанлэ, — Цзиньчан ткнул пальцем в красотку в розовом одеянии, — отвечайте, когда Лю Лэвэнь вышла из зала и по какой причине?

Чжэнь Чанлэ не привыкла к подобному обращению. Мужчины, едва увидев её, смягчали голос и взгляд и начинали буквально циновками стелиться к её ногам. А этот наглец что себе позволяет? Впрочем, у девицы хватило ума понять, что сейчас, когда у её ног лежал труп подруги, было не время предъявлять претензии к наглецам. Сглотнув комок в горле, она ответила.

— Она… она вошла вместе с нами, потом сказала, что хочет встретить чемпиона у порога и вышла.

— Сколько минут она пробыла с вами в пиршественном зале?

Девица задумалась, и умственное усилие неожиданно так исказило её черты, что на лбу проступила рябь, а глаза остекленели. Она словно впала в ступор. Сюань Янцин тоже не ответила, хоть уже перестала рыдать.

Ответила Цзиньчану Ши Цзинлэ, не сводя глаз с трупа.

— Лю Лэвэнь была с нами около семи минут, господин Фэн. Когда мы зашли, она выслушала рассказ Янцин о её новом платье, и сама сказала, что хочет себе на свадьбу такое же платье, какое было у принцессы Гуанхуа, и описала его. Потом Чанлэ поделилась своими впечатлениями о турнире, высказалась и Янцин, затем, оглядев стол, Лю сказала, что хочет отведать креветок, и добавила, что разочарована турниром, что вы, хоть и красивы, ей не понравились. Вы даже не поворачивали головы к нашей ложе. Она увидела в этом оскорбление. Она болела на турнире за Гао Фу. Я сказала, что победитель есть победитель, и мы должны приветствовать его, как полагается. Но тут она ответила, что ничего не помешает ей подшутить над победителем и вышла.

Цзиньчан недоверчиво усмехнулся.

— То, что вы рассказали, уложится в три минуты.

Девица тоже усмехнулась, ничуть не смутившись.

— Разговор о платье продолжался довольно долго, господин Фэн. Женщины могут обсуждать такие вещи часами. Когда она ушла, было тихо, а через семь или восемь минут раздался грохот и лязг металла, Чанлэ и Янцин очень испугались, а я вынула меч и подошла к двери. Потом услышала голос этого человека, — она показала рукой на Вана Шанси, — он сказал, что придушили племянницу Чжао Гуйчжэня. Я сказала Чанлэ и Янцин, что Лю Лэвэнь убили, но они рассмеялись, не поверив мне. Тут у двери они услышали ваш голос, господин Фэн, о том, что Лэвэнь совсем тёплая, и убита только что, и мы вышли.

— Вы вынули меч? — удивился Цзиньчан.

— Я — дочь начальника императорской охраны Ши Шэнься. Я умею обращаться с оружием.

— Даже так? Но из ваших слов следует, что Лю Лэвэнь убили сразу, как только она вышла за дверь, и её там поджидали, но ведь никто не мог заранее знать, что ей взбредёт в голову выйти из зала.

— Да, к тому же никто не мог знать, придёте вы через пять минут или задержитесь с деканами и директором на полчаса. Нас проводили сюда и попросили подождать, Лю спросила, когда придёт победитель, но слуга только пожал плечами. Однако все знали, что мы вас ждём, и мы полагали, что ждать придётся недолго. И если кто-то прятался тут за ширмами, он, скорее всего, ждал вас.

— Если он ждал меня, то как мог в час Петуха[1] перепутать мужчину в красном юаньлинпао с девицей в зелёном жюцуне? — в голосе Цзиньчана проступила издевка.

— А кто сказал, что он перепутал? — тон девицы стал не менее саркастичным. — Я на турнирах в академии с братом и отцом каждый год бывала, однако столько охраны, как в этот раз, никогда не видела. И кого охраняли-то? Думаете, никто ничего не понял? Этот в чёрном, — Ши Цзинлэ ткнула в широкую грудь Ло Чжоу, — от принца Ли Цзунцзяня ни на шаг не отходил. А кому нужен принц Цзунцзянь? В политику не лезет, осторожней мыши и безобидностью сравним с новорожденным кроликом! Но прирежь его, и кое у кого руки развязаны будут. Однако, если принца прирезать не удалось, то почему не придушить племянницу Чжао Гуйчжэня? Результат-то тот же! Тут все упирается в то, кому это устроить нужно было.

Бяньфу заметил, что Ло Чжоу и Фэн Цзиньчан переглянулись и оба повернулись к Ши Цзинлэ.

— Это так, — нехотя признал Ло Чжоу правоту красавицы, — но не слишком ли повезло убийце? Ведь Лю Лэвэнь могла и не выйти из зала…

— Если убийце и вправду надо было инспирировать убийство ради будущей резни, ему было всё равно. Принца охраняли, Лю Лэвэнь — нет. Тогда то, что она вышла сюда из зала, было просто везением убийцы. — Ши Цзинлэ задумалась. — Однако убить племянницу святого монаха Чжао Гуйчжэня? Принц Цзунцзянь — подлинно никому не нужен, его смерть канцлеру только на руку была бы, а вот за Лю Лэвэнь её дядюшка и канцлера четвертовать может. Но канцлер Ли Дэю и Чжао Гуйчжэнь — не враги, и едва ли убийца мог получить приказ при невозможности прибить Цзунцзяня, придушить Лю Лэвэнь. Да, тут-то тут не сходится.

В эту минуту на пороге послышался топот, просвет двери оказался закрыт, потом в помещение протиснулся князь Гуань, дядя нынешнего императора, и директор академии, за которыми ворвался пожилой человек в просторном белом даофу с мухогонкой в руках, и Бяньфу сразу понял, что это и есть святой монах Чжао Гуйчжэнь.

Увидев племянницу на полу, он остановился. Кровь медленно отлила от его лица, и старик побелел как полотно и пошатнулся. Директор академии успел поддержать его.

— Лэвэнь, деточка… — старика затрясло, и его сухощавые ладони затрепетали, словно древесные ветви на ветру. — Как же это? Как… Малышка, Лэвэнь, — и старик, опустившись на колени перед телом племянницы, тихо завыл, как побитая собачонка.

Бяньфу стало жутко. Чжэнь Чанлэ и Сюань Янцин испуганно переглянулись. Было заметно, что они хотели подойти к старику, но не решались. Потом обе, понимая, что ни о каком пире с победителем сегодня говорить уже не придется, поспешно бочком просочились за спиной директора в двери и исчезли.

Старик наконец пришёл в себя и с трудом поднялся.

— Как это произошло?

Сюй Хэйцзи мрачно переглянулся с Ван Шанси и Цзиньчаном. Ни одному из них не хотелось ничего объяснять даосу. Да и как можно было объяснить случившееся? Но Цзиньчан, поймав растерянный взгляд директора, сам вышел вперед.

— Сразу после церемонии награждения мы вчетвером проследовали в пиршественный зал. Тело девушки заметил я, её платье выступало из-под ширмы. Здесь же находился и убийца, нам не удалось схватить его, но он ранен. Я отсёк ему мизинец левой руки, — Цзиньчан протянул старику кусок ткани с отсечённым окровавленным пальцем. — По этой примете его будет легче найти. Преступнику около тридцати, он невысок, подвижен. Он не мастер боевых искусств, но приемы знает. Это не наемный убийца. Лоб низкий, лицо широкое, губы полные, сильно выделяется кадык.

Старик поднял на Цзиньчана жуткие глаза.

— Почему считаешь, что это не наймит?

— На лице не было маски, он двигался неуклюже, стоял в тени, не поднялся на балки перекрытия. Был бы наймит — ушёл бы по крыше.

Старик кивнул, снова покачнулся, потом повернулся к Вану Шанси.

— Помогите, Ван.

Тот поднял тело Лю Лэвэнь и, тяжело ступая, пошёл за стариком. Следом двинулся директор и неизвестно зачем приходивший толстяк-князь. Чжоу снова переглянулся с Цзиньчаном, и оба они явно поняли друг друга. Бяньфу увидел, что лицо Цзиньчана вдруг просияло белозубой улыбкой, которая буквально осветила лицо. Если раньше лицо Цзиньчана было красиво холодной красотой статуи, то теперь она неожиданно стало чарующим. Он повернулся к Ши Цзинлэ.

— Я неудачливый победитель, госпожа Ши. Выиграл турнир, но потерял трёх красавиц из четырёх! Неужели и последняя красавица не украсит наш пир?

Но Ши Цзинлэ оказалось не так-то легко очаровать. Она оставалась мрачной и расстроенной.

— Тебе, парень, красавицы по боку. Недаром ты на нашу ложу и не обернулся ни разу. Что ещё узнать хочешь?

Цзиньчан усмехнулся.

— Это верно, конечно, но я и узнать хочу многое, и голоден, как волк. Присядем за стол и потолкуем?

Девица не стала спорить, спокойно прошла в пиршественный зал и присела слева от мужчин. Она сначала вяло тыкала палочками в рис, но потом голод дал о себе знать и девица подложила себе в чашку несколько жирных креветок и умяла их за милую душу. Цзиньчан тоже себе ни в чем не отказывал. Впрочем, за этот долгий тяжелый день оголодали все, и вскоре на столе, накрытом на пятерых, практически ничего не осталось, кроме персиков. Потом Цзиньчан приступил к допросу девицы.

— Так вы полагаете, что Лю Лэвэнь убил тот самый человек, что не смог убить принца Цзунцзяня?

Девица укусила персик и задумалась.

— Я этого не говорила. Так могло быть, а могло и не быть. Но с чего вы взяли, что принцу что-то угрожало, и почему так охраняли его?

— Получили извещение из Цзайсяната, — ответил Ло Чжоу, — вот людей и подняли. Хоть Цзиньчан и подозревал, что жертвой окажется кто-то другой.

— Цзиньчан? Кто эта Золотая Цикада?

— Это моё прозвище, — отозвался Цзиньчан,

— Забавно. Но ты, Золотая Цикада, если считаешь, что это не наёмник, то аргументы привёл слабые. Старику сейчас не до того, но мне неумелые наёмники встречались.

— Ну а что, если у меня, госпожа Ши, есть и иной аргумент? Что, если я знаю, почему убийца Лэвэнь не сбежал?

— И почему же?

— Победитель турнира должен был прийти на пир один. Он должен был пройти через приемную и войти в зал. Он мог заметить зелёный жюцунь под ширмой, тем более что его намеренно туда просунули. Если бы он кинулся к девице и начал щупать пульс, его было бы очень легко огреть сзади по затылку кистенём или дубинкой. А если бы он прошёл мимо первой ширмы, ничего не заметив, то убийце было также легко пройти мимо второй ширмы, огреть его по голове у входа в зал и оттащить к убитой. Этого убийца и ждал. Но наёмники никогда не озабочены тем, чтобы подставить кого-то. Его и так с убитым ничто не связывает. Убив, они исчезают.

Бяньфу, тихо сидевший в углу и сжимавший в руках ставший совсем мягким персик, теперь до боли закусил губу. Так вот почему Цзиньчан велел ему проиграть! Он бы точно пошёл в зал один и точно вышел бы в колодках! Убийца же подлинно растерялся, когда увидел у входа сразу четверых, а Цзиньчан, предвидя все, специально притворился пьяным и затащил на пир его, готового быть на подхвате, Ван Шанси и директора, как идеальных свидетелей, которых в убийстве никто никогда не обвинит. Золотая Цикада сразу разглядел тело девицы, привлёк к нему внимание, и фактически отрезал убийце путь к отступлению. Жаль, они оба сплоховали в полутёмном помещении, но теперь у убийцы есть убийственная примета. А это уже кое-что…

Девица же Ши Цзинлэ несколько минут сидела молча, потом заговорила.

— Если это так, то не тебя ли подставить хотели, Золотая Цикада? Тогда личность убитой вообще никакого значения не имеет. Любую, которая тебя встречать вышла, придушили бы.

— Неверно, красавица. То, что я стану победителем турнира, заранее никто предсказать не мог. Мой бой с принцем, конечно, постановка, но все остальные бои были с непредсказуемым исходом. Подверни я ногу в предпоследнем бою, — и победителем стал бы Мао Вэй. Победитель турнира — любой — по задумке убийцы, носил бы на спине закопченный котел…[1]

Цзиньчан умолк, заметив, что девица выпрямилась в струнку и застыла на стуле, как на троне. Взгляд её ушёл в пространство и замер там. Цзиньчан переглянулся с Ло Чжоу, но тот сделал знак молчать.

— Не случайно, — пробормотала вдруг Ши, — не случайно! Но кто это был?

— Что? Вы что-то вспомнили?

Девушка покачала головой.

— Нечего вспоминать, просто я разговор слышала. Когда приехала на турнир, меня в павильон директорский проводили. И я через ширму слышала, как Лю Лэвэнь с кем-то говорила. Она спросила: «Так вы думаете, если я смогу покорить чемпиона, Чэнь взревнует?», и мужской голос ей ответил: «Конечно». Но я не знаю, кто это был. Но тогда выходит, она действительно вышла неслучайно. И тогда… это просто убийство частного лица по личному поводу.

— Возможно, красавица, — кивнул Цзиньчан, — а раз так, то вам должно быть понятно, что я хочу знать. Что представляла собой ваша подруга Лю Лэвэнь, и кто мог свести с ней счёты?

Ши поморщилась.

— Не зови меня красавицей, надоело. Что до Лэвэнь, — Ши вздохнула, — то подругой моей она никогда не была. У меня вообще нет подруг, — в этих словах девицы не промелькнуло ни сожалений, ни горести, казалось, она просто походя отметила это.

— Но вы не можете не знать, правдивы ли те слухи, которые утверждали, что Чжэнь Чанлэ способна обвести вокруг пальца самого проницательного евнуха, что Сюань Янцин может посеять раздор между кланами Ню и Ли, а Лю Лэвэнь умело манипулировала мужчинами, вы же, Ши Цзинлэ, как настоящая лиса, легко можете довести мужчину до самоубийства? — вмешался в разговор Ло Чжоу.

Девица ничуть не смутилась.

— Способна ли Чжэнь обмануть евнуха, я не знаю, а вот папашу своего она дурит виртуозно. Сеять раздор между кланами Ню и Ли? Большого ума тут не надо, они так годами грызутся. Могла ли Лю кружить головы мужчинам? Да у мужчин определенного рода головы при виде любой юбки сами кругом идут. Я же до самоубийства никого не доводила, просто, побывав у нас в доме, один знатный сынок семейки Линь руки на себя наложил. Но после этого — не значит вследствие этого. Он с братцем моим виделся и взаймы просил на выкуп куртизанки. А братец не дал, хоть и не из жадности. Просто сам накануне всё на девок в ивовых домах спустил. Причём тут лисы-то?

— Ясно, всё пустые разговоры. Однако вы были знакомы с Лю довольно близко и кое-что о ней должны знать.

Девица снова укусила персик и задумчиво прожевала его.

— Но едва ли это вам поможет. Лю выросла без отца и матери. Что с ними сталось — про то она никогда не говорила. Она вообще-то очень много говорила, порой часами не умолкала, однако при этом умудрялась ничего не сказать. Однажды три часа говорила, что у неё просто нет слов. Воспитал её старший брат её матери, Чжао Гуйчжэнь. Он — даос, и она усвоила от него очень много странного. Читала «Дао де цзин» и говорила, что безграничное Дао невозможно познать с помощью чувств и разума, с ним можно лишь слиться воедино. Говорила, что идеален тот, кто сумел отказаться от мирских радостей в пользу созерцания и слияния с Дао. На мой вопрос, как можно слиться с тем, чего не можешь понять, не отвечала. Грезила каким-то эликсиром жизни и постоянно про лисиц рассказывала. Мой отец, он конфуцианец, говорит, что когда даосские фантазии слишком захватывают головы властителей, случается беда, и он прав, пожалуй.

— А были ли у неё поклонники?

Ответ девицы был весьма циничным, что, однако, не умаляло его разумности.

— Как не быть, когда твой дядя — ближайший друг императора, входящий к нему без доклада? Мужчин вокруг неё крутилось столько, что и пересчитать всех не смогу. Но из тех, кого она сама отмечала, только троих знаю. Это генерал Су Юлинь, первый красавец столицы Исинь Чэнь и губернатор-цзедуши округа Шэнь Мао Линьюнь. Но Су убивать бы её не стал: зачем, коли жениться мог и продвинуться? В Исинь Чэня Лю сама влюблена была, так зачем же ему сук под собой рубить? А Мао недавно отца похоронил, в семье строгий траур. Не до Лю Лэвэнь ему сейчас. Свадьба в траур чжаньцуй[2]? Да его затопчут…

— Так это Исинь Чэнь должен был взревновать, услышав о том, что она покорила победителя турнира?

— Другого Чэня в её окружении я не знаю, — пожала плечами девица, — однако… Я не знаю, что такое Дао, но я точно знаю, что Дао — это не я. А вот Исинь Чэнь, похоже думает, что суть вселенной и начало всего — он сам. Такие не ревнивы. Вы просто не знаете Чэня. К тому же, он ничуть не влюблен в Лю.

— А если её убил тот, кому она отказала? Чтобы другому не досталась? — забросил удочку Ло Чжоу.

Девица покачала головой.

— Все серьёзные женихи, что там были, сначала к Чжао Гуйчжэню подкатывали. Глупо же девицу брать, если дядя не одобрил. Тогда незадачливого жениха ждут колодки да опала, а вовсе не фавор. Но он никого вроде пока не одобрил. И вообще, — девица чуть сморщила носик, — чует сердце, не в ней тут дело. Лю вообще могли придушить назло дядюшке. А он, как в фавор попал, многим при дворе досадил, ох, многим. И немаленьким людям. И не только им. Папашин человек, стражник Дун, недавно рассказывал, что разговор за стеной храма Небесной росы слышал. Монастырь-то разогнали намедни, так там трое монахов буддийских Чжао Гуйчжэня напоследок прокляли… Они и нанять могли кого-то, их ребята и шестом, и мечом, и шнурком прекрасно орудуют.

Цзиньчан не согласился.

— Убийца не был монахом, у него длинные волосы. И монах едва ли знал бы расположение комнат в академии, расписание турнира и место пира.

— Полагаешь, это человек из академии? — всерьёз удивилась Ши Цзинлэ. — Человек, реально заинтересованный в смерти Лю Лэвэнь, племянницы самого Чжао Гуйчжэня, здесь, в академии, а не при дворе?

Цзиньчан пожал плечами.

— А разве мало придворных, что то и дело мелькают тут и там? Любой чиновник при дворе может, не вызывая никаких подозрений, появиться в Гоцзысюэ, у некоторых тут учатся дети, а кое-кто тут преподает.

— Вот об этом я не подумала, — виновато кивнула девица. — И ведь князь Гуань тоже был! Тот ещё лис- оборотень. И чинуш десятки, и почти все они Гоцзысюэ-то и заканчивали.

Бяньфу, внимательно слушая разговор, почувствовал, что у него кружится голова. Слишком много было предположений, слишком много поводов для убийства, но какой из них истинный?

При этом что скрывать, ему совсем не понравилась Ши Цзинлэ. Нет, на неё, конечно, было приятно смотреть, но в ней совсем не было той утонченной слабости, что так пленяла Бяньфу в девушках. Она была слишком… сильной. Слишком уверенной в себе. Он же предпочитал девушек, которые нуждались в его покровительстве, в его силе. Ши Цзинлэ же, казалось, не нуждалась ни в ком. Она сама могла постоять за себя, сама могла решить свои проблемы. И это отталкивало. Да, она была красива, умна, образована, принадлежала к знатному роду. Но разве этого достаточно для счастья?

В отличие от Цзиньчана, Бяньфу во время турнира не сводил глаз с трибуны, где сидели красавицы. И именно несчастная Лю Лэвэнь показалась ему самой прекрасной, самой нежной, самой беспомощной…

И кто бы знал, что не пройдет и часа, как она погибнет под безжалостной рукой негодяя?

Ло Чжоу тем временем поинтересовался.

— Ну а как относились к Лю Лэвэнь Чжэнь Чанлэ и Сюань Янцин?

Ши задумалась, но ответила не на вопрос, а на то, что он подразумевал.

— Чжэнь Чанлэ с детства просватана за Ли Бао. Сговор семей ей не отменить. А раз так, из-за мужчин ей ссориться с кем-то не резон. А что ещё ей с Лю делить-то было? Обе богаты, у каждой всего вдоволь. Сюань Янцин? Не замечала я, чтобы они враждовали, но Сюань особа тоже странная…

— Но я не заметил в этой девушке ничего особенного, — откликнулся Цзиньчан.

Ши усмехнулась.

— А этого сразу и не разглядишь. В любом случае, Сюань и Лю Лэвэнь между собой хорошо ладили. Даже дружили.

— Картинка путаная, — вздохнул Ло Чжоу.

— В любом случае, — заметил Цзиньчан, — кое-что теперь понятно. Это не ошибка убийцы. Убили именно того человека, которого хотели. Убийце не удалось осуществить вторую часть плана: обвинить невиновного и вывести самого себя из-под подозрения. Между тем это было существенной частью его плана. Но почему? Не потому ли, что он учится в академии? Но ни директор, ни Ван Шанси не узнали его.

— В Гоцзысюэ около пятисот человек. Ты думаешь, директор знает всех, кто тут учится? И Ван Шанси знает людей со всех факультетов? — хмыкнул Ло Чжоу.

— Это проще спросить у них самих, но есть и еще кое-что. Кроме того, убийца теперь лишен возможности вести привычный образ жизни, у меня есть странное чувство, что я его уже видел. Бяньфу!

Бяньфу повернулся к другу.

— Закрой глаза и вспомни каждую секунду с того момента, как мы вошли в приемную. Ты первый кинулся на убийцу. Почему ты понял, что он опасен? Не было ли у тебя чувства, что ты его знаешь или узнаёшь по манере двигаться?

Бяньфу кивнул и закрыл глаза. В наступившем мраке медленно проступили лицо и фигура убийцы. Они были в тени, человек прижимался к стене, точно старался слиться с тёмным углом. Черная тень под его ногами становилась зелёной. Сердце Бяньфу колотилось в груди, как пойманная птица. Лёгкий скрип половицы под ногой заставил его замереть. Он не увидел, но почувствовал опасность. Дальше воспоминания были размытыми, как пейзаж под дождем. Лицо убийцы растекалось, Бяньфу ощутил холод, несмотря на духоту комнаты. Он вспомнил запах земли и зелени, который надолго въелся в ноздри. Лицо убийцы сохранилось в памяти, но оно никого не напоминало.

Он открыл глаза. Воспоминания, словно потревоженные призраки, мгновенно рассеялись.

Бяньфу вздохнул.

— Нет, думаю, я никогда не сражался с этим человеком.

Двери пиршественного зала распахнулись, и на пороге появился Ван Шанси. Он выглядел странно помолодевшим, несмотря на явно непростой для него день.

— Чжао Гуйчжэнь только что распорядился назначить награду в тысячу золотых тому, кто найдет человека с отрубленным мизинцем и следом от кнута на шее, — сообщил он. — Он уверен, что этот человек учится здесь. Надо сказать, этот старик быстро соображает и быстро действует. Сейчас сотни глаз будут ощупывать глазами соседа, и если убийца здесь, его найдут.

— Недурное решение и щедрая награда. За такие деньги многие родного отца продадут, — усмехнулся Ло. — А то и того хуже: мизинец соседу сами отрубят и сдадут его.

Ван Шанси тоже усмехнулся.

— Да уж… неожиданно всё случилось. Не ждал, что эту несчастную красавицу придушат, всё же думал, что попытаются бедного Цзунцзяня порешить.

— Нам просто глаза отвести пытались, — махнул рукой Ло Чжоу. — Но нет ли возможности запросить в Цзайсянате, кто это им сообщил о покушении на Цзунцзяня? И если от канцлера мы ответа наверняка не получим, наш запрос просто проигнорируют, то у Чжао Гуйчжэня есть возможность в рамках расследования смерти племянницы не только задать вопрос, но и получить ответ.

Ван Шанси кивнул.

— Я скажу директору, но думаю, ничего мы тут не вытянем. Если все заранее задумано было, так просто в Цзяйсянат кто-то бумажку без подписи подкинул, только и всего. Ладно, я за вами, ребята, собирайтесь. Госпожа Ши, вас проводить? Люди вашего отца ждут у входа.

Ши Цзинлэ поднялась и хотела что-то ответить, но её опередил Цзиньчан.

— Я сам провожу госпожу Ши до её повозки.

Девица смерила его удивлённым взглядом, но не возразила. Ло Чжоу, Бяньфу и Ван Шанси направились в резиденцию Вана, а Цзиньчан повёл девицу к её экипажу. По дороге он спросил, не кажется ли госпоже Ши, что Лю Лэвэнь убил тот человек, который разговаривал с ней за ширмой? Он посоветовал ей «покорить чемпиона», чтобы вызвать ревность Исинь Чэня, и он единственный точно знал, что она постарается выйти, чтобы первой встретить его.

— Да, я тоже об этом думала. Но его голос был ничем не примечателен: бесцветный, низкий, и незнакомый мне. Не уверена даже, что, услышав его снова, узнаю. Жаль, что так вышло, но что поделаешь. Прощай, Золотая Цикада, — и девица, подав руку охраннику, поднялась в повозку.

Цзиньчан стоял, пока экипаж не тронулся и вскоре не растаял в сумерках. Он не любил истеричных и вздорных женщин. Ненавидел лицемерных девиц, прикидывавшихся нежными цветами. Не терпел и глупышек, способных мертвым грузом висеть на плече у мужчины. Но Ши Цзинлэ не была ни истеричной, ни вздорной, ни лицемерной. Она отличалась редкой для женщины способностью анализировать риски и предлагать решения. В её спокойном взгляде не было и тени кокетства, лишь холодная логика и деловая хватка.

Цзиньчан оценил это. В его жизни не было места романтике, и Ши Цзинлэ смотрела на него равнодушно и бесстрастно. И именно эта сдержанность, эта внутренняя сила и пленила Цзиньчана. В мире интриг и предательств, где каждый норовил воткнуть тебе нож в спину, Ши Цзинлэ казалась женщиной, на которую можно положиться. Женщиной, которую стоило завоевать.

Впрочем, сейчас думать об этом не стоило.

Вернувшись в резиденцию Ван Шанси, он уединился в своей спальне, вынул из пояса киноварные шарики и замер, вращая их в руках. Он всё еще не понимал до конца природы оказавшихся у него «глаз Будды», как Ши Цзинлэ не понимала Дао, но с каждым днем его понимание ширилось.

По сути, этим камням он уже был обязан жизнью: именно они открыли ему опасность, таящуюся в победе на турнире. Он видел тело в зелёном одеянии, темноту и колодки на руках. Не на своих руках. Человека выводили из зала в колодках — вот и всё, что он видел. И это не было прошлым, и едва ли было будущим: ведь оно не осуществилось. Ему просто показали некую возможность того, что могло бы произойти. По сути, предупредили об опасности. И он сумел правильно понять предупреждение.

Но то, что реально произошло, было иным. Совсем иным, оно неожиданно вышло за пределы замкнутого мирка академии, открыв выход в те сферы, где решались судьбы умирающей империи, где легко было обогатиться и прославиться, равно и сгинуть без следа в водовороте чужих интриг, суть которых тебе была столь же ясна, как бесконечность Дао.

Золотая Цикада не был жаден. Он полагал, что, будучи наследником своего семейства, обеспечен до конца жизни. Слава тоже не прельщала его. Он знал, что победа на турнире только добавит ему зависти и дурных шёпотков за спиной. Выйдя из страшного детства и дурного отрочества, он больше всего ценил покой и преданных людей, от которых не пришлось бы ежедневно ждать подлости и удара в спину.

Сейчас он вращал в ладонях шары и вдруг заледенел. Он перестал думать, мысли остановились и точно осыпались прахом. Он снова увидел ту кромку будущего, заглядывать за которую было смертельно опасно.

На следующее утро вся Гоцзысюэ только и делала, что обсуждала два события: итоги турнира и гибель одной из первых красавиц Чанъани Лю Лэвэнь, причем первое событие немного померкло в свете второго. Обещанная самим Чжао Гуйчжэнем награда, которую мог получить каждый, кто обнаружит негодяя с отсеченным мизинцем левой руки, увлекала всех куда больше турнирной награды, которая уже досталась Фэну Цзиньчэну.

Впрочем, о турнире тоже судачили. Завистники, как всегда, шептались, что этот мерзкой Золотой Цикаде снова случайно повезло разбить соперников и получить драгоценный меч из лунного серебра, а если кто-то и готов был признать его успехи, то львиную долю заслуги в его победе всё равно приписывали великому Ван Шанси, в ученики к которому ничтожной Золотой Цикаде посчастливилось попасть. К вечеру Золотая Цикада, наслушавшись этих разговоров, попросил называть его не Фэном Цзиньчэном, а реинкарнацией Цай Шеня[1] и Чжао Гунмина[2] в одном лице.

Бяньфу же после турнира и убийства на пире Лю Лэвэнь чувствовал себе скверно. Он прекрасно понимал теперь, почему Цзиньчан заставил его сдаться, но само окончание турнира словно выбило почву у него из-под ног. Не к чему было стремиться. Нечего было желать. А гибель красавицы Лю Лэвэнь показала, насколько страшные вещи могут твориться рядом с ним, буквально в шаге, и насколько он, Бяньфу, был глуп и слеп, полагая, что на свете не существует ничего более значимого, чем воинская доблесть.

Теперь Бяньфу занимался куда менее усердно, хоть Ван Шанси, страшно гордый победой своих учеников, натаскивал их особенно старательно. Учитель добился от директора особых льгот для победителей: им предоставлялись лучшие возможности для совершенствования, им открыли доступ на Небесное озеро, куда допускались только лучшие. Но все это не вызывало энтузиазма у Бяньфу.

Цзиньчан заметил это.

— Ты охладел к тренировкам, Бяньфу. Расстроен чем-то? Тебя гложет то, что пришлось проиграть?

Бяньфу не согласился.

— Нет, я понял, что ты спас меня, но я просто не знаю, что теперь делать. Ну, выиграю я на следующем турнире, и что? Обо мне так же, как и о тебе сейчас, скажут, что это везение. И эта бедная девушка… Всё так страшно. Юная, полная жизни, она с улыбкой вышла встречать чемпиона, не зная, что через несколько секунд на её шее сомкнётся удавка. Кто этот негодяй? Ты сказал, что убийца учится здесь, и он не ошибся с жертвой, а убил именно ту, кого хотел. При этом ты уверен, что он не наёмник. Значит, он наверняка был знаком с Лю Лэвэнь!

— Да, но если ты внимательно слушал красотку Ши, причины убийства могут далеко выходить за пределы академии. Однако я понимаю тебя. Совершённое совсем рядом убийство, чья-то насильственно прерванная жизнь, всегда ломают привычный уклад жизни. Я тоже здорово выбит из колеи, братец. И я не исключаю, что убийство Лю Лэвэнь может и не иметь никакого отношения к делам при дворе.

— Но разве мы не сможем ничего сделать?

— Сложный вопрос. Думаю, кое-что можем. Нам можно осторожно собирать сведения и слухи о Лю Лэвэнь: ведь мы ничего о ней не знаем. Очень часто по личности убитого можно указать на убийцу, и чем больше мы будем знать о Лю, тем точнее сможем предположить, что же реально произошло.

— Но как нам вызнать это?

— Ничего нет проще. Сейчас мы — из-за турнира и убийства девушки — оказались в центре внимания. С завтрашнего дня, когда начнутся занятия, к тебе то и дело будут подходить с вопросами. Но что спрашивать про турнир? А вот нераскрытое убийство притягивает внимание публики. Не уклоняйся от разговоров, рассказывай о том, что случилось и даже сам наводи разговор на убийство: ведь ты там был. При этом ты не должен упоминать версии красотки Ши и гипотезы Ло Чжоу. Наведя разговор на гибель девушки, непременно интересуйся, что думает об этом твой собеседник, и внимательно слушай, но не афишируй свои интерес. Если встретишь того, кто знал её, ненавязчиво расспроси и всё запоминай. Так мы незаметно по крупинкам соберем её образ, и тогда нам проще будет понять, что случилось.

Бяньфу с готовностью кивнул. Его обрадовали слова Цзиньчана: теперь у него словно появлялось нужное дело, цель, которую нужно было достичь. Это позволяло не думать о тяжести и бессмысленности всего пережитого. Всё обретало смысл.

— Хорошо, я постараюсь. А что будешь делать ты?

— Я попробую незаметно выяснить что-то о тех людях, о которых упоминала красотка Ши. Генерал Су Юлинь, красавец Исинь Чэнь и Мао Линьюнь. Займусь сбором сведений и о подружках убитой. Первые красавицы на пиру были вместе, и к убийству они отношения иметь не могут, но все они варились в одном придворном котле и кое-что могут знать, даже сами не понимая, что что-то знают. Короче, пойдем путем накопления знаний. Но не будем запускать и практики. Ты слышал, что Ван Шанси выбил нам право закаляться на Небесном озере? Ты умеешь плавать?

— Да, конечно.

— Я тоже плаваю, как рыба. Так что пока — осторожно расследуем убийство, а через три дня — закаляемся на озере и делимся всем, что удастся вынюхать. Это имеет ещё и то преимущество, что там нас никто не подслушает.

— Хорошо.

— И ещё, Бяньфу, если о девице что дурное услышишь, рыцаря из себя не строй. Просто запоминай, кто именно и что сказал. И почаще строй из себя простачка, с уважением смотри на собеседника и задавай вопросы таким тоном, словно перед тобой гуру мудрости.

Бяньфу вздохнул.

— Боюсь, что я именно простачок и есть. Но попробую.

Но на самом деле Бяньфу оказался способным учеником. В последующие дни к нему действительно подходили и студенты его группы, и более старшие, и даже педагоги. Памятуя сказанное Цзиньчаном, Бяньфу строил из себя недотёпу, но неизменно интересовался мнением собеседника об убийстве. Цзиньчан же крутился между Ло Чжоу, Ван Шанси и деканом алхимиков Цзянь Цзуном, нагло напросившись на попойку последних. Даже поболтал с забежавшим на огонёк директором Сюй Хэйцзи.

Наконец оба направились на полной луне к Небесному озеру.

Небесное озеро было мечтой мечников. Его воды, кристально чистые и холодные, как лед, питались тающими вершинами далеких гор, где, по преданиям, обитали духи стихий. Берега озера окружали скалы, покрытые мхом и лишайниками, создавая ощущение уединенности и первозданной чистоты. Местные жители верили, что вода озера обладает магическими свойствами, способными закалить дух воина и его меч.

Согласно легенде, первый клинок, окунутый в эти воды, был выкован самим покровителем кузнецов, мастеров серебряных и золотых дел Лао-Цзы. И с тех пор каждый меч, прошедший здесь закалку, становился не только орудием войны, но и произведением искусства, а каждый воин — непобедимым. Бяньфу верил в это, Цзиньчан немного сомневался, но не спорил.

Ритуал закалки был сложным и требовал полной концентрации. Воин должен был медитировать на берегу, очищая свой разум от мирских забот, а затем медленно погружать клинок в ледяную воду, чувствуя, как магия озера проникает в сталь. Ну а после, если хватало сил, и самому мечнику надлежало омыться в водах озера.

Бяньфу старательно выполнил предписанный ритуал, Цзиньчан точно повторял его действия, потом оба окунулись в озеро, переплыли его и, наконец, уединились на камне посередине водоема.

Цзиньчан спросил.

— И что скажешь, Бяньфу? Много ли разузнал?

— Наговорили мне много, но если проанализировать все сказанное, то выйдет много повторов и переливания из пустого в порожнее, — пожаловался Бяньфу. — Но Хань Юлинь, тот, что мне на турнире проиграл, оказывается, знаком с ней был. Но ничего особенного он не рассказал, однако уверенно заявил, что Лэвэнь влюблена была в Исинь Чэня. Я не знал, что этот Исинь — студент нашей академии, на факультете словесности учится. Хань ещё сказал, что Лэвэнь играла на нескольких музыкальных инструментах и пела неплохо. А познакомилась она с ним, когда тот набирал актрис для своей труппы, но я не понял, для какой именно.

Цзиньчан кивнул.

— Я об этом знаю, Ло Чжоу рассказал. Исинь Чэнь организовал при факультете словесности небольшую труппу «Лунный сад», — в подражание известному «Грушевому саду» императора Сюаньцзуна. Они на праздниках исполняют танцы, песни и ставят небольшие спектакли. В составе их труппы — трое студентов факультета словесности — Му Цао, Бао Сю и Линь Чжэн, первые красавицы Чанъани, два студента факультета алхимии — Бай Цзян и Хэ Гунмин, и брат и сестра Мао с нашего факультета. На турнире они, пока участники переодевались и отдыхали, исполняли «Воинский танец» и спели «Доблесть солдата».

— А я не слышал…

Цзиньчан кивнул.

— Нам не до них было. При этом я видел самого Исинь Чэня и, честно говоря, растерялся. На репетициях в гриме он довольно красив, но когда смыл грим, превратился в серую мышь. Наверное, именно поэтому он всегда пудрится и подкрашивается. Выглядит противно, но что с него взять? Он и не воин. Но назвать его первым красавцем столицы? Кому это могло прийти в голову? Однако во время убийства не он был в приемной: пальцы у него на месте, я проверил. Что ты ещё разузнал?

— Чжэн Лихуэй и Мао Вэй, ученики Мин Цая, сами обсуждали убийство. Я просто рядом сидел и всё слышал. Чжэн сказал, что эту ничем не примечательную девицу красавицей провозгласили специально, чтобы угодить Чжао Гуйчжэню. И вот, мол, к чему это привело. А Мао Вэй добавил, что сама девица, после того, как была выбрана красавицей, совсем зазналась: с его сестрой, Мао Лисинь, она раньше дружила, а теперь нос от неё воротить начала. Как же, красавица! Однако после того, как Исинь её бездарной обозвал и другую ей предпочёл, она посмирней стала и со старыми знакомыми здороваться начала. Но тут в разговор вмешался учитель Мин Цай. Он приказал Чжэну и Мао немедленно заткнуться и не лезть в те сферы, где голову потерять можно. И оба сразу замолчали.

— Исинь её оскорбил? Не знал об этом. Но я не слышал, чтобы этот крашеный петух за кем-то ухаживал. А кто ещё что сказал?

— Ученики Лао Гуана Сунь Ши и Гао Фу тоже убийство обсуждали. Сунь её вертихвосткой обозвал, он полагает, что она, небось, пообещала кому-то благосклонность, да обманула. А тот, вспыльчивый, не стерпел обмана. Но кто бы мог подумать, что ее легкомысленное поведение обернется трагедией? Ведь в переулках столицы недаром шептались о ее многочисленных поклонниках, о богатых торговцах и влиятельных чиновниках, которым она дарила свое мимолетное внимание. Говорили также, что Лю Лэвэнь знала слишком много секретов двора. И, возможно, это и стало ее погибелью. Теперь она навеки замолчала. Кто же все-таки решился оборвать жизнь этой прекрасной, но беспечной девушки? И какие секреты она унесла с собой в могилу?

Цзиньчан рассмеялся.

— Не знал, что он такой красноречивый. Ему бы книги писать. А Гао что думает?

— Он предположил, что может всё быть куда прозаичнее: увидела девица что-то, чего видеть не должна была. Но он тоже сказал, что Лю, хоть и считалась скромной и целомудренной, кокетничала со всеми и всем глазки строила. А теперь, мол, когда её нет, кто научит нас высокой добродетели?

— Нахал… — насмешливо покачал головой Цзиньчан.

— А что узнал ты?

— Генерал Су Юлинь, молодой герой, недавно отразил удар вражеской конницы на границе. Пользуется большой популярностью у девиц в столице, и любая была бы счастлива выйти за него. Он подлинно знаком с Чжао Гуйчжэнем и, говорят, вёл с ним переговоры о браке. Но, судя по тому, что снова уехал на границу, ни о чём они не договорились. А Мао Линьюнь действительно в трауре и уже месяц в затворе. Мао Вэй, кстати, его брат в четвёртом колене. И сестрица Мао, Лисинь, ему тоже сестра. И она бывшая близкая подруга самой Лю Лэвэнь.

— Едва ли это имеет значение, — пожал плечами Бяньфу.

— Если бы мы знали, что имеет значение, а что — нет, так и вовсе не заморачивались бы. Однако есть одно обстоятельство, которое меня смутило. Я был на репетиции «Лунного сада» и поразился разнице лица Исинь Чэня, когда он был в гриме, а потом вышел без него.

— Но ты же сам сказал, что он не может быть убийцей, потому что у него все пальцы целы.

— Верно, но я не о нём. Я уже просил тебя вспомнить лицо убийцы. Да, там царил полумрак, он был в тени. Однако я очень четко помню его лицо. Но почему я так хорошо запомнил его в полутьме? Вчера вечером я сражался с Бо Миньюнем, причем нарочито позвал его в сумерках, когда и клинка-то толком не разглядеть было. Так вот: я почти не видел его лица. Черты стирались в движении! Я смотрел и на тебя, когда ты пёк пирожки учителю. Я только силуэт и видел. Но почему же тогда в полутемной прихожей, заставленной кадками и ширмами, я отчетливо разглядел лицо убийцы? Я даже кадык видел!

— Я тоже подумал, что для него проще всего было либо закрыть лицо шелковым платком, либо вымазать его сажей, но он не сделал ни того, ни другого. Так ты думаешь, он был накрашен?

Цзиньчан кивнул.

— Да, теперь думаю, а раз так, все приметы преступника летят к бесам! Мне показалось, что ему около тридцати, он невысок, имеет низкий лоб, широкое лицо и полные губы. Но стоит выделить белым скулы, а тёмным гримом лоб — и лицо приобретает совсем другие пропорции! Я сам в спальне на себе попробовал и сам себя не узнал в зеркале.

— Но если на убийце был грим, следы ведут в труппу этого Исинь Чэня!

— Не обязательно, — с сожалением пожал плечами Цзиньчан, — это лишь означает, что у убийцы есть коробка с гримом, и он умеет им пользоваться. Научиться хорошо гримироваться — дело не быстрое, но изменить гримом пропорции лица любой сможет.

Бяньфу задумался. Убийца был замечен впотьмах, и он был накрашен. Но что это может означать? Накрашенное лицо в сумраке — это личина? Щит? Намеренное искажение? Это был профессиональный грим, скрывающий истинные черты, или же гротескная маска, призванная запутать следы, отвлечь внимание от пола и возраста? А возможно, за слоем косметики скрывался человек, жаждущий остаться неузнанным, человек, чья личность — ключ к разгадке преступления? Но макияж мог быть и частью зловещего представления, разыгранного убийцей, потребностью оставить после себя не просто труп, но своеобразное кривое зеркало самого себя… Или же всё гораздо проще? Возможно, это трагическая случайность, стечение обстоятельств, которое превратило обычного человека в убийцу, и макияж — это просто часть его жизни, а вовсе не зловещий символ?

— А что ты думаешь сам? — спросил Бяньфу Цзиньчана.

Тот задумался.

— Первая мысль, разумеется, маскировка ради безопасности. Ведь даже если ему удалось бы подставить под обвинение победителя турнира, ему всё равно надо было выйти оттуда и затеряться в толпе. Он должен быть уверен, что его не узнают, приняв за кого-то другого, и не окликнут, привлекая к нему ненужное внимание.

Цзиньчан вздохнул.

— Второй вариант — навязчивое стремление к искусственной красоте, желание скрыть свою истинную сущность за слоем косметики может свидетельствовать о низкой самооценке. И, наконец, третья, самая мрачная возможность. Макияж — часть его игры. Он получает удовольствие от того, что искажает свою внешность, превращая себя в монстра, который совершает ужасные преступления. И в этом случае, макияж — это не просто маскировка, это символ его забавы. И тогда… ничего хорошего в будущем не будет.

Цзиньчан поднялся, давая понять Бяньфу, что пора возвращаться.

— Но всё это — одни пустые предположения. Пока мы не поймём причину смерти Лю Лэвэнь и не отыщем человека с отсеченным мизинцем, — мы ничего не сможем понять, Бяньфу. А если причины её гибели вообще выходят за пределы её девичьего мира, и являются сведением счетов с Чжао Гуйчжэнем, то мы и вовсе окажемся в тупике.

— Но ты же сам так не думаешь?

— Не думаю. Но от этого не легче, ведь я просто пока не знаю, что думать… Ведь заметь сам: все собранные нами сведения пока ничего не объяснили.

— Надо продолжать. Я уверен, рано или поздно мы сможем докопаться до истины.

______________________________

[1] Бог богатства и удачи

[2] Бог благословения и везения

Докопаться до истины ни Цзиньчану, ни Бяньфу в следующую неделю не удалось, но не по их вине. Приближался седьмой день седьмого лунного месяца, праздник Двойной семерки, и его ожидание изменило размеренную жизнь студентов Гоцзысюэ. Каждый с упоением предвкушал этот день влюблённых, готовясь к нему, как к экзамену на высший государственный пост.

Загодя было оглашено, что на празднике состоится большой спектакль, подготовленный театральной труппой «Лунный сад» и был объявлен набор студентов для подготовки зала к спектаклю. Цзиньчан, услышав об этом, сказал Бяньфу, что это их шанс самим попытаться вызнать что-либо о связи убитой Лю Лэвэнь с членами труппы, и оба записались в число статистов. Но в первый день, за неделю до премьеры, когда пришлось просто сбивать доски для лавок зрителей, Бяньфу ничего узнать не удалось.

Цзиньчану повезло больше. Он старательно громоздил театральные декорации, сбивая ширмы и укрепляя доски помоста, но, как ни старался, не успел к первой репетиции, отложив работу до её окончания. Впрочем, он и не старался успеть, желая воочию поглядеть на того, в кого была влюблена Лю Лэвэнь.

На репетиции он впервые увидел артистов труппы и вынужден был признать: кто бы ни собирал их вместе, он знал толк в театральном деле. Трое студентов факультета словесности — Му Цао, Бао Сю и Линь Чжэн — были как на подбор: стройные, с холёными длинными волосами и столь же ухоженными лицами. Не красавцы, но они умели носить одежду любых веков, легко запоминали свои роли и играли как мужчин, так и женщин, мастерски гримируясь.

Бай Цзян и Хэ Гунмин с факультета алхимии тоже красавцами не были, зато великолепно выступали в роли злых духов и колдунов. Мао Вэй с их факультета боевых искусств всегда представлял на сцене мечников, умело вращая в руках клинки, а его сестрица Мао Лисинь, оказавшаяся, к удивлению Цзиньчана, особой симпатичной, похожей на хитрую кошечку, любила играть старух, даосских монахинь и лисиц-оборотней. Цзиньчан, слышавший, что в спектаклях участвуют и первые красавицы Чанъани, оглядывался в поисках Чжэнь Чанлэ, Сюань Янцин и Ши Цзинлэ, но никого из них не увидел.

Пока Линь Чжэн и Бао Сю, надев позолоченные заколки шуфа-гуань для волос, разыгрывали первый акт, появился Исинь Чэнь, молодой гений факультета словесности. Как сразу понял Цзиньчан, он оставил себе главную роль в пьесе, которую нашёл случайно в куче векового библиотечного хлама, и первые полчаса после прихода величественно вещал о важности сохранения традиций. Актеры, полные желания поскорее отыграть репетицию и отправиться в чайную, внимали с притворным благоговением, мысленно посылая Чэня на обед к голодным духам, но не смея возразить вслух.

— Надеюсь, ты не собираешься трепать языком до полуночи? — звучный женский голос, перекрывший шум передвигаемых декораций и голос Исинь Чэня, раздался из глубины сцены и на ней появилась Ши Цзинлэ в сиреневом халате с серебряными украшениями. — Цао! Музыку! Начали.

Ши походкой богини прошла на край сцены, остановилась там, где декорации, созданные руками подмастерьев, старались сверкать великолепьем, и запела. Бяньфу, сидевший в углу зрительного зала, замер с молотком в руках. Цзиньчан тоже в изумлении поднял голову. Голоса такой красоты он никогда не слышал. Казалось, в воздухе распускается тончайший шелк, сотканный из лунного света и утренней росы. Каждая нота порождала лишь трепет и восхищение. Забыв обо всем, Цзиньчан, зачарованный, стоял, не смея даже дышать. В зале воцарилась абсолютная тишина. Казалось, даже воздух замер. Лишь мерцание свечей, отражаясь в лакированных волосах Ши Цзинлэ, создавало иллюзию движения. Ши, лишь слегка касаясь струн цитры, пела, и звуки лились, рассказывая историю любви и утраты, надежды и отчаяния.

Когда последняя нота стихла, Цзиньчан очнулся от оцепенения. Бывшие в зале тоже пришли в себя, но девица вовсе не ждала похвал, но, резко развернувшись, обрушилась на Исинь Чэня. Отборная ругань летела в его сторону, предрекая ему бесславное будущее в роли уличного музыканта, играющего на сломанном гуцине для голодных крыс на рынке Западного квартала! Исинь Чэнь съежился под этим словесным градом, тщетно пытаясь оправдаться, но его голос тонул в яростном потоке, словно жалкая лодчонка в бушующем океане. Он знал, что виноват, но, в конце концов, это была всего лишь репетиция, а не выступление перед императором!

— Ни слуха, ни голоса! А туда же, на сцену влез! Если во втором акте снова сфальшивишь, я заменю тебя первым попавшимся прохожим! И тот лучше споёт!

— Я просто волновался…

— Волнение что, оправдание для фальши? — перебила его Ши Цзинлэ. — Хочешь опуститься до уровня уличных балаганов?

Вопрос был риторическим, и Исинь промолчал, а Ши, закончив свою тираду, величаво окинула взглядом остальную группу. Музыканты, затаив дыхание, молчали, стараясь не встречаться с ней взглядом, делали вид, что увлеченно рассматривают свои инструменты. Что делать? Ши Цзинлэ была известна неумолимой требовательностью, и все знали, что девице лучше не попадаться под горячую руку.

Покрасневший Исинь Чэнь, понурив голову, молчал. В зале повисла гнетущая тишина. Нарушил её Му Цао, кашлянув и призывая музыкантов к продолжению репетиции. Напряжение, однако, никуда не делось, и каждый звук, извлеченный из инструментов, казался теперь пропитанным нервозностью и ожиданием новой вспышки.

Цзиньчан усмехнулся. Вот значит как… Девица, оказывается, имела тут вес и была примой. А Исинь Чэнь и слова ей поперек тявкнуть не мог, при этом в его взгляде на приму Цзиньчану померещилась не только вина. Он смотрел на неё, как побитый пёс, но… любому было ясно, что Исинь Чэнь явно боготворил Ши Цзинлэ, был влюблён в неё!

А сама девица об этом и словом не обмолвилась…

Репетиция продолжалась. Одной из лучших сцен в пьесе была встреча главного героя, которого играл Исинь Чэнь, и Лисы-оборотня. Цзиньчан отметил, что девица Мао Лисинь — отличная комедийная актриса, она разыгрывала свою партию талантливо и убедительно, а вот Исинь Чэнь не блистал, ох, не блистал. Братец Лисинь Мао Вэй, появившийся затем на сцене, только и мог, что браво вращать клинком. Бай Цзян и Хэ Гунмин, игравшие прихвостней Лисы, справились с ролью отлично, Му Цао, Бао Сю и Линь Чжэн, исполнявшие роли трёх святых даосов, тоже нареканий не вызывали.

И тут наконец подоспели Чжэнь Чанлэ и Сюань Янцин. С их приходом репетиция прервалась, девицы ринулись к Исинь Чэню, заговорили о том, как он хорош был на вчерашней репетиции, а Чжэнь Чанлэ сообщила всем, что скоро станет женой Ли Бао, своего наречённого. Ши Цзинлэ поздравила её и быстро удалилась к себе в гримерную. Му Цао, Бао Сю и Линь Чжэн тоже, проговорив дежурные слова пожеланий всех благ, разошлись по уборным, Бай Цзян и Хэ Гунмин, воспользовавшись перерывом, вытащили из сумки несколько пирожков и уписывали их за обе щеки. А вот Мао Лисинь даже не кивнула подошедшим красавицам, но сразу ушла за Ши.

Цзиньчан задумался. Исинь Чэнь вовсе не был одарённым артистом, не обладал талантом и красавцем мог быть назван с большой натяжкой. Тогда почему именно он стал руководителем театра? Почему в него была влюблена Лю Лэвэнь? Да и две остальные красавицы явно неровно дышат в его сторону! Но почему так зло смотрела на девиц Мао Лисинь? Неужто ревнует?

И Цзиньчан, облачённый в чёрный безликий ханьфу и чёрный головной платок, тихо юркнул за ширмы и пошёл вперёд почти наощупь. Запах благовоний и приглушённые голоса скоро вывели его к задней стене гримерной Ши Цзинлэ. Мао Лисинь была с ней. Девицы негромко разговаривали.

— Нет, это точно. Канцлер Ли Дэю, едва узнал о гибели Лю Лэвэнь, облачился в траурное платье и нанёс визит Чжао Гуйчжэню. Но это официоз и притворство. Однако, папашин человек, стражник Ма Лин, рассказал, что канцлер, когда только узнал о смерти девицы, в ступоре был, пошевелиться не мог, потом разъярился, как чёрт. Оказывается, он давно с Чжао Гуйчженем мосты навёл и рассчитывал породниться: хотел, чтобы эта Лю Лэвэнь вышла за его племянника. И Лю Лэвэнь сразу согласилась: она всегда с Исиню неровно дышала! А вот он заартачился, но дядюшка так его по морде хлопнул, что он три дня на улицу выйти не мог. Так что, сама понимаешь, не Ли Дэю виновен в смерти Лю Лэвэнь. Ему это совсем не на руку было.

Потом послышался тихий голос Мао Лисинь.

— Так не Исинь ли тогда и пришил девицу, чтобы не жениться на ней?

Ши покачала головой, явно не веря в это.

— Нет. Он дядю как огня боится. Поперек никогда не пойдёт. Понудит, поканючит — и на любой женится, на кого Дэю укажет. И, кроме того, убийце мизинец отрубили, а у Исиня все пальцы на месте. А нанять кого-то — у него ума не хватит. И он согласился жениться на Лю Лэвэнь.

— Согласился? — удивилась Лисинь.

— Да, это я от отца знаю. Канцлер сказал, что скоро будет свадьба его племянника, надо обеспечить порядок и безопасность гостей. Отец, как всегда, простачком прикинулся и поинтересовался, кто же невеста. Ли Дэю не скрыл, что племянница самого Чжао Гуйчжэня. Так что договор состоялся.

— Забавно… Что там за шум?

На сцене и вправду выкликали имена Ши и Мао.

— Репетировать зовут.

— Опять с этим бездарем на сцену выходить! — вздохнула Ши.

— Ты сегодня здорово на нём оторвалась, — от души восхитилась Мао.

— Бесят такие мужчины. Если то, что тебе воздают, больше того, что ты стоишь, — либо стань выше, либо исчезни вовсе. А этот купается в незаслуженной славе, и даже не краснеет. Кем бы он был, если бы не дядюшка-канцлер?

— Но он же влюблен в тебя…

— Есть любовь, которая унижает. Будь добра, дай мне вон тот большой веер с попугаем. Если Исинь опять сфальшивит, я его по морде огрею, — в голосе девицы проскользнули плотоядные нотки. — Пошли. Поможешь мне?

Послышался легкий шум и звук шагов. Девицы ушли. Цзиньчан снова задумался. А Ши, оказывается, многого не рассказала… Исинь Чэнь, выходит, племянник самого всесильного канцлера Ли Дэю? Так вот почему он считается красавцем и умницей! Вот почему возглавляет театральную труппу! И Исинь Чэнь был женихом покойной Лю Лэвэнь? Зачем же тогда девица пыталась заставить Чэня ревновать? Не потому ли, что понимала, что чувств к ней у жениха нет? И она должна была ревновать его к Ши, если хоть раз видела их вместе… Но с кем она тогда говорила перед турниром?

В зале заиграла музыка, Цзиньчан опомнился и поспешил вернуться в зал. И успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ши Цзинлэ продуманно осуществляет свой дерзкий план огреть веером по физиономии Исиня, если он сфальшивит. Мелодия, которую предстояло исполнить, была мотивом народной песни «Прогулка по Лунси», впоследствии песня была дополнена стихотворением Цао Цао «Каменная стела», а сейчас на этот мотив пели стихи Юлань «Одинокая орхидея».

Лицо Ши Цзинлэ выражало абсолютную уверенность. Чэнь, бледный как полотно, судорожно сглатывал. Он знал, что этого ему просто не спеть. Ши играючи взяла самый высокий тон, вызывая у одних восхищенный вздох, у других — завистливый шепот, а Исинь Чэнь сжался, голос его задрожал жалким подобием вопля кота, провалившегося в колодец, и9 сорвался. Ши Цзинлэ, торжествующе ухмыляясь, решительным шагом направилась к Исиню Чэню. В глазах её плясали озорные искорки, она явно предвкушала момент возмездия, и, схватив Чэня за шиворот, с наслаждением огрела его по щеке веером.

— Ты думал, что на сцене петь, — это то же самое, что по ивовым кварталам шляться?

В тишине, повисшей над ещё не установленными декорациями, можно было расслышать, как трепещут шелковые рукава актеров и как тихонько покашливают музыканты. Чэнь, известный своим высокомерным нравом и сомнительными вокальными данными, камнем свалился вниз, его расшитый золотом халат взметнулся, словно крылья подбитой птицы. Чжэнь Чанлэ и Сюань Янцин закричали от испуга.

Нет, Исинь не ударился, но приземлился на мягкие подушки, предусмотрительно положенные возле сцены Мао Лисинь. Он вскочил, красный от гнева, но прежде чем он успел что-либо сказать, Цзинлэ продолжила петь, ее голос заполнил зал, завораживая и заставляя забыть о произошедшем.

Лишь немногие заметили, как она едва заметно подмигнула Мао Лисинь.

Му Цао, руководивший музыкантами и, видимо, имевший некоторое влияние на приму, по окончании арии нашёл в себе смелость спросить красотку Ши, что же они будут делать на премьере? Кто будет петь мужскую партию? Ши вздохнула.

Неожиданно рядом со сценой раздался голос.

— Может быть, я попробую, красавица Ши?

Ши Цзинлэ резко обернулась. У сцены стоял высокий худой юнец в чёрном халате с молотком в руках. Лицо его, лишенное и капли грима, было весьма красивым, но это не главное. Оно было ей знакомым, и Ши несколько секунд молча оглядывала наглого красавца-подмастерье, который решил, что может петь, а не сбивать декорации.

За спиной девицы послышался шепот музыкантов.

— Это же победитель турнира мечников… Ученик Ван Шанси…

— Да, это же Фэн Цзиньчэн! Золотая Цикада…

Девица тут же вспомнила его. А, тот самый…

— А ты что, умеешь петь? — высокомерно поинтересовалась она.

— А ты, красотка Ши, когда-нибудь видела цикаду, которая петь не умеет?

Девица, если и растерялась, виду не подала, тут же обернулась к Му Цао и велела начать сначала.

Цзиньчан поднялся на сцену, взял бумагу со словами «Одинокой орхидеи» и стал рядом с Ши.

И кто бы мог подумать?! Девица запела, как соловей, но вступивший после нее Цзиньчан неожиданно оказался божеством вокала. Музыканты и Му Цао обернулись к нему и внимали в благоговейном молчании, играя и наслаждаясь магией пения. В его голосе слышались отголоски древних легенд, шепот ветров, доносившийся с вершин гор, и плеск волн, омывающих берега далёких морей. Они были зеркалом, отражающим душу, и ключом, открывающим двери самые сокровенных уголков человеческого сердца…

Ши Цзинлэ с уважением посмотрела на юношу. Петь с таким партнёром было удовольствием, и хоть теперь ей надо было подстраиваться под Цзиньчана, она смогла заставить свой голос слиться с его голосом и оттенить его. Едва пение смолкло, раздались аплодисменты. Хлопали актеры, музыканты и даже подмастерья! Мао Лисинь даже завизжала от восторга. Ошеломлённый Бяньфу тоже смотрел на Цзиньчана с удивлением. Он понятия не имел о таких его дарованиях!

Но в восторге были далеко не всё. Волком смотрел на невесть откуда взявшегося горлопана Исинь Чэнь, причем бесило его в этом парне всё: красота, стройность, рост, талант! Да кто он такой и откуда взялся? Чжэнь Чанлэ и Сюань Янцин тоже смотрели на нахала довольно пренебрежительно. Выскочка! Что он себе позволяет? Состязаться с самим Исинь Чэнем?

— Да, Цикада петь умеет, — охотно признала Ши Цзинлэ. — Ты талант, приятель. Хочешь выступать с нами?

Цзиньчан сделал вид, что сконфужен похвалами.

— Вы смущаете меня, красавица Ши. Но удовольствие петь с вами столь велико, что я просто не в силах отказаться, — не заставил себя долго упрашивать певец.

— Но он не успеет выучить все арии к премьере! — взвизгнул Исинь Чэнь.

— Не волнуйтесь, господин Исинь. Стоит мне раз услышать арию — и я легко повторю её, — успокоил его Цзиньчан, взбесив того ещё больше.

Прима приняла решение вводить нового актера в спектакль. Исинь опять пытался возражать, но его никто не слушал. Теперь актеры подлинно воодушевились и ожидали триумфа. Ведь с такими артистами им удастся увековечить свои имена в Гоцзысюэ по крайней мере на целый месяц! Попробовали репетировать сначала, звуки гуциня и флейты сплетались с мелодичными голосами. Теперь все понимали, что премьера обещала стать событием!

Обратно Цзиньчан и Бяньфу возвращались вместе. Бяньфу не переставал восхищаться пением Золотой Цикады, но тот быстро умерил его восторги.

— Всё это вздор. Я умышленно привлёк к себе внимание, чтобы кое-кого разозлить. Но на премьере, боюсь, быть беде, Бяньфу. Я не прошу тебя быть осторожнее, потому что тебе ничего не угрожает, но смотри в оба. Что-то непременно произойдёт.

Когда Бяньфу, угостившись пирожками и чаем Мао Лисинь, вернулся в резиденцию Вана Шанси, Цзиньчан ещё не вернулся. Бяньфу прошёл к себе в комнаты, зажёг несколько свечей, сел к столу, развернул лежавшие на нём портреты четырех красавиц Чанъани и внимательно вгляделся в лицо Ши Цзинлэ, которую даже не придерживающийся высокого мнения о женщинах Цзиньчан назвал красавицей и в которую влюбился.

Она была изображена в одежде ханьского стиля с вышитыми на подоле журавлями, и глаза её смотрели прямо и спокойно. От облика Ши веяло силой, решительностью и умом, а лицом и осанкой девица уподоблялась императрице, и Бяньфу невольно вспомнил, как девица злобно скинула со сцены бездарного Исиня.

Бяньфу медленно сдвинул портрет в сторону, открыв изображение Чжэнь Чанлэ. Он заметил тонкую работу вышивальщицы, изящество покроя платья, умелое сочетание цветов и фактур. В наряде чувствовался талант портных: он был не просто красивой одеждой, но символом статуса, власти и, конечно же, красоты. Потом Бяньфу перевёл взгляд на лицо девушки.

Возможно ли? Еще днём на репетиции он полагал, что она красива, но сейчас, после слов Цзиньчана, Мао и Лисинь, всмотрелся куда пристальней. И сразу почувствовал, что вспотел. Девушка была некрасива. Нет, уродства в ней не было, но и красоты не замечалось ни на фэнь! Такие девчонки сотнями прислуживали в тавернах и на постоялых дворах, просто одеты попроще и не столь искусно накрашены!

Бяньфу дрожащей рукой отодвинул портрет Чжэнь. Теперь перед ним предстала Сюань Янцин в парчовом халате глубокого сапфирового оттенка, мастерски вышитого серебряными нитями, напоминающими лунный свет, скользящий по воде. Юаньлинпао был прекрасен! И оказывается, именно он, заставляя любоваться собой, отбрасывал отблеск красоты на абсолютно безликую девицу, стоявшую в нём…

И, наконец, Лю Лэвэнь в алом платье с золотой вышивкой. Бяньфу молча рассматривал наряд, отмечая про себя, как ловко придворные портные умудрились сочетать традиционные мотивы с веяниями чуждой моды, проникшими в Поднебесную через торговые порты.

Лю Лэвэнь в прекрасном платье казалась красивой, но закрой платье… и перед тобой представала обычная девушка, с уставшим взглядом и едва заметными морщинками в уголках рта. Изящный крой, дорогая ткань, искусный макияж — всё это создавало иллюзию совершенства, притягивало взгляды и вызывало восхищение. Но неужто платье делает человека?

Разве это настоящее? Разве красота, созданная чужими руками, может сравниться с внутренней гармонией, с силой духа, с умением любить и сострадать? Платье может подчеркнуть достоинства, скрыть недостатки, но настоящая красота — это отражение души, светящееся изнутри, не зависящее от моды и обстоятельств. Это умение оставаться собой, несмотря ни на что, быть честным с собой и с другими. И потому Цзиньчан был прав: только Ши Цзинлэ, единственная из всех, была подлинно красива…

Бяньфу схватился за голову.

И где были его глаза? Выходит, он тоже склонен подпадать под обаяние общего мнения, видеть то, чего нет, очаровываться и обманываться.

А вот Цзиньчан не ошибся. Он с самого начала видел все, как есть. И он назвал красавицами Ши и Мао Лисинь. Да, Лисинь не была величественна и прекрасна, как Ши, скорее, в ней проступало очарование котёнка, на которого, как он не расшались, невозможно рассердиться…

Однако все это было его, Бяньфу, личной слепотой, с которой можно было разобраться позже. Но Лисинь четко назвала и дату и имя человека, который всё это устроил, хотя она же выразила допущение, что Сюй Хэйцзи пел с чужого голоса. А значит, этот человек по-прежнему остается неизвестным.

Этот человек — мастер стратагем, умело прячется за чужими спинами и, как кукловод, дергает за нужные ниточки. Он — архитектор интриг, чьи мотивы скрыты за маской благожелательности, расчетливый ум, способный просчитать ходы на несколько шагов вперед. В его арсенале — дар манипуляции и феноменальная наблюдательность. Он видит слабости других и использует их в своих целях и никогда не действует напрямую, предпочитая оставаться в тени.

— И зачем ты зажёг пять свечей, Бяньфу? Что это ты тут разглядываешь? А, красотки…

За его спиной стоял Цзиньчан. Поглощенный своими мыслями Бяньфу просто не услышал его шагов.

— Как же я был слеп! Я ведь смотрел — и не видел! Как? Почему? Ах да, Лисинь сказала, что красавицами девиц назвал на празднике Фонарей сам директор Сюй Хэйцзи, но она не уверена, что он не сделал это с чьей-то подачи. Тот человек по-прежнему неизвестен.

И Бяньфу рассказал все, что смог узнать.

— Даже так? А вот я разговорил нашего учителя. Ван Шанси не помнит, кто кем и кого провозгласил, он на праздник Фонарей редко трезвым бывает, но он вспомнил, что традиция такая в Гоцзысюэ и была раньше.

Бяньфу вздохнул.

— Но кто за всем этим стоит? Меня пугает этот человек. Его истинные намерения известны лишь ему самому, и даже самые проницательные не способны разгадать его игру. Он — загадка, обернутая тайной, внутри которой спрятана еще одна загадка. И пока мы пытаемся понять его мотивы, он продолжает плести свою паутину интриг, оставаясь недосягаемым и неуязвимым.

Цзиньчан улыбнулся.

— Ты драматизируешь. Мы знаем, что он может действовать через директора, и имеет некоторое влияние в высших кругах. Да, цели его скрыты. Но на самом деле он вовсе не так уж и неуязвим. И какие бы цели он не преследовал, мы здорово подпортили ему игру. Ведь он теперь основное внимание вынужден тратить не на достижение своих целей, а на то, чтобы скрыть увечье. Возможно даже, он откажется, точнее, вынужден будет отказаться от своих целей. Мы его если и не остановили, то серьёзно задержали на пути к цели. А раз так, — он досягаем и уязвим. И запомни: свои страхи и фантомы создаем мы сами. Нельзя недооценивать этого человека, тут ты прав, но и переоценивать его тоже не стоит.

— Но ты же не думаешь, что это… сам Сюй Хэйцзи?

Цзиньчан рассмеялся.

— Как я могу так думать, когда сам невольно обеспечил ему алиби? Это же я затащил его в пиршественный зал после турнира! На нас напал вовсе не Сюй и не Ван Шанси. Именно этим двоим мы теперь можем безоглядно доверять. Они вне подозрений.

— Но тогда… Если правда то, что ты говоришь, тогда убийца захочет отомстить нам!

— Захочет, как пить дать захочет. Но отомстить двум ученикам великого мечника Ван Шанси в его охраняемой резиденции не так-то просто, Бяньфу. Все помнят, что случилось с Гэ Чжэнем. Ло Чжоу тоже не недаром держит тут трёх своих лучших людей: надеется, что тот придёт сводить с нами счёты. Но я в это смутно верю. Если бы он был хорошим мечником — увернулся бы от меня и руку бы сохранил. Он вовсе не мастер, просто для него на карте стояло тогда всё, и он дрался из последних сил. Я же просто не воспринимал тогда ситуацию всерьёз. Я затащил в зал троих свидетелей и считал, что решил проблему, показанную мне баоцаном. Но почему эти глаза Будды не могут видеть всё, как есть, почему всё в тумане?

— Но если Сюй Хэйцзи вне подозрений, почему он не может сказать, откуда взялся тот список красавиц?

— Он и сказал. Говорю же, я разговорил Ван Шанси и тот, хоть сам ничего вспомнить не смог, проводил меня к директору.

— И ты молчал об этом? Что он сказал?

Цзиньчан вздохнул.

— Он вспомнил, что признать первым красавцем Исинь Чэня, племянника канцлера, его просил его друг, Линь Цзинсун, декан факультета словесности, причем он обосновал свою просьбу не желанием выслужиться перед его дядей-цзянсаном, а судьбой своего театра «Лунный сад», созданного при факультете словесности за год до этого. Театр, однако, никакого успеха не имел: спектакли были слабые, актеры никудышные, вот Цзинсун и попросил директора Сюя помочь.

Сюй перестраховался, и осведомился у канцлера Ли Дэю, можно ли провозгласить его племянника первый красавцем, обставив это как мнение широкой академической общественности. Канцлер, а он является куратором академии по должности, весьма удивился, что такая честь выпала его племяннику. Но это было в его глазах ничего не значащим делом, и он согласился, а когда Сюй уже уходил, Ли предложил ему провозгласить красавицей и Ши Цзинлэ, которая часто пела на императорских пирах, а потом подумал, и добавил имя Лю Лэвэнь.

Сейчас-то понятно, что так он рассчитывал, что его племянник так вернее женится на племяннице Чжао Гуйчженя. А имя Сюань в список попало с подачи самой Лю Лэвэнь, Сюань Янцин была её подружкой. А когда трёх отобрали, сам Сюй решил, что не выбрать Чжэнь Чанлэ, дочь начальника императорской канцелярии, будет неправильно. Ну и куда это нас продвигает?

— А это сработало? То, что Исинь стал «первым красавцем»?

— Конечно, теперь отбоя не было от желающих участвовать в постановках театра, пришли опытные музыканты, которых раньше туда не загнать было, и театр стал популярным. Но сам директор Сюй, оказывается, видел на праздновании дня рождения Кун-фу-цзы в императорском дворце в прошлом году только Ши, и счёл, что и все остальные девицы и Исинь Чэнь — такие же. Когда увидел их после — действительно здорово удивился.

— А теперь ты хочешь заменить Исинь Чэня в спектакле и, по старой стратагеме, «войдя как гость, стать хозяином»?

Цзиньчан рассмеялся.

— Если получится, то почему нет? Но думаю, что мне будет не до этого. Помни, убийца Лю Лэвэнь так и не найден, а ведь люди Ло Чжоу всю академию обыскали…

Последствия двойного убийства быстро проступали. В академии появился канцлер и долго невесть о чем говорил за закрытой с директором и деканами. На следующий день была вдвое усилена охрана. Чжэнь Чанлэ, дочь начальника императорской канцелярии Чжэня Сицзяна, через три дня после гибели её подруги домашние забрали из академии. Поговаривали о том, что к расследованию будет привлечена следственная палата или даже Имперский магистрат.

Цзиньчан, перебирая в руке бусины баоцана, задавал один и тот же вопрос: кто это сделал? Но в ответ лишь видел тяжелые блики луны на воде и волны, колеблемые ветром.

В Гоцзысюэ тем временем появился начальник императорской охраны Ши Шэнься и навестил своего приятеля Ван Шанси. На самом деле он приехал, чтобы уговорить свою дочь Цзинлэ вернуться домой, но из этого ничего не вышло. Девица наотрез отказалась покидать академию. Как ни странно, Ши Шэнься не очень-то и настаивал. Впрочем, причина быстро проступила — как раз в резиденции Ван Шанси. Оказалось, что Ван и Ши учились вместе, с давних лет были друзьями, и потому Бяньфу и Цзиньчан получили приказ накрыть стол для старого друга их учителя.

— Что тут у вас творится? — мрачно поинтересовался Ши Шэнься у Ван Шанси, едва они сели за трапезу. — Троих за три недели убили. И не простолюдинов. Кому это выгодно?

— Знали бы мы это, уже бы поймали мерзавца, — уныло отозвался Ван Шанси. — А ты за дочкой приехал?

— Хотел забрать, но она ни в какую. Однако Ши за себя постоять сможет, тут я спокоен, но ты на всякий случай приглядывай за ней, как бы чего не вышло. И ещё. Слышал я стороной, что она вроде роман закрутила с победителем турнира мечников, с твоим учеником. Кто он таков?

Бяньфу, резавший на кухне овощи и жаривший пирожки, прислушался. Цзиньчан, вносивший в трапезную жбан вина, галантно поклонился.

— Это я, меня зовут Фэн Цзиньчэн. Но роман ваша дочь со мной не крутила, я всего лишь её скромный поклонник.

Ши Шэнься критически оглядел фигуру Цзиньчана, но ничего не сказал, только осведомился, из какой тот семьи. Фэн спокойно рассказал всё хорошее, что можно было сказать о его семействе, упомянув о том, что он единственный наследник богатого отца и потомок великого мечника Пэй Мина.

Ши Шэнься отрывисто приказал.

— Ты тоже не спускай глаз с моей дочери. Я усилил в её особняке охрану, да только знаю, что ей вечно на месте не сидится. Везде сопровождай её.

Цзиньчан, несколько удивлённый приказом, тем не менее, с готовностью поклонился. А Ван Шанси спросил напрямик.

— Да почему ты сам её забрать не можешь? Прикажи — и вернётся она. Дочь она тебе или нет?

Ши вздохнул, выпил винца и шмыгнул носом.

— Да что приказывать-то? Не люблю я родительской-то властью злоупотреблять…

Неожиданно за его спиной раздался голос Ши Цзинлэ, которая появилась несколько минут назад, и с кривой улыбкой слушала разговор мужчин.

— Конечно, не любит. Зачем ему это? Вернись я домой — и он знает, что никто не позволит ему с сынком его никчёмным, моим непутёвым братцем, по притонам шляться, каждый день пьянки устраивать да по гарнизону с девками блудными разгуливать, память матери покойной оскорблять! Я быстро положу конец их мерзким забавам!

— Что ты говоришь, дочка? Должны же воины отдыхать от ратного дела…

— Со шлюхами? Хорош отдых! Конечно, лучше места для восстановления боевого духа не найти! Безусловно, в притонах воины обмениваются стратегическими планами и изучают тактику ведения боя, а не тратят деньги казны на сомнительные удовольствия. И именно так их и запомнят: не как отважных защитников, а как посетителей злачных мест! А потом эти воины с утроенной яростью бросаются в бой, ведомые лишь благородными порывами и кристально чистым сознанием! Ну что ж, если это и есть секрет непобедимости армии, я рада за нашу империю! Да здравствует разврат и порок — залог нашей безопасности!

Звучный голос Ши Цзинлэ прозвучал, словно лезвие меча, рассекающее тишину. Ши Шэнься замер на мгновение, его взгляд, обычно исполненный мудрости и величия, потемнел. Перед ним стояла его любимая дочь, дерзкая и умная не по годам. Ее слова, сказанные с прямотой, свойственной лишь молодости и невинности, звучали излишне укоризненно.

— Дочь моя, — начал Ши, его голос был ровным и спокойным, — воины — не машины для убийства. Они — люди, и тоже нуждаются в отдыхе, в утешении, в забвении тягот войны. А выбор способа отдыха — это вопрос личных склонностей.

— Так кто же, как не начальник имперской гвардии, покажет пример своим подчиненным? А что показываешь ты? Ну, ничего, я вернусь домой и наведу там образцовый порядок…

Ши Шэнься замахал руками.

— Ну что за глупости, дочурка? Ван Шанси присмотрит за тобой, и поклонник твой вон, красавец редкий, тоже согласился везде тебя сопровождать. Оттого, что две дурочки сгинули, не стоит шум поднимать. Ты просто без оружия никуда не выходи, и нос держи по ветру.

— Отец… — немой упрёк, прозвучавший в голосе дочери, Ши Шэнься постарался не расслышать.

Ши же, будучи особой разумной и поняв, что упреки на папашу не действуют, угрозы — тоже, махнула на него рукой, после чего, однако, вспомнила, зачем пришла.

— Господин Ван, директор просил вам передать, что ждёт вас сегодня на собрании в директорском корпусе в час Козы. Он просил, чтобы вы пригласили и господина Цзянь Цзуна.

Ван Шанси кивнул, хоть и поморщился.

— Каждый день собираемся, а толку чуть. При дворе-то что говорят об этом, Ши?

Ши Шэнься пожал плечами.

— Считают, что какая-то сумасшедшая баба обозлилась на красавиц. И даже имя называют — Мао Лисинь. Она ведь была признанная красавица Чанъани, а выбрали совсем других девиц. Говорят, она злобу затаила и решила со всеми красавицами посчитаться.

Бяньфу сжал кулаки, а Цзиньчан и Ши Цзинлэ, не сговариваясь, усмехнулись.

— Мао Лисинь в спектакле в первом акте появлялась, весь второй и третий тоже на сцене то и дело мелькала, в четвертом и пятом — Лиса со сцены вообще не сходила! Как же она могла Сюань и Исиня прибить? Когда Сюань ушла, она со мной пела, когда Исинь ушёл, она в лучах славы купалась и до утра с актёрами и музыкантами оставалась, — попыталась вразумить папашу Ши Цзинлэ.

Не убедила.

— Она — актриса опытная, могла и вместо себя на сцену кого-то выпустить, а сама втихаря все провернула.

Цзиньчан расхохотался.

— Мао Лисинь, «актриса, которая убьёт вас… своим талантом»? Конечно, Мао и «Любовь луны к персику» сыграет, и «Танец бабочки над могилой императора» исполнит, но чтобы одновременно на сцене петь, да ещё и двоих красавцев в павильоне в двух ли от театра прикончить? Симбиоз искусств, она гений….

Ши спокойно пояснила ему, нисколько не смущаясь присутствием отца, Ван Шанси и Бяньфу, принесшего на стол новые пирожки и мрачно слушавшего разговор.

— Папаша зол на Лисинь, она отказалась выйти за его сына, моего братца Шэньцю. Отец желал породниться с влиятельным домом Мао, но Лисинь натянула ему нос. А по мне, правильно сделала: с чего связывать себя с далеко не самым блестящим представителем рода Ши? Она что, не знала о его похождениях? Разве могла она разделить ложе с тем, чья душа запятнана пороком?

— Что ты несёшь, я просто хотел, чтобы он остепенился!

— Так и показал бы ему пример степенной жизни! А так, каков папаша, таков и сынок! Как поёт старый петух, так учится петь и молодой!

Ван Шанси постарался сгладить внутрисемейные раздоры дома Ши.

— Ладно, Шэнься, а что ещё говорят при дворе? Серьёзно только.

Тот поморщился.

— Да что только не говорят! Но Чжао Гуйчжэнь просто убит был, скрежетал зубами, жаждал крови и мести, награду назначил за поимку убийцы, сам слёг на неделю. Канцлер Ли Дэю, когда племянника потерял, тоже долго в себя прийти не мог. Остальные только плечами пожимали…

Шептались о мести отвергнутых поклонников, о заговорах, о древних проклятиях, витающих над старыми родами. Ходили слухи о связи Исиня с одной из погибших красавиц, о ревности и страсти, приведших к трагедии. Но в ходу и другая версия, что Исинь знал некую тайну, опасную для кого-то влиятельного.

Но что толку от таких предположений? Сначала-то думали, что смерть этой Лю — месть Чжао Гуйчжэню. Но что за бабская месть-то? Сюань Янцин? Племянница начальника имперского секретариата Чжао Наньци? Но я Наньцы без малого тридцать лет знаю. Плевать ему на племянницу. Он, кроме карьеры и денег, ничем не озабочен. Даже по собственному сыну траур не носил, когда тот от сухотки умер. Убили племянника канцлера? Ну, так если били бы по канцлеру — по сыновьям бы ударили. Как по мне, трепотня это всё,

Ши Шэнься не лгал. Шепот скользил по коридорам Запретного города, словно ядовитый туман, проникая в самые тёмные углы дворца. Гибель двух первых красавиц академии и племянника канцлера Исинь Чэня — это не мелочь, которой было легко пренебречь. Это был удар по первым лицам империи. Все гадали, кто стоит за этими злодеяниями? Кто дергает за ниточки, превращая жизни в пепел? Какие цели он преследует? Гадания гаданиями, а ответа никто не знал.

— Кстати, старый евнух Му Лунь после первого убийства пророчески изрек, что этим не кончится. Смерть, говорит, она как собака, где её раз накормили, туда и возвращается. Как в воду глядел. Ладно, полно об этом. Как там наши старые друзья Цзянь Цзун и Линь Цзинсун? Время летит, и я все чаще вспоминаю наши юношеские годы, полные приключений и безумных идей. Мы были молоды и безрассудны, верили в свои мечты и не боялись идти на риск. Цзянь Цзун искал бессмертие в алхимических реакциях, Линь Цзинсун — в красоте поэзии, а ты — в звоне мечей.

Ван Шанси вздохнул.

— И что изменилось? Цзянь все также помешан на алхимии, недавно чуть не спалил кабинет, пытаясь получить пилюлю бессмертия. А Линь Цзинсун, бездельник, всё ещё бродит по горам, воспевая луну в стихах. Жаль, ему так и не удалось написать стихотворение, которое затмило бы славу Ли Бо. Ладно, пора к директору. Сюй вообще не в себе с тех пор, как начались убийства…

Ши Шэнься и Ван Шанси ушли, Бяньфу, чувствуя себе третьим лишним, быстро ушел на кухню. Настроение его было совсем никудышным. Три убийства в академии могли испортить настроение любому, но Бяньфу к этому времени уже достаточно разобрался в себе, чтобы понять подлинную причину своего дурного настроения. Всё это началось ещё на репетициях спектакля. Он тогда просто наблюдал и… неожиданно попался. Попался в сети Лисы.

Лисинь играла превосходно, преображалась на сцене в настоящую Лисицу-оборотня, и колдовство длилось, даже когда она выходила из гримёрной. Он говорил её комплименты, но видел, что совершенно теряется в толпе её поклонников.

И потому настроение было тоскливым и сумрачным. Кто он такой, чтобы мечтать о такой, как Лисинь? Ее улыбка — это восход солнца, взгляд — бездонный колодец, в котором тонут самые смелые сердца. Он — лишь пылинка на ее шелковом халате, тень у подножия горы Тайшань, а она — солнце, заливающее её вершину золотом. Его руки, загрубевшие от рукояти меча, недостойны коснуться шелка ее платья, легкого, как дыхание ветра в бамбуковой роще. Ее смех — это звон колокольчиков, разгоняющий печаль, а глаза — два черных омута, в которых отражается вся лунная ночь.

А он мог лишь издали любоваться ею, как путник смотрит на мираж в пустыне, зная, что он недостижим.

Иногда ему казалось, что она замечает его взгляды, полные тоски и безответной любви. На мгновение ее взгляд задерживался на нем, и в этот миг вселенная замирала. Но потом она отворачивалась, и он снова становился ничем. И все же, он продолжал мечтать. Ведь даже червяк, ползущий по земле, может смотреть на звезды.

И кто знает, может быть, однажды, в час полнолуния, когда тени становятся особенно длинными, его мечта сможет коснуться её хотя бы краешком своего крыла…

Между тем Цзиньчан и Ши остались вдвоём.

— Так ты будешь везде сопровождать меня? — спросила красавица Ши.

Голос её, лишенный и тени кокетства, не выражал недовольства, но, если вдуматься, он вообще ничего не выражал, кроме усталости и вялого безразличия. Цзиньчан склонил голову в лёгком поклоне.

— Ло Чжоу сказал мне, что вы не можете вспомнить какое-то важное обстоятельство, касающееся убийства?

— Не обстоятельство, просто я вдруг что-то поняла, точнее, начала понимать, и тут же всё исчезло, — с видимым сожалением ответила девица. — У меня такое бывает…

Цзиньчан молча смотрел на красавицу. Почему его влечет к ней? В мерцающем свете вечерних фонарей ее лицо казалось неземным, словно она сошла со старинного свитка. Глаза — два темных омута, полных тайн и обещаний. Губы — изогнутый лук, готовый выстрелить стрелой поцелуя. Все в ней дышало утонченностью и изяществом и он, лишенный романтических иллюзий, вдруг почувствовал себя мальчишкой, впервые увидевшим волшебный цветок. Что это — мимолетное увлечение? Но у него никогда их не было. Или предвестие чего-то большего? Может быть, это всего лишь игра света и тени? Но Цзиньчан не мог отвести от нее взгляда, словно зачарованный. Он чувствовал, что его встреча с этой девушкой, столь непохожей на тех, кого он постоянно видел в доме и в академии, нечто большее, чем случайность. И каким бы ни был исход, он готов был принять его с достоинством.

Аромат цветущей сливы, исходивший от нее, дурманил разум сильнее вина. Он чувствовал себя беспомощным перед этой девушкой. Он просто хотел быть рядом с ней и чувствовать тепло её присутствия. Сердце, доселе молчавшее, бешено билось в груди. Ван Шанси всегда твердил, что воин не должен искать любви, она отвлекает от долга. Но разве можно противиться судьбе? Разве можно остановить течение реки?

Луна, поднявшаяся над крышами пагод, казалась безмолвным свидетелем его душевных терзаний. Он стоял, не решаясь приблизиться.

Красавица Ши тоже молча смотрела на Цзиньчана. Её влекло к этому молчаливому красавцу, но внешне ничего не проявлялось. Она умела скрывать свои чувства. Она смотрела на него, изучала каждый изгиб его лица, каждую линию, пролегавшую на загорелой коже. Тишина звенела, наполненная невысказанными желаниями и тайными надеждами. У ограды шелестели листья бамбука, словно вторя её внутреннему смятению. Но она знала, что никогда не скажет ему слов любви. Не скажет первой. Гордость, воспитание, предрассудки — все это сплеталось в тугой узел, не позволяя открыться.

Она молчала, не в силах произнести то, что терзало ее душу. Боялась отвержения, боялась показаться слабой, боялась потерять себя. Но больше всего она боялась признаться самой себе в том, что этот юнец ей небезразличен.

Внезапно Цзиньчан нарушил молчание, произнеся её имя почти неслышным шепотом. «Ши…» Это было не вопросом, а скорее признанием. В её глазах мелькнула искра удивления, а затем — чего-то большего. Он почувствовал, как его рука невольно тянется к ней, желая коснуться её, ощутить тепло кожи. Но он вовремя остановился. Однако, в этом коротком мгновении, когда их взгляды были сплетены воедино, он понял — их встреча была предначертана судьбой.

И он должен сделать все, чтобы судьба была благосклонна к ним.

В темноте раздалось эхо чьих-то осторожных шагов.

— Боги, какой аромат… Я, как лисица, шла по запаху, струящемуся по ветру, и он привёл меня прямо к трапезе…

Услышав звучный женский голос, с кухни выглянул Бяньфу. Он не ошибся. Во дворе резиденции в свете фонарей показалась красавица Мао Лисинь. Лисинь обожала пирожки, и особенно ей нравились те, что жарил Бяньфу — с мясом и овощами.

— Я видела твоего дорогого папочку, — походя сообщила она Ши, — смерил меня таким злобным взглядом, думала, укусит, ей-богу. Бяньфу, дорогой! — в голосе её заструился мёд, стекавший в сливовое вино. — А пирожки остались?

Бяньфу кивнул и поспешно принёс пирожки. Девица, сев и отложив меч, пристроила поднос на коленях и начала с лисьей жадностью уписывать пирожки один за другим, жмурясь от удовольствия и болтая ногами.

— Слыхали новости? Чжэнь Чанлэ забрали домой…

— Знаем… — отмахнулась Ши. — Об этом давным-давно всем известно.

— Ну а про то, что её чуть не убили, слышали?

— Что!? — Цзиньчан вмиг оказался рядом с Лисинь. — Когда?

— Вчера вечером. Мой братец Мао пошёл к оружейнику заказать новые ножны, и тут видит, идут Чжэнь Цинлэ и тетка её Мулянь. Хорошо, что не одни шли, а с охранником. И тут на них с навеса лавки снадобий скатывается и падает бревно! Охранник кинулся, и протолкнул молодую госпожу вперед, а сам умудрился бревно отпихнуть. Не робкого десятка ловкий малый. А братец сказал, что видел на втором этаже лавки человека в чёрном ханьфу и в чёрном путоу. Тот бревно ногой столкнул да по перилам на соседнюю крышу проскочил.

— Так Чжэнь в порядке?

— Коленки, братец говорит, здорово расцарапала, а тётка её локоть себе повредила, но попади бревно им на головы — всё, пиши пропало. Дёшево отделались.

Мао Лисинь приговорила последний пирожок и облизнулась, как настоящая лиса.

— Вкуснотища!

— А где сейчас Мао Вэй? Он описал этого человека? — тяжело дыша, спросил Цзиньчан.

Лисинь с сожалением пожала плечами.

— Вэй видел его всего мгновение. Говорит, сумерки уже были, фонарь там ещё не зажгли, и он как чёрная тень метнулся. Странно это всё. Я уверена была, что тут просто кто-то свои личные счёты с досадившими ему сводит, и за пределы академии это не выйдет. Но если убийца начал охотиться за Чжэнь, да ещё после того, как её родные домой забрали, то не знаю, что и думать. Либо этот безумец на всех красавиц зачем-то охотится, либо Чжэнь что-то про него знает, вот он ей рот заткнуть и пытается.

Цзиньчан скрипнул зубами.

— Но что она может знать? Во время первого убийства Чжэнь была с Сюань и Ши в пиршественном зале, во время второго — сидела в театральной ложе! По логике, она вообще не могла видеть убийцу!

— А причём тут логика? Я в детстве стащила у тётки горшочек с мёдом. И хотя в семейке десяток сорванцов куда почище меня был, и всё следы я замела, мне всё время казалось, что меня поймают. Что все смотрят именно на меня и все уверены, что это я утащила мёд. Так это мелкая шалость была! А убийцу любая мелочь взбудоражить может…

— Да, — неохотно признал Цзиньчан, — это возможно, но ты-то, Лисица, зачем разгуливаешь в потемках одна? Стратагема пустого города, что ли?

— Вовсе нет. До ворот меня братец довёл, а пришла я, чтобы передать вам слова учителя. Ван Шанси сказал, что завтра два чиновника из Ханьлинь пожалуют. По приказу императора убийства расследовать были. Чтобы вы готовы были.

Все переглянулись. Новость не была неожиданной. После убийства племянника канцлера этого стоило ожидать. Ши Цзинлэ вздохнула, подумав, что все случившееся придётся ворошить снова, Цзиньчан тоже не обрадовался, но, главным образом, потому, что не верил, что посторонние люди смогут легко разобраться в хитросплетениях произошедшего. Бяньфу с горечью понял, что они оказались бессильны, но присутствие Лисинь не давало оснований предаваться мрачным мыслям.

Мрачнее всех была настроена сама Лисинь.

— Если убийца и без того испуган, то при допросах чинуш из следственной палаты и вовсе невесть чего выкинуть может…

Ее слова повисли в воздухе, словно тяжёлые капли предгрозового дождя. Воцарилось молчание, такое густое, что казалось, его можно потрогать руками.

Даже Цзиньчан, казалось, прикусил язык. Но потом откашлялся, нарушая зловещую тишину.

— Ты думаешь, он может попытаться сбежать? Или, что ещё хуже… — Он осёкся, не желая произносить вслух страшное предположение.

— Замести следы, — закончила за него Лисинь, и ее голос прозвучал как ледяной ветер с горных вершин. — Если он думает, что Чжэнь что-то знает о нём, он снова попытается убить её. И способ выберет понадёжнее. Или затаится, как крот в норе.

Мысль об этом отрезвила Цзиньчана. Внешняя хрупкость Лисинь скрывала стальной стержень и острый ум, способный распутать самые сложные узлы интриг.

Однако Лисинь продолжила.

— Но если дело именно в красавицах, тогда в опасности не только Чжэнь, но и Ши.

— Глупости все это, — отозвалась Ши. — Убийца — не насильник, какое ему дело до красавиц?

Но даже ё голос, обычно звенящий уверенностью, дрогнул. Ши знала, что красота может стать проклятием, а зависть и злоба подстерегают на каждом шагу. Она видела, как судьбы красавиц ломались под гнётом чужих амбиций, как угасали их улыбки, превращаясь в гримасы отчаяния. И теперь сердце сжалось от предчувствия беды.

Она вспомнила взгляд матери перед смертью, полный любви и беспокойства за её будущее. Мать всегда говорила, что красота — это дар, но и бремя. И Ши, хоть и гордилась своей внешностью, но сейчас, в свете последних событий, чувствовала, как этот дар превращается в проклятие, как он притягивает к ней опасность, словно магнит. Она понимала, что должна быть осторожной, что ей нельзя поддаваться иллюзии безопасности. Ведь за маской восхищения могла скрываться смертельная угроза, и лишь бдительность и интуиция могут спасти от неминуемой гибели. Ши ощутила, как по спине пробежал холодок, а в груди зародилась леденящая тревога за собственную жизнь.

Ши знала, что шепот страха уже давно гулял по академии. Слухи росли как снежный ком, обрастая жуткими подробностями. Говорили, что убийца выбирает своих жертв, основываясь на поэтических восхвалениях их красоты, что его разум затуманен демонами, что он ищет идеальную красоту, чтобы принести её в жертву тёмным богам, и ещё каких только глупостей не говорили. Ши не верила в мистику, но прекрасно понимала, что должна быть осторожной.

Однако выдавать свой страх она не собиралась.

— Никто не знает, что ему нужно. Слава, известность, месть? Может быть, он хочет оставить свой след в истории? Но убийца не пытается удовлетворить похоть, иначе вёл бы себя иначе. А раз так, — зачем ему красавицы?

Мао Лисинь возмущенно фыркнула.

— Ну, разумеется, зачем ему эти нежные создания, полные жизни и надежды? Возможно, он ищет нечто, что ускользает от понимания обычного человек? Может быть, в его душе зияет такая огромная, такая всепоглощающая пустота, что он отчаянно пытается заполнить её хоть чем-то, пусть даже чужими жизням? Я просто всеми фибрами души чувствую его боль, эту невыносимую тяжесть, которая, словно камень, давит на его сердце. Я представляю, как он блуждает в лабиринте своей души, потерянный и одинокий, отчаянно ища выход. Но вместо света он находит лишь тьму, вместо любви — ненависть, вместо прощения — месть. И всё же, где-то глубоко внутри в нём ещё теплится искра человечности. Может быть, кто-то или что-то сможет пробудить её, вернуть его к свету, протянуть ему руку, полную сострадания и понимания? Но пока что он продолжает свой путь, оставляя за собой след из сломанных судеб и разбитых сердец. И я, как свидетель его трагедии, могу лишь молча наблюдать за его скорбями…

Мао Лисинь проговорила этот театральный монолог, нисколько не скрывая ядовитого сарказма. Ши только поморщилась, но Цзиньчан напрямик спросил Лисинь.

— Ну а если без шуток? Зачем он, по-твоему, это делает?

Та хмыкнула с нескрываемой досадой.

— Откуда мне знать? Мотивация злодея, конечно, не похоть. И кто бы мог подумать, что в мире низменных инстинктов найдется место для чего-то иного? Возможно, он эстет, ценитель прекрасного? Или же урод, который мстит миру за то, что не одарён внешней красотой? Но, конечно, нельзя исключать и более прозаичные варианты. Может, он просто коллекционирует трупы красавиц? Ладно, всё это и утром обсудить можно. Пошли, Ши.

— Мы с Бяньфу проводим вас, — поднялся Цзиньчан, опуская меч в ножны.

Девицы не возразили. Цзиньчан и Бяньфу решили сопровождать девушек до самых дверей. Убийца мог подстерегать их за любым поворотом. Тревога висела в воздухе, Каждый шорох казался предвестием беды, каждая тень — укрытием для безжалостного хищника.

Кварталы академии выглядели в этот ночной час пустынными и враждебными. Лунный свет, просачиваясь сквозь облака, ложился на мостовую причудливыми узорами, напоминающими зловещие письмена. Сердце Бяньфу билось, как пойманная в клетку птица, а Цзиньчан напряжённо вглядывался в темноту, словно пытаясь разглядеть смерть, крадущуюся в тенях.

Девушки шли впереди, их лица были бледны, как лунный свет.

Проводив их, Цзиньчан и Бяньфу двинулись обратно.

— Ты, как я полагаю, больше не будешь упрекать меня за склонность к Ши Цзинлэ? — неожиданно услышал Бяньфу вопрос Цзиньчана.

Он удивился.

— Я тебя и не упрекал, просто она казалась мне стражником в жюцуне, и характер… Её даже отец боится!

— У каждого свой вкус. Твоя Лисинь, конечно, не такая.

Бяньфу изумился. Он считал, что его чувство осталось никому не известным.

— С чего ты взял, что …моя?

— Если мужчина смотрит на девицу как слепой на солнце, как тут не понять? Ты бы себя на спектакле видел! Ты же глаз с неё не сводил…

— Это просто… пустое.

— Пустое?

— Я — лишь мечник, бродяга, чьи руки привыкли к стали, а не к шелкам. Её жизнь — это изысканные благовония, театр и музыка, а моя — пыль дорог, ристалище и звон клинков. Она — воплощение грации и изящества, словно сошедшая со страниц древней поэмы. Каждый раз, когда наши пути случайно пересекаются, мое сердце замирает, словно птица, попавшая в силки. Я забываю слова приветствия, мои руки начинают дрожать, а разум покидает меня. Я знаю, это безумие. Мечтать о ней — все равно, что пытаться удержать лунный свет в ладонях. Она — недосягаемая вершина, а я… Кто я такой, чтобы мечтать о такой красавице, как Лисинь?

Цзиньчан удивился.

— Ты? Ты — студент академии Гоцзысюэ, ученик великого Ван Шанси и потомок Святого меча, Пэй Миня.

— Что я могу ей предложить, кроме своей нищей жизни и опасной профессии? Я уйду. Уйду из столицы. Буду скитаться по дорогам, пока образ Лисинь не померкнет в памяти, пока звон меча не заглушит тихий шепот сердца. Это единственный путь. Чтобы она смогла найти свое счастье с тем, кто достоин ее, а я… Я останусь лишь с мечом.

Он не впечатлил Цзиньчана.

— Да ты совсем рехнулся, Бяньфу? Откуда этот романтический бред? Мао Лисинь действительно происходит из знатного рода потомственных военных, но дом Мао ничем не выше домов Фэн и Юань. Кроме того, Вэй и Лисинь происходят из младшей ветви рода, у них есть дом в столице, в квартале Чжаого, он, разумеется, достанется Вэю. Тебе надо подумать о том, куда привести молодую жену, тут я согласен, но это простая конкретная цель, а не глупости о лунном свете в ладонях.

— Но как сблизиться мне с той, чье сияние затмевает даже луну? Как протянуть руку к звезде, зная, что она опалит прикосновением?

— Так… компресс на лоб и пилюли от бреда… — уверенно поставил диагноз дружку Цзиньчан. — Она милая неглупая девица со смазливым личиком. Любит театр, хорошо играет и обожает пирожки. Она не луна в небе, она обычная девушка. И она прекрасно понимает, что нравится тебе.

Бяньфу обомлел.

— Понимает? Откуда?

— Да любой, кто тебя видит рядом с ней, это понимает. И если она, понимая все, не отшила тебя, значит, ничего недосягаемого тут нет. Путь к любой вершине начинается с первого шага.

— Но этого не может быть! Это невозможно!

— То же самое ты говорил и про учебу в Гоцзысюэ, и про то, чтобы стать учениками Ван Шанси…

Бяньфу задумался. Да, он ещё недавно считал это невозможным.

Но неужели Лисинь может принадлежать ему? Как добиться её? Он не был поэтом, не умел слагать оды и не знал тонкостей придворного этикета. Его слова были просты и прямолинейны, как удар меча. Бяньфу вздохнул. Ему придется учиться. Придётся стать тем, кем он никогда не был, чтобы заслужить любовь Лисинь. Он найдет лучших учителей, изучит искусство каллиграфии и игру на цине. Он выучит стихи великих поэтов и научится понимать тайный язык цветов. И тогда, возможно, Лисинь увидит в нём не только воина, но и человека, способного на глубокие чувства…

Он поделился мыслями с другом, но Цзиньчан снова погасил его романтический порыв.

— Не выдумывай. Надо заработать и купить дом.

— Но это сейчас невозможно, я не могу покидать академию. Если после её окончания я смогу устроиться в охрану дворца, то за несколько лет…

— Ты неисправимый романтик. Но в чём-то ты прав. Сейчас, когда в академии убийца, надо держать нос по ветру. Сейчас не до заработков.

Неожиданно Цзиньчан позвал Бяньфу на Небесное озеро.

— Сейчас?

Цзиньчан, чье лицо было непроницаемо, как стена старого храма, кивнул.

— Почему нет? Ночь удивительно красива.

Они пошли по тропинке, вьющейся, словно змея, меж валунов. Стрекотание цикад звучало, как тихий плач уходящего лета. Добравшись до Небесного озера, Цзиньчан остановился. Вода, черная и гладкая, как отполированный обсидиан, отражала звезды, словно забытые сокровища древних императоров. Баоцан показал ему эту картинку? До этого Цзиньчан размышлял, и пришел к выводу, что видит Небесное озеро. Но разве там может быть ответ на его недоумения?

Луна отражалась на водах озера. Вокруг царила тишина, лишь изредка нарушаемая криком ночной птицы. Звезды, холодные и равнодушные, мерцали бриллиантами, рассыпанными по чёрному бархату. В воздухе висела неразгаданная тайна, словно клубок шелковых нитей, запутанный злобным духом.

Цзиньчан молчал, его взгляд ощупывал местность. В нём змеёй, свернувшейся клубком у самого сердца, поднималось смутное предчувствие.

— Ты что-то ищешь? — голос Бяньфу застал его врасплох.

— Баоцан уже несколько дней показывал лишь свет луны на черной воде, сначала я подумал, что это метафора пустоты, но теперь… Посмотри, что там?

У самого берега возле огромного валуна, поросшего зелёным лишайником, на волнах качалось полуобнаженное тело. Лунный свет окрашивал его мертвенно-бледную кожу сверкающим серебром. Волосы цвета воронова крыла разметались по воде траурной вуалью.

Бяньфу и Цзиньчан кинулись в воду, и хрустальные брызги рассыпались под его ногами, словно осколки разбитого зеркала. Подойдя ближе, они увидели, что это мужчина. Его лицо застыло в гримасе ужаса. Вода, обнимая бездыханное тело ледяными пальцами, шептала под покровом ночи погребальные песни. Каждый всплеск волны — причитание, каждый шорох прибрежного камыша — скорбная элегия по загубленной душе…

Звезды были свидетелями многих трагедий, но эта, у подножия древнего валуна, казалась особенно горькой и бессмысленной. Мертвец качался на волнах, словно забытая игрушка. И только луна, вечная и невозмутимая, продолжала лить на него свой серебряный свет, освещая тайну, которую хранили холодные воды.

— Давай вытащим его на берег, Бяньфу.

— Давай. Кто это? Ты знаешь его?

— Конечно. Ты разве не помнишь его? Это Му Чжанкэ, ученик Лао Гуана. Ты сражался с ним на турнире.

— Он просто утонул?

— Судя по всему, он захлебнулся, но… Так…

Цзиньчан резко умолк, разглядев руку покойного. Бяньфу ахнул.

На левой ладони мертвеца отсутствовал мизинец.

Му Чжанкэ, ученик Лао Гуана…

Цзиньчан помнил, что на турнире Му Чжанкэ, самонадеянный и наглый, считавшийся одним из фаворитов, вышел на ристалище первым. Четыре красавицы Чанъани тогда громкими криками подбадривали его, выкрикивая его имя. По жребию ему выпал Юань Байфу. Мечи скрестились, Чжанкэ атаковал, а Бяньфу уклонялся от ударов, выжидая удобный момент, и внезапно нанес молниеносный удар, обезоружив Му, меч которого со звоном упал на арену. Униженный Чжанкэ покинул арену. Этот первый поединок завершился неожиданным поражением фаворита, предвещая непредсказуемый ход турнира.

Да, Му Чжанкэ одним из первых выбыл из турнира и имел достаточно времени, чтобы переодеться, нанести грим и пробраться в пиршественный зал…

— Так это он — убийца? — Бяньфу потрясённо озирал мертвеца.

Цзиньчан вздохнул.

— У него было время пробраться в приёмную незаметно. Но всё остальное? Ну-ка, ляг рядом с ним.

— Что?

— Растянись, говорю, рядом с телом.

Бяньфу послушно лёг на песок.

— Ну вот: он выше тебя на один фэнь. А убийца был ниже, я видел его глаза не на одной линии со своими глазами. К тому же Му Чжанкэ — мечник, и довольно опытный. Палец бы он не потерял, чай, не первый год на ристалище. И мизинец… — Цзиньчан понизил голос до шепота. — Я никому не говорил об этом, но я отрубил убийце не только мизинец, но и край безымянного пальца точнее, ноготь. Я не сказал об этом даже Чжао Гуйчжэню. И объявлено было только о мизинце. И тут отрублен мизинец. И…

Бяньфу не понял.

— Но если Му не убийца, а убийца решил выдать его за убийцу, почему не скопировал своё ранение в точности?

— Он не мог знать, что я нашёл в луже крови и ноготь безымянного пальца, и не стал рисковать, подумав, что если описание ранения не совпадет с опубликованным, его не примут за убийцу. При этом есть ещё две детали, которые говорят, что убийца снова пытается ускользнуть, подставив вместо себя другого. Во-первых, со дня ранения прошло уже две недели. Рана бы зажила. А тут изувечили кисть уже мёртвого, кровь свернулась, края раны стянуты водой, но это явно не ранение двухнедельной давности. А, во-вторых, хоть я и встречал на руках людей разные формы ногтей, но отрубленный мной палец имел ноготь удлиненный, вытянутый, кожа его была белая, а тут ногти на руке как лопаты, и Му был куда смуглее. Это просто не та рука.

— Жаль, тот палец не сохранился, — прошептал Бяньфу.

— Почему не сохранился? — удивился Цзиньчан. — Я сунул его в банку с мёдом и держу в своей спальне. И ноготь безымянного пальца — тоже.

Бяньфу, несмотря на холод, идущий от воды и мертвеца, почувствовал, что вспотел.

— Значит, это просто четвёртое убийство? — шепотом спросил он.

— Да. Но нам надо решить, что делать. Я честно рассказал тебе всё, но… ты мой брат и друг.

— Да, но… о чём ты?

— Ты влюблён и хочешь взять в жены Мао Лисинь. Вот случай. Тысяча золотых таэлей, обещанных Чжао Гуйчжэнем, будут тебе как нельзя кстати. Их хватит и на покупку дома, и на свадьбу. И ещё немало останется. А я вполне могу забыть об отсечённом пальце и росте Му… Да к тому же…

Бяньфу сразу резко покачал головой и перебил Цзиньчана.

— Ты с ума сошёл? Как можно? Тело нашёл ты! И если это не убийца, как можно воспользоваться…

Цзиньчан усмехнулся.

— Да полно тебе, я просто предложил. Однако запомни: о сказанном мной про пальцы никому ни слова. А сейчас ты пойдешь и разбудишь Ло Чжоу.

Бяньфу перевёл дух и окинул взглядом озеро. Тёмные силуэты ив угрюмо нависали над ним зловещими стражами, охраняющими покой мертвеца. Влажный ночной воздух был пропитан запахом гниющих водорослей и сырой земли. Бяньфу поежился. Чувство тревоги нарастало с каждой минутой. Что-то было не так. Слишком тихо. Слишком спокойно. Даже привычные ночные звуки — стрекот цикад и кваканье лягушек — были словно приглушены. Бяньфу чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, ощущал чье-то незримое присутствие.

— Постой, а ты останешься здесь? А что, если убийца наблюдает за нами? И, едва я уйду, он набросится на тебя? Он же имеет все основания ненавидеть тебя!

Цзиньчан не мог не согласиться с правдоподобием этого мнения.

— И что ты предлагаешь?

— Я понесу труп, а ты охраняй меня. Тут недалеко. Если я устану, сменишь меня. Или давай дождёмся рассвета.

Цзиньчан думал не больше минуты.

— Убийца вовсе не мечник, он неопытен в бою. Подобраться сразу к двоим он не сможет. Донесём покойника к стражникам Ло Чжоу и вызовем Ван Шанси. Тут, кстати, завтра и люди из Следственной палаты подоспеют. Будет им, чем заняться. И лучше, чтобы они сочли Му убийцей. Тогда убийца успокоится, а у нас будут развязаны руки. Потащили его.

Идея была хороша, но кто бы знал, что стоит протащить хотя бы пару ли труп, только что вытащенный из воды? Бяньфу склонился над телом, крепко перехватил скользкие руки и, собрав силы, сдвинул ношу с места, но тяжёлое, пропитавшееся влагой тело утопленника упрямо цеплялось ногами камни на дороге, словно пытаясь вернуться в свою стихию. Каждая попытка сдвинуть его с места отзывалась пронзительной болью в плечах и ноющей судорогой в пояснице. Вода стекала с безжизненного тела, образуя тёмные пятна на песчаном берегу. Луна, равнодушная свидетельница его мучений, безучастно взирала сверху, заливая серебристым светом унылый пейзаж.

— Не пойму, он был не толще меня, почему такой тяжёлый?

— А думаешь, ты легче? Сворачивай к Ло Чжоу.

Бяньфу скоро понял, что не справляется, задыхаясь, вытер пот со лба. Цзиньчан, заметив его тяготу, подхватил тяжёлую ношу за ноги. И тут Бяньфу едва не выронил труп, однако удержал его.

— Что ты делаешь?

— Я? Ничего? Помогаю тебе.

— Почему вдруг труп стал таким лёгким?

— Легким? — удивился Цзиньчан. — Ты же жаловался, что он тяжёлый!

— Ну да, а теперь я его почти не чувствую.

— Странно…

Транспортировка мокрого трупа по кварталам Гоцзысюэ заняла не больше пяти минут. Цзиньчан и Бяньфу притащили тяжёлое тело в корпус охраны и попытались разбудить Ло Чжоу. Тот упорно не хотел просыпаться, распространяя вокруг запах перегара. Его подручный, Хуан Мо, доверительно сообщил Цзиньчану и Бяньфу, что господин начальник охраны напился до чертиков, ибо был расстроен известием о прибытии следователей из Ханьлинь. Он так надеялся раскрыть это дело сам…

Однако, услышав о трупе из Небесного озера, Ло Чжэнь всё же пробудился. Покойник принёс с собой сырость, тлен и приторный запах разложения, которые, смешавшись с выдыхаемыми Ло Чжоу винными парами, превратили комнату в мертвецкую. Начальник стражи сам скривился, но приказал положить тело на циновку и проветрить помещение.

Цзиньчан и Бяньфу послушно опустили свою ношу на бамбуковую циновку.

Тело было облачено в дорогой шелковый халат, пропитанный водой и грязью. Лицо распухло и посинело, но по чертам лица и остаткам прически покойника было легко опознать.

— Это… Это… Му Чжанкэ? — спросил Ло, склонившись над телом

— Да, и у него отрублен мизинец на левой руке, — ответил Цзиньчан.

— Что? — Ло Чжоу хватился за руку мертвеца. — Так это он?

Цзиньчан пожал плечами.

— Пока прозектор не скажет, отчего он умер, и мы не разберёмся с обстоятельствами его смерти, трудно что-то сказать…

— Где вы нашли его?

— В Небесном озере. Возле старого валуна, на мелководье.

— Он мог сам утопиться?

— Если на его голове нет следов от удара, в лёгких будет вода, а дома — записка, объясняющая причины этого деяния, то самоубийство вполне возможно.

— Он мог услышать, что завтра прибудут люди из Следственной палаты и…

— Нет. Об этом стало известно сегодня. Или уже Час Быка? Значит, вчера вечером. А он пробыл в воде уже пару дней, если не больше. Уточни у прозектора. При этом, Ло, возможно, нам в любом случае будет выгодней прикинуться, что мы поверили, что Му и есть убийца. Подумай об этом… Бяньфу, я с ног валюсь. Пошли спать…

Ван Шанси и Бо Миньюнь встретили их в резиденции.

— Где это вас носило? — грозно начал Ван Шанси, однако, даже не договорив, разглядел их и сбавил тон. — Случилось что-то?

— Мы нашли на Небесном озере труп Му Чжанкэ. На левой руке у него недостает мизинца…

— Что? Ученика Лао Гуана?

— Да. И мы отнесли тело к Ло Чжоу…

Ван Шанси и Бо Миньюнь молча переглянулись и, ни слова не говоря, пошли за ними в дом.

— Вы уверены, что это убийца?

Цзиньчан пожал плечами.

— Это может быть так, господин Ван, а может быть и не так. Сегодня появятся люди из Ханьлинь, вот пусть и разбираются, а мы с ног валимся…

Едва солнечные лучи позолотили рассветными лучами крыши зданий академии, по залам и павильонам разнеслась новость об обнаружении тела убийцы. Лао Гуан, едва услышав о смерти Му Чжанкэ, прибежал вместе со своими учениками Сунь Ши и Гао Фу к Ло Чжоу и кинулся к телу ученика.

— Этого не может быть! Чжанкэ не мог быть убийцей!

— Когда вы последний раз видели его? — поинтересовался Ло Чжоу.

— Он уезжал к родне на похороны двоюродного дяди. Его не было десять дней…

— Кто-нибудь видел его сразу после турнира?

— Я видел, — пробасил Сунь Ши.

— Вы выходили с ним на ристалище? Видели его левую руку после турнира?

Сунь Ши покачал головой.

— Нет, на следующий день после турнира Му вызвали домой, и он уехал. Но мы в тот день утром завтракали вместе. Не могу вспомнить, чтобы он вёл себя необычно. На руку я, понятное дело, не смотрел, но отсутствие пальца и такое ранение наверняка заметил бы. Не было ничего. И у него на лице румянец был. При такой кровопотере он был бы пару дней бледнее мертвеца…

Ло Чжоу вздохнул. Аргумент был верен, но не убедил его. Если Золотая Цикады был прав, и на лице убийцы в час нападения на Лю Лэвэнь был грим, то и на следующий день что мешало ему нарумянить бледные щеки. Но спросить, умел ли Му Чжанкэ пользоваться гримом, он не хотел. Его люди, направленные на обыск в комнате Му, ещё не вернулись, но если там обнаружится коробка с гримом, ни о чём спрашивать, возможно, и не придётся, но пока сам вопрос мог излишне много сказать и Лао Гуану, и его ученикам.

Через час вернулись люди Ло с обыска. Они нашли в покоях Му Чжанкэ коробку с гримом и женской косметикой. Правда, коробки были новые, к ним никто не прикасался, и Сунь Ши на вопрос, откуда взялся грим в спальне Му, уверенно ответил, что тот наверняка купил его или для сестры, или для Мао Лисинь, за которой пытался ухлестывать.

Сунь Ши и Гао Фу были абсолютно убеждены в невинности Му Чжанкэ. Да это просто кощунство! Убивать прекрасных девиц — это не его конек, он же за каждым жюцунем бегал, а если девица посылала его к чёрту — тут же переключался на другую! А что касается убитого Исиня, тут вообще смех, да и только. Они же друзья были — не разлей вода! К тому же на премьере спектакля Му в академии не было! Да и вообще, вся эта история с убийствами — какая-то нелепая инсинуация, порожденная завистливыми сплетниками и злопыхателями. Му Чжанкэ, может, и не образец для подражания, и не душегуб-убийца.

Сунь Ши и Гао Фу были твёрдо уверены, что Му Чжанкэ пытаются подставить.

Их учитель, Лао Гуан, мрачный и насупленный, молчал. Если и вправду окажется, что Му Чжанкэ — убийца, ему самому, как минимум, придётся покинуть Гоцзысюэ. Но за каким бесом Му убивать людей? Чжанкэ не был особенно мстительным или злопамятным, с Лю Лэвэнь он, насколько знал Лао, никогда и никак связан не был, а с Исинем они вместе часто шлялись по местным кабакам и прочим злачным местам. Чего им было делить? Не говоря уже о том, что последние десять дней Му никто в академии не видел. Да, прокрасться сюда труда ему бы не составило, но зачем ему Сюань Янцин?

Ван Шанси тоже, хоть и недолюбливал Лао Гуана, был солидарен с ним. Личность Му Чжанкэ, на его взгляд, совершенно не вязалась с совершенными преступлениями, переполошившими и академию, и дворец императора. Оруженосец Бо Миньюнь своего мнения не имел, но считал Му бабником.

Ши Цзинлэ и Мао Лисинь здорово переполошились, когда узнали о ночной находке Цзиньчана и Бяньфу. Девицы тут же пожаловали в резиденцию Ван Шанси и забросали обоих вопросами.

— А чего вас понесло ночью на Небесное озеро? — без обиняков поинтересовалась Лисинь.

— Да просто, луна была так прекрасна. Вот и решили прогуляться, — тон Цзиньчана был твёрд.

— А кто нашёл тело? — спросила Ши.

— Да оба мы его заметили, он на мелководье у берега плавал…

— И это тот самый, кого вы видели перед пиршественным залом?

Цзиньчан вздохнул.

— Он кажется мне выше ростом, чем тот. К тому же Му Чжанкэ — опытный мечник. Я видел, как он двигался на ристалище. Он не очень похож на того убийцу.

Бяньфу удивится, что даже Ши Цзиньчан не рассказывает всей правды.

Потом появились директор и деканы. Сюй Хэйцзи, директор академии, Линь Цзинсун, декан факультета словесности, Цзянь Цзун, декан факультета алхимии, вообще-то вышли из ректората, чтобы встретить прибывших чиновников, присланных дворцом для расследования произошедших убийств. Узнав, что убийца, человек с отсёчённым мизинцем найден, Сюй вздохнул полной грудью. Неужели Небо сжалилось над ним? Линь Цзинсун с облегчением сказал, что теперь всё наладится, а вот Цзянь выразил в этом сомнение.

— Неизвестно зачем убил, а потом неизвестно зачем утопился? Странно как-то.

Затем пожаловали следователи академии Ханьлинь, от которых все ждали, что тайна убийства двух красавиц, гибели Исинь Чэня и причин, толкнувших на убийства Му Чжанкэ, будет разгадана ими за пару часов. Ну, разумеется! Ведь что может быть проще, чем распутать клубок интриг, когда у тебя есть гордое звание академика?

Хуан Гуань и Хуэй Лян, учёные мужи с бородами ниже пупа и степенностью черепах, казались воплощением мудрости. Они прибыли в сопровождении свиты писцов, евнухов и прочих важных персон, словно направлялись не на место преступления, а на императорский пикник. Каждый их шаг был полон важности, каждый довод — глубины. Казалось, сейчас они достанут из рукавов волшебные лупы и моментально обнаружат имя убийцы, глядя на мир через магический кристалл.

Первым делом они потребовали чаю. Затем — смены подушек на более мягкие. А потом долго и сосредоточенно слушали рассказы Ло Чжоу, расспрашивали о расположении трупов, делая пометки в своих листах с видом людей, решающих глобальную проблему мироздания. Ах да, и, конечно, они задавали бесконечные вопросы свидетелям.

Их методы напоминали скорее чайную церемонию, нежели расследование. Скрупулезное рассматривание шелковых халатов жертв, глубокие вздохи над каждым иероглифом в бумаге, найденной на столе Исинь Чэня, — кажется, они пытались понять не мотивы убийцы, а его эстетические предпочтения, особенно, когда начинали спорить, чей почерк красивее на протоколе осмотра места преступления.

В общем, работа кипела. Все были уверены: ещё немного, и справедливость восторжествует. Имя злодея будет дознано и проклято, а сами следователи удостоятся высших наград. Оставалось только дождаться, пока они снизойдут до простых смертных и поведают свою гениальную версию.

Ждать, к слову, пришлось долго. Очень долго. Дни шли, стекая, как капли дождя по оконным витражам, только вот вода была мутной от простоя. Гипотезы рождались и умирали столь же быстро, как и распускались лотосы в пруду императорского сада. Под конец уважаемые следователи, кажется, они сами забыли, что вообще расследуют.

Впрочем, их прибытие, безусловно, оживило академию. Хотя бы тем, что всё получили немало поводов для сплетен и пересудов.

Через неделю после прибытия в Гоцзысюэ чиновников следственной палаты Ханьлинь Цзиньчану, шедшему на ристалище, преградил дорогу человек в черном. Он молча указал на дорогой паланкин, стоявший у здания ректората. Цзиньчан понял, что его ждёт всесильный фаворит императора Чжао Гуйчжэнь. Сердце болезненно сжалось. Он помнил об истерике этого человека при потере племянницы, как оказалось — единственной родственницы, но что он мог сказать ему?

Цзиньчан глубоко вздохнул и приблизился к паланкину. Его окутывала тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием шелка и приглушенным дыханием слуг. Запах благовоний, густой и терпкий, ударил в нос, вызывая тошноту. Он поклонился. Полог медленно отдернулся, открывая полумрак внутри. Цзиньчан поднял глаза и увидел Чжао Гуйчжэня. Тот полулежал на подушках в шелковом халате, расшитом драконами. В глазах теперь мерцал холодный, оценивающий блеск.

— Я назначил награду нашедшему убийцу. Почему ты не пришел за ней?

— Это вовсе не убийца, господин Чжао.

— Почему?

— Ему изуродовали руку уже после смерти. Цвет кожи Му Чжанкэ не совпадает с рукой убийцы. Срез мизинца не такой, как сделал я, форма ногтей тоже другая. Убийца неопытен в обращении с оружием.

Чжао Гуйчжэнь, с лицом, испещренным морщинами, словно карта древней империи, нахмурился. Его взгляд, обычно острый, сейчас был затуманен усталостью и разочарованием. Он жаждал мести и справедливости, но получил лишь новые загадки, подброшенные словно кости на игральный стол судьбы. Но было и иное. Чжао Гуйчжэнь удивился. Юнец предпочел правду — возможности получить тысячу лянов золота? Чжао Гуйчжэнь привык видеть, как люди продают свои души за малейшую возможность разбогатеть. И вот перед ним стоял юнец, отказывающийся от богатства ради принципа. Тысяча лянов золота! Это состояние, способное обеспечить безбедную жизнь нескольким поколениям! С помощью этих денег он мог бы стать уважаемым человеком, а не вечным скитальцем по задворкам жизни. Но он отказался?

Его проницательный взгляд скользнул по хрупкой фигуре. Лицо юноши выражало тоску и усталость.

— То есть ты думаешь, что Му Чжанкэ убил тот же человек, что и Лю Лэвэнь?

Цзиньчан казался спокойным, почти невозмутимым. Его тонкое лицо, обрамленное темными волосами, выражало лишь печаль и сочувствие старику. Он склонил голову в знак уважения, прежде чем ответить:

— Для меня это бесспорно. И если бы я понял, почему убили Лю Лэвэнь, я понял бы и всё остальное.

Чжао Гуйчжэнь молчал, обдумывая слова Цзиньчана. В его душе боролись сомнения и подозрения. Слишком много было интриг при дворе, слишком много врагов он нажил…

— Объяснись. Почему так важно именно это?

— Это удивительный преступник. Он совершил уже четыре убийства, и у каждого из них разная причина и разная цель. Первое — ваша племянница, задушенная шелковым шнурком, слишком тонким для мужской руки. Мотив — неясен. Зачем ему эта девушка, которая вышла встречать победителя турнира? Второе убийство — подруга убитой, которая общалась с ней. Она была оглушена и повешена в покоях племянника канцлера. Почему она умерла? Третье убийство — изнеженный племянник канцлера, найденный зарезанным у ног повешенной. Кому он мог перейти дорогу? Четвертое — мечник Му Чжанкэ, утопленник, которого убийца постарался выставить преступником. Каждое убийство — загадка, каждая причина — туманна. Кто стоит за этими преступлениями? И какая нить связывает их вместе? Но на самом деле между этими убийствами есть одно очень важное обстоятельство. Это я и мой друг Юань Байфу.

Чжао Гуйчжэнь слышал молча, не перебивая.

— Я уверен, что трёх последних убийств могло и не быть. Если бы убийце удалось осуществить свой план, и положить рядом с трупом Лю Лэвэнь бесчувственного победителя турнира, он достиг бы своей цели. Вопрос: какой? Но я испортил ему этот план, и не только не лёг рядом с трупом, но и сумел изувечить его самого. Теперь положение дел для него изменилось. Он вынужден подчищать те следы, что остались и о которых он не думал, рассчитывая повесить всю вину на победителя турнира. Мало того — ему нужно было скрывать ранение. Сюань Янцин была подругой убитой и, я полагаю, что-то знала или вспомнила, и стала опасной. Исинь Чэнь мог просто прийти не вовремя и застать убийцу. Несчастному Му Чжанкэ была уготована та же участь, что и победителю турнира: прикрыть все несуразности этих смертей…

Чжао Гуйчжэнь кивнул, но промолчал.

Цзиньчан продолжал.

— И только одна смерть была значима для убийцы. Смерть Лю Лэвэнь. Он с неё начал, он задумал это преступление и осуществил его. И только она может раскрыть нам облик этого человека и понять его цель. Я десятки раз пытался продумать последствия его замыслов, но я не настолько опытен в делах дворца и академии, чтобы разобраться во всем. Если бы у убийцы все получилось, и все бы подумали, что красавица Лю Лэвэнь убита победителем турнира Фэном Цзиньчэном — что за этим могло бы последовать?

Чжао Гуйчжэнь напрягся и закусил губу.

— Понял тебя… Последствия? Ну… могли бы наказать всю семью Фэн, могли бы сменить руководство академии, точнее, снять Сюй Хэйцзи. Но он родственник самого императора, хоть и отдаленный, так что его просто не сдвинешь. А ещё — могло и у меня сердце не выдержать…

— А ещё? Я слышал о предстоящем браке между Лю и Исинем… Что последовало за его отменой?

— Есть люди, заинтересованные убрать и меня, и Ли Дэю, но они интригуют только при дворе. И наши отношения с Ли не изменились ни после смерти Лю, ни после гибели Исиня. Я бы скорее заподозрил какого-нибудь студента и личные отношения, потому что… Я говорю это только тебе и запрещаю распространять. Лю не была невинна. Возможно, это сделал Исинь, а, возможно, и не он…

Цзиньчан помрачнел, но с готовностью кивнул.

— Я понял. У меня к вам просьба. Пусть комиссия Ханьлинь объявит убийцей Му Чжанкэ. Тогда в ближайшее время убийств не будет: убийца не захочет светиться. Но ему надо организовать и пятое убийство, замаскированное под несчастный случай. Это произойдет на праздновании дня рождения Кун-цзы…

— Что? И кого ещё он собирается убить?

— Меня, разумеется. Я слишком много испортил в его плане и слишком сильно помешал ему. Не верю, что он смирится с этим…

Чжао Гуйчжэнь смерил Цзиньчана долгим взглядом и словно видел в этом юнце отражение самого себя в молодости, когда мир казался проще и прямолинейнее, когда честь и достоинство значили больше, чем золото. Он почувствовал, как к горлу подступает ком. Неужели в этом жестоком алчном мире еще остались такие души? Неужели не всё потеряно?

— И ты уверен, что справишься?

Цзиньчан пожал плечами.

— Насколько я понял этого человека, он находчив, умён и безжалостен. Но он не мечник, неловок в обращении с оружием и не очень подвижен. Я уверен, он не с факультета боевых искусств. Он или словесник, или алхимик. Я надеюсь справиться с ним. Что же, благодарю вас за откровенность и помощь, господин Чжао.

Цзиньчан поклонился и собрался идти, но Чжао Гуйчжэнь окликнул его.

— Подожди… — он протянул ему ящик, закрытый тёмной парчой. — Здесь тысяча таэлей золота. Ты не нашёл убийцу, но ты можешь обнаружить его. Потрать их на расследование. Я больше ничего не могу сделать для неё. Дух Лю всё ещё неотомщен.

Цзиньчан кивнул.

— Если я погибну, деньги будут у моего брата Юаня Байфу.

Нельзя сказать, что встреча с Чжао Гуйчжэнем порадовала Цзиньчана, но она добавила ему материала для размышления. Лю Лэвэнь кто-то соблазнил? Может ли это быть причиной её смерти? Что если соблазнитель узнал о её готовящемся браке и испугался, что его имя в этом случае неминуемо всплывёт? Но сам Цзиньчан не верил в это. Он при жизни Лю Лэвэнь видел её только издалека в ложе почётных гостей на турнире мечников. Но слова Ши, Лисинь, Сюань и Чжэнь говорили, что девица была влюблена в Исинь Чэня и хотела выйти за него замуж, но сам он был равнодушен к ней и пытался ухаживать за Ши. Значит, он не был соблазнителем Лю. Её обесчестил насильник? Но почему он оставил её в живых? Почему она не пожаловалась дяде? И почему была уверена, что её брак с Исинем вполне возможен?

Вопросы роились в голове Цзиньчана, словно потревоженные осы. Картина вырисовывалась смутная, полная противоречий и недомолвок. Если это не страсть и не насилие, то что? Месть? Но кому могла перейти дорогу юная девушка? Ни одна версия не казалась достаточно убедительной, чтобы объяснить её столь жестокую смерть. Необходимо было копать глубже, искать скрытые мотивы, тайные связи. Опросить прислугу, торговцев, соперниц — всех, кто мог хоть что-то знать о жизни и окружении Лю Лэвэнь. Каждый обронённый взгляд, каждое небрежное слово могло стать ключом к разгадке этой мрачной тайны, но с учетом того, что ему было предписано держать язык за зубами, многие вопросы были обречены навсегда остаться вопросами.

Однако было и то, что ничего не мешало понять и осмыслить. Это была его собственная странная связь с человеком, к которому он успел привязаться и которого полюбил. Его брат и его друг. События последних месяцев закружили его и Юаня в водовороте происшествий и интриг, и он откладывал размышления, отодвигал в дальний угол сознания то, что надо было осмыслить давным-давно. Он крикнул Бяньфу.

Тот тут же показался с кухни, где явно жарил пирожки.

— Заканчивай там и иди сюда.

Через считанные минуты Бяньфу, на ходу вытирая руки, появился в комнате Цзиньчана.

— Что случилось?

— Ничего. Ты видишь этот ящик? — Цзиньчан указал на сундук с таэлями Чжао Гуйчжэня. — Подними его.

Бяньфу молча подчинился.

— Он тяжелый?

— На дань[1] не тянет, сорок цзиней…

— Повернись ко мне и держи его на вытянутых руках, — приказал Цзиньчан.

Потом он подошел к Бяньфу и сам взялся за сундук с другой стороны.

— А теперь?

— Он стал легче. Я его почти не чувствую.

— По идее, если я берусь с другого края, вес для тебя должен уменьшиться вдвое. Его вес двадцать цзиней?

Бяньфу покачал головой.

— Его вес как чан с пирожками. Три цзиня.

— Так. С покойником было то же самое?

— С Му Чжанкэ? Да! Мне показалось, что ты просто снял груз с моих плеч.

— Я всего лишь взял его за ноги. Ладно. Загляни в сундук.

Бяньфу молча повиновался и ахнул.

— Это… Это… Откуда столько золота?

— Дал Чжао Гуйчжэнь на расследование смерти племянницы. Я буду брать оттуда по мере надобности, но храниться он должен у тебя. Случись что со мной — ты мой наследник.

— Ты с ума сошел? Что я могу расследовать? И с чего ты взял…Или ты думаешь о мести убийцы?

— Я много о чём думаю, но сейчас хочу разобраться в том, что надо было понять давным-давно. Баоцан. Он веками хранился в вашей семье. Открыть его смог я. Мы дальние родственники, и почему-то не можем сражаться друг с другом, однако уменьшаем вес любого предмета вдвое, едва беремся за него. Разве это не странно?

— Странно, я всегда так думал. И тогда в пещере этот шарик мне здорово мозги перевернул…

— Я медитировал с одним шариком и с двумя, но мне не приходило в голову попробовать сделать это вдвоём.

Бяньфу только пожал плечами.

— Давай, но я не особо склонен к медитации.

— Неважно. Садись на циновку.

Цзиньчан вынул шарики из шкатулки, заставил Бяньфу взять их, и начать думать о преступлении. Сам сел напротив, соединил свои ладони с руками Бяньфу и погрузился в медитацию. Свет свечи медленно угасал в его сознании. Тепло Цзиньчана потекло по венам Бяньфу. Шарики в его руках, гладкие и прохладные, словно капли росы на рассвете, начали пульсировать в унисон с его учащенным сердцебиением. Он закрыл глаза, позволяя разуму скользить по лабиринтам воспоминаний, отыскивая ту тонкую нить, что связывала его с преступлением. Перед внутренним взором Бяньфу всплывали обрывки образов: темная пещера, силуэт в плаще, отблеск луны на стальном клинке. Он пытался ухватиться за детали, зафиксировать ускользающие фрагменты, но они рассыпались, словно песок сквозь пальцы. Но дыхание Цзиньчана, ровное и спокойное, словно шум прибоя, помогало ему сосредоточиться, отбросить лишнее, отделить зерна правды от плевел лжи. Внезапно, в глубине сознания, вспыхнул яркий свет. Бяньфу увидел лицо девушки, довольное и счастливое. Шарики в Бяньфу руках нагрелись. Цзиньчан открыл глаза.

— Ты что-то видел?

— Прости, но я, правда, этого не умею. Я видел Сюань Янцин на лекции. Она читала стихи. Очень радостная. Рядом была Чжэнь Чанлэ, — Бяньфу виновато вздохнул.

— Чжэнь Чанлэ? Черт возьми, а ведь убийца покушался и на неё! Так, садись снова и прикажи мыслям уйти в эту сцену. Ты должен запомнить каждое слово, сказанное там.

— Подожди! — взмолился Бяньфу. — У меня и так голова кругом идёт и в висках колет. Почему ты сам не можешь войти туда? А я подержу твои руки.

Цзиньчан растерялся. А, в самом деле, ему будет куда проще погрузиться в медитацию.

— Хорошо, давай.

Свет померк в глазах Цзиньчана, он ощутил себя невесомым, точно осенний лист на ветру, потом перед ним открылась стена, затем полукруглая аудитория. На возвышении стоял декан факультета словесности Линь Цзинсун. В распахнутое окно лился дневной свет, и струился легкий осенний ветерок, размахивающий полами халата и рукавами профессора. Сюань и Чжэнь сидели в первом ряду. Профессор витийствовал.

— Запомните, «увлажненный рукав» — образ слёз, отираемых рукавом. Узкий рукав — символ бедности. Чёрные рукава — образ монаха. Ветер, дующий в рукава — постоянный образ в песнях странствий. И наконец, любовный образ «рукава изголовья», потому что на ложе под голову клали рукава. Кто приведёт примеры?

Девушка из третьего ряда процитировала:

— Остановить коня,

Рукава отряхнуть бы…

Приюта нигде не найдёшь.

На всей равнине Бай Ню

Снежный вечер…

— Прекрасно, Линь Мэй. Кто ещё?

— Много ль проку в слезах,

что бисерной россыпью капель

увлажняют рукав?

Гоню печальные мысли.

Любуюсь полной луной, — проговорила девица с четвертого ряда, терявшаяся в тени.

Неожиданно подняла руку и Сюань.

— Как будто аромат душистой сливы

Мне сохранили эти рукава,

Лишь аромат…

Но не вернется тот,

Кого люблю, о ком тоскую…

— Молодец, Сюань, у тебя хорошо получается. Думаю, на будущий год ты войдешь в Общество поэтов Сиреневой Беседки…

В глазах Цзиньчана просветлело. Он снова оказался в комнате и задумался. Общество поэтов Сиреневой Беседки? Цзиньчан с Бяньфу были там однажды. Стихи лились рекой, как слезы разочарованного чиновника, не получившего повышения, а поэты соревновались в метафорах, словно павлины, меряющиеся хвостами перед кучей ослепленных куриц. Поэты обсуждали тонкости спектра лунного света и оттенки увядающих хризантем, и под конец Бяньфу пришлось здорово пихнуть его в бок, чтобы разбудить…

Однако теперь Цзиньчан подлинно возликовал. Картинка, которую он только что видел, была действительно полной и четкой. Проступили слова, звуки и даже запахи!

— Это просто чудо! Я понял! «Глаза Будды» — это сокровище, которое дает обладателю власть над временем и пространством. Это не контроль над событиями, но возможность видеть будущее и прошлое! Я словно сам был там!

— Ты видел, что хотел? — Бяньфу выглядел совсем больным.

— Практически, да. Всё именно так, как рассказывала Чжэнь. А что с тобой?

— Из меня точно душу вынули. Даже после боев на турнире я не чувствовал себя таким измотанным.

Цзиньчан напрягся.

— Почему так? Неужели за прозрение надо платить? Но я в порядке.

— Не знаю. Пойду, лягу, — и Бяньфу, шатаясь, направился к себе.

— Отдохни, а завтра попробуем увидеть убийство Сюань и Исиня. Если получится — ничего больше и не потребуется. Мы узнаем его!

Но на самом деле Цзиньчан не верил в такую возможность. Убийца везде прятал или гримировал лицо.

И самой большой проблемой по-прежнему оставалась мотивация преступника. И потому вопросы множились. Была ли Лю Лэвэнь убита, чтобы скрыть следы насилья в прошлом? Или она была одной из жертв в цепи намеченных убийств? Точно ли Сюань была убита потому, что что-то знала, или имело значение и то, что она была в списке красавиц? Покушение на Чжэнь было ли связано с тем же, или она что-то знала?

Цзиньчан внимательно рассмотрел сцену с чтением стихов, о которой рассказывала Чжэнь. Было ли в ней что-то странное? Сам он не был сведущ в поэзии и не находил в стихотворении Сюань Янцин ничего особенного. Но что-то там было. Странное, незамеченное, но важное. Он чувствовал это не в первый раз.

Цзиньчан резко поднялся и, заперев ящик Чжао Гуйчжэня на замок, направился в женский павильон. Он помнил, что в увиденной им картине не было ни Мао Лисинь, ни Ши Цзинлэ. Это не удивило его: в этот день они были на последнем прогоне спектакля, и профессор Линь должен был отпустить их. И все же он ожидал, что девушки помогут ему.

И он направился в павильон к девицам.

Красавицы Мао Лисинь и Ши Цзинлэ пили чай в сумерках. Аромат жасмина, тонкий и дразнящий, витал над террасой, фарфоровые чашки белели в полумраке, как светлячки в ночи. Закат окрашивал горизонт в багровые и золотые тона, словно дракон выдыхал пламя. Мир замер в ожидании ночи, наполненной шепотом звезд. Они обе молчали, погруженные в свои мысли, наблюдая, как удлиняются тени, превращаясь в причудливых существ. В тишине сада слышалось пение цикад, сумерки сгущались, и мир вокруг становился полотном, на котором судьба рисовала свои причудливые узоры.

Визит Цзиньчана был неожиданным, но воспринят с радостью. Сам он по дороге довольно долго думал, как скрыть источник его медитативного прозрения и решил не нагромождать ложь на выдумку. В конце концов, в аудитории Линя Цзинсуна были два десятка человек.

Он выпил чашку чая и приступил к делу.

— Мне нужна ваша помощь. Мне рассказали, что когда вы пели на последнем прогоне спектакля, Сюань и Чжэнь были на лекции по стихосложению профессора Линя. Так вот, там профессор рассказывал о многозначности образа рукавов в стихах, и Сюань процитировала или сочинила сама стихотворение: «Как будто аромат душистой сливы мне сохранили эти рукава. Лишь аромат… Но не вернется тот, кого люблю, о ком тоскую…» После чего профессор похвалил её. Я хочу понять — почему? Что такого в этом стихотворении?

Мао и Ши переглянулись и задумались.

— На первый взгляд, ничего особенного, — пожала плечами Ши. — Трафаретно и достаточно заурядно. Но пусть лучше Лисинь скажет. Она мастерица стихи анализировать.

Мао Лисинь восприняла комплимент скептически.

— Я просто знаю Линя Цзинсуна. Думаю, профессор оценил стихотворение Сюань за его тонкость и многослойность, несмотря на кажущуюся простоту. Во-первых, в нём присутствует глубокая меланхолия, выраженная через образ аромата сливы, что создает атмосферу утонченной печали. Рукава, хранящие аромат, становятся метафорой удержания воспоминаний о любимом человеке, который, к сожалению, не вернётся. Во-вторых, стихотворение построено на контрасте между чувственным восприятием аромата и утратой, отсутствием любимого. Это противопоставление усиливает эмоциональное воздействие, делая стихотворение пронзительным и личным. В немногих строках Сюань смогла передать целую гамму чувств: от нежной ностальгии до щемящей тоски. В-третьих, стихотворение созвучно классической поэзии с её вниманием к деталям и символизму. Обращение к образу сливы, часто ассоциирующейся со стойкостью в невзгодах, добавляет глубину. Профессор, вероятно, увидел в этом стихотворении не только талант Сюань, но и её уважение к литературным традициям.

— О, боги, — вздохнул Цзиньчан, почувствовав, что слова Лисинь не только не прояснили для него суть дела, но и запутали её ещё больше.

Он с надеждой повернулся к Ши. Та пожала плечами.

— Просто банальщина. Ну, кто же в наши дни пишет о тоске по утерянной любви, используя трафаретную метафору рукавов, хранящих замшелый аромат сливы? Это же верх оригинальности, полет фантазии! Настоящий прорыв в поэзии! Гениальное сочетание запаха и эмоциональной боли, столь филигранно выраженное впервые ещё в эпоху Хань…. Конечно, невежде, не обладающему тонким вкусом, может показаться, что тема слегка… избита. Но мы-то с вами знаем, что истинное искусство всегда скрывается в нюансах. И в данном случае нюанс заключается в том, что Сюань умудрилась сказать то, что до неё говорили миллионы раз, но с такой невероятной искренностью, что профессор просто не смог не похвалить её порыв. Да и кто бы смог?

Цзиньчан растерялся.

— То есть, хвалить было не за что?

Лисинь завела глаза под потолок.

— Пусть ты не понимаешь в поэзии, но ты же понимаешь в музыке! Как понять, сыграл музыкант грубо или энергично, сухо или строго, вульгарно или эмоционально? В его игре много лишних движений и сумбура — или он играет свободно и раскованно? Ты скажешь, что исполнитель однообразен и статичен, но я скажу, что он играет цельно и вдумчиво. Все зависит от оценки…

Цзиньчан почесал затылок.

— А у профессора Линя хороший вкус?

Лисинь уверенно кивнула.

— Вообще-то да. Но он же ещё и педагог. Иногда нужно поощрить студента, вселить в него уверенность в своих силах, и тогда приходится хвалить и самые неловкие попытки, чтобы ученик не утратил веру в себя.

Цзиньчан вздохнул.

— Ясно. Но тогда отсюда ничего не извлечёшь, а мне казалось, что тут есть что-то важное. Жаль…—

Он поднялся, намереваясь уходить. Лисинь спросила, знает ли он, что в театре на день рождения Кун-цзы будет поставлен новый спектакль?

Цзиньчан удивился. Идея казалась абсурдной, почти кощунственной. Сейчас, когда в академии четыре нераскрытых убийства, затевать спектакли, да ещё на день рождения Конфуция? Прекрасная идея! Смотреть спектакли и чествовать мудрого старца, пока студенты падают замертво, как перезрелые груши?

— Сюй что, решил, что убийства — это всего лишь досадное недоразумение в Гоцзысюэ? Наверное, он рассчитывает, что зрители, увлечённые игрой актёров, забудут, как видели задушенную красавицу, распростертую под ширмой, два трупа в павильоне словесников и утопленника в Небесном озере?

Обе девицы повернулись к нему.

— А ты разве не слышал? Ещё пару часов назад авторитетная следственная комиссия академиков Ханьлинь установила, что виновником всех убийств был Му Чжанкэ.

Цзиньчан закусил губу и помрачнел. Он сам просил Чжао Гуйчжэня сделать это, чтобы убийца счёл себя в безопасности. Или комиссия сама пришла к такому выводу? Впрочем, это было неважно.

Видя его угрюмый вид и потемневшие глаза, Ши подошла к нему.

— Разумеется, никто в это не верит…

Цзиньчан глубоко вздохнул.

— Я могу быть с вами откровенен?

Лисинь хмыкнула.

— А ты что, до сих пор нам поминутно врал?

— Нет, но я хочу задать несколько вопросов и получить предельно честные ответы.

Девицы переглянулись и кивнули.

— Ши Цзинлэ, ты сказала при первой встрече, что у тебя нет подруг. Лисинь — тебе не подруга?

Девицы снова переглянулись.

— Лисинь была моей подругой, пока мой брат не посватался к ней. Она отказала ему, и отец запретил мне видеться с ней. Лисинь тоже по недоразумению обиделась на меня, думая, что я хотела этого брака. Но мы давно нашли возможность всё обсудить, и пришли к пониманию. Но тут выбрали первых красавиц, и в их число попала я, но не попала Лисинь. Но мы снова объяснились, Лисинь знает, как все произошло.

Цзиньчан кивнул.

— Именно это меня интересует. Красавицы. Лисинь, Ши, узнав Чжэнь Чанлэ, Сюань Янцин и Лю Лэвэнь, что вы подумали о каждой из них?

— А что тут думать? — удивилась Лисинь. — Мы их прекрасно знали, ведь год учились вместе и жили в одном дворе. И родство их знали, и связи при дворе. Я, понятное дело, расстроена была, однако, что толку об этом думать-то было?

— И, тем не менее, вспомним Лю Лэвэнь, первую жертву убийцы. Кто из вас помнит, как она, племянница фаворита императора, появилась здесь, с кем общалась, какой была? Кем восхищалась? Что любила? Когда впервые познакомилась с Исинем? Лисинь?

— Припомнить эту серую мышку, волею судеб заброшенную в обитель знаний — академию? Она не блистала умом и эрудицией, затмевая профессоров, но скромно пряталась в тени. Но её всегда тянуло к самым влиятельным и выдающимися личностями. Ей был свойственен большой снобизм, она любила хвалиться предпочтением педагогов и вниманием аристократов, которого, правда, было мало, пока её не провозгласили красавицей. Когда же состоялось её судьбоносное знакомство с самим Исинем? Точно, что не при лунном свете, под аккомпанемент соловьиных трелей. Но насколько я помню, она мечтала играть на сцене и постоянно сидела на его репетициях…

Заговорила Ши.

— Ее прибытие сюда я не запомнила. Когда мне сказали, что в академию поступила Лю Лэвэнь, племянница влиятельного вельможи, мне пришлось долго запоминать её лицо. Ее кругом общения стали самые разные люди: от студентов, увлеченных каллиграфией, до амбициозных аристократов, видевших в ней возможность приблизиться ко двору. Лэвэнь восхищалась поэтами и учеными. Любила шелковые платья нежных оттенков, прогулки по саду в лунную ночь и терпкий вкус чая с жасмином. Умела играть на гуцуне и цине, но очень слабо. С Исинем они столкнулись в библиотеке, пытаясь достать с верхней полки редкий свиток. Я полагаю, она нарочито ждала его там. Но на сцену он её не взял. Он сам был никудышным актером, но хорошую игру от плохой отличал.

— Как я понял, Лю Лэвэнь не встречалась с Ченем? А с кем встречалась? Вы видели её с кем-то?

Девицы снова переглянулись.

— Она вслух восхищалась генералом Су Юлинем и губернатором округа Шэнь Мао Линьюнем. Проводила много времени в Сиреневой Беседке. Обожала стихи, и была очень горда тем, что её туда приняли. Там она восхищалась стихами Му Цао, Бао Сю и Линь Чжэна. Ну и конечно, была без ума от профессора Линя и называла его гением.

— Наши музыканты? А мог быть у неё роман с кем-то из них?

Ши покачала головой.

— Му Цао и Линь Чжэн женаты, Бао Сю холост и не пропускает ни одной юбки, но он помолвлен с девицей из семьи Ван и никуда не денется от этого брака. И все об этом прекрасно знают. Линь Цзинсун староват для неё… Принца Ли Цзунцзяня она тоже обожала, говорила, что его стихи прекрасны.

Цзиньчан кивнул и повернулся к Лисинь.

— Мао Вэй как-то сказал, что Лю, после того, как была выбрана красавицей, совсем зазналась: с его сестрой Лисинь она раньше дружила, а потом нос от неё воротить начала. Было ли это?

Мао Лисинь поморщилась.

— Не совсем, хоть со стороны, может быть, так и выглядело. Просто по приезде её поселили рядом со мной, и директор попросил меня присмотреть за ней и всё ей показать. Но она… Она сирота была и племянница большого царедворца. С одной стороны, она была крайне наивна, рядом с ней не было матери, чтобы обучить её разумному поведению, с другой — она была крайне высокомерна. Она могла с легкостью поверить льстивым речам коварного поклонника или принять предложение завистника, плетущего интриги.

Однако положение дяди взрастило в ней и чувство избранности. Она пренебрежительно относилась к простолюдинам, считая их недалекими и недостойными ее внимания. Со многими здесь Лю держалась свысока, не утруждая себя проявлением элементарной вежливости. И это делало Лю объектом постоянных сплетен и насмешек в академии. Одни жалели ее, видя в ней простодушную дурочку, другие ненавидели за надменность и спесь. Сама же Лю, казалось, не замечала ни того, ни другого, продолжая жить в своём собственном, искажённом мире, где она была талантлива, красива, желанна… Когда же её провозгласили первой красавицей, её наивность превратилась в опасную самоуверенность, а надменность — в броню, защищающую от чужих взглядов и суждений…

То, что она начала воротить от меня нос — и верно, и неверно. Я сама тяготилась ею, с ней не о чем было говорить, и когда она перестала общаться со мной, я почувствовала только облегчение.

Цзиньчан уточнил.

— То есть, её легко было обмануть?

— Да, легче лёгкого.

Цзиньчан задумался. Если погибшая Лю Лэвэнь была столь глупа, кто же мог совратить её в академии? Неужели кто-то использовал её наивность в своих коварных планах? Он вспомнил её лицо — довольно милое, немного рассеянное. Лю Лэвэнь, словно мотылек, угодивший в паутину, стала жертвой политических игр или низменных страстей? Но кому нужна студентка, не очень красивая и глупая, но имеющая защиту в лице дяди, фаворита императора? Игра, на практичный взгляд Цзиньчана, просто не стоила свеч. И Чжао Гуйчжэнь прямо сказал, что это не месть соперника, желавшего подорвать его влияние при дворе. Значит, оставалась только одна версия, самая тёмная и пугающая — любовная интрига, обернувшаяся трагедией.

Академия, обычно тихая и умиротворенная, давно превратилась для Цзиньчана в кипящий котел подозрений. Каждый шорох, каждый взгляд казались исполненным зловещего смысла. Преподаватели и студенты — все были вовлечены в этот зловещий спектакль, где роль жертвы досталась юной наивной Лю Лэвэнь. И только истинный виновник, скрываясь в тени, потирал руки, наслаждаясь плодами своей гнусной победы. Раскроется ли правда когда-нибудь, или имя насильника и убийцы навеки останется погребенным под слоем лжи и интриг?

От мрачных мыслей его отвлёк вопрос Ши.

— Ты будешь участвовать в спектакле, Золотая Цикада?

— Кто это придумал?

— Когда комиссия признала, что во всем виноват Му Чжанкэ, Сюй Хэйцзи возликовал. И директор настоял на праздничном спектакле. «Именно сейчас, — провозгласил он, — когда тьма сгущается, нам нужен свет мудрости великого Кун-цзы!»

— Кстати, а с Му Чжанкэ Лю Лэвэнь была близка?

— Вовсе нет, они почти не сталкивались, тот с ристалища днями не выходит, в стихах, как и ты, ничего не смыслил. Сколько не вспоминаю, не могу припомнить, чтобы они где-то сталкивались.

— А принц Ли Цзунцзянь? Он был с ней близок?

Ши завела глаза под потолочные перекладины.

— Он человек милый и вежливый. И мил и вежлив со всеми. Я как-то видела их в библиотеке, он читал ей какие-то стихи из старой книги. И в Сиреневой Беседке принц тоже часто бывал. Но ели между ними был роман, я о таком не знаю.

Цзиньчан вздохнул. Незнание широкой публики о романе не исключало самого романа, такое не афишируют. Да только мог ли принц увлечься такой дурочкой, как Лю Лэвэнь? Ли Цзунцзянь был известен физической слабостью и острым умом. Он видел людей насквозь, словно хрустальные вазы, наполненные мутной водой. И не терпел кукол. Лю Лэвэнь, полевая ромашка, выросшая среди каменных стен Чанъани, юная кукла, набитая ватой, была не нужна ему. Ему нужны были партнеры, равные ему по интеллекту.

Если же принц заметил Лю Лэвэнь, выделял ее из толпы, то зачем? Возможно, он просто развлекался, устав от бесконечных сложностей его непростой жизни? Или же он видел в ней что-то, что позволило бы укрепить его положение при дворе? Но принц Ли Цзунцзянь после поражения на турнире сразу был препровождён Ло Чжоу и его людьми в свои покои, и под охраной двух стражников оставался до глубокой ночи. Убить Лю Лэвэнь он никак не мог.

— Цзиньчан, постой! — Ши окликнула его уже на пороге.

Тот сразу вернулся.

— Я совсем позабыла про её увлечение алхимией! Она от дяди набралась даосской мудрости и постоянно ошивалась среди наших алхимиков! Хуан Молинь, Бай Цзян и Хэ Гунмин, двое последних — актеры нашего театра, — все они жаловались, что она им проходу не дает, досаждает рассуждениями про цзиньдань, пилюлю бессмертия, про трансмутацию элементов в «нэй дань» и про «сянь тай», «бессмертный зародыш». Господин Цзянь Цзун, декан факультета, тот вообще, видя её, тут же нырял в первую попавшуюся аудиторию и запирался в ней.

— О! И ещё! — вскинулась Мао Лисинь. — Лю Лэвэнь была помешана на моде. Она замечала новые вышивки на халатах и новые заколки, никогда не пропускала ни одной модной новинки. Ее комната была полна сундуков и шкатулок, где хранились шелка всех цветов, нефритовые гребни, перламутровые пудреницы и ароматические масла. Они с Сюань Янцин проводили вместе часы, любуясь своим отражением в зеркале и пробуя разные прически и формы бровей.

Цзиньчан кивнул. Он уже слышал об этом. Но что это давало? Ему всё время казалось, что он бродит рядом с разгадкой, но стоило ему подойти ближе, всё затягивало болотным туманом. Однако у него оставалось две возможности: использовать баоцан, и «ударить по траве, чтобы спугнуть змею». Выманить убийцу из норы даже ценой риска для жизни. Но что именно предпринять, если он совершенно не понимал, кто эта змея?

— Хорошо, я понял… — тихо обронил он.

Это было ложью. Ничего он не понимал.

— Передай привет Бяньфу! — промяукала ему вслед Лисинь. — и сам будь осторожнее.

— Полагаешь, мне грозит опасность?

Он и сам прекрасно знал, что рискует, но Лисинь задумалась.

— Этот убийца не из смельчаков, но он потому и страшен, что нападает исподтишка.

В разговор на пороге вмешалась Ши.

— Напасть на Цикаду сейчас — выдать себя. Му признали убийцей, дело закрыто. Начнись всё снова — и станет понятно, что Му Чжанкэ был ни при чём, и тогда и убийца может попасть под подозрение. Но Лисинь права: меч из рук не выпускай.

Цзиньчан молча кивнул. Он тоже понимал, что убийце нужен несчастный случай, произошедший с ним. Убивать его открыто — неумно и опасно. Слишком много вопросов возникнет, и расследование неминуемо приведет к преступнику, и без того наследившего в академии. А убийца, кем бы он ни был, явно не хотел привлекать к себе внимание.

Самым безопасным вариантом для убийцы было бы падение Цзиньчана с лестницы или на скользком полу в театре, отравление, или что-то такое, что можно было бы списать на случайность, на собственную неосторожность Цзиньчана.

Но как сделать, чтобы «несчастный случай» действительно не произошел? Цзиньчан провёл не одну бессонную ночь, анализируя все возможные сценарии. Он понимал, что должен быть предельно осторожен. Не пить ничего, что не предложил Бяньфу, не ходить по тёмным улицам в одиночестве, проверять лестницы и полы на наличие подозрительной скользкости.

В итоге Цзиньчан поймал себя на том, что смотрит на каждого прохожего с подозрением, прислушивался к каждому шороху. Он знал, что смерть, замаскированная под случайность, подстерегает его и единственный способ выжить — это быть бдительным и не дать ей ни единого шанса. Ему нужно было перехитрить того, кто охотился за ним, и доказать, что Золотая Цикада — не такая легкая добыча, как ему могло показаться.

Страха Цзиньчан не чувствовал. В нём вновь проступило то холодное бешенство, которое он испытывал дома от очередной пакости братьев. Рука злобно сжимала рукоять меча, и в душе поднимались остервенелая холодная ярость и желание посчитаться. И потому домой он шёл, не таясь, посередине дороге, насвистывая арию из популярного спектакля.

Совсем стемнело. Ветер с реки принёс пыль и запах гниющих водорослей. Запах смерти витал в воздухе, пропитывая каждый камень, каждую травинку. Нужно смыть это зловоние…

По странному стечению обстоятельств в резиденции Ван Шанси Цзиньчан по возвращении застал не только учителя, Ло Чжоу и Бо Минъюня, но и мрачного Лао Гуана, учителя Му Чжанкэ, и дружка Ван Шанси Цзянь Цзуна, декана факультета алхимии.

Цзянь Цзун, был довольно странным человеком. Его кабинет, расположенный в самой высокой башне университета, походил скорее на лавку старьевщика, чем на обитель ученого. Колбы, перегонные кубы и реторты громоздились друг на друге, покрытые слоем пыли и странными разводами. По стенам висели засушенные травы, коренья и амулеты, назначение которых знал, наверное, только сам декан.

Сам Цзянь Цзун был невысоким человеком с острым взглядом и пегими волосами, собранными в небрежный пучок. Он носил халат, испачканный чернилами и какими-то непонятными веществами. В университете ходили слухи о его эксцентричности, о том, что он умеет разговаривать с духами растений и предсказывать будущее по расположению звезд. Студенты одновременно боялись и восхищались им, шепотом пересказывая друг другу истории о его невероятных алхимических экспериментах.

Несмотря на странность, а может, и в гармонии с ней, Цзянь Цзун был гением. Он обладал глубокими знаниями и интуицией, позволявшей ему находить решения самых сложных задач. Его лекции были полны неожиданных открытий и провокационных идей, заставлявших студентов мыслить и искать новые пути. Он был уверен, что алхимия — ключ к пониманию тайн мироздания.

И на эту тему с ним лучше было не спорить.

Сейчас оба декана и Ло Чжоу пытались успокоить Лао Гуана. Тот был преподавателем боевых искусств и тоже был довольно странен. Его глаза всегда горели, и, казалось, видели сквозь время и пространство. Он преподавал не только удары и парирования, но и учение о постижении себя через боль и преодоление. Ученики побаивались его. Говорили, он знает секреты, позволяющие управлять энергией жизни, и что в его доме, за высоким забором, хранится древний трактат о бессмертии. Никто не мог сказать, правда ли это или вымысел.

Сейчас он собрался подать директору прошение об отставке.

— Если я не смог воспитать достойного ученика, а воспитал убийцу, мне не место в академии, — твердил Лао Гуан, его голос, хоть и ослабленный свалившейся на него бедой, все ещё звенел твердостью железа.

Он считал, что академия Гоцзысюэ, известная во всей Поднебесной своими строгими нравами и непревзойденными мастерами боевых искусств, готовила не просто воинов, а стражей порядка, защитников справедливости. Лао посвятил жизнь этой цели. Он учил не только владеть мечом, но и различать добро и зло, быть верным долгу и чести. И как могло случиться, чтобы в его безупречном саду пророс сорняк? Как ученик, воспитанный в стенах академии, выбрал путь тьмы, используя свои умения во зло?

Это стало личной трагедией для Лао, болезненным ударом по его убеждениям. Ведь он считал, что ответственность за судьбу ученика лежит на плечах учителя. Он вновь и вновь повторял, как заклинание: «Если я воспитал убийцу, мне не место в академии», но Ван Шанси и Цзянь Цзун напоминали ему о множестве других учеников, которым он помог найти свой путь, о тех, кто стал гордостью академии и примером для подражания.

— Нельзя судить по одной неудаче, Лао, — говорил Ван Шанси, вновь вспомнив о предательстве треклятого Хуан Тяня. — Ты отдал академии всю жизнь, и твоя работа принесла бесчисленные плоды. Не позволяй одной ошибке зачеркнуть все твои достижения.

Цзянь Цзун, молчаливый и рассудительный, лишь кивал в знак согласия. Он знал, что Лао нужно время, чтобы пережить боль и осознать, что никто не застрахован от ошибок. Жизнь — извилистый путь, и на этом пути неизбежны падения. Главное — найти в себе силы подняться и продолжить путь.

Бо Минъюнь ничего не говорил. А что сказать? Он на самом деле считал Му Чжанкэ упрямым ослом и наглецом, но не убийцей. Этот увалень с руками, загрубевшими от рукояти меча, никак не вязался в его сознании с образом хладнокровного злодея.

Ло Чжоу, считавший комиссию, сделавшую такое заключение, сборищем старых тупиц, тоже утешал Лао.

— Му не мог быть убийцей, я говорил об этом этим тупоумным академикам Ханьлинь. Его не было в Гоцзысюэ, когда погибла Сюань Янцин и Исинь Чэнь, и его отец подтвердил, что он в тот день был дома, но эти старики упорно твердили своё.

— Никогда не поверю, чтобы Му убил Исиня, они дружили, и никаких размолвок между ними никогда не было, — кивнул Бо Минъюнь.

Цзиньчан, оглядев гостей Ван Шанси, вздохнул, но промолчал, чувствуя себя виноватым, ведь это именно он просил Чжао Гуйчжэня надавить на членов комиссии.

— И как мне теперь смотреть в глаза Линю Цзинсуну? Мой ученик убил троих его лучших студентов! Говорят, он места себе не находит от горя, — вздохнул Лао. — Лю Лэвэнь, Сюань Янцин и красавец Исинь Чэнь! Какая потеря… Настоящие самородки. А теперь — лишь холодный камень на могиле и разъедающее душу чувство вины. Он, говорят, постоянно упрекает себя, что недостаточно их оберегал. Директор сказал, что теперь в его кабинете царит гнетущая тишина. Бумаги, над которыми он когда-то корпел, лежат нетронутыми. Чай остывает в забытых чашках. Линь Цзинсун жалуется, что чувствует себя опустошенным. Он потерял не просто студентов, но частичку себя…

Цзиньчан опустил голову и усмехнулся. Он не впервой сталкивался с этой странной разницей в оценках. Люди с головой считали Лю Лэвэнь, Сюань Янцин и Исинь Чэня недалекими и заурядными. Но недалекие и заурядные превозносили их до небес…

Он покачал головой, в очередной раз убеждаясь в причудливости человеческого восприятия. Что двигало этими почитателями? Слепое следование моде? Искренняя вера в талант? Или, может быть, банальная зависть к тем, кто сумел пробиться наверх, пусть и не обладая особыми способностями?

Цзиньчан вспомнил свои собственные усилия, потраченные на изучение древних текстов, бессонные ночи, посвященные оттачиванию мастерства каллиграфии и боевых искусств. А эти трое? Что они могли предложить миру, кроме напыщенных фраз и поверхностных суждений? Они напоминали искусно раскрашенные глиняные статуэтки — яркие снаружи, но пустые внутри.

Но Цзиньчан понимал, что его возмущение бессмысленно. Мир всегда будет полон противоречий, и талант не всегда будет вознагражден по заслугам. Важно лишь оставаться верным себе, своему искусству, и продолжать идти своим путем, не обращая внимания на чужие оценки. Ведь истинное признание приходит не от толпы, а от тех немногих, кто способен по-настоящему твой труд. И, возможно, со временем поклонники мнимых гениев увидели бы их ничтожество. Они не стоили своей славы. Но и убивать их было не за что.

Однако было и что-то ещё, что царапнуло Цзиньчана по душе. Необъяснимое, противоречивое, неосязаемое, но, подобно дымку курильницы, заструившееся вдруг в воздухе, и тут же растаявшее.

Цзиньчан поднялся и ушел на кухню к Бяньфу. Тот жарил пирожки, передал ему привет от Лисинь, узнал, что самочувствие Бяньфу стало лучше.

— Я и сам не понял, что со мной было. Но они скоро уйдут, и если нужно, я снова готов…

Цзиньчан отмахнулся.

— Нет, не нужно.

— Но почему? Если так можно разобраться во всём…

— Нельзя, — Цзиньчан уверенно покачал головой. — Ответ на всё у меня есть, просто он тонет в море ненужных сведений. Я убежден, что знаю правду, просто не могу выговорить её.

— Но ты уверен, что ни Ши, ни Лисинь не угрожает опасность?

— Нет. Они сейчас вместе и каждая владеет оружием. Убийца не сунется к ним.

— Ты уверен?

— Да. Принеси мне пирожки и немного вина.

С чаркой вина и блюдом с пирожками Цзиньчан уединился в спальне. Здесь он попытался разобраться в сообщенном ему сегодня девушками, и в самом себе.

Итак, что он знал об убийце? Убийца неловок в обращении с мечом. Но все, кроме обучающихся на факультете боевых искусств, подходят под это определение.

Убийца хорошо знает академию, распорядок дня и прекрасно ориентируется в пространстве Гоцзысюэ. Ну и что? За месяц обучения все перестают блуждать по коридорам и легко находят нужные аудитории.

Убийца, хоть это и предположение, хотел умертвить Лю Лэвэнь и представить дело так, чтобы виновником был объявлен победитель турнира. При этом он озаботился тем, чтобы всё внимание охраны было перенесено на принца Ли Цзунцзяня, для чего не поленился подбросить донос в Цзяйсянат.

Все это было умно, грамотно и дальновидно. Задумано мастерски… на первый взгляд. Но на второй, более внимательный, лакун и брешей в его замысле было немало.

Он рисковал тем, что Лю Лэвэнь могла и не выйти встречать победителя турнира или выйти не одна.

Он рисковал, гримируя лицо, и тем уже указывая на личность человека, далёкого от боевых искусств.

Он рисковал тем, что победитель турнира мог оказаться куда более ловким, нежели убийца, что и произошло.

Всё это рисовало для Цзиньчана противоречивый портрет убийцы: человека умного, но самонадеянного, способного на любую глупость.

Он ли обесчестил Лю Лэвэнь? Если да, то зачем? В академии десятки девиц куда красивей. Значит, он желал подняться до известных степеней — уже при дворе? Как бы поступил Чжао Гуйчжэнь, узнай он, что его племянница живет с кем-то в академии? И если бы сама Лю сказала ему, что любит соблазнителя и хочет замуж за него? Наверняка, Чжао Гуйчжэнь согласился бы на брак, а что ему оставалось бы?

Было ли это насилием или Лю добровольно согласилась на связь с этим человеком? Судя по словам Ши и Мао, она была довольно наивна и глупа. Возможно, никакого насилия и не было.

Тут Цзиньчан задумался. Дня него самого Лэвэнь никакого интереса не представляла, но мужчинам постарше от девицы нужна только молодость, а кожа Лю была гладкой и сама она походила на девочку. И потому, возможно, этот человек прельстился и Лю, и возможностью через брак войти в придворные круги.

А это рисовало уже не образ студента, но человека средних лет, педагога или декана.

Допустим, всё это так. Однако дальше события приобрели странный оборот. Лю Лэвэнь была объявлена первой красавицей, и она… неожиданно влюбилась в Исинь Чэня. Для совратителя это была двойная катастрофа. Если Лю выйдет замуж за Исиня, то ему уже никогда не жениться на ней, а его связь с ней после брака неминуемо станет известной, и тогда не сносить ему головы: ведь глупенькая Лю обязательно назовет своего совратителя.

Если так, то понятно стремление убийцы разделаться с Лю Лэвэнь накануне свадьбы и заставить дурочку замолчать навсегда. Но что тогда слышала Ши в день турнира? Совратитель остался конфидентом Лю? Она советовалась с ним по поводу нового романа? Или это вообще был посторонний человек? Нет, едва ли: ведь именно убийце надо было выманить Лю из пиршественного зала. Но тогда всё оказывалось ещё более странным.

Однако очевидно: если бы замысел убийцы осуществился, Лю Лэвэнь была бы удушена, а виновным объявлен победитель турнира, на него повесили бы и совращение девицы. И едва ли он смог бы доказать свою невиновность. Убийца остался бы в стороне, и его никто никогда не смог бы ни в чём обвинить.

Однако и тут преступник оказался излишне самонадеян и просчитался. Он оказался изувеченным и вынужденным прятаться. За что он убил Сюань Янцин? Не потому ли, что Лю проболталась Сюань о чём-то, а та сказанула что-то при убийце? Тут оставалось лишь гадать. Исинь тоже, похоже, пришёл к себе не вовремя и увидел что-то ненужное. А глупенького Му Чжанкэ сделали козлом отпущения.

Но этой истории не суждено завершиться так, как хотел убийца. Его образ жизни не может не измениться: ему теперь не до веселых сборищ и театральных постановок, даже со старыми друзьями не посидишь…

Он теперь носит, и всегда обречён носить клеймо позора — отсечённый мизинец, изувеченную руку. Пока ему удаётся прятать её, но шило в мешке долго не утаишь. Рукава халата скрывают уродство, но каждый раз, когда ему приходилось поднимать кубок вина или брать в руки кисть, он не может не чувствовать свою ущербность…

Что? Внезапно, прозрачный луч пронзил мутный хаос. В тишине, нарушаемой лишь едва слышным шелестом бамбука за окном, перед Цзиньчаном, как нарисованный тушью пейзаж, открылась истина. Цзиньчан вдохнул аромат благовоний, почувствовал вкус вина, и мутное головокружение.

Цзиньчан, сидя за столом, заваленным кистями и свитками, ощутил, как ветер ночи проносится сквозь его мысли. В воздухе закружились рукава, вышитые золотом, платья девушек, коробки с гримом, отливавшие яшмой и опалом, алые веера замелькали, словно бабочки на ветру. Свитки стихов, пахнущие ладаном, взмывали в потолок, кружась в танце. Каждый иероглиф, каждая краска, каждая цветочная пылинка, оживая, танцевали на ветру.

Цзиньчан вскочил и, распахнув дверь, выскочил во двор. Гости уже доели пирожки и допили всё вино, и собирались уходить. Бяньфу провожал их.

Цзиньчан ринулся к Ван Шанси.

— Стойте! Я знаю, кто убил девушек, Исиня и Му Чжанкэ!

Цзянь Цзун бросил на Цзиньчана пьяный недоверчивый взгляд, но Лао Гуан и Ван Шанси, умевшие пить и потому почти трезвые, сразу обернулись к нему. Бяньфу тоже вперил в него внимательный разумный взгляд, а Ло Чжоу сжал руки в кулаки.

— Убийца — Линь Цзинсун.

Воцарилось молчание. Цзянь на глазах протрезвел и повернулся к Ван Шанси.

— Что? Что он несёт, Шанси?

Ло Чжоу напрягся и тихо повторил с вопросительной интонацией.

— Линь Цзинсун?

Бяньфу, невежливо игнорируя старших, спросил.

— Как ты понял это?

— Рукава! Чжэнь Чанлэ рассказала, что профессор Линь Цзинсун похвалил Сюань Янцин за стихи о рукавах! Мне эти рукава, как ты помнишь, неделю покоя не давали! Почему он заговорил о рукавах? Не потому ли, что Сюань Янцин, которая, по свидетельству Мао Лисинь, была помешана на моде, заметила, что профессор Линь … неожиданно стал носить длинные рукава? Он, разумеется, тут же перевёл разговор на поэтические образы, но разговор-то должен был с чего-то начаться! И на Чжэнь Чанлэ он покушался именно потому, что полагал, что она запомнила вопрос Янцин о его рукавах!

Все замерли. Ван Шанси тупо смотрел себе под ноги и не спешил сказать что-то. Что скрывать, он был весьма высокого мнения о своих нынешних учениках, и знал, что Золотая Цикада — юнец куда как неглупый.

— Ты хочешь сказать, что длинными рукавами он решил… скрыть увечье? — спросил Ло Чжоу

— Да, разумеется, а Янцин неосторожно спросила его, что это за новая мода такая, и тем подписала себе смертный приговор.

Заговорил Цзянь Цзун.

— Нелепость, я знаю его двадцать лет и никогда не поверю…

— Цзянь, умолкни, — резко рыкнув, перебил Ван Шанси. — Никто от тебя никакой веры не требует. Если на руке Линя все пальцы в наличии, к нему вопросов не будет. Если же нет… — Ван Шанси сжал кулаки. — Ударим по траве и поглядим, что сделает змея.

Лао Гуан, порядком пьяный, тёр виски и пожирал взглядом Цзиньчана. Мальчишка не шутит? Но как?

— Ты… хочешь сказать, что Линь Цзинсун… сам убил трёх своих студентов?

— И вашего ученика Му Чжанкэ тоже, — кивнул Цзиньчан.

— Но зачем? — оторопело вскричал Лао.

Цзиньчан закусил губу. Он обещал Чжао Гуйчжэню не разглашать сведений, порочащих его племянницу, и не собирался нарушать слово.

— Давайте сперва задержим этого человека и убедимся в моей правоте. А потом расспросите его сами. Меня же сейчас интересует только один вопрос: почему этот человек после убийств в академии сторонится друзей и носит длинные рукава? Когда ответите, тогда и поговорим.

— Да я не верю… — снова хмыкнул Цзянь, — у него просто горе…

— А я верю, — хмыкнул Ло Чжоу. — Мы с ребятами всех студентов по спискам факультетов перебрали, всем руки осмотрели, возле каждой фамилии птичку поставили. Руки у всех в порядке. Я и своих ребят всех прошерстил, и весь персонал академии проверил. Кроме деканата. Но Ван Шанси и директор вне подозрений. Сегодня я на твои руки пялился, Цзянь. Завтра собирался на лекцию Цзинсуна прийти…

— Чего? — Цзянь Цзун тяжело сглотнул. — Ты меня подозревал?

— Уже нет, — успокоил его Ло Чжоу. — Ты правой рукой из чайника вино наливал в чашу, и левой её поднял и в глотку опрокинул. Мизинцы у тебя на месте. Ты вне подозрений. Эй, Бяньфу! Принеси чайник вина. Пойдем к Линю Цзинсуну, и пусть тоже выпьет с нами.

— И ты мог подумать, что я способен на убийство?

— Да какая разница, что я думал? — пробурчал Ло Чжоу.

Лао Гуан никак не мог осмыслить внезапную перемену. Он только что считал себя виноватым. Его ученик убил трёх учеников Цзинсуна. А оказывается, смерть всех трех учеников и его собственного — была делом рук Цзинсуна? Эта мысль подобна змее, обвившейся вокруг его сердца, медленно сжимающей и отравляющей его разум. Ярость, стыд, и горькое разочарование смешались в отвратительную смесь, грозя свести его с ума. Собрав остатки самообладания, Лао Гуан поднялся. Движения его были медленны и мучительны, как будто что-то с силой давило на его плечи. Он должен был отомстить. Не только за своих учеников, но и за свою поруганную честь. Цзинсун заплатит за свою подлость. Но тут он почувствовал, что едва держится на ногах.

Ван Шанси взял командование в свои руки.

— Уже вторая стража. Час Свиньи[1]. Пошли к Сюй Хэйцзи. Расскажем ему всё, и пусть решает. Бо, ты остаёшься за старшего, отведи Лао домой и возвращайся.

Дорога в резиденцию директора не заняла много времени. Ван Шанси возглавлял шествие, за ним шли постоянно переругивавшиеся Цзянь Цзун и Ло Чжоу, который, однако, встретив своего подручного, не забыл приказать стражникам окружить резиденцию Линя Цзинсуна, а замыкали шествие Цзиньчан с Бяньфу.

Директора, немало удивленного поздним визитом, они застали за бумагами в кабинете.

— Мы подозреваем, что убийца — твой дружок Линь Цзинсун, декан словесников. — сообщил ему Ван Шанси.

Сюй Хэйцзи оторопел и замер столбом. Что? Убийца — его друг Линь Цзинсун? Его собственный друг чуть не подставил его и всю академию? Он совершил четыре убийства? Но как?

Цзиньчан рассказал о сути своих подозрений.

Директор оперся на стол, чувствуя, как подкашиваются ноги. Линь Цзинсун, с его тихим нравом и любовью к каллиграфии, убийца? Это казалось абсурдом, кошмарным сном, от которого хотелось немедленно проснуться. В голове роились мысли, обрывки воспоминаний о совместных годах, о беседах за чашкой чая, о взаимной поддержке в трудные времена. Неужели все это было ложью? Маской, скрывающей чудовище?

Вопросы обрушивались на него один за другим, требуя ответа, который он не мог найти. Четыре жизни оборваны, четыре семьи оплакивают утрату. И если Линь Цзинсун действительно виновен, то как он мог так долго скрываться? Неужели он сам, Сюй Хэйцзи, настолько ослеп, что не видел очевидного? Или же Линь Цзинсун был гением манипуляции, способным обмануть даже самого проницательного наблюдателя?

Директор закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Он должен сохранять спокойствие, ради академии, ради памяти тех, кто пал жертвой этого кошмара. Он должен разобраться в этой чудовищной ситуации, найти истину, какой бы горькой она ни была.

Но как это сделать, когда мир вокруг рушится, а самый близкий друг оказывается предателем?

— Но зачем ему это?

Цзиньчан снова предложил навестить Линь Цзинсуна.

— Об этом лучше спросить у него самого. Господин Ван, не упустите его. Бяньфу, будь начеку. Ло, не допустите, чтобы он сбежал.

— Мои люди уже там. Ему не уйти.

Когда директор академии и деканы подошли к двери Цзинсуна, в окнах ещё горел свет. И услышав шум за окном, Цзинсун понял, что это конец. Он, убийца, раскрыт. Сердце бешено колотилось в груди, отбивая похоронный марш его надеждам. Несколько лет он выдавал себя за скромного ученого, укрывшись в стенах престижной академии? Но прошлое настигло его, словно тень, тянущаяся сквозь время и пространство.

Он взглянул на меч, лежащий на столе. Клинок, отполированный до зеркального блеска, был его верным спутником. Теперь этот меч должен был стать орудием его последней защиты. Линь Цзинсун медленно поднялся, ощущая, как усталость сковывает его движения. В голове промелькнули воспоминания о тех, кого он лишил жизни. Лица, имена, обстоятельства — все смешалось в один темный водоворот. Он не испытывал раскаяния, лишь сожаление о том, что не смог довести задуманное до конца.

Дверь распахнулась с треском, впуская в комнату директора и деканов. Их лица были исполнены гнева и презрения. Цзинсун встретил их взгляд холодной усмешкой, прижимая к груди короткий меч.

Цзиньчан не знал, стоит ли дать убийце уйти, но Бяньфу не раздумывал ни минуты. Его клинок сверкнул, ударил по рукояти меча убийцы, и тот со звоном отлетел в сторону. Убийца, казалось, опешил от неожиданности. Бяньфу не собирался давать ему времени на размышления. Он обрушил на него град ударов, тесня к краю шкафа. Убийца отбивался отчаянно, но было видно, что он теряет силы. Его движения становились все более хаотичными, а защита — слабее. Наконец Бяньфу приставил меч к шее Линя Цзинсуна.

Цзиньчан наблюдал за боем с противоречивыми чувствами. С одной стороны, он должен был быть благодарен Бяньфу за быстроту и ловкость. И ему хотелось понять мотивы убийцы, узнать, насколько он был прав. С другой — он боялся, что во время допросов может всплыть слишком многое.

Неожиданно вперёд протиснулся Цзянь Цзун и, схватив Цзинсуна за левое запястье, отвернул полу рукава и молча несколько минут озирал искалеченную руку Линя.

— Так это всё-таки ты? Ты убийца? — теперь, когда сомнений в правоте мальчишки Цзиньчана не оставалось, потрясение Цзяня проступило злостью. — Что ты за тварь?

Цзинсун попытался вырваться, но хватка Цзянь Цзуна была мертвой. Он лишь презрительно скривился, глядя на обезображенную руку.

— Зачем ты убил троих студентов? Что сделали тебе Лю Лэвэнь и Сюань Янцин? Зачем ты убил своего ученика Исиня Ченя?

Но убийца-декан молчал, только ухмыляясь. Его лицо, обычно добродушное и располагающее, исказилось в зловещей гримасе. Свет факелов играл на его морщинах, превращая их в глубокие борозды, словно высеченные самой смертью.

Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня и тяжелым дыханием стражников, оцепивших внутренний двор Академии. Они стояли, словно каменные изваяния, взирающие на разворачивающуюся драму. Никто не осмеливался прервать это жуткое молчание.

Вопрос повис в воздухе, словно проклятие. Три невинные жизни, оборванные рукой, которая должна была их направлять и оберегать. За что? Что могло толкнуть ученого мужа, столпа знаний и добродетели, на такое чудовищное преступление?

Декан продолжал молчать, его глаза, обычно полные мудрости и сострадания, сейчас горели холодным, нечеловеческим огнем. Ухмылка на его лице становилась всё шире, словно он наслаждался ужасом и смятением, царящими вокруг. Он был загадкой, чудовищем в человеческом обличии, чьи мотивы были погребены глубоко в пучине безумия.

Директор почувствовал, что его голова идет кругом, но его вернул к реальности голос Цзиньчана.

— Директор, я думаю, надо немедленно послать за Чжао Гуйчжэнем, он знает куда больше остальных, и его люди, а также люди канцлера Ли Дэю легко получат ответы на свои вопросы.

Лицо убийцы исказилось страхом и злобой. Да, эти люди умели пытать… Они знали, как сломить волю, как выжать признание из самых стойких. Он слышал шепот о комнате теней, где крики жертв тонули в стенах, а палачи оставались бесстрастными, словно каменные изваяния. Убийца окинул взглядом свою комнату и задрожал. Он был готов к смерти, но не к боли. Мысль о том, что его тело изуродуют, а разум сломают, вселяла ужас, куда больший, чем сама смерть.

Он попытался собраться с мыслями, но разум затуманился от страха. Единственным желанием было — чтобы все это поскорее закончилось. Он готов был рассказать всё, лишь бы избежать пыток. Лишь бы не оказаться в руках Чжао Гуйчжэня и людей канцлера Ли Дэю. Он знал, что они не остановятся ни перед чем, чтобы добиться своего. И он был уверен, что сломается. Сломается, как и многие до него.

— Тварь… я не успел расправиться с тобой, — прошипел Линь Цзинсун.

— Да не ври ты… Тебе вовсе не времени не хватило, а смелости, — пренебрежительно рассмеялся Золотая Цикада.

…Чжао Гуйчжэнь и канцлер Ли Дэю, узнав о поимке убийцы их племянницы и племянника, появились в академии еще до рассвета. Лица обоих горели злобой.

Канцлер, обычно сдержанный и расчетливый, сейчас казался воплощением гнева. Его тонкие губы были плотно сжаты, а в глазах сверкали молнии. Чжао Гуйчжэнь, напротив, казался мертвенно бледным, но в этой бледности сквозила не меньшая ярость.

Они ворвались в зал дознания, где под стражей держали убийцу. Стража, застигнутая врасплох столь ранним визитом высокопоставленных особ, испуганно вытянулась, в их глазах читалось замешательство. Канцлер, не обращая на них внимания, прошел вперед, Чжао Гуйчжэнь, стараясь не отставать, следовал за ним по пятам.

У стены, закованный в цепи, сидел Линь Цзинсун. Его лицо было скрыто под спутанными волосами. Он казался сломленным и измученным, но в его глазах, когда он поднял голову, вспыхнул слабый огонек. Канцлер остановился перед ним, возвышаясь, как скала. Чжао Гуйчжэнь замер рядом, не отрывая взгляда от пленника. Потом оглянулся.

Цзиньчан, стоявший у стены, поняв, что тот ищет его, сразу приблизился.

— Ты убежден, что это он?

Цзиньчан без слов протянул ему небольшую пудреницу. Там в меду лежали пожелтевший мизинец и ноготь безымянного пальца.

— Сравните сами, господин Чжао.

Чжао Гуйчжэнь мельком бросив взгляд на мизинец, наклонился и поднял левую руку убийцы. Молча кивнул и злобно скрипнул зубами..

— Кто-то знает о том, что я тебе сказал?

— Нет. Это помогло мне в расследовании, но я никому ничего не говорил. При этом мотива преступника я до конца не понял. Это придётся выяснить вам.

— По-твоему, это он совратил её? — тихо спросил Чжао.

— Думаю, да, но потом она влюбилась с Исиня. Это он мог пережить, но скандал убил бы его.

Люди Чжао и вправду умели выколачивать все нужные сведения. Через час Чжао знал всё. Он ушел, кивнув напоследок Цзиньчану.

…В затхлом подвале, пропитанном запахом старой бумаги и плесени, изувеченный пытками, Линь Цзинсун выглядел куда старше. Свет от единственного окна усугублял его морщины, теперь казавшиеся ещё более глубокими, очерченными не только временем, но и ужасом. Его сердце билось, но не страхом перед смертью. В груди пульсировал холодный комок. Покаяние? Печаль по утраченной молодости? Или глубокое, тягучее осознание пустоты?

Он думал о Лю Лэвэнь, о её глазах, о смехе, что эхом звенели в коридорах академии. Теперь эти звуки казались призраками, насмехающимися над его слабостью. Девушка, полная жизни, — она была как взрыв солнечного света в его сером застывшем мире, и Цзинсун воспылал неугасимой страстью к Лю Лэвэнь, племяннице могущественного фаворита императора.

Но страсть — не любовь. Любил ли он её? Он и сам не мог ответить. Или он всего-навсего жаждал обладания молодым телом, что оживляло и омолаживало его самого? Он знал, что Лю — пуста и глупа, и хладнокровно споив, овладел ею. Он внушил ей, что их отношения вполне допустимы между Учителем и ученицей. Но Лю предпочитала молодого красавца Исиня. И страсть Цзинсуна, распятая между жаждой и презрением, выросла в ядовитую ненависть.

Цзинсун молча следил за ними. За их смехом, за их разговорами, за тем, как Лю смотрела на Исиня, как она улыбалась ему. Каждый момент был оскорблением, каждый вздох — плевком в его душу. Он знал, что Исинь равнодушен к Лю, но тут узнал о планах канцлера и Чжао Гуйчжэня поженить их. В нём поселился страх разоблачения, который быстро затмил всё

И тогда он начал планировать смерть Лю Лэвэнь, медленно, как хищник, подбираясь к своей жертве, по- прежнему изображая учителя и покровителя. Он использовал свою осведомлённость о тайных тропах академии, о расположении охраны, чтобы совершить преступление. И убийство было совершено не в ярости, не в порыве, а в холодном расчёте, он должно было разом отвести от него все подозрения. Не вышло.

Кто бы знал, что жалкий мальчишка-мечник положит конец его столь хорошо продуманным планам?

Теперь его ждала смерть. Она казалась теперь логическим завершением цепи его ошибок. Он представлял, как его тело, когда-то полное энергии, сейчас тяжёлое и безжизненное, будет положено в холодную землю, как и тело его жертвы. И в этом было что-то успокаивающее. Покой, наконец.

Он смотрел на свои покрытые сетью вен ладони, одна из которых была изувечена. В них отражались не только годы, но и вся его жизнь, истерзанная противоречиями и жаждой силы и любви, которые он так и не смог обрести. Он ждал смерти не с отчаянием, а с равнодушием, достойным того, кто равнодушно совершил безжалостные преступления, и теперь должен был умереть за них. Он ждал не конца, а небытия, пустоты, окончания пути. И эта пустота теперь казалась не таким уж страшным концом.

Дописывать ли дальше или хватит?

_______________________________________

[1] Час Свиньи — между 21:00 и 23:00

Вернувшись в резиденцию Ван Шанси, Цзиньчан сообщил Бяньфу, что теперь деньги Чжао Гуйчжэня принадлежат им по праву. Они честно заработаны. Дом они купят в ближайшее время в Восточной части города, и он, Бяньфу, вполне может теперь жениться на Лисинь.

— Но эти деньги заработал ты!

— Это не важно, я всего лишь отплатил тебе. Ведь ты сделал меня единственным наследником моей семейки. Кроме того, именно мой братец Цзиньжо устроил пожар в вашем доме и лишил тебя имущества. Я должен компенсировать это. Только баоцан будет принадлежать нам обоим. Я, кстати, понял, почему он показал полную картину только, когда мы медитировали вместе. «Небытие таит в себе бытие, а жизнь — источник смерти. Ты в пустоте ищи зародыш тверди, но помни: твердь чревата пустотой. Тогда поймёшь, что свет родится во мраке, а звук — в молчании, посмотри на мир через пылающий жемчуг, отринь мир страстей и суеты, и познай Истину…» Только когда мы подлинно пытались постичь истину и остановить зло, баоцан ответил нам…

Бяньфу задумался.

— Но я думал, что мы с тобой… никогда не расстанемся, всегда будем жить рядом. Мы же братья. Я люблю и ценю тебя. Ты честен и верен, как и обещал…

Цзиньчан смутился.

— Я старался быть честным с тобой, но всё же один раз безбожно соврал тебе…

— Так значит… мы не родня? — у Бяньфу вытянулось лицо.

— Родня.

— Наш предок вовсе не Пэй Минь?

— Пэй Минь.

— Так что же тогда неправда?

— Я сказал тебе, что родился в год Огненной Лошади…

— А это не так?

— Так. Я родился в Год Огненной Лошади, в восьмой месяц…

— И я тоже.

— Да, но ты родился за день до полнолуния, а я сказал тебе, что появился на свет за три дня до него. Это неправда. Я появился на свет в пятнадцатую луну восьмого месяца, в День Середины осени.

— И что? — удивился Бяньфу.

Сказанное вначале показалось ему совершенно неважным пустяком. Какая разница, когда родился Цзиньчан? Но потом до него медленно дошло.

— Так значит ты — мой младший брат? Ты — младше меня? Я старше тебя на целый день?

— Забудь об этом, Бяньфу. Я был и буду твоим старшим братом. То, что я сказал, останется между нами.

Бяньфу пожал плечами. Он давно признал Цзиньчана старшим, и его признание ничего не изменило, однако всё это было как-то странно. Так надуть его… Это надо же…

— Ладно, — махнул он рукой, — Но что будешь делать ты? Ты не ухаживаешь за Ши, и она держится так отстранено. Ты присмотрел другую девушку?

— Если я посватаюсь к её отцу, он согласится, но сама Ши такого не потерпит.

— И что тогда?

Цзиньчан только махнул рукой.

— Время покажет, младший.

Через пару часов, наутро после заключения под стражу декана-убийцы Линя Цзинсуна, академия Гоцзысюэ только об этом и говорила. Шепотки, переходящие в громкие споры, заполонили коридоры и аудитории. Студенты, преподаватели — все были ошеломлены и взволнованы. Линь Цзинсун, столп учёности и образец добродетели, оказался хладнокровным убийцей?

Особенно тяжело переживали новость те, кто работали с деканом. Его секретари и ассистенты отказывались верить в случившееся. Они вспоминали его мудрые советы, его спокойствие и рассудительность. Как человек, казавшийся воплощением справедливости и благородства, мог совершить такое чудовищное злодеяние?

Впрочем, были и те, кто ничуть не удивлялся. Они припоминали странные взгляды декана, его умение перетолковать любую фразу так, как нужно в данный момент, доказать взаимоисключающие друг друга постулаты. Слухи о его скользких странностях ходили давно, но никто не придавал им особого значения. Теперь же, в свете последних событий, всё это стало понятным.

Директор Сюй Хэйцзи вообще предпочитал не высовываться из кабинета. Ему необходимо было срочно найти замену Линь Цзинсуну, но кто мог занять его место? Кто мог восстановить пошатнувшееся доверие к академии и вернуть ей прежнюю репутацию? Эти вопросы терзали умы директора и деканов древнего уважаемого учебного заведения.

Но не всех. Ван Шанси, хоть и сочувствовал на словах директору, на самом деле не был особо взволнован. Его распирала гордость за своего ученика, оказавшегося умнее целой следственной палаты Ханьлинь, к тому же он получил возможность сколько угодно потешаться над дружком Цзянь Цзуном, ничего не смыслящим в людях и не видевшего убийцу под самым своим носом.

Мечник Лао Гуан решил не подавать прошение об отставке. Его ученики провели поминальные службы по своему другу Му Чжанкэ, чей дух теперь был отомщен, а имя обелено.

Начальник стражи Ло Чжоу не пропускал ни единого судебного заседания, пока разбирали дело преступного декана Линя Цзинсуна. Он надеялся понять и выследить, как рождается преступный умысел в голове человека, и как этот умысел подавляет и интеллект, и волю.

Красавица Чжэнь Чанлэ вскоре вернулась в академию и первым делом ринулась к Фэну Цзиньчану. Поняв из разговора с ним, что всё это время ходила по краю бездны, она побледнела и надолго уединилась в своих покоях. А вскоре и вовсе уехала, согласившись на брак с женихом: стены академии, в которых ей поминутно слышались голоса Лю Лэвэнь и Сюань Янцин, слишком угнетали её.

Бяньфу не принимал участия в обсуждении минувших событий, но покупал дорогие безделушки для Лисинь, не забывая каждый день печь для нее новые пирожки. Лисинь, которая давно присмотрела себе этого честного и милого парня, далекого от интриг и «ивовых домов», благосклонно принимала подарки.

Фэн Цзиньчэн, и без того известный, как победитель турнира мечников, в одночасье стал светилом академии. Раскрытие им запутанного преступления разнесло весть о его остром уме и отваге по всему учебному заведению. Теперь каждый его шаг сопровождался восхищенными взглядами. Сам директор академии, обычно скупой на похвалы, публично выразил Фэн Цзиньчэну свою признательность. Чжао Гуйчжэнь и канцлер Ли Дэю прислали ему благодарственные письма.

Для Золотой Цикады наступило время славы и… назойливых девиц! Академия Гоцзысюэ, цитадель учености, превратилась в поле битвы, а бедный Цзиньчан стал добычей. Нет, не дикого зверя и не коварного злодея. Его преследовали поклонницы. Эти невинные создания, воплощение добродетели и скромности, подобно ланям, окружали его, строя козни, достойные величайших стратегов.

Каждая из них разрабатывала свой план совращения. Одна, известная своей поэтической одарённостью, подкидывала ему загадки, спрятанные в изысканных стихах, срифмованных в перерывах между зубрежкой конфуцианских трактатов. Другая, девица с удивительной грацией, «случайно» роняла на него цветы сливы, источавшие аромат, способный свести с ума самого стойкого монаха. А что уж говорить о той, которая пыталась подкупить его редкой каллиграфией, надеясь, что гений, падкий до прекрасного, забудет о морали и приличиях? Бедняжки, они так старались, так изворачивались, словно акробаты в цирке!

Их уловки были столь тонки и изощренны, что даже самый проницательный мудрец позавидовал бы их изобретательности. Внезапные встречи в библиотеке, томные вздохи над свитками, «нечаянные» касания рук — всё это было спланировано с хирургической точностью. Они плели свои сети, словно пауки, надеясь поймать в них эту драгоценную бабочку — Золотую Цикаду.

Стоило ему зайти в библиотеку, как оказывалось, что именно его свиток падал с полки, и именно она, самая милая, оказалась рядом, чтобы помочь поднять его. Листки стихов «невзначай» оказывались на его столе — оды его гению, написанные дрожащей рукой.

Ши Цзинлэ, замечая, как они усердствуют, почему-то злилась, хоть и не понимала причин своего раздражения. Фэн Цзиньчэн, безусловно, был привлекательным — высокий, статный, талантливый. Но Ши Цзинлэ всегда ставила интеллект выше внешности, и не понимала девичьих уловок, направленных на завоевание мужского внимания. Ей казалось это примитивным и унизительным.

Фэн Цзиньчэн, несмотря на внезапно обрушившуюся славу, оставался верен себе, воспринимая ухаживания девиц с едва заметной усмешкой. «Словно вороны, накинувшиеся на блестящую монетку», — думал он, не позволяя лести ослепить его. Он продолжал усердно заниматься фехтованием, оттачивая каждое движение до совершенства. Его тренировки стали еще более интенсивными Вечерами, после изнурительных тренировок, он находил утешение в старинной библиотеке академии, погружаясь в чтение древних трактатов о боевых искусствах, и забытых легендах.

Его спокойствие лишь усиливали интерес к нему со стороны девиц, делая его ещё более загадочной и желанной фигурой в академии. И девицы вились вокруг него, словно мотыльки вокруг пламени свечи, каждая надеясь, что именно ей удастся пленить его сердце. Одна речью слаще меда заманивала его в тихий уголок сада, другая роняла веер у его ног, надеясь на галантность, третья просила о помощи в сложных задачах, подчеркивая его выдающийся интеллект.

И день за днём наблюдая, как девицы нарочито роняют веера у ног Золотой Цикады, как ненароком сталкиваются с ним в коридорах, как застенчиво улыбаются и шепчут комплименты, Ши чувствовала уколы ревности.

Ревности… к чему? Неужели она тоже поддалась всеобщему помешательству? Ши Цзинлэ высокомерно отмахнулась от этих мыслей. В конце концов, в академии учились не для того, чтобы совращать юношей, а чтобы постигать мудрость веков. И если этот Цзиньчан настолько ослеплен девичьим вниманием, что забудет даже о театральных репетициях, то это его проблема.

Цзиньчан не забывал, он неизменно появлялся на репетициях нового спектакля и вёл себя по-прежнему любезно и с Лисинь, и с Ши. Но почему-то, несмотря на все рациональные доводы, злость Ши Цзинлэ не утихала. Ей хотелось подойти к Цзиньчану и сказать ему что-нибудь колкое, разрушить этот идиллический спектакль. Но она сдержалась, решив разобраться в своих чувствах позже, когда вокруг не будет этой толпы лицемерных девиц.

…Солнце клонилось к горизонту, окрашивая черепичные крыши академии в багряные тона. Цзиньчан, окружённый толпой восхищенных поклонниц, снова и снова, снисходя к их просьбам, писал стихи на веерах и шелковых платках поклонниц. Его безупречный профиль, обрамленный темными волосами, казался высеченным из камня. Он был воплощением храбрости и ума, кумиром всех учениц.

Ши Цзинлэ, наблюдая за этой сценой, чувствовала, как внутри нее снова разгорается необъяснимая злость. Ей было противно это всеобщее обожание, эта показная лесть. Неужели никто не видит его самодовольной ухмылки, его напускной скромности?

Мао Лисинь, войдя в комнату с подносом пирожков, заметила хмурое выражение лица Ши.

— Что случилось, Цзинлэ? Неужели тебя тоже задевает геройский ореол Золотой Цикады? — спросила она, лукаво прищурившись.

Цзинлэ ничего не ответила, лишь отвернулась к окну. Лисинь усмехнулась и поставила поднос на стол.

— Погляди, что мне подарил Бяньфу, — промурлыкала она, поглаживая нефритовый браслет на своей руке, дорогой подарок от возлюбленного. — Бяньфу уже предложил мне выйти за него замуж, — добавила Лисинь, — а ты, если будешь и дальше ревновать и злиться, упустишь Цзиньчана, Ши…

Ши не ответила. Лицо её напоминало маску. В глазах плескалась буря, но она старалась держать себя в руках. Слова Лисинь острыми иглами вонзились в ее сердце. Но почему? Она не любила Цзиньчана. Любовь — это вообще не про неё! Но почему тогда ревность, зелёный дракон, терзала её сердце?

— Поздравляю, — наконец выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Бяньфу — достойная партия. Он человек порядочный и честный.

Лисинь приподняла бровь.

— Неужели? А я думала, ты сейчас начнешь кричать, что он скучный и петь не может.

— Я рада за тебя, Лисинь, — повторила Ши.

— Ши, послушай меня, — мягко произнесла Лисинь, коснувшись ее руки. — Цзиньчан видит твою красоту и доброту. Ты нравишься ему, — продолжала Лисинь, ее глаза искрились лукавством.

— Что ты знаешь о Цзиньчане? — прошипела Ши. — Он купается во внимании десятков поклонниц и ему только это и нравится…

— А, может, он устал от твоей неприступности, Ши? Действуй, пока не стало слишком поздно. Иначе ты останешься одинокой сосной на вершине горы, взирающей на чужое счастье.

Слова Лисинь снова вонзились в сердце Ши. Внутри все сжалось от невыносимой боли. Неужели ее ревность, ее страх потерять Цзиньчана настолько очевидны? Неужели она действительно кажется такой холодной и далёкой?

— По-твоему, мне тоже надо бегать за ним и ронять веера у него под носом? — ядовито осведомилась она.

— Это вовсе не обязательно. Достаточно хотя бы на репетиции иногда улыбаться ему, а не произносить монологи влюбленной с таким видом, точно у тебя разболелись зубы.

В принципе, Цзиньчан всё рассчитал верно. Его популярность взлетела до небес, он купался в лучах славы. Ши Цзинлэ, видя, что все девицы академии лежат у его ног, злилась и ревновала. Её сердце, обычно спокойное как гладь озера, теперь бушевало, словно горная река в половодье. Его окружали восторженные взгляды и сладкие голоса. Он принимал почести с небрежной грацией, словно рожденный для этого, зная от Лисинь, что Ши просто кипит от гнева.

На самом деле Цзиньчан вовсе не считал красавицу Ши неприступной крепостью. Неприступных крепостей не бывает, нужно просто правильно подобрать стратагему. Он давно изучил эту девушку, как картограф изучает новую землю, отмечая каждую деталь: легкий румянец, проступающий на щеках, когда она слышит определенную мелодию, едва заметную дрожь пальцев, когда речь заходит о покойной матери, тонкий аромат жасмина, исходящий от её шёлковых одежд.

Шаг за шагом, он приближался к цели, методично и терпеливо. Не облекал чувства в тонкие метафоры, не засыпал её стихами собственного сочинения, искусно вплетенными в канву древних легенд, не ронял намёки и не посылал ей свежие букеты орхидей каждое утро. Он не торопил события, зная, что внезапный штурм лишь отпугнет её. Он строил мосты, а не стены, общался намеками, полутонами, взглядами, жестами, достойными театральных подмостков.

И однажды, когда на репетиции их руки случайно соприкоснулись, он почувствовал, что крепость, наконец, сдается…

Их любовь росла, как виноградная лоза, обвивая стены сада, незаметно, но прочно. Она была соткана из взглядов, украдкой брошенных друг на друга, из полуулыбок, из тихих прогулок по берегу реки, где слова были излишни. Они были подобны двум звездам на ночном небе, сияющим в одиночестве, но знающим, что их свет — часть одной вселенной. Их история любви, не записанная в романах, была тиха, словно дыхание ветра в бамбуковой роще.

Двойная свадьба Цзиньчана и Ши Цзинлэ и Юаня Байфу и Лисинь была веселой и яркой.

В алых шелковых одеждах, вышитых золотыми нитями, женихи и невесты сияли под лучами солнца, проникающими сквозь резные окна. Аромат благовоний смешивался со сладким запахом пионов и хризантем, украшавших залы. Музыканты, расположившиеся на балконах, играли на гуцинях и флейтах.

Цзиньчан с гордостью смотрел на свою невесту, Ши Цзинлэ. Ее глаза, словно две темные жемчужины, отражали его любовь и преданность. Рядом, Юань Байфу держал за руку свою избранницу, Лисинь. Ее улыбка была подобна лучам восходящего солнца, согревающим его сердце.

Аромат благовоний смешивался с запахом цветущих слив, создавая атмосферу волшебства и предвкушения. Пиршественный зал, украшенный фонарями и шелковыми лентами, гудел от голосов знатных гостей. Среди гостей были директор академии, учитель женихов Ван Шанси, высокопоставленные чиновники и уважаемые ученые. Все они пришли, чтобы разделить радость молодоженов и пожелать им долгой и счастливой жизни.

После торжественной церемонии начался пир. Столы ломились от изысканных блюд: жареные утки с хрустящей корочкой, сочные персики в меду, пряные лепешки с кунжутом. Вино лилось рекой, череда тостов, поздравлений и подарков казались бесконечными…