2017 год стал особенным для многих историков. Среди ряда юбилеев, пришедшихся на этот год, крупнейшим в мировом и европейском масштабе событием стало празднование условной даты — «500-летия Реформации». По установленной сознательно в 1617 году традиции начало Реформации христианской церкви соотнесено с выступлением доктора Мартина Лютера: перед ученым диспутом в Виттенберге он обнародовал (по распространенной легенде, прибил гвоздями к двери собора) знаменитые 95 тезисов — утверждений, которые он готовился защищать в диспуте. Эти тезисы содержали некоторые положения, получившие в дальнейшем развитие в лютеранском богословии и церковной практике «протестующих».

Обнародование тезисов не было ни первым, ни самым значительным из событий ранней Реформации. В то же время, бесспорным является определённое значение его для эволюции взглядов самого Лютера. В обстановке сложившегося в начале XVII века почитания личности Лютера и всяческого превознесения его вклада в Реформацию произошла своего рода «трансляция важности». Ожидавшийся конец света (именно его превозвестником многие считали выступления Лютера в контексте катастроф второй половины XV и первой половины XVI века) всё не наступал, и отдельное событие переломной эпохи стало восприниматься как символ крутого поворота в судьбе всего христианского мира.

Другим лидерам протестного движения первой половины и середины XVI века повезло значительно меньше. Их деятельность часто описывалась как вторичная по отношению к лютеровской; десятки авторитетных религиозных лидеров, в первую очередь — германского мира от Страсбурга до Риги и от Копенгагена до Праги, оказались обреченными на длительное забвение. Важно, что у Реформации был определён день рождения, который — при всей условности этой даты — позволял формализовать празднование и вести отчет лет и веков новых христианских конфессий.

На протяжении XVI столетия сложилась традиция отмечать торжественными заседаниями круглые (кратные 5) годовщины протестантских университетов. Эта традиция не имела ничего общего с «юбилейными годами» римской католической церкви, которые были введены в практику в XIV веке. Празднование первого столетнего юбилея Прибития тезисов (Thesenanschlag) в 1617 году стало первым полномасштабным светским юбилеем в истории, праздновавшимся к тому же одновременно в нескольких государствах. Идея принадлежала двум протестантским курфюрстам Саксонии и Пфальца, лютеранину Иоганну Георгу I и реформату Фридриху V. Геополитическая ситуация способствовала определённому сближению протестантских князей вокруг идеалов Евангелической унии, что стимулировало интерес к общему прошлому и подпитывалось им. Каждый из курфюрстов стремился превзойти другого масштабностью и географическим охватом мероприятий. Результатом стало впечатляющее празднование, врезавшееся в память современникам и оставившее неизгладимый след в политической и церковной мысли, ученых трактатах и публицистике.

Традиция укоренится и расцветёт. Общеевропейские (позже — всемирные) празднования годовщины Прибития тезисов будет отмечаться каждые сто лет, а менее масштабные мероприятия будут проводиться каждые 50 и даже 25 лет. В XIX веке традиция протестантских юбилеев вполне соответствовала утвердившемуся и доминировавшему в общественной мысли принципу историзма; стали отмечаться круглые годовщины великих открытий, переворотов, сражений, рождения и смерти выдающихся деятелей. Вполне можно утверждать, что и в наши дни каждое празднование круглой годовщины (в том числе российских революций 1917 года) является прямым наследником традиции, заложенной двумя протестантскими курфюрстами в далеком 1617 году.

С каждым столетним юбилеем утверждалась (и полностью торжествует сегодня) традиция отождествления юбилея Реформации с заслугами и личностью Мартина Лютера. Персонификация Реформации в Лютере сложилась уже при первом праздновании; он воспринимался как спаситель истинной веры, давший новый Закон, который полноценно дополнил данное Моисеем и Христом. Обновление церковной жизни и возвращение к истинной вере и культу повсеместно интерпретировалось как реализация ветхозаветных и новозаветных пророчеств (например, Дан 12 или Апок 14,6). Празднование второго столетия Реформации в 1717 году, как и первое, вылилось в широкую общественную кампанию. Её содержание составили не только специальные богослужения, но и иные формы мероприятий, зачастую — совершенно светского характера. Вне церковных помещений организовывались концерты и театральные представления, в университетских аудиториях читались торжественные доклады. Всё это сопровождалось украшением церквей и общественных пространств и даже артиллерийской канонадой.

Разумеется, в эпоху Просвещения и после нее такая картина была немыслимой. Вклад Века разума в восприятие истории можно ощутить посредством сравнения юбилейных празднеств 1817 года с предшествующими столетними рубежами. В праздновании нового юбилея акцент был сделан не на роли Лютера в преобразовании культа и церкви, а на последствиях его деятельности, в полной мере проявившихся и вне протестантской религии. Прежде всего, полностью исчезло «соперничество» протестантских конфессий в борьбе за наследие Лютера, к празднованиям привлекались даже католики и иудеи. Кроме того, Лютер широко упоминался и в православной церковной публицистике. Различные стороны деятельности Лютера воспринимались сквозь призму идеалов XVIII века. Так, подчеркивалось, что критика церкви велась с рациональных позиций; что переводы Библии на новые языки стали толчком к развитию образования и к распространению грамотности; что критика папского авторитета стала определяющей в распространении свободомыслия. Вся деятельность Лютера воспринималась в 1817 году как торжество принципов веротерпимости и свободомыслия. Сам Лютер был бы глубоко шокирован, если бы узнал, какие достижения ставились ему в заслугу три столетия спустя! Любопытно, что лютеранское духовенство не разделяло нового образа Лютера, растиражированного в ходе третьего столетнего юбилея. Отметим также формирование определенного плюрализма образа — ни светская, ни церковная власть не требовала унификации и выработки какой-либо «официальной точки зрения». Празднование 300-летия Реформации проходило по всей Западной Европе, во всех державах при активном участии светских властей независимо от официальной конфессии того или иного государства. Это празднование стало не только важным событием в религиозной жизни, но и важным рубежом на пути торжества принципа веротерпимости. Например, в Петербурге в этих празднованиях принял участие и лично император Николай, и многие члены его семьи, что имело и большое политическое значение.

Среди различных иных «юбилеев Реформации» особую роль сыграли германские празднования 1883 года, посвященные 400-летию со дня рождения Лютера. Именно в этот момент зародилась традиция восприятия «немецкого Лютера» — революционера, взорвавшего старый мир и ставшего провозвестником германского единства. Самые авторитетные историки провозглашали его «воплощением германского духа», «отражением внутреннего мира» своей нации. Эта линия в интерпретации образа Немецкого пророка еще не стала основной, однако она заметно усиливалась как в немецкой университетской науке, так и в публицистике. Ее апогеем стали юбилейные мероприятия 1917 года, в которых — в самый трагический год Первой мировой войны — этот образ был разнообразно эксплуатирован для сплочения духа гибнущей великой нации. Столь же общественно значимой, хотя и совершенно иной по утверждаемым идеалам, стала — неожиданно позитивная по своему настрою — кампания 1946 года, приуроченная к 400-летию смерти Мартина Лютера. После пережитой катастрофы Германия остро нуждалась в положительном историческом опыте, способном примирить оставшихся в живых с реальностью и указать путь в будущее.

Потребность в юбилеях в условиях холодной войны всё возрастала, и образ автора прибитых в Виттенберге тезисов стал множиться сообразно идеологическим запросам. В ГДР отмечались и 450-летие Реформации в 1967 году, и 500-летие Мартина Лютера в 1983-м. По новой традиции самым ярким событием празднований стало упоминание немецкого пророка в торжественных речах государственных лидеров; разумеется, теперь церковные празднования согласовывались с гражданской властью. По другую сторону железного занавеса также проводились различные мероприятия. В 1983 году в оформлении празднований в странах Запада можно ощутить стремление не позволить противолежащему блоку «монополизировать» Лютера как одного из «хороших немцев» и его наследие в противовес негативному опыту ХХ века.

Персонификация Реформации в Лютере с течением времени стала настолько очевидной и политически востребованной, что в отсутствие необходимой круглой даты различные политические режимы прибегали к инструментализации других дат. Широко известны, в частности, празднования 400-летней годовщины первого выступления Лютера перед Вормсским собором (1921 г.) и 450-летие со дня рождения Немецкого пророка (1933 г.).

Отмеченные выше тенденции в изменении вектора празднования первого юбилея человечества в полном объеме наблюдались и в нашей стране. Наиболее яркими празднованиями стал юбилей 1817 года, а также празднования эпохи холодной войны. Два столетия тому назад культурная и экономическая жизнь России была особенно тесно связана с протестантской Европой; важную роль играло и массовое присутствие эмигрантов из германских земель и их потомков в российской столице. В советское время в оценке исторической роли выступления Лютера и зарождения протестантизма в целом юбилейный компонент был значительно снижен, хотя, конечно, празднования различных связанных с этим дат в Восточной и Западной Европе имели определенный резонанс. В позднесоветский период юбилеи праздновались в рамках церкви протестантских конфессий, хотя по ряду причин они были гораздо менее заметны за пределами церковных общин.

Юбилей 2017 года был хорошей возможностью выйти за пределы персонификации Реформации и отождествления ее с событием, волею судеб назначенным быть символом великого исторического поворота. Тем не менее, этот шанс не был полностью использован. Очевидно, что в условиях резкого осложнения международной политической обстановки в середине 2010-х годов было более актуальным сделать акцент на объединяющих ценностях евангельского христианства, присутствии наследия Лютера на всех континентах и во всех цивилизационных моделях современного мира. Новое празднование стало первым экуменическим юбилеем Реформации за последние 200 лет. Акцент был перенесен с образа «предвестника Просвещения» или «идейного объединителя Германии» на общечеловеческие ценности, утвердившиеся в христианском мире и обеспечившие ему доминирующее положение в современном мире. Одним словом, персонификация Реформации в Лютере опять была инструментализирована для более актуальных целей.

Каждый юбилей — это не празднование даты из прошлого, а празднование настоящего, образ которого «увиден» в отмечаемом событии. В праздновании юбилеев (в том числе — и юбилеев Прибития тезисов) обычно мало сострадания мученикам или сожаления о потерях: как правило, празднующих волнуют совсем другие эмоции. В целом, это может показаться логичным, поскольку чаще всего празднуется круглая дата резкого поворота истории, и празднуют её наследники победившей линии. Им свойственно подчёркивать (и очень часто — преувеличивать) значение празднуемого события. Это можно с полным правом сказать и о юбилее Прибития тезисов: обнародование положений перед диспутом было абсолютно рядовым событием, в то время как значение Реформации для судеб мировой истории переоценить невозможно. Празднования 2017 года следует оценивать, основываясь на осознании этого противоречия.

Настоящий сборник представляет собой публикацию трудов международной конференции «Время молчания прошло: Пять веков Реформации в меняющемся мире», проведенной в Московском государственном университете имени М. В. Ломоносова 24 апреля 2017 года при поддержке Посольства ФРГ в Российской Федерации и Германского исторического института в Москве. Конференция стала одним из заметных научных мероприятий, посвященных празднованию 500-лет-него юбилея Реформации в России. В ее составе приняли участие не только ведущие российские ученые, но и крупные представители академических кругов ФРГ, Чехии и Голландии. При составлении программы конференции основное внимание было уделено тому, чтобы показать на только зарождение протестантизма, но и его сложную эволюцию, вызванную сочетанием разнообразных внутренних и внешних факторов. На протяжении пяти столетий идеология и богословие протестантизма прошли сложный путь, взаимодействуя с местными условиями на всех континентах Земли. Участники конференции говорили о месте церковных организаций в обществе различных стран и эпох, о эволюции восприятия религиозных текстов, о различных других аспектах того, что в сумме своей являет судьбу христианской религии в целом. Годовщина Прибития тезисов была использована для организации и проведения конференции сугубо как формальный повод, а также как возможность принять участие в общеевропейском и даже общемировом мероприятии. В отсутствие государственной поддержки празднования юбилея Реформации оно вынужденно оказалось ограничено церковной сферой (по преимуществу в рамках протестантских конфессий) и областью светских наук. К сожалению, воздействие Реформации в общемировом масштабе на общекультурные ценности, искусство, различные аспекты повседневной жизни, этические и правовые нормы не получили широкого освещения в массовых мероприятиях. Это, в целом, печальное обстоятельство — наряду с другими — придает особую актуальность научным изысканиям в данной области, делает историков, искусствоведов, теологов, правоведов и других ученых ответственными за очень широкий круг проблем.

«Dominus et magister noster Iesus Christus dicendo, Penitentiam agite etc.’ omnem vitam fidelium penitentiam esse voluit / Господь и Учитель наш Иисус Христос, говоря „сотворите покаяние“ и так далее, желал, чтобы вся жизнь верующего была покаянием»[106]. Именно этими словами начинаются 95 тезисов Мартина Лютера, ставшие отправной точкой для Реформации[107].

Разумеется, Реформация была лишь одним из явлений многообразной и драматической трансформации общественно-политической, экономической и культурной сфер жизни той эпохи. Без связи с остальными преобразованиями раннего Нового времени рассматривать ее будет неправильным[108]. Более того, и религиозная Реформация отнюдь не была однородной. Призыв к реформам был модным девизом того времени[109], ему по-своему пытались следовать даже представители тех религиозных кругов, которые были непримиримыми противниками Лютера. Так, папа Адриан VI заявил в 1523 г.: «Нам известно, что на священном престоле уже в течение долгих лет совершались многие отвратительные злоупотребления в духовной сфере и преступления против Божественных заповедей, что, в сущности, все было извращено <…> в первую очередь должна быть реформирована [папская] курия, из которой изошло все зло»[110]. Таким образом, справедливо, что для правильного понимания реформационных процессов, связанных с именем Лютера, необходимо анализировать их в широком контексте.

Однако в отечественной (а порой и в зарубежной) науке нередко преобладает изучение, так сказать, внешних социально-политических, экономических и культурных рамок Реформации, а также недифференцированное рассмотрение всех религиозных процессов того времени в одном ключе. Собственно богословские аспекты остаются вне поля зрения исследователей. А между тем, именно лютеровская Реформация привела к радикальной смене религиозной парадигмы и религиозного мышления, подобную которой трудно найти в человеческой истории. Благодаря Лютеру появился или был заново распознан абсолютно новый религиозный принцип, противоречащий привычным и доминирующим до сих пор религиозным представлениям. Традиционно речь идет о реформаторском учении об «оправдании по милости Божьей через веру». Пауль Тиллих назвал его «протестантским принципом»[111]. К сожалению, радикальная новизна такого подхода к религиозным вопросам (именно в силу своей принципиальной инаковости) остается нераспознанной вне лютеранства, а часто и внутри его внешних границ[112].

Своей задачей я вижу показать уникальность и мощь реформаторского прорыва Лютера, сделав это на примере темы, которая представляется мне ключевой, — покаяния. Именно данная тема стала «спусковым крючком» реформаторских процессов, как мы это уже видели на примере первого из 95-ти тезисов. Она же оставалась принципиально важной для Мартина Лютера вплоть до последних часов его жизни. Однако его отношение к покаянию в определенный момент меняется радикальным образом.

Я не буду останавливаться на обширной дискуссии между сторонниками ранней и поздней датировки реформаторского прорыва[113]. Отмечу лишь, что, отдавая дань оригинальности и огромной ценности ранней теологии Лютера 1514–1517 гг., я все же считаю, что только его зрелая теология может считаться подлинно реформаторской. Соответственно, нужно будет признать, что 95 тезисов отражают еще дореформаторские взгляды Лютера[114].

В любом случае, размышлять о взглядах Лютера на покаяние невозможно без предварительного рассмотрения этой темы в вероучении и практике средневековой западной церкви.

У нас нет возможности остановиться на этом ее учении хоть сколько-нибудь подробно, рассматривать его нюансы или различные, существовавшие в тогдашнем богословии варианты. Назову лишь самые ключевые моменты, причем максимально упрощенно.

Contritio, или покаяние из любви к Богу, служило необходимым и достаточным условием спасения от вечного проклятия. По-настоящему раскаявшийся в своих грехах верующий после смерти в ад уже попасть не мог. Путь его души лежал либо непосредственно на небеса, либо — скорее всего — в чистилище, откуда, однако, после соответствующего внутреннего очищения он все же неизбежно попадал в рай. Таким образом, для спасения от человека, в конце концов, требуется всего лишь искренне раскаяться в своих серьезных грехах[115]. Однако именно такое учение мучило и буквально доводило до безумия монаха Мартина Лютера и множество его современников. Чтобы понять источник этих внутренних терзаний, нам необходимо, прежде всего, осознать, что мы говорим о людях, которые относились к своему спасению предельно серьезно. Этот вопрос для них (в отличие от большинства даже весьма религиозных людей сегодня) был бесконечно важным[116].

Если они придерживались описанного учения, то перед ними вставало как минимум две непреодолимых трудности. Первое: а каков критерий истинности и глубины покаяния? Верующий был обречен на постоянное самокопание, которое все равно не могло принести уверенности в достаточности своего покаяния. Лютер, как известно, мог исповедоваться по шесть часов подряд, поскольку никогда не мог быть уверен, что он раскаялся достаточно[117].

Второй вопрос, возможно, впервые по-настоящему распознанный именно Лютером, был куда трагичнее. Главная заповедь в христианстве — любить Бога всем своим существом. Но любой человек по своему жизненному опыту понимает: полюбить по приказу невозможно. Тем более под угрозой адского наказания. Можно изо всех сил стараться любить, притворяться, что любишь, поступать, как если бы ты любил. Но собственно — искренне и бескорыстно — любить нельзя. Поэтому само наличие требования любить Бога делает его исполнение невозможным. Просто по факту. Чем больше человек будет стремиться его исполнить, тем больше, если он будет предельно честен, он будет обнаруживать, что притворяется и на самом деле ненавидит Бога, требующего от него принципиально невозможного. Это заколдованный круг[118].

Именно таким и был опыт Мартина Лютера: исполнить первую и самую главную заповедь невозможно уже в силу ее существования. Говорить об остальных тогда попросту бессмысленно. В ХХ веке это состояние очень точно выразил лютеранский богослов Вернер Элерт: «То, что нам говорится о законе, обретает весь свой ужас, когда мы это применяем к себе. Здесь мы можем только повторить, что перед Богом, который, взывая нас к жизни, одновременно влагает нам в руку оружие, которым мы должны бороться с Ним, который затем давит нас, потому что мы с Ним боремся, который к тому же восклицает, обращаясь к нам: „Это твоя вина!“, что перед таким Богом мы можем только испытывать ужас. Это Deus absconditus. Теперь мы знаем, что его сокрытость имеет основание не в лености нашего ума или в слабости нашего разума. Его сокрытость парадоксальным образом является содержанием Его собственного откровения. Она есть неузнаваемость в самом страшном понимании этого слова. Узнавание в самом глубоком смысле всегда направлено на другое Ты. Оно есть всегда узнавание в любви. Если мы узнаем Ты другого человека, пусть он даже имеет множество слабостей, пусть его лицо некрасиво, измождено, состарено, как лицо нашей матери, — то все равно наши глаза начинают светиться и наше сердце становится радостным. Но если мы наше желание узнавать направляем на этого Бога, тогда в наших глазах темнеет и сердце замирает. Мы не можем узнать тогда никакого родства с нами, никакой любви, никакого милосердия, но лишь противоположность всему этому. Deus absconditus — это никакая не гипотеза: ни иллюзия, ни разрушение иллюзии. Он — это абсолютная противоположность ко всему, что мы о нас самих знаем, имеем, думаем, чем мы являемся, чего хотим, что мы должны и можем. Он — это абсолютно Чужой, к которому нет никакого моста, никакого пути, никакой возможности достичь взаимопонимания. Мы знаем лишь, что Он предстоит перед нами. Перед Ним мы абсолютно одиноки. Он — это Тот, кто нас умертвит»[119]. Непосредственно опыт Лютера Элерт описывает таким образом: «Ужас, который испытывает человек, когда внезапно в ночи на него устремляется взгляд двух демонических очей, полностью парализующий его и наполняющий уверенностью: это глаза того, кто сейчас тебя умертвит. В этот миг исчезают и оказываются забыты <…> все святыни и сокровища церкви»[120].

Это познание остается в силе и для более поздней реформаторской теологии, становится ее исходным пунктом, выражаясь в учении о полной искаженности человеческой природы первородным грехом: «Item docent, quod post lapsum Adae omnes homines, secundum naturam propagate, nascantur cum peccato, hoc est, sine metu Dei, sine fiducia erga Deum et cum concupiscentia, quodque hic morbus seu vitium originis vere sit peccatum, damnans et afferens nunc quoque aeternam mortem his, qui non renascuntur per baptismum et spiritum sanctum»[121].

В описанном выше состоянии (еще раз: это не были интеллектуальные игры, а глубочайшие экзистенциальные переживания) Лютер приходит к тому, что сегодня именуется его ранней теологией.

Ее суть заключается в следующем: если мы будем предельно честны, то должны признать, что мы не можем исполнить заповеди Бога и поэтому обречены на вечное проклятие. Мы впадаем в смертельный ужас, ощущаем чудовищный груз греха и богооставленность. Но так мы экзистенциально оказываемся в той же ситуации, что и распятый Иисус Христос, а тем самым соединяемся с ним[122]. Оказавшись на кресте, он сошел в эти глубины греха и отчаяния, чтобы встретить нас именно там. Лютер (говоря о себе самом в третьем лице) так описывает подобные переживания: «Я знаю человека, который уверяет, что он часто испытывал неимоверные муки. Они длились недолго, но были такими сильными, воистину адскими, что об этом не может рассказать никакой язык, и описать этого не в состоянии никакое перо, и поверить в это не может ни один человек, разве только он не переживал подобного <…> кому выпадет испытать подобное, низвергается в преисподнюю, его кости как бы превращаются в пепел. В этот момент является страшный в своем гневе Бог <…> Некуда убежать, нигде — ни внутри, ни вовне не найти утешения. Все обвиняет вас <…> В такие страшные моменты душа не в состоянии представить себе, что она когда-нибудь будет спасена. Она ощущает только одно — нескончаемые муки. Они вечны, душа понимает это и не считает их преходящими. Ей не остается ничего другого, как только лишь вопиять о помощи и издавать воздыхания ужаса, потому что неизвестно, где искать спасение. Тогда душа растянута на кресте вместе с распятым Христом, так что можно пересчитать все ее ребра. Нет в ней уголка, который не был бы исполнен смертельной горечи, ужаса, страха, печали — и кажется, что все это будет длиться вечно»[123]. Соединяясь с Христом, с Сыном Божьим, мы оказываемся причастны Богу и, тем самым, спасены. Но это спасение sub contrario, под видом противоположного. Спасен, согласно ранней теологии Лютера, только тот, кто искренне страдает от того, что считает себя проклятым и обреченным аду[124].

Это сложная, элитарная и еще вполне монашеская теология. Именно исходя из нее, Лютер и выступает против продажи индульгенций, ведь они дают пусть и призрачные, но утешения, некую видимость гарантий в отношениях с Богом, в то время как верующего надо, наоборот, подталкивать к бесконечному сокрушению и самообвинению, которое и является истинным покаянием. Первый тезис из 95-ти я уже приводил, приведу заключительные два: «Следует увещевать христиан, чтобы они стремились унаследовать от своего главы Христа страдания, смерть и ад. И следует более доверять тому, что в Царство небесное можно войти после многих испытаний, чем обнадеживанию, что нет никакой опасности»[125]. Главное, что принес Христос — это «страдания, смерть и ад», через которые и только через которые мы обретаем спасение. А прохождение через них, в том числе и через адские мучения в экзистенциальном смысле, — это и есть покаяние.

Следует отметить, что подобные богословские настроения вновь всплывают в начале XX века в связи с движением «Лютеровского ренессанса»[126], вдохновленного берлинским профессором истории церкви Карлом Холлем[127]. В своей статье «Что Лютер понимал под религией?» он, например, так — с глубоким пониманием и симпатией — описывал опыт раннего Лютера: «Такое Лютер мог постичь только на личном опыте. Должно было быть мгновение, когда среди его мучений его пронизало ощущение, что Бог ищет его и привлекает к себе именно через эти страдания. Эта мысль и стала его спасением»[128].

Однако в ходе развернувшейся дискуссии, очевидно, в 1518 г. в мышлении Лютера совершается новый переворот, в ходе которого он и формулирует те воззрения, которые становятся основой лютеранского вероисповедания и которые уже отчасти намечены в приведенных выше словах Карла Холля. Этот переворот в обширной переписке реформатора маркирован сменой его изначального имени Лудер на «Лютер». Дело в том, что имя «Лютер» является соединением его имени с греческим словом «Элеутериос», которое означает «освобожденный» и которым он начинает теперь подписывать свои письма[129].

Очень кратко, новые воззрения Лютера таковы: он по-прежнему убежден, что человек — это обреченный на ад грешник, уже хотя бы потому, что не способен любить Бога. Однако Бог сам любит и спасает человека, без всякого его участия. Христос умер за людей. Его смерть искупила все человеческие грехи, и теперь они не могут быть вменены верующему в дарованное ему спасение.

Ключевой текст Лютера, проясняющий его новую позицию, — это знаменитая работа «О свободе христианина». Лютер пишет: «Таким образом, обетования Божьи дают то, что заповеди Божьи требуют, они исполняют то, что закон предписывает, чтобы все сущее могло быть только Божьим, — как заповеди, так и исполнение заповедей. Он один заповедует, и Он один исполняет. Таким образом, обетования Божьи принадлежат Новому Завету. В самом деле, они являются Новым Заветом. Поскольку эти обетования Божьи являются святыми, истинными, праведными, свободными и мирными словами, наполненными добродетелью, душа, которая примкнет к ним с твердой верой, будет столь близко слита и поглощена ими, что она не только разделит с ними всю их силу, но они просто насытят и опьянят ее. Если прикосновение Христа целительно, то насколько же это нежное духовное прикосновение, это всепоглощение Слова будет сообщать душе все, что принадлежит Слову. Вот каким образом только через веру и без дел душа оправдывается Словом Божьим, освящается, делается истинной, спокойной и свободной, исполняется всеми благословениями и воистину делается чадом Божьим»[130].

Однако обратим внимание на то, что речь идет лишь об обещании Бога, promissio, о фактически ничем не подтверждаемом на практике слове. Среди множества утверждений Библии, среди множества заповедей и требований, угроз и увещеваний, в ней есть и эти слова. И вот мы буквально хватаемся, цепляемся за них. Мы как бы «ловим Бога на слове». Придя на его суд, мы будем ссылаться не на наши добрые дела и духовные совершенства, не на глубину своего покаяния или степень своей веры, а только на это услышанное нами обещание Бога. Мы верим ему вопреки всему: вопреки знанию о собственной греховности; вопреки миру, где царит закон воздаяния; даже вопреки множеству библейских заповедей, сопряженных с угрозами наказания за их невыполнение. Мы полагаемся только на это сказанное нам извне слово обещания — verbum externum[131]. Наше спасение и вечная жизнь даются только и исключительно извне нас, extra nos — в обетовании Бога, в Его Слове. Именно поэтому лютеранскую церковь именуют «церковью Слова»[132]. Крупнейший исследователь лютеровского богословия Освальд Байер справедливо утверждает: «Убежденность веры основывается на устности и публичности спасительного слова, отличного от слова осуждения. Согласно Посланию к Римлянам (4: 7), вера была неуверенной, поскольку promissio оставалось для нее целиком непостижимым. Теперь же она надежно утверждается на взаимном обетовании прощения»[133].

Если раньше наша единственная надежда, согласно Лютеру, строилась лишь на крайней степени самообвинения, теперь она базируется на, так сказать, «голом» обещании Бога спасти всех ради Иисуса Христа. А вера — это не некое духовное качество, а упование — упование вопреки всему — на это обещание. И вот только теперь, полностью отказавшись связывать свое спасение со своими качествами и усилиями, мы оказываемся способны — пусть частично, фрагментарно — но все же исполнить ту самую первую заповедь о любви к Богу, — именно потому, что для достижения спасения любить Бога больше не нужно! «Отсюда вы еще раз видите, что многое приписывается вере, а именно — то, что лишь она одна может исполнить закон и оправдать без дел. Вы видите, что первая заповедь, которая гласит: „Да не будет у тебя других богов, кроме Меня“, может быть исполнена только верой. Даже если бы вы полностью, с головы до ног состояли бы из одних добрых дел, вы все равно не были бы праведными, не служили бы Богу и не исполнили бы первой заповеди, поскольку Богу невозможно служить по-другому, кроме как приписывая Ему всю верность и все добродетели, которые принадлежат Ему по праву. Это невозможно исполнить делами, но только лишь верой сердца. Не совершая дел, но веруя, мы прославляем Бога и признаем Его верность и праведность. Поэтому только вера является праведностью христианина и исполнением всех заповедей [Божьих], ибо тот, кто [таким образом, т. е. верой] исполняет первую заповедь, без труда может исполнить и все остальные»[134].

В этой ситуации любые попытки связать спасение с самим собой, со своим внутренним или внешним состоянием будут грехом, отвлекающим нас от Божьего обещания и не дающим нам уповать только на него. Человек должен перестать копаться в себе и положиться исключительно на Бога. Раньше вера была взглядом внутрь себя, бесконечным самообвинением, теперь она становится взглядом на Христа. Получается: то, что раньше было основой спасения, теперь понимается Лютером как грех и дело сатаны. Обращенного внутрь себя человека он именует homo incurvatus in se ipsum, а соответственно одним из определений первородного греха и является теперь incurvatio[135].

Теперь истинное покаяние Лютер понимает не как сокрушение о собственном грехе, ввергающее в, так сказать, спасительное отчаяние. Теперь покаяние для него — это, следуя греческому значению данного слова в Новом Завете, «метанойя», т. е. «смена перспективы», «разворот»[136]. Для Лютера это разворот от себя ко Христу. Раньше спасение понималось как экзистенциальное внутреннее соединение со страдающим Христом, теперь Христово распятие становится для человека внешним событием, возвещенным верующему во внешнем слове и именно потому — надежным залогом спасения, ибо оно не зависит от меня с моими слабостями и переменами настроений и чувств.

В этом смысле покаяние в прежнем значении и вера становятся противоположными понятиями. Услышать обещание спасения, принять и держаться его, вопреки тому принципу воздаяния, что царит в мире, и вопреки угнетающему мою совесть знанию о собственном грехе, — это и есть вера в лютеранском понимании. Известный церковный историк Ганс Шварц в своем классическом труде о Лютере утверждает: «Считать веру собственным решением в пользу Бога — неслыханная самонадеянность <…> Слово Божье находит человека в его богооставленном состоянии, требует от него ответа верой и дает возможность дать этот ответ»[137]. А крупнейший консервативный лютеранский богослов XX века Вернер Элерт, которого мы уже цитировали, пишет: «Вера — это убежденность в том, что проповедуемое Слово, а тем самым его как информативное, так и увещевающее содержание относится ко мне»[138]. Приведем слова из статьи также уже упомянутого Карла Холля «Какое значение имеет учение об оправдании для современного человека?»: «То понятие о Боге, к которому сводится учение об оправдании, содержит в себе парадокс. Наряду с мыслью о святом, непреклонно требующем Боге, контрастно присутствует также иное воззрение, согласно которому Бог исполнен удивительной благости. Оба аспекта необходимо мыслить с совершенной отчетливостью и полнотой, не стремясь к внутреннему уравновешиванию. Но этот парадокс представляет собой не что иное, как сущность христианской веры в Бога. Иисус представил мысль о Боге в таком же непримиримом контрасте гнева Судьи и милосердной любви Отца. Противоречие есть для нас единственная форма, с помощью которой мы способны осознать всю глубину идеи Бога. Благодать, милующая человека, должна выделяться на фоне божественной святости как нечто совершенно новое, как непостижимое чудо. Только в этом случае любовь Божия является чем-то большим, нежели простое снисхождение или слепое отцовское благоволение <…> все эти представления о посредничестве не могут никого избавить от того вопроса, который неизбежно возникает в конечном итоге: можно ли действительно поверить в то, что Бог милосерд настолько, что проявляет милость даже ко мне? Здесь начинается личная борьба, которую каждый должен выдержать сам за себя. И чем более серьезную она принимает форму, чем более непосредственное столкновение человека с Богом здесь возникает, тем лучше для человека. Однако честным итогом этой борьбы за Бога никогда не может быть логически последовательный результат. Последним всегда остается даруемое свыше мужество — принять невероятное за истину»[139]. Здесь, на мой взгляд, соединяются воззрения зрелого Лютера и, соответственно, классическое лютеранское учение об оправдании с характерной экзистенциальной окрашенностью ранней теологии реформатора.

Следуя зрелому Лютеру, можно решиться и на следующее утверждение: вера — это упование на Божье обещание в определенном смысле вопреки самому Богу! Тут можно вспомнить размышления Лютера о Deus absconditus, сокрытом Боге. В своей работе «О рабстве воли», а также в ряде своих других трудов Лютер утверждает, что последняя воля Бога сокрыта от нас и, таким образом, как бы вновь ставит спасение верующих под вопрос[140]. Однако тем самым он лишь подчеркивает экзистенциальное дерзновение веры на открытую нам во Христе волю Бога, на Слово, на обещание Бога спасти нас, — в том числе и вопреки сокрытой от нас последней тайне Божества. В экзистенциальном плане слово Бога оказывается более значимым, чем его сокровенная природа и его величие. Лютер пишет: «Бог свершает много такого, о чем Он не объявляет нам в своем Слове, и желает много такого, о чем Он не желает объявлять нам в своем Слове. Так, смерти грешника Он не желает как раз по Слову своему, однако по своей неисповедимой воле Он ее желает. Ныне нам надлежит смотреть на Его Слово и оставить в стороне Его неисповедимую волю. Надо, чтобы нами руководило Его Слово, а не Его неисповедимая воля. Кстати, кто мог бы руководствоваться волей, которая совершенно неисповедима и непостижима? Достаточно только знать, что у Бога есть некая неисповедимая воля, однако, что она такое, по какой причине и чего она хочет — до этого ни в коем случае доискиваться нельзя, об этом нельзя спрашивать и печься, этого нельзя касаться, а можно только бояться и молиться»[141].

Покаяние и жизнь верующего теперь — не концентрация на своем грехе, а упование исключительно на милость Христа. Это можно, например, проиллюстрировать тем, что в своей работе 1519 г. «Проповедь о подготовке к смерти» Лютер пишет, что всякий умирающий неизбежно сталкивается с тремя навязчивыми образами — это «ужасающий образ смерти», «отвратительно-многообразный образ греха» и «невыносимый, но неизбежный образ ада и вечного проклятия». Если для его ранней теологии важным было бы принять эти образы и ощутить через них свою отверженность от Бога, надеясь именно таким переживанием обрести спасение, то теперь задачей верующего становится решительно гнать от себя эти образы, заставляющие его усомниться в своем спасении. Автор этих образов — дьявол. Причем, утверждает Лютер, пока человек еще полон сил, дьявол прячет от него такие мысли и картины. Поэтому нам нужно при жизни постоянно помнить о них. Но не для того, чтобы постоянно себя ими угнетать и отказываться от радостей жизни. Напротив! Для того, чтобы научиться справляться с ними. Так в момент смерти, будучи слабыми, мы окажемся достаточно «натренированы» для этого. В противовес трем этим губительным образам верующий в момент смерти призван сконцентрироваться на единственном спасительном образе: на образе распятого за него Иисуса Христа[142].

Интересно, что сам Лютер не так ясно, как мы сегодня, осознает всю радикальность совершившегося переворота и, считая, что развитие его взглядов шло, скорее, эволюционно, подчеркивает преемственность по отношению к своему раннему учению[143].

И в определенном смысле он прав, поскольку как в его ранней теологии, так и в теологии зрелой в центре внимания находится именно вопрос о покаянии. Лютер по-прежнему твердо убежден в том, что покаянием должна быть вся жизнь верующего. В своем Малом Катехизисе 1529 г. он почти буквально повторяет ключевую мысль 95-ти тезисов: «Живущий в нас ветхий Адам путем ежедневного сокрушения и покаяния должен быть утопляем и умервщляем со всеми своими грехами и похотями, а вместо него же должен ежедневно возрастать и воскресать новый человек, живущий вечно в праведности и чистоте пред Богом»[144]. Однако теперь «ветхий Адам» — это как раз укорененное в извращенной грехом человеческой природе стремление самому заслужить свое спасение или как-то духовно «дорасти» до него: будь то делами, будь то верой, будь то самоосуждением.

При этом Лютер прекрасно отдает себе отчет в том, что такое стремление практически неистребимо, поэтому он добавляет к процитированным словам ту фразу, что стала заголовком моего доклада: «Но имей в виду: эта бестия умеет плавать»[145]. Справиться с ней совсем не просто. В самом знаменитом лютеровском хорале Ein’ feste Burg, по выражению Карла Динста — «сигнале протестантской идентичности»[146], а по определению Генриха Гейне — «Марсельезе Реформации»[147], после впечатляющего описания силы, могущества и ярости дьявола, который выступил против верующих, Лютер утверждает: «Своей силой мы ничего не добьемся, мы вот-вот потерпим поражение»[148]. А его предсмертная записка завершается словами, которые фактически стали завещанием реформатора и квинтэссенцией его богословия: «Никто не сможет понять Буколик и Георгик Вергилия, если не был пастухом или крестьянином на протяжении пяти лет. Я утверждаю, что никто не поймет писем Цицерона, если не занимался важными государственными делами на протяжении двадцати лет. Пусть никто не думает, что глубоко вкусил Священного Писания, если не руководил праведно церквями на протяжении ста лет. По этой причине, впечатляет пример Иоанна Крестителя, Христа и Апостолов. Не пытайся объять эту божественную Энеиду, а смиренно поклонись ее следам. Мы нищие. Hoc est verum (Это истина)»[149]. Мы нищие. Это истина. Покаяние — это непрестанная тяжелая борьба, постоянный прорыв к Иисусу Христу сквозь присущую человеку концентрированность на себе самом. В этой борьбе мы снова и снова терпим поражение, но важно, чтобы именно это поражение снова и снова давало нам ощутить свою полную нищету перед Богом и абсолютную нужду в его милости.

Известный церковный писатель и поэт XX века Йохен Клеппер, описывая в своих дневниках еще одно богословское понятие реформаторской теологии — «освящение», высказывает мысли, которые вполне могут быть применены к понятию покаяния (в каком-то смысле — решусь на подобное отчасти рискованное утверждение — в лютеранском богословии эти два понятия сходятся воедино): «Вера возникает во все новых и новых прорывах, каждому из которых предшествует угроза полной внутренней катастрофы. Освящение становится не сохранением и подтверждением веры, но снова и снова должно быть выстрадано»[150]. Покаяние в таком понимании — это постоянное обретение веры, происходящее порой драматическим образом.

Итак, именно покаяние является темой, которая пронизывает виттенбергскую Реформацию: от 95-ти тезисов до предсмертных слов Лютера. При этом в 1518 г. представление Лютера о покаянии радикально меняется. Оно больше не самоуничижение и самообвинение, а стремление к (почти полностью немыслимому) отказу связывать свое спасение со своими качествами. Однако, невзирая на этот перелом, Лютер сохраняет преемственность со своими прежними взглядами в том, что покаянием должна быть и является вся жизнь верующего человека. Покаяние — это никогда не прекращающийся процесс, непрерывная борьба. Причем для зрелого Лютера — это череда постоянных поражений, заставляющих нас снова и снова отказываться от всяких претензий на собственные усилия и качества и уповать исключительно на незаслуженную милость Бога. Лютер пишет — и этой цитатой я закончу свой материал: «Ничто не может более повредить верующему, как убежденность, что он уже достиг цели и не нуждается более в поисках <…> Эта [земная] жизнь — не совершенство, но постоянное усовершенствование. Не здоровье, но постоянное выздоровление. Не сущность, но становление. Не покой, но упражнение. Мы еще не обрели бытие, но лишь его обретаем»[151].

Лютер М. О рабстве воли // Мартин Лютер. Избранные произведения. С 185–382. [Lyuter M. O rabstve voli // Martin Lyuter. Izbrannyye proizvedeniya.S 185–382.]

Лютер М. Свобода христианина // Мартин Лютер. Избранные произведения. СПб., 1994.С 16–54. [Lyuter M. Svoboda khristianina // Martin Lyuter. Izbrannyye proizvedeniya. SPb., 1994.S 16–54.]

Тихомиров А. Истина протеста. Дух евангелическо-лютеранской теологии. М., 2009. [Tikhomirov A. Istina protesta. Dukh yevangelichesko-lyuteranskoy teologii. M., 2009.]

Фаусель Г. Мартин Лютер. Жизнь и дело. Т 1: 1483–1521. Харьков, 1995. [Fausel’ G. Martin Lyuter. Zhizn’ i delo.T 1: 1483–1521. Khar’kov, 1995.]

Шварц Г. Мартин Лютер. Введение в жизнь и труды. М., 2010. [Shvarts G. Martin Lyuter. Vvedeniye v zhizn’ i trudy. M., 2010.]

Bayer O. Martin Luther’s Theology. A Contemporary Interpretation. Cambridge, 2007.P 44–67.

Idem. Promissio. Geschichte der reformatorischen Wende in Luthers Theologie // Der Durchbruch der Reformatorischen Erkenntniss bei Luther. Neuere Untersuchungen / Hg. B. Lohse. Stuttgart, 1988.S 154–166.

Bornkamm H. Thesen und Thesenanschlag Luthers: zur Frage des 31. Oktober 1517 // Geist und Geschichte der Reformation: Festgabe Hanns Rückert zum 65. Geburtstag dargebracht von Freunden, Kollegen und Schülern/ Hg. H. Liebing, K. Scholder. Berlin, 1966.S 1–40.

Confessio Augustana // Die Bekenntnisschriften der evangelisch-lutherischen Kirche. Göttingen, 1979.

Cornelius-Bundschuh J. Die Kirche des Wortes. Zum evangelischen Kircheund Gemeindeverständnis. Göttingen, 2001.

D. Mart[inus] Luth[er]: Geistliche Lieder auffsnew gebessert zu Wittemberg. XXXIII [1533]. Репринт: Das Klug‘sche Gesangbuch 1533 / Hrsg. von K. Ameln. Kassel; Basel, 1954.

Elert W. Der christliche Glaube. Grundlinien der lutherischen Dogmatik. Hamburg, 1960.

Hamm B. Theologie und Frömmigkeit im ausgehenden Mittelalter // Handbuch der Geschichte der evangelischen Kirche in Bayern. Bd.1: Von den Anfängen des Christentums bis zum Ende des 18. Jahrhundert / Hg. G. Müller, H. Weigelt, W. Zorn. St. Ottilien, 2002.S 159–212.

Heine H. Zur Geschichte der Religion und Philosophie in Deutschland // Heine H. Historisch-kritische Gesamtausgabe der Werke. Bd. 8/1. Hamburg, 1981.

Hempelmann H. Wie wir denken können. Lernen von der Offenbarung des Dreieinigen Gottes für Wissenschaftstheorie, Sprachphilosophie und Hermeneutik. Wuppertal, 2000.

Iserloh E. Luther zwischen Reform und Reformation. Der Thesenanschlag fand nicht statt. Münster, 1968.

Klepper J. «Ziel der Zeit». Die gesammelten Gedichte. Witten; Berlin, 1967.

Klepper J. Unter dem Schatten deiner Flügel. Aus dem Tagebüchern der Jahre 1932–1942. Stuttgart; Zürich; Salzburg, 1956.

Lohse B. Luthers Theologie in ihrer historischen Entwicklung und in ihrem systematischen Zusammenhang. Göttingen, 1995.

Luther M. Ausgewählte Schriften / Hg. K. Bornkamm, G. Ebeling. Bd. 2: Erneuerung der Frömmigkeit und Theologie. Frankfurt; Leipzig, 1995.

Luthers Werke in Auswahl. Studienausgabe / Hg. O. Clemen, A. Leitzmann. Bde. 1–8. Berlin, 1950.

Mühlen K.-H. Reformation und Gegenreformation. Teil I. Göttingen, 1999.

Repp A. C. The Trinity as Gospel in Lutheran Theology // Лютеране в России: к 300-летию распространения лютеранства в Сибири. Сб. докладов Международной научной конференции. Омск, 9–10 октября 2014 г. Омск, 2014.С 72–74.

Riess R. Auf der Suche nach dem eigenen Ort. Mensch zwischen Mythos und Vision. Stuttgart, 2006.

Roper L. Der Mensch Luther. Die Biographie. Frankfurt, 2016.

Schilling H. Martin Luther. Rebell in einer Zeit des Umbruchs. München, 2013.

Schwarzwäller K. Sibboleth: die Interpretation von Luthers Schrift De servo arbitrio seit Theodosius Harnack. Ein systematisch-kritischer Überblick. München, 1969.

Tillich P. Die Religiöse Substanz der Kultur: Schriften zur Theologie der Kultur. Gesammelte Werke. Bd. IX. Stuttgart, 1967.

Wallman J. Kirchengeschichte Deutschlands seit der Reformation. Tübingen, 1985.

В ходе Реформации в Западной Европе возникли различные течения христианства, которые принято называть «конфессиональными церквями»[152]. Важнейшими из них следует считать лютеранскую[153], кальвинистскую[154] и англиканскую церкви[155]. В отдельную конфессиональную церковь превратился после Тридентского собора и католицизм[156]. Решающим шагом для становления конфессиональной идентичности названных церквей стало их противостояние и размежевание. Если изначально лютеранство обособилось от католицизма[157], то католицизм, в свою очередь, благодаря столкновениям с лютеранством приобрел новую, совершенно особенную специфику. Однако уже в ходе Реформации внутри протестантизма начались разногласия между лютеранами и кальвинистами (которых также называют реформатами). Несмотря на нескончаемую полемику в отношении различных религиозных догм, протестантские церкви были вынуждены солидаризироваться перед лицом католицизма. Характерной особенностью развития церквей в постреформационный период было их все большее размежевание.

Главным, самым острым вопросом этого размежевания стала не теологическая полемика, а проблема религиозной войны[158]. Тема религиозной войны неоднократно поднималась в исторических исследованиях, однако, как ни странно, до сих пор не существует общей работы, проливающей свет на то, как современники использовали этот термин в раннее Новое время[159]. Эту лакуну частично заполняет данная статья, в центре внимания которой находится вопрос о формировании содержательного наполнения этого исторического понятия и его составляющих. Первая часть статьи посвящена собственно истории понятия «религиозная война», во второй части будут рассмотрены перспективы его употребления.

В настоящее время в историографии ведутся активные споры относительно употребления термина «религиозная война». Некоторые ученые считают, что предпочтительнее использовать понятие «конфессиональная война». В пользу первого термина говорит то, что он уже глубоко укоренился в историографии, а также имел хождение в источниках. Другие авторы утверждают, что словоупотребление «конфессиональная война» уместнее, благодаря его соответствию историческим реалиям[160]. Неоспоримым преимуществом этой второй, научно-аналитической категории является то, что она четко демонстрирует разграничение между войнами внутри одной конфессии и войнами межконфессиональными. Однако этот термин все же нельзя признать удачным, поскольку он подразумевает уже существование конкретных конфессий, и поэтому не может адекватно передать тот смысл, который вкладывали современники в понятие «религиозная война». Йоханнес Буркхардт предложил говорить в этой связи о войнах, которые способствуют образованию и становлению конфессии (Konfessionsbildungskrieg, Konfessionalisierungskrieg). Буркхардт утверждает, что собственно конфессии возникли только в конце религиозных войн[161]. Тезис Буркхардта весьма дискуссионен, т. к. становление конфессий шло еще до начала и, главное, независимо от так называемых «конфессиональных войн». Неверное использование термина «конфессиональная война» приводит к искусственному сужению представлений современников о религиозной войне до непосредственных конфессиональных столкновений.

Обозначать термином «религиозная война» только межрелигиозные конфликты, как предлагает ряд исследователей, тоже не совсем корректно[162]. Несмотря на то, что даже современники порой использовали его для обозначения столкновений между различными религиями, гораздо чаще они пользовались им, рассуждая о конфликтах между христианами.

В современном языке понятие «религиозная война» уже имеет свои коннотации, поэтому его содержательное наполнение в источниках далеко не всегда очевидно. Существующие коннотации мешают правильному пониманию фактического значения термина. Религии, таким образом, по сути, приписывается ведущая роль в возникновении и ведении войн[163]. Тезис о причинно-следственной связи между религией и войной или, по крайней мере, о важной роли религии в ней, таким образом, достигает кульминации в понятии «религиозная война». Однако в данном случае остается открытым вопрос, соответствует ли такое понимание этого термина тому смыслу, который вкладывали в него современники, можно ли говорить, что в раннее Новое время у людей были такие же ассоциации, как у сегодняшнего человека. Несмотря на то, что семантическая связь между войной и религией неоднократно подмечалась современниками уже в первой половине раннего Нового времени[164], понятийное осмысление этого началось только с конца XVII в.

Описанное выше понимание разделяли и все еще разделяют многие из современных исследователей[165]. Как сторонник подобного понимания религиозных войн, Йоханнес Буркхардт дал им определение как войнам, «в которых религия тем или иным образом вовлечена в общий контекст происходящего, в механизм ведения войны или мотивы участников»[166]. Определение Буркхардта, в принципе лишь более четко расставляющее акценты в классическом понимании термина, все же не может претендовать на универсальность, поскольку религиозная составляющая в войне и реальные мотивы, побудившие к ней политиков, выявить практически невозможно ввиду отсутствия соответствующего методологического аппарата. На основе этого определения едва ли возможно эмпирически отделить религиозную войну от других типов войн, что неоднократно пыталась сделать историография[167]. Историческим исследованиям, скорее, свойственно смешивать побудительные мотивы войны, оставляя их оценку на суд исторической интерпретации[168], которая чаще всего приводит к модернизации понятий.

Конрад Репген замечал, что официальная публицистика и дипломатические документы дают лишь косвенное представление о мотивах религиозной войны; поэтому он предложил рассматривать религиозную составляющую войны не с точки зрения военных мотивов, а как вариант для обоснования законных причин для ведения войны[169]. Однако такому пониманию религиозной войны не хватает весомых доказательств, собранных на основе источников[170]. Причина этого кроется в том, что политики раннего Нового времени для обоснования любой войны не использовали открытых религиозных формул[171]. Даже войны с турками официально провозглашались оборонительными, защищающими от османской экспансии, а не от ислама[172]. Тем не менее, следует подчеркнуть, что это обстоятельство не принижало значение религии в официальных и конфиденциальных документах[173].

Обращение к религиозной войне, часто присутствовавшее в публицистике, свидетельствует о той роли, которую современники отводили религии при возникновении войны и в ходе военных действий. Для адекватного понимания мотивов политиков раннего Нового времени необходимо расширить источниковую базу, не ограничиваясь лишь официальными манифестами об объявлении войны. Новейшие исследования религиозных войн в духе истории культуры все больше пытались ответить на вопрос об их восприятии, пытаясь при этом отдельно выделить религиозные аспекты войны[174]. Аналитическое содержание понятия «религиозная война», таким образом, из-за неразрывной связи политики и религии в раннее Новое время теряет свою уникальность, потому что в принципе любая война могла бы считаться религиозной[175].

Ввиду всего выше сказанного, наиболее удачным и многообещающим представляется употреблять термин «религиозная война» лишь в том случае, когда этот термин использовали сами современники для обозначения и характеристики военных конфликтов своей эпохи. В настоящее время историко-терминологических исследований о религиозной войне не существует[176].

Термин «религиозная война» начинает встречаться, хотя и весьма редко, уже с конца XVI в., гораздо чаще его можно увидеть в публицистике Тридцатилетней войны; но действительно большая дискуссия об этом феномене возникла лишь спустя поколение после Вестфальского мира, на рубеже XVII–XVIII вв.[177] Лишь с этого времени «религиозная война» стала устойчивой константой как исторической памяти, так и актуальных политических дебатов. Характерной особенностью становления этого понятия является обобщение в исторических источниках рубежа XVII–XVIII вв. существовавших ранее топосов, которые под воздействием новых исторических реалий собственно и превратились в «религиозную войну». С этого времени стало развиваться представление о религиозной войне как основополагающем термине, определяющем ту или иную эпоху. Подобное понимание в большей степени основывается на анахронистской проекции исторических сочинений и историографии конфессиональных столкновений XVI и раннего XVII в.[178]

Европейская дискуссия о религиозной войне пережила свою кульминацию между 1679–1714 гг. Большая часть современных публикаций о религиозной войне на рубеже XVII–XVIII вв. ставит вопрос, почему именно в этот период религиозная война превратилась в устойчивый термин политических дебатов. Обращает на себя внимание тот факт, что при этом ни начало дискуссии о религиозной войне, ни ее конец не отмечены значимыми историческими событиями. Указанный исторический период весьма условен, поскольку в реальности имеет весьма расплывчатые как хронологические, так и географические границы. Однако следует подчеркнуть, что термин «религиозная война» стал предметом особо острой дискуссии благодаря трем различным очагам конфликтов, которые в дальнейшем сыграют центральную роль для появления представлений о его содержательном наполнении.

1. Импульсом к дискуссии о религиозной войне во Франции стала ревокация Нантского эдикта, вызвавшая бурное столкновение между публицистами католического клира и гугенотами[179]. Несмотря на то, что дело не дошло до вооруженного конфликта, определяющей для публицистических дебатов оказалась тема прошлых и будущих потенциальных религиозных войн. Действительно, последним военным конфликтом между кальвинистами, католиками и французской короной стало восстание камизардов 1702–1705 гг., придавшее дискуссии о религиозной войне новую силу[180]. Преследования со стороны католиков привели к бегству из Франции примерно трети гугенотов и таким образом разожгли дебаты о религиозной войне за границей[181].

2. В Империи французские памфлетисты обеих больших конфессий активно включились в дискуссию о религиозной войне. Протестанты усмотрели предзнаменования новой религиозной войны в получении католического наследства домом Нойбургов в Пфальце в 1685 г.[182], Рейсвейкской клаузуле[183], переходе в другую веру Августа Сильного в 1697 г.[184] и венгерском восстании 1703–1711 гг.[185] У католиков ужасные фантазии родились из-за военного потенциала протестантских князей, основанного на их связях с Англией и Генеральными Штатами, а также из-за получения Ганновером статуса курфюршества в 1692 г. и Пруссией статуса королевства в 1701 г., из-за чего усилился страх перед конфискацией церковной собственности[186] и ужас перед появлением протестантского королевства в результате новой религиозной войны[187]. Следует отметить, что позднейшие конфессиональные конфликты, такие, как последствия «Торуньского кровавого суда» 1724 г.[188], или изгнание зальцбургских протестантов в 1731–1732 гг.[189] только в исключительных случаях ассоциировались со сценарием религиозной войны. Эти события не прибавили термину «религиозная война» новых коннотаций.

3. Подобно католикам в Империи, представлявшим себе ужасный сценарий религиозной войны в случае выбора протестантского главы Империи, английские протестанты боялись, что католический наследник престола может ввергнуть Англию в новую религиозную войну и уничтожить английский протестантизм. Таким образом, в Англии дискуссия о религиозной войне с 1679 г. шла вокруг билля об отводе католического наследника престола Якова Йорка[190], который в 1685 г. взошел на английский трон под именем Якова II. Его политика рекатолизации и последовавшая за этим «Славная революция» 1688–1689 гг.[191], а также дальнейшие попытки Якова вернуть английский трон при французской поддержке ассоциировались в английском обществе с религиозной войной. После смерти Якова II в соответствии с актом о престолонаследии 1701 г. католические претенденты были окончательно исключены из числа наследников престола[192]. Тесные связи «Якова III», нового католического претендента, с Людовиком ХIV и мерещившийся ужасный сценарий франко-якобитской интервенции и в дальнейшем подогревал в Англии страх перед религиозной войной[193]. В Англии, как и в Империи, гугеноты-памфлетисты были важными участниками дебатов о религиозной войне.

Данная статья[194] ограничивается только тремя важными для дебатов о религиозной войне очагами конфессиональных конфликтов — Францией, Англией и Империей. Однако это не означает, что дебаты о религиозной войне не имели европейского масштаба. Во всех трех регионах они оказали значительное влияние на восприятие обеих больших войн Людовика ХIV. Во многом благодаря публицистическим кампаниям, которые служили Людовику ХIV и его союзникам для обоснования их политики, и Девятилетнюю войну, и войну за Испанское наследство современники восприняли как религиозные войны. В то время, как французская пропаганда подчеркивала мотив защиты католической религии, противники Людовика ХIV, наоборот, отрицали его. Таким образом, в центре дискуссии о религиозной войне оказались Франция и войны Людовика ХIV, которые неразрывно связаны с самой фигурой французского короля. Объединение представлений о религиозной войне с международной политикой Франции вело и к европеизации дебатов о религиозной войне.

Внутри больших конфессиональных сообществ существовал значительный межкультурный обмен. Вся публицистика, затрагивающая тему религиозной войны, взаимно обогащалась идеями из дебатов на французском, английском и немецком языках. Французский язык служил посредником между немецким, английским и другими европейскими языками. Национальная аргументация преодолевала языковые и территориальные границы и подгонялась под конкретные местные исторические реалии.

Европейскую дискуссию о религиозной войне можно проследить, прежде всего, основываясь на двух типах источников: во-первых, на повседневной публицистике, во-вторых, на исторических сочинениях эпохи. Идея религиозной войны получила историографическую значимость только в политических дебатах современников. В свою очередь конфессиональная картина истории, переданная в исторических сочинениях, стала духовной основой политических дебатов о религиозной войне во времена Людовика ХIV.

Термин «религиозная война» всегда был весьма востребован, однако в рассматриваемый период он начал встречаться значительно чаще. Исторические сочинения служили неисчерпаемым резервуаром, питавшим публицистические дебаты о религиозной войне. Количество исторических событий, рассматривавшихся в связи с религиозной войной, было огромным. Оно оказалось разделенным лишь на ключевые и второстепенные сюжетные линии. Сужение содержательного наполнения термина «религиозная война» происходило только благодаря публицистике, которая использовала лишь отдельные исторические примеры, служившие аргументами во время дебатов. Если историографическая традиция питала публицистику примерами религиозных войн, то публицистика, в свою очередь, создавала устойчивый образ религиозной войны, запечатлевавшийся в коллективной памяти. Современное представление о религиозной войне родилось именно благодаря многоголосой дискуссии конца XVII — начала XVIII в., в которой «религиозными» стали называться совершенно конкретные войны, такие как Шмалькальденская, гражданские во Франции или Тридцатилетняя.

В дебатах о религиозной войне в эпоху Людовика XIV возникли представления об использовании религии лишь как предлога для обоснования политических действий. Та историческая картина, которая сложилась во время этой дискуссии, стала отправной точкой для дальнейших споров о месте и роли конфессиональных конфликтов, с новой силой разгоревшихся в общеевропейском «культуркампфе» XIX в., когда светское начало боролось против ультрамонтинских устремлений папы. Такое восприятие стало общим фундаментом для прусско-протестантской, английской вигской, французской республиканской и марксистской историографии. Понятие «религиозная война» оказалось, таким образом, составной частью политической дискуссии об отношении церкви и государства и было использовано светскими силами.

Если рассматривать понятие «религиозная война» в культурно-исторической перспективе, отрешась от его анахронистских и эссенциалистских трактовок, то возникает вопрос о правомочности употребления термина «религиозная война» относительно XVI и раннего XVII в. Следует подчеркнуть, что современное, часто машинальное понимание источников, связанное с закономерной модернизацией сознания, ставит под сомнение правомочность использование этого термина. На самом деле это не означает, что, изучая XVI или первую половину XVII в., нельзя говорить о религиозных войнах. История возникновения понятия и его содержательное наполнение находятся в неразрывной связи, которую необходимо учитывать в исследованиях, связанных с феноменом религиозных войн.

Для раскрытия феномена религиозных войн необходима определенная архаичность сознания, при которой исследователь понимает, что религиозные войны — это многоуровневая конструкция, состоящая из реальности и исторического образа. Религиозные войны нельзя воспринимать как застывшее явление, следует учитывать связанные между собой традиции их восприятия. В любом случае, в будущем следует избегать проецирования современных исторических реалий на прошлое.

Актуальные современные политические дебаты о религиозной войне во многом зависят от генезиса образа религиозной войны, при этом речь идет, скорее, даже о взаимовлиянии этих двух процессов. К этому взаимовлиянию, как и к пониманию взаимосвязи между сегодняшними и прошлыми представлениями о религиозных войнах в Европе около 1700 г., также необходимо относиться критически. Анализ исторической составляющей будет способствовать углублению современного понимания религиозной войны.

Изучать европейские дебаты о религиозных войнах en longue durée можно только, учитывая все эти обстоятельства, что до сих пор в историографии отразилось лишь фрагментарно. Пока еще нет полноценных исследований о понимании религиозных войн в конце XVIII — начале XIX в. Современная история бросает ученым новые вызовы. Так, например, актуальным остается вопрос, влияют ли представления о европейских религиозных войнах на понимание и восприятие исламского джихада. Пока можно лишь предполагать, что знак тождественного равенства между «религиозной войной» и «джихадом», появляющийся порой в последнее время, является отголоском проекции европейского представления о религиозной войне на исламские реалии. Это заставляет задуматься о восприятии исторической картины прошлого и о культурном трансфере, влияющем на современные политические дебаты. Конфессиональное противоборство, ставшее одним из результатов Реформации и формирования конфессий, почти через 200 лет достигшее своей кульминации в появлении термина «религиозная война», до сих пор в значительной степени определяет наше восприятие религиозных конфликтов.

Arndt J. Der Dreißigjährige Krieg 1618–1648. Stuttgart, 2009.

Babel R. Kreuzzug, Martyrium, Bürgerkrieg. Kriegserfahrungen in den französischen Religionskriegen // Religionskriege im Alten Reich und in Alteuropa / Hg. F. Brendle, A. Schindling. Münster, 2006.S 107–117.

Beiderbeck F. Religionskriege. 1. Christliches Europa // Enzyklopädie der Neuzeit / Hg. S. Jäger. Stuttgart, 2009. Bd. 10.S 1091–1108.

Benedict P. Religion and Politics in Europe. 1500–1700 // Religion und Gewalt. Konflikte, Rituale, Deutungen (1500–1800) / Hg. K. von Greyerz, K. Siebenhüner. Göttingen, 2006.S 155–173.

Benedict P. Were the French Wars of Religion Really Wars of Religion? // The European Wars of Religion.P 61–68.

Bosc H. La guerre de Cévennes. 1702–1710. Montpellier, 1985–1993.

Burkhardt J. Religionskrieg // Theologische Realenzyklopädie / Hg. G. Müller, G. Krause. Berlin, 1997. Bd. 28.S 681–687.

Buschmann N., Mick Ch. Kriegstypen: Begriffsgeschichtliche Bilanz in deutschen, russischen und sowjetischen Lexika // Formen des Krieges. Von der Antike bis zur Gegenwart.S 17–50.

Claydon T. Protestantism, Universal Monarchy and Christendom in William’s War Propaganda, 1689–1697 // Redefining William III. The Impact of the King-Stadholder in International Context / Ed. E. Mijers, D. Onnekink. Aldershot, 2007.P 125–142

Crouzet D. La violence au temps des troubles de religion (vers 1525 — vers 1610) // Histoire, économie et société. Vol. 8. 1989.S 507–525.

Idem. Les guerries de Dieu. La violence au temps des troubles de religion (vers 1525 — vers 1610). Seyssel, 1990.

Die lutherische Konfessionalisierung in Deutschland / Hg. H.-Ch. Rublack. Gütersloh, 1992.

Die reformierte Konfessionalisierung in Deutschland — Das Problem der «Zweiten Reformation» / Hg. H. Schilling. Gütersloh, 1986.

El Kenz D., Gantet C. Guerres et paix de religion en Europe XVI-e — XVII-e siècles. Paris, 2008.P 132–136.

Emrich G. Die Emigration der Salzburger Protestanten 1731–1732. Reichsrechtliche und konfessionspolitische Aspekte. Münster, 2002.

Fuchs A. Der Siebenjährige Krieg als virtueller Religionskrieg an Beispielen aus Preußen, Österreich, Kurhannover und Großbritannien // Religionskriege im Alten Reich und in Alteuropa.S 313–343.

Harris T. London crowds in the reign of Charles II. Propaganda and politics from the Restoration until the exclusion crisis. Cambridge, 1987.

Haug-Moritz G. Der Schmalkaldische Krieg (1546/47) — ein kaiserlicher Religionskrieg? // Religionskriege im Alten Reich und in Alteuropa.S 93–105.

Hochedlinger M. Austria’s wars of emergence 1683–1797. London, 2003.

Holt M. P. The French wars of religion (1562–1629). Cambridge, 2005.

Holzem A. Gott und Gewalt. Kriegslehren des Christentums und die Typologie des Religionskrieges // Formen des Krieges. Von der Antike bis zur Gegenwart / Hg. D. Beyraz, M. Hochgeschwender. Paderborn, 2007.S 371–413.

Kampmann Ch. Heiliger Krieg — Religionskrieg: Sakralisierungen des Krieges in der Geschichte. Einführung in die Gesamtthematik // Historisches Jahrbuch. Vol. 134. 2014.S 3–9.

Kaufmann Th. Konfession und Kultur. Lutherischer Protestantismus in der zweiten Hälfte des Reformationsjahrhunderts. Tübingen, 2006.

La fausse clef du cabinet des Princes de l’Europe ou Rome trahie. Osnabruk, 1691. [Bibliothèque Nationale de France, G –15966].

Le Roux N. Guerres et paix de Religion 1559–1598. Paris, 2014.

Lettre d’un Ministre Catholique Deputé à la Diette de Ratisbonne. Ecrite à M. l’Evêque de^**. [Ratisbonne?], 1689. [Bibliothèque Nationale de France, MP–791].

Levillain Ch.-E. Vaincre Louis XIV. Angleterre, Hollande, France: Histoire d’une relation triangulaire 1665–1688. Seyssel, 2010.

Lotz-Heumann U. Die doppelte Konfessionalisierung in Irland. Konflikt und Koexistenz im 16. und in der ersten Hälfte des 17. Jahrhunderts. Tübingen, 2000.

Moritz A. Interim und Apokalypse. Die religiösen Vereinheitlichungsversuche Karls V. im Spiegel der magdeburgischen Publizistik 1528–1551/52. Tübingen, 2009.

Mühling Ch. Die europäische Debatte über den Religionskrieg (1679–1714). Konfessionelle Memoria und internationale Politik im Zeitalter Ludwigs XIV. Göttingen, 2018.

Niggemann U. Die Hugenottenverfolgung in der zeitgenössischen deutschen Publizistik (1681–1690) // Francia. Vol. 32. 2005.S 59–108.

Nishikawa S. Ending a religious cold war. Confessional trans-state networks and the Peace of Utrecht // New Worlds? Transformations in the Culture of International Relations Around the Peace of Utrecht / Ed. I. Schmidt-Voges, A. Crespo Solana. London, 2017.P 113–127.

Replique du Conseiller aulique. à la Lettre du Gentilhomme Liegeois. Traduite de l’Allemand // Lettres et réponses au sujet de la Ligue d’Ausbourg et les resolutions recentes. Juxte la copies. Amsterdam, 1689. [Bibliothèque Nationale de France, M–21693].

Rudolph H. Religious Wars in the Holy Roman Empire? From the Schmalkaldic War to the Thirty Years War // The European Wars of Religion. An Interdisciplinary Reassessment of Sources, Interpretations, and Myths / Ed. W. Palaver, H. Rudolph. Franham, 2016.S 92–98.

Schilling H. Konfessionelle Religionskriege in politisch-militärischen Konflikten der Frühen Neuzeit // Heilige Kriege. Religiöse Begründungen militärischer Gewaltanwendung: Judentum, Christentum und Islam im Vergleich/ Hg. K. Schreiner. München, 2008.S 127–149.

Schindling A. Kriegstypen in der Frühen Neuzeit // Formen des Krieges.S 99–119.

Idem. Türkenkriege und «konfessionelle Bürgerkriege». Erfahrungen mit Religionskriegen in der Frühen Neuzeit // Krieg und Christentum. Religiöse

Gewalttheorien in der Kriegserfahrung des Westens / Hg. A. Holzem. Paderborn, 2009.S 596–621.

Schorn-Schütte L. Konfessionskriege und europäische Expansion. Europa 1500–1648. München, 2010.

Schwoerer L. G. Propaganda in the Revolution of 1688–89 // American Historical Review. Vol. 82. 1977.P 843–874.

Skinner Q. Meaning and Understanding in the History of Ideas // History and Theory. 1969. Vol. 8. № 1.P 3–53.

Strayer B. E. Huguenots and Camisards as aliens in France 1598–1789. The Struggle for Religious Toleration. Lewiston (New York), 2001.

Vitry L. de l’Hospital. Le Manifeste De Monsievr De Vitry, Govvernevr de Meaux, A la Noblesse de France. Lyon, Claude Morillon, 1594 [Bibliothèque Municipale de Lyon, FC189–19].

Weber G. Geschichte der Gegenreformation und der Religionskriege. Leipzig, 1875.

Zeeden E. W. Die Entstehung der Konfessionen. Grundlagen und Formen der Konfessionsbildung im Zeitalter der Glaubenskämpfe. München, 1965.

Zwierlein C. Discorso und Lex Dei: die Entstehung neuer Denkrahmen im 16. Jahrhundert und die Wahrnehmung der französischen Religionskriege in Italien und Deutschland. Göttingen, 2006.

Крупнейшим событием церковной историографии XVI в. была, без сомнения, публикация группой лютеран в 1559–1574 гг. 13-ти томов колоссального сочинения, известного под названием «Магдебургских центурий»[303]. Это сочинение давно является объектом изучения историков; не менее активно изучается и католическая антитеза «Центуриям» — «Церковные анналы» Ц. Барония, выходившие в 1589–1607 гг.[304] Две крупные работы минимум на два столетия определили подходы сторон ко всем важным положениям, вокруг которых велась богословско-историческая дискуссия.

Концепция «Центурий» складывалась в процессе дискуссии ряда интеллектуалов, инициированной при участии Ф. Меланхтона. По мере кристаллизации основных положений они обсуждались и в более широком кругу, для чего был предпринят ряд публикаций. Крупнейшей из работ, основанной на новом понимании церковной истории и принадлежавшей перу будущего лидера проекта Флация Иллирика, является опубликованный в 1556 г. «Каталог свидетелей истины»[305].

Это объемное однотомное сочинение представляет особый интерес для историков. Несмотря на отсутствие крупных работ, полностью посвящённых только этому тексту, относительно «Каталога свидетелей истины» сформировалась достаточно обильная историография. Сочинение было хорошо известно как богословам, так и историкам Нового времени, оно постоянно упоминалось в связи с изучением генезиса лютеранской историко-церковной концепции, однако целостных концепций его трактовки как отдельного сочинения до ХХ в. не выдвигалось. Прорыв сделал Понтьен Польман. В абсолютно новаторском для своего времени исследовании[306] монах-минорит и профессор истории Церкви сформулировал целый ряд проблем, представивших в последующей церковной историографии особую актуальность. В частности, была предпринята попытка раскрыть суть генезиса новой концепции (на примере творчества Лютера, и затем его последователей в различных протестантских деноминациях). Критический настрой, присущий католическим историкам в отношении наследия Мартина Лютера, уступил в данной работе место попытке сопоставить процесс зарождения концепции у протестантов и католиков, а затем — и попытке увидеть за общеизвестной спецификой работу новых механизмов познания и новую суть их продукции. Именно Польман первым выделил «Каталог» среди огромного множества рассмотренных им в работе сочинений «предтеч Реформы». Прежде всего, Польман выделил из множества сочинений Флация ряд таких, которые могут быть рассмотрены как особая «линия» определения исторического континуума, в рамках которого в самом общем виде складывались представления, впоследствии характерные для протестантизма[307]. Согласно его утверждению, «Каталог» является не только самым крупным по объему среди этих сочинений, но и «в определённом смысле заменяет предшествующие и приготовляет „Магдебургские Центурии“»[308]. Довольно точно определив цели публикации и богословскую основу сочинения, Польман пытается делать выводы о концепции книги на основе её структуры. Этот подход (исследование паратекста), теоретически проанализированный и обоснованный в конце 1980-х гг. Жераром Женеттом[309], представляется весьма многообещающим и в наши дни. Польман находился только у истоков данного метода, не являвшегося для историка-минорита основным и не бывшего объектом его теоретического изучения. Видимо, именно этим обстоятельством объясняется некоторая нелогичность выводов, сделанных из верных в целом и даже остроумных наблюдений. Например, Польман верно отмечает диспропорцию в освещении в «Каталоге» первых десяти и последних пяти веков церковной истории. Именно это обстоятельство, по его мнению, говорит нам о том, что концепция сочинения не подразумевала вычленения последовательности «предтеч доктрины» Мартина Лютера. Полноправным подтверждением этого предположения является также подмеченное Польманом меньшее внимание Флация к наследию крупнейших учителей Церкви и, напротив, пространное цитирование документов, свидетельствующих о противостоянии лидеров национальных церквей растущему влиянию римского епископа. Историк анализирует источники «Каталога» и делит их на категории, отмечая среди них впервые упомянутые в печати манускрипты, а также разрозненные публикации памфлетов, впервые собранные воедино в рамках одного издания. Особо выделяет Польман среди источников «Каталога» источники по последним векам, особенно относящиеся к XVI в. Это вполне понятно — «Магдебургские центурии» были доведены только до 13 тома (т. е. до конца XIII в.), и намерения авторов относительно освещения последних трёх столетий остались нереализованными. Отдельной темой рассмотрены представления Флация о тех, кого он, по мнению Польмана, выделял в качестве «предтеч Реформы» — вальденсах, Джоне Виклифе, Яне Гусе и некоторых других[310].

В самое последнее время дискуссия вокруг церковной историографии XVI в. заметно оживилась. Старт новой волне научных дебатов дала докторская диссертация и последующая монография Мартины Хартманн, следовавшая в целом традиционному подходу к наследию Флация в рамках истории биографий[311]. В отличие от множества предшествующих сочинений, биография Флация не стала структурным стержнем работы. Вместо этого были выделены некоторые наиболее существенные факторы, формировавшие интеллектуальную среду вокруг Флация; эта среда была рассмотрена в личностном преломлении, через непосредственные контакты лютеранского историка, через взаимодействие его корреспондентов, коллег, имевшихся в их распоряжении текстов и их собраний. Формально посвящённая одной личности, книга de facto подорвала некоторые устоявшиеся стереотипы, и ряд точек зрения на наследие Флация был подвергнут пересмотру.

Прежде всего, исследователь попыталась воссоздать общую атмосферу, царившую в гуманитарном знании, особенности публикаторской деятельности немецких гуманистов. Было важно определить конкретные личные заслуги Лютера и Меланхтона, приведшие к возникновению потребности в новой исторической концепции, а также вызванной этой потребностью интеграции исторических дисциплин в систему университетского знания. Был поднят вопрос о важности новых жанров публикаций, ставших возможными благодаря распространению и удешевлению книгопечатания, в частности — хрестоматий и составных публикаций, а также изданий на национальных языках. Попутно поднимались и сопутствующие проблемы, прозвучавшие в данном контексте впервые. Таковы, к примеру, состояние частных и монастырских библиотек, «мода» на разного рода компендиумы и публикации энциклопедического и справочного характера, расширяющееся применение новых языков, меняющаяся роль учёной корреспонденции. К сожалению, некоторые важные находки и замечания историка были высказаны кратко, без развёрнутого анализа, возможно — из-за действующих ограничений объёма докторских диссертаций.

Изучение подготовки исторических трудов собственно Флация и его коллег началось с рассмотрения новой роли учёной переписки как в общем, так и в частных моментах личных контактов между ведущими лютеранскими интеллектуалами середины XVI в. Воссоздание этой особенной общности мыслящих людей преодолело национальные границы и практически охватило весь протестантский мир того времени.

Основное содержание исследования составил анализ публикаторской и переводческой деятельности Флация в рамках подготовки «Каталога» и «Центурий». Важная для нашей статьи проблема преемственности между двумя текстами не была глубоко рассмотрена — автор ограничилась лишь кратким сравнением методов систематизации исторического материала. Особое внимание М. Хартманн привлекли некоторые из источников, известные Флацию в рукописи и впоследствии утраченные. В монографии была собрана богатая информация о происхождении манускриптов, путях их попадания в руки Флация и его коллег. Множество отдельных разысканий и даже мелких уточнений позволило взглянуть под особым углом на технику работы над «Каталогом» и впоследствии над «Центуриями».

В том же 2001 г. из печати вышел объёмный коллективный труд о восприятии святоотеческой традиции в западной мысли, охвативший огромную эпоху от раннего средневековья до преддверия Просвещения[312]. Его редактор, женевский исследователь Ирена Баккус два года спустя выпустила и отдельную монографию, посвящённую корреляции историко-церковной методологии различных историографических школ той эпохи с их конфессиональной самоидентификацией[313]. В рамках нашей темы важно отметить, что И. Баккус обнаружила коренные различия в концепциях «Каталога» и «Центурий»[314]. В дальнейшем тема получила развитие в трудах М. Полиха[315], Х. Болбука[316] и некоторых других учёных. Относительно многих аспектов «Каталога свидетелей истины» накоплена масса знаний. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем что-то принципиально новое о происхождении использованных в подготовке «Каталога» манускриптов, деталях работы над материалом, тематических предпочтениях его автора и т. д. Тем интереснее отметить, что картина исторического и историографического значения «Каталога» еще очень далека от ясности.

Разногласия историков вокруг этого сочинения заставляют задуматься о базовых принципах оценки роли того или иного произведения в историографии. Поскольку облик и историческое значение этого текста вызвали такие споры специалистов, следует попробовать какой-то новый подход. На нынешнем этапе представляется плодотворным подойти к оценке историографической ценности «Каталога свидетелей истины», не связанной с перспективой «Магдебургских центурий», как это делалось до сих пор. В самом деле, если сначала определить поворотным моментом западноевропейской церковной историографии XVI в. «Магдебургские центурии» (как это было сделано практически сразу и с объективной точки зрения не вызывает сомнения и сегодня), то «Каталог» вынужденно будет рассматриваться как сочинение подготовительное (поскольку оно было написано будущим лидером авторского коллектива «Центурий» несколько ранее). В этом ракурсе неизбежно исследователь рассматривает более раннее произведение как предтечу или, напротив, как антитезу последующему труду, как это сделала Ирена Баккус. Рассмотрим же это сочинение более подробно и затем попробуем взглянуть на него ретроспективно из более поздней эпохи.

С формально-логической точки зрения «Каталог свидетелей истины» был целиком посвящён доказательству истинности знаменитого ветхозаветного пророчества (3 Цар. 19:18) «Впрочем, я оставил между Израильтянами семь тысяч мужей; всех их колени не преклонялись пред Ваалом, и всех сих уста не лобызали его». В качестве опоры в прошлом Флаций ищет предшественников Реформации и находит их в праведниках разных эпох. «Каталог» представляет собой непрерывную линию этих предшественников, свидетельствующую о неотвратимости самой Реформации. Если Реформация стоит на тех же позициях, что и эти праведники, то она является продолжением этой линии, реализующейся как промысл Божий (через слова Бога, сказанные Илии), а противники её логически неопровержимо оказываются в лагере Ваала. Число 7000 имеет символическое значение, для Флация абсолютно прозрачное: праведников должно быть много, ибо количество — важнейшее доказательство правоты.

Автору «Каталога» было важно продемонстрировать, что самое расхожее обвинение реформаторов с католической стороны — в «новаторстве» — лишено оснований. Слово novatores станет основным эпитетом в адрес историков-лютеран со стороны оппонентов из католического лагеря. Флаций первым придал концепции непрерывности истинного христианства простоту и монументальность, хотя, строго говоря, у него были предшественники. Тезис о невидимой Истинной церкви был актуален ещё для Лютера, однако Лютер рассматривал его исключительно в контексте библейских пророчеств, а Флаций занялся масштабной реконструкцией в историческом смысле. Это позволило ему выйти за пределы богословия и обогатить историографию впечатляющей картиной в масштабах полуторатысячелетней истории христианской Европы, картиной, отдельные персонажи которой представляются не мучениками, погибшими за Идею, а восторжествовавшими над Злом праведниками. «Каталог свидетелей истины» — книга, воздающая славу, а не оплакивающая гибель.

Указание на титульном листе «Каталога», согласно которому перу Флация принадлежит предисловие (а основной текст книги идёт без авторства), имплицитно содержит претензию на «абсолютность» содержащихся в основном тексте положений, на их справочную ценность, свободную от субъективных утверждений. Текст «Каталога» своим внешним видом это подтверждает: приводимые факты изложены по большей части сухо, перечислением, а даже начальная работа историка — хронологические выкладки, анализ, простое сравнение одних текстов с другими — отсутствует. Значит ли это, что в этом произведении отсутствует также и историческая концепция? Конечно, нет.

Основную массу глав «Каталога» — 268 — составляют сведения об отдельных исторических личностях, по той или иной причине введённых в число «свидетелей истины». Кроме того, 14 глав посвящены группам людей; два десятка глав описывают различные церковные мероприятия (например, Соборы) и другие события церковной истории (например, схизмы). Небольшое число глав, расположенных в основном в начале книги, посвящено отдельным «Церквам» (главным образом — не принявшим главенство Рима). Некоторые главы посвящены вообще не людям, а собственно фактам (например, забавному пророчеству — на с. 114, или привилегии — с. 211, «гражданскому праву» — с. 66), которые даже формально нельзя считать «свидетелями истины» в том понимании, которое было характерно для понятия testis в те времена. Весь текст «Каталога» насчитывает 359 глав.

Флаций особо оговаривает, что в Каталог включаются только предтечи Лютера. «Стремясь доказать, что всегда существовали семь тысяч праведников, не преклонивших колени перед римским Ваалом, я подготовил не слишком пространный каталог тех, кто ещё до блаженной памяти доктора Мартина осуждал либо папство в целом, либо отдельные его заблуждения»[317].

Далее эта мысль получает развитие: подлинная история христианства должна будет рассказать и о человеколюбии Господнем, и о Провидении, и о грешниках и еретиках, и об учителях веры, и опять-таки о семи тысячах праведников. Наконец, Флаций сообщает нам важную информацию о месте проекта «Каталога» в общей перспективе его трудов, которая больше нигде в таком чистом виде сформулирована не была: «Эта история должна, по идее, быть поистине в постоянном доступе, или, как говорит Фукидид, сокровищницей, готовая ко всем возможным надобностям применения: при обучении ли людей, в случае возникновения у них вопросов, для укрепления ли их в самых больших трудностях и опасностях. В свою очередь, при приготовлении такого труда, скорее всего, потребуется и весьма большое количество книг и (других) произведений, в том числе и неопубликованных, могущих тем или иным способом его расширить или проиллюстрировать. Затем, потребуются и несколько специалистов, которые с максимальными усилиями приложат к этой задаче свои труды, чтобы из такого множества текстов и из такого количества дерьма вымысла и ерунды (ex tanto plane stercore mendaciorum aut nugarum) <…> они прилежно выбрали бы злато и самоцветы чистой и незапятнанной истины, собрали бы его в этот преславный труд и упорядоченно расположили. Для обеих этих нужд, а именно для приобретения книг и подбора подходящих людей, будут потребны немалые суммы. Я вряд ли смогу выделить или взять её взаймы; я буду призывать тех, кому это по средствам, как я делал и ранее. Я сам займусь этим делом (да будет Иисус Христос мне в помощь); и если те, кто может и должен, поддержат сие начинание, с Божией помощью получится что-то вполне достойное»[318].

Заметную часть объектов (44), помещённых Флацием в «Каталог», составляют разного рода тексты. Главную роль среди них играют, конечно, те, которые были написаны для изобличения церковных нравов или политики Рима. Череда текстов (их около пяти десятков) открывается Св. Писанием, с которого, собственно, и начинается «Каталог свидетелей истины». Писание приводится в «Каталоге» как ориентир, точка отсчёта, как главный оплот в борьбе с папством: «Св. Писание не только по сей день сражается с Папой и его заблуждениями, отстаивающими противоположное учение, но и развёрнуто предсказывает будущий приход Антихриста, без обиняков указывая, что это будет Папа, и заранее указывает на его заблуждения»[319]. Почти сразу после указания на Писание следуют Каноны апостольские: уклоняясь от обсуждения подлинности этого текста, Флаций лишь использует его к своей выгоде — отмечает, что Каноны (наряду с трудами некоторых отцов Церкви и постановлениями Соборов) выступают против безбрачия духовенства, а также не поддерживают идеи воздержания от видов пищи (поста).

Особое любопытство вызывают художественные тексты, привлечённые Флацием в качестве «свидетелей истины». Первым из них является стихотворение, взятое из «Хронографии» Валентина Мюнцера и датируемое последним приблизительно VI в.[320] Оно представляет собой предсказание о неизбежном падении римского церковного могущества в результате ошибок, преступлений и многочисленных грехов. Первые строчки этого стихотворения в слегка изменённом виде были использованы императором Фридрихом II для того, чтобы уязвить Римскую курию. Текст стихотворения в целом не позволяет сделать даже самых приблизительных предположений относительно повода его написания; Флацию удобно считать его написанным примерно в то время, когда, как он понял, началось возвышение папства. Простое и понятное анонимное стихотворение было использовано не в качестве неопровержимого доказательства своей концепции, а для эмоционального воздействия на читателя.

В «Каталоге» отмечены не только тексты как таковые (то есть в отрыве от форм их существования), но и конкретные книги, встреченные Флацием в ходе своих поисков. Вот пример того, как «свидетелем истины» признан конкретный предмет: «В библиотеке Фульды хранится какой-то старый экземпляр басен Эзопа и подобных им, снабжённый красивыми иллюстрациями. Многие иллюстрации зло высмеивают папистских прелатов. Часто там можно увидеть волков в клобуках, собравшихся на сходку. На одной из них изображён волк с выбритой головой, одетый в монашеский куколь, который проповедует окружившим его овцам. К этой картинке приложены следующие слова: „Волк в куколе — лицемер“. Как в Евангелии: „Берегитесь лжепророков“[321]. В самой первой басне волк в куколе опирается на палку и выступает перед ослами, говоря им: „Бог свидетель, как нутром своим люблю я вас“. В другой изображается кот в головном уборе, держащий в руке епископский посох и проповедующий мышам с целью обратить в свою веру. Самая старшая землеройка отвечает ему такими словами: „Лучше уж мне умереть язычником, чем в твоих лапах христианином“; и после этого все мыши разбегаются. Видимо, тот, кто когда-то изобразил эти картины, хотел указать, что лицемерные фарисеи Антихриста обойдут все моря и сушу (как говорит Иисус[322]), чтобы найти одного последователя, который, в конце концов, в два раза больше будет заслуживать геенны огненной, нежели раньше. Он указал также, что они самые настоящие волки, совратители и пожиратели стада Господа. В каком-то из своих трудов об этих баснях упоминает Вицелий[323], называя их исключительно лютеранскими. Скорее всего, они были написаны впервые 200 или 300 лет тому назад»[324].

Во время выхода обоих изданий «Каталога свидетелей истины» работа над «Магдебургскими центуриями» велась полным ходом, и тематическая и концептуальная связь между двумя сочинениями не вызывает сомнений. В рамках этой статьи мы не рассматриваем «Центурии» подробно и не описываем богатейшую международную историографию этого сочинения. Именно «Центурии» вызвали великую межконфессиональную дискуссию, продолжавшуюся несколько десятилетий и выведшую историко-церковные дисциплины на новый, беспрецедентно высокий профессиональный уровень. Тем не менее, предпринимавшиеся вплоть до середины XVIII в. попытки лютеранских учёных создать столь же многостороннее, композиционно сложное и колоссальное по объёму сочинение не увенчались успехом. Деятельность католиков на этом поприще была успешнее даже с количественной точки зрения: достаточно упомянуть реализацию после «Церковных анналов» Ц. Барония и других колоссальных проектов — болландистских «Житий святых», изданий А. Морони и «Истории пап» Л. фон Пастора в XIX в.

Какова реальная роль «Центурий» и великих произведений католической стороны в межконфессиональной дискуссии? Многотомные сочинения XVI–XVIII вв. издавались in folio, что, очевидно, было необходимо для длительного хранения информации и быстрого его обнаружения при подготовке историко-церковных сочинений, проповедей и прочего. С функцией хранения эти сочинения справлялись прекрасно — подавляющее большинство дошедших до нас экземпляров этих книг были до великого передела книжной собственности в конце XVIII — начале XIX в. частью соборных библиотек или входили в книжные собрания иерархов церкви (часты были и переходы из одного из упомянутых состояний в другое). Бывшие оплотом мощных, фундированных, детально разработанных концепций, эти фолианты были, тем не менее, неспособны распространять своё содержание вширь, открывать новые географические горизонты, проникать в библиотеки светских лиц[325]. Человек, только начинающий интересоваться содержанием полемики и только вырабатывающий свою позицию, сначала будет знакомиться с менее объёмными сочинениями. Во многих случаях важным являются и параметры паратекста — шрифт, понятно устроенные указатели, отсутствие перегруженности информацией справочного характера, удобство пользования и транспортировки, даже вес издания и отдельных его томов.

Если мы обратимся к наследию протестантской историографии в период от «Центурий» до Французской революции, то мы увидим, что в ту эпоху, когда католический лагерь продолжает фиксировать победу на рынке фолиантов, их оппоненты успешно «удерживают фронт» посредством публикации менее объёмных сочинений. Лучшие из протестантских историко-церковных сочинений на этом этапе имели не меньшее воздействие на аудиторию, нежели крупные работы предшествующей эпохи. Рассмотрим функциональные особенности лютеранской литературы XVII–XVIII вв. на примере наиболее значимых произведений Г. Арнольда и И. Л. Мосхайма.

Готфрид Арнольд (1666–1714) известен как видный представитель пиетизма и профессор, однако наибольшую известность приобрело его двухтомное сочинение «Непредвзятая история церкви и ересей» (1699–1700)[326]. Несмотря на то, что в заголовке заявлен определённый угол зрения, исключающий попытки создания всеобъемлющей концепции, и несмотря на ограниченный (по сравнению с крупнейшими историко-церковными сочинениями предшествующей эпохи) объём, эта книга на несколько десятилетий заняла среди цитируемых протестантскими историками работ первое место, далеко превзойдя как «Центурии», так и более новые крупные сочинения. Читая небольшие работы протестантских историков первой половины XVIII в., можно подумать, что в «Непредвзятой истории» Арнольда освещены все ключевые моменты церковной истории, а крупных сочинений до неё в историографии ещё не было. Разумеется, это впечатление обманчиво, однако единодушие протестантских авторов бросается в глаза. Ссылки на «Магдебургские центурии» после выхода в свет «Непредвзятой истории» резко становятся очень редкими, а затем и вовсе сходят на нет. Та же закономерность касается и ссылок на других предшественников-протестантов. Конечно, для всестороннего анализа изменения предпочтений необходимо учитывать целый ряд факторов, в том числе — и вне церковной историографии. Например, нельзя недооценивать воздействие, оказанное на церковную историографию таким светским par excellence сочинением, как «Исторический и критический словарь» Пьера Бейля.

Одной из важнейших причин представляется изначальный посыл «Магдебургских центурий» и «Церковных анналов» Ц. Барония, заключающийся в претензии на абсолютную истинность. В конкретной ситуации начала XVII в. отдельным лицам и даже целым группам представлялось невероятным пытаться превзойти Флация и Барония. Это ощущение только усилилось после глубокого кризиса историографии в период Тридцатилетней войны и сразу после неё. Церковная историография пострадала от этого кризиса меньше других отраслей исторического знания, однако и здесь была заметна тенденция вырождения крупных концепций в сборники любопытных фактов, исторических анекдотов и разного рода поучительных историй. Творчество Г. Арнольда после большого перерыва вернуло в дисциплину страстность проповеди о грехах, ознаменовав собой отказ от какой бы то ни было конфессиональной отстранённости. Многие страницы «Непредвзятой истории» носили ярко выраженный памфлетный характер, приближающий грядущие успехи историографии Просвещения.

В чём состоит новизна концепции «Непредвзятой истории»? Г. Арнольд основывается на известном ещё с античных времён тезисе единства противоположностей, но понимает его по-новому. Если идея единства Веры и Церкви (то есть, в частности, христианства и его истории) уже была общим местом в полемике, то единства духа и права, опыта (церкви) и её учения, предложенные в совокупности как универсальный принцип, были пока новшеством. Если предшествующие церковные истории от Евсевия до Барония были своего рода «историей благочестия», то новая философская основа позволяет видеть церковную истину и при рассмотрении отлучённых от церкви и прочих еретиков. Противоречие между ними и церковью, по сути, не отличается от противоречия между Богом и миром (Gott und Welt). Если Бог принёс в мир крест, то он же принёс его противоположность.

А если пойти ещё дальше и увидеть в еретиках нечто большее? Череда свидетелей истины, предложенная Флацием полтора столетия тому назад, в значительной степени состоит из людей, пошедших на разрыв с официальной церковью. Они тоже при жизни часто считались еретиками, однако нынешним своим присутствием в этой категории они обесценивают отрицательную её коннотацию. Таким образом, через череду еретиков вполне возможно представить историю церкви в целом, а в еретиках (как конфликтовавших с «Вавилоном» праведников, так и тех, с чьим учением правоверный христианин решительно не мог согласиться) увидеть представителей Истинной церкви, ничем по своей сути не отличающихся от её более традиционных представителей. Если преследования общества направлены против них, то в них можно видеть мучеников, испытывающих разнообразные страдания. Многие из них были отлучены церковью от общины верующих, а государством — от общества в целом. Таким образом, свет и тень могут сменить друг друга; там, где видели еретиков, вполне можно видеть мучеников, а иногда — и наоборот.

Что сближает «Непредвзятую историю» с «Каталогом»? Прежде всего, убеждённость в едином, целостном характере исторического процесса. В «Магдебургских центуриях» сложность композиции фактически уничтожила зримое единство истории, подчеркнув только формальную его сторону. Место единства истории в «Центуриях» заняли сюжеты, рассматриваемые в рамках столетий по очереди, и континуум искажения простой и истинной Христовой доктрины; именно это и было главным достижением этого колоссального произведение. «Каталог», рассмотренный в отрыве от «Центурий», выглядит как выделение из всего комплекса истории церкви одной линии и тщательное её прослеживание. Конечно, в конце XVII в. аргументация Флация выглядела антикварно, но важнее было его достижение с точки зрения новой философии истории, позволяющей увидеть в давнем сочинении то, чего автор на теоретическом уровне мог и не осознавать. Наконец, «Непредвзятая история», как и «Каталог», предлагает читателю глобальную переоценку деятелей и их учений в масштабе всей христианской эры. Если «Каталог» представляет свою линию праведников как единственно истинную, то «Непредвзятая история» предлагает читателю свободу собственного решения: кто еретик, а кто праведник, заранее не известно. Разумеется, Готфрид Арнольд имеет собственное мнение, которое во многом зависит от мистического видения церкви и других богословских взглядов; он изо всех сил старается не навязывать его читателю. Это стало важным шагом в сторону дальнейшего превращения истории церкви в самостоятельную научную, рациональную отрасль науки, равноправную по отношению к другим историческим дисциплинам.

Интересно в этой связи отметить различие в использовании Флацием и Арнольдом широко распространённой в христианской литературе метафоры света. В «Каталоге свидетелей истины» истина представляет собой слабый луч, пробивающийся сквозь неправедную деятельность официальной церкви, а свидетели истины суть люди, видящие этот свет и в меру своих сил отстаивающие его. В «Непредвзятой истории» первые века христианской эры — это далёкая эпоха, залитая светом истины до самого верха. Принцип единства противоположностей не мешает Арнольду противопоставить сияющую картину первых веков христианства мраку деяний ложных, падших христиан. Дальнейшая история — это насыщенный драматизмом процесс затемнения сияющего света. По мере приближения к современности тьма сгущается; поворотным является IV в., начинающийся с Константина и заканчивающийся великим расколом империи. Бог всячески пытался обратить внимание верующих на искажение истины, насылая различные кары вроде варварских нашествий, но даже разрушение Рима варварами и появление новых королевств не было должным образом воспринято христианским миром. Мирские бедствия для Г. Арнольда — это попытки Бога предупредить христиан, показать им ужасы сгущающегося мрака. В конце концов над христианским миром опустилась окончательная тьма, которую рассеивают лишь отдельные звёздочки. Яркий свет первых веков христианства остаётся недостижимым идеалом, точкой отсчёта и одновременно фоном, на котором более отчётливо виден мрак современности.

Специалисты по лютеранской церковной историографии считают «Непредвзятую историю» пассионарным сочинением, пропитанным истовым протестантским духом[327]. Это не вызовет сомнений, если отталкиваться от доктринальных взглядов его автора. Тем не менее, рискнём поставить вопрос несколько шире и на сугубо терминологическом уровне. Установка на «непредвзятость» истории указывает на то, что Готфрид Арнольд различал две конфессиональные «партии» (в смысле слова конца XVII в., т. е. группировки поддерживавших друг друга единомышленников), которые с точки зрения противостояния друг другу являются абстрактно равноправными. На наш взгляд, «Непредвзятая история» завершает линию протестантской историографии, развивавшуюся после окончания Тридцатилетней войны. Вызванный войной длительный упадок историко-церковных штудий привёл историков к новому пониманию сути противостояния вообще и межконфессионального диспута как его частного случая. Это, в свою очередь, способствовало тематическому и проблемному обновлению этой важной исторической дисциплины.

Для западноевропейской церковной историографии последующего периода характерен постепенный отход от абсолютизации межконфессионального противостояния в дуалистическом ключе. Торжеством отказа от манихейского деления христианства на лагеря стали произведения Иоганна Лоренца Мосхайма (1694–1755). Наиболее любопытными из них являются работы «Опыт непредвзятой и основательной истории ересей» (2-е изд. — 1748)[328] и обобщающий труд «О древних и более близких к нам основаниях церковной истории» (1755)[329].

В этих работах Мосхайм стремился по-новому осознать сущность церкви как в определенном смысле «государства». Таким образом, помимо важнейшего для всего христианского богословия разделения церкви на внутреннюю и внешнюю (communio и institutio), он придал ей и социологическую сущность, живущую по своим правилам и не подчиняющуюся закономерностям из других систем. С исторической точки зрения община, живущая по своим законам и установлениям, подвержена постоянным переменам; задача историка-исследователя — раскрыть их. Развитие церкви с этой точки зрения преследует интересы не только христианской общины, но и её лидеров, совсем как в политическом светском организме. История этой эволюции оказывается крайне востребованной обществом, поскольку позволяет определить верные ориентиры с точки зрения морали и следования христианским ценностям.

Церковь в работах Мосхайма выступает как живое «общество» в гораздо большей степени, нежели у его предшественников[330]. История этого общества воссоздаётся через описание внешних фактов и их причины, которые практически всегда обнаруживаются в действии не каких-то великих закономерностей, а механизмов светской истории. Если историк достаточно преуспел в познании человеческой сущности, ему этого будет достаточно для того, чтобы верно раскрыть причины событий, даже если речь идёт об истории христианской церкви. В конце концов, история любой конфессии может быть сведена к сумме действий людей и мотивации этих действий. Таким образом, из действий «праведников» убраны (по сравнению с «Каталогом») все причины, находящиеся вне воли самих праведников. Провидение покинуло церковную историю. Церковь в этой ситуации служит средством более глубокого познания мотивов деятельности людей, а также позволяет — посредством изучения и распространения доктрины — человеку лучше познать самого себя. Таким образом, деятельность людей является средством познания причин исторических изменений, а также углубляет познания этих самых людей в области человеческой природы. Этот подход позволил последователям Мосхайма наметить переход к новым областям исторического исследования, которые со временем эволюционируют в историю духа (Geistesgeschichte) и историю культуры. «Дух» отделяется от собственно истории церкви и в определённой (не абсолютной) степени воздействует на неё. Церковь нераздельна с обществом, внутри которого она существует; поэтому культура («эпоха», согласно терминологии Мосхайма) является фоном для церковной истории stricto sensu.

Какие факторы позволяют нам поставить вопрос о непосредственной преемственности между «Каталогом свидетелей истины» Флация Иллирика и рядом последующих произведений вплоть до трудов Мосхайма? Работы последнего (особенно «Опыт истории ересей») перекликаются с «Каталогом» и «Непредвзятой историей» Арнольда, прежде всего, стремлением отделить линию эволюции доктрины от воздействия «Вавилона», или в целом противника, сил мрака. Не менее важна попытка отделить её от других сторон жизни общества, от политической истории. К слову, этого как раз не было в «Магдебургских центуриях», концепция которых зиждется на нерушимых столпах — континууме императоров и пап. Кроме того, в работах Мосхайма прослеживаются все сближающие работы Флация и Арнольда факторы, указанные нами выше. Вполне возможно говорить также о научной преемственности, о развитии теории церковной историографии. Мосхайм окончательно десакрализировал церковную историю, придал ей целостный и объективный, как говорилось в XVIII в., «прагматический» характер. Выделение одной сюжетной линии из общего «вселенского» полотна по-новому поставило проблему причинности исторических событий, и Мосхайм не только полностью осознал эту проблему теоретически, но и развернуто сформулировал ее. Если Сократ вернул философию с неба на землю, то Мосхайм завершил процесс перевода истории церкви из мира сверхъестественного и провиденциального в семью других исторических дисциплин — процесс, в основных своих линиях начатый ещё Флацием.

Для всех трёх рассмотренных нами поворотных трудов характерна идея прогресса, получившая наибольшее развитие в «Опыте истории ересей», написанном в полном соответствии с канонами историографии Просвещения. Во всех этих трудах прогресс имеет неожиданное последствие — тезис о постепенном вырождении церкви как института на протяжении всей ее истории. В работе Флация, однако, красной нитью его концепции является ощущение близящегося конца света и активизация борьбы добра и зла в его преддверии. В работах Г. Арнольда эта тема затрагивается без особого нажима (что в целом характерно для церковной историографии конца XVII в.), а у Мосхайма она отсутствует полностью.

И всё же, при наличии стольких общих черт и сквозных тенденций, больше всего сближает эти три издания их паратекст. Рассмотренные в нашей статье работы отличаются не только умеренно большим объёмом, но и одномерностью структуры. Эти книги пользовались огромным резонансом, практически вытесняя предшественников из корпуса цитируемой историко-богословской литературы; этот резонанс вполне сопоставим с эхом «Центурий», хотя по объёму они «Центуриям» значительно уступают. Переиздание «Каталога» последовало в 1562 г., после выхода первых, наиболее успешных и знаменитых томов «Центурий»: чем, если не его продолжающейся актуальностью, можно объяснить все переиздания? Издатели, редакторы, комментаторы этого текста самим фактом своего существования подтверждают его актуальность и для эпохи после «Центурий». По переизданиям видно, что «Каталог» утрачивает злободневность накануне выхода «Непредвзятой истории» Г. Арнольда. В свою очередь, «Непредвзятая история» переживает десятки переизданий, последнее из которых приходится на 1742 г.; после скорого выхода «Опыта» Мосхайма актуальность книги Арнольда тоже сходит на нет. Возможно, эта актуальность объяснялась не только объективной ценностью данных текстов, но и (отчасти) субъективными представлениями тех, кто брал на себя хлопоты по подготовке переизданий. Факт остаётся фактом — деятельность, временные и финансовые инвестиции этих людей безоговорочно доказывают, что роль «Каталога свидетелей истины» в эволюции западноевропейской церковной историографии более значительна, нежели это представляется большинству современных исследователей.

[Baronius C.] Annales Ecclesiastici. In 12 vv., Romae, 1588–1607.

Backus I. Historical Method and Confessional Identity in the Era of the Reformation (1378–1615). Leiden; Boston, 2003.

Bollbuck H. Wahrheitszeugnis, Gottes Auftrag und Zeitkritik. Die Kirchengeschichte des Magdeburger Zenturien und ihre Arbeitstechniken. Wiesbaden, 2014.

Bollbuck H., Nahrendorf C. Historische Methode und Arbeitstechnik der Magdeburger Zenturien. Edition ausgewählter Dokumente http://diglib.hab.de/edoc/ed000086/start.htm

Ecclesiastica Historia, integram ecclesiae Christi ideam quantum ad locum, propagationem, persecutionem, tranquillitatem, doctrinam, haereses, ceremonias, gubernationem, schismata, synodos, personas, miracula, martyria, religiones extra ecclesiam et statum Imperii politicum attinet, secundum singulas Centurias, perspicuo ordine complectens: singulari diligentia et fide ex vetustissimis et optimis historicis, patribus et aliis scriptoribus congesta per aliquot studiosos et pios viros in urbe Magdeburgica. In 13 vv. Basileae, Oporinus, 1559–1574.

[Flacius M.] Catalogus testium veritatis, qui ante nostram aetatem reclamarunt Papae, opus varia rerum, hoc praesertim tempore scitu dignissimarum, cognitione refertum…, cum Praefatione Matth. Flacii Illyrici. Basileae, Oporinus, 1556.

Flacius Illyricus. Antilogiae Papae, hoc est de corrupto Ecclesiae statu et totius cleri papistici perversitate scripta aliquot veterum authorum ante annos plus minus CCC et interea, nunc primum in lucem edita con praefatione D. W. Wissenburgii. Basileae, 1555.

Idem. Carmina vetusta ante 300 annos scripta, quae deplorant inscitiam Evangelii et taxant abusus caeremoniarum ac quae ostandunt doctrinam hujus temporis non esse novam. Fulsit enim semper et fulgebit in aliquibus vera Ecclesiae doctrina. Wittenbergae, 1548.

Idem. Pia quaedam vetustissima poemata partim Antichristi ejusque spirituales filiolos insectantia, partim etiam Christi ejusque beneficium celebrantia. Magdeburg, 1552.

Idem. Varia doctorum piorumque virorum de corruptae ecclesiae statu poemata, ante nostram aetatem conscripta [1556].

Genette G. Paratexte. Das Buch vom Beiwerk des Buches. Frankfurt am Main, 1989.

Idem. Seuils. Paris, 1987.

Gottfrid Arnolds Unparteyische Kirchen- und Ketzer-historie: von Anfang des Neuen Testaments biß auff das Jahr Christi 1688. Franckfurt am Mayn, 1699–1700

Hartmann M. Humanismus und Kirchenkritik. Matthias Flacius Illyricus als Erforscher des Mittelalters. Stuttgart, 2001.

Meinhold P. Geschichte der kirchlichen Historiographie. 2 bd. München, 1967.

Mosheim J. L. Institutionum historiae ecclesiasticae antiquae et recentioris libri quatuor. Helmstedtii, 1755.

Idem. Versuch einer unpartheyischen und gründlichen Ketzergeschichte. 2 Aufl. Helmstedt, 1748.

Pohlig M. Zwischen Gelehrsamkeit und konfessioneller Identitätsstiftung. Lutherische Kirchen- und Universalgeschichtsschreibung 1546–1617. Tübingen, 2007.

Polman P. L’Élément Historique dans la Controverse religieuse du XVIe siècle. Gembloux, 1932.

The Reception of the Church Fathers in the West from the Carolingians to the Maurists / Ed. I. Backus.V 1–2. Boston; Leiden, 2001.

Реформационные идеи стали проникать в Венгрию вскоре после выступления Лютера. Уже в начале 1520-х гг. церковные власти королевства, а вслед за ними и светские обращают внимание на появление вредных учений и пытаются воспрепятствовать их распространению. В 1521 г. эстергомским архиепископом была опубликована папская булла против Лютера, а генерал венгерской провинции францисканского ордена[331] распорядился заказывать ежедневные молитвы и проповеди против «чумного лютеровского учения»[332]. За ними последовали законы Государственных собраний против лютеран.

В Венгерском королевстве законы рождались на Государственных собраниях. Результаты этих, зачастую бурных, переговоров оформлялись специальными, депутатскими комиссиями в виде заключительных статей, которые после одобрения монархом обретали силу закона. В настоящей статье рассматривается именно этот аспект деятельности венгерских Государственных собраний в первой четверти XVI в. Когда и при каких обстоятельствах на высших сословных форумах в повестке дня появлялись вопросы, касающиеся дел церкви и веры? Чьи интересы стояли за их выдвижением и принятием решений? Какую позицию занимала верховная власть в складывавшейся расстановке сил и какими возможностями располагала для утверждения своей воли? Чем в конечном счете обусловливались принятые на этих собраниях решения? Насколько они соблюдались? В качестве хронологических рамок выбран 1520-е гг., начальный период распространения лютеранства в Венгерском королевстве, до битвы при Мохаче в августе 1526 г., которая кардинально изменила историческую судьбу королевства и вместе с ней и религиозную жизнь. Постановка этих вопросов невозможна без того, чтобы не бросить взгляд на предысторию Реформации в Венгрии, без рассмотрения условий, в которых зарождалось и обрастало местной спецификой это движение.

Венгерские исследователи, занимавшиеся и занимающиеся историей Реформации, помимо общих причин этого европейского явления, отмечают и те, которые отличали его в Венгрии. Историки старой католической школы настаивали на том, что именно мохачская катастрофа и последовавшие за ней события привели к Реформации в Венгрии. «Если бы после 1526 г. не разрушился общий порядок в стране, не произошло бы существенных изменений в католической вере», — писал в начале XX в. известный историк церкви Янош Карачони[333]. Современные исследователи видят в этих событиях сильнейший катализатор, но не причину Реформации[334]. На самом деле, объяснение причин появления и распространения Реформации в Венгрии одной только мохачской катастрофой выглядит упрощенно, хотя нельзя отрицать, что события лета-осени 1526 г. произвели эффект разорвавшейся бомбы во всех слоях венгерского общества. В противоположность традиционной точке зрения, сторонники которой искали причины Реформации в первую очередь в кризисе и упадке католической церкви, вследствие чего от нее будто бы отвернулись верующие, Каталин Петер полагает, что появлению реформационных учений в Венгрии предшествовал подъем духовной жизни, церковь процветала, а между нею и верующими существовала тесная и живая связь[335]. В качестве одного из аргументов она приводит приходящийся как раз на вторую половину XV — первую четверть XVI в. расцвет готического искусства, отмечая особенную глубину, выразительность и индивидуальность алтарных образов и настенной церковной живописи того времени[336]. По мнению исследователя, Реформация началась с католического обновления, и в этом смысле т. н. «Контрреформация» (а венгерский исследователь предпочитает использовать вместо этого термина понятие «католическое обновление») предшествовала Реформации[337].

Оплотом лютеранства и базой для его дальнейшего распространения на первом этапе стали города Венгерского королевства, большинство населения в которых составляли этнические немцы. За неимением университетов в Венгерском королевстве городская молодежь из Венгрии ездила получать образование в немецкие университеты, где она знакомилась с новыми идеями и привозила их домой. В Италии (Болонья, Падуя, Павия, Рим), Германии (Гейдельберг, Эрфурт, Вюрцбург), Австрии (Вена), Польши (Краков), Чехии (Прага) и др. университетах учились и дети венгерской знати, а также юноши, для которых на родине была уготована успешная духовная карьера[338]. Этому контингенту Венгрия обязана знакомством как с европейской культурой Возрождения, так и с новыми религиозными воззрениями, а, как известно, между ними существовала глубокая внутренняя связь, в основе которой лежала индивидуализация сознания человека позднего Средневековья.

Анализируя распространенный в историографии тезис об обмирщении части католического духовенства в Венгрии накануне Реформации, его отходе от принятых католических догм и духовных ценностей и проявлявшемся интересе к реформационным идеям, как одном из признаков критического состояния католической церкви, Иштван Бичкей вносит в эту позицию важную коррективу. Он полагает, что во многих случаях, особенно касающихся молодых клириков, речь шла о перечисленных «прегрешениях» не как результате, а скорее, как исходной позиции в их отношениях с господствующей церковью[339]. Заряженные энергией нового, во многом светского университетского образования, окунувшиеся в бурную жизнь итальянских и других университетских городов Европы, с богатым багажом знаний они возвращались на родину, где неоднократные попытки правителей создать систему отечественного высшего образования по разным причинам проваливались[340]. Школьное образование по-прежнему оставалось в руках церкви, осуществлялось в монастырских школах; дворянство, да и знать в массе пребывали в невежестве, предпочитая владение мечом умению грамотно писать. Единственная возможность реализовать свой интеллектуальный потенциал и сделать «интеллигентскую» карьеру такой образованной светской молодежи в Венгрии представлялась в основном в лоне церкви: в епископских, архиепископских канцеляриях, заверительных местах[341], а также при королевском дворе в должности секретарей, нотариев и т. п.[342] Даже не будучи рукоположенным в священники и получая за свою работу в качестве содержания церковные пребенды, они оставались далеки от настоящего служения церкви, вели светский образ жизни. В этом плане типичной выглядит карьера Дёрдя Сатмари. Он начинал свою деятельность в 1494 г. как секретарь королевской канцелярии, не принимая сана, и содержал себя доходами от пробства в Секешвехерваре. Уже в 1498 г. Сатмари стал веспремским епископом, но продолжал считать себя мирянином и просил папу не посвящать его в священство, чтобы это не мешало выполнению его канцелярских обязанностей. Он продвигался все выше по церковной иерархической лестнице, получая одно за другим епископства, в результате все же был вынужден принять сан, но только в 49 лет отслужил первую мессу. Сатмари достиг вершины духовной карьеры, став в 1521 г. эстергомским архиепископом, но до конца жизни местом его работы и пребывания оставалась королевская канцелярия, а не вверенная ему церковная епархия[343]. То же можно сказать и о другом выдающемся представителе венгерской католической церкви эстергомском архиепископе (1553–1568), верховном канцлере королевства, гуманисте Миклоше Олахе[344]. По мнению И. Бичкея, такая молодежь, сама того не подозревая и не желая, разрушала единство церковного общества[345]. Нет ничего удивительного в том, что подобные прелаты могли сочувствовать Реформации или даже встать на ее сторону. Но даже если этого не происходило, плоды гуманистического образования сказывались на них. Тот же Миклош Олах, начав свою карьеру при дворе Лайоша II как далекий от церкви светский человек, заняв высший пост в венгерской церкви, превратился в последовательного проводника Контрреформации, правильнее — католического обновления. Однако гуманистическая образованность и миропонимание позволили ему целях восстановления авторитета и позиций католической церкви не прибегать к репрессиям против сомневающихся и инакомыслящих, а разработать и по мере сил осуществлять просветительскую и образовательную программы, предпочитая насилию методы убеждения[346].

Новые религиозные идеи с готовностью подхватывались частью духовенства, особенно низшего, из числа популярных среди населения торговых местечек францисканцев-обсервантов[347], которым была поручена пропаганда объявленного в 1513 г. папой Львом X Крестового похода против турок[348]. Часть монахов именно этого ордена в ходе Крестьянской войны 1514 г. оказалась среди лидеров начавшегося как крестовый поход против турок социального движения. Когда это обнаружилось, обсервантам была запрещена проповедь похода. «Мнимые, вредные и ложные проповедники, совратители, сыновья сатаны», — так их назвали их руководители официальной церкви[349]. Они призывали не нести повинности господам, не платить налог королю, десятину церкви, не подчиняться властям[350]. Такой поворот ситуации вполне объясним. Сторонники строго следования идеалам бедности, принадлежавшие к тому направлению францисканцев-спиритуалов, которые восприняли идеи Петра Оливи, венгерские обсерванты уже на рубеже веков вызывали обеспокоенность церковных властей критикой мирского порядка, богатства, призывами к спиритуалистическому обновлению церкви[351]. Основным ареалом деятельности венгерских францисканцев-обсервантов были торговые местечки (т. н. «аграрные города»), где преобладали их монастыри[352]. Сами монахи часто происходили из этих местечек и сохраняли с ними тесную, повседневную связь. Им были близки заботы и тяготы, выпадавшие на долю их жителей, особенно усугубившиеся в конце XV–XVI вв. Участвовавшие в Крестьянской войне монахи после ее подавления были выявлены, осуждены и наказаны как церковными властями, так и светскими, что нашло свое отражение в законах Государственного собрания 1514 г.[353] Крестьянская война была подавлена, виновные, в том числе монахи-обсерванты, наказаны, но от своих идей, прежде всего обновления церкви, они не отказались. Они нашли свое место в Реформации, став последователями Лютера.

В дореформационной Венгрии имели хождение и идеи гуситов. Под их знаменами выступали восставшие в 1437 г. в Трансильвании крестьяне. Позже некоторые положения учения гуситов нашли отражение в проповедях францисканцев-обсервантов, а через них (не только) эти идеи восприняли и развили вожди Крестьянской войны 1514 г. Один современник сообщал в письме о том, что «богемцы-схизматики в поисках преступных сообщников в предшествующие годы не стыдились сеять среди тех недостойных плевелы, чтобы они восприняли их заблуждения…»[354].

Сочувствующие учению бывшего августинского монаха из Виттенберга находились даже при королевском дворе Лайоша II Ягеллона. В этом в первую очередь подозревалось немецкое окружение молодого короля и королевы: его воспитатель и ближайший советник маркграф Георг Бранденбургский[355], главный придворный конюший и королевский судья в Надьсебене Марк Пемпфлингер[356] (сестра которого была любимой фрейлиной венгерской королевы Марии Габсбург), духовник королевы Иоганн Хенкель[357] и другие. Более того, в симпатиях к лютеранской ереси подозревали и саму молодую королевскую чету[358].

Таким образом, в предреформационный период духовная жизнь в Венгрии была весьма богатой и разнообразной, питалась из разных источников, как старых, так и новых: средневековых ересей, спиритуализма, гуманизма, гусизма, свежих идей Лютера и т. д. Стремление к обновлению религиозной жизни, повышенный интерес к церкви не обходились без ее критики, порой весьма острой. Что касается идей Лютера, то в 1520-е гг. еще трудно говорить не только об их широком распространении в Венгерском королевстве, но и о понимании в обществе того, что они собой представляют. «Лютеранами» в те годы называли всех оппонентов католической церкви, даже если они не были знакомы с учением Лютера. Преследователи «еретиков» не видели большой разницы между Эразмом и Лютером. По этой причине и приверженцев первого считали «лютеранами», например, уже упоминавшегося эразмита Иоганна Хенкеля[359] или немецкого проповедника Конрада Кордата, который некоторое время провел священником при дворе Ягеллонов в Буде[360]. Нельзя исключить, что разделявшие взгляды Лютера придворные ради безопасности предпочитали причислять себя к эразмитам, как это было в случае Георга Бранденбургского. Во всяком случае в 1520 г. он предоставил убежище изгнанному из Вены за реформационные взгляды Симону Гринеусу (соученику Меланхтона) и нашел для него место школьного учителя в Буде[361]. Как бы то ни было, уже в 1523 и 1525 гг. были опубликованы первые королевские декреты, инициировавшие борьбу с последователями Лютера[362].

В чем причина того, что официальные власти в Венгерском королевстве так быстро отреагировали на новое учение? Конечно, учитывая все вышесказанное, можно не сомневаться в том, что страх перед повторением крестьянского бунта нашел свое место среди мотивов принятия подобных законов, в которых еще не делалось различия между лютеранами и прочими «еретиками». Тем не менее, этот первый шаг в борьбе с Реформацией был вызван скорее борьбой внутри политической элиты, чем необходимостью защитить католическую церковь. Широко известен факт острого противостояния в королевстве в начале XVI в. двух политических группировок: т. н. «придворной» и т. н. «дворянской» «партий». Основным вопросом, разделявшим их, была судьба венгерского престола, т. к. король Матяш Корвин умер в 1490 г. бездетным. Еще в 1463 г. в начале царствования Матяша между ним и Фридрихом III Габсбургом был заключен винернейштадский договор, предусматривавший передачу венгерского престола Габсбургам в случае, если венгерский король не оставит законного наследника[363]. После смерти Матяша Фридрих III вынудил нового правителя Венгрии Уласло II Ягеллона в 1491 г. подтвердить этот договор[364]. Однако элита королевства, сильно утеснявшаяся политической волей Матяша, смогла вырвать для себя у нового, слабого короля такие уступки и свободы во всех сферах жизни, обладание которыми дало современникам основания характеризовать этот период как разгул анархии. В такой ситуации перспектива перехода трона к новой династии, укреплявшей свои позиции в Европе, да к тому же известной своей плодовитостью, таила в себе опасность утраты многочисленных свобод, в первую очередь, права свободного выбора короля. Свои опасения часть венгерских магнатов и стоявших за ними дворян, — т. н. «дворянская партия», во главе с трансильванским воеводой Яношем Запольяи и лидером дворянства Иштваном Вербеци — прикрывали идеей «национальной» монархии. Так, собравшаяся в 1505 г. на Государственном собрание на Ракошском поле вооруженная масса дворян, провела решение, в соответствии с которым в случае смерти короля Уласло II без законного наследника мужского пола, венгерский трон не может перейти к чужеземной династии, а должен достаться «венгру по рождению». Аргументом в пользу такого требования для составителей (им был Иштван Вербеци) служило утверждение, что все беды Венгрии и ее нынешний упадок происходят от чужеземных королей и иностранцев[365]. Понятно, что Уласло II не утвердил решений этого собрания[366]. Более того, он призвал на помощь Габсбургов в лице Максимилиана, чем тот, конечно, не преминул воспользоваться, и был готов с войсками защитить венгерские перспективы своего дома. Только рождение в 1506 г. у Уласло наследника — будущего Лайоша II, остановило готовившуюся войну. Максимилиан же поспешил укрепить свое влияние на венгерского правителя, (который пережил к тому времени тяжелейший инсульт), заключив в 1506 г. т. н. двойной брачный договор, предусматривавший браки между его внуками и детьми Уласло[367].

После событий 1505–1506 гг. немецкое влияние при дворе еще более усилилось, и немцы вызывали еще большую ненависть у сторонников «дворянской национальной партии». Дёрдь Сереми, придворный капеллан Лайоша II, перешедший в 1526 г. на сторону Яноша Запольяи, автор известного труда «О погибели Венгрии», в котором не постеснялся во фривольной манере изложить ходившие при дворе и по стране сплетни и непроверенные слухи, обвинял королеву в обмане и воровстве. По его словам, Мария велела собрать по стране церковное серебро, которое обещала обратить в монету и направить на оборону Белграда. Однако эти ценности вместе с другим собранным у населения серебром, она оставила себе и с ними позже бежала из страны. Венским же (читай — немцам!) чеканщикам монеты королева велела изготовить вместо серебряной медную монету. Дёрдь Сереми заключает: «Так королева, воровка (выделено мною — Т. Г.), нанесла огромный ущерб венграм, и собрала такую добычу, что даже если бы турки сожгли всю Венгрию, убыток не был бы таким большим»[368].

Поскольку при королевском дворе, как уже упоминалось, было немало немцев, к тому же симпатизировавших идеям Лютера или разделявших их, тех и других объединяли в одну категорию, как врагов Венгрии. Тот же Сереми утверждал, что в Венгерском королевстве никого, даже турок-татар ненавидят так, как лютеран…[369]. Идеологом этих «ненавистников» из дворянской среды в первой трети XVI в. был уже упомянутый Иштван Вербеци, юрист, создавший знаменитый корпус феодального обычного права «Трипартитум», государственный деятель, дипломат, яростный оппонент «придворной» «пронемецкой» «партии», убежденный католик, противник Лютера. Наблюдая за тем, как в Венгрии, особенно при дворе, распространяются идеи Лютера, Вербеци увидел в этом угрозу не только и не столько вере отцов, сколько политическим позициям «национальной партии». Но не в меньшей степени опасения опытному политику внушало то, что римский папа и германский император, будучи католиками, противниками Лютера, откажут в помощи против турок заподозренному в лютеранстве венгерскому королевскому двору. Между тем в 1521 г. Иштван Вербеци был делегирован в составе венгерского посольства на Вормсский рейхстаг именно за получением субсидий на борьбу с османами. Во время своего пребывания в Германии он лично познакомился с Лютером и имел с ним беседу с целью убедить реформатора в том, что тот заблуждается — но не добился успеха. Позже Вербеци в досаде отзывался о Лютере, как о глупом и легкомысленном человеке[370].

В том же 1521 г. Вербеци опубликовал в Вене увидевший свет годом раньше трактат доминиканского монаха из Сиены Амброзио Катарина «В защиту христианской веры», направленный против Лютера[371]. Новое издание Вербеци предварил обращением к королю Лайошу и сделал это неслучайно. Он снова представил Лютера как «легкомысленного, невыносимого, сеющего смуту человека, который из преступления черпает славу и которого множество глупцов почитают больше, чем апостола Павла». Вербеци обиняками намекал на глупость и легкомыслие короля, отмечая, что много знатных людей запуталось в заблуждениях Лютера; он призывал молодого монарха к тому, чтобы тот «всеми силами посредством своих указов отвратил от всего королевства эту чуму»[372]. Но призыв известного политика до времени не нашел отклика у монарха. Иштван Вербеци также присутствовал как посол и на нюрнбергском рейхстаге 1522/1523 гг., где познакомился с выступавшим с горячей речью против Лютера папским посланцем кардиналом Франческо Кьерегатти. Тот от имени папы Адриана VI критиковал католическую церковь и даже папский двор, подчеркивал необходимость реформирования церкви, которое должно исходить от того же папства, но в то же время обрушивался на Лютера[373]. Венгерский посол добыл опубликованную тут же речь кардинала и переслал ее тому же Лайошу II, в качестве предупреждения[374].

Между тем остановка в стране продолжала накаляться, чему способствовал захват армией султана в 1521 г. пограничного Белграда (венг.: Нандорфехервар); дорога вглубь Венгрии была открыта для турецких завоеваний. Недовольное дворянство обвиняло короля, его советников, высших должностных лиц государства, в частности, на-дора, хорватского бана, королевского казначея, а также придворных, иностранцев и лютеран в том, что они плохо управляют королевством, разоряют его налогами, разворовывают казну, не занимаются обороной страны, не готовятся к войне с турками и т. п.

В этой остановке Лайош II созвал в начале мая 1523 г. Государственное собрание. По обычаю, на него должны были являться все дворяне поголовно. Хотя реализовать это требование было сложно по многим причинам, на этот съезд собралось множество возбужденных, вооруженных дворян. Настроения разгневанной оппозиции умело направляли Янош Запольяи и Иштван Вербеци. Перед монархом был поставлен вопрос об удалении иностранцев от двора, в первую очередь, тех, кто был заподозрен в симпатиях к Лютеру. Король был вынужден пойти на уступки и принять эти требования. Так в венгерском законодательстве появилась первая статья против лютеран. Она гласила: «Пусть Его королевское Величество, как католический князь, соизволит всех лютеран и их сторонников, а также придерживающих их веры, как явных еретиков и врагов святейшей Девы Марии, наказывать смертной казнью путем отсечения головы и лишением всего имущества»[375]. По тому, как сформулирован закон, становится очевидным, что он был продиктован королю оппозицией и принят под ее прямым давлением: не король «изъявляет свою волю», а он «должен соизволить» (dignetur), т. е., должен выполнять волю сословий. В законе против лютеран были повторены основные положения закона 1495 г., по которому еретики подпадали под действие закона о государственной измене, а она каралась смертной казнью путем отсечения головы и конфискацией имущества[376]. Сами лютеране не были в законе выделены из общей массы еретиков, что свидетельствует о явной неразберихе в головах законодателей относительно того, кто такие в точности последователи нового учения.

Что же касается прямого указания на то, что от двора необходимо отлучить иностранцев, то об этом в решениях Государственного собрания прямо не сказано, хотя, как уже неоднократно говорилось, под «лютеранами» в первую очередь, подразумевались иностранцы. Против них направлена 17-я статья законов, предусматривавшая предоставление должностей в государстве только венграм. «Пусть Их Величества король и королева все должности и чины распределяют среди венгров и лиц, принадлежащих к подчиненным Святой короне наций, как это предписано в общем законе отца Его Величества (который Его Величество король также должен с уважением соблюдать)»[377]. Под упомянутым в статье законом отца нынешнего короля.т.е., Уласло II подразумевается капитуляционная грамота, подписанная Уласло при его вступлении на венгерский престол в 1490 г. В ней новый король обязался предоставлять высшие государственные, придворные, церковные должности и чины, а также высшие посты в подвластных Святой Венгерской короне землях только венграм и советоваться только с ними по важнейшим государственным делам[378]. Подобные капитуляции, в принципе, ничего нового собой не представляли, ибо принимались и раньше, особенно в случаях восшествия на венгерский престол представителей иностранных династий. Но в 1523 г. они приобретали особый смысл, т. к. Лайош II был уже вторым Ягеллоном на венгерском троне, то есть, уже, можно сказать, правителем не чужеземной династии, и при вступлении на престол не подписывал капитуляционной грамоты. Но ему следовало напомнить о ней из-того, что он под влиянием иностранцев грубо нарушал взятые династией перед сословиями обязательства. В то же время лидеры оппозиции, очевидно, не могли более решительно сформулировать свои требования относительно иностранцев, ведь это были по преимуществу немцы. Можно было опасаться того, что император и Рейхстаг негативно воспримут такие известия и откажут в помощи против турок. В результате принятые в 1523 г. законы, в том числе, в отношении «лютеран» и иностранцев в полной мере не исполнялись. Георг Бранденбургский и его «камарилья» остались на своих местах. Более того, число иностранцев (немцев) возросло: у Георга Бранденбургского в Буде гостевал его старший брат Альберт, Великий магистр Тевтонского ордена; а младший брат Вильгельм получил должность церемониймейстера при дворе Марии. Послом от императора в Буде был лютеранин Иоганн Шнайдпек[379]. Лютеранство, несмотря на отдельные распоряжения светских и церковных властей[380], также продолжало распространяться в королевстве, но еще не возникла необходимость в массовых преследованиях вероотступников.

Второй, и последний перед Мохачем закон против лютеран был принят на Государственном собрании 1525 г. Обстановка в стране ухудшалась: как неизбежность, ожидалась война с османами, которые все более нагло совершали опустошительные рейды в пределы королевства. Между тем вооруженные силы Венгрии не были готовы к войне; король не располагал достаточной по количеству воинов армией; магнаты, имеющие собственные бандерии, не подчинялись королевским указам; налоги не собирались, а собранные использовались не по назначению и разворовывались; казна была пуста, европейские страны не спешили на помощь оказавшемуся в осаде королевству. К уже существующей «дворянской партии», возглавляемой Запольяи и Вербеци, теперь присоединились некоторые светские и духовные магнаты, ранее находившиеся в лагере противоположной группировки. На созванном 7 мая 1525 г. Государственном собрании ставились те же вопросы, что и в 1523 г., но значительно жестче. Попытки папского нунция сконцентрировать внимание присутствующих на вопросах обороны не привели к успеху. В ответ на королевские пропозиции, собравшиеся на совещание участники собрания отправили к королю депутацию в составе 60 человек и предъявили ему свои требования из четырех пунктов.

1. Король и королева должны удалить от двора немцев, а вместо них приблизить венгров. Это требование «просители» подкрепляли весомым аргументом, что все придворные немцы — лютеране, а венгры не хотят с ним иметь дело, т. к. не хотят восставать против Бога и Святого Престола, который всегда помогал родине. «Просители» выдвигали ультиматум: «если немцы не уберутся в течение пяти дней, будет плохо».

2. Венгрию должны покинуть послы папы и императора.

3. Король должен сформировать новый Совет из дворян, Салкаи[381] должен быть смещен.

4. Имре Серенчеша, этого всемирного обманщика, надо предать смерти, как неверного[382].

Лайош ответил, что высылкой послов императора, папы и Венеции, вместе с их соотечественниками он оскорбит немецкую нацию, императора и Венецию, чем нанесут ущерб Венгрии. Король обещал в дальнейшем найти способ, чтобы не вызывать недовольства дворян. Что касается Серенчеша, то Лайош отдавал вице-казначея дворянам, позволив судить за приписываемые ему финансовые махинации и порчу монеты, но, как он заявлял, по справедливости. Оппозиция была возмущена этим ответом и предъявила ему новые условия в дополнение к прежним: король должен держать при дворе только венгров; должен обещать, что будет действовать только в соответствии с решениями Королевского совета; должен позаботиться о том, чтобы законы исполнялись. Петиция заканчивалась заключением общего характера: пусть Его Величество будет настоящим королем. Лайош обещал дать ответ на следующий день, но тянул время. Возмущенные его молчанием дворянские лидеры прибегли к крайним мерам: призвали всех дворян в течение недели поголовно с оружием явиться в местечко Хатван, чтобы совещаться о защите королевства. Что касается средств на организацию обороны, то было решено для этих нужд отобрать у церкви десятину[383].

Король и его сторонники были напуганы эскападой оппозиции. Папский легат призвал дворян не посягать на десятину и не собираться с оружием в Хатване. Лайош обещал урегулировать острые вопросы: обязался сразу изгнать от двора иностранцев (но оставить около себя и королевы четверых); удалить венецианских и императорских послов, как только позволят обстоятельства; сформировать новый Королевский совет; брать на государственные и придворные должности исключительно венгров; отстранить от должности хорватского бана; королевского вице-казначея Серенчеша, который уже находится в тюрьме, отдать под суд. Но, как и папский посол, Лайош просил съезд отказаться от решений отобрать у церкви десятину и собраться в Хатване. Собрание осталось при своих требованиях, уступив только в одном: оно временно отказывалось от посягательства на церковную десятину. Для оформления решений создало комиссию в составе 150 чел[384]. Исследователи не сомневаются в том, что окончательно статьи законов писались под диктовку Иштвана Вербеци.

Одной из первых в новых законах значилась статья об иностранцах: «Далее, Фуггеры и все прочие иностранцы, которые открыто истощают богатства королевства и вывозят их, без промедления следует удалить из страны и их место занять венграми. …Послов императора и Венеции также следует выслать из королевства». Оформляя решения этого Государственного собрания, комиссия внесла в эту статью раздел, касающийся лютеран: «Также следует искоренить в королевстве всех лютеран; и где бы они не были обнаружены, как церковные, так и светские лица беспрепятственно могут хватать их и отправлять на костер»[385]. Как видно из закона, короля уже не просили о наказании лютеран, как формулировалось в соответствующей статье законов 1523 г.: разрешалось не только церковным властям, но и мирянам хватать и отправлять на костер лютеран. Теперь им грозило наказание не как государственным изменникам (отсечением головы), а сожжением на костре, как еретикам. Не упоминалось при этом никакое церковное расследование и вынесенный приговор. Такой постановкой вопроса открывались шлюзы для самоуправства, основанного на личном интересе, эмоциях и т. п., что могло привести к внутренней войне. Возможно, под светскими и церковными персонами, которым разрешалось преследование и наказание лютеран, Вербеци, подразумевал церковных и светских судей, но, поскольку это не было оговорено в законе, открывало дорогу беззаконию. Такой жесткой позицией опытный юрист, четко обозначивший правовые нормы в своем главном труде «Трипартитуме», очевидно, хотел припугнуть придворных «лютеран»-немцев и вынудить их покинуть двор и королевство. Действительно, часть придворных из числа немцев и их сторонников срочно покинули двор (а некоторые и королевство): среди них Георг Бранденбургский с братьями, послы императора и Венеции. Даже папскому легату кардиналу Кампеджо пришлось покинуть Буду[386]. Надором на Государственном собрании вместо лишенного должности Иштвана Батори, был выбран Иштван Вербеци. Оппозиция могла торжествовать. Однако эти меры не могли предотвратить дальнейшего расползания венгерской политической элиты по разным лагерям, что, безусловно, приблизило мохачскую катастрофу. Что же касается последователей Лютера, то исследователи не находят свидетельств масштабных преследований на этом этапе. Возможно, дворянская оппозиция, добившись выполнения большей части своих требований, еще больше усилившись, не «педалировала» этот вопрос. Да и времени до Мохача оставалось совсем мало. После Мохача совсем другие факторы стали определять политическое развитие Венгерского королевства и его религиозную жизнь.

Сюч Е. Роль оппозиционного течения среди францисканцев в формировании идеологии крестьянской войны 1514 года и Реформации в Венгрии //Acta Historica Academiae Scientiarum Hungariae. Vol. 22. 1976. [Syuch Ye. Rol’ oppozitsionnogo techeniya sredi frantsiskantsev v formirovanii ideologii krest’yanskoy voyny 1514 goda i Reformatsii v Vengrii //Acta Historica Academiae Scientiarum Hungariae. Vol. 22. 1976.]

Bicskei I. Hitviták tüzében. Budapest, 1978.

Corpus Juris Hungarici. Magyar Törvénytár. 1000–1526. évi törvénycikkek / Szerk. D. Márkus. Budapest, 1899.

Engel P., Kristó Gy., Kubinyi A. Magyarország története 1301–1526. Budapest, 1998.

Fabiny T. A magyarországi Evangélikus Egyház rövid története. Budapest, 1997.

Fabricius K. Pemfflinger Márk szász gróf élete. Budapest, 1675.

Fógel J. II. Lajos udvartartása 1516–1526. Budapest, 1917.

Fraknói V. Werbőczi István életrajza // Magyar történeti életrajzok / Szerk. L. Dezsi. 9.sz. Budapest, 1899.

Fratris Ambrosii Cath. Ord. Praed. Apologia pro veritate Catholicae et Apostolicae fidei ac Doctrinae Adversus impia ac valde pestifera Martini Lutheri Dogmata. Viennae, MDXXI.

Hermann Zs. Az 1515. évi Habsburg-Jágelló szerzédés. Adalék a Habsburgok magyarországi hatalmának előtörténetéhez. Budapest, 1961.

Horvát I. Werbőczy emlékezete, melyet a hármas törvény könyv törvényes bevételének hármadik századra készített. Pest, 1820.

Huber W. Georg (der Fromme) // Biographisch-Bibliographisches Kirchenlexikon. Nordhausen, 2009. Bd. 30.S 472–478.

Karácsonyi J. Magyarország egyháztörténete föbb vonásaiban 970-től 1900-ig. Budapest, 1985 (reprint 1906).

Katona St. Historia Critica Regum Hungariae. Vol. XVIII. Pest, 1801.

Kubinyi A. Az 1505-iki rákosi országgyűlés és a szittya ideológia // Századok. 140. 2006. 361–374.

Kulcsár P. A Jagelló-kor. Budapest, 1981.

Nagy I. Magyarország családai czimerekkel és nemzékrendi táblákkal. 9. köt. Budapest, 1862.

Nehring K. Mathias Corvinus, Kaiser Friedrich III. und das Reich. Zum hunyadisch-habsburgisch Gegensatz im Donauraum. 2. erg. Auflage. München, 1989. S.13–23.

Nuntiatura baroni Burgii 1524 // Theiner A. Vetera Monumenta Historica Hungariam Sacram Illustrantia. Roma, 1860. Vol. II.

Péter K. A Reformáció: kényszer vagy választás? Budapest, 2004.

Szántó K. A katolikus egyház története. III. Köt. Szöveggyűjtemény. Budapest, 1987.

Szeremi G. Magyarország romlásáról / Erdély László fordítását átdolgozta Juhász L. Budapest, 1979.

Szinnyei J. Magyar írók élete és munkai. 4. köt. Budapest, 1896.

Wician D. Beiträge zum Leben und Tätigkeit des Conrad Cordatus //Archiv für Reformationsgeschichte. Jahrgang 55. 1964.

Zsilinszky M. A magyar országgyűlések vallásügyi tárgyalásai a reformációtól kezdve. 1.köt.: a reformációtól a bécsi békéig (1523–1608). Budapest, 1880.

История Германии Нового времени неразрывно связана с феноменом Реформации. Неслучайно многие исследователи, признавая общеевропейский масштаб реформационного движения, часто рассуждали о нем как о специфическом немецком явлении[388], в первую очередь повлиявшем на внутренние процессы в Священной Римской империи. Речь шла не только о формировании своеобразной многоконфессиональности отдельных имперских земель. В большей степени подчеркивалось значение Реформации для социально-экономического и политического развития Империи[389]. Такая традиция восприятия Реформации восходит к немецкой историографии XIX в., которая, в основном благодаря знаменитому фундаментальному труду «Немецкая история в эпоху Реформации» (1839–1847) Леопольда Ранке[390], сформулировала основополагающие тезисы о духовном подъеме и изменении политического ландшафта германских государств вследствие Реформации. Эта точка зрения до сих пор, безусловно, заслуживающая внимания, породила, однако, большое количество разнообразных мифов. Главным среди них, пожалуй, можно считать миф о «тотальной религиозной войне», которой неизбежно должен был закончиться век конфессиональных потрясений. Такой войной многие поколения историков, вслед за Ранке, называли Тридцатилетнюю войну (1618–1648)[391].

Опираясь на новейшие исследования, можно утверждать, что и ученые XIX в., и идущие за ними исследователи ХХ столетия использовали по отношению к Тридцатилетней войне термин «религиозная», появившийся в историографии лишь спустя полвека после ее окончания, благодаря дискуссии между протестантами и католиками в эпоху войн Людовика XIV[392]. За рамками научных трудов осталась проблема восприятия Тридцатилетней войны современниками, изучение которой способствует лучшему пониманию характера этой основополагающей для Европы раннего Нового времени войны. В источниках первой половины XVII в. Тридцатилетнюю войну называли «Немецкой» (der Teutsche Krieg, bellum Germanicum) или даже «Тридцатилетней войной немцев»[393]. Такое определение связано в первую очередь с тем, что война оказалась «потрясением для немецкого народа», аналогов которому, по словам известного немецкого историка Й. Буркхардта, пока еще не существовало[394]. Связывая начало войны с нерешенными конфессиональными противоречиями, современники нашли свое новое объяснение происходящим в немецких княжествах событиям: война казалась им стремлением иностранных держав уничтожить всю «Германию». Используя риторику эпохи Реформации, объясняющую события с точки зрения религиозного раскола, немецкие авторы поставили вопрос о жизнеспособности немецкой нации, соединив таким образом конфессиональные традиции с новыми вызовами XVII в., среди которых первое место занимал, с одной стороны, процесс становления суверенных государств Нового времени, а с другой — появление новых ростков национальной идеи[395]. В эпоху Тридцатилетней войны Реформация и религиозный раскол превратились в одно из главных национальных достояний империи, подчеркивающих ее уникальность и самобытность.

Тридцатилетняя война как война конфессиональной эпохи, безусловно, испытала на себе сильное влияние Реформации, была ее отголоском. В ходе Реформации немецкие земли оказались разделенными даже не на две, а на три соперничавших, а порой и открыто враждующих между собой части. Католиков, лютеран и кальвинистов разделяли различные политические и духовные ценности[396]. Конфессионализация и сильнейшая партикуляристская традиция обусловили различия в быте, культуре и менталитете, которые проявлялись в самых разнообразных сферах — от разницы в обрядах и праздниках до использования отличных друг от друга календарных систем. Однако даже внутри группы, объединенной вероисповеданием, не было единства. Внутри конфессий постоянно шла борьба за политическое лидерство. Активно начавшаяся с последней четверти XVI в. Контрреформация обострила конфессиональные противоречия[397] в империи, и привела в начале XVII в. к эскалации внутриимперских конфликтов. В 1608 и 1609 гг. было создано два военных блока — Протестантская уния и Католическая лига, — делавших военное столкновение под религиозными лозунгами защиты «истинной» веры лишь делом времени[398]. Настоящая война охватила в это время немецкую публицистику, к которой относились в то время, помимо памфлетов и трактатов, также проповеди, календари[399], альманахи и, главное, иллюстрированные листовки[400]. Благодаря тому, что они содержали не только текст, но и изображение, расположенное в верхней части листа, листовки стали одним из самых популярных жанров публицистики[401].

Еще в начале Контрреформации католики со страниц публицистики старались очернить Лютера, утверждая, что «он взял свой топор палача» и «выгнал свою мать (т. е. католическую Церковь. — А. Л.), из собственного дома»[402]. В 1617 г. в протестантских германских землях был широко отпраздновано 100-летие Реформации. Многочисленные юбилейные сочинения, шествия протестантов, демонстрации, как выразился один из современников, «больно щелкнули католиков по носу»[403]. Протестанты, изображая на иллюстрациях к листовкам 1618 г. огромный праздничный бокал, напоминали, что Лютер «умыл папу виттенбергским хмельным напитком, чего раньше не делал еще ни один князь, ни даже император»[404]. «Да будет признано героическим такое пиво или вино!»[405], — прославляли Лютера протестанты. Политика Габсбургов по усилению контрреформаторских тенденций в итоге привела к крушению и без того шаткого мира внутри империи[406]. 23 мая 1618 г. в Праге произошла знаменитая дефенестрация, которая традиционно считается началом Тридцатилетней войны.

Современники остро прочувствовали неординарный характер Тридцатилетней войны. Тридцать лет бесконечных военных действий, опустошений и разорений, голода и нужды, пожаров и эпидемий представлялись им настоящим Апокалипсисом[407]. Публицистика и повседневная литература нарисовали страшные картины военной действительности, подчеркивая общность обрушившейся на немцев катастрофы. Известный хронист Ганс Геберле писал: «Везде беды и несчастья, голод и смерть. Мы все как один (курсив мой. — А. Л.) в большой беде. Наступает голод, цены растут, а за ними идет чума. От нее в этом году умерло много сотен людей»[408]. «В моей Германии ничего больше нельзя узнать», — с горечью замечал поэт И. Клай, современник событий[409]. Процветавшие недавно области постепенно превращались в «пустыню», а «возгласы радости» трансформировались в «уханье сов»[410]. Английская делегация, прибывшая на Регенсбургский курфюрстентаг 1636 г. была потрясена увиденным: «Между Майнцем и Франкфуртом земля абсолютно безлюдна. Мы видели покинутые и разоренные деревни, которые в течение 2 лет предположительно подвергались нападению 18 раз. Приходилось останавливаться в развалинах, ни там, ни здесь во всей округе не было ни одного человека»[411].

Главные вопросы, которыми задавались как интеллектуалы, так и анонимные авторы публицистики, были связаны с причинами войны и ее значением для империи. Согласно расхожему в раннее Новое время мнению, любая война подразумевала существование «справедливой причины» для ее начала. Теория «справедливой войны» (bellum iustum), сформулированная еще в трудах философов Средних веков Августина и Фомы Аквинского, имела в раннее Новое время широкое хождение[412]. Однако Тридцатилетняя война с самого начала выбивалась, по мнению современников, из этих представлений, поэтому для объяснения ее причин публицистика обратилась к другой излюбленной идее средневековой философии, согласно которой войны являются божьей карой за людские прегрешения.

Тема греховности, грехопадения, за которые Бог жестоко карает народы, была в раннее Новое время весьма традиционной. В эпоху конфессиональных конфликтов, порожденных Реформацией, такое религиозно окрашенное объяснение казалось исчерпывающим. Действительно, публицисты не раз прибегали к нему на разных этапах войны. Так, в качестве аллегорической персонификации людской греховности на многих листовках была изображена вавилонская блудница[413] — символ «мерзостей земных» согласно Откровению Иоанна Богослова[414]. Немецкие авторы, современники войны, пошли здесь еще дальше. Характерной особенностью понимания причин Тридцатилетней войны в контексте людских прегрешений являлось подчеркивание греховности самих немцев: «Так знай, Германия, из твоего (курсив мой. — А. Л.) кремня стихии высекли свирепый столп огня», — так поэтично выразился Исайя Рёмплер фон Лёвенгальт, один из известных литераторов эпохи[415]. Главным же грехом, за который Бог наказывал немцев, публицистика считала нарушение правил Аугсбургского религиозного мира 1555 г. Основным виновником этого для немецких авторов стал Фридрих V Пфальцский.

Проблема религиозного раскола немецких земель после Реформации и его связи с Тридцатилетней войной впервые вышла в публицистике на первый план в связи с действиями Пфальцского курфюрста. Как широко известно, сама война началась именно с того, что Фридрих V получил чешскую корону, которая давала право претендовать на престол Священной Римской империи. Внутри империи конфликт из-за богемской короны приобрел особое значение не в последнюю очередь потому, что курфюрст Пфальцский был кальвинистом. Пфальц составлял ядро немецкого кальвинизма: из примерно 16 млн. жителей империи в 1600 г. примерно 1 млн. стали реформатами, и из них 300–400 тыс. только в Курпфальце[416]. Фридриха обвиняла и католическая, и евангелическая публицистика. Авторы подчеркивали, что курфюрст поддался «дьявольскому искушению», в которое его вверг «беспокойный дух кальвинизма»[417]. Образ «духа кальвинизма» присутствует на большом количестве иллюстрированных листовок и всегда представлен в дьявольском обличии[418]. Главный враг рода человеческого стал компаньоном Фридриха во многих произведениях. Так, например, на одной из листовок Фридрих вместе с дьяволом летит из Праги на навозных вилах[419]. Однако тема кальвинизма и религиозных противоречий как неотъемлемой части начального периода Тридцатилетней войны достаточно часто и весьма тесно переплеталась с политическими проблемами в империи. Несмотря на широкое использование различных религиозных апелляций, в содержании публицистических сочинений богемского периода Тридцатилетней войны часто делается акцент на политических причинах конфликта. Претензии курфюрста Пфальца на корону Богемии были расценены немецкими публицистами как пагубная борьба за власть между чинами империи и императором: «Вы еще не слыхивали / Как был разрушен мир / В Богемии, Венгерских землях / И в Австрии. / Бюргеры восстали / Крестьяне бросили плуг / Этим уничтожили / Сердечность, изобилие, / Силу, власть и величие <…> / Император МАТТИАС (выделено в тексте. — А. Л.) / <…> Противостоит этим невзгодам <…> / Император собрал / И повел на битву / Тысячи людей / Смело атаковал своего врага / Под Прагой»[420]. Похожий политический мотив можно встретить и на другой иллюстрированной листовке, на которой главные действующие лица первого этапа войны изображены в виде аллегорических фигур — орла (император) и льва (Фридрих V). «Вот здесь, любезный читатель / ты без помех можешь наблюдать за тем / что происходит с Богемской короной / которую Фердинанд, орел (здесь и далее курсив источника. — А. Л.) уже / прибрал в свое гнездо / после чего лев / курфюрст Фридрих / отправился в путь / покинув свое логово»[421], — подобные тексты делали акцент непосредственно на борьбе за власть между императором и курфюрстом Пфальца. Однако, как писал Дитрих Райнкинг, один из протестантских публицистов эпохи, «неспроста слова ratio status и religion начинаются на одну букву»[422]. Отделить политическую составляющую от религиозной в начальный период Тридцатилетней войны практически невозможно. Именно «дух кальвинизма» подстрекает Фридриха к узурпации власти, он шепчет курфюрсту о необходимости «действовать против Римской империи»[423]. Одна из гравюр на листовке 1622 г. изображала имперских кальвинистов, которые с помощью цепей, привязанных к башням, разрывают на части здание империи[424].

Хитросплетения политической и религиозной тематики вывели немецких авторов на новый уровень интерпретации причин Тридцатилетней войны. Страх разрушения империи из-за религиозных и политических распрей превратился в обвинения ее соседей, пытающихся «своими кознями» уничтожить «возлюбленное немецкое отечество»[425]. Этот ужас стал важной составляющей появления в публицистике национальных мотивов. Вначале публицисты уличили Фридриха V в связях с Османской империей[426] — обвинение, страшнее которого в конфессиональную эпоху сложно было что-то выдвинуть. Советник Фридриха Ф. фон Плессен якобы поучал курфюрста: «Нам бы надо еще позвать турок!» Эта реплика откровенно порадовала «дух кальвинизма»: «А вот вам и основательный хороший совет / За это вам почет и уважение»[427]. Внутри империи идея виновности турок во всех возможных грехах была актуальна как нигде. Традиционно считалось, что именно турки являются главными «разрушителями» империи. Идея турецкой войны уже с XVI в. выступала как фактор национального единения[428].

Однако немецкие публицисты в годы Тридцатилетней войны значительно расширили круг имперских «врагов», объявив ими соседей-европейцев, — даже единоверцев, что важно для понимания религиозной ситуации в империи. Немецкие публицисты католического, протестантского или реформатского толка противопоставили немцам весь «другой» мир, в котором конфессиональные границы стирались или затушевывались. Фридриха V немецкие публицисты обвинили в интернационализации войны, которая, по их мнению, поставила под угрозу само существование «благородной империи немецкого отечества»[429]. Фридрих V, как писали публицисты, «связал себя узами с чужой кровью (курсив мой. — А. Л.)»[430], женившись на дочери английского короля Якова I (1566–1625). С помощью ее образа, очень часто появлявшегося в начале 1620-х гг. на иллюстрированных листовках[431], немецкие авторы поставили вопрос о вражеских происках и вине других государств, стремящихся разрушить империю. Жена Фридриха Елизавета искушала курфюрста в «пустыне»[432] — аллюзия на Евангелие от Матфея, в котором Христос трижды подвергался дьявольскому искушению. «И искусительница пришла к нему и говорит: Если ты сын курфюрста, сделай своим хлебом Богемское государство, чтобы у наших детей было пропитание. А он отвечает: не хлебом единым живы. Но им нужен суп из монастырей, приходов и церквей»[433]. Несмотря на то, что в реальности английская помощь Фридриху в захвате Богемии фактически сводилась к нулю, роль англичан в развязывании внутри-имперского конфликта неоднократно подчеркивалась публицистами, при этом акцент делался как на династическую связь, так и на конфессиональную. «Благодаря моему новому зятю-кальвинисту <…> я смогу подзаработать. / Мои топоры, мои пики / сделают меня богачом. / Я благодарен кальвинистам / чем больше они хотят порубить распятий и икон / тем я богаче», — такие слова немецкие сочинители вкладывали в уста Якова I, представленного в образе негоцианта[434]. Подобные сатирические пассажи можно объяснить тем страхом, который немецкие публицисты, в основном католического толка, испытывали перед потенциальной возможностью объединения всех протестантских сил[435]. Однако этот изначально «конфессиональный» ужас трансформировался в один из главных катализаторов национальной идеи — в образ врага.

Немецкий образ врага времен Тридцатилетней войны во многом опирался на представления о врагах конфессиональных. Связь образа врага с конфессиональной проблематикой, наследием Реформации и его национальными метаморфозами в годы Тридцатилетней войны особенно четко видна на двух примерах — отношения к испанцам и к шведам. В немецкой публицистике первых лет Тридцатилетней войны так называемую «черную легенду»[436] — негативный образ Испании — составляли несколько основных черт. Испанцы были представлены жестокими, лживыми и коварными. Однако всеми негативными моральными качествами и действиями испанцев, по мнению немецких публицистов, руководил беспримерный религиозный фанатизм. Вторжение испанцев в немецкие земли изображалось публицистами как приказ римского папы, его злые козни против немецкого протестантизма, а не как династическая помощь австрийским Габсбургам. В памфлете «Десять заповедей испанцев» с подзаголовком «Десять священных заповедей, которые папа Павел V дал своему возлюбленному сыну Спиноле», испанцев обвиняют следующим образом. «Не прекращай войну, пока вся Германия не будет снова моей», — напутствует папа генерала испанской армии Спинолу. — «Для этого ты должен яростно убивать / уничтожать имущество и земли мечом и огнем»[437]. По мнению немецких авторов, конфессиональная нетерпимость испанцев была характерной особенностью еще со времен начала их колониальной политики[438]. Однако за очевидными религиозными мотивами, скрывался классический образ врага со всеми присущими ему отрицательными архетипами: «чужой», «агрессор», «мучитель или палач»[439]. Эти черты становились определяющими для своеобразной немецкой характеристики народа в целом и, таким образом, возводились в ранг «национальных». Национальные мотивы начинали постепенно превалировать над конфессиональными. Главное обвинение, которое было предъявлено испанцам немецкой публицистикой, — желание уничтожить всех немцев[440]. Представляя испанцев в аллегорическом виде пауков[441], или «шпанских мушек»[442], или змей, публицисты подчеркивали их стремление погубить немцев, без разделения их на католиков и протестантов: «Змеи, скорпионы — прежде немецким землям (курсив мой. — А. Л.) никогда не причиняли такого вреда»[443]. Испанцы «хотят напиться нашей (т. е. немецкой. Курсив мой. — А. Л.) крови, которой им все мало»[444].

Новый виток традиций религиозной борьбы в годы войны связан с вторжением шведских армий Густава II Адольфа. Шведский король был провозглашен протестантскими публицистами «спасителем истинной веры»[445]: «И вот этот щедрый герой / заметил страдающую женщину / которая бедствовала под гнетом тирании / и несправедливости / он освободил ее от тягот / и поцеловал»[446]. Под спасенной женщиной подразумевалась протестантская церковь. Густава Адольфа, который «кругóм окружен / благородными добродетелями <…> несет мир и справедливость / <…> великодушен / молниеносен / воинственен / заботлив»[447], изображали победителем апокалиптического «зверя с семью головами»[448], под которым протестантская публицистика традиционно понимала римскую католическую церковь[449]. Шведский король, таким образом, имел «законную» причину для своего вторжения, напрямую связанную с ущемлением прав протестантов в империи. Однако достаточно скоро образ «северного Льва»[450] померк перед теми ужасами, которые творили шведские наемники в немецких княжествах, не щадя и своих протестантских единоверцев, как было в случае с Бранденбургом. Образ шведского солдата-северянина публицисты противопоставили немцу. Вражеские башмаки, подбитые огромными острыми шипами[451], могли втоптать в землю все то, что было накоплено поколениями немцев, их культурные и материальные ценности. Северянам из шведских армий приписывали поистине нечеловеческие способности: «лифляндцы бегают так же быстро как их кони»[452], «лапландцы могут выносить мороз и голод»[453], а «шотландцы от природы тверды как камень»[454]. Шведские солдаты стали олицетворением воинов Апокалипсиса[455]. Этот образ был понятен: они выступали в роли тех, кто нес с собой хаос и смерть[456]. Такой образ придавал врагу нечто демоническое, что обуславливало еще больший страх перед ним. Если враг был изображен как демон, несущий с собой крушение всего окружающего мира, то моральный долг каждого состоял в борьбе против него.

Во второй половине Тридцатилетней войны импульс, данный публицистикой к развитию немецкой национальной идеи, подхватили известные немецкие интеллектуалы. Национальная специфика метаморфоз наследия Реформации в эпоху Тридцатилетней войны связана с именами известных немецких интеллектуалов и поэтов эпохи барокко Мартина Опица (1597–1639), Андреаса Грифиуса (1616–1664), Георга Филиппа Гарсдёрфера (1607–1658), Иоганна Клая (1616–1656), Юстуса Георга Шоттеля (1612–1676). В интеллектуальной элите немецких территориальных княжеств не было религиозного единства, в ее рядах были представители и католического, и евангелического, и кальвинистского вероисповедания. Основная масса литераторов принадлежала к лагерю протестантов[457]. Позиция немецких мыслителей по отношению к конфессиональной проблеме тем более важна, поскольку именно здесь преимущество национальной идеи над традиционными религиозными ценностями и установками проявилось особенно ярко. Характерной чертой научных историко-литературоведческих сочинений середины XVII в. были попытки осмыслить сам факт религиозной разобщенности, роль М. Лютера в процессе церковного раскола, а также выяснить, почему Реформация началась именно в Германии[458].

Узкий круг, который представляли собой немецкие интеллектуалы эпохи Тридцатилетней войны, имел специфический взгляд на религиозные проблемы. Практически все интеллектуалы выступали за религиозную терпимость. В своих сочинениях они стремились примирить враждующие конфессии. Например, Гарсдёрфер аллегорически изобразил конфессиональный раскол в немецких княжествах, прибегнув к притче: у отца было три сына, которым он завещал свое состояние. Старший сын пытался захватить лучшие дукаты, что вызвало озлобление младшего, «так два брата стали заклятыми врагами». Средний брат взял лишь то, что ему причиталось по завещанию, и призывал братьев одуматься и помириться[459]. Под старшим братом Гарсдёрфер подразумевает католическую церковь (чтобы у читателя не возникло сомнений, о чем конкретно повествует автор, Гарсдёрфер сделал подстрочник, где объяснил свою позицию), под младшим братом — кальвинистов. В роли среднего брата выступает евангелическое вероучение. Все ветви христианской религии происходят от «общего корня», и все они, по мнению интеллектуала, имеют поэтому равные «права на наследство», то есть право на существование. К безоговорочному приоритету католичества Гарсдёрфер относился скептически, считая, что католики должны пересмотреть свои взгляды и потесниться, давая дорогу представителям других конфессий. Эту точку зрения поэт высказал в другой притче, где изобразил католическую религию в образе безобразной стареющей женщины, которая, правда, увидев в зеркале своё истинное лицо, хочет измениться[460]. Гарсдёрфер старался показать место, которое, по его мнению, следует занять протестантам в конфессиональном расколе: они должны не поддерживать религиозные противоречия, а, наоборот, стремиться сгладить ситуацию, выступить в роли миротворцев. Близкими к позиции Гарсдёрфера были взгляды его соратников. Так, И. Клай писал: «Война не несет славы ни католикам, ни их противникам / где раньше был алтарь, теперь растет терн»[461].

Немецкие поэты эпохи барокко стали первопроходцами на пути не только преодоления религиозной нетерпимости, но и возведения Реформации в ранг национальных ценностей, которые служат предметом гордости. Сам факт начала Реформации именно в Германии трактовался интеллектуалами как доказательство особого места немцев среди европейских народов. Главным «религиозным» аргументом для этого служила идея о «божественном происхождении» немецкого народа. На помощь была призвана этимология: в трактатах появляется образ немцев как народа, получившего свое имя «Deutsch [Dəøtƒ]» от древнегерманского бога Тойта [Təøt]. Как писал Шоттель: «Наши далекие предки взяли имя от своего бога Тойта; это имя и является правильным и безошибочным корнем немецкого названия, то есть именем самого истинного Бога, что означает „божественный“ или „от Бога“»[462]. По мнению поэта, Тойт в восприятии германцев был сродни христианскому Богу[463], его имя происходило от «высшего» Бога, которого греки называли «Δεύς», римляне — «Deus», что в немецком произношении звучало как [Dэøs] или [Tэøs]. Опираясь на это построение, Шоттель проводил мысль, что немцы — это «богоизбранный» народ[464]. Такое мнение разделялось многими немецкими литераторами и учеными.

Одним из ключевых доказательств немецкой «богоизбранности» стал перевод Библии на немецкий язык. Г. Я. К. Гриммельсгаузен выразил характерное для поэтов эпохи Тридцатилетней войны мнение: «Переведи на немецкий: „Бог создал первого человека / И нарек его Адам / И эти четыре буквы говорят нам / Что он был взят от четырех концов мира“. И неужели в таком виде сложнее поверить подобному происхождению первого человека?»[465] Люди, молящиеся на том же языке, на котором они говорили, по мнению мыслителей, сильнее ощущали свою принадлежность к данному народу, его традициям и обычаям, что способствовало формированию национального самосознания. Именно благодаря тому, что Лютер «сделал молитву доступной для любого немца»[466], он превратился для поэтов эпохи Тридцатилетней войны в «национального героя». Они считали, что основоположник Реформации являлся не попирателем вековых немецких традиций, а, наоборот, их продолжателем, потому что, благодаря ему, немцы снова, «как в древности»[467], заявили о себе как о самом духовно развитом народе. Перевод Библии позволил немецким литераторам первой половины — середины XVII в. начать настоящую непримиримую битву за использование родного языка во всех сферах общественно-политической жизни[468]. Главным мотивом этой борьбы стала еще одна традиционная религиозная константа — мотив чистоты, благодаря которому немецкий язык получил в представлениях интеллектуалов ореол святости. По их мнению, немецкий язык был «чище (курсив мой. — А. Л.), звучнее и глубже»[469] латыни. Поэты метафорически изображали родной язык в виде «чистой и незапятнанной девы», как выразился Шоттель[470]. Этот же образ можно найти и у Клая: «Поражает красота и величие немецкого языка, который является чистой (курсив мой. — А. Л.) и непорочной девой»[471]. Мотив «чистоты» использовался для подчеркивания «единственной правильности» родного языка, то есть подразумеваемое сравнение с чистой девой, девой Марией придавало ему не только мощь и величие, которых в силу своего происхождения были лишены другие европейские языки, но также вновь подчеркивало связь немецкого языка с Богом. Французский, испанский, итальянский языки происходили как раз от римской латыни и уже несли на себе печать слабости и разложения позднего этапа римской истории, в то время как «благородные предки немцев» «еще в те далекие времена всячески избегали порока»[472]. Таким образом, немецкий был по сути единственным в мире языком, лишенным отпечатка «порочности римлян»[473]. В поисках доказательства «чистоты» немецкого языка литераторы ссылались и на библейскую историю, вольно ее трактуя. В частности, Гарсдёрфер утверждал: «Потомки Иафета, от которых ведут свое происхождение немцы, не были при Вавилонском смешении языков, поскольку они задолго до того уже жили в северных странах»[474]. Благодаря своей исключительности, немецкий язык был единственным языком, которому под силу было воспроизводить звуки природы: «Слово „гром“ ([donər]. — А. Л.), когда вылетает из немецкого рта, прорывается силой речи и дает почувствовать всю силу самой природы в ее чистоте и богатстве»[475], — писал Шоттель. Шоттель был одним из тех авторов, в сочинениях которых отчетливо прослеживалась мысль о том, что Бог сам говорит именно на немецком языке: «Этот язык, о немцы, ваши предки получили от Бога и передали через многие поколения вам»[476].

Основываясь на наследии Лютера, интеллектуалы эпохи Тридцатилетней войны считали, что перевод Библии на немецкий придал ему святости, «потому что древнееврейский и греческий являются священными языками, поскольку на них составлены Ветхий и Новый Заветы. Каждый язык, который с помощью перевода доносит „слово Божье“, освящается таким образом»[477]. Факт перевода Библии на немецкий язык подтверждал, по распространенному мнению, то, что именно этот язык мог претендовать на первенство в Европе, так как он был первым «национальным» языком, на который был сделан перевод, а Германия стала первой страной, в которой «родной язык» вторгся в самую священную область — область религии.

Наследие Лютера считалось завоеванием, которое невозможно было оспорить и делало самобытность, за которую ратовали поэты, реалистичней. Литераторы в своих сочинениях трактовали Реформацию как специфически немецкий феномен. В протестантизме многие из них видели «особый путь» немцев[478]. Немецкие литераторы XVII в. чувствовали, что выдвинутый Лютером лозунг «Прочь от Рима!» делал возможным немецкое единство не на основе христианского универсализма, а на базе «национального» начала, где во главу угла ставился принцип исторического единства и общности языка.

Идея единства, звучавшая все более отчетливо, в сочинениях немецких авторов первой половины — середины XVII в., позволяет рассматривать Тридцатилетнюю войну уже не только как конфликт «конфессиональной» эпохи, но и как своеобразный переход к государствам Нового времени, в которых выше традиционных религиозных ценностей начинает ставиться идея национального единства. Видя губительные последствия религиозных распрей, послуживших прологом к разразившейся тридцатилетней катастрофе, немецкие авторы призывали к религиозному единству, подчеркивая, что Реформация может служить не разобщению, а, наоборот, сплочению немецкой нации, потому что она является предметом немецкой национальной гордости, доказывает уникальность немецкого народа. В немецкой публицистике эпохи Тридцатилетней войны пробила себе дорогу идея, что не столько религиозная вражда спровоцировала войну, сколько стремление чинов империи к власти, которое привело в немецкие земли иностранцев, ставших заклятыми врагами всего немецкого. Немецкие враги, вне зависимости от их конфессиональной принадлежности, по мнению публицистов, стремились уничтожить Священную Римскую империю. Важнейшей заслугой немецкой публицистики и интеллектуальной мысли эпохи Тридцатилетней войны можно считать попытки привить немецкому обществу религиозную терпимость. Публицисты и интеллектуалы призывали немцев забыть внутренние конфессиональные споры и объединиться для борьбы с чужеземными врагами. Идеальная картина миропорядка рисовалась мыслителям эпохи Тридцатилетней войны так: «Религия и политика закончили спорить. К ним было послано Единство, чтобы утихомирить эти воюющие стороны, после чего был наведен окончательный порядок, который царит и по сей день»[479].

Кампманн К. Фердинанд II и роль императора в Тридцатилетней войне // Кризис и трагедия континента. Тридцатилетняя война (1618–1648) в событиях и коллективной памяти Европы / Науч. ред. и сост. Ю. Е. Ивонин и Л. И. Ивонина. М., 2015.С 331–346. [Kampmann K. Ferdinand II i rol’ imperatora v Tridtsatiletney voyne // Krizis i tragediya kontinenta. Tridtsatiletnyaya voyna (1618–1648) v sobytiyakh i kollektivnoy pamyati Yevropy / Nauch. red. i sost. YU. Ye. Ivonin i L. I. Ivonina. M., 2015.S 331–346.]

Лазарева А. В. «Союз меча и языка». Развитие немецкой национальной идеи в первой половине XVII в. // Средние века. Т 78. № 4. М., 2018.С 56–68. [Lazareva A. V. «Soyuz mecha i yazyka». Razvitiye nemetskoy natsional’noy idei v pervoy polovine XVII v. // Sredniye veka.T 78. № 4. M., 2018.S 56–68.]

Поршнев Б. Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., 1976. [Porshnev B. F. Tridtsatiletnyaya voyna i vstupleniye v neye Shvetsii i Moskovskogo gosudarstva. M., 1976.]

Сказкин С. Д. Реформация и крестьянская война в Германии. Стенограмма лекции, прочит. 7 марта 1940 г. М., 1940. [Skazkin S. D. Reformatsiya i krest’yanskaya voyna v Germanii. Stenogramma lektsii, prochit. 7 marta 1940 g. M., 1940.]

Смирин М. М. Германия эпохи Реформации и Великой Крестьянской войны. М., 1962. [Smirin M. M. Germaniya epokhi Reformatsii i Velikoy Krest’yanskoy voyny. M., 1962.]

Юрчик Е. Э. «Черная легенда» в испанской просветительской литературе // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2011.T 2. Выпуск 8 [Электронный ресурс]. (http://history.jes.su/s207987840000246-9-1 Дата обращения: 03.03.2018). [Yurchik Ye. E. «Chernaya legenda» v ispanskoy prosvetitel’skoy literature // Elektronnyy nauchno-obrazovatel’nyy zhurnal «Istoriya». 2011.T 2. Vypusk 8 [Elektronnyy resurs].]

Abbildung der wunderselzsamen Völkher so sich under der Schwödischen Armada befinden. // Illustrierte Flugblätter aus den Jahrhunderten der Reformation und der Glaubenskämpfe / Hg. von W. Harms und B. Rattay. Coburg, 1983.

Alexander D. The German Single-Leaf Woodcut, 1600–1700. N. Y., 1977.

Bahlcke J. Calvinism and estate liberation in Bohemia and Hungary (1570–1620) // The Reformation in Eastern and Central Europe / Ed. K. Maag. Aldershot, 1997.P 72–91.

Benediсt Ph. Christ’s Churches Purely Reformed. New Haven, 2002.

Burkhardt J. Der Dreissigjährige Krieg. Frankfurt am Main, 1992.

Deutsche illustrierte Flugblätter XVI–XVII Jh. / Hg. von W. Harms. Bd.2. Tübingen, 1984.

Die Lieder des Dreissigjährigen Krieges / Hg. von E. Weller. Berlin, 1885.

Ernst A., Schindling A. Union und Liga 1608/09 — Konfessionelle Bündnisse im Reich — Weichenstellung zum Religionskrieg? Stuttgart, 2010.

Extract Der Anhaltischen Cantzley Das ist: Abriß wie der Calvinische Geist durch seine gehaime Räth wider das Römische Reich und consequenter wider die Catholische Römische Kirchen practiciert, doch die Rahtschläger ob ihren Practicken selber zuschanden worden. 1622. (http://daten.digitale-sammlungen.de/~db/0010/bsb00100214/images/ Дата последнего обращения 3.03.2018).

Gerechter Weegweiser deß irrländischen Königs auß dem Pragerischen ThIergarten. 1621 // Bayerische Staatsbibliothek, München. Einbl. V,8 b-42.

Giesen B. Die Intellektuellen und die Nation: eine deutsche Achsnzeit. Frankfurt am Main, 1993.

Grimmelshausen H. J. Ch. Der Teutsche Michel. Frankfurt a/M, 1652.

Hagemann K. Aus Liebe zum Vaterland. Liebe und Hass im frühen deutschen Nationalismus: Franzosenhass // Gefühl und Kalkül. Der Einfluss von Emotionen auf die Politik des 19. und 20. Jahrhunderts / Hg. von B. Aschmann. Stuttgart, 2005.S 101–123.

Harms W., Schilling M. Das illustrierte Flugblatt in der Kultur der Neuzeit. Frankfurt am Main, 1998.

Harsdörfer G. Ph. Nathan und Jotham. Bd. 1–2. Nürnberg, 1659.

Heberle H. Zeytregister // Der Dreissigjährige Krieg in zeitgenössischer Darstellung / Hg. G. Zillhardt. Ulm, 1975.

Inn GOTTES Heiligen wortt befindtliche gantz ausführlich wolgegründete (hernachvolgendaber, auf das allerkürtzest zusammen gefaste) wahre Abbildung unnd Beschreibung, Gegenwärttigen Zustandes, Der Heiligen Christlichen Kirchen als auch Deroselben Feinden und Verfolgern. 1632 // Bayerische Staatsbibliothek, München. Einbl. VII,24.

Janssen W. Krieg // Geschichtliche Grundbegriffe: Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland. 8 Bände in 9. Bd. 3. Stuttgart, 1982.

Jeismann M. Das Vaterland der Feinde. Studien zum nationalen Feindbegriff und Selbstverständnis in Deutschland und Frankreich 1792–1918. Stuttgart, 1992.

Kampmann Ch. Europa und das Reich im Dreißigjährigen Krieg. Geschichte eines europäischen Konflikts. Stuttgart, 2014.

Klaj J. Geburtstag des Friedens. Nürnberg, 1650.

Idem. Lobrede der Teutschen Poeterey. Nürnberg, 1648.

Liebfriedt Ch. An ganz Teutschland, von Deß Spanniers Tyranney, welche er ohn unterscheidt der Religion auch an aller Unschuldigen verübt. 1620 // Flugschriftensammlung Gustav Freytag, № 4986.

Moeller B. Deutschland im Zeitalter der Reformation. Göttingen, 1999.

Mühling Ch. Die europäische Debatte über den Religionskrieg (1679–1714). Konfessionelle Memoria und internationale Politik im Zeitalter Ludwigs XIV. Göttingen, 2018.

Nas J. Sihe wie das ellend Lutherthumb, durch seine aigne verfechter, gemartert, Anatomiert, gemetzget, zerhackt, zerschnitten, gesotten, gebraten, und letztlich gantz auffgefressen wirdt, Offenbarung der straff und außgang Lutherischer schwermerey. 1568 (http://daten.digitale-sammlungen.de/~db/0009/bsb00099503/images/ Дата последнего обращения 3.03.2018).

Rabe H. Reich und Glaubensspaltung. Deutschland 1500–1600. München, 1989.

Reinkingk D. Biblische Policey. Frankfurt, 1651.

Repgen K. Über die Geschichtsschreibung des Dreissigjährigen Krieges: Begriff und Konzeption //Krieg und Politik 1618ß1648 / Hg. von K. Repgen. München, 1988.

Schilling H. Aufbruch und Kriese. Deutschland 1517–1648. Berlin, 1998.

Idem. Nation und Konfession in der frühneuzeitlichen Geschichte Europas // Nation und Literatur in Europa in der frühen Neuzeit / Hg. von K. Garbe. Tübingen, 1989.S 87–107.

Schillinger J. Franzosen und Türken in deutschen Flugschriften des 17. Jahrhunderts // Wahrnehmungsgeschichte und Wissensdiskurs im illustrierten Flugblatt der Frühen Neuzeit / Hrsg. von W. Harms und A. Messerli. Basel, 2002.S 169–187.

Idem. Les pamphlétaires allemands et la France de Louis XIV. N. Y.; Bern, 1999.

Schmidt G. Geschichte des Alten Reiches. Staat und Nation in der Frühen Neuzeit 1495–1806. München, 1999.

Schottel J. G. Ausführliche Arbeit von der Teutschen Hauptsprache. Bd. 1–2. Hamburg, 1663.

Wohlfeil R. Einführung in die Geschichte der deutschen Reformation. München, 1982.

Wrede M. Das Reich und seine Feinde: politische Feindbilder in der reichspatriotischen Publizistik zwischen Westfälischem Frieden und Siebenjährigem Krieg. Mainz, 2004.

Zeeden E. W. Martin Luther und die Reformation im Urteil des deutschen Luthertums. 2 Bde. Freiburg, 1950–1952.

Zillhardt G. Der Dreissigjährige Krieg in zeitgenössischer Darstellung. Ulm, 1975.

Реформация оказала глубочайшее воздействие на процессы, происходившие в самых разных сферах жизни европейского общества, в частности — в политической культуре. В Англии важнейшие тектонические сдвиги в этой области находили отражение в парламенте — в его практике, историко-политическом мифотворчестве, дискурсе программных речей и риторике дебатов.

В первой половине XVI в. усилиями Генриха VIII парламент был превращен в орудие «королевской реформации», тем самым юрисдикция этого института впервые распространилась на сферу, не подлежавшую ранее его ведению. Парламентскими актами был санкционирован разрыв с Римом, утверждалась королевская супрематия в церковных делах, вводились порядок богослужения при Генрихе VIII и Эдуарде VII, а также контрреформационные меры Марии Тюдор. После воцарения Елизаветы I парламенту предстояло заняться восстановлением протестантской церкви. Данная работа посвящена роли, которую сыграли дебаты о необходимости дальнейшего реформирования церкви в развитии парламентской культуры и, в частности, в обосновании принципа свободы слова.

Рассуждениям о важной миссии парламента в деле восстановления и поддержания «истинной церкви» уделялось немало внимания в официальных выступлениях, связанных с открытием сессии и с ее «оркестровкой» королевскими советниками. Первым официальным текстом такого рода в парламентском ритуале была проповедь в Вестминстерском аббатстве, предварявшая начало работы лордов и общин. В ранних парламентах Елизаветы, когда судьба будущей церкви еще была неясна, уже сам выбор проповедников не оставлял сомнений в последовательно протестантском (хотя и умеренном) курсе правительства. В 1559 г. проповедь читал вернувшийся из эмиграции в Германию Ричард Кокс, сторонник реформированной веры, не поддерживавший, однако, радикального крыла английских эмигрантов-пуритан. Содержание его наставления не оставляло сомнений в религиозном выборе королевы. По мнению Кокса, именно ради восстановления истинной церкви и уничтожения идолопоклонства Господь даровал ей это высокое положение. Что же касается депутатов парламента, то их миссию он видел в уничтожении монашества, очищении церквей от «идолов» и наказании тех, кто преследовал истинно верующих протестантов в правление Марии Тюдор[480]. В дальнейшем проповедники неизменно напоминали лордам и представителям общин об их ответственности за безопасность церкви, по словам Александра Ноуэлла в 1563 г., их вера должна быть деятельной и проявляться в решениях, которые станут их «приношениями правды Господу»[481]. Мотив противостояния врагам истинной веры и ответственности парламентариев за поддержание единства в церкви неизменно звучал в проповедях епископов Сэндиса и Уитгифта.

Интенсивность, с которой истинная протестантская вера утверждалась в проповедях в качестве главного критерия в политике, позволяет говорить о нарастающей конфессионализации парламентской культуры. Благодаря выступлениям с амвона, присутствующие ощущали прикосновение к трансцендентному: переживая события текущей истории с ее острыми религиозными конфликтами и будучи причастны к политике и законотворчеству, они оказывались в собственных глазах орудиями божественного промысла. Эта тема находила продолжение в речах лорда-канцлера королевства — председателя палаты лордов, который, выступая от имени королевы, открывал работу парламента.

Традиционная структура вступительной речи канцлера или лорда-хранителя печати предполагала присутствие трех основных разделов: первый посвящался вопросам веры, второй — проблемам светского управления, третий — насущным финансовым потребностям короны. Неизменное выдвижение на первый план политики в церковной сфере имело самое непосредственное отношение к концептуальному осмыслению оратором всего, чему предстояло происходить в парламенте. Категория «истинной веры» занимала центральное место в той этико-политической системе, с позиций которой ораторы предлагали парламентариям подходить к искусству управления государством в целом и к решению конкретных вопросов, стоявших на повестке дня[482]. Особенно ярко это проявилось в выступлениях лорда-хранителя печати Николаса Бэкона, опытного политика и блестящего оратора, благодаря которому сформировался канон вступительных речей в елизаветинских парламентах. Будучи приверженцем реформированной церкви, он неизменно начинал с того, что вера является краеугольным камнем, на котором зиждется порядок в королевстве. В первом елизаветинском парламенте 1559 г. Бэкон подчеркивал: «Ее Величество … рассчитывает, что в этом собрании прежде всего … будут искать умножения Господней чести и славы как надежного и непоколебимого фундамента, на котором возводится и строится политика любого хорошо устроенного государства; как прямой линии, согласно которой оно должно направляться и управляться; и как главного столпа и опоры, благодаря которой оно постоянно подпирается и поддерживается»[483]. Этот пассаж, превратившийся у Бэкона в клише, будет практически дословно повторен им в 1571 г.[484]

Подобные зачины присутствовали во вступительных речах независимо от реальной повестки сессии и тех законодательных шагов, которые предполагалось предпринять в церковной сфере (хотя чаще всего религиозное устройство, действительно, оказывалось в числе наиболее актуальных проблем). Разумеется, решающим с точки зрения введения протестантской церковной доктрины и дисциплины был парламент 1559 г., восстановивший реформированную Церковь Англии и принявший акты о супрематии и единообразии богослужения. Неслучайно Бэкон назвал законодательную повестку этой сессии «работой во имя Господа»[485]. Но и в дальнейшем депутатов регулярно призывали «в первую очередь обсудить в этом собрании Божье дело», и, если это будет сделано «с верой, искренностью и усердием», все остальное, о чем могут заботиться государственные мужи, неизбежно пойдет хорошо, ибо иначе и быть не может[486].

Уже в первой речи Бэкона в 1559 г. была намечена основная программа елизаветинской церковной политики: депутатам предлагали предпринять шаги, которые привели бы к установлению церкви, «угодной Господу», достаточно умеренной, дабы сохранить единство народа, исповедующего общую доктрину. Им советовали избегать взаимных обвинений, ярлыков и религиозных споров, однако предписывали принять меры к искоренению католических суеверий и идолопоклонства. В контексте данной работы немаловажно, что Бэкон призывал депутатов быть активными и действовать без оглядки на «почести, власти и суверенитет», руководствуясь общественной пользой, а не ожиданием личной выгоды[487].

Абсолютно все авторы вступительных речей трактовали события текущей политической истории Англии в контексте продолжающейся с библейских времен вселенской борьбы Добра и Зла, истинной и ложной церкви. В этом тональность их выступлений, лексика, отсылки к Св. Писанию оказывались чрезвычайно близки стилистике проповедей в Вестминстерском аббатстве. Вера объявлялась основой основ английского государства в правление благочестивой протестантской королевы, а реализация божественных замыслов — задачей, стоящей как перед государыней, так и парламентариями. Таким образом, всё, что предстояло сделать в парламенте, рассматривалось sub specie aeternitatis.

В конце 1580-х гг. риторика мессианства и богоизбранности английского народа и его государыни получила мощный импульс в связи с провалом ряда католических заговоров и победой над Великой Армадой. Лорд-канцлер Кр. Хэттон посвятил свою речь многовековому противостоянию папства и английских королей, многие из которых (Иоанн, Генрих III, Ричард II, Эдуард III и Генрих VIII) сопротивлялись папам, отстаивая свои «древние свободы, авторитет и честь». В этом контексте король Испании, пославший против Англии свою Армаду, был «наемным солдатом» римского «Антихриста». Филиппу II, «ненасытному тирану», противостояли королева-девственница и страна, принимающая неискаженную доктрину истинной и искренней Христовой веры[488].

В том же ключе характеризовал текущую политическую ситуацию в 1593 г. лорд-хранитель Дж. Пакеринг, для которого англо-испанский конфликт был противостоянием с «самыми ярыми врагами Господа», а потому депутаты должны были вдохновляться в своей работе «радением о Господней славе, долгом преданности ее милостивейшему Величеству и любовью к своей матери-родине»[489].

Таким образом, официальные проповеди, а также риторика и профетический тон речей, открывавших сессию, внушали парламентариям уверенность в том, что их первейшая обязанность, важнейшая миссия и христианский долг — творить законы и принимать решения в интересах общественного блага, направленные на поддержание истинной веры, угодные Господу и королеве как главе церкви. Подобная интерпретация функции депутатов регулярно транслировалась «сверху» и была неотъемлемой составляющей дискурса власти.

Уже в 1559–1563 гг. обнаружились определенные издержки такого подхода к публичной миссии парламентариев и расхождения в понимании ими и короной того, как далеко могут заходить депутаты в своей активности. Речь идет о парламентских петициях с призывами к королеве вступить в брак или определить порядок престолонаследия. В глазах депутатов-протестантов эти вопросы были неразрывно связаны с обеспечением безопасности королевства, церкви и «божьего дела». Их настойчивость вызвала первые попытки королевы, считавшей вопрос о наследовании престола своим личным делом, указать депутатам пределы их свободы в обсуждении различных политических проблем. Однако эти противоречия еще не предвещали того размаха, который они приобрели в 1570–1580-х гг.

Парламентская сессия 1571 г. ознаменовалась чрезвычайно высокой активностью «благочестивых депутатов», полагавших, что их долг — указать на многочисленные недостатки церковного и светского управления и призвать королеву к их немедленному исправлению. Очевидно, что эта группа пуритан постаралась скоординировать свои действия еще до начала сессии. Кампания критики в адрес англиканского духовенства была зримым выражением растущего недовольства принципами так называемого «елизаветинского церковного устройства», заложенными в 1559 г.: доктринальной непоследовательностью «39-ти статей», епископальным устройством и сохранением иерархии духовенства, официальным молитвенником (Книгой Общих Молитв), содержавшим, по мнению многих, даже умеренных протестантов, множество пережитков «папизма» и «идолопоклонства» (богатое церковное убранство, священнические облачения, отношение к высокому алтарю как к сакральному месту, трактовки некоторых таинств). Тем не менее, в 1560–1570-х гг. сторонники углубления церковной реформы оставались лояльными по отношению к государыне как главе церкви и надеялись на поддержку ряда членов Тайного совета (У. Берли, Ф. Ноллиса, У. Майлдмэя, Ф. Уолсингема) и сотрудничество с епископами, многие из которых начинали церковную карьеру при Генрихе VIII и Эдуарде VI и принадлежали к поколению эмигрантов эпохи Марии Тюдор.

Пуританское наступление возглавил Уильям Стрикленд — «почтенный и пожилой человек большого рвения», по словам анонимного автора, который вел частный журнал в ходе этой сессии. Возблагодарив Господа за милость к Англии и ниспосланную ей благочестивую правительницу, Стрикленд, тем не менее, заметил, что в церкви осталось немало незавершенного и ошибочного, подлежащего искоренению. Авторитетом в вопросе о должном устройстве истинной церкви для него были страсбургские и франкфуртские теологи, на труды которых (в особенности Петра Мартира и Павла Фагия) он предлагал опираться в дальнейшем исправлении недостатков. Стрикленд напомнил о решении парламента 1559 г. приступить к разработке нового корпуса церковных канонов, которое осталось втуне, упомянув, что в распоряжении его коллеги Томаса Нортона есть книга, содержащая материалы по этому вопросу, на основе которой можно выработать свод церковного права. Он также подверг осторожной критике официальную Книгу Общих Молитв, которая, по его словам, была «весьма близка к чистой истине, но содержала больше суеверий и заблуждений, чем можно было допустить в столь важных делах». Все их следовало устранить, не изменяя в целом существующего порядка и доктрины, дабы привести Англию к «чистоте ранней церкви»[490].

Книга, о которой шла речь (Reformatio Legum Ecclesiasticarum), содержала материалы, подготовленные по постановлению парламента 1540 г. комиссией епископов и знатоков как римского, так и обычного права. (Ее составителем был известный ученый-гуманист Джон Чик, а незадолго до начала парламентской сессии она была впервые издана усилиями Джона Фокса). Нортон всецело поддержал предложения Стрикленда и его критические высказывания в адрес официальной церкви[491]. Под влиянием их выступлений палата общин назначила комитет для ознакомления с вышеупомянутой книгой и обсуждения ее с епископами. На протяжении всей сессии Стрикленд, Нортон и их единомышленники один за другим методично представляли на обсуждение палаты билли о необходимом реформировании церкви. Сам Стрикленд предложил законопроект о необходимых изменениях в Книге Общих Молитв, содержавший традиционные пуританские требования: отказ от священнических облачений — стихарей и риз, от некоторых обрядов (конфирмации детей) и пережитков (вопросов, адресованных младенцу, и ответов за него во время крещения, коленопреклонения при причастии, обмена кольцами при заключении брака). Поскольку это было явным нарушением предписаний о единообразии богослужения в церкви Англии, члены Тайного совета сочли необходимым вмешаться, несмотря на то, что некоторые из них разделяли взгляды Стрикленда. Казначей двора Фр. Ноллис, сам убежденный пуританин, и контролер финансов Дж. Крофт предостерегали депутатов от вторжения в сферу королевской прерогативы. На эти «политичные речи» дал ответ известный пуританин Тристрам Пистор, убежденный в том, что для благочестивого человека, взыскующего царства Божия, прерогатива короны не должна быть препятствием для обсуждения. Он начал с того, что совесть не позволяет ему молчать, когда речь идет о наиважнейших вещах, от которых зависит спасение души. В сравнении с ними всё остальное выглядит пустяками — «субсидии, короны, королевства», а между тем, обсуждение этих вопросов продвигается крайне медленно[492]. В результате оживленных дебатов палата предусмотрительно решила, прежде чем продолжать работу над биллем, все же ознакомить королеву с его содержанием и их намерениями[493].

Реакция главы церкви последовала незамедлительно. Стрикленду через членов Тайного совета приказали больше не появляться в палате общин вплоть до особого распоряжения на этот счет. Это стало первой попыткой елизаветинской администрации подвергнуть депутата секвестру за произнесенные в парламенте речи[494]. Его отсутствие не прошло незамеченным: депутат Джордж Карлтон поднял вопрос о том, «как может быть, что член палаты удерживается в отдалении от них (разумея господина Стрикленда)… поскольку в данный момент тот был не просто частным человеком, но …представлял собой лицо, специально избранное из множества и посланное с этой целью. Он полагал, что как в интересах графства, которое не должно понести ущерба, так и свободы палаты, которая не должна быть нарушена, мы не должны позволить удерживать его, как бы ни расценивался его проступок». Фр. Ноллис был вынужден заверять коллег в том, что Стрикленд не был арестован, и «к нему было проявлено столько расположения, сколько он мог бы разумно желать» (что, скорее всего, было правдой, учитывая симпатии многих членов Тайного совета и самого Ноллиса к пуританам). Последний также заявил, что Стрикленд «был задержан не за какие-то слова или речь, произнесенную им в этом месте, но за то, что представил палате билль, противоречащий прерогативе королевы, что было недопустимо»[495].

В защиту Стрикленда и парламентской свободы слова поднялся целый хор голосов. Пуританам попытался оппонировать некий Э. Клер, который, заметил, что в делах веры каждый человек — лишь частное лицо, из чего, по-видимому, следовало, что депутатам не стоило вторгаться в обсуждение церковных проблем. Ремарка анонимного автора парламентского журнала по этому поводу не оставляла сомнения в том, на чьей стороне были его симпатии: Клер «совершенно забыл о том, в каком месте он выступает и о каком лице говорит, ибо это место требовало и допускало свободу слова, …а самая эта личность была не частным, но публичным лицом»[496].

С отповедью Клеру выступил один из лучших парламентских ораторов, будущий спикер палаты общин Кр. Йилвертон. По его мнению, прецедент со Стриклендом был опасен, и, хотя в настоящий момент коммонеры переживали мирные времена «под властью столь милостивой государыни», в будущем все могло измениться, и если сейчас не обратить на это внимания, впоследствии именно на основании этого прецедента меры против парламентских ораторов могут сделаться правилом. «Он напомнил, что люди представляют здесь не самих себя, а их графства, и показал, что вполне законно, когда государи обладают прерогативой, но все же она должна быть ограничена разумными пределами, …государыня не может сама по себе творить законы, по той же причине она не может их нарушать». По мнению Йилвертона, в предложениях Стрикленда не было ничего дурного, ибо из Книги Общих Молитв, действительно, следовало вычистить «иудейские, турецкие и папистские» пережитки, он также сослался на то, что паписты возликовали, услышав, что Тайный совет якобы объявил Стрикленда «еретиком», и это лишний раз доказывало правоту последнего[497].

На следующий день Стрикленд благополучно вернулся в палату общин. Его появление было встречено радостными криками, и пострадавшего за свободу палаты тут же включили в комитет по редактированию билля о посещении церковной службы[498]. Так закончилась история, в которой королевским советникам пришлось, отстаивая прерогативу короны, наложить запрет на обсуждение церковных дел, однако, погрозив Стрикленду дисциплинарным мечом, они не стали его карать.

Сессия 1571 г. внесла немало нового в понимание парламентской свободы высказываться. Пытаясь предотвратить вмешательство депутатов в сферу церковной политики, члены Тайного совета использовали понятие «королевской прерогативы», предполагавшее исключительную юрисдикцию короны в церковных делах.

Для коммонеров определенная новизна ситуации заключалась в том, что в отличие от прежних сессий, когда они взывали к королеве с петициями относительно престолонаследия, которое в значительной степени было ее личным делом, в 1571 г. они попытались воспользоваться свободой слова, выдвигая предложения, относившиеся к публичной сфере. Однако они столкнулись с запретом обсуждать вопросы, не включенные в официальную повестку, что ставило под сомнение уже само право депутатов выступать с законодательной инициативой, а это переводило спор о границах свободы из политического в конституционный план.

Отстаивая свою привилегию, депутаты оперировали привычными аргументами, они активно использовали лексику, отсылавшую к представительному характеру их деятельности. Совершенно очевидно, что в сознании елизаветинских парламентариев сложилась устойчивая взаимосвязь между правом свободно высказываться и публичным статусом депутатов, представлявших делегировавшие их сообщества, «жалобы» и «просьбы» которых они были призваны донести до слуха государыни.

В то же время одним из основных способов легитимации свободы слова стало признание приоритета истинной веры и «Божьего дела» перед мирскими соображениями и волей монарха. Этот мотив все настойчивее звучал в устах пуритан, отстаивавших свое видение церковного устройства. Хотя никто из ораторов еще открыто не допускал, что парламентариям может предстоять нелегкий выбор между служением Господу и их королеве (на которую все еще рассчитывали в деле реформирования церкви), слова Т. Пистора о том, что «короны», «государства» и прочее должны отступить на второй план, не оставляли в этом сомнения.

Парламент, созванный в 1572 г. оказался самым долгим в елизаветинской истории — с неоднократными перерывами он продлился до 1581 г. Он также оказался весьма бурным: первая сессия 1572 г. ознаменовалась полемикой вокруг необходимости обеспечить безопасность протестантской нации и исключить из порядка престолонаследия Марию Стюарт. В результате королеве Елизавете пришлось наложить вето на обсуждение этого вопроса.

Вторая сессия парламента была созвана в 1576 г. Уже в самом ее начале разразился скандал, виновником которого стал Питер Вентворс, выступивший с публичной речью 8 февраля 1576 г. Это один из самых пространных и, безусловно, самый впечатляющий текст, посвященный свободе слова, позволяющий составить представление о том, какое место это понятие занимало в сознании депутата, придерживавшегося пуританских взглядов[499]. В своей апологии свободы Вентворс воспользовался всем арсеналом аргументов и риторических приемов, доступных опытному оратору. Он начал словами: «… я обнаружил в одной небольшой книжице следующие слова: „Сладко это слово `свобода`, сама же она — драгоценность, превосходящая все бесценные сокровища“». Многие, без сомнения, узнали в этих словах цитату из речи Цицерона против Гая Верреса[500]. Оттолкнувшись от противопоставления слова и его содержания, Вентворс заявил, что парламентариям следует позаботиться о том, чтобы удовлетворяясь лишь сладким словом, не утратить подлинной ценности, стоящей за ним[501]. «Величайшая польза, которую королевство может извлечь благодаря этому неоценимому сокровищу — применение его в этой палате, ибо оно присуще ей». Естественную потребность в свободе слова он связывал с основной функцией парламента как совета и законодательного органа, а также с принятием законов, призванных обеспечить безопасность их суверенной правительницы, способствовать приращению Господней славы и процветанию Англии.

Исходя из традиционной как для классической, так и христианской политической мысли иерархии приоритетов разумного управления, Вентворс поставил во главу угла торжество истинной веры, которое, по его мнению, было невозможно без свободы дискуссий. Он настаивал на том, что для благочестивого государя нет опасности в том, что его подданные воспользуются этим правом, поскольку все, что они выскажут в парламенте, будет обращено исключительно на пользу государю и государству. Как сказал Соломон, мудрость берет начало в страхе перед Господом[502], и если сердца верных подданных будут обращены к Богу, их советы и мнения непременно послужат общему благу. Основной вывод Вентворса состоял в том, что «в этой палате, именуемой местом свободы слова, нет ничего, столь необходимого для сохранения государя и государства, как свобода высказываться, без которой будет поруганием и насмешкой называть это парламентом, ибо на самом деле это не что иное, как истинная школа лести и лицемерия, а, следовательно, подходящее место для того, чтобы служить Дьяволу, … а не прославлять Господа…»[503].

Таким образом, воззвав вначале к классическому идеалу гражданственности, по ходу речи Вентворс все чаще прибегал к библейскому языку, постепенно проникаясь пророческим духом. Пребывая в возвышенном эмоциональном состоянии, он прямо уподобил себя Елиую, сыну Варахиилову из Книги Иова, который долго ждал, пока выскажутся старшие и более опытные, но отчаявшись, решил излить то, что было у него на душе: «Ибо я полон речами, и дух во мне теснит меня. Вот утроба моя, как вино неоткрытое; она готова прорваться, подобно новым мехам. Поговорю, и будет легче мне; открою уста свои и отвечу. На лице человека смотреть не буду, и никакому человеку льстить не стану»[504].

Затронув деликатный вопрос о запретах обсуждать в парламенте определенные темы, Вентворс заявил, что те, кто предостерегал депутатов от подобных дискуссий, совершали великий грех, намекая, что королева якобы неодобрительно относилась к тому, что обсуждалось в парламенте, будучи направлено на умножение Божьей славы. В его глазах это было прямым оскорблением королевского достоинства[505]. Но «еще большим злом и противоестественным делом было утверждать, что Ее Величество… предписала что-то противное Господу или идущее во вред ей самой и государству». Однако, несмотря на ритуальные заверения в том, что их королева стремится к торжеству истинной веры, оратор был вынужден коснуться и тех ошибок, которые она, по его мнению, совершала.

Задавшись вопросом о том, может ли государь заблуждаться, и должны ли в этом случае подданные следовать его воле, Вентворс в полный голос заговорил языком пуританского проповедника, призывающего паству принести свой покой и расположение монарха в жертву спасению души. «Соломон говорит, что немилость государя есть вестник смерти[506]. Это ужасно для слабой по природе бренной плоти, ибо кто способен вынести гневный лик своего государя? Но если мы облегчим душу и будем честны перед Господом, …то послужим и Господу, и государю, и государству верно и нелицемерно …и заслуженно избегнем недовольства и Господа, и нашего государя. Ибо говорит Соломон, что на пути праведного — жизнь, а на любом ином пути — смерть[507]. А посему, дабы избегнуть вечной смерти и осуждения, …мы должны в каждом деле поступать согласно его сути, а не мнению государя»[508]. Известно немало случаев, когда правители избирали путь, оказывавшийся опасным для них и гибельным для страны, поэтому нельзя бездумно следовать за ними. Депутатов посылают в парламент, оказывая им «особое доверие», именно с тем, чтобы они, предвидя опасности, помогли избежать такой перспективы[509]. Те же, кто поступает иначе, подобны Иуде с его лицемерным поцелуем, «ибо как говорит Соломон, искренни укоризны от любящего, и лживы поцелуи ненавидящего»[510].

Одно из самых интересных мест в речи Вентворса — его рассуждение о природе и истоках парламентской свободы слова. В отличие от распространенной точки зрения на нее как привилегию, даруемую государем по его воле, оратор поместил ее в принципиально иную систему координат. Для начала Вентворс изложил теорию смешанной монархии, согласно которой, монарх, бесспорно, не имеющий равных в своем королевстве, все же подчинен Богу и закону. Король творит законы вместе с парламентом, но он же обязан их соблюдать и, как никто, заботиться о поддержании порядка и законности. А «свобода слова и совести в этом месте даны особым законом, как то, без чего государь и государство не могут сохраняться и поддерживаться»[511]. Таким образом, для Вентворса свобода слова существует независимо от воли монарха, как изначальный элемент миропорядка и права, данного свыше. Эта революционная трактовка парламентской привилегии, не имевшая под собой никакого исторического основания, была всецело обязана своим возникновением политической полемике 1570-х гг.

Такая интерпретация роли свободы слова в конституционном устройстве Англии вдохновила Вентворса на предельно откровенную оценку королевского запрета обсуждать вопросы веры в 1572 г.: «Конечно, это печальное для нас послание, это все равно, что сказать: „Господа, вы не должны участвовать в Божьем деле; нет, вы никоим образом не должны искать умножения его славы“ …Господь говорит: „Когда двое или трое соберутся во имя мое, я пребуду среди них“. Значит, Господь …был во время последней сессии оставлен за дверью»[512].

Оратор рассуждал о том, что никто не безупречен, даже их благочестивая государыня, а «поскольку Ее Величество совершила великие ошибки, …опасные для нее и государства, даже совершенная любовь, свободная от лицемерия», не позволит ему утаить их от нее. Вина государыни заключалась в том, что она не прислушалась к советам парламента в отношении Марии Стюарт. «…Когда они искренне высказали свое мнение, она обрушила на них свой гнев. Разве это справедливое воздаяние от христианской королевы за нашу верность?»[513] Членов Тайного совета Вентворс заклеймил как предателей, епископы также удостоились инвективы в свой адрес. Возомнив себя, подобно папистам, непогрешимыми, они ничего не делают для продвижения Божьего дела, игнорируя призывы благочестивых людей к продолжению церковной реформы, за что в свое время понесут наказание. Между тем, когда Господь призывал христиан искать царства Божия, он обращался не к одним епископам, а ко всем. Вентворс сослался также на текст официальных повесток, призывавших депутатов в парламент, где им предписывалось позаботиться о Божьем деле: «таково поручение, данное нам, как от Господа, так и от нашей государыни… Поэтому, принять такое послание [т. е. запрет обсуждать дела веры. — О. Д.]… в высшей степени оскорбительно для Бога». Это также является нарушением свобод парламента. «Ибо не одно и то же сказать: „Господа, вы должны рассматривать только такие-то дела“ или: „Вы не должны рассматривать такие-то дела“». Компетенция парламентариев как советников, облеченных доверием, не могла ограничиваться таким образом. В подтверждение своей правоты Вентворс сослался на апостола Павла, говорившего в послании к римлянам «Имеешь ли служение, пребывай в служении»[514]. «Великая и особая часть наших обязанностей и служения, г-н спикер, поддерживать свободу обсуждений и слова, ибо посредством их издаются добрые законы, утверждающие Господню славу и направленные на сохранение государя и государства. В том же месте св. Павел говорит: „Отвращайтесь от зла, прилепляйтесь к добру“[515], и вместе со св. Павлом всем вам, присутствующим здесь, я искренне и от души желаю, чтобы вы до глубины своего сердца возненавидели всех этих посланцев, сплетников и что бы то ни было, если это каким-то образом нарушает свободы нашего славного совета …их следует возненавидеть …как яд и отраву для общего блага, ибо те, кто это делает, — злобные бестии. Поэтому я снова и снова говорю, отвращайтесь от зла и прилепляйтесь к добру. И я хочу, любящие и верные сердцем, чтобы вы задумались об этом из страха Божия и из любви к нашему государю и государству, ибо мы объединились в этом месте, чтобы служить Господу и Англии, а не быть приспособленцами (timeservers) или потакать чужим желаниям (humor feeders), не быть подобными раку, разъедающему кости, не быть льстецами, которые … заслуживают осуждения, как Божьего, так и человеческого. Давайте выкажем себя людьми, наделенными верой, я подразумеваю живую веру, которая дает добрые плоды, а не мертвую. И я бы хотел, чтобы эти добрые дела проявились не только в ненависти к врагам, … но также в открытом объявлении врагами Господа, нашего государя и государства всех тех, кто пользуется их услугами, ибо таковыми они и являются. Поэтому я ни о ком не умолчу и не пощажу никого из тех, кто впредь совершит подобное преступление, какого бы звания он ни был, ибо, чем выше место, занимаемое им, тем больше вреда он причиняет»[516]. Вентворс еще долго упражнялся в подобной агрессивной риторике, призывая собратьев доказать, что они не «бастарды» и не «низкие подлецы», а «законнорожденные» люди, которым следует «исполнить свои обязанности в той высокой должности, на которую Господь их поставил»[517].

Речь Вентворса произвела сильное впечатление, но ему не удалось довести ее до конца в палате общин. Когда оратор стал говорить о «вине» и «проступках» королевы, его прервали сами коммонеры, сочтя это оскорбительным[518]. Безусловно, среди депутатов было немало тех, кто разделял мнение Вентворса о церковной политике королевы и несправедливости ее запретов. Однако его энергичный язык, резкие высказывания в адрес государыни, Тайного совета и епископов, не говоря уже об уничижительных определениях в адрес врагов государства, по-видимому, далеко выходили за рамки того, что считалось допустимым. Палата назначила комитет, в который вошли члены Тайного совета, чтобы избрать наказание для утратившего чувство меры оратора, временно переданного под надзор парламентского пристава.

Существует отчет о заседании по делу Вентворса, составленный от его лица, но чужой рукой. Все его рукописные версии, известные на данный момент[519], плохо сохранились и имеют лакуны. Из отчета следует, что Вентворс чувствовал свою моральную правоту и держался независимо, заявив, что готов передать членам комитета текст своей речи при условии, что ему дадут возможность защищаться, а также потребовав, чтобы они передали этот текст королеве, которой он адресовал его, «зная, что это принесет ей пользу и не повредит никому, кроме него самого»[520]. Он поинтересовался характером их «мандата», отказываясь отвечать, если они выступали в качестве членов Тайного совета. «Я не причиню такого ущерба месту, из которого я прибыл, ибо я — не частное лицо, в этом месте я публичный человек и советник целого государства, я имею законное право свободно высказывать здесь все, что думаю, и не в вашей власти (как советников) призывать меня к ответу за что бы то ни было, сказанное в палате… Но если вы спрашиваете меня как члены комитета палаты, тогда я охотно дам вам наилучший ответ, насколько это в моих силах»[521]. Его заверили в том, что он отвечает перед комитетом палаты, и ее свободы и привилегии не нарушаются.

Когда члены комиссии поинтересовались, не слишком ли резко он отозвался о посланиях королевы, ограничивавших свободу слова, они услышали в ответ, что «столь жесткое послание не может быть слишком жестко истолковано»[522]. Воспользовавшись поводом, он еще раз изложил аргументы в пользу права нижней палаты обсуждать Божье дело, назвав королевский запрет вредным посланием (wicked message) и поклявшись впредь не давать никому спуску, «если какое-то послание будет порочить Господа, подвергать опасности государя и нарушать свободы парламентской палаты». На вопрос о том, как, по его мнению, королева могла оскорбить свою знать и народ, Вентворс попросту воспроизвел пассаж из своей речи, где говорилось о том, что в 1572 г. она отвергла все плоды трудов обеих палат и отказалась принять закон о наследовании, исключавший Марию Стюарт из числа претендентов на престол. Он был настолько уверен в собственной правоте, что дерзнул со своей стороны задать вопрос советникам, не считают ли они, что этим «Ее Величество оскорбила ее знать и подданных и противопоставила себя им?» Как это ни удивительно, члены Тайного совета были вынуждены с ним согласиться[523]. Это позволило Вентворсу беспрепятственно продолжить рассуждения о его преданности королеве и дерзости, с которой он вменил ей в вину ее ошибки. Этот пассаж особенно ценен, поскольку дает нам редкую возможность судить о внутренней борьбе, происходившей в душе человека, намеревавшегося выступить с публичной критикой государыни и ее кабинета. Вентворс поведал о том, как ходил из угла в угол, обдумывая свою речь. «Раз двадцать и больше …мое испуганное воображение подсказывало мне, что эта речь заведет меня туда, куда я теперь отправлюсь, и страх заставлял меня отложить ее. Тогда я взвесил, должен ли я по совести и, зная о долге верного подданного, избегать тюрьмы и могу ли не предостеречь мою государыню, двигавшуюся в опасном направлении. Совесть моя ответила, что я не буду верным подданным, если стану заботиться о том, как избежать опасности, грозящей мне, а не моей государыне. Поэтому я преисполнился смелости и выступил так, как вы слышали. Но когда я произнес в палате слова о том, что никто не безгрешен, даже наша прекрасная королева, я остановился, взглянул на выражение ваших лиц и ясно увидел, что мои слова привели вас всех в изумление». Вентворс признался, что это его напугало, тюрьма показалась неотвратимой, и в какой-то момент он решил опустить рассуждения о заблуждениях королевы, но совесть и верноподданнические чувства заставили его «смело высказаться…и, если бы ему пришлось сделать это еще раз, он бы сказал то же самое»[524]. Советники спросили лишь, почему он не сделал этого в несколько иной, смягченной форме. В ответ они услышали: «Вы бы хотели, чтобы я поступал так, как вы, члены Тайного совета Ее Величества? Облек серьезное дело в такие выражения, что она и не поняла бы, что совершила ошибку? Тогда это не пошло бы на пользу Ее Величеству, а моим намерением было принести пользу»[525].

Примирительный тон королевских советников в ходе расследования может показаться неожиданным. Однако, если принять во внимание пуританские симпатии многих из них (Ноллиса, Майлдмэя, Уолсингема), становится ясно, что они во многом разделяли взгляды Вентворса, и только резкая и непочтительная манера его выступления вызвала их нарекания. Питера Вентворса роднили с ними не только религиозные или политические убеждения: с рядом членов Тайного совета у него были тесные личные связи. К нему благоволил Уильям Берли, с Уолтером Майлдмэем он состоял в родстве, а в результате второго брака Вентворса государственный секретарь Фрэнсис Уолсингем стал его шурином. Таким образом, представ перед комитетом, парламентский смутьян в полном смысле слова оказался среди своих и мог предполагать, что они походатайствуют за него перед королевой. Его ожидания оправдались: палата общин приговорила Питера Вентворса к заключению в Тауэр, но спустя полтора месяца он был освобожден и вернулся в парламент.

Начало 1580-х гг. стало водоразделом в религиозной жизни Англии, за которым пути официального англиканства и религиозных радикалов, мечтавших о церкви, устроенной по «женевскому» образцу, окончательно разошлись. Последние взяли курс на создание собственной организации, важным шагом к которой было оформление так называемого движения «классов»[526]. В 1582 г. в Кембридже прошел первый национальный кальвинистский синод, участники которого одобрили тактику постепенного «насаждения пуританизма в англиканстве»[527]. Предполагалось, что духовенство, разделявшее цели пресвитерианского движения, будет исподволь вносить в англиканское богослужение изменения и совершать таинства по кальвинистскому образцу, не вступая при этом в открытый конфликт с епископатом и сохраняя видимость принадлежности к официальной церкви.

В стане консерваторов также произошли важные изменения: в 1583 г. Елизавета назначила архиепископом Кентерберийским Джона Уитгифта, занимавшего по отношению к пресвитерианам непримиримую позицию[528]. Чтобы выявить их в рядах духовенства и пресечь отклонения от принятого порядка богослужения, он обязал всех священников, занимавших церковные должности, принести присягу, которую стали именовать «присягой ex officio». От духовенства требовали клятвенного подтверждения верности государыне как главе церкви; признания всех без исключения тридцати девяти доктринальных статей англиканской церкви и, наконец, подписи под тем, что Книга Общих Молитв не содержит ничего, противоречащего слову Божию, и иной молитвенник не может использоваться в ходе церковной службы. В случае отказа от присяги священник лишался своей должности.

Эти меры, как и деятельность особого церковного Суда Высокой комиссии, который вел расследование дел нелояльных священников и проводил допросы, призванные выявить их подлинные убеждения[529], вызвали волну возмущения не только той части духовенства, которая симпатизировала пуританским идеям, но и провинциального дворянства, недовольного тем, что нередко самые образованные и ревностно исполнявшие свои обязанности священники отрешались от приходов. Правомерность присяги ставили под сомнение юристы общего права и высокопоставленные государственные деятели: восемь членов Тайного совета обратились с посланием к Уитгифту с просьбой прекратить преследования священников, а Уильям Берли пытался убедить королеву в том, что деятельность архиепископа и Высокой комиссии воспринимается обществом не иначе, как попытка ввести в Англии инквизицию «римского образца». Тем не менее, королева приняла сторону Уитгифта, будучи уверена в том, что, требуя упразднения иерархической структуры духовенства, во главе которой стоял правящий монарх, пуританское движение представляло собой угрозу ее власти.

В 1580 — начале 1590-х гг. парламент стал ареной бурных дебатов по поводу положения в церкви. Пуританские проповедники, лидеры движения «классов» пытались объединить усилия со своими единомышленниками, представлявшими в парламенте местные сообщества, чтобы, с одной стороны, добиться прекращения преследований, а с другой — обратить внимание на неудовлетворительное состояние значительной части англиканского клира[530]. По призыву синода пуритане начали массовое обследование приходов, показавшее, что во многих случаях священники оказывались малообразованными и небрежно относились к своим обязанностям, некоторые сосредоточили в своих руках сразу несколько церковных приходов, в результате чего подолгу не появлялись среди своей паствы (явления, известные как «плюрализм» и «нон-резидентство»). Жалобы на столь нетерпимое положение пуритане оформляли в виде петиций, которые передавали депутатам парламента, стремясь превратить последний в рупор критики епископальной церкви и духовенства.

Когда в 1584 г. была созвана очередная сессия парламента, королева предельно четко сформулировала свой запрет касаться вопросов веры[531]. Одним из тех, кто присутствовал на церемонии открытия, был личный секретарь и зять королевского советника У. Майлдмэя, Уильям Фитцуильям, который вел подробный журнал сессии. Он оставил ряд весьма ценных наблюдений над коллективными реакциями коммонеров. Выслушав ответ королевы на петицию палаты общин о даровании свободы высказываться, Фитцуильям сделал в журнале следующую запись: «Сочли весьма странным, что …палата может быть ограничена в чем-то, но в особенности — в выступлениях или выдвижении предложений касательно того, что …раньше очень часто брало начало именно здесь, я имею в виду дело религии»[532]. В подтверждение тому, что в былые времена парламент неоднократно участвовал в обсуждении церковных вопросов, автор привел внушительную подборку обнаруженных им в парламентских свитках прецедентов эпохи Реформации Генриха VIII и Эдуарда VI (в частности, акты об аннатах, об апелляциях английского духовенства в Рим, о ересях и др.). Он не преминул отметить законы Марии Тюдор, отменявшие реформационные статуты ее отца и брата, а также случаи, когда парламент занимался церковными делами уже при Елизавете. Фитцуильям методично перечислил акты елизаветинских парламентов, восстанавливавшие юрисдикцию короны в церковных делах и подтверждавшие права королевы как главы церкви, вводившие вероучительные статьи и единообразие богослужения, приводившие духовенство к подчинению, и другие[533]. Как направленность его исторических изысканий, так и сама тональность записей не оставляют сомнений в том, что в лице Фитцуильяма мы имеем дело с человеком, полагавшим, что палата общин могла поднимать и обсуждать любые вопросы, касающиеся церковной политики.

Подобные настроения были широко распространены среди депутатов: как выяснилось впоследствии, королевский запрет не возымел на них никакого действия. Первым пробным камешком стал законопроект о более строгом соблюдении субботнего дня, предложенный на обсуждение в палате общин 27 ноября[534]. Поскольку билль касался вопросов, относившихся к сфере действия канонического права, он явно затрагивал прерогативу короны, и, тем не менее, коммонеры приняли его к обсуждению. 14 декабря сторонники углубления церковной реформы начали массированное наступление[535]. Т. Люси, Э. Диммок и Д. Гейтс в мрачных красках живописали состояние духовенства в их графствах, где талантливых и ученых проповедников изгоняли с кафедр, в то время как недобросовестные и коррумпированные священники сохраняли свои должности. Целью явно спланированной кампании было побудить палату, благожелательно внимавшую им, обратиться к королеве с петицией об исправлении положения[536].

В атмосфере всеобщего попустительства нарушителям королевской воли эстафету подхватил Питер Тернер, предложивший на обсуждение некие «книгу и билль». Вышеупомянутая книга была ни чем иным как женевским молитвенником, а билль предполагал упразднение епископата и введение в церкви выборных старейшин-пресвитеров. Это звучало слишком радикально и не могло не вызвать вмешательства королевских советников, Фр. Ноллиса и Кр. Хэттона, убедивших палату не принимать эти тексты к обсуждению. По-видимому, меры, предложенные Тернером, показались преждевременными и большинству палаты. Что же касается идеи о петиции к королеве по поводу духовенства, то коммонеры вернулись к ней уже 16 декабря. Заслуживает внимания тот факт, что инициатором новой дискуссии был У. Майлдмэй, предложивший создать комитет для работы над петицией[537]. По-видимому, как и другие члены Тайного совета, пытавшиеся противостоять политике Уитгифта, он следовал общей для них стратегии постоянного давления на архиепископа и королеву, как со стороны коммонеров, так и лордов. В данном случае представляет особый интерес то, что советник государыни прямо подталкивал палату к нарушению королевского запрета. 21 декабря текст был готов и передан лордам, одобрившим его[538]. Однако в верхней палате предусмотрительно решили, что не следует раздражать государыню неуместными инициативами и лучше заранее ознакомить ее с содержанием предлагаемого билля. Пока лорды ждали ответа, в нижней палате пуритане предприняли еще одну атаку: У. Стоутон, Э. Льюкенор и Дж. Мор представили очередную подборку петиций о неудовлетворительном состоянии духовенства не местах.

Реакция королевы была отрезвляющей: она пообещала заняться исправлением наиболее вопиющих недостатков, поскольку это входило в ее компетенцию как главы церкви, не прибегая, однако, к советам и помощи парламента и парламентскому законодательству[539]. Архиепископ Кентерберийский со своей стороны дал ответ на каждый пункт петиции, отвергнув большинство из них[540].

Коммонеры не скрывали своего недовольства. Одним из тех, кто выразил его самым решительным образом, был секретарь Тайного совета Роберт Бил, убежденный сторонник продолжения реформ и подчинения церкви парламентскому законодательству. По его словам, за всю историю «ни один государь… и ни один подданный не давал столь неудовлетворительного и оскорбительного ответа», как Уитгифт[541]. В том же духе, что и Бил, высказывались многие[542].

25 февраля палата общин постановила провести слушания по поводу ответа, данного архиепископом, а также правомерности требования присяги ex officio. Тут же был предложен и заслушан билль, направленный на ограничение власти архиепископов Кентерберийского и Йоркского и предлагавший, чтобы отныне епископы приносили присягу на верность государыне в королевской канцелярии, в то время как их каноническая присяга главам метрополий отменялась. Наконец, прозвучало предложение не давать короне денег, пока государыня не прислушается к мнению коммонеров, выраженному в их петиции. У. Фитцуильям в своем журнале воспроизвел речь некого депутата-пуританина, который предложил воспользоваться ситуацией и прибегнуть к финансовому шантажу. Этот анонимный депутат высказал свои глубокие сожаления в связи с тем, что петиции нижней палаты, по-видимому, не доходят до королевы, обвинив в этом ее министров. Он якобы не мог и помыслить о том, что королева ознакомилась с содержанием посланий парламента относительно церковных дел и ничего не предприняла. Депутат предложил составить новую петицию, чтобы королева как «мать» позаботилась о спасении душ подданных, ее «малых детей», и отвратила их погибель, занявшись устранением недостатков в церкви[543]. Его речь, по словам Фитцуильяма, произвела на остальных сильное впечатление, и многие сочли, что его предложение надо поддержать. Тем временем один из присутствовавших (Фитцуильям именует его «мнимым братом» — «faulse brother among the rest»), проинформировал королеву о настроениях нижней палаты[544]. Монаршее терпение, которое так долго испытывали, иссякло. Елизавета вызвала к себе спикера и в резкой форме повторила свой запрет обсуждать дела веры, заявив, что она — «верховный правитель этой церкви после Бога, обладает всей полнотой власти и авторитета (и как королева по праву короны, а также согласно позитивному и статутному праву), чтобы исправлять в церкви любые недостатки», и ее добрая воля состоит в том, чтобы, изучив состояние дел, исправить его, что она сделает сама. В ответ на жалобы и петиции Елизавета заявила, что «может только изумляться» тому, что, несмотря на ее «любезное распоряжение» (loving comaundment) не обсуждать церковных церемоний и дисциплины, они «решились на это, принимая петиции и публично их оглашая». В подобных действиях королева усмотрела недоверие к ней, нарушение прямого приказа и умаление ее авторитета. По словам спикера Дж. Пакеринга, Ее Величество была весьма опечалена тем, что вынуждена делать внушение ее любящим подданным, в чьей преданности она не сомневалась, поэтому из «великой», «нежной» и «материнской» любви к ее детям, она предупреждала их, что впредь следует воздержаться от вторжения в церковную сферу, тем более, что «это менее всего пристало им, самому низшему из трех сословий»[545].

Реакция коммонеров на королевское послание очень ярко передана Фитцуильямом. По его словам, «палата почувствовала себя столь сильно взволнованной и столь глубоко уязвленной, что они не могли придумать, как им снова исцелиться. Ибо положение их было таково, что либо они непременно нанесли бы оскорбление их милостивому суверену, либо… им пришлось бы смириться с нарушением свобод палаты, вследствие чего они оставили бы своих детей и потомков в ярме и рабстве, из которого они были выведены к свободе. При мысли об этом на них снизошло великое изумление, и многие неоднократно собирались приватно, чтобы придумать, как бы они могли залечить эту рану, к великому сожалению нанесенную им. Было измыслено множество способов. Некоторые считали, что лучше всего — удалить спикера с его места за то, что он осмелился отправиться к королеве без ведома палаты. Другие полагали, что будет лучше, если кто-то один поднимется и открыто заявит об отказе принимать от Ее Величества любые подобные распоряжения, поскольку это затрагивает привилегию и свободу палаты. Но некто, которому не понравились оба способа, поскольку из этого могли воспоследовать разногласия между Ее Величеством и подданными, <…> пожелал, чтобы скорее был избран какой-то путь, который бы помог силой восстановить свободу, как и любое другое решительное действие, предпринятое открыто. А потому он полагал наилучшим, если будет составлен и внесен какой-то билль, направленный на исправление злоупотреблений в церкви (что главным образом и было запрещено), и когда он будет зачитан, это в достаточной мере восстановит древние свободы палаты».[546] Этот изумительный «рецепт», прописывавший сильнодействующее средство в виде продолжения кампании неподчинения, пришелся палате по душе. К сожалению, Фитцуильям не сообщил имени оратора, который обогатил парламентский дискурс яркими образами «выведенных из рабства» современников, обязанных этому парламентской свободе слова, и потомков, обреченных страдать под ярмом, вследствие ее утраты.

Законопроект, который палата выбрала в качестве «лекарства», призванного исцелить «подобное подобным», был назван «Актом о лучшем исполнении статута, принятого на тринадцатом году правления Елизаветы, об исправлении некоторых недостатков, касающихся служителей церкви». После успешного прохождения у коммонеров[547], его передали в палату лордов, где архиепископ Уитгифт попытался выступить против, но встретил резкую отповедь графа Лейстера. Прелату пришлось воззвать к королеве, которая своим распоряжением остановила дальнейшую работу над этим и еще тремя биллями, касавшимися духовенства, предложенными в эту сессию[548].

Парламент 1586–1587 гг. унаследовал все проблемы, остававшиеся нерешенными из сессии в сессию: меры в отношении Марии Стюарт так и не были выработаны, престолонаследие не определено, а церковное устройство и обрядность по-прежнему вызывали резкую критику пуритан. 27 февраля Энтони Коуп, племянник госсекретаря Фр. Уолсингема, вновь предложил на обсуждение палаты женевский молитвенник и список радикальных мер, предполагавший ни больше ни меньше, как отмену всех действовавших законов и постановлений, на которых основывалась англиканская церковь, в том числе, актов о супрематии и единообразии богослужения. Инициативу поддержала сплоченная группа пуритан — Э. Льюкенор, И. Трокмортон, Р. Харлстон и Р. Бэйнбридж. Королева затребовала тексты Коупа, обсуждение которых больше не возобновлялось. Однако ее предостерегающий жест не положил конец дискуссиям об общем состоянии англиканского духовенства[549], на следующий день их продолжили Э. Донли, Р. Топ-клиф, Р. Бэйнбридж, Фр. Хэйстингс, Дж. Олдред.

Из речей, прозвучавших 27 февраля, сохранился лишь текст выступления Иова Трокмортона, в лице которого палата общин обрела еще одного красноречивого адвоката, как ее свобод, так и пресвитерианской реформы. Его речь была выдержана в том же ключе, что и инвективы Вентворса, — в духе пророчества о неминуемых бедах, грозивших государыне и стране, если в очередной раз будут отвергнуты советы и реформы, предлагаемые пуританами[550]. Трокмортон признался, что испытывал страх, вторгаясь в запретную сферу, «его плоть и кровь призывали его хранить молчание», однако «руль его корабля (его совесть) направил его в другую сторону». Далее он заявил: «…когда мы впервые приходим в эту палату, нам являют видимость свободы, однако впоследствии обнаруживаем, что нам грозят зависимостью (bondage) прежде, чем мы вступим в нее. Свободу, в том виде, в котором она существует здесь меж нас, я бы с легкостью сравнил с лицензией, выдаваемой проповеднику, чтобы он свободно проповедовал евангелие, при условии, что никогда не будет касаться ни учения пророков, ни апостолов. Простите меня, <…> разве это не есть тот образ, который являет собой наша свобода в палате в настоящее время? Вы можете свободно выступать, только никогда не касайтесь ни реформирования религии, ни определения наследования — самих столпов и основания наших блаженства и счастья»[551].

Трокмортон сурово пенял королевским советникам, которым их положение и близость к государыне позволяли взять дело реформ в свои руки, однако они предпочли бездействовать. И пока седовласые мужи пребывали в благодушном спокойствии, «простым сельским джентльменам», вроде него, приходилось брать слово и миссию советников на себя[552]. Основное содержание его пространной речи, изобиловавшей библейскими цитатами, было посвящено наведению порядка в «Божьем доме», без чего были невозможны безопасность королевства и счастье его подданных, а также апологии пуританизма, подвергавшегося уничижительной критике со стороны его оппонентов[553]. Он уподоблял себя и своих единомышленников пророкам, предостерегавшим сильных мира сего о грозивших им опасностях. «Надо ли наказывать Кассандру за то, что она страшилась падения Трои? Стоит ли клясть Кальпурнию за то, что во сне она видела своего мужа окровавленным в Сенате?», — вопрошал он. К парламенту как к «коллективной Кассандре» следует прислушаться, и тогда государыня и ее подданные могут быть уверены в вечном блаженстве и счастье во Христе. Однако, несмотря на обилие заверений в любви к королеве, у Трокмортона явственно звучала угрожающая тема гнева Господня, который постигнет правителей, не внемлющих мудрым советам[554]. Эта характерная черта пуританского дискурса не могла не вызвать негативной реакции королевы. На следующий день 28 февраля она призвала к себе спикера Дж. Пакеринга. Было очевидно, что за этим последует очередной запрет, который решил предвосхитить Питер Вентворс, подняв свои знаменитые вопросы о свободе слова и предназначении парламента, значение которых в конституционной истории Англии сравнивают с выступлением Мартина Лютера[555]. 1 марта 1586 г. он предложил спикеру список вопросов для обсуждения, со словами: «Я прошу вас, господин спикер, <…> поднять эти вопросы один за другим, чтобы каждый в этой палате мог понять, как далеко он может зайти в этом почетном собрании в обсуждении дел, касающихся Господней славы и нашей искренней и преданной службы государыне и общему благу. Ибо я абсолютно уверен, что Господь не может быть прославлен, а наша благородная королева и государство сохранены и устроены без свободы слова и обсуждений в этом почетном собрании. Является или нет, этот совет местом, где любой из его членов <…> свободно и без контроля со стороны любого лица или угрозы со стороны закона мог бы в форме билля или речи выразить любую из печалей этого государства, чего бы это ни касалось — служения Господу, безопасности государя или этого славного королевства. Возможно ли воздать великие почести Господу, [принести] пользу и [сослужить] службу государю и государству <…> без свободы слова в этом совете. Существует ли иной совет, который может творить, вносить дополнения в законы королевства или что-то изымать из них, кроме этого совета парламента» — и так далее[556]. Второго марта Вентворса, а также Коупа, Льюкенора, Харлстона и Бэйнбриджа отправили в Тауэр.

Сессия 1586–1587 гг. оставила нам еще один великолепный образец типично пуританского рассуждения по поводу свободы слова. Это текст речи, по-видимому, подготовленной в поддержку Питера Вентворса c его вопросами, которая так и не была произнесена публично. Несомненно то, что анонимный автор был близок к Вентворсу и находился под впечатлением от его прежних выступлений. В качестве зачина он выбрал ту же цицероновскую фразу о «сладком слове свобода», что и его предшественник, однако постарался грамматическими средствами усилить ее звучание, и акцентировать смысл этой максимы. Можно проследить множество параллелей в рассуждениях обоих авторов, и дословные совпадения некоторых формулировок. Не исключено, что текст принадлежал перу Э. Коупа.

Анонимный автор полагал, что «здание свободы слова» пришло в упадок, и призывал коллег «предпринять все возможные усилия, чтобы восстановить и заново укрепить сильно разрушенные стены, а также сладость… и бесценное сокровище, то есть свободу слова и обсуждений в этом славном совете. Ибо ему она присуща». Дальнейшая логика его рассуждений определялась видением парламента как «великого совета Англии» и верховного суда королевства, а аргументы в пользу свободы слова естественным образом вытекали из анализа функций и прерогатив этого органа. Поскольку он призван издавать законы, прославляющие Господа, и отменять те, что Ему противоречат, в представлении автора, парламент был поистине инструментом Божественного провидения, и Господу … следовало вознести хвалы за «воздвижение сего славного совета и высокого суда, который по праву может пользоваться теми эпитетами, которые к нему применяют: благотворнейший питомник, попечитель (the most wholesome nurse and nursery), единственный истинно врачующий хирург и целитель (the only true cureing surgeon and physician) для Божьего дела, нашего государя и общего блага, ибо все они вскормлены, выпестованы и утешены им, и все раны, болезни и недуги могут быть излечены и исцелены, если Господь благословит его знанием и мудростью, ибо в Господе и во Христе таятся все сокровища мудрости и знания, говорит св. Павел»[557].

Посвятив большой пассаж своей речи важности совета для правителя (со ссылками на благочестивых библейских царей Соломона и Давида, а также античных философов — Аристотеля, Сократа, Платона, Ксенофана), аноним связал известное место из Екклезиаста «[Есть] время молчать и время говорить»[558] с проблемой свободы слова в парламенте. По его мнению, для собравшихся на сессию депутатов наступало «время говорить», «время послужить языком»[559]. Автор призвал их «от сердца сослужить службу …Господу, нашему прекрасному государству и всему достойному королевству вашей свободной речью, идущей от верных сердец, ибо ясно, что каждому совету присуща свобода слова…». Долг депутатов высказывать свое мнение он увязывал с личной ответственностью перед Всевышним, наделившим людей мудростью и способностями. Промолчать в собрании, тая свою мудрость, значит зарыть талант в землю, а это, в свою очередь, означает, что обладатель таланта был плохим слугой Господу, не вложив талант в дело и не заботясь о прибытке для того, кто вручил его ему на сохранение. Сходным образом, в совете парламента они должны заботиться о прибыли для своего государя и государства. На фоне более привычных рассуждений о долге депутата перед монархом или сообществом, пославшим его в парламент, такая интерпретация темы депутатской ответственности выглядит новой и оригинальной. Впрочем, автор использует и традиционные аргументы: утаить необходимый правителю совет — значит совершить акт государственной измены и вопиющего непослушания Богу.

Исходя из такой логики, всякий, кто молчал, а тем более отказывал парламенту в свободе слова, наносил жесточайшее оскорбление и «был недостоин оставаться членом этого высокого совета, но заслуживал того, чтобы быть с позором вышвырнутым из него силой и с ненавистью в каждом верном английском сердце как враг Божьего служения, государя и государства»[560].

Потребность в свободе слова автор обосновывал с помощью понятия самоотверженной христианской любви и заботы о благе другого, концепцию которой он излагал тут же со ссылками на апостола Павла[561]. В его глазах христианская любовь в душах парламентариев должна превратиться в «горячую и пылкую страсть сердца (fervent, a fiery affeccion of the heart)», переполненного радостью служения Богу. И это радостное чувство должно заставить их высказываться свободно — «тогда не будет места любезностям, а будет соперничество за то, чтобы первым подняться на защиту свободы этого высокого и почетного совета, когда ей причиняют какой-либо ущерб»[562]. Если же депутаты не преисполнятся любовью и не внемлют Св. Духу с его заветом «прилепляться к добру», то «бедные парламентарии» (us poore Parlament men) заслужат адские муки.[563]

Рассуждения о свободе высказываться подвели автора и к проблеме законодательной инициативы парламента в «запретных» сферах. Отвечая на заочный упрек в том, что пуритане пытаются внести в церковную жизнь опасные новации, он утверждал, что парламент, безусловно, наделен правом инициативы, если речь идет о «добрых законах», которые он неоднократно принимал в прошлом. «Разве у нас меньше полномочий, чем у парламентов былых времен? Если мы скажем, что у нас меньше власти <…> мы предадим этот совет…» Таким образом, тема свободы слова неизбежно порождала размышления о прерогативе парламента как законодателя в церковных делах. В заключение своей речи автор призывал своих коллег «очистить и освободить сей сладкий и благотворный источник, из которого берут начало жизнь, защита и спасение Божьего дела, процветание, сила и сохранение нашего благородного государя и славного королевства», и без страха дать отпор тем, кто захочет воспрепятствовать этому[564].

Парламент 1588–1589 г. собрался после победы над Великой Армадой. На фоне всеобщей эйфории и антикатолических настроений пуритане попытались организовать очередную кампанию критики епископата и англиканского духовенства. В 1588 г. появились знаменитые трактаты, автор которых скрывался под именем Мартина Марпрелата[565], бичевателя епископов, однако его резкие нападки вызвали опасения у умеренных политиков. В эту сессию в палате возобладали сдержанность и осторожность. Становилось очевидно, что наиболее радикальные пуританские предложения едва ли имели шансы на успех, тем более, что королева упорно останавливала прохождение любого билля, связанного с церковными делами.

Тем не менее, 25 февраля юрист Хэмфри Дэвенпорт предложил палате обсудить составленный им документ о злоупотреблениях епископов и незаконных преследованиях священников. Его выступление было взвешенным и выдержанным в весьма умеренном духе. Дэвенпорт заверил аудиторию в том, что не стремится к нововведениям, а лишь предлагает соблюдать должным образом прежние церковные установления, принятые парламентами разных лет[566]. Спикер принял его текст, но через несколько дней возвратил, так и не огласив в палате. Не вдаваясь в анализ этого пространного документа, отметим лишь, что через него красной нитью проходила мысль о неоспоримом праве парламента вырабатывать законодательство, касающееся церкви. В отличие от прочих подборок исторических прецедентов на этот счет, на которые спорадически ссылались другие депутаты (например, У. Фитцуильям), Дэвенпорт представил наиболее последовательное и систематическое обоснование правомерности распространения парламентского законодательства на церковные дела[567]. Его логика и система доказательств свидетельствовали о появлении новой тенденции, свойственной умонастроениям умеренных пуритан, главным образом, юристов, которые были готовы искать компромисса с верхней палатой и королевой, чтобы продолжать реформирование церкви, поставив ее под контроль парламента как светского органа и подчинив статутному праву.

Несмотря на неудачу Дэвенпорта, спустя два дня другой юрист Генри Эпсли предложил билль против совмещения священниками нескольких церковных должностей и нон-резидентства. Его передали на доработку в комитет, в который вошли опытные парламентарии — Фр. Ноллис, Дж. Морис, Р. Бил, Фр. Хэйстингс и др.[568] Плод их работы был передан в палату лордов, которая согласилась провести слушания, нарушив тем самым запрет королевы. 13 марта в верхней палате в поддержку билля выступил лорд Берли, заявивший, что его побуждают к этому его совесть и ответственность перед страной, его поддержал лорд Грэй из Уилтона[569]. Тем не менее, первое слушание билля оказалось и последним, поскольку королева запретила его дальнейшее прохождение.

Сессия 1592–1593 г. ознаменовалась последним всплеском активности пуритан с их попытками реформировать церковь и беспрецедентным числом депутатов, подвергшихся «секвестру» и арестам. Атмосфера, послужившая фоном для этих событий, была крайне неблагоприятной для религиозных радикалов: движение «классов» подверглось разгрому, его лидер Томас Картрайт был арестован[570]. Крыло консерваторов в окружении королевы, представленное Уитгифтом, епископом Лондонским Эйлмером, лордом Бакхерстом, лордом-хранителем печати Дж. Пакерингом, было сильно, как никогда, в то время как умеренным советникам, симпатизировавшим пуританам — лорду Берли и Фр. Ноллису — было все труднее сдерживать инициаторов крестового похода против пресвитериан[571]. В самой палате общин произошли важные перемены: в 1593 г. ушли из жизни видные покровители пуритан, члены Тайного совета Фр. Уолсингем и У. Майлдмэй. Все это не могло не сказаться на настроениях парламентского большинства, более не склонного поддерживать опасные инициативы.

Традиционный королевский запрет на дискуссии о положении в церкви был сформулирован в 1592 г. с оскорбительной прямотой: «Боже упаси, чтобы кто-либо был ограничен в том, чтобы говорить „да“ или „нет“ по поводу какого-то билля <…> пользоваться свободой высказывания в таких вещах — в этом и заключается истинная свобода палаты, а не как полагают некоторые, рассуждать там о любых делах, как кому захочется, и определять форму религии или состояние правления, как покажется уместным их праздным умам (idle brains) <…> ни один король, по праву занимающий свое место, не потерпит такой нелепости»[572].

Однако, несмотря на поражение радикальных пресвитериан, умеренные сторонники реформ еще не сложили оружия. Наиболее заметными фигурами среди них были атторней Суда опеки Джеймс Морис и секретарь (клерк) Тайного совета Роберт Бил, выступавшие за прекращение преследований пуританского духовенства, отмену присяги «ex officio», а также повышение образовательного уровня священников и устранение тех недостатков, о которых в парламенте неустанно говорили уже более десяти лет. 27 февраля Морис заявил, что «меры, принимаемые епископами <…> против образованных и благочестивых священников и проповедников <…> с помощью инквизиционного расследования и подписки <…> противоречат Господней чести, королевским прерогативам Ее Величества, законам государства и свободам его подданных. Их вынуждают на основании собственной присяги осуждать самих себя за действия, совершенные ими как частными лицами, слова и мысли, а после допроса отбирают у них бенефиции, разжалуют и поражают в правах, пользуясь их признаниями». Он предложил нижней палате рассмотреть два билля: о запрете расследований, проводимых Судом Высокой комиссии, и о незаконности заключения в тюрьму священников за их религиозные убеждения. Последнее Морис квалифицировал как вопиющее нарушение английского права, в частности, Великой хартии вольностей, и вызов правосудию. У англиканских епископов, по его мнению, не было никаких правовых оснований заключать граждан в тюрьму или ограничивать их свободу: «…мы, подданные этого королевства, рождены и воспитаны в должном повиновении, но далеко не в рабстве и не в зависимости. Мы подчиняемся законным властям и приказам, но не подвластны злой воле и тирании <…> Это наследство было дорогой ценой куплено нашими предками, они пролили за него кровь, и святая обязанность нынешнего поколения — передать его потомкам»[573]. Тезис Мориса о том, что церковные власти узурпируют прерогативы короны и их следует поставить под контроль королевы и парламента, стал весьма популярным среди умеренных сторонников продолжения церковной реформы.

Мориса поддержал Фр. Ноллис, всецело разделявший его взгляды[574]. И он, и выступившие в том же ключе Оливер Сент-Джон и Р. Бил, утверждали, что церковные власти далеко выходят за рамки своей юрисдикции, нарушая нормы общего права королевства. По их мнению, деятельность Суда Высокой комиссии противоречила известному статуту «De Praemunire» (1353, 1393), разграничивавшему судебные полномочия духовных и светских властей, а, следовательно, наносила урон королевской прерогативе.

Итог дискуссии подвел Роберт Сесил, поделившийся своими сомнениями относительно предложенного билля, обсуждение которого шло вразрез с волей государыни. Он сказал: «Поистине, предложивший его — человек ученый и мудрый <…> но что касается билля такого содержания, <…> я не знаю, как его можно принять, ибо Ее Величество прямо запретила вмешиваться в такие дела». Сесил предложил передать законопрект для ознакомления королеве, вызвавшись стать посредником. Иной путь он отвергал, поскольку государыня сочла бы, что предложенные меры ей «навязывают силой»[575]. Однако на следующий день спикера вызвали к королеве, приказавшей прекратить дебаты, а Мориса — в Тайный совет, после чего он больше не появлялся в палате.

Сохранился отчет о допросе и его ответах королевским советникам[576]. Среди мотивов, вынудивших его выступить в парламенте, Морис назвал «веру в Бога, преданность Ее Величеству, клятву, которую так часто приносил — поддерживать и защищать юрисдикцию и полномочия короны этого королевства, и любовь к своей стране»[577]. Он продолжал настаивать на том, что деятельность церковных судов нарушает прерогативы короны, законы страны и свободы подданных. В данном случае нас интересует то, как он обосновывал свое право публично высказываться на эту тему. Заметим, что в обоих случаях язык и аргументация Мориса заметно отличались от дискурса его пуританских предшественников: он предпочитал вести полемику в терминах права, оставаясь на политико-юридической почве. Прибегая к чисто профессиональной казуистике, он доказывал, что вовсе не нарушал запрета Ее Величества: ввиду явной узурпации прерогатив короны духовенством, его предложения касались не церковных дел, а проблемы безопасности государыни, что, собственно, было главным пунктом в повестке сессии и о чем было дозволено говорить. Обвиняемый также настаивал на том, что, всего лишь прибег к «обычным средствам, <…> которыми пользовались раньше во времена других правителей», и надеется, что королева «не откажет своим подданным в возможности жаловаться ей в парламенте на вред и притеснения, причиняемые им»[578].

Распоряжение королевы по поводу Мориса было достаточно мягким: его приговорили к содержанию под арестом в доме члена Тайного совета Джона Фортескье, где его приняли с почетом. Выйдя на свободу спустя восемь недель, Морис не утратил расположения ни лорда Берли, ни самой королевы, отзывавшейся о нем как о «честном человеке и добром подданном». Она упрекнула его лишь в том, что «будучи одним из ее советников, он должен был пожаловаться лично ей, если полагал, что в церкви распространены какие-то недостатки и нарушения», а не выступать публично. Однако ни арест, ни снисходительность властей не помешали ему и в дальнейшем высказываться на запрещенную тему. Немедленно по окончании сессии парламента он начал писать труд, озаглавленный «Краткий трактат против присяги ex officio». Рецидив вольнодумства охладил отношение королевы к Морису, который между тем претендовал на пост генерального королевского атторнея, и о его дальнейшем карьерном продвижении не могло быть и речи. В архиве Берли сохранилось письмо Мориса от 20 июня 1596 г. Из его послания явствует, что он ни на йоту не отступил от своих убеждений и продолжал вести полемику о прерогативе церковных судов с Уитгифтом, распространяя копии своего трактата, написанного в 1593 г., и утверждая: «Я не заслужил упреков и меня не в чем обвинить, разве что счесть виной то, что безвестное частное лицо взялось защищать права Ее Величества и правосудие нашей страны <…> Пока по милости Божией длится моя жизнь, <…> я не постыжусь в доброй и законной форме бороться за свободу совести, общественную справедливость и вольности моей страны»[579].

В эту же сессию был подвергнут секвестру близкий друг Дж. Мориса Роберт Бил[580], известный противник Уитгифта и деятельности церковных судов. Около 1583 г. он написал трактат с критикой официальной церковной политики и обрядовой практики англиканской церкви[581]. В нем он утверждал, что прелаты злоупотребляют авторитетом Ее Величества как главы церкви, чтобы защищать суеверные папистские обряды и церемонии, сохранившиеся в англиканстве. По его убеждению, действующая Книга Общих Молитв содержала множество положений, не освященных авторитетом закона. Несмотря на то, что она была введена в употребление парламентским статутом 1559 г., сам текст молитвенника во всех его деталях не утверждался парламентом[582]. Подданные королевы вынуждены терпеть «ярмо папистских церемоний», которые им предписывают власти, ссылаясь на необходимость подчинения магистратам. Однако, как истинный пуританин, Р. Бил полагал, что есть пределы разумного подчинения. По его мнению, все в мире подразделялось на то, что имеет отношение к абсолютному благу (то, что непосредственно предписано Творцом), или к абсолютному злу (то, что идет вразрез с его прямыми предписаниями), остальное же составляют «безразличные» вещи (things indifferent). Во всем, что касалось последних, распоряжения властей не имели особого значения и ими можно было пренебречь, если совесть христианина подсказывала ему, что следует поступать по-иному. Господь наделил каждого разумом и совестью именно для того, чтобы он мог совершить индивидуальный выбор. Таким образом, авторитет власти и ее право предписывать подданным формы богослужения оказывались под вопросом[583]. Ознакомившись с этим трактатом, Уитгифт постарался опровергнуть основные положения Била. Среди самых крамольных мыслей последнего прелат отмечал утверждение, что, несмотря на распоряжения магистратов, подданные могут поступать по собственному усмотрению[584].

На критику архиепископа Бил ответил резким письмом от 7 мая 1584 г., в котором уничижительно отзывался об интеллектуальных качествах англиканского епископата, капелланов Уитгифта и его самого, настаивая на своем праве судить о чистоте официальной церкви и ее обрядах. Он признавал это право и за его коллегами-парламентариями[585]. Кроме того, Бил продолжил полемику с Уитгифтом, написав трактат против присяги ex officio. [586] Выступление Била в парламенте подлило масла в огонь. Ему было приказано не приходить в палату до конца сессии.

17 марта 1593 г. Бил написал письмо Берли, в котором отвергал подозрения в том, что он является сторонником нового церковного управления. «Ни в парламенте, ни за его пределами я никогда не одобрял подобных новшеств. И приватно, и открыто я заявлял, что считаю имеющиеся законы достаточными, если их исполнять должным образом…»[587]. Но далее, со ссылками на Брактона, Фитцгерберта, Великую хартию вольностей и обычаи Англии, не знавшей процедуры инквизиционного расследования до эпохи Генриха IV, он доказывал, что церковные суды нарушают общее право, обычаи земли и королевскую прерогативу. Несмотря на то, что Берли вполне разделял многие из этих утверждений, он оказался не в силах уберечь клерка Тайного совета от гнева королевы и опалы. Бил оставался под домашним арестом до конца сессии и больше никогда не избирался в парламент.

Подводя итоги, можно констатировать, что дебаты относительно дальнейшего реформирования Церкви Англии стали мощным стимулом полемики о парламентской свободе слова, что, в свою очередь, имело важное конституционное значение. Обоснование права депутатов выступать с законодательными инициативами в сфере церковной политики, свободно высказываться по вопросам доктринального характера и церковной дисциплины стало важным этапом формирования представлений о прерогативах парламента как института и их соотношении с прерогативами монарха.

Легитимации этого права служили отсылки к официальным формулировкам, которые использовали представители власти, созывая парламент и предлагая депутатам позаботиться о «господней чести и славе», к предшествующему опыту парламента, вовлеченного Тюдорами в дело Реформации и Контрреформации, к корпусу исторических прецедентов на этот счет, который использовали пропуритански настроенные юристы. На заключительном этапе полемики о репрессивной политике епископата по отношению к священникам-пуританам в среде депутатов-правоведов сформировалось требование поставить деятельность церковных властей под контроль парламента (что, безусловно, нарушало прерогативу монарха) и в рамки общего права королевства.

Дебаты о праве обсуждать церковные дела внесли огромный вклад в становление теоретического обоснования парламентской привилегии свободы слова. Эта доктрина была многим обязана пуританскому дискурсу — библейскому языку с его богатой лексикой, образностью и нравственными наставлениями, привносимыми в парламентские дебаты. (Реформацию в целом, по-видимому, следует отнести к числу важнейших интеллектуальных и психологических предпосылок генезиса свободы слова, поскольку она стимулировала самостоятельное обращение с текстам Св. Писания, их осмысление и поиск библейских аргументов в полемике, создавая атмосферу, в которой каждый, кто полагал, что принадлежит к избранному сообществу истинно верующих и ощущает присутствие Св. Духа, мог пророчествовать.) Усилиями вдохновенных «пророков», подобных Питеру Вентворсу или Иову Трокмортону, в ряды апологетов свободы слова были рекрутированы Соломон и апостол Павел. Проблема моральной ответственности депутата как благочестивого «советника» отныне осмыслялась в контексте противостояния добра и зла, борьбы за торжество Божьего дела. В этой системе координат к соображениям гражданского порядка прибавлялись рассуждения об индивидуальной ответственности христианина перед Богом, о необходимости сохранить душу и совесть незапятнанными. Последняя категория играла важную роль в риторике пуританских ораторов, для которых обязанность прямо и нелицеприятно высказываться вытекала из учения о христианской любви, самоотверженном служении ближнему, концепции индивидуального призвания и дарованного человеку «таланта», который следует употребить с пользой для Божьего дела. Несмотря на заверения в неизменной лояльности, такая концепция свободы слова была чревата серьезными осложнениями для монарха в его отношениях с «божьими людьми», поскольку последние ставили долг перед Господом неизмеримо выше проявления покорности государю. Проблема свободы дискуссий в парламенте была неотделима от более широкого контекста национальной Реформации и теоретических воззрений на природу власти. В 1580–1590-е гг., когда представление о Елизавете как о ниспосланной Провидением благочестивой королеве стало подвергаться сомнению[588], в глазах пресвитериан Господь как истинный глава Церкви начал вытеснять светскую правительницу как формальную ее главу, которую стало возможно подвергать критике и даже угрожать ей наказанием свыше за следование неверным курсом. Аргументы пресвитериан в защиту свободы высказываний в парламенте неизбежно отсылали к их политическому учению о допустимости неповиновения магистратам, навязывавшим подданным противозаконные и губительные для христианских душ установления. Это не могло не сказаться на отношении Елизаветы, как к ораторам-радикалам, так и к самому принципу свободы слова. (Именно поэтому в 1590-х гг., после разгрома пресвитерианского движения, пуританский дискурс в палате общин постепенно уступил место привычной и менее провокативной лексике общего блага и профессиональному юридическому языку).

Наконец, чрезвычайно важным с точки зрения развития парламентской политической культуры представляется совершившаяся в ходе дебатов эволюция представлений об истоках свободы слова, которую стали рассматривать не как милость государя, дарованную депутатам, а как фундаментальное право подданных английской короны, проистекающее из универсального божественного закона.

Английская реформация: документы и материалы. / Под ред. Ю. М. Сапрыкина. М., 1990.С 69–79. [Angliyskaya reformatsiya: dokumenty i materialy. / Pod red. YU. M. Saprykina. M., 1990.S 69–79.]

Дмитриева О. В. «Верноподданный смутьян»: к вопросу о самосознании елизаветинского государственного деятеля // Феномены истории: К 70-летию В. Л. Керова. М., 1996.С 97–105. [Dmitriyeva O. V. «Vernopoddannyy smut’yan»: k voprosu o samosoznanii yelizavetinskogo gosudarstvennogo deyatelya // Fenomeny istorii: K 70-letiyu V. L. Kerova. M., 1996.S 97–105.]

Речь против Гая Верреса. «О казнях». LXIII, 163// Марк Туллий Цицерон. Речи. В 2 т. Т. I. М., 1993. [Rech’ protiv Gaya Verresa. «O kaznyakh». LXIII, 163 // Mark Tulliy Tsitseron. Rechi. V 2 t. T. I. M., 1993.]

Brook V. J. K. Whitgift and the English Church. L., 1957.

Calendar of the State Papers. Venetian series. L., 1890. Vol. VII. 1558–1580.

Collinson P. John Field and Elizabethan Puritanism // Elizabethan Government and Society / Ed. by Bindoff S. T., Hurstfield J., Williams C. H. L., 1961.

Idem. The Elizabethan Puritan Movement. L., 1967.

D’Ewes S. The Journals of All the Parliaments during the Reign of Queen Elizabeth, both of the House of Lords and House of Commons. L., 1682.

Dawley P. M. John Whitgift and the English Reformation. N. Y., 1954.

Guy J. The Elizabethan Establishment and the Ecclesiastical Polity // The Reign of Elizabeth I: Court and Culture in the Last Decade / Ed. by J. Guy. Cambridge, 1995.P 126–149.

Mc Laren A. N. Political Culture in the Reign of Elizabeth I. Queen and Commonwealth 1558–1585. Cambridge, 1999.

Neale J. E. Elizabeth I and her Parliaments. 2 vols. L., 1953, 1957.

Idem. Elizabeth I and Her Parliaments. Vol. II. 1584–1601.

Paule G. The Life of… John Whitgift, the Most Reverend and Religious Prelate. L., 1612.

Pearson A. F. S. Thomas Cartwright and Elizabethan Puritanism 1535–1603. Gloucester. 1966.

Proceedings in the Parliaments of Elizabeth I. Vol. I–III. 1593–1601 / Ed by T. E. Hartley. L.; N. Y., 1981–1995.

Strype J. The Life and Acts of John Whitgift. 3 vols. Oxford, 1822.

The Marprelate Tracts. 1588, 1589 / Ed. by W. Pierce. 1911.

Usher R. The Rise and Fall of the High Commission. Oxford, 1913.

В последние десятилетия историки стали обращать внимание на роль конфессионального фактора в политике государств раннего Нового времени. Еще в 1992 г. Жак-Клод Перро отметил влияние католической теологии на экономическую мысль[589]. Впоследствии эта проблема была поставлена в изданном в 2015 г. коллективном труде «Налогообложение и религия в католической Европе: идеи, языки и практики (XIV–XIX вв.)»[590]. Как показали в своих исследованиях участники проекта, одной из важнейших проблем, встававших при выработке налоговой политики и налоговых реформ, была необходимость сочетать фискальные потребности государства с жившей в сознании самих правителей и их подданных идеей справедливости.

По справедливому утверждению автора одной из статей Кристины Лебо, реформатору необходимо не только сделать выбор в пользу того или иного решения, но и оправдать его, так как успешное введение нового налога предполагает согласие подданных платить. И Лебо поставила вопрос о том, проявлялись ли на этих уровнях — выбора, оправдания и согласия — какие-либо конфессиональные особенности. Изучая налоговую политику монархии Габсбургов и полемику вокруг нее, исследовательница обнаружила целый ряд примеров обращения к каноническому наследию католической Церкви как в теории, так и на практике, причем история этого обращения прошла ряд этапов[591]. В XVII в. идея общего блага в традиционной, схоластической трактовке широко использовалась для оправдания чрезвычайных налогов, взимаемых на войны с турками, с Людовиком XIV и на подавление восстаний в Венгрии. В дискуссиях о принципах налогообложения, развернувшихся на рубеже XVII–XVIII вв. (речь шла о том, чему следует отдать предпочтение: подушной подати, акцизам или налогу на имущество), существующая налоговая система критиковалась как несправедливая, выгодная исключительно земельной аристократии и постоянно звучала тема «справедливого налога». Австрийские камера-листы этого времени стремились привнести в налогообложение идею справедливости, помогающую обеспечить согласие подданных платить налоги. Впоследствии, в начале XVIII в. в официальном дискурсе, отраженном в текстах публикуемых фискальных эдиктов, эта идея отошла на второй план. Министры XVIII в. рассуждали главным образом в категориях доходов, эффективности налогообложения и преданности правящему дому. О справедливости (о том, что справедливо брать с богатых больше налогов, чем с бедных) продолжали рассуждать авторы трактатов, у которых экономический дискурс опирался на христианскую традицию. Однако вскоре исчезнувшее, было, понятие справедливости вернулось в тексты эдиктов, где образ императора — справедливого судьи — служил мирному, не угрожавшему сотрясением социальной структуры реформированию системы налогообложения. По словам Лебо, в австрийских фискальных эдиктах идея справедливости появилась раньше, чем в аналогичных французских документах.

Сама идея, что справедливо взимать налоги в соответствии с возможностями, т. е. с богатством каждого, содержалась уже в «Шести книгах о государстве» Жана Бодена[592]. Во французских налоговых эдиктах она появляется с введением двадцатины в середине XVIII в. В майском эдикте 1749 г. говорилось: «Мы предпочли этот налог всем иным способам, коими мы могли бы воспользоваться, рассудив, что он является самым справедливым и самым равным, ибо распространяется на всех и каждого из наших подданных пропорционально их имуществу и возможностям»[593]. Понятие справедливости связывалось, таким образом, с равенством в распределении налогового бремени среди подданных короля. То, что на практике введение двадцатины не привело к равенству в налогообложении, — другой вопрос. Но важно, что такая задача была поставлена. А во второй половине XVIII в. проблема налогового равенства неизменно вставала в ходе попыток реформировать фискальную систему.

Необходимость финансовых и налоговых реформ диктовалась постоянной нехваткой средств и огромным дефицитом, образовавшимся за годы Семилетней войны. Подсчеты глав финансового ведомства, как правило, свидетельствовали об огромных размерах дефицита и государственного долга (см. таблицу).

¹ Mémoire présenté au Roi, vers la fin de l’année 1770, par M. l’abbé Terray // Collection de comptes-rendus, pièces authentiques, états et tableaux, concernant les finances de France depuis 1758 jusqu’en 1787 / par Mathon de la Cour. 2nd éd. A Lausanne, 1788.Р 57.

² Etat des revenus et des dépenses de l’Etat, pour l’année 1775 // Ibid.P 140, 163.

³ Compte rendu par M. Necker, pour l’année 1781 // Ibid.P 180.

⁴ Ibid.P 183.

Со второй трети XVIII в. «Потерянный рай» принято было рассматривать, говоря словами известного исследователя «мильтоновской традиции» в литературной критике Джона Шоукросса, как «образец высокой мысли, представленной в возвышенной форме <…>, величайшее творение, превосходившее все, написанное когда-либо в Англии» [624].

Однако тот факт, что поэзия Мильтона стала важным элементом национального культурного наследия, а «Потерянный рай» оказался в качестве «первой эпической поэмы на английском языке» в одном ряду с такими общепризнанными «краеугольными камнями» исторической памяти, как поэма «Беовульф», Великая хартия вольностей, произведения Чосера и пьесы Шекспира, заключает в себе некое внутреннее противоречие. Художественные достоинства поэмы не могут окончательно скрыть тот факт, что заключенные в ней религиозные идеи и представления не поддаются однозначной интерпретации. Хотя, по выражению того же Джона Шоукросса, в XVIII в. многие англичане «читали Библию с поэмой Мильтона в руках»[625], объективно такой способ постижения Священного Писания вряд ли полностью отвечал образу мысли, принятому в Церкви Англии.

Увиденные поэтическим воображением Мильтона персонажи и эпизоды «Потерянного рая» воплотили, так или иначе, сложный внутренний мир автора, и отразили, в определенной степени, противоречивое мировосприятие реформационной эпохи, в которую он жил. Люди следующих поколений, читая и интерпретируя «Потерянный рай», невольно вступали во взаимодействие с этим мировосприятием и вынуждены были давать ему оценку. Таким образом, анализ различных суждений по поводу «Потерянного рая» в XVII–XVIII вв. может внести определенный вклад в наши представления о том, как воспринималась реформационная эпоха английским обществом после Славной Революции.

В рассматриваемом мною сюжете присутствует и другой аспект. С того момента, как Мильтон приобрел репутацию великого английского поэта, адепты самых разных религиозных воззрений и последователи различных групп хотели видеть его в своих рядах и пытались вписать его идеи в свои рамки. Подобные попытки предпринимаются и по сей день. Обратившись к многочисленным современным академическим публикациям, посвященным религиозному содержанию поэмы, внимательный читатель может отметить их достаточно неожиданную при столь хрестоматийном предмете исследования полемичность. Спектр предлагаемых интерпретаций чрезвычайно широк: от сатанизма до ортодоксии в духе раннего христианства[626]. Я постараюсь проследить пути возникновения различных трактовок и их развитие в историческом контексте.

При жизни Мильтон был известен в первую очередь как автор полемических трактатов на социальные, политические и церковные темы, сторонник пресвитерианской церкви, республиканец, апологет цареубийства и защитник права на развод[627]. Первое издание «Потерянного рая», вышедшее в 1667 г., не было распродано; оставшиеся экземпляры продавались в 1668–1669 гг. с новым титульным листом, чтобы создать у возможных покупателей впечатление, что это новая книга. Никаких отзывов на публикацию не последовало. Это молчание, возможно, объяснялось тем, что для большинства читателей, знакомых с биографией автора, он был — и как пресвитерианин, и как республиканец — представителем «проигравшей стороны», и потому не вызывал интереса ни у противников, ни у бывших единомышленников. Кроме того, сыграли свою роль необычная для того времени форма[628] и чрезвычайно сложный, архаический язык. Неслучайно во втором издании к каждой главе даже были добавлены прозаические «синопсисы» с кратким изложением содержания, которые должны были облегчить для неподготовленного читателя восприятие поэмы.

Только после выхода в свет в 1678 г., уже после смерти Мильтона, третьего издания «Потерянного рая», поэма привлекла к себе внимание публики. Но по-настоящему ее успеху способствовало появление в 1688 г. четвертого издания с иллюстрациями известного в те времена в Англии художника Джона Батиста Медины[629]; книга распространялась по подписке, но большую часть расходов по ее изданию взял на себя Джон Сомерс, сыгравший впоследствии важную роль в Славной Революции и занимавший пост канцлера при Вильгельме III.

К началу 1690-х гг. поэтический талант Мильтона получил широкое признание и высшую, в контексте представлений тех времен, оценку: почитатели поэта восхваляли его как продолжателя традиций героической поэзии, сравнивая с Гомером и Вергилием, а «Потерянный рай» был назван «первой эпической поэмой, написанной на английском языке». Впрочем, подобный апологетический взгляд разделяли далеко не все, и творчество Мильтона на протяжении всего XVIII в. оставалось предметом полемики, вызванной в разных случаях различными причинами.

Первая попытка проинтерпретировать поэму была предпринята в обширном комментарии к шестому изданию «Потерянного рая», подготовленному Якобом Тонсоном в 1695 г.[630] Автор комментария выступал под псевдонимом P. H. Philopoietas. Реальное его имя, как указал в своем издании 1749 г. Томас Ньютон, было Патрик Юм, но подробности его биографии мы достоверно не знаем. Юм утверждал, что «Потерянный рай» нуждается в комментировании, поскольку читатель может не понять многочисленных библейских и классических аллюзий, сложностей синтаксиса, сокращений и пр. При составлении комментария он опирался на две уже сложившиеся к тому времени традиции — практику комментирования изданий античных текстов и протестантскую традицию библейского комментария.

Примерно половину комментария составляют пояснения использованных Мильтоном слов, а также сложно построенных фраз. Юм также отмечает множество аллюзий на сочинения античных авторов, а также на книги Священного Писания. Например, строки 116–117 1-й книги («…since by Fate the strength of Gods / And this Empyreal substance cannot fail») он разъясняет следующим образом:

«Since by Fate; поскольку, согласно неизменным законам Природы, мы Боги, и эта небесная субстанция не подвержена тлению. Слово „судьба“ использовалось язычниками для обозначения того неизменного порядка вещей, который сам Бог не может нарушить или изменить»[631]. Далее следуют подходящие цитаты из «Энеиды» и «Илиады».

Комментируя слова «Wines the Growth of Heav’n» (строка 635 5-й книги), Юм пишет: «Это Небесное вино, видимо, имеет в виду наш Спаситель, говоря „отныне не буду пить от плода виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в царстве Отца Моего“ (Мф. 26:29). Под „новым“ интерпретаторы понимают вино иного, более благородного свойства»[632].

Строки 603–605 5-й книги (см. ниже), ставшие впоследствии, как мы увидим, предметом разногласий, Юм комментирует просто ссылкой на второй псалом. «This day have I begot, &c; согласно словам просвещенного пророка-псалмопевца: „Ты сын мой, я ныне родил тебя“ (Пс 2:7)»[633].

Однако иногда Патрик Юм использует комментарии, чтобы высказать собственное мнение, в том числе по религиозным вопросам.

Так, комментируя слово «идол» в строке 375 1-й книги («And various Idols through the Heathen World») он указывает, что идолы — это «массивные материальные изображения Бога, бесконечного и невидимого существа»[634].

Комментируя слова, которые Мильтон вложил в уста Бога относительно судьбы людей («They therefore as to right belongd / So were created, nor can justly accuse / Thir maker, or thir making, or thir Fate, / As if predestination over-rul’d / Thir will, dispos’d by absolute Decree / Or high foreknowledge; they themselves decreed / Thir own revolt, not I» (строки 111–117 3-й книги)), Юм пользуется случаем покритиковать кальвинистское понимание предопределения. «Сторонники предопределения считают, что „избранные“ и „проклятые“ были предопределены от начала Мира, и что беспечность и заблуждения не могут воспрепятствовать спасению первых, также как борьба и всевозможные усилия не могут снять проклятие со вторых. Это нечестивое мнение отрицает и Божью славу, и милосердие, и его безукоризненную справедливость»[635].

В целом можно сказать, что Патрик Юм положил начало традиции интерпретации «Потерянного рая» в духе общей христианской ортодоксии. Первым, кто соотнес, пусть косвенно, поэму Мильтона с воззрениями диссентеров, был англиканский священник Чарльз Лесли (1650–1722). Лесли был приходским священником в Ирландии, но в 1689 г. его лишили бенефиция как «неприсягнувшего», после чего он уехал в Англию, где приобрел популярность как автор многочисленных памфлетов. В своих сочинениях он яростно бичевал заблуждения разного рода отступников от ортодоксии — квакеров[636], социниан[637], католиков и, в особенности, деистов, полемика с которыми принесла ему известность. Трактат Лесли «История греха и ереси, от первой войны, которую они попытались поднять на Небесах, и их последующих успехов и распространения на Земле до окончательной победы над ними и их вечного проклятья в аду; в форме некоторых размышлений в связи с праздником св. Михаила Архангела»[638], был опубликован в 1698 г. Основное его содержание составляет критика ошибочных, по мнению Лесли, представлений о воплощении Христа и об искуплении, характерных для «некоторых ересей, которые Сатана распространил в мире»[639]. Полемика Лесли направлена, в первую очередь, против квакеров в лице Уильяма Пенна, а также мелких радикально-мистических групп — «магглтонианцев»[640] и последователей Антуанетты Буриньон[641]. Их главная ошибка, как считает Лесли, состоит в том, что они «имеют неправильные представления о Боге»[642], поскольку, вслед за Арием и Социни, «отрицают божественность Иисуса и человечность Христа»[643]. Полемика с социнианством не была чем-то оригинальным для данного периода, но Лесли, довольно неожиданно, начинает свою критику с длинного рассуждения о войне на Небесах, вызванной, согласно его концепции, тем, что Сатана и его последователи не поняли и не приняли идеи Воплощения, считая ее унизительной для Бога.

Именно в связи с этой темой Чарльз Лесли упоминает «Потерянный рай», но не с целью анализировать или критиковать богословские идеи, выраженные в поэме, а для того, чтобы, сославшись на известное произведение, вызвать у читателей интерес к данному вопросу.

«Серьезность и важность этой темы (войны на Небесах. — З. М.) не учитывают поэты, которые в причудливом свободном парении одели ангелов в доспехи и вложили им в руки мечи и ружья, чтобы описать созданное их буйным воображением романтическое сражение на небесных равнинах; но тем самым истина была безнадежно искажена и низведена до уровня спектакля, который с успехом можно сыграть на сцене. И хотя этого, к счастью, не случилось, пьеса увидела свет[644] к удовольствию многочисленных шалопаев и шутников»[645].

Далее Лесли заявляет о своем намерении предложить читателям собственную трактовку войны на Небесах, «более обоснованную, чем беспочвенные построения Мильтона»[646], под которыми он подразумевает, в частности, уже упомянутый выше эпизод из 5-й книги «Потерянного рая». В этом эпизоде Отец представляет ангелам Сына, который отныне будет сидеть одесную Его и которого Он сделал главой ангелов, говоря:

По сюжету поэмы, именно это «назначение» возбудило зависть Сатаны (тогда еще — архангела) и подтолкнуло его к бунту.

Данный эпизод многократно рассматривался как повод для обвинения Мильтона в отступлении от принятой христианской ортодоксии в сторону арианства или социнианства, поскольку словосочетание «this day» прочитывалось как указание на то, что Сын был «рожден» и получил свой «статус» помазанника в определенный момент, а не существовал, как одно из лиц Троицы, вместе с отцом предвечно. Однако Лесли, хотя именно арианство его оппонентов-еретиков было для него основным предметом полемики, не акцентирует внимание на данном сюжете, ограничиваясь следующим утверждением: «Если бы мистер Мильтон сделал причиной недовольства Воплощение Христа, открытое тогда ангелам… это было бы ближе к истине, и ближе к поэзии, в подлинном смысле слова — поэзии, которая не выходит за рамки возможного и не превращается в женский роман, но возвещает правду в возвышенной и мужественной строгости суждений»[648].

Лесли также отмечает, что Сатана в 1-й книге[649] «Потерянного рая» «считает себя несотворенным и безначальным», что «не соответствует знанию, имевшемуся у ангелов», но полагает эту неточность Мильтона «более простительной», поскольку «знаменитые философы утверждали вечность мира, ибо не знали о его начале»[650].

В целом, как можно видеть, критика Чарльза Лесли относится не к религиозным идеям, выраженным в «Потерянном рае» (он даже не рассматривает поэму в этом ключе), и не к сюжету в целом, а к образам, использованным в одном из эпизодов поэмы.

Спустя год после выхода трактата Лесли творчество и воззрения Мильтона вновь оказались в центре жаркой дискуссии, но в ней, как и ранее, объектом критики был не сам поэт.

Поводом к полемике послужил выход в свет в 1699 г. «Полного собрания исторических, политических и других произведений Джона Мильтона»[651], в первом томе которого было помещено жизнеописание поэта. Издателем «собрания» и автором жизнеописания был Джон Толанд (1670–1722), деист, чья книга «Христианство без тайн», опубликованная в 1696 г., вызвала публичное возмущение; в Миддлсексе против Толанда возбудили судебное дело, а парламент в его родной Ирландии запретил книгу и отдал распоряжение о его аресте.

Жизнеописание, составленное Толандом, представляет собой скорее «творческую биографию», поскольку основное внимание в нем уделяется истории создания произведений Мильтона, в первую очередь, его прозаических сочинений, которые Толанд обильно цитирует и достаточно вольно интерпретирует. В результате Мильтон предстает перед читателями как убежденный республиканец, свободный мыслитель и великий поэт, не только сравнимый с Вергилием и Гомером, но превосходящий их в своем величии. Толанд оценивал «Потерянный рай» не просто как творение поэтического воображения, но как выражение определенных религиозных истин. Он писал: «Что касается выбора темы, или особенностей сюжета, я не стану защищать Мильтона от людей, которые называют их еретическими и нечестивыми, ибо свобода мысли, точность изложения и открытое провозглашение истины являются достаточными основаниями для того, чтобы вызвать гнев некоторых невежественных и высокомерных критиков. Я уверен, что если бы Гесиод, или какой-либо другой баснописец в древнейшую эпоху изложил бы столь понятно, логично и изящно историю сотворения Мира и происхождения человечества, их система считалась бы божественным откровением…»[652]

Обращаясь к моральному назиданию, которое, как положено эпосу, несет в себе «Потерянный рай», Толанд выдвигает весьма неожиданный тезис о том, что «главный замысел Мильтона в „Потерянном рае“ состоял в том, чтобы показать различные последствия свободы и тирании»[653]. Свое утверждение он подтверждает цитатой, но не из «Потерянного рая», а из опубликованного в 1641 г. трактата Мильтона «О реформации». В этом трактате, направленном против епископальной церкви, Мильтон соотносит свободу с «всемирной и милостивой монархией» Бога, которая будет учреждена после победы над всякой тиранией на земле, а «тиранию» — с преисподней, где ее жертвами станут те, кто жаждал высших почестей и власти в земной жизни. Соотношение этой цитаты с поэмой не вполне ясно, но Джон Толанд не развивает далее свою мысль, заканчивая на этом обсуждение «Потерянного рая» и обращаясь к другим произведениям.

В момент выхода «Полного собрания», предваренного жизнеописанием, Толанд был уже достаточно одиозной фигурой; его репутация способствовала тому, что издание практически сразу же стало объектом жестокой критики. Инициатором полемики был Офспринг Блекел (1654–1716), в те времена — королевский капеллан; он приобрел известность как полемист благодаря этой дискуссии, а впоследствии (в 1708 г.) стал епископом Эксетера. В памфлете «Замечания по поводу биографии мистера Мильтона, опубликованной Дж. Т., а также характера автора и его партии»[654], оформленном в виде письма к члену парламента, Блекел заявил, что Толанд приписал поэту собственные взгляды. После этого он с легкой душой оставил в покое Мильтона и перешел к критике воззрений Толанда, каковые он считал «разрушительными для религии и общества»[655]. Обвинив своего оппонента в арианстве/социнианстве (вероятно, не без оснований), а также в отрицании королевской власти и епископальной церкви, Блекел пошел дальше. В жизнеописании Мильтона Толанд, в частности, затрагивает вопрос об авторстве сочинения, опубликованного под названием «Eicon Basilike», которое приписывали Карлу I и с которым Мильтон полемизировал в «Eikonoklastes». Приведя очевидные доказательства того, что текст не мог быть написан королем, Толанд замечает: «Я не удивляюсь теперь, каким же образом столько сомнительных произведений, якобы написанных Христом, апостолами и другими знаменитыми людьми, было обнародовано и воспринято в те древние времена, когда важно было, чтобы в них верили». Для Толанда, чьи основные интересы относились к области научных штудий, впоследствии получивших название «библеистика», это был серьезный вопрос, и он добавляет далее: «Я подозреваю, что поддельность еще нескольких книг до сих пор не обнаружилась…». На основании одной этой фразы Блекел заявил, что Толанд считает подделкой весь Новый Завет; то же обвинение прозвучало в проповеди, которую он произнес 30 января 1699 г. перед членами палаты общин, потребовав, чтобы они приняли меры.

Толанд ответил своему оппоненту в отдельном трактате, который в дальнейшем публиковался вместе с жизнеописанием Мильтона. Хотя текст был озаглавлен «Amyntor или защита жизнеописания Мильтона»[656], собственно о жизнеописании в нем речи почти нет: аргументация Толанда сводится к тому, что он имеет право написать свою книгу так, как считает нужным. Далее следует раздел, посвященный библейским книгам, в котором Толaнд поясняет, что он не имел в виду книги Нового Завета (ни одна из которых, кстати, не приписана Христу), а говорил исключительно об апокрифах, в подлинности которых сомневались еще св. Иероним и Августин. Вторая часть «ответа» посвящена более детальному разбору аргументов в пользу того, что «Eicon Basilike» не является сочинением короля.

Последняя реплика в споре, однако, осталась за Блекелом, который опубликовал памфлет, опять-таки в форме письма, но на этот раз к некоему «другу» (вероятно, все тому же члену парламента), озаглавленный «Причины, по которым мистер Блекел не будет отвечать на недавно опубликованную книгу, озаглавленную Amyntor»[657]. Блекел в этом сочинении соглашается с доводами оппонента в пользу того, что имело место непонимание, хотя и не упускает возможности вновь указать на его заблуждения, заявляя, что тот факт, что Христос не писал Евангелия физически, не означает, что он не может считаться их автором; также и король Карл I, фактически является автором «Eicon Basilike», даже если он ее не писал.

Некоторые интерпретации «Потерянного рая» обязаны своим рождением отнюдь не богословским или философским изысканиям, а литературоведческим дискуссиям о жанровой принадлежности поэмы.

Попытки доказать (или опровергнуть) возможность рассматривать поэму Мильтона как эпос (в категориях поэтики Аристотеля) или героическую поэму эпического рода (по классификации, предложенной французским поэтом Н. Буало-Депрео в его «Поэтическом искусстве» /1674/) привели, весьма парадоксальным образом, к появлению еще одной традиции в интерпретации ее религиозного содержания, которой суждена была чрезвычайно долгая жизнь.

В 1697 г. поэт, драматург и переводчик античной поэзии Джон Драйден (1631–1700) предпослал своему переводу «Энеиды» Вергилия[658] «посвящение», в котором рассуждал о героической поэзии и о том, может ли какое-либо из современных произведений быть по праву причислено к этому жанру. На последний вопрос Драйден дает отрицательный ответ, и в связи с этим пишет: «Спенсер мог бы претендовать на это для своей „Королевы фей“, если бы ее сюжет имел окончание, или вообще был бы такой. Мильтон — если бы Сатана не был его героем, вместо Адама, если бы Великан не обманул Рыцаря, изгнав его из его замка, и не обрек его на то, чтобы скитаться по миру вместе с его леди Эррант, и если бы в поэме не было больше „машинных“[659] персонажей, чем людей»[660].

Драйден, говоря о том, что Сатана является «героем» «Потерянного рая», использует это слово в том смысле, в каком оно употреблялось в античности, имея в виду, что он является главным действующим лицом поэмы. Это высказывание, впоследствии не раз процитированное вне контекста, вовсе не предполагало ту или иную оценку религиозного посыла поэмы.

Надо, однако, заметить, что Мильтон действительно изобразил Сатану как персонажа, по меньшей мере, яркого, и описания его деяний представляют собой, с художественной точки зрения, едва ли не лучшие фрагменты поэмы, что, разумеется, не ускользнуло от внимания многих читателей «Потерянного рая». Недаром Джон Толанд, в жизнеописании Мильтона, упоминая о том, что поэт создавал «Потерянный рай» будучи слепым, пишет: «Описывая, как Сатана поднимается из тьмы преисподней к свету этого мира, тогда еще только что созданного, он увековечил историю своей собственной слепоты…»[661].

Современник и коллега Драйдена, Джон Деннис (1658–1734) в эссе «Основания для критической оценки поэзии» (1704)[662], представлявшем собой часть так и не законченного труда об эпической поэзии, рассуждает об общих характеристиках, которыми должна обладать подлинная поэзия, и предлагает свой план «возвращения поэзии ее величия и невинности»[663]. По мнению Денниса, религия[664] лежит в основе высокой поэзии, а подлинная поэзия служит распространению религиозных идей в умах людей. Детализируя далее критерии «подлинной поэзии», Деннис рассматривает «Потерянный рай» как образцовую иллюстрацию выдвинутых тезисов. В частности, он утверждает, что поэма Мильтона более подходит под классическое аристотелевское определение эпоса, чем произведения Гомера, поскольку у Гомера протагонистами являются люди, а у Мильтона «главными действующими лицами становятся Дьявол, с одной стороны, и человек — с другой; и Дьявол является героем в собственном смысле слова, поскольку он одерживает победу»[665].

Говоря о том, что религия может привнести в поэзию «столкновение и противоборство сильных страстей»[666], Деннис также обращается в качестве примера к мильтоновскому образу Сатаны: «Мильтон в изображении инфернальных персонажей, безусловно, превзошел и античных, и современных авторов. Страсти и желания греческих богов — полностью человеческие. Страсти мильтоновских демонов несут в себе достаточно человеческого, чтобы очаровывать читателя, но в гораздо большей степени вызывают трепет и могут быть названы настоящими страстями демонов…»[667]

Как можно видеть из приведенных выше цитат, и Драйден, и Деннис, в отличие от Лесли, Толанда и Блекела, говоря о «Потерянном рае», не мыслили ни в плоскости религии, ни в плоскости политики; они видели перед собой литературное явление и оценивали его в литературном контексте; с таким же успехом они могли бы рассуждать о выведенном в качестве «героя» Гермесе или Зевсе.

Детальность и яркость образа Сатаны в «Потерянном рае» подметил также Даниэль Дефо (1660–1731), который в 1726 г. вывел «мистера Мильтона» в качестве одного из персонажей своего сатирического трактата «История Дьявола в древности и современности»[668]. Дефо, автор знаменитого «Робинзона Крузо», в свое время был известен как журналист, автор сатирических памфлетов и трактатов на экономические темы (сам он какое-то время занимался торговлей). Дефо, как и его родители, принадлежал к диссентерам-пресвитерианам; в многочисленных сатирических сочинениях, написанных как бы от лица сторонника тори, он в действительности ядовито критиковал деятельность этой партии, доводя до абсурда их воззрения и политические проекты. В «Истории Дьявола» Дефо применяет тот же прием: он делает вид, что верит в реальное участие Дьявола в судьбах человечества и излагает подробно «историю» его деяний — от Каина до XVIII в. Он пишет, в частности, что в нынешние времена, когда вера в Дьявола слабеет, тот перенес свою деятельность из сверхъестественного мира, к которому были причастны только ведьмы и колдуны, в более привычный мир «щеголей, красоток, остряков и глупцов», и приводит примеры того, как это происходит. Изложение «истории» предваряет рассказ о происхождении Дьявола, его именах и его роли в грехопадении. В этих начальных главах Дефо (точнее, его alter ego, гипотетический автор трактата), неоднократно обращается к поэме «мистера Мильтона», как к «источнику», который нельзя обойти, говоря на данную тему. Пользуясь случаем, Дефо вкладывает в уста «автора» весьма ехидную характеристику «Потерянного рая», подмечая в поэме многочисленные несуразности, противоречащие как христианскому вероучению, так и здравому смыслу: такие как существование «святых» и «ада» до грехопадения и даже до сотворения мира, или то, что Сын в 6-й книге одновременно скачет на херувиме и сидит на троне. Отвлекаясь от частностей, Дефо критикует Мильтона за то же, за что критиковал поэта Лесли, и за что «Потерянный рай» неоднократно будут критиковать в дальнейшем — а именно, за излишнюю «материальность» и даже «театральность» в описании действий сверхъестественных, «духовных» сущностей.

«Мистер Мильтон воистину рассказал массу занятных вещей о Дьяволе, самым торжественным и чеканным слогом; короче, он написал прекрасную пьесу о Небесах и аде»[669].

И далее:

«Я с легкостью могу позволить мистеру Мильтону создать холмы и долины, цветущие луга и поля (и тому подобное) в Небесах и уединенные убежища для отдохновения и созерцания в аду; хотя следует добавить, что я не позволил бы этого ни одному поэту на свете, кроме мистера Мильтона. Более того, я могу согласиться, если вам угодно, что мистер Мильтон вправе поместить на Небесах танцующих ангелов, а в аду — поющих демонов, хотя это, выражаясь кратко, полнейший абсурд. Но я не могу позволить ему сделать музыку, звучащую в аду, „чарующей и гармоничной“, как он ее описал»[670].

Интересно, что именно Дефо в этом ироническом трактате впервые непосредственно связал имя Мильтона с арианством[671]. Обращаясь к строкам 603–606 из 5-й книги, процитированным выше, он говорит (устами автора трактата, но в данном случае, по-видимому, вполне искренне): «Христос был представлен на Небесах, но не в тот момент (о котором говорит Мильтон. — З. М.), а в вечности, и не был наделен там властью, которую он получил на Земле в результате победы над грехом и смертью и воскрешения из мертвых, так что мистер Мильтон отступает здесь от ортодоксии, но подводит базис под общеизвестную ложную доктрину Ария[672], утверждавшего, что было время, когда Христос не был Сыном Бога»[673].

Темы, заданные Дефо в обсуждении «Потерянного рая», получили (независимо от него) развитие в полемике следующего десятилетия.

В 1731 г. увидел свет трактат Джона Кларка (1687–1734) «Эссе об обучении, в котором дается руководство для надлежащего проведения оного и составления библиотеки, подходящей для данной задачи, включающей избранные книги по всем областям знания»[674]. Автор трактата получил классическое образование в Кембридже и всю свою жизнь был школьным наставником — сначала в Халле, потом в Глостере.

Обсуждая в конце книги произведения, которые нельзя обойти при знакомстве с поэзией, он обращается к «Потерянному раю» и дает развернутое объяснение того, почему он не рекомендует это сочинение для прочтения тем, кто занимается самообразованием. Хотя «по возвышенному полету фантазии с Мильтоном может сравниться разве что Гомер»[675], его поэма имеет «существенные изъяны, связанные с ошибками разума»[676]. В качестве основной ошибки Кларк называет то, что все произведение построено на «абсурдной», с его точки зрения, идее о бунте ангелов против Бога, имевшем своей целью низложить Его. Подобная идея, по его мнению, «не могла возникнуть в мыслях ни одного сотворенного существа, особенно обладающего столь глубоким знанием, каким, согласно поэме, обладали падшие ангелы»[677].

Вторым крупным недостатком поэмы Кларк считает то, что в ней слишком обильно представлены «богохульные речи» падших ангелов; мало того, если они и вызывают ужас у благочестивых душ, то лишь благодаря этому благочестию, а не в силу того, что поэт использовал свое мастерство, чтобы вызвать у читателей отвращение к этим зловещим персонажам.

Третьей ошибкой является, согласно Кларку, попытка описать сражение ангелов, которые, по общепринятому представлению, нематериальны; даже облекаясь в видимость тела, они не могут быть ранены, поэтому присутствие мечей, копий, щитов в сражении совершенно лишено смысла. Вспоминая Гомера, который описывает сражающихся богов в «Илиаде», Кларк замечает, что Гомер, будучи «атеистом»[678], сам не верил в их реальность.

Также «непростительной дерзостью»[679] кажется Джону Кларку то, что Мильтон включил в поэму длинные речи Бога и Сына, в то время как поэт, будучи смертным, может писать только о своих смертных сородичах.

Как можно видеть, Джон Кларк, в полном соответствии со своим заявлением об «ошибках разума», критикует Мильтона с рационально-философских позиций, обойдя молчанием, например, тот факт, что история о бунте ангелов не придумана поэтом, а укоренена глубоко в христианской традиции.

В 1732 г. вышло новое издание «Потерянного рая»[680], подготовленное Ричардом Бентли (1662–1742). В отличие от Джона Кларка и Даниэля Дефо Бентли был заметной фигурой в ученом мире — специалист по древним языкам и античной литературе, теолог, литературный критик, глава Тринити-колледжа (с членами которого у него возник долгий конфликт). Он удостоился в последующие века почетного титула «родоначальника исторического метода в филологии». Ему также выпала честь прочитать первую «лекцию Бойля»[681] в 1692 г. и успех лекции оказался столь велик, что его пригласили выступить в этом качестве еще раз, два года спустя.

Целью Бентли при издании «Потерянного рая» было оградить доброе имя Мильтона от нападок, но его работа произвела сенсацию и стала объектом резкой критики. Ричард Бентли подошел к поэме так, как будто имел дело с античным источником, прошедшим через руки множества редакторов и переписчиков, и предложил — вполне в традиции своего времени — огромное количество эмендаций, которые должны были, по его мнению, вернуть тексту его первоначальный вид и смысл.

В предисловии он пишет о том, что Мильтон работал над «Потерянным раем», будучи слепым, и из-за этого не мог проконтролировать работу секретаря, которому он диктовал поэму, наборщика и издателя. Соответственно, Бентли выделяет в тексте три «пласта» искажений: ошибки секретаря, не расслышавшего слово или неверно его записавшего, ошибки наборщика, не разобравшего дурной почерк мильтоновского помощника, и изменения «в стиле глупых басен», намеренно внесенные недобросовестным издателем на потребу публике. Отдельные огрехи Бентли готов приписать и самому Мильтону, который в период создания поэмы был «беден, одинок, слеп и гоним властями»[682]. Бентли завершает рассуждения подлинным панегириком поэту: «Но меня изумляет не столько поэма (хотя и достойная всяческого восхищения), сколько то, что ее автор смог настолько отрешиться от своих бедствий, что создал ее… и я счел бы это особым его достижением, если бы опыт других людей не научил меня, что человеческая душа обладает силой, которая, будучи поддержана целомудрием и conscia virtus[683], позволяет ей отбросить все тяготы и предаться, в своей целостности, спокойно и радостно, собственным забавам».

Далее следует текст поэмы, который Бентли комментирует, предлагая свои варианты едва ли ни к каждой десятой строке.

Иногда исправления рождаются из его собственного неправильного прочтения текста, например строку 220-ю 2-й книги («This horror grow mild, this darkness light»), он объявляет искаженной, на том основании, что «тьма не может стать светом»[684], не учитывая, что у слова light есть и другое значение, «легкий», которое, по-видимому, и имел в виду Мильтон. Во многих местах Бентли предлагает свои варианты строк, чтобы придать большую гладкость стиху, в других — исправляет стилистически «низкие» по его мнению слова на более «высокие». Например, о строках 197–201 из 1-й книги, где Мильтон сравнивает Сатану с морским чудовищем, «whom the Fables name of monstrous size Titanian, or Earth-born, that warr’d on Jove, Briareos or Typhon, whom the Den by ancient Tarsus held», Бентли пишет, комментируя этот пассаж: «Я не желаю верить, что эти четыре строчки <…> принадлежат Мильтону <…> Зачем нужны здесь эти чудовища из сказок, вульгарные и известные даже глупому школьнику, которые удлиняют фразу и запутывают смысл?»[685]

С такой же невозмутимостью Бентли изменяет богословское содержание мильтоновского текста, если оно его по каким-то причинам не устраивает. Он оставляет без внимания спорные «социнианские» пассажи в 3-ей (строки 383–384) и 5-й книгах (строки 603–606), зато предлагает заменить в строках 298–299 из 3-й книги («So Heav’nly love shall outdoo Hellish hate / Giving to death, and dying to redeeme») giving to death на living to teach, поскольку иначе первая и вторая часть фразы значат одно и то же, а «буквы в словах настолько похожи, что это, особенно при плохом почерке, могло ввести в заблуждение наборщика»[686]. Комментируя строку 299 4-й книги («For contemplation hee and valour formd / For softness shee and sweet attractive Grace / Hee for God only, shee for God in him»), описывающую Адама и Еву, Бентли заявляет: «Позорная ошибка, вкравшаяся во все издания». Автор имел в виду «Hee for God only, shee for God and him»[687].

Количество подобных примеров можно увеличить вдвое и втрое.

Издание Ричарда Бентли вызвало скандал, и ответом на него стали публикации комментариев к «Потерянному раю» отца и сына Ричардсонов[688], а также нового комментированного издания «Потерянного рая», подготовленного ученым-библеистом, будущим деканом собора св. Павла в Лондоне Томасом Ньютоном.

Джонатан Ричардсон-старший, автор обширного вступления к книге, нигде не упоминает Бентли в качестве своего оппонента, но тот факт, что, излагая биографию Мильтона, он уделяет внимание, в частности, материальному положению поэта в последние годы, людям, окружавшим его в этот период, и личным качествам первых издателей «Потерянного рая», ясно указывает, что одной из его целей являлось опровержение изначальных посылок, из которых исходил Бентли.

Однако содержание вступления, включающего обширные цитаты из жизнеописания Мильтона, составленного Толандом, и прозаических трактатов, существенно шире, чем просто дискуссия по поводу деталей биографии поэта.

Ричардсон-старший начинает свое сочинение словами: «Если бы я смог дать более верное и более справедливое представление о Мильтоне и о „Потерянном рае“, чем наша публика имела до сих пор, я уверен, оно было бы принято всеми честными и проницательными людьми, независимо от того, к какой партии они принадлежат»[689].

Тем не менее, образ Мильтона, который он рисует, едва ли устроил бы всех. Он представляет Мильтона как некоего «христианина вообще и протестанта в целом», не принадлежащего ни к какой деноминации, следующего Священному Писанию «в его собственной интепретации», не интересовавшегося внешней стороной религии, но при этом отмечает, что «он всегда был диссентером в нашей церкви — такой, какой она утверждена законом»[690].

Ричардсон упоминает о том, что некоторые обвиняют Мильтона в арианстве, но возражает на это, что, во-первых, якобы «арианские» пассажи можно истолковать самым ортодоксальным образом; во-вторых, «многие благочестивые и ученые богословы»[691] одобрили поэму; и, наконец, в-третьих, сам Мильтон писал о «троичном божестве» в трактате «Of Reformation». Имен «благочестивых и ученых богословов» он не называет, поэтому неясно, кого он имел в виду.

Комментарии Ричардсонов представляют собой, с одной стороны, полемику с Бентли, с другой — апологетику ортодоксальности и искренней веры Мильтона. В большинстве «спорных моментов», таких как строки 603–606 из 5-й книги, они ставят отсылки к Священному Писанию. Во многих случаях они неявно оспаривают предложенные Бентли эмендации, как, например, в комментарии к строке 299 4-й книги, в которой они (справедливо) видят аллюзию на I Послание к Коринфянам (I Кор. 11:7–9). Не обходят они вниманием и столь многими осуждаемую излишнюю «материальность» Мильтона в описании духовных сущностей и явлений. В комментарии на строки 574–576 из 5-й книги, которыми архангел Рафаил отвечает на просьбу Адама рассказать ему о сотворении мира и войне в Небесах («…though what if Earth / Be but the shaddow of Heav’n, and things therein / Each to other like, more then on earth is thought?»), сказано: «Духовная конституция, которую Мильтон приписывает ангелам и другим небесным созданиям, не самая утонченная <…> Поистине, такая система представлений абсолютно необходима в поэзии, независимо от теологии»[692].

В 1738–1739 гг. яростная полемика по поводу «Потерянного рая» развернулась на страницах «The Gentleman’s Magazine». Начало ей положило письмо, опубликованное в мартовском номере журнала[693] за подписью Теофил (Theophilus) и адресованное издателю, скрывавшемуся под псевдонимом Сильван Урбан (Silvanus Urban). Оно начиналось с необычно резкого пассажа: «Хотя я считаю Мильтона величайшим из поэтов и ценю его гений столь же высоко, как любой из англичан, я не могу сказать того же о его религиозных убеждениях, которые он оскорбил своей поэмой, которая, хотя и вызывает всеобщее восхищение, серьезнейшим образом искажает наши представления о самых священных предметах <…> На основании образов, появляющихся в поэме, трудно понять, был ли он вообще христианином, и еще менее — какому течению или секте он принадлежал, ибо он формировал свою религию таким образом, чтобы дать наибольшей простор воображению и оставить больше простора для разного рода забав. Но — по этой ли причине, или по какой-либо другой — он очевидно привнес в „Потерянный рай“ арианские идеи. Подобное принесение религии в жертву занимательности заставляет меня думать, что он столь же мало верил в религию своей страны, как Гомер и Вергилий в свою» [694].

Далее Теофил перечисляет те образы и сюжетные ходы поэмы, которые вызывают у него наибольшее возмущение. Как Лесли и Кларка, его возмущает описание войны на Небесах с привлечением пушек, ядер и прочей машинерии, а также то, что Сатана заявляет о своей «несотворенности». Рассказ о сотворении Мира с участием Мессии, описание его возвращения после творения, по словам Теофила, напоминает «сказки, которые рассказывают в детской»[695]. При этом, надо отметить, он не приводит никаких доводов в подтверждение арианства Мильтона.

В апрельском и майском выпусках «The Gentleman’s Magazine» появились два ответа Теофилу, также в форме писем Сильвану Урбану, подписанных Фило-Спек (Philo-Spec). Основная мысль первого, короткого письма состоит в том, что Мильтон, взяв в качестве сюжета своей эпической поэмы грехопадение, располагал существенно меньшим количеством подробностей, чем были в распоряжении Гомера относительно войны в Трое, или Вергилия при написании «Энеиды». Кроме того, он должен был соблюдать осторожность, добавляя к истории детали, порожденные его собственной фантазией, чтобы не войти в противоречие со Священным Писанием. И, несмотря на все это, пишет Фило-Спек, «он представил сложнейшие доктрины предопределения, свободной воли и благодати, а также, в общих чертах, темы воплощения и искупления (которые естественным образом возникают в поэме, повествующей о падении людей) с такой живостью и силой, с такой ясностью выражения, каких я не находил ни у одного писателя»[696].

Весьма убедительное с точки зрения риторики это письмо, однако, не содержало никаких доводов против аргументов Теофила. Этот недостаток был восполнен во втором письме, опубликованном в майском номере журнала[697]. В нем Фило-Спек обращается к уже знакомому нам способу защиты Мильтона, а именно — находит для образов «Потерянного рая» подходящие аллюзии в Священном Писании. При этом Фило-Спек не упоминает нигде о выдвинутом против поэта обвинении в арианстве.

Это обвинение, тем не менее, не осталось незамеченным. В августовском номере перепечатана короткая заметка из «Daily Gazetteer» от 7 августа 1738 г. «Автор письма, подписавшийся Урбан Сильван, предлагает Теофилу… представить цитаты из „Потерянного рая“, доказывающие его утверждение, что Мильтон привнес в поэму арианские идеи. Если это не будет сделано в течение трех месяцев, Теофил будет сочтен пособником папизма, целью которого является отвратить достойных людей от чтения поэмы, в которой идолопоклонство и предрассудки язычников и папистов описаны так выразительно и красиво, заклеймив ее автора клеймом еретика»[698].

Теофил не принял брошенный ему вызов, но ответил Фило-Спеку в январском номере 1739 г. Общий смысл ответа сводился к тому, что объяснения Фило-Спека его не удовлетворяют, и он по-прежнему считает недопустимым облекать религиозные понятия и идеи в подобную форму. Завершающий абзац письма, по сути, подводит итог тому, что Теофил хотел сказать: «Если следовать определению рыцарского романа, данному монсеньором Юэ[699], то есть определять его как произведение, в основе которого лежит реальная история, но украшенная многочисленными вымыслами, то поэма с полным правом может быть названа „Роман о войне в Небесах и падении людей“»[700].

На этом дискуссия закончилась. Мы не знаем, кто скрывался за псевдонимами, но содержание полемики не оставляет сомнений в том, что и в данном случае в основе ее лежал вопрос о праве поэта облекать духовные явления и сущности в столь осязаемую зримую форму.

Подводя итог, можно сказать следующее. В центре внимания критиков и интерпретаторов «Потерянного рая» в XVIII в. находились не богословские представления Мильтона как таковые, а образы, в которые он эти представления облекал. Даже в тех случаях, когда авторы XVIII в. писали об «арианстве» поэта, эти инвективы подразумевали, скорее, все ту же излишнюю «материальность» в описаниях, в частности, Сына и его взаимоотношений с Отцом.

Одним из главных обвинений, выдвигавшихся против «папистов» в XVI–XVII вв., было обвинение в «идолопоклонстве», которое подразумевало, в частности, стремление католической церкви воплощать религиозное учение в зримых формах и «материальных» образах. В противовес этому радикальные протестантские мыслители призывали к духовному восприятию христианской религии, очищенному от всех «суеверий». В церковной жизни эти тенденции вылились в яростные споры по поводу обрядовой стороны богослужений, необходимости церковной утвари и облачений, а также богослужения как такового.

Рациональная философия конца XVII–XVIII в. в еще большей степени уводила христианство от «телесности», присутствующей в Ветхом (и в меньшей степени — в Новом) Завете.

Мильтон, избрав в качестве сюжета для эпической поэмы историю из Священного Писания, уже одним этим вступил в неразрешимое противоречие с тенденциями, определявшими религиозную жизнь его времени и последующего столетия. При оценке поэмы эстетика сражалась с философией, и позиция критика зависела от того, какая из сторон брала верх.

A complete collection of the historical, political and miscellaneous works of John Milton both English and Latin with some papers before never published in three volumes to which is prefix’d the life of the author containing besides the history of his works several extrаоrdinary characters of men and books, sects, parties and opinions. Amsterdam, 1698.

Amyntor, or, A defence of Milton’s life containing I. a general apology for all writings of that kind, II. a catalogue of books attributed in the primitive times to Jesus Christ, his apostles and other eminent persons, III. a complete history of the book entitul’d Icon basilike, proving Dr. Gauden and not King Charles the First to be the author of it, with an answer to all the facts alledg’d by Mr. Wagstaf to the contrary, and to the exceptions made against my Lord Anglesey’s Memorandum, Dr. Walker’s book or Mrs. Gauden’s narrative, which last piece is now the first time publish’d at large. L., 1699.

Annotations on Milton’s Paradise Lost wherein the texts of sacred writ, relating to the poem, are quoted, the parallel places and imitations of the most excellent Homer and Virgil cited and compared, all the obscure parts render’d in Phrases more Familiar; The Old and Obsolete Words, with their Originals, Explain’d and made Easie to the English Reader, by P. H. L., 1695.

Bryson M. Atheist Milton. Farnham, 2012.

Clarke J. An essay upon study wherein directions are giving for the due conduct thereof, and the collection of a library proper for the purpose, consisting of the choicest books in all the several parts of learning. L., 1731.

Defoe D. The History of the Devil as well ancient as modern in two parts. 3rd edition. Dublin, 1728.

Dennis J. The ground of criticism of poetry // The Critical Works of John Dennis. Vol. 1. Baltimore, 1939.P 325–373.

Donnelly P. Milton’s Scriptural Reasoning: Narrative and Protestant Toleration. Cambridge, 2009.

Dryden J. Dedication of the Aenis // The works of John Dryden in verse and prose with a Life.Vol. 2. N. Y., 1856.

Explanatory notes and remarks on Milton’s Paradise Lost by J. Richardson, father and son with the Life of the author and discourse of the poem by J. R. Sen. L., 1836.

Forsyth N. The Satanic Epic. Princeton, 2006.

Hillier R. M. Milton’s Messiah: The Son of God in the Works of John Milton. Oxford, 2014.

John Milton: the critical heritage: 1628–1731 / Ed. J. Shawcross. Routledge, 1995.

John Milton: the critical heritage: 1732–1801 / Ed. J. Shawcross. Routledge, 1995.

Leslie Ch. The history of sin and heresy attempted from the first war they raised in Heaven through their various successes and progress upon Earth to the final victory over them and their eternal condemnation in Hell in some meditations upon the feast of st. Michael and all angels // The theological works of the Rev. Charles Leslie. Vol. 7. Oxford. 1832.P 439–509.

Lieb M. Milton and «Arianism» // Religion & Literature. 2000. Vol. 32.P 197–220.

Milton’s Paradise Lost. A new edition by Richard Bentley. D. D. L., 1732.

Mr. Blackall’s reasons for not replying to a book lately published, entitled Amyntor. L., 1699.

Myers B. Milton’s Theology of Freedom. N. Y., 2006.

Remarks on the life of Mr. Milton as published by J. T. with a character of the author and his party. L., 1699.

Rumrich J. Milton Unbound: Controversy and Reinterpretation. Cambridge, 1996.

The Gentleman’s Magazine. Vol. 9. 1739.

The Gentleman’s Magazine.Vol. 8. 1738.

Хотя Реформация традиционно воспринимается как религиозное движение, охватившее в XVI в. Западную и Центральную Европу, нельзя считать, что она совершенно не затронула православный Восток. Можно говорить, по крайней мере, о двух путях влияния реформационного движения на Православную церковь — извне (усилиями протестантских богословов и миссионеров) и изнутри (развитие протестантских постулатов православными богословами).

XIX век стал временем новой встречи православия и протестантизма. Окончание наполеоновских войн и восстановление порядка в Средиземноморье облегчили прозелитическую деятельность «англо-американцев» (так греки называли всех протестантских миссионеров), опиравшихся на поддержку и покровительство западных держав. Помимо Балкан их основными плацдармами стали территория Кипрской архиепископии, Константинопольского и Иерусалимского патриархатов.

Миссионеры имели огромные финансовые возможности[701], а планы их действий разрабатывались на уровне высшего руководства различных течений протестантизма. При этом кальвинисты, лютеране, англикане и представители других протестантских течений, как правило, не соперничали друг с другом, а выступали в своей миссионерской деятельности единым фронтом.

Первоначально путешествия протестантов в Грецию носили, скорее, разведывательный характер и начались еще до основания координационного миссионерского центра на Мальте[702]. Первых американских проповедников на Восток отправило общество ABCFM (Αmerican Board of Commissioners for foreign Missions). Миссия во главе c Плини Фиском и Леви Парсонсом посетила Малую Азию и острова Средиземноморья.

В период Греческой революции 1821 г. протестантам удалось завоевать некоторый авторитет среди восставших благодаря помощи бедным, голодающим и сиротам: корабли с продовольствием и одеждой для страдающих и терпящих лишения греков приходили даже из США.

Настоящая экспансия началась после Навари́нского сражения 1827 г.[703] С образованием Греческого государства совпало начало деятельности двух американских миссионеров ‐ Хилла и Робертсона. Со своими женами они прибыли в Грецию, чтобы «очистить» Греческую церковь и сделать из мужчин и женщин «настоящих христиан».

Постепенно протестантская миссия приобрела характер хорошо организованной кампании. Во многом она была плодом мощного пробуждения во второй половине XVIII в. англо-американского методистского протестантизма. Пришествие миссионеров на Восток с самого начала представляло собой хорошо организованную попытку прививки православному миру господствовавших в английском и американском обществе религиозных, культурных и политических идеалов.

Практически сразу филантропия стала сопровождаться вторжением протестантских идей в сферу образования, распространением критики православных догматов и пропагандой англосаксонского типа благочестия.

Деятельность миссионеров основывалась на четких и единых идеологических установках и очевидных предубеждениях западного мира касательно восточного христианства. Оценивая положение дел сквозь призму своего мировоззрения, они полагали, что Православная церковь погружена во мрак предрассудков, невежества и «византинизма», иными словами — навязчивого традиционализма и духовной спячки. На православных, сохранявших верность своему церковному преданию, протестанты смотрели как на язычников. Особенно непонятно для них было восточное богослужение, которое они описывали как излишне помпезное и театрализованное. Миссионеров отвращало почитание Богородицы и святых, которое казалось проявлением высшей степени невежества. Во многих аспектах жизни православных протестанты видели искажение «древнего христианства», которое, естественно, отождествляли со своими собственными церквами[704].

Миссионеры полагали, что греки находятся в глубочайшем упадке не только в церковном, но и в культурном отношении. В вину им вменялось, прежде всего, отсутствие «хороших манер» — в частности, варварством протестанты называли непосредственность.

Религиозные задачи протестантских миссионеров решались параллельно с интересами западной политики. Вестернизация Востока могла способствовать использованию этого региона в политико-экономических целях[705]. Поэтому проповедники всегда оставались представителями своих национальных интересов и были проводниками государственной политики своих стран, зачастую сочетая с миссионерской деятельностью тайную (шпионскую) или явную (дипломатическую) активность.

С самого начала целью протестантской миссии в Греции был неприкрытый прозелитизм: не создание небольшой религиозной общины, а реформа в протестантском ключе основ Элладской церкви и, как следствие, полное обращение в свою веру греческого народа. Об этом открыто говорил в 1834 г. англиканский епископ Томас Бёрджесс в интервью газете «Аллодапи» («Иностранная»): не пришло еще время явно осудить и «бороться с глупостями и предрассудками Греческой Церкви», поэтому английские и американские миссионеры покуда сквозь пальцы смотрят на то, как греки «творят крестное знамение, почитают Богородицу, хранят посты и погружены в другие подобные предрассудки»; но их цель — «заложить под Элладскую Церковь фитиль, который со временем осветит ее силой правды»[706].

Приоритетное внимание представители всех протестантских течений уделяли пропагандистской деятельности в сфере образования. Основание и курирование школ для греков было основополагающим элементом их программы еще в эпоху патриаршества Кирилла Лукариса (1572–1638). В новый период православно-протестантских контактов такая практика получила продолжение[707]. Через основание учебных заведений миссионеры получали возможность влияния на умы молодых греков (и, как следствие, их родителей), которые начинали относиться к миссионерам как к друзьям и благодетелям, и, наряду со школьной программой, усваивали основные положения протестантского вероучения.

В реализации поставленных задач миссионерам удалось добиться значительных успехов. Госпожа Хилл, супруга американского миссионера Джона Хилла, директор одноименной школы для девочек в Афинах, в письме, опубликованном в газете «Эон», хвалилась большим числом принявших протестантизм учениц[708].

Используя значительную финансовую помощь из-за рубежа и покровительство короля Греции Отто Виттельсбаха, миссионеры основали учебные заведения широкого спектра назначения: профессиональное училище, женские и мужские гимназии, школы для подготовки воспитателей и преподавателей, приюты, детский сад[709]. По инициативе миссионера Хилла была открыта «школа для греческих литераторов»[710].

В 1833–1837 гг. был принят ряд законов о государственной системе образования, которая была полностью построена на подражании германским образцам. Естественно, в такую систему протестантам оказалось встроиться легче, чем православным традиционалистам, на головы которых к тому же новые власти обрушили беспрецедентные репрессии. Особо благоприятствовал миссионерам указ от 6 февраля 1834 г., разрешивший частным лицам основывать школы, приюты и любые другие учебно-педагогические заведения (при формальном контроле со стороны государства). Защищенные законом и чувствовавшие поддержку государства, миссионеры без страха действовали даже тогда, когда против них поднялась волна народного негодования.

Крупнейшее учебное заведение было основано американскими миссионерами в Афинах (к 1835 г. количество обучавшихся в нем девочек и мальчиков превысило 700 чел.); к числу важнейших школ можно также отнести учебное заведение базельского миссионера Фредерика Хилднера на о. Сирос (свыше 500 учеников) и школу баптистов в г. Патры.

Что касается общего числа учеников протестантских школ, то оно, по оценкам современников (традиционалиста Константина Икономоса и миссионера Ливза), в период расцвета превышало 2 тыс. чел. Среди учащихся преобладали дети состоятельных и знатных родителей, которые в будущем составили элиту греческого общества[711].

Помимо основания школ, проповедники стремились занять ключевые посты в государственной системе образования. В 1834 г. английский миссионер Корк был назначен директором крупнейшего учебного заведения Греции «Эллинико Дидаскалио». Эту должность он сочетал со статусом главного куратора всех учебных заведений Греции. Аналогичную должность на семи Ионических островах (населенных греками, но контролируемых англичанами) исполнял протестантский проповедник, член London Missionary Society Исаак Лаундз. Хилднер осуществлял надзор над учебными заведениями в крупном городе Эрмуполи. Английские миссионеры совместно с новогреческими просветителями участвовали в разработке нового церковного права, а также реализации проекта перевода Библии на новогреческий язык и введения его в богослужение.

В период правления короля Отто Виттельсбаха протестанты оказывали серьезное влияние на греческую образовательную систему. 112 протестантских изданий были официально включены в государственную образовательную программу греческих школ в качестве учебных пособий.

Когда стало очевидным, что первоначальных целей[712] взять под полный контроль систему греческого образования добиться не удалось, миссионеры сделали приоритетную ставку на построение системы женского образования. Это было связано с тем, что женских учебных заведений в Греции было очень мало[713], и миссионеры получили возможность монополизировать эту сферу образования. Кроме того, через воспитание девушек и женщин протестанты автоматически снижали противодействие своей миссии и влияли на мировоззрение будущего поколения греков[714].

Первая женская школа была открыта миссионерами на острове Сирос в 1827 г. В августе 1829 г. при поддержке New York Ladies Greek Committee начало действовать образовательное учреждение на острове Тинос[715].

В 1830 г. на о. Керкира появился комитет «по продвижению женского образования», председателем которого стал сотрудничавший с миссионерами представитель движения Просвещения Неофит Вам-вас. Среди учениц появившихся по всей Греции специализированных «женских школ» были представительницы разных возрастов (нередко и замужние дамы). Американские миссионеры из Епископальной церкви уделили особое внимание подготовке учительниц. В этом отношение особенно отличилось семейство Хиллов из Domestic and Foreign Missionary Society (DFMS): в своем афинском доме с разрешения правительства они основали специальную школу, которая, по словам королевского регента Маурера, «дала множество достойных преподавательниц и педагогов» [716]. Кузницей женских педагогических кадров также стала школа Хилднера в Эрмуполи. Выпускницы протестантских школ составили костяк преподавателей созданных в этот период греческих государственных образовательных учреждений.

Протестанты впервые перенесли на Восток институт катехизаторских (воскресных) школ. Первая из них была основана на греческом острове Керкира (Корфу) в 1825 г. С появлением подобных учебных заведений вводился вид катехизации, далекий от православной традиции: вера рассматривалась только как нравственная категория, а спасение человека — как путь индивидуального морального совершенствования. Кроме того, проповедь и катехизация переносились из храмов в аудитории и отрывались от литургической жизни Церкви, что также было в новинку для православия.

Все без исключения миссионеры наряду с общеобразовательными учреждениями обязательно курировали и воскресные школы, чтобы иметь возможность легкой и беспрепятственной религиозной пропаганды. Ее успеху способствовала и расположенность греков к религиозному просвещению, сочетавшаяся с невежеством некоторых представителей местного духовенства. По свидетельству миссионера Ливза, православные клирики Керкиры сами приводили учеников греческих государственных учебных заведений в протестантские катехизаторские школы.

После Греческой революции особо остро на Востоке стоял вопрос нехватки учебной литературы. Этот вакуум и постарались восполнить протестантские миссионеры. Для перевода и распространения религиозной и учебной литературы в 1799 г. в Лондоне было основано общество Tract Society. В декабре 1824 г. аналогичная организация появилась на о. Керкира.

Для реализации издательской программы была создана сеть типографий. К 1830 г. на о. Мальта существовало три издательских центра, принадлежавших Church Missionary Society, London Missionary Society и американской АВСFМ. Одна только последняя организация за семь лет (с июля 1822 г. по 31 декабря 1829 г.) распространила 180 650 книг на новогреческом языке. На территории независимого греческого государства действовало еще несколько типографий (крупнейшие — на о. Сирос, о. Тинос, и в г. Пирей)[717]. Они публиковали литературу для детей, их родителей и учителей. Только за 1836 г. в Греции было напечатано 45 тыс. протестантских брошюр.

Издания протестантских проповедников были разнообразны и покрывали все потребности миссии. Это были книги: а) показывающие заблуждения православных (например: «Опасность язычества» — о вреде иконопочитания, «Послание к греческому священству и народу» — о необходимости церковной реформы в протестантском духе, и др.); б) свидетельствующие о сути христианства (в протестантском изложении); в) учебная литература (азбуки, пособия по истории Церкви, Греции, средневековья, по географии и др.); г) книги морально-назидательного характера («Советы детям», «Добрые детки, проверьте себя» и т. п.). Параллельно существовала особая категория изданий, прямо ориентированная на учащуюся молодежь, — книги «Гимнов и песен», которые использовались как в общеобразовательных учебных заведениях, так и в воскресных школах и издавались огромными тиражами. С помощью этих «песен» протестанты добивались повсеместного распространения в легко усвояемой музыкальной форме важнейших положений своего вероучения. Кроме того, протестантские песнопения были призваны дискредитировать и вытеснить византийскую музыкальную традицию монофонического пения.

Миссия протестантов несла очевидную угрозу для Элладской православной церкви. В 1837 г. издатель театрального журнала Михаил Схинас прямо говорил о необходимости активизации просветительской, катехизаторской и педагогической деятельности Православной церкви в виду повсеместного распространения «так называемых американских школ», которые несут угрозу православной идентичности Греции[718].

Однако реакция Элладской церкви была затруднена вследствие ее несамостоятельности и зависимости от государства. В соответствии с регламентом 1833 г. духовенство обязано было приносить присягу на верность государству, а Синод не мог заседать без присутствия представителя короля и принимать решения без его согласия[719]. Показательно, что главным инициатором подобных преобразований был регент несовершенолетнего короля протестант Маурер. Он всячески покровительствовали своим единоверцам, полагая, что они могут оказаться полезны в реализации планов «европеизации» Греции.

Последующие правители Греции не внесли в положение Элладской церкви кардинальных изменений. В 1923 г. видный греческий иерарх подчеркивал, что «Церковь корчится от боли под пятой государства. Турки, иудеи, протестанты, паписты получают от государства разнообразную защиту, действуют абсолютно свободно, не испытывая никакого государственного вмешательства. И только Православная Христианская религия <…> только она стонет под пятой государства и даже чтобы чихнуть обязана попросить разрешения у министра!»[720]

Сложное положение Элладской церкви в значительной степени было обусловлено характером политической элиты Греции, костяк которой сформировали носители идей европейского Просвещения. С первых шагов протестантской миссии они протянули западным проповедникам руку помощи. Показательно, что миссионеры-первопроходцы Плини Фиск и Леви Парсонс учили греческий язык под руководством участника новогреческого Просвещения Неофита Вамваса[721].

Греческие просветители способствовали перестраиванию освобожденных из-под османского ига государств на «западный лад», а миссионеры сосредоточили свою деятельность на европеизации религиозного и социального сознания народа. Была развернута активная совместная антимонашеская пропаганда[722], вдохновившая государственную политику секуляризации монастырских земель и закрытия православных монастырей. Конечной целью при этом было отделение системы образования от Церкви (монастыри на Балканах всегда были оплотами традиционного просвещения) и, как следствие, отрыв народа от мистико-аскетической традиции православия.

В течение многих лет греческая политическая элита декларировала задачу воспитания «клира образованного в соответствии с западными образцами»[723]. Богословский факультет, основанного в 1837 г. Афинского университета, готовил катехизаторов, преподавателей и священников «возрожденной Греции» именно с опорой на зарубежные образцы и стандарты[724]. Показательно, что профессорами Афинского университета становились те, кто учились в германских протестанских университетах[725]. Регент Маурер откровенно декларировал необходимость «воспитания будущих преподавателей греческих школ на основе усвоения основ германского образования»[726]. Школьный предмет «религиоведение» превратился в морализаторскую формализованную дисциплину, ставившую своей целью подготовку «хороших граждан и добрых христиан».

Университетские богословы находились под столь значительным влиянием протестанстской традиции[727], что даже в период преобладания негативного отношения к западному христианству по-прежнему оставались в рамках неправославного богословского дискурса[728]. В полемике друг с другом и с западными коллегами афинские богословы продолжали использовать рационалистические аргументы, заимствованные из трудов протестантских коллег[729].

Потерпев неудачу в попытке переустроить на протестантский манер всю Элладскую церковь, миссионеры отошли от столь амбициозных задач и в 1874 г. основали в Афинах относительно малочисленную Элладскую евангельскую церковь с отделениями в других городах Греции. Однако их пропагандистская деятельность, хотя и не дала желаемого результата, все же принесла определенные плоды. Протестантизм получил влияние в церковной музыке, храмовой архитектуре и богословии. Воздействие протестантизма на религиозные приоритеты части греческого народа привело к распространению пиетизма (приоритета этики над догматом), отрыву от традиционного центра православной духовной жизни (монастырей) и изменению социального поведения людей (светский этикет вытеснил непосредственность) [730].

Посредством учебных заведений «христианская культура» Запада передалась греческой молодежи, которая в середине XIX в. столетия взяла на себя политическое руководство страной и ее духовное окормление.

Священники и политики, вышедшие из «миссионерских школ», в той или иной степени несли на себе печать протестантской идеологии и вольно или невольно способствовали усилению попыток отрыва греческого общества от православной традиции. Тесная связь клира и народа, много веков существовавшая на Балканах, была в значительной степени утрачена: иерархия дискредитировала себя соглашательством с властями и готовностью исполнять роль государственных чиновников; уровень приходского клира упал из-за нехватки учебных заведений для его подготовки; монашество подверглось секуляризации, вследствие чего еще больше ослабели нити, связывавшие греков с их византийским прошлым.

Представители модернистских кругов стали апологетами серьезных изменений в жизни Греческой церкви[731]. Они полагали, что она является «отсталой» и должна быть модернизирована в соответствии с «духом времени»[732]. Большинство из них выступало за уменьшение продолжительности богослужения, перевод Евангелия на народный язык, а также за литургическую реформу[733]. Также планировалось отменить посты, сделать акцент на проповеди вместо молитвы, упразднить монашество, создать церковные рабочие общества и профсоюзы[734].

Рафинированные «просвещенные» и культурные высшие слои презирали защищавших неприкосновенность православной традиции «темных провинциалов». В городах Греции культивировалась мода на все западное, а «культурное» становилось синонимом «технологичного» и «по-европейски образованного».

В начале XX в. в Греции, активно происходил процесс секуляризации мировоззрения и образа жизни городских жителей. В связи с массовым притоком населения из деревни в города (прежде всего, в столицу) имела место индивидуализация религиозного сознания и, как следствие, религиозных потребностей. Для восполнения естественной потребности в коллективных формах существования и консолидации в массовом порядке возникали христианские организации, клубы и содружества.

Объединения по конфессиональному принципу служили для «новых горожан», потерявших связь с родными местами, заменой общинной и приходской жизни. Они помогали адаптироваться в городе и давали своим членам привкус некоей «избранности», принадлежности к особой касте «просвещенных» и «истинных» христиан[735].

Первая половина XX в. стала для Греции временем господства внецерковных организаций[736]. Их создатели исходили из лучших побуждений и хотели «обновить православие и очистить Церковь». При этом, по мнению ряда исследователей (в том числе ведущего специалиста по истории греческих внецерковных организаций Кристофа Мачевски), история внецерковных обществ содержит прямые параллели с развитием движения европейской Реформации XVI в., и раскола в Греции не произошло лишь потому, что адепты церковного обновления не предлагали никаких догматических нововведений.

Во внецерковных организациях витал западный миссионерский дух, сочетавшийся с морализаторством и культом личного благочестия. В основу их идеологии легли этицизм и морализм ради морализма. Кроме того, внецерковными обществами был усвоен протестантский принцип частной веры, вытеснивший православную идею соборности. Одним из основных пунктов подобного подхода стал тезис о «священническом достоинстве» мирян[737].

В разной степент элементы протестантского влияния присутствовали в идеологии и практике практически всех греческих внецерковных обществ.

В «Синаксисе пресвитеров», основанном в конце XIX в. представителями белого духовенства Афин и Пирея, основной целью декларировалось создание воскресных школ — прямой кальки протестантских Sunday’s Schools. При этом организация отличалась антимонашеским настроем, не принимая в свои ряды представителей черного духовенства[738].

Преемником «Синаксиса пресвитеров» стало общество «Православные христианские союзы юношей, женщин и девушек», основанное в 1922 г. иереем Марком Тсактсанисом под влиянием протестантских «воскресных школ». Из-за исключительного внимания к Библии и дистанцирования от официальной Церкви о. Тсактсанис был обвинен в использовании «протестантских методов» и вынужден был свернуть свою деятельность.

Организации «Христианский союз юношей» и «Христианский союз девушек» начали действовать в Греции в межвоенный период и представляли собой филиалы международных обществ, основанных в Англии и финансируемых из США[739]. Большинство руководитедей греческих отделений были американцами и все без исключения — мирянами, а не священниками.

Взяв за образец католические и протестантские движения, группа греческих богословов во главе с профессором Панайотисом Братсиотисом основала «Христианский социальный союз»[740], ставивший своей целью распространение «нравственных и социальных начал справедливости, солидарности и любви согласно духу христианского учения» и противодействие социалистической пропаганде.

Крупнейшее внецерковное общество — содружество богословов «Зои́» («Жизнь») основал в 1907 г. священник Евсевий Матфопулос (1849–1929). Его деятельность стала примером и образцом, на который ориентировались создатели других подобных обществ.

Расцвет «Зои» пришелся на время работы в этом обществе архимандрита Серафима Папакостаса, возглавлявшего организацию в 1927–1954 гг. Официальный печатный орган «Жизни» выходил в этот период еженедельно тиражом 165 тыс. экз. «Зои» отличалась поистине «немецкой» дисциплиной, что позволило организации основать свои отделения едва ли не в каждом греческом городе и деревне.

Скопированные с аналогичных учебных заведений Англии и Франции, греческие «катехизаторские школы» не были изобретением «Зои», однако именно «содружеству богословов» принадлежала наиболее масштабная реализация этой идеи. Начав с семи школ в 1926 г., к 1958 г. «Жизнь» имела в своем распоряжении 2216 школ с 147 740 учениками в Греции и 139 школ с 7747 учениками на Кипре. Были также созданы «Союз родителей», «Общество христианских матерей», объединение студентов и другие подобные организации[741]. Все они издавали периодику и книги более чем стотысячными тиражами[742]. По всей Греции распространилась сеть типографий, библиотек и дешевых книжных магазинов.

Родство «Жизни» с протестантской идеологией подтверждает и то обстоятельство, что среди выпускаемой организацией литературы значительную часть составили переиздания трудов английских и иных протестантских миссионеров, действовавших в Греции в XIX в.[743]

В наибольшей степени отход «Зои» от православного предания был заметен в негативном отношении к монашеству[744]. Жизнь инока в представлении организации должна была стать не исихастски, а миссионерски ориентированной. Молитва рассматривалась как недостаточная форма служения миру, декларировалась необходимость практической миссии и материального приношения человечеству.

Другим столпом программы «Зои» была богослужебная реформа, предлагавшая ряд нетипичных для православия нововведений, во многом сближавших его с протестантской традицией:

— утверждалась необходимость сидеть во время литургии ради концентрации внимания;

— предлагалось гласное (громкое) чтение «тайных молитв» священником;

— на воскресном богослужении во время возношения Св. Даров совершалось коленопреклонение (по западному образцу);

— перед евхаристическим каноном (после чтения Евангелия) литургия прерывалась проповедью[745], которая, как и у протестантов, становилась центральным элементом богослужения.

«Зои» основывала всю свою катехизаторскую работу исключительно на Священном Писании, реализуя протестантский принцип Sola scriptura[746]. В воскресных школах и в перерывах между службами активно использовались католические и протестантские песни[747].

На первый взгляд «Зои» отличало от протестантизма подчеркивание значения церковного Предания. Однако св. отцы рассматривались «братством богословов» лишь как эталон для формирования «христианских личностей». Акцент делался на их внешних добродетелях и человеческих достижениях, а их богословско-аскетические заслуги и роль в формировании христианской догматики были обойдены вниманием.

Фактически богословы общества «Зои» разделяли принцип Solus Christus, «который главенствовал в учении организации. При этом Христос выступал исключительно как нравственный пример»[748]. Члены организации указывали на моральные качества Христа, тем самым низводя на второй план роль искупительной жертвы.

Игнорирование догматического богословия стало главной причиной, вызвавшей отрыв «Зои» от церковной традиции. Через сеть катехизаторских школ и общественных организаций у «содружества богословов» были все возможности для донесения своего взгляда на веру и догматы до максимально широкой аудитории. Однако руководители «Жизни» посчитали изучение догматов чем-то недоступным и опасным для молодежи[749], а притчи «о сладчайшем Иисусе» и академическое морализаторство не способствовали появлению глубокого чувства веры у рядовых участников движения. Отторжение вызывало и низведение Евангелия до уровня морально-этической системы, сочетавшееся с нежизненностью учения и застывшим «повторительным» богословствованием идеологов «Зои».

Морализм и нравственное поведение ставились обществом «Зои» во главу угла. Члены организации всегда должны были служить примером нравственных и добропорядочных личностей, что проявлялось прежде всего во внешнем облике: строгом дресс-коде, контроле за жестами и походкой, манерой говорить[750]. В случае если кто-то из членов «Зои» вел себя недостаточно морально, организация оставляла за собой право вмешательства в его внутреннюю жизнь[751].

Движение «Зои» оставило неизгладимый след в жизни Элладской церкви первой половины XX в., а в 1967 г. члены этой внецерковной организации возглавили священноначалие Элладской церкви: архиепископом Афинским стал многолетний лидер «Зои» Иероним I (Коцонис) (1967–1973), а епископами — другие видные представители организации. Началась реализация программы реформ, вдохновленных духом и идеалами «братства богословов». Совместно с государственной властью (диктатурой «черных полковников») иерархия проводила комплексную программу по улучшению «морального климата» Греции и формированию особого типа гражданина — «греко-христианина»

Со стороны властей Греции бесконтрольная экспансия протестантских миссионеров только однажды встретила серьезный отпор. Первый президент освобожденной Эллады граф Иоанн Каподистрия рассматривал привлечение в образовательную сферу иностранных педагогических кадров как временную и вынужденную меру. Каподистрия разрешил протестантам издавать учебную литературу и использовать ее в греческих школах, вместе с тем выбор учебных пособий всегда контролировался властями. В письме миссионеру Руфусу Андерсону президент подчеркивал, что греки не примут книги, которые подорвут «их веру и доверие Церкви и Отечеству»[752]. Среди обязанностей возложенных Каподистрией на чиновников, ответственных за сферу образования, была и «борьба с прозелитизмом среди молодежи»[753]. По словам миссионера Корка, «Каподистрия дал <…> разрешение на основание школ, <…> но твердо настаивал на том, чтобы в них не преподавалось ничего, о чем прежде не было бы сообщено правительству» [754]. Тот же Корк сообщает, что греческий правитель пресек публикацию любых изданий, «оскорбляющих религиозные чувства народа» [755], потребовал поместить в учебные аудитории иконы Богородицы и православных святых, а также заставлял поручить преподавание религиоведения православному священнику.

После абсолютной свободы в период правления Отто Виттельсбаха на деятельность протестантов временами накладывались незначительные ограничения со стороны государственных властей. Отметим ряд циркуляров министерства образования после 1850 г. (например, об обязательном посещении учащимися православных храмов /1857/).

Слабость греческого государства особенно ярко проявилась в истории с судебным преследованием американского миссионера Джонаса Кинга (1792–1869).

Многократные нарушения Кингом закона (ему инкриминировали оскорбление православия и отдельных лиц, клевету и игнорирование предписаний властей) долгое время оставались безнаказанными. Лишь 22 февраля 1852 г. он был приговорен Ареопагом Греции к 15 суткам ареста и депортации из страны.

Моментально в защиту Кинга на страницах прессы выступили ведущие представители западномыслящей интеллигенции. Не заставила себя ждать и поддержка из-за рубежа: с протестом против решения греческого Верховного суда выступил посол США в Константинополе, президент Соединенных Штатов поручил государственному секретарю и послу в Афинах предпринять конкретные шаги по реабилитации Кинга, который по совместительству был еще и консулом США в Греции.

Слабое греческое государство не смогло сохранить престиж и 17 февраля 1854 г. восстановило Кинга во всех правах и дало ему возможность продолжить свою деятельность.

Угрозы в экспансии протестантизма не видели многие представители Церкви и государства. Дабы ограничить католическое влияние на Кикладских островах, власти поддерживали создание американских и английских образовательных учреждений. Показательным документом является совместное обращение митрополита Сироса и Тиноса, номарха Киклад и мэра Эрмуполи «о противодействие папской пропаганде». Представители церковных и светских властей просят центральное правительство открыть новые американские и английские школы для купирования «католической угрозы»[756].

Равнодушие властей к сохранению православного Предания, радикальные церковные преобразования и прозападная политика встретили неприятие народных масс. По Греции неоднократно прокатывалась волна протестных (порой — вооруженных) выступлений против деятельности западных миссионеров и секуляризации.

Нападения и угрозы вынудили Корка покинуть Сирос, Хьюстона и Лейборна — Ареуполи[757], а миссионеры в городе Аргос были забросаны камнями местными жителями.

В штыки встречал народ попытки перевода Священного Писания на новогреческий язык и введения сознательно измененных текстов в православное богослужение. В 1901 г. восстание студентов Афинского университета привело к столкновениям, повлекшим жертвы. Эти события стали поводом для отставки правительства и ухода на покой архиепископа Афинского Прокопия II (1896–1901).

Антиправославная государственная политика не могла не вызвать отпора греческого народа, в котором еще живы были идеалы «филокалического возрождения»[758]. Были созданы организованные центры самообороны (в основном — в монастырской среде) для восполнения вакуума, сложившегося ввиду пастырского бездействия правящей иерархии, которая (с точки зрения протестующих) мало заботилась о духовном окормлении народа. Подобные движения можно разделить на две группы: часть из них имела чисто духовный характер, другая призывала к политической консолидации и сопротивлению властям. Во главе тех и других встали выдающиеся личности, ставшие примерами «живого православного сознания» для своих соратников. Наиболее активно с экспансией протестантских миссионеров боролись: один из ведущих греческих ученых и церковных деятелей Константин Иконо́мос (1780–1857)[759], известный проповедник Христофор Панагиотопулос[760], богослов Косма Фламиатос[761].

В среде православных традиционалистов была предложена альтернатива и многочисленным внецерковным организациям, деятельность которых захлестнула Грецию в первой половине ХХ в. Особо следует сказать об афинском священнике Николае Плана́се[762] (1851–1932): его литургически- и церковно-ориентированная община стала зримым противовесом внецерковным обществам, построенным на протестантских началах.

В то время как у «Зои» проповедь фактически заняла центральное место в богослужении (разрывая Евхаристию), о. Николай вообще не проповедовал. Главным его миссионерским средством было богослужение, драгоценное время молитвы он предпочитал не тратить на формальные и банальные слова.

Парадоксальным образом длинные службы Николая Планаса собирали больше народу, чем краткие адаптированные к современности «сидячие» богослужения внецерковных организаций. Люди приходили на службы о. Николая семьями, отпрашиваясь с работы и откладывая дела. В церкви собирались представители всех возрастов и сословий. Многие из них впоследствии сыграли значимую роль в церковной и общественной истории Греции. Среди прихожан Планаса были будущий митрополит Пентапольский и выдающийся церковный писатель Нектарий (Кефалас), старец Филофей (Зервакос), иконописец и литератор Фотис Кондоглу, писатели Александрос Пападьямантис и Александрос Мораитидис, представители епископата и игумены афонских монастырей.

В период господства внецерковных организаций и в условиях пассивного непротивления большей части элладского епископата протестантскому влиянию на жизнь Церкви на защиту православного предания встала значительная часть греческой интеллигенции. Ее лейтмотивом стал призыв к возвращению к исихастскому и византийскому наследию, интерес к народной культуре и литургическому преданию Церкви. Влияние традиционализма способствовало формированию целого культурного пласта в искусстве, литературе и науке.

Одним из первых против морализаторства и пиетизма внецерковных организаций выступил известный греческий писатель Александрос Пападьяма́ндис (1851–1911). Он подверг критике идеалы протестантствующих миссионеров и их попытки исказить церковное православное предание[763]. Писатель выступил против стремления приходов приспособиться к условиям современности, ввести в употребление западные церковное пение и иконопись, сократить богослужение.

Разнообразная деятельность литератора, иконописца, этнографа и издателя Фотиса Ко́ндоглу (1897–1965) послужила катализатором обращения греческой научной и академической общественности, а впоследствии — и общества в целом, к православной традиции во всех ее формах. В храмы, благодаря Кондоглу, вернулась традиционная православная иконопись, а византийское пение вытеснило западный парте́с.

Кондоглу удалось воспитать значительное число учеников, которые продолжили начатое им дело: музыковед Симон Каррас, пробудивший у современников интерес к изучению византийской музыкальной церковной и светской традиции; Ангелики Хадзимихали, начавшая первые серьезные исследования по изучению греческого народно-прикладного искусства; иконописцы и живописцы Спирос Папалукас, Спирос Василиу, Раллис Копсидис, Петрос Вамбулис, Яннис Терзис, Динос Ксинопулос, Никос Эггонопулос, продолжившие дело реабилитации византийского искусства и возвращения его в православные храмы; и др.

В 1952 г. Кондоглу совместно с Василием Мустакисом начал публиковать журнал «Кивотос» («Ковчег»). Это издание было задумано авторами как ответ на протестантизированную проповедь внецерковных организаций.

Во второй половине XX в. в Греции произошел новый расцвет традиционной идеологии. Из «Зои» и подобных обществ вышла целая плеяда молодых богословов, выступивших с критикой как богословия внецерковных организаций, так и университетской теологии. Их лейтмотивом стала идея освобождения православного богословия от западных влияний и его возвращения к своим святоотеческим источникам и основаниям. Для освобождения от «западного пленения» декларировалась необходимость ухода от господства латинской (схоластической) и протестантской (либеральной) мысли, принесенной в Грецию богословами — выпускниками западных университетов и членами внецерковных организаций.

В этот период греческое университетское богословие действительно повернулось к изучению исихазма и православной традиции. Большими тиражами издавалось «Добротолюбие», творения Григория Паламы, Симеона Нового Богослова и других отцов Церкви. Их публикация и повсеместное распространение способствовали возврату к православным святоотеческим корням. На исихастское наследие все больше начала ориентироваться жизнь греческих монахов и мирян.

В Элладской церкви имел место новый расцвет монашества. Приметой времени стало большое число юношей с высшим образованием и даже крупных ученых среди новых насельников монастырей. Молодежь, разочаровавшаяся в сухих нотациях протестантствующих проповедников, оказалась восприимчивой к мистико-аскетической традиции православия и духовному опыту современных подвижников и монастырей.

Именно разочаровавшиеся в идеалах протестантски-ориентированных внецерковных организаций юноши вдохнули новую жизнь в греческое монашество. Члены «Зои» Василий Гондикакис и Григорий Хадзиэммануил, покинув организацию в 1966 г., отправились на Афон, где способствовали возрождению обителей Ставроникита и Ивирон. Много выходцев из внецерковных обществ было в братиях под руководством архимандритов Эмилиана (Вафидиса) и Георгия (Капсаниса), возродивших опустевшие афонские монастыри Симонопетра и Григориат.

Зоитакис А. Греческая историко-церковная и богословская наука Нового и Новейшего времени // Введение в историю Церкви. Часть 2. Обзор историографии по общей истории Церкви. Спб., 2015.С 81–100. [Zoitakis A. Grecheskaya istoriko-tserkovnaya i bogoslovskaya nauka Novogo i Noveyshego vremeni // Vvedeniye v istoriyu Tserkvi. Chast’ 2. Obzor istoriografii po obshchey istorii Tserkvi. Spb., 2015.S 81–100.]

Таканова Н. Внецерковные организации Греции и община о. Николая Планаса (1851–1932) в Афинах в первой трети XX века. // Вестник МГУ. Серия 8: история. 3 (2015). С 72–92. [Takanova N. Vnetserkovnyye organizatsii Gretsii i obshchina o. Nikolaya Planasa (1851–1932) v Afinakh v pervoy treti XX veka. // Vestnik MGU. Seriya 8: istoriya. 3 (2015).S 72–92.]

Maczewski C. Η κίνηση της «Ζωής» στην Ελλάδα. Αθήνα, 2002.

Αβραάμ Αγιορείτης. Ρωμαικό οδοιπορικό: Το γένος σε νέα αιχμαλωσία. Αθήνα, 2007.

Γιοφύλλης Φ. Το Παρθεναγωγείο Χιλλ το αρχαιότερο σχολείο. // Εφ. Νεον Φως (17.10.1935).

Κούρκουλας Κ. Το Κατηχητικόν Σχολείον εν τη Εκκλησία της Ελλάδος. Ανάτυπον εκ της Θεολογίας. τ. ΛΕ’. Αθήναι, 1965.

Λαμπράκη-Παγανού Α. Η Εκπαιδευσή των ελληνίδων κατά την οθωνική περίοδο. Αθήνα, 1988.

Λάππας Κ. Πανεπιστήμιο και Φοιτητές στην Ελλάδα κατά τον 19ο αιώνα. Αθήνα, 1997.

Μεταλληνός Γ. Το ζήτημα της μεταφράσεως της Αγίας Γραφής εις την νεοελληνικήν κατά τον ΙΘ αιώνα. Αθήναι, 1977.

Μπουγάτσος Ν. Χριστιανική Ένωσις Νεανίδων. Θ.Η.Ε. τ. 12.

Παπαγεωργιου Σ. Δυο Αμερικανοί ιεραπόστολοι στη Μάνη // Πρακτικό Α Διεθνούς Συνέδριου Πελοποννησιακων Σπουδών. Τομ. Γ. Σπάρτη, 1975.

«Περί των ηθών, περί της κατεπειγούσης χρείας του κηρύγματος του θείου λόγου και περί του κλήρου της Ελλάδος» // Ο Θεατής. περίοδος Α ́. αρ. 16. 25.8.1837.

Περσελή Ε. Εξουσία καί Θρησκευτική Αγωγή στήν Ελλάδα τού 19ου αι. Αθήνα, 2004.

Πρακτικά Συνελέυσεων Αδελφότητος Θεολόγων Η Ζωή. Έτος 1930.; Έτος 1938.; έτος 1931; Έτος 1946.

Στράγκας Θ. Εκκλησίας Ελλάδος Ιστορία εκ πηγών αψευδών (1817–1967). β ΄τόμ. Αθήνα, 1970.

К тому моменту, когда в Европе началась Реформация, бóльшая часть христиан на Востоке жила уже под властью османских султанов. Только некоторые острова и несколько крепостей в континентальной Греции принадлежали еще Венеции и другим европейцам, владевшим ими со времен крестовых походов. Связи греков, армян и других христиан Востока с Европой были тогда затруднены, поэтому получить точное представление о том, кто такие протестанты, они смогли не сразу[765].

Одним из источников такой информации стали иностранные купцы, заинтересованные в расширении торговых связей с Востоком, а затем — официальные представители европейских государств. К началу XVII в. в отношениях воинственных Османов с европейцами все больше места занимала дипломатия, а на смену монополии католических держав — Венеции и Франции — в отношениях с Империей пришла более сложная система отношений, в которой все активнее боролись за свои позиции протестанты. В 1582 г. в Константинополе был аккредитован первый посол Англии Уильям Харборн, а в 1612 г. — посол Нидерландов Корнелиус Хага. Как и их католические коллеги, английские и голландские дипломаты налаживали отношения не только с османским государством, но и с его христианскими подданными, видя в них своих союзников.

Единственным легальным общественным институтом у османских христиан была Церковь. Это обстоятельство, с одной стороны, вело к политизации внутренней церковной жизни, с другой — повышало роль веры в отношениях османских христиан с европейцами, поскольку Церковь была одним из важнейших каналов в контактах между ними. Наиболее крупной и влиятельной из всех восточных Церквей в то время была Константинопольская патриархия, управление которой целиком находилось в руках греков. Неудивительно, что греки первыми из восточных христиан стали строить отношения с протестантами.

Первые контакты греческого православного духовенства с протестантами относятся еще к середине XVI в, когда последователи Лютера пытались найти союзника в борьбе с Римской церковью. В 1559 г. в Константинополь по инициативе Филиппа Меланхтона был доставлен текст Аугсбургского исповедания, который вызвал замешательство в патриархии: ряд его положений был очевидно еретическим с православной точки зрения. Однако осторожные греки решили на всякий случай не портить отношений с лютеранами и сделали вид, что просто не получили письма. Впоследствии Стефан Герлах, прибывший в Константинополь в качестве капеллана посла германского императора, все-таки вынудил патриарха Иеремию II (1572–1579, 1580–1584, 1587–1595) написать на него в 1576 г. пространный критический ответ. Последовавшую затем переписку с виттенбергскими богословами патриарх Иеремия завершил твердым отказом далее обсуждать догматические вопросы, соглашаясь при этом поддерживать дружеские отношения с лютеранами[766].

Но вскоре интерес к протестантам проявили уже сами греки. В условиях натиска контрреформации (с 1583 г. обосноваться в Константинополе пытались иезуиты и, наконец, в 1609 г. им это удалось) интерес греков, прежде всего, духовенства, к протестантскому вероучению диктовался не столько богословскими мотивами, сколько желанием найти союзника в борьбе с католической пропагандой. В первые десятилетия XVII в. состоялись новые контакты греческого духовенства с протестантами, на этот раз — кальвинистами. Они были связаны, прежде всего, с именем Кирилла Лукариса.

Будущий патриарх Кирилл Лукарис (1572–1638)[767] несколько лет своего служения провел в Польше в качестве экзарха Александрийского престола. Его миссия заключалась в ограждении интересов православных подданных короля Сигизмунда от посягательств со стороны агентов контрреформации, стремившихся подчинить их папскому престолу. В неравной борьбе православных против католической экспансии, в которой их естественными союзниками были подвергавшиеся еще большим гонениям протестанты, экзарх Константинопольского престола Никифор Парасхис был убит, а Кирилл Лукарис едва спасся бегством[768]. Вероятно, в этот период зародились симпатии Лукариса к протестантам. Позже он сам познакомился с учением кальвинистских богословов и направил в Европу Митрофана Критопулоса, который несколько лет учился в Англии, а затем совершил поездку по германским государствам с целью знакомства с протестантскими церквами[769]. Известный австрийский исследователь Г. Херинг пришел к выводу, что «совместное противостояние кальвинистов и православных Риму сформировало у Лукариса взгляд на постепенное сближение с учением Кальвина как на метод очищения веры от уклонений, искажений и католических влияний с целью конечного объединения православных и протестантов в истинной вере. Руководствуясь этим принципом, он в конце концов пришел к отождествлению „истинного“ православия с протестантским вероучением и отстаивал эту точку зрения до конца жизни»[770].

Итогом эволюции богословских взглядов Лукариса стало его «Исповедание веры», изданное в Женеве в 1629 г. Оно настолько очевидно свидетельствует о приверженности автора кальвинистскому вероучению, что вплоть до сего дня многие, в первую очередь — греческие церковные историки считают, что настоящим автором этого сочинения был кто-то другой[771]. Его публикация незамедлительно вызвала бурную реакцию в греческом мире и подтолкнула греческих богословов к более основательному изучению кальвинистского вероучения и выработке четкого отношения к нему. На Константинопольском соборе 1638 г. Кирилл Лукарис был предан анафеме за свои взгляды, однако решения этого собора, проходившего под руководством главы прокатолической партии Кирилла Кондариса, были продиктованы скорее политическими, нежели религиозными мотивами. Иерусалимский собор 1672 г., созванный патриархом Иерусалимским Досифеем Нотарасом, был результатом более глубокого осмысления деятельности и взглядов Лукариса. Собор, руководствовавшийся стремлением оправдать не столько Лукариса, сколько патриарший трон, как справедливо полагает М. М. Бернацкий, решил считать «Исповедание», не принадлежащим Лукарису, и официально снял с него обвинения в протестантизме, хотя неофициально его продолжали считать скрытым еретиком[772]. Такая репутация закрепилась за Кириллом Лукарисом надолго: она засвидетельствована среди греческого духовенства, к примеру, в первой четверти XIX в.[773] В протестантском мире Лукариса также продолжали считать кальвинистом[774].

В годы своего патриаршества Лукарис имел тесные связи с дипломатами протестантских государств — Англии и Голландии, поддерживавшими его в борьбе с иезуитами, прокатолической партией в патриархии и при султанском дворе. Церковно-дипломатическая борьба в столице Османской империи была своеобразной проекцией драматических событий, разыгрывавшихся в те годы в Европе: английский посланник Томас Роу неоднократно в буквальном смысле спасал Лукариса от гнева Порты, вызванного наветами дипломатов католических стран и прокатолической партии в патриархии[775]. В благодарность Кирилл Лукарис в 1628 г. передал Роу в качестве дара английскому королю Якову Александрийский кодекс — один из древнейших библейских текстов[776].

По благословению Кирилла Лукариса и при финансовой поддержке голландского посольства ученик Лукариса Максим Каллиполит (?–1633) в 1629 г. приступил к переводу Нового Завета на новогреческий язык. Примечательно, что источником перевода был не только аутентичный греческий текст, но и его итальянский перевод, выполненный кальвинистским богословом Джованни Диодати (1576–1649), в том числе комментарии последнего[777]. Предвидя возможную негативную реакцию со стороны своих противников в патриархии, Лукарис сам отредактировал перевод и предложил издавать его параллельно с аутентичным текстом[778]. В 1638 г., после смерти Кирилла Лукариса и Максима Каллиполита, перевод был впервые опубликован в Женеве; в начале XVIII в. он несколько раз переиздавался в других протестантских странах[779]. Первая реакция на его публикацию была неоднозначной: патриарх Парфений ΙΙ был готов содействовать распространению книги, но обвинения в нарушении чистоты православия, исходившие из рядов давних врагов Лукариса, вынудили его отступить[780].

Об интересе греческого духовенства к протестантскому вероучению в это время свидетельствуют труды Захарии Герганоса, ставшего в 1632 г. (т. е. в период патриаршества Кирилла Лукариса) митрополитом Артским. Получивший высшее образование в Виттенберге, Герганос, прежде чем вернуться на родину, опубликовал в 1622 г. в городе Лютера Новый Завет со своими комментариями и лютеранский «Христианский катехизис». Обе книги были опубликованы на греческом языке[781]. В конце ХХ в. увидела свет третья лютеранская по своему характеру рукопись Герганоса — «Толкование на Апокалипсис св. Иоанна Богослова»[782].

Таким образом, в середине XVI — первой половине XVII в. произошло знакомство греческого духовенства с кальвинистским и лютеранским вероучением, носителями которых выступали и отдельные представители этого духовенства, учившиеся в Европе. На начало XVII столетия приходится и максимум влияния протестантизма на Константинопольскую патриархию. Ее позиция в отношении лютеранства была сформулирована патриархом Иеремией в 1576 г., а публикация первых греческих сочинений протестантского характера и церковно-политическая борьба в Константинопольской патриархии, в которой принимали активное участие католические и протестантские дипломаты, стимулировали православное духовенство к осмыслению и оценке кальвинистского учения. Стало ясно, что кальвинизм — это не возвращение к истокам христианства, но совершенно новое явление, не соответствующее догматике православия. Эта позиция, общая для всех восточных Церквей, была закреплена Иерусалимским собором 1672 г.

Она стала очевидна уже в середине столетия. Ее иллюстрацией может служить судьба видного греческого книжника следующего поколения Иоанниса Кариофиллиса. Еще в юности он написал богословское сочинение кальвинистского характера, за которое патриарх Парфений II пригрозил ему отлучением. В 1645 г. Кариофиллис принес покаяние, после которого на протяжении многих лет трудился в патриархии, занимаясь преимущественно преподаванием. Но в 1691 г. вернувшийся к своим прежним взглядам Кариофиллис был осужден и отовсюду изгнан[783].

В то время как Церковь определила свое отношение к протестантизму, миряне оставались практически в неведении относительно протестантских конфессий. Контакты населения с протестантами и на протяжении следующего столетия были эпизодическими. Местные христиане свято чтили традиции, а в торговле имели прочные сетевые связи, что помогало им выжить в дискриминационных условиях мусульманского государства. Однако в ходе постепенного расширения торговых связей Османской империи с европейскими странами на ее территории появлялось все больше европейских купцов.

Интерес населения к протестантам, как и к католикам, был в это время скорее не религиозным, а практическим: местных христиан привлекала не столько протестантская догматика (простые греки вообще могли не знать, христиане ли европейцы)[784], сколько возможность получить покровительство могущественной европейской державы и таким образом обрести некоторую независимость от османской государственно-политической системы[785]. Один из попечителей основанной в 1733 г. Смирнской евангельской школы Пандалеон Севастопулос, получивший британское подданство, добился британского покровительства и для этого учебного заведения. В крупных портовых городах, таких как Смирна или, позже, Александрия, местные христиане, получившие иностранное подданство или консульское покровительство, стремились переселяться в европейские кварталы. В XIX в. их стали называть левантинцами.

Но у католиков в это время было серьезное преимущество перед протестантами: вместе с купцами и дипломатами на Восток шла католическая Церковь, систематически добивавшаяся своей главной цели — перехода восточных христиан в подчинение папе в форме унии. Деятельность Рима в этом направлении принесла свои плоды: в 1677 г. в унию перешла часть сиро-яковитов, в 1729 г. — часть духовенства и мирян Антиохийской патриархии, в 1741 г. — часть коптов, в 1742 г. — армян.

О систематической протестантской пропаганде можно говорить лишь с начала XIX в. Только тогда различные протестантские церкви развернули миссионерскую деятельность на территории Османской империи. Одними из первых были британцы, получившие после разгрома Наполеона находившиеся в непосредственной близости от владений султана Ионические острова, а также Мальту. Последняя стала опорным пунктом в Средиземноморье основанного в 1804 г. в Англии Библейского общества. На Мальте первое время располагалась типография Общества[786]. Оно включило в сферу своей деятельности и христианских подданных Османов. Руководствуясь представлениями о том, что истинное христианство среди греков полностью разрушено и от него «не осталось камня на камне»[787]; что даже в Смирне, одном из самых цивилизованных городов империи, «среди пятидесяти — шестидесяти тысяч греческих семей[788] едва ли можно было найти экземпляр Нового Завета»[789], протестантские миссионеры ревностно взялись за «просвещение» османских христиан. Одно только Библейское общество в 1810–1812 гг. отпечатало 15 тыс. экземпляров Нового Завета на новогреческом языке и еще 5 тыс. с параллельным древнегреческим текстом[790]. За основу новогреческого перевода был взят перевод Максима Каллиполита. Затем Обществом был опубликован и новый перевод, выполненный архимандритом Илларионом по благословению патриарха[791]. В 1814 г. Библейское общество впервые выпустило Библию на армянском языке[792]. В надежде на христианизацию мусульман члены Общества в течение многих лет вели работу над турецким переводом Св. Писания[793]. К 1883 г. британское и американское Библейские общества распространили в Османской империи 1,9 млн. экземпляров Библии[794].

Православное духовенство отнеслось к деятельности миссионеров крайне настороженно. Англичанин Уильям Джоветт, совершивший в 1815–1820 гг. длительное путешествие по средиземноморским провинциям Османской империи по заданию Церковного миссионерского общества, записал в своем дневнике разговор с местоблюстителем Александрийского патриаршего престола. Греческий клирик, говоривший с Джоветтом более откровенно, чем его собратья в других городах, признался, что Церковь препятствует деятельности западных миссионеров по распространению Библии на народном языке, приведя следующие аргументы: духовенство в ней не нуждается, поскольку владеет древнегреческим, а народ все равно не в состоянии понять священных текстов без помощи духовенства. Кроме того, греческое духовенство не без оснований полагало, что истинная цель распространения этих книг — «желание всех нас сделать кальвинистами!»[795] Однако, по свидетельству Дж. Хартли, к концу 1820-х гг. православное духовенство в Османской империи и независимой Греции не только не противилось, но, напротив, всячески содействовало распространению новогреческого перевода Нового Завета[796].

С самого начала одной из непременных составляющих протестантской миссионерской работы было развитие школьного образования[797]. К началу XIX в. у греков Малой Азии были школы, функционировавшие на частные средства. Несколько таких школ имели высокий уровень преподавания, опирались на достижения европейской науки, что было отмечено миссионерами[798]. Но таких школ было мало. Кроме того, женское образование практически отсутствовало. Созданные миссионерами школы сразу стали пользоваться популярностью среди местного населения, поскольку открывали для него новые возможности социального лифта, но встречали сопротивление православного духовенства[799], справедливо считавшего школу инструментом протестантского прозелитизма. Греческое население относилось к протестантам с гораздо большей симпатией, нежели к католикам, которые считались давними непримиримыми врагами. Пропагандистская работа среди взрослого населения велась в то время преимущественно путем личных контактов. Результатом ее стали случаи обращения в протестантские конфессии, но они были единичными[800].

В 1830–1840-е гг. среди христианских общин, не пользовавшихся покровительством Франции и России, работали миссионеры американской Епископальной церкви, с 1841 г. в Иерусалиме успешно действовала англо-прусская епископия, первоначально ставившая целью миссионерскую работу среди евреев, но вскоре переориентировавшаяся на прозелитизм среди местных христиан[801]. В середине столетия во владениях султанов действовало также несколько британских духовно-просветительских обществ.

В 1810 г. тремя кальвинистскими церквами США был учрежден Американский комитет уполномоченных по иностранным миссиям (ABCFM), который к середине столетия руководил полутора сотнями миссий в разных странах. Что касается Османской империи, то реально начавшаяся в 1819 г. деятельность американских миссионеров, как и англиканской епископии, первоначально разворачивалась среди палестинских евреев и мусульман. Однако вскоре из-за отсутствия видимых успехов внимание американских миссионеров привлекли восточные христианские Церкви. К тому же, переход мусульман в христианство в империи был запрещен. В 1831 г. были основаны миссии в Константинополе и Смирне, где значительную часть населения составляли греки и армяне[802]. Эти два города стали своего рода координационными центрами, откуда деятельность американских миссий распространялась все шире по стране. С 1832 г. в Смирне функционировала типография ABCFM, в 1853 г. переехавшая в Константинополь.

Как и британские миссионеры, американцы на первых порах вели пропаганду путем личных контактов, для чего старательно учили местные языки. Первые небольшие успехи — к 1836 г. в Константинополе было около 20 новообращенных армян — повлекли за собой жесткое сопротивление со стороны Армяно-григорианской церкви, поддерживаемой властями[803]. Но затем на защиту новообращенных протестантов встала британская дипломатия, и к 1850 г. ей удалось добиться от Порты признания армян-протестантов в качестве особого миллета[804]. И все же, по словам самих миссионеров, их деятельность среди армян в целом была успешной[805], чего нельзя было сказать о греках. В 1844 г. видный деятель миссионерского движения Руфус Андерсон констатировал, что греки «недоступны нашей проповеди, книгам и влиянию»[806]. Причину этого он видел в том, что политические настроения — «вера в возвращение Константинополя и восстановление Восточной империи, средством к достижению которых является единство греческой Церкви, имеет огромное влияние на умы и чувства всей общины, особенно ее высших слоев». Кроме того, «национальная гордость греков, весьма возросшая после революции, их глубокое отвращение к иностранцам и некоторые другие черты характера все вместе чрезвычайно затрудняют иностранцам завоевание их доверия или пробуждение их благодарности делами доброты или доброй воли»[807]. Большую роль в поддержании этих настроений играла «тирания Церкви», глава которой «не менее сопротивлялся распространению Св. Писания на народном языке, чем папа и римские кардиналы»[808]. В итоге те же усилия, которые привели к успеху протестантской проповеди среди армян, среди греков не имели результата.

К середине столетия относится основание нескольких новых миссионерских пунктов в восточной Анатолии для армянского и греческого населения: в Газиантепе (1848), Сивасе (1851), Мерзифунте (Марсован, совр. Мерзифон) и Адане (1852), Диарбекире (1853), Таласе и Мараше (совр. Кахраманмараш; 1854), Харпуте (1855), Тарсе (1859). Как полагает греческая исследовательница К. Кискира, издание Хатт-и-хумайюна 1856 г. значительно облегчило деятельность американских миссий и способствовало ее расширению[809].

Деятельность миссионеров в Сирии в 1820-е гг. также натолкнулась на сопротивление местного духовенства: маронитский и православный Антиохийские патриархи наложили анафему на распространяемые миссионерами переводы Св. Писания, миссионеры и их сторонники подвергались репрессиям со стороны турецких властей и маронитской Церкви, на их дома совершались разбойные нападения. Такое к ним отношение сами миссионеры объясняли «наущениями папистов»[810]. В результате к концу 1820-х гг. сирийская миссия прекратила свое существование. Успеху миссии, возобновившей свою деятельность в 1830-е гг., способствовало начало затяжного друзо-маронитского конфликта в 1841 г. Теперь маронитское духовенство не имело сил сопротивляться деятельности протестантов, а забота о беженцах способствовала изменению отношения к миссионерам со стороны населения[811]. Главным врагом протестантских миссионеров в Сирии стало православное духовенство, действовавшее теми же методами, что и марониты[812].

На души потенциальных неофитов американские миссионеры воздействовали при помощи как печатной пропаганды, так и путем благотворительной и образовательной деятельности. Но отдача от них поначалу была невелика. Так, количество распространяемых миссией в Сирии печатных изданий исчислялось тысячами, а количество учеников в основанных ей школах — сотнями, но к 1849 г. в Бейруте было всего лишь 27 новообращенных протестантов: 10 из числа православных, 4 униата, 4 маронита, 5 армян, 3 друза и один сиро-яковит[813].

Упорная и самоотверженная деятельность американских миссионеров постепенно расширялась и стала мало-помалу приносить плоды. В 1913 г. на территории Османской империи трудилось 198 миссионеров-американцев, в том числе 135 женщин. Им помогали 1299 сотрудников из числа местного населения, в том числе 210 проповедников и 897 учителей и преподавателей. 163 местные общины включали свыше 15 тыс. верующих и 65 тыс. оглашенных, функционировало свыше 300 воскресных школ, которые посещали 32,5 тыс. чел. К этому времени миссионеры создали целую систему образования от детского сада до вуза, насчитывавшую 450 учебных заведений, в том числе 4 духовные семинарии, 9 колледжей, 50 пансионов и средних школ. В них насчитывалось почти 26 тыс. учеников. Кроме того, в 9 американских больниц и 18 бесплатных амбулаторий в 1913 г. обратились за помощью 134 тыс. чел.[814] Вся эта сеть образовательных и медицинских учреждений имела конечной целью распространение протестантского вероучения. По словам возглавлявшего больницу в Таласе (недалеко от Кесарии) в начале ХХ в. доктора Уильяма Додда, американцы «стремились переплести миссионерскую работу с любым другим видом профессиональной и благотворительной деятельности»[815].

Духовные семинарии создавались миссионерами для подготовки сотрудников из числа местных жителей. Первая семинария была основана в пригороде Константинополя Бебеке в 1840 г., в 1863 г. она была перенесена в Мерзифунт (Марсован). Первоначально обучение в ней велось преимущественно на армянском языке и было рассчитано на армян. Но, поскольку в ней желало учиться все больше греков, с 1880 г. было введено преподавание также на греческом языке. В последующие годы число студентов-греков стало иногда даже превышать число студентов-армян. С 1896 г. преподавание в Мерзифунтской семинарии велось только по-английски. Обе национальности сосуществовали в семинарии вполне мирно[816].

Созданные миссионерами колледжи считались чрезвычайно престижными, поэтому многие родители, способные оплатить образование своих детей, стремились отправить их туда, несмотря на то, что программа обучения включала в себя обязательное посещение протестантских богослужений и занятий по изучению Библии под руководством преподавателей-протестантов[817]. Первоначально преподавателями были только иностранцы (за исключением преподавателей местных языков), но со временем их ряды пополнили выпускники колледжей из числа местного населения: армяне, греки, арабы. В начале ХХ в. в колледжах учились представители разных этнических и религиозных групп империи, часто приезжавшие издалека. Так, в Сирийском колледже училось много армян из Малой Азии и Сирии, арабы-христиане и даже мусульмане из Сирии, Ливана, Месопотамии и Египта, евреи, греки из Смирны, Египта, Кипра и даже Греции, дети живших на Востоке европейцев. Среди них можно найти отпрысков известных фамилий, например Теодора Зизиниаса, происходившего из одной из богатейших греческих семей Александрии середины XIX в.[818] Выпускники колледжей становились крупными бизнесменами и банкирами, врачами, в том числе на государственной службе, главными редакторами газет, переводчиками и писателями, преподавателями, судьями, чиновниками. Некоторые продолжали образование в США и оставались там жить.

К началу ХХ в. преподавание в колледжах велось на английском языке и основывалось на последних достижениях мировой науки и педагогики. Большое внимание уделялось подготовке квалифицированных врачей, нехватка которых остро ощущалась в Османской империи. Выпускники-медики и фармацевты сразу получали лицензию на практику на всей территории империи. Колледжи были оснащены лабораториями с современным оборудованием. Сирийский колледж в Бейруте имел библиотеку в 20 тыс. томов, свою обсерваторию, а также целый комплекс музеев: археологический, библейский, геологический, ботанический, зоологический и пять медицинских музеев[819]. Все это превращало американские колледжи не только в образовательные, но также региональные научные и культурные центры.

Помимо развития медицины, заслугой американских миссий можно считать развитие женского образования в Османской империи. Традиционно женщины если и получали какое-то образование, то на дому. Учебные заведения были для них закрыты. Американские миссии открывали школы для девочек — к началу ХХ в. каждая миссионерская станция имела женскую школу, дававшую среднее образование, в некоторых колледжах появились факультеты, доступные девушкам. Например, в Сирийском колледже в начале ХХ в. был открыт факультет по подготовке медсестер. В 1871 г. в Константинополе открылось женское высшее учебное заведение — Американский женский колледж, дававший своим выпускницам степень бакалавра. В 1904 г. в нем обучалось 125 представительниц 13 национальностей. Более половины выпускниц становились учителями, многие «занимали видное общественное положение в Болгарии и на Востоке»[820]. Женские школы существовали также при Анатолийском колледже в Мерзифунте и Международном колледже в Смирне, причем созданы они были даже раньше мужских школ. По данным на 1904 г. в них обучалось соответственно 200 и 221 ученица. Программа обучения была рассчитана на семь лет и соответствовала программе мужских колледжей. Как в мужских, так и в женских школах учились преимущественно дети христиан. В Мерзифунте 2/3 учащихся составляли армяне, 1/3 — греки. В Смирне соотношение было обратным[821].

К этому времени на большей части территории Османской империи миссионеры могли развивать свою деятельность беспрепятственно. После младотурецкой революции 1908 г. миссионеры смогли вести работу и среди мусульман, местные христианские общины расширили свои права, ощутили бóльшую свободу колледжи[822]. Местное христианское население не только не мешало, но даже содействовало миссионерам, поддерживая образовательные и благотворительные учреждения. Попытки чинить препятствия, в частности, закрывать созданные миссионерами школы, как это было с единственной школой для албанских девочек в Корице[823], стали редким исключением. Напротив, некоторые общины сами обращались к американцам с просьбой открыть школу под руководством протестантского пастора. Так, например, поступили в 1913 г. армяне разных конфессий в Анкаре[824]. Такое неожиданное единодушие может быть объяснено не только авторитетом протестантов, но и тревожной обстановкой в стране после Балканских войн. В условиях неблагоприятной экономической ситуации, роста турецкого национализма и обострения межнациональных отношений христианские меньшинства стремились обрести защиту в лице иностранных покровителей.

Итак, отношение христианского населения Османской империи к протестантам не было одинаковым. Оно менялось с течением времени, по-разному относились к протестантам различные слои общества, разные народы. Греческое духовенство познакомилось с лютеранским вероучением еще в середине XVI в. и отвергло его. Но в начале XVII в. в сложной обстановке политической борьбы вокруг Константинопольского патриаршего престола некоторого успеха удалось добиться кальвинистам. Итогом этих событий стало осмысление протестантских доктрин и выработка Церковью четкого отношения к ним как к иноверным. Контакты остального греческого, а также армянского населения с протестантами до начала XIX в. были эпизодическими. Они происходили через иностранных дипломатов и купцов, а христианских подданных султана привлекали не богословские вопросы, а возможность получить покровительство иностранной державы.

В XIX столетии протестанты из разных стран начали вести систематическую пропаганду в Османской империи. Она была в то время невозможна среди мусульман и провалилась среди евреев. Тогда протестантские миссионеры стали вести работу среди восточных христиан. Их первые шаги натолкнулись на сопротивление со стороны практически всех христианских Церквей, однако иногда успеху миссионеров способствовали меняющиеся политические обстоятельства и официальная дипломатия. Первый значимый успех был достигнут среди армян: уже к середине столетия молодая армянская протестантская община была признана отдельным миллетом. Гораздо менее восприимчивыми к протестантской пропаганде оказались греки, но и они к концу столетия все более активно отдавали своих детей в протестантские учебные заведения.

В начале ХХ в. протестантское миссионерское присутствие стало неотъемлемой частью общественной жизни Османской империи: миссионеры имели тысячи последователей, создали сеть медицинских учреждений, систему образования. Последняя была рассчитана, прежде всего, на армян и православных и к этому времени охватывала греков, болгар, арабоязычное население и албанцев. Младотурецкая революция, казалось, открывала новые перспективы для протестантов в империи, но они были перечеркнуты Первой мировой войной, коренным образом изменившей ситуацию на Ближнем Востоке.

Бернацкий М. М. Канонизация патриарха Кирилла Ι Лукариса и Иерусалимский собор 1672 года // Богословские труды. Вып. 45. М., 2013. [Bernatskiy M. M. Kanonizatsiya patriarkha Kirilla I Lukarisa i Iyerusalimskiy sob-or 1672 goda // Bogoslovskiye trudy. Vyp. 45. M., 2013.]

Рансимэн С. Великая церковь в пленении. СПб., 2006. [Ransimen S. Velikaya tserkov’ v plenenii. SPb., 2006.]

Панченко К. А. Ближневосточное православие под османским владычеством. Первые три столетия. 1516–1831. М., 2012. [Panchenko K. A. Blizhnevostochnoye pravoslaviye pod osmanskim vladychestvom. Pervyye tri stoletiya. 1516–1831. M., 2012.]

Смирнова И. Ю. Англо-американское миссионерское присутствие в Святой Земле и на Ближнем Востоке в середине XIX века: англикано-православный аспект // Иерусалимский православный семинар. Вып. 6. М., 2015.С 65–94. [Smirnova I. Yu. Anglo-amerikanskoye missionerskoye prisutstviye v Svyatoy Zemle i na Blizhnem Vostoke v seredine XIX veka: anglikano-pravoslavnyy aspekt // Iyerusalimskiy pravoslavnyy seminar. Vyp. 6. M., 2015.S 65–94.]

Anderson R. Report to the Prudential Committee of a Visit to the Missions in the Levant. Boston, 1844.

Bliss I. Twenty-five years in the Levant. N.p., 1883.

Canton W. A History of the British and foreign Bible Society. Vol. I. L., 1904.

Grabill J. Protestant Diplomacy and the Near East. Missionary Influence on American Policy, 1810–1927. Minneapolis, 1971.

Hartley J. Researches in Greece and the Levant. L., 1831.

Hering G. Ökumenisches Patriarchat und europäische Politik 1620–1638. Stuttgart, 1968.

Jowett W. Christian Researches in the Mediterranean, from 1815 to 1820, in furtherance of the objects of the Church Missionary Society. L., 1822.

Lake S. Family П and the Codex Alexandrinus. The text according to Mark. L., 1936.

Manougyan G. Sketch of the Protestant Church Angora, Galatia. Boston, 1911.

Podskalsky G. Griechische Theologie in der Zeit der Türkenherrschaft 1453–1821. München, 1988.

Γεργανός Ζ. Ἑξήγησις εἰς τὴν τοῦ Ἰωάννου τοῦ Ὑψηλοτάτου Θεολόγου Ἀποκάλυψιν. Αθήνα, 1991

Κισκήρα Κ. Προτεστάντες ιεραπόστολοι στην καθ᾽ημάς Ανατολή, 1819–1914: η δράση της American Board // Δελτίο Κέντρου Μικρασιατικών Σπουδών 12 (1997).

Μανούσακας Μ. Νέα στοιχεία για την πρώτη μετάφραση της Καινής Διαθήκης στη δημοτική γλώσσα από το Μάξιμο Καλλιπολίτη // Μεσαιωνικά και Νέα Ελληνικά 2 (1986). Σ. 27–32.

Ρενιέρης Μ. Μητροφάνης Κρητόπουλος καὶ οἱ ἐν Ἀγγλίᾳ καὶ Γερμανία φίλοι αὐτοῦ (1617–1628). Ἀθῆναι, 1893.

Σάθας Κ. Νεοελληνικὴ φιλολογία. Βιογραφίαι τῶν ἐν τοῖς γράμμασι διαλαμψάντων Ἑλλήνων, ἀπὸ τῆς καταλύσεως τῆς Βυζαντινῆς Αὐτοκρατορίας μέχρι τῆς Ἑλληνικῆς Ἐθνεγερσίας (1453–1821). Ἐν Ἀθήναις, 1868.

Религиозный фактор всегда играл принципиально важную роль в истории Америки, особенно в колониальный период, так как большинство британских колоний в Северной Америке были основаны представителями различных религиозных (прежде всего, протестантских) течений. Они пересекали океан, не только спасаясь от религиозных преследований и мечтая обрести свободу исповедовать свою веру, но и веря в свое особое предназначение. Основание колоний Новой Англии пуритане, например, считали миссией, возложенной на них свыше, подобно той, которую в древности Бог возложил на народ Израиля. Тема «Великого исхода» составляла стержень всех побуждений и образа мыслей пуритан, не сомневавшихся в своей избранности[825]. Пуритане верили, что все происходящее с ними — воплощение божественного предначертания. Главная задача новоанглийских пуритан заключалась в построении «града на холме», идеального общества, где жизнь строится по законам Священного Писания, а положение людей максимально приближено к тому, которое предопределено волей Бога. Созданный ими мир должен был стать своеобразным примером для подражания, явить Англии и всему человечеству образцовое «библейское сообщество», вдохновить на новые подвиги во имя веры. Живая искренняя вера первых переселенцев, особенно в Новой Англии, послужила колоссальным импульсом в обустройстве на новом месте, освоении континента, приспособлении к местным условиям и строительстве нового общества.

Большинство новоанглийских пуритан так называемого «первого поколения», видя все несовершенство англиканской церкви, стали сторонниками строгого ограничения членства в своих конгрегациях. В основе пуританской идеи о церкви «избранных» или «святых» лежала сформулированная еще во времена св. Августина концепция видимой и невидимой церквей. Невидимая церковь — это абсолютное духовное родство, союз всех христиан, избранных Богом к спасению, как ныне живущих, так и тех, кому еще лишь предстоит появиться на свет. В пуританскую церковную общину должны были приниматься только «святые» — христиане, пережившие религиозное обращение, «обновление», «очищение», спасение которых (а значит, и потенциальная принадлежность к невидимой церкви) вызывала меньше всего сомнений. В Массачусетсе постепенно утвердилась практика рассказов верующих о том, как на них снизошла божественная благодать, как произошло обращение — перед приемом в члены конгрегации[826].

Повествования о «спасительной благодати» впервые зазвучали на собраниях Первой Бостонской конгрегации, вскоре после приезда авторитетного пуританского проповедника, будущего духовного лидера Массачусетса Джона Коттона. Губернатор колонии Джон Уинтроп отметил в своем «Журнале», что на 1634 год пришелся своего рода религиозный «ривайвл» в Бостонской церкви: после приглашения Коттона «в ту церковь было принято больше людей, чем во все другие церкви Бухты. Многие пользовавшиеся дурной славой богохульники пришли и признали свои грехи и были благосклонно приняты в лоно церкви»[827].

В 1635–1636 гг. эта практика публичных рассказов о снисхождении благодати на верующих постепенно распространилась и на другие церкви колонии Массачусетской бухты. Так, например, колонисты, пожелавшие основать конгрегацию в Ньютауне, обратились к священникам соседних церквей за советом по поводу процедуры создания новой конгрегации и приема новых членов общины. Священники колонии ответили, «что изъявившие желание вступить в конгрегацию должны поведать, какую веру исповедуют, и объяснить, что Божья благодать изменила в них»[828].

Рассказ о «спасительной благодати» вовсе не был пустой формальностью для новоанглийских конгрегаций: собравшиеся прихожане внимательно слушали повествование, задавали вопросы и нередко отказывались принимать испытуемого в члены общины. В 1636 г. новая конгрегация так и не была создана в городке Дорчестер: присутствовавшие на собрании члены колониального магистрата и священники сочли повествования большинства кандидатов неудовлетворительными. Джон Уинтроп записал в «Журнале»: «Причина была в том, что большинство из них <…> уверовало в спасение, руководствуясь неверными соображениями, как то: грезами, перепадами настроения, изменениями в жизни, аккуратным исполнением своих обязанностей. Особенно были отмечены три главных заблуждения. Во-первых, они не возненавидели грех на том основании, что грех — это мерзость, а лишь отказались от него, как от приносящего им вред. Во-вторых, они никогда в действительности не были близки ко Христу <…> В-третьих, они верили в возможность своих собственных усилий, а не полагались полностью на Христа»[829]. В 1638 г. Общее собрание Массачусетса приняло постановление, официально вводившее практику рассказов о «спасительной благодати» в процессе религиозного обращения, однако в различных конгрегациях по-разному относились к этому своеобразному «тесту», ведь общих критериев, позволявших оценить степень (или качество?) «спасительной благодати» не было и не могло быть.

Ценностные ориентиры и моральные установки новоанглийского пуританизма сплачивали верующих, помогали справиться с трудностями и противостоять внешним вызовам. Однако с устранением непосредственных угроз существованию колоний и появлением новых поколений колонистов, выросших в иных, более благоприятных условиях, религиозный энтузиазм начинает ослабевать. В процессе относительно стабильного развития новоанглийских колоний происходит постепенный спад религиозной активности, обмирщение всего жизненного уклада под воздействием таких факторов, как благоприятная экономическая ситуация, развитие торговли, рост населения и расширение территории колоний на запад[830]. В многочисленных «иеремиадах»[831] священники бьют тревогу, отмечая те изменения, которые происходили внутри пуританской общины — прежде всего, «спад божественной власти среди нас <…> Сейчас мы едва ли можем увидеть разницу между членами церкви и другими людьми»[832]. Новая Англия, казалось, лишалась того сильного религиозного чувства, которое отличало и возвышало ее над всем остальным миром: «Увы! Мы изменили нашему Интересу. Интересом Новой Англии была Религия, которая отличала нас от других Английских Плантаций, в основе которых Мирские устремления, у нас же было Религиозное основание, в то время, как сейчас мы стали поддерживать Мирской Интерес…»[833].

Священников больше всего тревожит формальность религиозной жизни: многие прихожане регулярно пропускают собрания в молитвенных домах и, даже присутствуя на них, уделяют мало внимания тому, о чем говорит проповедник. Авторитетный пуританский священник Самюэль Уиллард начинает свою проповедь «Описание опасностей нашего времени» с прямой констатации: «Очевидно, что наша набожность является формальной». Но и священники порой достойны порицания, так как не всегда должным образом выполняют свою работу «содействия людям в вере»[834]. Они должны давать более «пламенное» наставление своим прихожанам и внимательно отслеживать процесс обращения верующих — влиятельный пуританский проповедник Соломон Стоддард был уверен, что об этом величайшем повороте, колоссальной перемене в жизни каждого человека невозможно судить по каким-либо «стандартным» проявлениям того, что верующему ниспослана благодать: ее можно заметить лишь с помощью интуиции. Священники должны донести до своих прихожан, что ученость, следование моральным принципам и внешнее благочестие не могут быть достаточными для обращения — более того, само по себе знание опасно и может увести от искренней веры, так как рождает ощущение самодовольства, беспечности и уверенности, что человек сам может многое понять и объяснить, отвратить божественный гнев и добиться спасения своими собственными действиями. Напротив, утверждает Стоддард, необходимо, чтобы верующие почувствовали, что они «несчастны, жалки, слепы и наги» прежде, чем им представится шанс надеяться на спасение; и проповеди должны быть по-настоящему полными мощи, чтобы разбудить людей, сердца которых очерствели: «Многие находятся в глубоком сне и тешат себя надеждой, что ада нет. Их пробудят только гром и молнии <…> они должны быть исполнены страхом <…> и быть поражены стрелами Господа, чтобы они могли обратиться. Священники должны быть сыновьями грома: в сердцах людей пусть случится буря перед тем, как они обернутся к Христу за спасением… Разум будет ими движить в других вещах, но именно страх, в конечном счете, направит их к спасению»[835].

В пуританских общинах в конце XVII — первой четверти XVIII в. стало все меньше случаев обращения: немногие прихожане переживали опыт внутреннего преображения, опыт настоящего обращения к Богу. Даже если это и случалось, то тайно, не публично — по свидетельству авторитетного пуританского священника Самюэля Уилларда, почти не стало случаев внешнего обращения[836]. И хотя лейтмотивом проповеди Уилларда является ощущение, что «мы живем в опасные времена» утраты набожности, тем не менее, все же сохраняется надежда на то, что благодать Господа снова снизойдет на избранный им народ; возможно, все идет согласно божественному плану и скоро действительно случится настоящее «пробуждение», «ривайвл»[837].

Новоанглийские поселения в первые десятилетия XVIII в. действительно переживают несколько локальных «ривайвлов», т. е. своеобразных периодов религиозного «оживления», следующих за временем относительно формального, лишенного сильных эмоций, отношения к вопросам веры. Ривайвелизм в наибольшей мере свойственен протестантизму, провозгласившему священство всех верующих, т. е. право каждого из них обращаться к Всевышнему без посредничества церкви. Таким образом, в основе ривайвелистской теологии лежит утверждение, что каждый может сам найти путь к Богу и обрести спасение через покаяние и через опыт обращения (conversion), причем этот путь может быть преодолен в максимально короткие сроки благодаря опыту активного религиозного переживания во время массовых молитвенных собраний, слушания проповедей при огромном стечении народа. На пути к спасению человек должен сначала «испытать всю муку отчаяния и душевной агонии и только после этого мгновенно обрести чудесное спасение»[838].

Самым известным примером «ривайвла», предшествовавшим собственно «Великому Пробуждению» середины XVIII в., стали события в массачусетском городке Нортгемптон в 1734–1735 гг. в приходе внука С. Стоддарда — Джонатана Эдвардса. Его «Достоверный рассказ об удивительных божественных деяниях…», повествующий о серии обращений, стал своеобразным ориентиром для пуританских священников и для «странствующих проповедников», так как описывал некую новую модель религиозной жизни, в большей степени отвечающую духовным ожиданиям верующих, и, по сути, легитимировал в пуританской религиозной традиции практику крайне эмоциональных обращений. Написанный талантливым литератором, «Достоверный рассказ» был популярен среди жителей Британской Америки и во многом создал терминологический аппарат, с помощью которого деятели Первого «Великого Пробуждения» описывали религиозное «оживление» и пропагандировали свои достижения.

Серия загадочных смертей, произошедших в Нортгемптоне[839], встревожила прихожан Эдвардса. Обратившись к нему за советом, они получили необходимое наставление и стали следовать его рекомендациям: сначала молодежь была разбита на группы для регулярных молитвенных собраний, слушания проповедей и обсуждения религиозных вопросов, затем их примеру последовали люди более старшего поколения. Началась серия «обращений», когда самые недостойные прежде люди приходили к пуританскому священнику, раскаивались в прошлых грехах, рассказывали о колоссальных изменениях, произошедших в их душах, и становились полноправными членами конгрегации.

С нескрываемым удовлетворением Эдвардс отмечал, что все большее число его прихожан «пробудились к религии» и стали рассуждать о путях к спасению: «Большое и искреннее беспокойство относительно самых важных вопросов религии и вечной жизни души можно наблюдать во всех концах города, среди людей всякого положения и возраста <…> все другие разговоры, кроме как о духовных делах, вскоре были оставлены, и при каждой встрече, в любой компании и при каждом случае беседа велась только об этом, если же речь не шла о делах <…> Разговора о другом в компании не терпели. Взгляды всех были направлены лишь на Царствие небесное, и каждый страждал попасть туда <…> Все, кто были склонны рассуждать о вере, были увлечены великим пробуждением (курсив мой. — И. Х.). Обращения происходили самым удивительным образом, их число возрастало и возрастало <…> души людей действительно устремились к Христу <…> Изо дня в день на протяжении многих месяцев можно было видеть явные примеры того, как грешные люди чудесным образом выходили из тьмы к божественному свету»[840]. Таверна, как и другие увеселительные заведения, вскоре опустела, в прежде шумных компаниях стали обсуждать религиозные вопросы, жители Нортгемптона стали больше времени проводить в семейном кругу за чтением Священного Писания: «каждый день теперь был похож на святую субботу»[841].

Волна «ривайвлов» в отдельных конгрегациях в 1735 г. стала распространяется с необыкновенной быстротой, охватывая все новые и новые новоанглийские поселения, прежде всего в долине реки Коннектикут[842]. Своим авторитетом Дж. Эдвардс закрепил право на существование крайне эмоциональных обращений, полных «ужасных крика и шума», объясняя, что таким образом верующие «испытывают на себе особенное воздействие Святого Духа и проходят через духовные испытания»[843]. Перед пуританским священником стояла крайне непростая задача: с одной стороны, действительно пробудить колонистов к новой духовной жизни, а с другой — не допустить опасного разгула эмоций и обвинений в сектантстве и квакерстве. Среди прихожан Эдвардса было две разновидности обращений. Первой было относительно спокойное осознание необходимости перемен в духовной жизни — такое обращение было свойственно в основном зрелым людям. Второй вариант предполагал энтузиастическое «пробуждение» и был больше распространен среди представителей молодого поколения. Именно этот вариант и стал отличительной чертой религиозной жизни эпохи Первого «Великого Пробуждения», охватившего колонии Новой Англии в 1740-е гг.

Проблематике Первого «Великого Пробуждения» посвящено значительное количество научной литературы, однако до сих пор содержание, смысл, хронологические рамки и региональные особенности этого религиозного движения является предметом острых дискуссий среди исследователей[844]. Сам термин «Великое Пробуждение» (The Great Awakening), прочно вошедший в научную литературу, вызывает серьезные возражения ряда исследователей, отрицающих «невероятную» силу, масштаб и неожиданность этого явления, буквально «захлестнувшего» все континентальные владения Великобритании на Атлантическом побережье Северной Америки[845].

Преобладающий в современной американской историографии так называемый «трансатлантический подход», изучающий сложную природу связей между метрополией и ее американскими колониями, особое внимание уделяет взаимовлиянию идей набиравшего силу английского методизма и религиозного «бума» в Британской Америке[846]. Именно приезд известного английского проповедника, одного из основателей методизма Джорджа Уитфилда привнес новые элементы евангелического протестантизма в американские колонии. Уитфилд объехал весь англо-саксонский мир, помимо британских колоний в Северной Америке, он побывал в Уэльсе, Шотландии, на островах Карибского бассейна, став самым известным религиозным деятелем XVIII столетия для Британской империи (за период 1738–1770 гг. он 13 раз пересекал Атлантику). В глазах английского евангелиста все разрозненные религиозные «оживления» (рост влияния методизма в различных регионах Великобритании, расцвет пиетизма на европейском континенте, евангелизация американского протестантизма) объединяются в грандиозную картину масштабного обновления веры.

Первое «Великое Пробуждение» было сложным и неоднозначным явлением, в рамках которого эволюционировало множество разнонаправленных течений[847]. Поэтому было бы неверным связывать его исключительно с проповедническими турами разнообразных религиозных деятелей пиетистского толка, вдохновленных приездом Уитфилда[848]. Их оппоненты, выступавшие против «энтузиастического» религиозного обновления, столь яростно проповедовавшегося сторонниками «оживления», также влияли на складывание принципиально новой религиозной ситуации в Британских колониях.

Для того, чтобы составить общую картину религиозного противостояния 1730–1740-х гг., нужно охарактеризовать такие ключевые для религиозной ситуации Первого «Великого Пробуждения» понятия, как «новые огни» («New Lights») и «старые огни» («Old Lights»). Говоря в общем, сторонники первых представляли собой евангелическое[849], пиетистское движение, проповедовавшее более искренний, проникновенный контакт с Богом; их активность несла изменения в систему церковных приходов, вызывала дробление последних, отделения групп верующих и конфликты с местными священниками. Подобный сепаратизм был серьезной угрозой для официальных или просто традиционно укрепившихся в отдельных регионах церквей. Лидерами «новых огней» были так называемые «странствующие проповедники», стремившиеся охватить своей проповедью как можно больше людей вне зависимости от их конфессиональной принадлежности, зажечь в них искреннюю веру, отвратить от всепоглощенности материальными заботами. Ареной религиозной жизни становились массовые собрания верующих под открытым небом. Проповедь, прочитанная при огромном стечении народа, часто на восходе или закате солнца, рождала ощущение колоссального духовного подъема, очищения, «обновления» веры. Эпоха «Великого Пробуждения» высвободила скрытую до той поры эмоциональность протестантской веры.

Наблюдая за всплеском интереса к религии, Бенджамин Франклин отмечал: «Изменения в религиозной жизни совершенно удивительные. Никогда здешний народ не демонстрировал такой готовности посещать проповеди, а священники такого усердия и рвения в исполнении своих обязанностей. Религия стала предметом большинства разговоров. Нет более востребованных книг, чем касающихся благочестия и набожности; вместо пустых песен и баллад люди повсеместно распевают псалмы и духовные гимны. И все это благодаря трудам преподобного м-ра Уитфилда»[850].

«Новые огни» подвергли яростной критике представителей «не-возрожденного» духовенства (или «старых огней», используя терминологию тех лет). Так, например, в опубликованных в колониальных газетах дневниках Дж. Уитфилда содержалось немало критических суждений в адрес пуританских священников и положения дел в бостонских церквях. По мнению Уитфилда, в Бостоне все больше и больше людей либо вообще теряют интерес к религии, либо заражены тлетворными идеями в духе деизма, и «все их представление о Христе идет из головы, а не из сердца»[851].

«Великое Пробуждение» приводило к невиданным ранее результатам: серьезно пошатнулось стабильное положение духовенства, владевшего кафедрами в пресвитерианских и конгрегационалистских церквях. Многие священники были вынуждены уступить место, по крайней мере, на время, пламенным проповедникам из числа «новых огней», которые зачастую не останавливались ни перед чем, чтобы прорваться к кафедре молельного дома: выламывали двери, выкрадывали ключи, посылали через окна детей внутрь, чтобы те открывали запертые двери.

«Старые огни» включали в себя не просто ретроградов. Среди них встречались и те священнослужители, чьи воззрения испытали на себе мощное воздействие идей Просвещения. Они-то и выступали против того «хаоса», который вносили в размеренную религиозную жизнь колоний «новые огни». Самым авторитетным оппонентом «странствующих проповедников» был бостонский конгрегационалистский священник Чарльз Чонси, убеждавший жителей колоний в том, что «просвещенный разум, а не возбужденные чувства всегда должны быть путем к спасительному познанию Бога». Чонси считал, что «христианство — религия разума и справедливости в равной степени, как и эмоций и чувств, но если последним двум аспектам уделить больше внимания, чем первым двум, человечество погрузится в беспорядок»[852]. Чарльз Чонси убеждает своих читателей, что религиозный энтузиазм — «это своего рода болезнь, сумасшествие», а энтузиаст — это тот, кто <…> ошибочно принимает собственные страсти за божественное откровение[853].

Острой критике подвергался новый стиль религиозной жизни, которому были, в частности, присущи такие проявления, как «падения, конвульсии, истерические выкрики»[854], «ужасный шум и вопли»[855], и даже самоубийства. Например, всю колониальную Америку облетела история покончившего с собой молодого человека, накануне смерти часто посещавшего массовые религиозные собрания странствующих проповедников[856]; или женщины из Южной Каролины, «величайшей последовательницы „новых огней“», повесившейся «по религиозным соображениям»[857]. Не осталось без внимания и скандальное убийство на почве религиозного спора, освещенное на страницах «Maryland Gazette»[858]. Однако, пожалуй, самая большая трагедия разыгралась в Бостоне в сентябре 1740 г. — пять человек погибло в давке, пытаясь попасть на проповедь Уитфилда[859].

Проповеди лидеров «Великого Пробуждения», «странствующих» по территории Британской Америки, казалось, вызывали цепную разрушительную реакцию: они повсеместно оставляли после себя не просто толпы сторонников, а новых служителей культа из числа недавних мирян, уверенных в своем обращении к новой вере и самочинно принимавших сан священника во время церемонии так называемых «садовых рукоположений»[860].

Острое недовольство служителей культа и поддерживающих их прихожан не мог не вызывать тот факт, что отныне любой мирянин, не имея специальной подготовки и образования, мог объявить себя наставником и проповедником. В одном из материалов бостонской газеты сообщается о появившемся в городе человеке, вероятно, из секты моравских братьев, «который называет себя проповедником Евангелия <…> он обратился ко всем священникам, и епископальной церкви, и конгрегационалистской, но все ему ответили отказом <…> Но, очевидно, это его не остановило, так что он теперь ходит по отдельным семьям и распространяет свои ложные и разрушительные для общества суждения»[861].

Эпитеты, которыми награждали странствующих проповедников, должны были вызвать у читателей отторжение всего и вся, связанного с ними: «чужаки», вторгающиеся в стабильные церковные приходы, «странствующие мошенники», «бродяжничающие бездельники, сующие свой нос в чужие дела»[862], ведущие за собой всякий «сброд», фанатики, отбросившие моральные принципы[863]. Пытаясь предостеречь колонистов об опасности следования за странствующими проповедниками, сторонники «старых огней» публиковали на страницах газет душераздирающие истории об ужасных последствиях «энтузиастических» проповедей, о которых им сообщали друзья или родственники. В религиозную полемику с «новыми огнями» (в том числе и по вопросу религиозных обращений) вступает руководство двух новоанглийских колледжей — Гарварда и Йеля[864]. В колониях Новой Англии широкое хождение получает сатирическая литература, едко высмеивающая самоуверенность «новых огней», новый стиль религиозной жизни, процесс эмоциональных религиозных обращений, которых добивались Уитфилд и «странствующие проповедники», прежде всего, среди молодежи и женщин[865].

Конечно, главным объектом сатиры становится Уитфилд, самый известный и популярный проповедник эпохи «Великого Пробуждения», «первая знаменитость Британской империи»[866], утверждавший, что благодаря его проповедям тысячи колонистов пережили процесс обращения. Его оппоненты высмеивали и крайне эмоциональный стиль его проповедей, и экзальтированное поведение его сторонников, и его физические недостатки (косоглазие) — однако колониальная публика (порой, вероятно, из чистого любопытства) тысячами валила на проповеди Уитфилда, «самого сенсационного проповедника в англо-говорящем мире XVIII в.»[867]. Анонимное письмо, опубликованное в «New York Gazette», является типичным описанием знаменитых проповедей Уитфилда: «Я пошел послушать его вечернюю проповедь в пресвитерианскую церковь, где он читал для 2000 человек. Я никогда в своей жизни не видел такую внимательную публику. Мистер Уитфилд говорил так, как будто он единственный имеет абсолютную власть. Все, что он говорил, было невероятным проявлением жизни и мощи! Глаза и уши народа буквально повисли на его устах. Они с жадностью и с благоговением поглощали каждое его слово. Я пришел домой ошеломленный! Все мои сомнения вмиг исчезли; я никогда не видел и, тем более, не слышал подобного. Но сейчас я могу с уверенностью сказать, Бог с этим праведным человеком!»[868]

Восхищался красноречием Уитфилда и Бенджамин Франклин, утверждая, что «каждый звук, каждое ударение, каждая модуляция его голоса были так хорошо отработаны, что даже проповедью на неинтересную для меня тему можно было наслаждаться. Такое наслаждение сродни тому, что нам доставляет прекрасная музыка… Голос у него был громкий и звучный, и он так отменно выговаривал слова, что и звук и смысл их можно было уловить издалека, тем более паства его, как ни бывала она многочисленна, слушала его в нерушимом молчании…»[869].

Карикатура 1763 г. высмеивает Уитфилда, который якобы обязан своему ораторскому искусству и популярности Дьяволу, приставившему трубку к его уху и нашептывающему ему слова проповеди. Слева изображена гротескная фигура «Тщеславие» — очевидный намек на главный порок, с точки зрения оппонентов, Уитфилда. Проповедника обвиняли в стяжательстве: во время своих проповеднических туров Уитфилд собирал большие суммы денег на создание сиротского приюта в Джорджии, но ничего так и не было построено, — автор карикатуры неслучайно изображает Дьявола, забирающего пожертвования. Уитфилд научился философски относиться не только к хвалебным, но и критическим публикациям, справедливо полагая, что любое упоминание на страницах колониальных изданий лишь подогревает к нему интерес жителей Британской Америки: «Я обнаружил, что любые публикации обо мне моих оппонентов на страницах газет приносят мне пользу: они возбуждают любопытство и привлекают внимание людей»[870].

К концу 1740-х гг. религиозный подъем в колониях Новой Англии пойдет на спад. Тем не менее, «Великое Пробуждение» повсеместно знаменовало собой важный этап эволюции христианства в Америке: процесс шел от религии внутри устоявшейся церкви к вере внутренней, не оформленной в рамках традиционных институтов; от христианства как строгой доктрины к христианству как набожности; от государственной церкви, включающей все общество, к церкви, состоящей из «обращенных». Складывалась новая религиозная традиция. Утрата традиционными протестантскими церквями контроля над прихожанами, возникновение и успешное завоевание сторонников в Америке новыми евангелическими течениями способствовали закреплению среди колонистов представлений о свободе вероисповедания, индивидуальном выборе веры, религиозном плюрализме. В конечном счете, отрицание института официальной церкви способствовало утверждению принципа свободы личного выбора веры, подразумевавшего также и возможность осознанного отказа от религии или равнодушного отношения к ней. Следствием «Великого Пробуждения» стала смена традиционного общественного уклада, утверждение принципа религиозного плюрализма, индивидуализма, а также добровольного участия в различных объединениях.

A letter to the Rev. the president, and professors, tutors, and Hebrew instructor, of Harvard-College in Cambridge; in answer to a testimony publish’d by them against the Reverend Mr. George Whitefield, and his conduct. Boston, 1745.

Caldwell J. The Nature, Folly, and Evil of Rash and Uncharitable Judging. Boston, 1742.

Chauncy Ch. Enthusiasm Described and Caution’d Against. Boston, 1742.

Idem. Seasonable Thoughts on the State of Religion in New-England. Boston, 1743.

Clap T. The Judgement of the Rector and Tutors of Yale-College Concerning Two of the Students Who Were Expelled, Together with the Reasons of It. Connecticut, 1745.

Edwards J. A Faithful Narrative of the Surprising Work of God in the Conversion of Many Hundred Souls in Northampton (1737). The Third Edition. Boston, 1738.

George Whitefield: Life, Context, and Legacy. Geordan Hammond and David Ceri Jones, eds. Oxford, 2016.

George Whitefield’s Journals. 6^th ed. Carlisle, PA, 1960.

Jones D. C. George Whitefield and the Revival of Calvinism in Eighteenth-Century Britain. L., 2014.

Kidd Th. S. George Whitefeild: America’s Spiritual Founding Father. New Haven, 2014.

Lambert F. Inventing the ‘Great Awakening’. Princeton, 1999.

Mahaffey J. D. The Accidental Revolutionary: George Whitefield and the Creation of America. Waco, TX, 2011.

Mather I. The Day of Trouble is Near. Cambridge, 1674.

Noll M. A. The Rise of Evangelicalism: The Age of Edwards, Whitefield and the Wesleys. Leicester, 2004.

Pestana C. G. Protestant Empire: Religion and theMaking of the Atlantic World. Philadelphia, 2009.

Smith J. The First Great Awakening: Redefining Religion in British America, 1725–1775. Madison, 2015.

Stoddard S. The Defects of Preachers Reproved. New London, 1724

The declaration of the rector and tutors of Yale-College in New-Haven, against the Reverend Mr. George Whitefield, his principles and designs. Boston, 1745.

The Testimony of the president, professors, tutors and Hebrew instructor of Harvard College in Cambridge, against the Reverend Mr. George Whitefield, and his conduct. Boston, 1744.

Wigglesworth E. A Letter to the Reverend Mr. George Whitefield, by way of reply to his answer to the college testimony against him and his conduct. Boston, 1745.

Willard S. The Peril of the Time Displayed, or the Danger of Mens Taking up with a Form of Godliness, but Denying the Power of it … Boston, 1700.

Протестантизм дал наибольшую дробность течений в христианстве. Однако протестанты, осознавая свою определенную общность, издавна имели тенденцию к объединению. Она, в частности, в какой-то степени начала реализовываться в XIX и ХХ вв., когда в некоторых странах возникли объединенные протестантские церкви, в которые вошли представители разных протестантских конфессий, иногда заметно отличающихся друг от друга по вероучению. Например, в 1810 г. в независимом в те годы ганзейском городе Бремене местные лютеране и реформаты образовали объединенную Бременскую евангелическую церковь. В 1945 г. было образовано, а с 1948 г. начало реально действовать гораздо более широкое церковное формирование — Евангелическая церковь в Германии, охватившая подавляющее большинство земельных церквей страны: объединенных, лютеранских, реформатских. Объединительные процессы затронули и североамериканские церкви. В 1925 г. возникла Объединенная церковь Канады, включившая в себя канадских методистов, конгрегационалистов и около двух третей пресвитериан и ставшая самой крупной протестантской организацией этой страны. Можно указать большое число и других объединений подобного типа[872]. От объединенных протестантских церквей отличаются так называемые межденоминационные, или межвероисповедные церкви, которые тоже можно рассматривать как проявление объединительных тенденций в протестантизме. Это церковные организации, которые с момента своего возникновения не были связаны с какой-либо конкретной протестантской деноминацией. Часто это были миссионерские общества, от которых впоследствии отпочковывались самостоятельные церкви, наследовавшие их межденоминационный характер. В качестве примера можно привести Африканскую внутреннюю церковь, отделившуюся от Африканской внутренней миссии. Однако и объединенные, и межденоминационные церкви по остальным характеристикам (не считая своей непосредственной связи с разными конфессиональными традициями) не значительно отличаются от других протестантских общин.

Отражением объединительных тенденций можно считать и возникновение мегацерквей, приобретших надденоминационный характер и объединивших выходцев из разных протестантских конфессий. Однако они представляют собой совсем иное явление, сильно отличаются от других современных протестантских церквей. Феномен мегацеркви — очень своеобразный и многофакторный. Дело не только в приставке «мега», отражающей численность, и не только в объединении выходцев из разных церквей. Мегацеркви присущ целый ряд качественных характеристик, отличающих ее от традиционной церковной организации. Но одновременно в мегацеркви можно увидеть и типичные черты протестантских конфессий, приспособленные, однако, в высшей степени к условиям современного мегаполиса. Для протестантов исторически было присуще стремление «оживить» церковь, приблизить ее к верующим, сделать более понятной. Мегацерковь пытается приблизить религиозную жизнь к повседневной общественной и культурной жизни жителей мегаполиса, учесть их культурные запросы и привычки, фактически конструируя новые формы религиозной культуры. Многим протестантским конфессиям свойственна активная миссионерская деятельность, и мегацерковь здесь не исключение, но она предлагает новые миссионерские практики, обращенные к жителям мегаполиса.

Исследованию феномена мегацеркви и выявлению причин его возникновения и посвящена эта статья. Мне представляется весьма важным, что при написании статьи я смогла опираться на полевой материал, мои наблюдения, беседы, неформализованные интервью в двух мегацерквах штата Джорджия. Впервые мне удалось посетить мегацерковь в 2011 г., затем я продолжала знакомство с этим феноменом во время последующих поездок в Атланту. Мне довелось бывать в двух мегацерквах — церкви Норт Пойнт Коммьюнити (North Point Community Church) и церкви Бакеда (Buckhead Church). Церковь Норт Пойнт Коммьюнити, расположенная в пригороде Атланты Альфарете, была основана в 1995 г. и затем стала одной из самых крупных мега-церквей США. Церковь Бакеда, созданная в 2001 г., находится в одноименном районе Атланты, дорогом и престижном. Обе церкви организационно связаны между собой. Их основатель и старший пастор — Энди Стэнли, сын баптистского пастора и сам начинавший как баптистский пастор, религиозный деятель и автор теологических работ[873]. Я присутствовала на богослужениях и внебогослужебных занятиях в этих двух церквах, беседовала со старшим пастором, другими руководителями, активистами и обычными прихожанами, познакомилась со сложной инфраструктурой этих церковных комплексов. Мои представления, полученные в результате посещения мегацерквей, были дополнены изучением интернет-сайтов этих религиозных организаций[874].

Для более глубокого понимания феномена мегацеркви была проанализирована научная литература об истории возникновения мегацерквей, их особенностях, взаимоотношениях с другими религиозными организациями и местными сообществами, миссионерских и социальных проектах мегацерквей[875]. Полезными были и более общие труды о положении религии и деятельности религиозных организаций в США[876].

Цель данной статьи — взглянуть на структуру и формы деятельности мегацеркви, выявить характерные особенности, отличающие мегацерковь от других протестантских общин, прояснить, в чем привлекательность мегацеркви для ее прихожан, и понять суть феномена мегацеркви.

Появление мегацеркви как заметного нового явления относится к 1970-м гг., хотя единичные «очень большие церкви», как их тогда стали называть, возникли еще ранее — в 1950-е и 1960-е гг. Первые мегацеркви образовались в США в результате роста отдельных протестантских евангелических церковных организаций, прежде всего — баптистских и пятидесятнических. Именно в США мегацеркви получили наибольшее распространение, но это не исключительно американский феномен. Мегацеркви есть в Корее, Нигерии, Бразилии и некоторых других странах.

К мегацеркви обычно относят церковь, собирающую на воскресное богослужение не менее 2 тыс. человек[877]. Самые крупные мегацеркви в США привлекают на воскресные службы более 20 тыс. К таким супергигантам относится и церковь Норт Пойнт Коммьюнити. Основной кампус и кампусы-сателлиты этой церкви каждое воскресенье собирают 30 тыс. прихожан. Она — крупнейшая в Джорджии и третья по численности в США[878]. Подобные супергиганты, впрочем, составляют меньшую часть мегацерквей.

В настоящее время в США действует приблизительно 1,5 тыс. мегацерквей. Мегацеркви имеются во всех крупных регионах США, но наибольшее их число сосредоточено в Калифорнии, Техасе, Джорджии и Флориде. Применительно к этой полосе наибольшего распространения мегацерквей появилось даже название Sun Belt (Солнечный пояс), по аналогии с Bible Belt (Библейский пояс, который охватывает юго-восточные штаты и для которого характерны бóльшая религиозность населения и бóльшая религиозная активность по сравнению с остальной страной). В Атланте и ее ближайших пригородах действует пять мегацерквей с числом воскресных прихожан, превышающим 5 тыс. в каждой из них[879]. Около половины всех мегацерквей в США расположены в новых динамично растущих пригородах крупных городов: здесь легче, а порой и дешевле, приобрести большие земельные участки для церковного комплекса с его крупными зданиями и огромными парковками, в такие районы идет постоянный приток новых жителей, в основном представителей среднего класса, что может обеспечивать потенциальный рост воскресных прихожан. Как правило, мегацеркви расположены вблизи крупных автомагистралей, что удобно для тех, кто приезжает на воскресные службы из других районов.

Исследователи отмечают тенденцию постоянного укрупнения мегацерквей. Растет и их число. По имеющимся оценкам, в начале нынешнего столетия в США каждый год появлялось приблизительно пятьдесят новых мегацерквей[880]. Демографические характеристики прихожан мегацерквей отличаются от прихожан «обычной» церкви. Прихожане мегацеркви — это, как правило, люди средней и младшей возрастных категорий. Средний возраст прихожан в большинстве мегацерквей 38 лет или меньше; это, как правило, семейные люди, в среднем имеющие по 2 ребенка в семье. Большинство прихожан церкви Бакеда еще моложе: подавляющее большинство прихожан относится к возрастной группе 20–35 лет. Для прихожан мегацеркви характерен высокий уровень образования и достаточно высокий достаток. Они мобильны и легко перемещаются по стране в поисках лучшей работы и карьерного роста. Прихожане мегацеркви зачастую придерживаются достаточно консервативных политических взглядов[881]. По этнорасовой принадлежности — это в основном белые американцы, примерно 10–12 % мегацерквей — «черные» церкви[882]. Таким образом, этнорасовый состав мегацерквей вполне коррелирует с этнорасовым составом населения страны в целом.

В настоящее время в США совокупная численность воскресных прихожан мегацерквей составляет почти 5 млн. человек. Число же людей, которые, так или иначе, связывают себя с мегацерковью, примерно в два раза больше[883]. Что же касается тех, кто считается членами церкви, то их, как правило, наоборот, в три-четыре раза меньше, чем число воскресных прихожан[884]. Совокупность людей, посещающих воскресные богослужения, подвижная и неопределенная. Члены мегацеркви — это постоянная община, ее «костяк». Члены церкви обязательно посещают воскресные богослужения, делают пожертвования на проводимые церковью программы, участвуют в этих программах. Часть воскресных прихожан постоянно посещают воскресные богослужения, но не видят для себя необходимости становиться членами церкви и связывать себя с ней более тесными узами. Воскресных прихожан мегацеркви, в отличие от членов обычной церкви, порой сравнивают с пассивными зрителями, стремящимися к анонимности[885]. В мегацеркви у многих воскресных прихожан не возникает желания/стремления стать ее членом. Они просто «ходят в церковь». Они приходят в церковь, как могли бы прийти в кино или на концерт. В специфике структуры воскресных прихожан и членов церкви — еще одно отличие мегацеркви от традиционной протестантской церкви. В обычной протестантской церкви часть членов посещает каждую воскресную службу. Церковь считается успешной, если ее посещают большинство членов. Не члены церкви, посещающие службу, нетипичное явление. В традиционной церкви прихожане постараются познакомиться с новичком, мегацерковь позволяет человеку остаться анонимным. Более того, в мегацеркви не так просто стать членом, и решающее слово, включать ли нового члена в списки церкви, остается за пастором[886].

В мегацеркви вообще очень велика роль харизматического лидера. Как правило, это старший пастор церкви, часто ее основатель. Наиболее динамичный рост численности прихожан наблюдается в церквах, где по-прежнему служат их основатели. Приход на смену основателю нового пастора нередко сопровождается замедлением роста числа последователей. Именно старший пастор контролирует всю деятельность церкви. Мегацерковь — это церковь определенного пастора. В обычной протестантской церкви пастор в значительной степени зависит от общины, должен соответствовать ее ожиданиям. Община может отстранить, сменить пастора. В мегацеркви ее члены не определяют, кто будет пастором, должен ли пастор остаться или должен быть отстранен. Община принадлежит пастору[887]. Община подвижна: одни уходят, другие приходят. Пастор это знает, и это определяет его положение в церкви и его тактики. В мегацеркви само собой подразумевается, что рост ее численности зависит от пастора, от того, как он проповедует, какие программы предлагает, как обустраивает церковный комплекс[888]. Теоретически многие мегацеркви допускают женское священство, но реально лишь менее чем в 1 % всех мегацерквей старшими пасторами служат женщины. Подавляющее большинство старших пасторов имеют теологическое образование, полученное, как правило, в Библейских колледжах и семинариях. Уровень их образования достаточно высок. По данным на 2005 г., 72 % старших пасторов мегацерквей имели магистерскую или докторскую степень[889].

Еще одна характерная особенность мегацеркви — это ее устройство по принципу торгово-развлекательного комплекса. Снаружи мегацерковь похожа на деловой центр, торговый молл или университетский кампус. Кстати, в мегацеркви свой церковный комплекс принято называть именно кампусом. Впрочем, в первых мегацерквах, особенно возникших на базе баптистских церквей, стремились, чтобы внешний вид и убранство церкви, в особенности зал для богослужений, в сильно увеличенном масштабе повторяли бы то, что воспринималось как традиционная протестантская церковь. Как правило, это были гиганты, построенные в неоготическом или колониальном стилях[890]. Потом от этой особенности стали все больше отходить. Современный мегацерковный комплекс включает огромные залы для богослужений со сценой, партером, амфитеатром, балконом. Как правило, таких залов больше, чем один. В этом случае в одном зале служба проводится «вживую», в других залах дается трансляция этой службы на огромных экранах. Богослужения часто сопровождаются выступлениями своих рок-групп или джазовых ансамблей. Сходство с торгово-развлекательным комплексом проявляется еще и в том, что в церкви обычно есть кафе, магазины церковной литературы, библиотеки, специально оборудованные помещения для детей (где, в зависимости от возраста, с ними играют или проводят библейские уроки, пока их родители посещают церковную службу), химчистка или другие службы быта, фитнесс-центры, спортивные залы и т. п. Часто мегацеркви имеют свои собственные спортивные команды. Предлагаются различные программы, в которых прихожане могут участвовать во внебогослужебное время.

В церкви Норт Пойнт Коммьюнити каждое воскресенье проводится по три богослужения: утром, днем и вечером. Каждое богослужение проходит параллельно в двух залах. В одном зале службу ведет старший пастор — Энди Стэнли (в те дни, когда он отсутствует, богослужение ведет другой пастор церкви), во втором зале все то же самое транслируется на экране[891]. Впрочем, и в первом зале установлены огромные телеэкраны, чтобы происходящее на сцене было хорошо видно всем собравшимся, независимо от того места, где они сидят. Помещение для богослужения больше всего похоже на концертный зал. На сцене нет никакой религиозной атрибутики, даже креста. Богослужение сопровождается пением и инструментальной музыкой, но это не привычные хор и орган, а рок-ансамбль. Используются световые и дымовые эффекты[892]. Кстати, в мегацеркви вместо привычного для традиционной протестантской церкви слова «гимны» используется светское «песни»[893]. В проповеди пастор приводит многочисленные примеры из повседневной жизни и поп-культуры. Корзины с элементами причастия — хлебом и вином (а для желающих — виноградным соком) — пускаются по рядам. Причастие совершается не каждое воскресенье. В церкви Норт Пойнт Комьюнити имеется несколько прекрасно оборудованных игровых, классов для библейских уроков и «кружковой» работы (например, для детского театра). Там же есть помещение, где дети могут перекусить. Когда ребенка приводят в «детскую часть» церкви, ему на одежду прикалывают яркий номерок-значок с каким-нибудь красивым изображением. Другой такой же номерок дают родителям, и по этому номерку родителям приводят ребенка, когда семья готова идти домой[894].

Церковь Бакеда находится в одноименном районе Атланты, самом престижном в городе. Здесь находятся офисы многих крупных компаний и банков, дорогие магазины, здесь обитают наиболее состоятельные жители Атланты. Огромное сделанное из стали и стекла здание церкви видно издали и органично вписывается в непосредственно примыкающую к церкви часть района с утопающими в цветах уютными скверами, роскошными гостиницами и элитными многоквартирными домами, где живут в основном еще не успевшие обзавестись детьми высококвалифицированные молодые профессионалы. Церковь Бакеда адресована именно им. Она значительно меньше своей «материнской» церкви — Норт Пойнт Коммьюнити. Здесь три воскресных богослужения проходят в разное время в одном зале, собирая несколько тысяч человек. Церковь Бакеда активно стремится привлечь в свои ряды студенчество Атланты. Церковь старается, чтобы в ней было особенно удобно и комфортно именно молодым[895].

Возникая на первых порах на основе конкретной деноминации, многие мегацеркви затем постепенно приобретали безденоминационный и харазматический характер. И даже в тех из них, которые сохранили конфессиональную привязку, конфессиональная принадлежность отходит на задний план. Для мегацеркви гораздо важнее связь (не обязательно очень прочная) именно с этой конкретной церковью. Для мегацеркви очень важно формирование этой своей, относящейся именно к данной церкви идентичности[896]. Носителями этой идентичности становятся не только собственно члены церкви, но и ее воскресные прихожане, и задача церкви — поддерживать и укреплять эту идентичность через различные программы, участие в малых группах, социальные проекты и т. д. Эта идентичность транслируется через формулирование миссии конкретной церкви, которая должна быть понятна ее прихожанам, объединять и сплачивать их. При этом формулировка должна быть яркой и запоминающейся. В церкви Норт Пойнт Комьюнити ее миссия обозначена лозунгом «Инвестируя и приглашая» (Investing and Inviting).

Практически все прихожане и члены мегацеркви — результат миссионерства, если не сказать прозелитизма, и лишь немногие с рождения связаны с этой церковью. Хотя мегацеркви провозглашают своей основной целевой группой нехристиан и невоцерковленных, безразличных к вере людей, большинство их членов и прихожан — это перешедшие из других протестантских церквей[897]. Можно сказать, что мегацерковь — это масштабный миссионерский проект, адресованный занятым горожанам, ценящим свое время и комфорт. Один мой информант, в прошлом прихожанин весьма традиционной пресвитерианской церкви, на вопрос, что его привело в мегацерковь, ответил одним словом — удобство[898]. Мегацерковь дает более легкую возможность быть религиозным в современном обществе, совмещать социальную и религиозную составляющую своего бытия[899]. Одна из задач мегацеркви — привлечь невоцерковленных. Церковь стремится быть понятной и привлекательной для современного нерелигиозного горожанина. Это относится и к внешним атрибутам (просторное лобби с указателями, с выставленной печатной продукцией о церкви, стойками «Информация», удобные кресла, экраны в зале для богослужения, возможность приобрести прохладительные напитки), так и к содержанию богослужения (обращение к повседневным сюжетам в проповеди).

Мегацеркви свойственна активная миссионерская деятельность, прежде всего — среди жителей мегаполиса, в котором она расположена. Постоянный и неуклонный рост прихожан входит в концепцию мега-церкви, это ее постоянная цель. Мегацерковь стремится привлечь в свое сообщество новых людей, привести к вере невоцерковленных. Члены церкви рассказывают о ней друзьям, соседям, сослуживцам и др., приглашают их на воскресные богослужения. Задача каждого члена церкви — привести хотя бы одного нового прихожанина. В определенной степени само возникновение мегацеркви можно связать с ярко выраженной миссионерской направленностью евангелических протестантских деноминаций, с их стремлением привлечь в церковь как можно большее число людей и помочь им познать Бога. Многие мегацеркви вовлечены в миссионерскую деятельность в зарубежных странах. Как вспоминал Энди Стенли, церковь Норт Пойнт Комьюнити была создана как церковь для людей, которые не ходят в церковь. По его словам, он и его единомышленники стремились создать такую церковь, чтобы люди, просыпаясь воскресным утром, хотели бы в нее пойти[900]. По замыслу основателя, людей должно было привлекать как то, во что в этой церкви верят, так и то, что в этой церкви делают. В этих словах — квинтэссенция идеи мегацеркви: церковь, понятная и привлекательная для современных очень занятых горожан, церковь, вписывающаяся в другие институты общества потребления, церковь, дающая ощущение личной связи и с Богом, и с современным обществом. При этом данная церковь, как и большинство мегацерквей, стоит на строгих позициях евангелических протестантских деноминаций и считает необходимым, чтобы ее последователи приходили к вере через установление личной связи с Богом. От людей, переходящих из других деноминаций, где они были лишь формальными, непрактикующими членами, требуют повторного крещения[901].

Поскольку мегацерковь посещают выходцы из разных христианских деноминаций, для нее характерно определенное безразличие к догматическим стандартам. Главное значение придается личной вере и личному контакту с Богом. Из догматических положений на первый план выдвигается вера в спасение людей мученической смертью и воскресением Иисуса Христа. Именно это положение чаще всего упоминается в воскресных проповедях и в богослужебных песнопениях[902]. Остальные общехристианские и общепротестантские положения как бы подразумеваются, догматическим же расхождениям между разными протестантскими конфессиями не придается особого значения. Поскольку в мега-церкви бывает по нескольку воскресных богослужений, зачастую они ориентированы на разные возрастные категории, в них может использоваться музыка разных стилей, может различаться риторика проповеди, иногда даже несколько различаются теологические подходы[903].

Понятно, что мегацеркви с их многочисленными прихожанами и разветвленной структурой вынуждены иметь большой штат сотрудников, однако лишь меньшая их часть — это оплачиваемые работники, большинство же трудятся на абсолютно добровольных началах и не получают никакого материального вознаграждения. Отчасти это связано с американской системой налогообложения: если муж работает, а жена — нет, семья получает налоговый вычет. В случае трудоустройства жены вычет теряется, и если у мужа высокая зарплата, а у жены не очень, совокупный доход семьи при трудоустройстве жены уменьшается. Получается, что для семьи невыгодно, чтобы жена работала, что мотивирует женщин, которым хочется самореализации, на волонтерство. По данным социологического обследования 2005 г., в среднем в каждой мегацеркви 284 волонтера работало по 5 и более часов в неделю, в 63 % мегацерквей были волонтеры, отдававшие церкви от 20 до 40 часов в неделю[904]. Для церкви это выгодно, и старшие пасторы считают одной из важных задач церкви привлечение волонтеров[905].

В мегацеркви со столь массовыми воскресными богослужениями трудно сформировать ощущение прихода, общины без дополнительной внебогослужебной деятельности. Поэтому очень большая роль отводится работе в малых группах. Это совместное изучение Библии, христианской веры, совместная подготовка к крещению, участие в социальных и благотворительных программах, обсуждение и поиски решений жизненных ситуаций, совместное проведение досуга и пр. Благодаря существованию малых групп, многие прихожане отмечают, что именно в церкви у них есть друзья[906]. В церкви Норт Пойнт Коммьюнити в зависимости от вовлеченности членов церкви в деятельность малых групп, а также в целом в религиозную жизнь выделяют три уровня связи человека с церковью: «фойе», «гостиная» и «кухня». У людей, относящихся к категории «фойе», контакты с церковью весьма формальны и поверхности. Это, в основном, недавно пришедшие в церковь, и задача церкви — чтобы им здесь понравилось, и они бы захотели возвращаться снова и снова, чтобы они стали регулярно посещать воскресные богослужения. Люди, находящиеся в «фойе», считаются гостями. «Гостиная» подразумевает больший уровень сопряженности с церковью, участие в некоторых программах церкви. Люди, перешедшие в «гостиную», считаются друзьями. «Кухня» — это высший уровень вовлеченности, когда члены малой группы чувствуют себя единой общиной, а их связь с церковью далеко не исчерпывается лишь воскресными богослужениями и отдельными программами. Люди, попавшие на «кухню», считаются семьей. Именно такие «кухонные» малые группы составляют стержень мегацеркви. Цель мега-церкви — вовлечь всех воскресных прихожан в малые группы и способствовать тому, чтобы они постепенно проделали путь от «фойе» к «кухне»[907]. В церкви Бакеда для привлечения воскресных прихожан к активности в малых группах и прочей внебогослужебной деятельности после каждого воскресного богослужения проводятся собрания с названием «Next»[908]. Предполагается, что бóльшая вовлеченность человека в церковь означает и укрепление его личной связи с Богом, возрастание в христианской вере. Именно те, кто по-настоящему вовлечен в ее деятельность и участвует в работе малых групп, являются членами церкви.

В США принято, чтобы церковь участвовала в социальных проектах. Особенно активно социальное служение в Библейском поясе. Мегацеркви также включают социальное служение в свои задачи. Они устраивают в своей округе (реже в более отдаленных районах) благотворительные и культурные мероприятия, помогает социально неблагополучным категориям населения. Но и их социальное служение имеет свою специфику. Это могут быть единичные, но очень массовые и яркие проекты, призванные, в том числе, и привлечь новых прихожан. Часто мегацеркви объединяются с другими, «обычными» церквами в своей социальной деятельности, в этом случае мегацеркви собирают деньги (зачастую немалые) для осуществления проекта, а непосредственной работой с нуждающимися занимаются члены традиционных церквей. В Атланте, например, местные церкви вовлечены в социальные проекты по помощи беженцам, которых очень много в городке Кларкстон недалеко от Атланты, выбранном федеральными властями для расселения тех, кто прибывает в США со статусом «беженец». Организация World Relief Atlanta, созданная протестантами-евангеликами, координирует деятельность местных протестантских церквей в их социальной и благотворительной работе среди беженцев. Я поинтересовалась у ее директора, насколько активны в программах организации World Relief Atlanta местные мегацеркви. Он с ходу ответил: «Они жертвуют много денег». На мой вопрос об участии волонтеров, он сказал, что у них это менее распространено, волонтеров больше из обычных церквей, если не считать социальные программы малых групп, например, церкви Норт Пойнт Коммьюнити[909]. В целом, мегацеркви, за исключением их малых групп, которые выбирают для себя такое служение, не активны в социальной работе за пределами своего района[910].

Отношение традиционных американских церквей к мегацеркви неоднозначно. Одна из активисток церкви Норт Пойнт Коммьюнити посетовала в беседе со мной, что часто последователи традиционных церквей относятся к ним с предубеждением, не понимают их, и особо подчеркнула: «А мы просто другие»[911]. Действительно, к такой форме церковной жизни, какая принята в мегацеркви, готовы не все американцы. Тем не менее, мегацерковь — это продукт времени, отражение современных тенденций городской жизни США. Это вызов традиции: вызов традиционной церковной архитектуре и традиционному внутреннему церковному убранству, традиционной церковной музыке и церковным гимнам, традиционной проповеди и молитве, традиционной деятельности церковной общины, даже доктрина здесь подвергается трансформации. Мегацерковь — продукт урбанизации и городской субкультуры. По мнению многих американских исследователей, возникновение мегацеркви было реакцией религиозных общин на укрупнение прочих социальных институтов в США: переход от местной школы, где в каждой возрастной группе было по одному классу, к учебному заведению, где только в начальной школе может учиться более тысячи человек, от местного магазинчика, где в небольшом количестве продавались самые необходимые предметы, к огромному торговому моллу, от местного однозального кинотеатра к гигантскому развлекательному комплексу и т. д. Эти изменения меняли повседневную жизнь, формировали новые требования, предъявляемые к социальным институтам, и религиозные организации тоже реагировали на эти изменения[912]. Это в целом привело к укрупнению религиозных общин[913], а в мегацеркви эта тенденция проявилась особенно ярко. Мегацерковь — это также пример включения религиозной организации в общество потребления, предлагающего широкий выбор товаров и услуг. Современные американцы привыкли, что в повседневной жизни они всегда имеют выбор среди множества предложений. Мегацерковь предлагает им широкий выбор в рамках одной религиозной организации: можно выбрать удобное время богослужения, одну из многих малых групп, одну из многих внебогослужебных программ. И даже в догматической сфере есть гибкость и вариативность.

Наличие в церкви большого числа программ, в том числе и не относящихся непосредственно к религиозным, из которых можно выбирать, роднит ее с заведением досуга. Возникновение мегацеркви — это попытка сблизить религиозную и повседневную жизнь, «обернуть» религиозные практики в привычную обывателю «упаковку». Мегацерковь стремится вовлечь в свои ряды новых прихожан, пытаясь увидеть в них прежде всего потребителя и соответственно сделав ему интересное предложение. Феномен мегацеркви стал отражением объединительных тенденций в протестантизме, стремлением приспособить религиозную жизнь к условиям мегаполиса, реакцией на укрупнение социальных, культурных и досуговых институтов в городской среде и ответом на изменение ритма и образа жизни в мегаполисе.

Казьмина О. Е. Христианство в современном мире. М., 2013. [Kaz’mina O. Ye. Khristianstvo v sovremennom mire. M., 2013.]

Barna G. Marketing the Church. Colorado Springs, 1988.

Bretherton L. Christianity and Contemporary Politics: the Conditions and Possibilities of Faithful Witness. Chichister (UK), Malden (USA), 2010.

Kincaid A. Take me to church: Here are the 5 largest megachurches in Georgia // Atlanta Journal Constitution. January 23, 2017. http://www.accessatlanta.com/events/spirituality/take-church-here-are-the-largest-megachurches-georgia/ gMaJpFcT4OycfcG4rgHIYI/.

Lambert F. Religion in American Politics. A Short History. Princeton, Oxford, 2008.

MacNair W. E. Unraveling the Mega-Church. True Faith or False Promises? Westport (Connecticut), London, 2009.

Megachurch and State // Washington Post. July 27, 2008.

Moore R. L. Selling God: American Religion in the Marketplace of Culture. Oxford, 1994.

Religion and American Cultures 2003 — Religion and American Cultures. An Encyclopedia of Traditions, Diversity, and Popular Expressions. Gary Laderman and Luis Leon. editors. Vol. I. Santa Barbara (CA), Denver (CO), Oxford (England), 2003.

Schaller L. E. The Very Large Church. New Rules for Leaders. Nashville, 2000.

Stanley A. The Grace of God. Nashville, 2011.

Idem. Deep & Wide: Creating Churches Unchurched People Love to Attend. Grand Rapids (Michigan), 2012.

Surratt G., Ligon G., Warren B. The Multi-Site Church Revolution. Grand Rapids (Michigan), 2006.

Thumma S. Exploring the Megachurch Phenomena: Their Characteristics and cultural context. www.hirr.hartsem.edu/bookshelf/thumma_article2.html#top.

Thumma S., Travis D. Beyond Megachurch Myths. What We Can Learn from America’s Largest Churches. San Francisco, 2007.

Wells D. Above All Earthy Pow’rs: Christ in a Postmodern World. Grand Rapids (Michigan), 2005.

Unruh H. R. Saving Souls, Serving Society: Understanding the Faith Factor in Church-based Social Ministry. Oxford, New York, 2005.

Witte J., Jr., Nichols J. A. Religion and the American Constitutional Experiment. Forth Edition. NY, 2016.

Selderhuis H. Wem gehört die Reformation? Das Reformationsjubiläum 1617 im Streit zwischen Lutheranern und Reformierten // Calvinismus in den Auseinandersetzungen des frühen konfessionellen Zeitalters / Hg. H. J. Selderhuis, M. Leiner, V. Leppin. Göttingen, 2013.S 66–78.

Обзор проектов и мероприятий по празднованию 500-летия Реформации см.: www.luther2017.de и www.refo500.com.

Обзор того, как образ Лютера был представлен на различных празднованиях юбилеев Реформации, см. в сборнике статей Х. Лемана (Lehmann H. Luthergedächtnis 1817 bis 2017. Göttingen, 2012).

Об этом см.: Witte J., Jr. The Reformation of Rights: Law, Religion, and Human Rights in Early Modern Calvinism. Cambridge, 2007.

О возможных способах представления образа Лютера см.: Kolb R. Martin Luther as Prophet, Teacher and Hero. Images of the Reformer, 1520–1620. Grand Rapids, MI, 1999.

Herminjard A.-L. Correspondance des Réformateurs dans les pays de langue française. Nieuwkoop, 1896. P. ix, 223.

Brady Th. A. German Histories in the Age of the Reformations, 1400–1650. Cambridge, 2009; Lindberg C. The European Reformations. 2nd ed. Chichester, 2010; Hendrix S. H. Recultivating the Vineyard. The Reformation Agendas of Christianization. Louisville, KY, 2004.

Я не поднимаю здесь вопрос о том, стала ли Реформация первопричиной движений, приведших к постхристианской Европе. Как говорил Брэд Грегори, по этому вопросу существует множество мнений и доводов, они носят разносторонний характер и не всегда являются взаимоисключающими.

См., помимо прочего, Lehmann H. Das Christentum im 20. Jahrhundert: Fragen, Probleme, Perspektiven (Kirchengeschichte in Einzeldarstellungen. Bd. 4: Neueste Kirchengeschichte. 9). Leipzig, 2012; The Decline of Christendom in Western Europe 1750–2000 / Ed. H. McLeod, W. Ustorf. Cambridge, 2007; Mcleod H. The Religious Crisis of the 1960s. Oxford, 2007, а также указанную в этих изданиях литературу.

McLeod H. The Crisis of Christianity in the West: Entering a Post-Christian Era? // The Cambridge History of Christianity. Vol. 9: World Christianities c.1914 — c. 2000. Cambridge, 2006.P 347.

См. Davie G. Religion in Britain since 1945: Believing without Belonging. Oxford, 1994.

Graf F. W. Die Wiederkehr der Götter. Religion in der modernen Kultur. Munich, 2004; Riesebrocht M. Die Rückkehr der Religionen. Munich, 2000.

Дискуссия о секуляризации и дехристианизации раскрыта в издании под редакцией Матиаса Полиха и коллег: Säkularisierungen in der Frühen Neuzeit. Methodische Probleme und empirische Fallstudien / Hrsg. M. Pohlig u.a. Berlin, 2008.S 9–109/ (Zeitschrift für Historische Forschung. Beiheft 41).

См.: Pugh J. Religionless Christianity: Dietrich Bonhoeffer in Troubled Times. London, 2008.

Заголовок влиятельной «Süddeutsche Zeitung» на следующий день (24 сентября 2011 г.) гласил: «Benedikt XVI macht Hoffnungen der Protestanten zunichte» [Бенедикт XVI разочаровал протестантов в их ожиданиях].

«Hic me prorsus renatum esse sensi, et apertis portis in ipsam Paradisum intrasse». (D. Martin Luther‘s Werke: kritische Gesamtausgabe / Weimarer Ausgabe / Weimar,1883–2009. [Далее — WA]. Bd. 54. Weimar, 1928.S 186).

WA. Bd. 18. Weimar, 1908.S 786.

«…afflicta est Europa» (Ioannis Calvini Opera Quae Supersunt Omnia, Ediderunt Guilielmus Baum, Eduardus Cunitz, Eduardus Reuss. Vol. 1–59. Brunsvigae, Berolinae 1863–1900. [Далее — CO]. Vol. 36.P 202).

«Videmus statum religionis in toto orbe christiano fere collapsum» (CO. Vol. 36.P 178).

Торгау, октябрь 1544 г. (WA. Bd. 51.S 333).

В данной научной работе использованы результаты проекта «„Центры“ и „периферии“ в средневековой Европе», выполненного в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2017 г.

Stökl G. Die politische Religiosität des Mittelalters und die Entstehung des Moskauer Staates // Saeculum. Vol. 2. 1951.S 393–415. «Warum machte die Auswirkung der Reformаtion vor den Grenzen dieses Staates halt?» (S. 273). Ср. Wagner O. Reformation und Orthodoxie in Ostmitteleuropa im 16. Jahrhundert // Zeitschrift für Ostforschung. Jg. 35. Hefte 1/2. Marburg, 1986.S 19: «Im wesentlichsten erfasste die Reformation in Ostund Ostmitteleuropa nur die der lateinischen Kirche and dem abendländischen Kulturkreis angehörenden Völker and Länder». А также ср. у Мейендорфа: «… le mouvement de la Réforme s’arrêta aux frontières du monde orthodoxe, même lorsqu’il eut profondement pénétré dans les pays comme la Moravie et la Pologne, qui étaient catholiques romains» (Meyendorff J. La signification de la Réforme dans l’histoire du christianisme // Meyendorff J. Orthodoxie et catholicité. Paris, 1965.P 119). Статус reference book в данной области остается за книгой Э. Бенца (Benz E. Wittenberg und Byzanz. Zur Begegnung und Auseinandersetzung der Reformation und der östlich-orthodoxen Kirche. München, 1971 (изд. 1-е — 1949).

Причина этого лежит, по его мнению, не в конфессиональных отличиях, не в устройстве церковных институтов и не в отличиях социальных структур, «sondern es lag an der Ausbildung einer selbstbewussten politischen Ideologie, es lag — auf eine Formel gebracht — an Moskau als dem Dritten Rom» (Stökl G. Op. cit.S 274). См. также: Stökl G. Religios-soziale Bewegungen in der Geschichte Ost- und Südosteuropas. Ein Beitrag zur Losung des historischen Ost-Westproblems // Ostdeutsche Wissenschaft. Bd. 2. 1955.S 257–275.

См.: Бородай Ю. Возможна ли в России протестантская этика? // Наш современник. 1990. № 10; Зарубина Н. Н. Без протестантской этики: проблема социокультурной легитимизации предпринимательства в модернизирующихся обществах // Вопросы философии. 2001. № 10; Глинчикова А. Россия и Европа: два пути к современности. Индивидуализация, Раскол/Реформация, Революция. М., 2014.

См.: Daugny J. Les Raskol’niks: les protestants de l’Orthodoxie // Nouvelle Revue. Sér. 3. Vol. 15. Paris, 1910.P 483–492; Рындзюнский П. Г. Старообрядческая организация в условиях развития промышленного капитализма // Вопросы истории религии и атеизма. М.,1950.С 188–248; Kovalevsky P. Le «raskol» et son role dans le developpement industriel de la Russie // Archives de sociologie des religions. 1957. № 3 (janvier — juin).P 37–55; Portal R. Origines d’une bourgeoisie industrielle en Russie // Revue d’histoire moderne en contemporaine. Vol. 8. 1961.P 35–60; Blackwell W. The Old Believers and the Rise of Private Industrial Enterprise in Early Nineteenth Century Russia // Slavic Review.V 24. N 3. 1965, September.P 407–424; Cherniavsky M. The Old Believers and the New Religion // Slavic Review.V 25. N 1. 1966, March.P 1–39; Baron S. H. The Weber Thesis and the Failure of Capitalist Development in Early Modern Russia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Bd. 18. 1970.P 321–336; Nolte H. H. Sozialgeschichtliche Zusammenhange der russischen Kirchenspaltung // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Bd. 23. 1975.S 321–343; Buss A. Die Wirtschfatsethik des russisch-orthdooxen Chritentums. Heidelberg, 1989 (о староверии: S 52–70); Hildermeier M. Alte Glaube und Neue Welt: zur Sozialgeschichte des Raskol im 18. und 19. Jahrhundert // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Bd. 38. 1990.S 372–398, 504–525; Керов В. В. Формирование старообрядческой концепции «труда благого» в конце XVII — начале XVIII в. (к вопросу о конфессионально-этических факторах старообрядческого предпринимательства) // Старообрядчество. История, культура, современность. М., 1996. Вып. 5.С 36–44.

См.: Соколов И. И. Отношение протестантизма к России в XVI и XVII веках. М.,1880; Цветаев Д. В. Протестантство и протестанты в России до эпохи преобразований. M.,1890; Калугин Ф. Г. Зиновий, инок Отенский и его богословско-полемические и церковно-учительные произведения. Спб., 1894; Барсов Н. И. Протестантизм в России // Христианство: Энциклопедический словарь. Т 2. М., 1995.С 406–411 (перепечатано из «Энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона» / Т. XXV (50). СПб., 1898.C 520–526/); Клибанов А. И. Реформационные движения в России в XIV — первой половине XVI в. М., 1960; Amburger E. Geschichte des Protestantismus in Russland. Stuttgart, 1961; Mainka R. M. Zinovij von Oten‘. Ein russischer Polemiker und Theologe der Mitte des 16. Jahrhunderts. Roma, 1961 (Orientalia christiana analecta, 160); Medlin W. K., Patrinelis C. G. Renaissance Influences and Religious Reforms in Russia: Western and Post-Byzantine Impacts on Culture and Education (16th –17th Centuries). Génève, 1971; Дмитриев М. В. Православие и Реформация. Реформационные движения в восточнославянских землях Речи Посполитой во второй половине XVI в. М., 1990; Морозова Л. Е. Сочинения Зиновия Отенского. M., 1990; Ronchi de Michelis L. Lettura della Bibbia e riforma della società: l’eresia in Russia alla metà del XVI secolo // Annali di storia dell’esegesi.V 10. N 1. 1993.P 23–44; Dmitriev M. Reforme chez les Slaves de l’Est? Oui! // Historiens-Geographes, N 341. 1993. P.169–175; Dmitriev M. V. Dissidents russes. I. Feodosij Kosoj. II. Matvej Baskin. Starec Artemij. Baden-Baden, 1998–1999 (Bibliotheca dissidentium. Répértoire des non-conformistes religieux des seizième et dix-septième siècles. Vol. XIX–XX); Ronchi de Michelis L. Eresia e riforma nel Cinquecento. La dissidenza religiosa in Russia. Torino, 2000; Орленко С. П. Выходцы из Западной Европы в России XVII века. Правовой статус и реальное положение. М., 2004; Опарина Т. А. Иноземцы в России XVIXVII вв. Кн. 1. М., 2007; Лабутина Т. Л. Англичане в допетровской России. СПб., 2011; Ронки де Микелис Л. Из Амстердама в Москву: И. Ф. Копиевский и один русский перевод символических книг голландской реформатской церкви // Русская агиография. Исследования. Материалы. Публикации. Т 2. СПб., 2011.С 591–602; Гурьянова Н. С. Эсхатология Реформации в русском историческом процессе 17 в. // Там же. С 576–590; Шапошник В. В. Протестанты при дворе Ивана Грозного // Религия, церковь, общество. Исследования по теологии и религии. Вып. V. СПб., 2016.С 234–249. См. также: Howlett J. R. Reformation or Reformatio: the case of Muscovite Russia // Полата кънигописьная. N 16. August 1987.P 141–152.

См.: Никольский А. Материалы для истории противолютеранской богословской полемики северо-восточной русской церкви XVI и XVII веков // Труды Киевской духовной академии. 1864. № 6; Цветаев Д. В. Литературная борьба с протестантством в Московском государстве. М., 1887; Голубцов А. К вопросу об авторе и времени написания, цели и составе «Изложения на люторы» // Прибавления к изданию Творений Св. Отцов в русском переводе за 1888 г. Ч. XLII. М., 1888.С 152–176; Müller L. Die Kritik des Protestantismus in der russischen Theologie vom 16. bis zum 18. Jahrhundert. Wiesbaden,1951 (Akademie der Wissenschaften und der Literatur. Abhandlungen der Geistes- und sozialwissenschaftlichen Klasse. Jg. 1951. № 1); Опарина Т. А. Иван Наседка и полемическое богословие Киевской митрополии. Новосибирск,1998; Ее же. Странствующий фрагмент по истории Реформации в польской, украинской и русской традиции первой половины XVII в. // Traduzione e rielaborazione nelle letterature di Polonia, Ucraina e Russia, XVI–XVIII secolo. Milanо, 1999.S 143–165; Ее же. Полемическое богословие в России первой половины XVII в. // Palaeoslavica. 2001.V. IX.P 99–117; Зема В. Е. Полеміко-догматичні збірки XVI — початку XVII ст. // Український історичний журнал. 2001. № 4.С 43–74; Его же. Спостереження над джерелами православної полемікі з протестантами // Міжнародний конґрес україністів. 2002. Історія. Чернівці, 2004.С 186–190. См. также важную для данной проблематики книгу Г. Подскальского (Podskalsky G. Griechische Theologie in der Zeit der Turkenherrschaft (1453–1821). Die Orthodoxie im Spannungsfeld der nachreformatorischen Konfessionen des Westens. München, 1988) и статью Э. Зуттнера (Suttner E. Ch. Die Konfrontation der Ostkirchen mit westlicher Theologie untеr osmanischer Herrschaft // Die Türken in Europa. Goettingen, 1979.S 97–106).

Этот тезис был кратко представлен нами в соответствующей главе кембриджской «Истории христианства» (Dmitriev M. Western Christianity and Eastern Orthodoxy // The Cambridge History of Christianity. Vol. VI. Reform and Expansion, 1500–1660 / Ed. by R. Po-Chia Hsia. Cambridge University Press, 2007.P 321–342, 666–672 / библиография/) и в специальном докладе в парижской Высшей школе практических исследований по общественным наукам в 2002 г. (Dmitriev M. Pluralismes religieux, tolérance, intolérance en Europe de l’Est /Pologne, Ukraine, Biélorussie, Russie/, 1500–1700. Compte rendu des conférences données à l’EPHE en mai 2002 // École Pratique des Hautes Études. Section des sciences religieuses. Annuaire. Résumés des conférences et travaux.T 110. Paris, 2001–2002.P 441–445).

См. сн. 2 на с. 57.

См.: Дмитриев М. В. Православие и Реформация. С 44–45.

Benz E. Melanchthon und Jakobus Heraklites Despota (Die Reformation in der Moldau) // Benz E. Wittenberg und Byzanz.S 34–58.

Benz E. Hans von Ungnad und die Reformation unter den Südslaven // Benz E. Wittenberg und Byzanz.S 141–208.

Mieses M. Judaizanci we wschodniej Europie. Warszawa, 1934; Górski K. Studia nad dziejami polskiej literatury antitrinitarskiej XVI wieku. Kraków, 1949; Pirnat A. Die Ideologie der Siebenbürger Antitrinitarier in den 1570-er Jahren. Budapest, 1967; Juszczyk J. O badaniach nad judaizantyzmem // Kwartalnik historyczny. 1969. № 1.S 141–151; Antitrinitarianism in the second half of the 16th century / Ed. by R. Dan and A. Pirnat. Budapest; Leiden, 1982; Dan R. Matthias Vehe-Glirius. Life and Work of a Radical Antitrinitarian with his Collected Writings. Budapest; Leiden, 1982; Pietrzyk Z. Judaizаnci w Polsce w drugiej połowie XVI w. // Żydzi w dawnej Rzeczypospolitej. Materiały konferencji «Autonomia żydow w Rzeczypospolitej szlacheckiej». Międzywydziałowy zakł. historii i kultury Żydów w Polsce. Kraków, Uniw. Jagielloński, 22–26. IX. 1986. Wrocław, 1991.S 144–153; Pietrzyk Z. Judaizers in Poland in the Second Half of the XVIth Century // The Jews in Old Poland, 1000–1795 / Ed. by A. Polonsky, J. Baista and A. Link-Lenczowski. London; N. Y., 1993.P 23–35. Сведения об основных источниках и исследованиях, касающихся иудаизантов, собраны в ряде томов «Bibliotheca dissidentium» (Bibliotheca dissidentium. Répértoire des non-conformiste religieux des seizième et dix-septième siècles / Ed. par A. Séguenny. T. VIII. Daniel Bielinski. Stanislaw Budzynski. Wojciech Calissius. Piotr Gonesius, Marcin Krowicki. Stanislaw Taszycki. Andrzej Wojdowski. Baden-Baden, 1987; T. XI. The Heildelberg Antitrinitarians. Johann Sylvan. Adam Neuser. Matthias Vehe. Jacob Suter. Johann Hasler. Baden-Baden, 1989; T. XII. Ungarländische Antitrinitarier. Baden-Baden, 1990; T. XIV. Antitrinitaires polonaise III. Marcin Czechowic. Jan Niemojewski. Christoph Ostorodt. Baden-Baden, 1992; T. XV. Ungarländische Antitrinitarier II. Baden-Baden, 1993).

Hering G. Ökumenisches Patriarchat und Europäische Politik. 1620–1638. Wiesbaden, 1968 (Veröffentlichungen des Instituts für Europäsche Geschichte. 45).

Казакова Н. А. Западная Европа в русской письменности XV–XVI вв. Из истории международных культурных связей России. Л., 1980.С 213, 238–239. Н. А. Казакова справедливо пишет, что о Реформации не могли не знать в Посольском приказе, но посольские книги за вторую четверть XVI в. не сохранились (Там же. C 213, 239. Прим. 145, 227). Максим Грек, скорее всего, знакомый с событиями 1517 и последующих годов, наверняка рассказывал о них русским собеседникам и сотрудникам еще в 1520-е гг.

См.: Цветаев Д. В. Протестанты и протестантство; Nolte H.-H. Religiöse Toleranz in Russland 1600–1725. Göttingen, 1969; Орленко С. П. Указ. соч.; Опарина Т. А. Иноземцы в России.

Вся соответствующая историография (по состоянию на 1990-е гг.) и сохранившиеся источники отреферированы в кн.: Dmitriev M. V. Dissidents russes. I. Feodosij Kosoj. II. Matvej Baskin.Starec Artemij. См. также: Дмитриев М. В. Московский «Лютер или, скорее, Цвингли». Предшественники российских евангельских христиан в эпоху Ивана Грозного // Традиция подготовки служителей в братстве евангельских христиан-баптистов. История и перспективы. Сб. ст. М., 2013.С 48–58; Макарий (Веретенников), архим. Башкин Матвей Семёнович // Православная энциклопедия. М., 2002.Т 4. Афанасий — Бессмертие. С 401–403.

Обзор историографии: Дмитриев М. В. Православие и Реформация. С 44–119; Dmitriev M. V. Dissidents russes.P 25–33.

Benz E. Wittenberg und Byzanz.S 51–58, 184–189; См., например: Kawecka A. Kancjonały protestanckie na Litwie w wieku XVI // Reformacja w Polsce. Vol. IV. 1926.S 128–139.

[Будный Cимон]. Катихисисъ то есть наука стародавная христианская от светого писма для простых людей языка русского в пытанияхъ и отказехъ собрана. Несвиж, 1562. О Будном см.: Pietrzyk Z. Szymon Budny (Budnaeus) // Bibliotheca dissidentium. T. XIII. Antitrinitaires polonais II. Baden-Baden, 1991; Kot St. Szymon Budny, der grosste Häretiker Litauens im 16. Jahrhundert // Wiener Archiv für Geschichte des Slaventums und Osteuropas. Bd. II. Studien zur Älteren Geschichte Osteuropas. Graz; Köln, 1956; Kamieniecki J. Szymon Budny, zapomniana postać polskiej reformacji. Wrocław, 2002.

Поучение на Евангелие по Няговскому списку // Петров А. Л. Памятники церковно-религиозной жизни угроруссов XVI–XVII вв. Пг., 1921. (Сб. Отделения русского языка и словесности Академии наук. Т 97. № 2). С 1–226; Петров А. Отзвук Реформации в русском Закарпатье XVI в. Няговские поучения на Евангелие. Прага, 1923. См. также: Дэже Л. Украинская лексика середины XVI в.: Няговские поучения (словарь и анализ). Дебрецен, 1985; Полюга Л. М. Нягівські повчання і Пересопницьке Євангеліє (часткове порівняння) // Матеріали науково-практичної конференції «Українська мова на Закарпатті в минулому і сьогодні» (Ужгород, 5–6 травня 1992 року). Ужгород, 1993.С 274–278.

См.: Дмитриев М. В. К истории реформационной проповеди в восточнославянских землях Речи Посполитой во второй половине XVI в. // Советское славяноведение. 1989. № 2.С 15–26.

Janów J. Tłumaczenia ruskie z Postylli M. Reja w ewangeliarzach kaznodziejskich XVI i XVII wieku // Sprawozdania Polskiej Akademii Umiejętności. 1929. T. XXXIV. № 10.S 310–319; Idem. Tłumaczenia i przeróbki z Postylli M. Reja w pouczeniach ruskich // Sprawozdania PAU. 1947. T. XLVIII. № 8.S 301–306; Idem. Ze studiów nad ewangeliarzamy «uczytelnymi» XVI–XVII w. // Slavia. 1950. R. XIX.Z 3–4.S 317–335.

Тиховский Ю. О малорусских учительных евангелиях XVI–XVII вв. // Труды ХІІ Археологического съезда. М., 1905.Т 3.С 355–356; Франко І.Я. Карпаторуське письменство XVI–XVII вв. // Записки Наукового товариства iм. Т. Шевченка. 1900. Т. ХХХVІI.С 1–91; Т. ХХХVІII.С 91–162; Перетц В. Н. К вопросу об «Учительных Евангелиях» XVI–XVII вв. // Перетц В. Н. Исследования и материалы по старинной украинской литературе XVI–XVII веков. Сб. Отделения русского языка и словесности АН СССР. Л., 1926. Т. СІ. № 2.С 5–14; Его же. Отчет об экскурсии семинария русской филологии в Житомир 21–28 октября 1910 г. К., 1911; Его же. Отчет об экскурсии семинария русской филологии в Полтаву и Екатеринослав // Университетские известия. 1911. № 2. Приложения. С 1–100; Панькевич І. Ладомирівське учительне Євангеліє // Науковий збірник товариства «Просвіта» в Ужгороді. 1923. Вып. 2.С 93–107; Яворский Ю. А. Новые рукописные находки в области старинной карпаторусской письменности XVI–XVII вв. Прага, 1931.

Щапов Я. Н. Восточнославянские и южнославянские рукописные книги в собраниях Польской народной республики. В 2 т. М., 1976.; Дмитриев М. В. Православие и Реформация. С 25–27; Чепига І.П. Учительні Євангелія як жанр ораторсько-проповідницького письменства // Мовознавство. 1995. № 6; Корзо М. Рукописные учительные Евангелия из собраний ЛНБ в традиции церковноучительной литературы Речи Посполитой XVII века. Толкование притчи о богаче и Лазаре. // Рукописна украïнiка у фондах Львiвськой науковой бiблiотеки iм. В. Стефаника НАН України та проблеми створення iнформацiйного банку даних. Львiв, 1999; Кириллова Л. А. Православный приход Киевской митрополии во второй половине XVI в. Саратов, 2006.

Чуба Г. В. До історії екзегємно-гомілійних редакцій Євангелія // Віснік Львівского державного університету. Серія філологічна. 1997. Вип. 26.С 46–49; Её же. До проблеми типологічного розрізнення Учітельних Євангелій другої половіни XVI — першої половини XVII ст. // Записки Львівськой науковой бібліотеки ім. Стефаника. Львів, 1998. Вип.6.С 70–81; Её же. Лiнгво-текстологiчний аналiз Учительних Евангелiй другої половини XVI–XVII ст. Автореферат дисертацiї… кандидата фiлологiчних наук. Львiв, 1998; Её же. Текстологическая классификация учительных Евангелий второй половины XVI в. // Славяноведение. 2002. № 2.С 82–97; Её же. Учітельни Євангелия второй половины XVI — первой половины XVII века в історіі украинского проповидництва // Język, literatura, kultura, historia Ukrainy. Kraków, 2003; Её же. Со студії над учительными Євангелиями второй половины XVI–XVII вв. // До джерел. Збiрник наукових праць на пошану Олега Купчинського знагоди його 70-рiччя. Т 2. Київ; Львiв, 2004; и др. Другую языковедческую диссертацию об учительных Евангелиях написала У. Добосевич (Добосевич У. Мова і стиль рукописних учительних Євангелій кінця — початку XVII ст. Автореф. дис. …кандидата філол. наук. Львів, 1997).

Чуба Г. Українськi рукописнi учительнi Євангелiя. Дослiдження, каталог, описи. Київ; Львiв, 2011.

Скотарське Учительне Євангеліє — український гоміліар 1588 року. Текст рукопису підготував і видав М. Кочіш. Передмова В.Німчука. Сомбатгей, 1997.

Левицкий О. Социнианство в Польше и Юго-Западной Руси в XVI и XVII вв. K.,1882. (Киевская старина. 1882. № 4–6).

Дмитриев М. В. Православие и Реформация; Его же. «Єресь гусiв» и «єресь Феодосiя Косого» в украïнсько-бiлоруському релiгiйному життi третьoï чвертi XVI cт. // Вicник Львiвського унiверситету. Серiя iсторична. Вип. 37.Ч 1. Львiв, 2002.С 122–144.

Флеров И. Е. О православных церковных братствах, противоборствовавших унии в Юго-Западной России в XVI, XVII и в XVIII в. СПб., 1857; Коялович М. О. Чтения о церковных западнорусских братствах. М., 1862; Лонгинов А. В. Памятник древнего православия в Люблине. Православный храм и существовавшее при нем братство. Варшава, 1883; Сцепуро Д. Виленское Свято-Духовское братство в XVII и XVIII столетиях // Труды Киевской духовной академии. 1898. № 9, 11; 1899. № 4, 6, 8, 9. (Отд. изд.: Киев, 1899); Папков А. Братства. Очерк истории западнорусских православных братств. Сергиев Посад, 1900; Крыловский А. С. Львовское ставропигиальное братство (опыт церковно-исторического исследования). Киев, 1904; Iсаєвич Я. Д. Братства та iх роль в розвитку украïнськоi культури XVI–XVIII ст. Киïв, 1966.С 16–32 (здесь же библиография, касающаяся братств); Isaievych Ia. Between Eastern Tradition and influences from the West: Confraternities in Early Modern Ukraine and Byelorussia // La percepzione del Medioevo nell’epoca del Barocco: Polonia, Ucraina, Russia. Atti del Congresso tenutosi a Urbino, 3–8 liglio 1989. Roma, 1990 P.269–293. (Richerche Slavistiche. XXXVII. 1990); Bardach J. Bractwa cerkiewne na ziemiach ruskich Rzeczypospolitej XVI–XVII w. // Kwartalnik historyczny. 74. 1967.S 77–82; Isaievych Ia. Confraternities of laymen in early modern Ukraine and Belarus // Belarus. Lithuania. Poland. Ukraine. The foundations of historical and cultural traditions in East Central Europe. Lublin; Rome, 1994.P 175–198; Капраль М. Брати Рогатинцi — старiйшини Львiвського Успенсьского братства // Украïна в минулому. Киïв; Львiв, 1992. Вип. 2.С 50–60; Mironowicz A. Bractwa cerkiewne w Rzeczypospolitej. Białystok, 2003;; Lorens B. Bractwa cerkiewne w eparchii przemyskiej w XVII i XVIII wieku. Rzeszow, 2005; Isaievych Ia. Voluntary Brotherhood. Confraternities of Laymen in Early Modern Ukraine. Edmonton; Toronto, 2006; Лукашова С. С. Католическая и православная традиция: церковные братства 14–17 вв. // Обществоведение в Московском институте стали и сплавов. 1996. № 1.С 22–32; Её же. Миряне и церковь: религиозные братства Киевской митрополии в конце 16 века. М., 2006 (см. и обширную рецензию М. Капраля на книгу С. С. Лукашовой: Капраль М. «У своему соку», або чи вартiсним е дослiдження без архiвих джерел? // Украïнський гуманiтарний огляд. Вип. 13. Киïв, 2008.С 133–144); Шустова Ю. Э. Взаимоотношения Львовского Успенского братства с властными структурами Речи Посполитой в конце XVI–XVIII вв. // Историко-филологический вестник Украинского института. М., 1997.Т 1.С 125–131; Её же. Типология происхождения братств Украины // Там же. С 113–116; Её же. Документы Львовского Успенского Ставропигийского братства (1586–1788): источниковедческое исследование. М., 2009. См. полезный обзор историографии: Капраль М. Iсториографiя Львiвського Успенського братства // Украïна в минулому. Вип. 1. Киïв; Львiв, 1992.С 54–71. Cм. также: Kumor B. Koscielne stowarzyszenia swieckie na ziemiach polskich w okresie przedrozbiorowym // Prawo kanoniczne. 1967. N 10.P 289–318.

Iсаєвич Я. Д. Найдавнiшi документи про дiяльнiсть братств в Украïнi //Украïна давня i нова. Народ, релiгiя, культура. Львiв, 1996.С 50–62 (впервые изд.: Icторичнi джерела та iх використання. Вип.2. Киiв, 1965); Капраль М. Чи iснувало Львiвське Успенське братство перед 1586 роком? // Успенське братство i його роль в украiнському нацiонально-культурному вiдродженнi. Львiв, 1996.С 8–12; Mironowicz A. Geneza bractw cerkiewnych // Bialoruskie zeszyty Historyczne. Bialystok, 1996. 2(6).S 22–30; Isaevich Ya. D. Les confréries religieuses de rite oriental en Ukraine et Biélorussie // Être catholique, être orthodoxe, être protestant. Confessions et identités culturelles en Europe médiévale et moderne. Études réunies et publiées par Marek Derwich et Mikhaïl V. Dmitriev. Wrocław, 2003.P 193–205; Тимошенко Л. В. Генеза церковних братств та початковий етап мирянського руху в Київській митрополії в XVI ст. (історіографічна традиція і спроби новітнього осмислення проблеми) // Крiзь столiття. Студiï на пошану Миколи Крикуна з нагоди 80-рiччя. Львiв, 2012.

См., в частности: Тимошенко Л. В. Ставропігія церковних братств у контексті Берестейської унії. Історіографічний аспект // Confraternitas. Ювілейний збірник на пошану Ярослава Ісаєвича. Львів, 2006–2007.С 250–267. (Україна: культурна спадщина, національна свідомість, державність. Збірник наук. праць. Вип. 15 / Інститут українознавства ім. І. Крип’якевича НАН України); Тимошенко Л. В. Ставропігія церковних братств і ґенеза Берестейської унії // Kościoły wschodnie w Rzeczypospolitej XVI–XVIII wieku. Zbiór studiów. Lublin, 2005.S 237–250.

Собрание древних грамот и актов городов: Вильны, Ковна, Трок, православных монастырей, церквей и по разным предметам. В 2 ч. Вильно, 1843.Ч 2; Устав Виленского братства // Голубев С. Т. Киевский митрополит Петр Могила и его сподвижники. В 2 т. Киев, 1883.Т 1. Приложение № 36; Сравнение уставов: Крыловский А. С. Львовское ставропигиальное братство. С 41–42.

Памятники, изданные Временной комиссией для разбора древних актов. В 4 т. Киев, 1852.Т 3. № 4.С 14–16.

Тимошенко Л. В. Скільки церковних братств заснували патріархи в XVI — першій половині XVII ст. (до проблеми генези та масштабів ставропігійської форми організації мирянського руху)? // Львівське Ставропігійське Успенське братство: історія та культура. 1586–2011. Наукова конференція на відзначення 425-ліття організаційного встановлення Львівського Успенського братства як Патріаршої Ставропігії. Львів, 30–31 березня 2011 р. Львів, 2012; Тимошенко Л. В. Тернопільське братство Різдва Христового у світлі маловідомих та нововіднайдених джерел (друга половина XVI–XVII ст.) // Actes testantibus. Ювілейний збірник на пошану Леонтія Войтовича / Україна: культурна спадщина, національна свідомість, державність. Вип. 20. Львів, 2011.С 669–682.

Об остроте кризиса в Киевской митрополии и значении этого фактора в истории Брестской унии см.: Дмитриев М. В. Между Римом и Царьградом. Генезис Брестской церковной унии 1595–1596 гг. М., 2003.С 103–130.

Постановление об общежительстве в братстве Луцком // Памятники, изданные Временной комиссией для разбора древних актов. Киев, 1845.Т 1.С 55–82.

Там же. С 57–58.

В ослабленном и модифицированном виде (что само по себе указывает на изменение характера братского движения) тот же мотив звучит в подтвердительной грамоте, данной через 50 лет, в 1670 г. Перемышльским и Самборским епископом Георгием Гошовским Старосольскому братству («в братстве нет ни богатого, ни нищего, ни мужчины, ни женщины, ни свободного, ни раба, но все равны как члены одного тела; здесь богатый не унижает бедных, а нищий не укоряет богатого»; тут же приведена ссылка на апостолов, считавших все имущество общим // Памятники, изданные Временной комиссией для разбора древних актов. Киев, 1859.Т 4.С 23). Из декларации оказалось изъято как раз то, что сближало ее с идеей «всеобщего священства». В этом отразилось восстановление епископского контроля над братствами по второй половине XVII в.

Monumenta Confraternitatis stauropigianae Leopoliensis / Ed. W. Milkowicz. Leopolis, 1895.Т 1. № 130.C 202.

«Сим всем законне писаным епископ не имает противитися сему праву, от нас духовне церкви сей в вечныя роды, ани противитися яковыми правы, от земнаго царства надаными, по внешнему обычаю; но закона духовного писаным повинутися без всякого прекословия» (п. 40). А нормы «духовного закона», как видно из устава (п. 39 и др.) должны были устанавливаться собранием братчиков на основе «святых книг Ветхого и Нового закона» и преданий Святых Отцов… (!).

См.: Жукович П. Н. Сеймовая борьба православного западнорусского дворянства с церковной унией (до 1609 г.). СПб., 1901; Его же. Сеймовая борьба православного западнорусского дворянства с церковной унией (с 1609 г.). В 6 вып. Спб., 1903–1912; Chodynicki K. Kosciół prawosławny a Rzeczpospolita Polska. Zarys historyczny. 1370–1632. Warszawa, 1934; Dzięgielewski J. O tolerancję dla zdominowanych. Polityka wyznaniowa Rzeczypospolitej w latach panowania Wladysława IV. Warszawa, 1986; Kempa T. Wobec kontrrefomacji, Protestanci i prawosławni w obronie swobód wyznaniowych w Rrzeczypospolitej w końcu XVI i w pierwszej połowie XVII wieku. Toruń, 2007.

Голубев С. Т. Киевский митрополит Петр Могила и его сподвижники. Т 1.С 122.

Там же. С 124–125.

Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. В 12 т. Кн. 6. Период самостоятельности Русской Церкви (1589–1881). Патриаршество в России (1589–1720). Отд.1. Патриаршество Московское и всея Великия России и Западнорусская митрополия (1589–1654) / Под ред. М. В. Дмитриева, Б. Н. Флори, В. С. Шульгина. М., 1996.С 440.

Ничик В. М. До питання про схоластинiсть фiлософських курсiв у Киэво-Могилянськоi академii // Вiд Вишенського до Сковороди (З iсторii фiлософськоi думки на Украiнi 16–18 ст. Киiв, 1972.С 65. Я. Д. Исаевич считает, что братства придерживались «полу-протестантской» программы: «сonfraternities which, at least in most cases, were anticlerical and sometimes even adhered to the semi-protestant concept of lay control of priests and bishops» (Isaievych Ia. Between Eastern Tradition and influences from the West.P 279).

И. Я. Франко не раз отмечал, что братства «пропитаны западноевропейским реформационным духом» (например: Франко I. Зiбрання творiв у п’ятдесяти томах. К., 1981.Т 27.С 319). Но тот же И. Я. Франко называл братства православным эквивалентом католической контрреформации (Franko I. Charakterystyka literatury ruskiej XVI–XVIII w. // Kwartalnik historyczny. 1892. Zeszyt 4.S 697).

О праве и практике светского патроната над приходами, монастырями и епископствами см.: Левицкий О. Внутреннее состояние западнорусской церкви в польском государстве в конце XVI в. и уния // Архив Юго-Западной России. Киев, 1883.Ч 1. Т. VI.С 1–182; Левицький О. Внутрiшнïй стан захiдно-руськоï церкви в Польско-литовськiй в кiнцï XVI ст. та Унïя // Розвiдки про церковнi вiдносини на Украïнï—Руси. XVI–XVIII вв. Львiв, 1900.С 1–80. (Фототип. переизд.: Львiв, 1991); Грушевський М. С. Iсторiя Украïни — Руси. Т 5. Суспiльно-полiтичний i церковний устрiï i вiдносини в украïнсько-руських землях XIV–XVII вiкiв. Львiв, 1905 (репринт: Киïв, 1994); Флоря Б. Н. Отношения государства и церкви у восточных и западных славян. М., 1992 (переизд.: Флоря Б. Н. Исследования по истории церкви. Древнерусское и славянское средневековье. М., 2007); Dmitriev M. V. Être orthodoxe en Ruthénie (Ukraine, Biélorussie) au XVIe siècle: les institutions et le vécu chrétien // Être catholique, être orthodoxe, être protestant. Confessions et identités culturelles en Europe médiévale et moderne. P. 355–371; Chodynicki K. Tak zwane prawo «podawania» w Cerkwi prawosławnej na ziemiach Pzeczypospolitej w XV i XVI w. // Sprawozdania Poznanskiego Towarzystwa przyjaciół nauk. 5. 1931.S 44–49.

Дмитриев М. В. Церковные братства Киевской митрополии в конце XVI в.: результат «православной конфессионализации»? // Сравнительная история: методы, задачи, перспективы. Сб. ст. М., 2003.С 133–153; Dmitriev M. Les confréries de Ruthénie dans la deuxième moitié du XVIe siècle — une «Réforme orthodoxe»? // Être catholique, être orthodoxe, être protestant. Confessions et identités culturelles en Europe médiévale et moderne.P 208–220.

Казакова Н. А. Западная Европа в русской письменности XV–XVI вв. С 213–214.

[Иоасаф]. Послание константинопольского патриарха Иоасафа к митрополиту Макарию, 1561 года // Полное собрание русских летописей. Т. XIII. Вторая половина тома. СПб., 1906.С 334–339. Во-первых, «глаголют бо проклятии лютори ложно, яко святое и пречистое тело и кровь Христа Бога нашего, хлеб и вино, в божественной тайне бываема от святых иереев свидетельствуема, не то есть самое тело Господне и не то же честная кровь» (c. 335). На второе место поставлено учение о «всеобщем священстве» («к сим же паки хулы глоголют глоголемыя Люторы, яко аще что будет служащих в божественой литургии и во всяком действе, аще будет священник ли, простой человек» (c. 336). «Третья хула» лютеран состоит в том, что они не постятся, а «четвертая хула преступления вашего, о проклятии Лютори, неверием не поклоняетеся божественным и святым иконам». Пятая же «хула» «лю-торов» состоит в том, что они не чтят угодников и св. мощей.

См. выше, сн.7.

[Иван Грозный]. «Ответ государев» протестантскому проповеднику Яну Роките. Май 1570 г. // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. М., 1878. Кн. 2. Вып. 1. Древнерусские полемические сочинения против протестантов / изд. А. Попов. (Переизд.: Tsar Ivan IV’s reply to Jan Rokyta / Ed. by V. A. Tumins. Paris; The Hague, 1971 /Slavic Printings and Reprintings. 84/). Недавно вышло новое критическое издание памятника: Люторъ иже лютъ: прение о вере царя Ивана Грозного с пастором Рокитой / изд. Н. Марчалис. М., 2009. Этот памятник внимательно изучался в контексте истории противопротестантской полемики, а недавно ему посвятила специальную статью О. В. Чумичева (Чумичева О. В. Иван Грозный и Ян Рокита: столкновение двух культур // Конфессионализация в Западной и Восточной Европе в раннее Новое время. Доклады русско-немецкой научной конференции 14–16 ноября 2000 г. СПб., 2004.C 134–152.

О старце Артемии см.: Вилинский С. Г. Послания старца Артемия (XVI века). Одесса, 1906; Зимин А. А. Дело старца Артемия // Зимин А. А. И. С. Пересветов и его современники. Очерки по истории русской общественно-политической мысли середины XVI века. M., 1958.C 153–168 и по указателю; Schulz G. Die theologiegeschichtliche Stellung des Starzen Artemij innerhalb der Bewegung der Besitzlosen in Russland der ersten Hälfte des 16. Jahrhunderts. Erlangen, 1980 (Oikonomia. Quellen and Studien zur Orthodoxen Theologie, XV); Dmitriev M. Dissidents russes. I. Feodosij Kosoj; Dmitriev M. Dissidents russes. II. Matvej Baskin, le starec Artemij; Калугин В. В. Артемий // Православная энциклопедия. М., 2001.Т 3. Анфимий — Афанасий. С 458–462.

[Артемий]. Послания старца Артемия / Изд. П. А. Гильтебрандт // Русская историческая библиотека. СПб., 1878.Т 4. Кн. 1. Памятники полемической литературы в Западной Руси. Стб. 1423–1432. Поправки к изданию в «Русской исторической библиотеке» даны С. Г. Вилинским: Вилинский С. Г. Указ. соч. С 4–14. Г. Шульц внес уточнения, касающиеся разделения текста отдельных посланий в рукописи (Schulz G. Op.cit.S 82–84).

О датировке посланий см.: Вилинский С. Г. Указ. соч. С 131, 150.

Послания старца Артемия. Стб. 1287–1328.

Там же. Стб. 1201–1266.

Вилинский С. Г. Указ. соч. С 127.

Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. O XVII 71.Л 152 об. — 270; Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. Q I 493. На существование этих списков обратили внимание А. А. Зимин (Зимин А. А. И. С. Пересветов и его современники. С 163. Прим. 155) и К. Роземонд (Rozemond K. Ivan Fedorov and starets Artemy // The Slavonic and East European Review. Vol. 63. 1985. № 3.P 418).

Иванов А. И. Литературное наследие Максима Грека. Л., 1969.С 117–118.

Оно таково: «На люторы много… да оу… преисполнения. О тщеславии от него же гордость, ибо от неподобнаго мнения презорьство родися. Его же ради хоулние помыслы возникоша. Сим же возрастшим от невнимания сердечного, глаголють уста его и яко от сего познаваем есть ложный учитель и лжепророк. От еже неправе учити от божественых писаний, но от своего сердца по хотению когождо и тоже не приходити избранному от себе на проповедь, како бо могут дерзнути на таковая, аще не послани будут. И яко не подобает прелщатись именем послушаниа, въ еже покарятися неприазни, но внимати опасно божию евангелию и святых апостол учению и прочих святых. Я же сим последуюм и тако искоушати духи аще от Бога суть. И яко деяние предваряет видениа, видение же необуздано действом страха божиа в погибель вносить человека. Сицевый бо чин презревше возгордеса нецыи хотяще быти законооучители, не разумеюще же ниаже глаголють, ни от них же утвержаются. И яко все божественое писание трояко глаголет. И яко писания многа суть, но не вся божествена. Тем же чтый да разумет». (Текст, который следует от этого места, восходит к молитве Манассии /Rozemond K. Ivan Fedorov and starets Artemy.P 420–421/): «Господи вседержитель, боже вечный и безначалный иже благости ради единоа приведый от небытиа в бытие всяческаа словом си вседетелным и духом оуст своих с расленым иже промыляа присно и съдержа, износяи по числу тварь свою и по имени взывая из последняа лета неизреченыя ради милости твоея падшее наше естество паки възвал еси схо-жением единороднаго сына твоего, Господа нашего Исуса Христа. Иже обнови нам путь новъ и законъ ветхих заповедей своих оучением оупразднив, предастъ (ся) же прегрешениа наше и въскрес оправданиа ради нашего его же язво…» (Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. O XVII 71.Л 152 об. — 154 об.). C этого места начинается текст, опубликованный в издании посланий старца Артемия.

Послания старца Артемия. Стб. 1426–1427.

Там же. Стб. 1289.

Там же. Стб. 1290–1291.

Там же. Стб. 1294 passim.

Там же. Стб. 1276–1278.

Там же. Стб. 1211.

Там же. Стб. 1250–1251.

Wendebourg D. Reformation und Orthodoxie: der ökumenische Briefwechsel zwischen der Leitung der Württembergischen Kirche und Patriarch Jeremias II. von Konstantinopel in den Jahren 1573–1581. Göttingen, 1986. См. также: Zachariades G. E. Tübingen und Konstantinopel. Martin Crusius und seine Verhandlungen mit der griechisch-orthodoxen Kirche. Göttingen, 1941 (Schriftenreihe der Deutsch-Griechischen Gesellschaft. Heft 7); Engels W. Tübingen und Byzanz. Die erste offiziele Auseinandersetzung zwishen Protestantismus und Ostkirche im 16. Jahrhundert // Kyrios. 5. 1940/41.S 250 ff.

Wendebourg D. Op. cit.S 152 («Es wird sich zeigen, dass auf beiden Seiten eine Reihe von Missverständnissen vorliegen — von sprachlich-technischen Pannen über Fehldeutungen des jeweiligen Textes bis hin zu Fällen, in denen man schlicht aneinander vorbereitredete, weil Traditionen und Denkstrukturen grundverschieden waren, ohne man sich dessen bewusst gewesen wäre»). Исследовательница констатирует также, что многие богословские посылки протестантов и многие их утверждения «были чужды патриарху, и едва ли не полностью непонятны». Это не значит, что Иеремия вообще не понимал того или иного тезиса. Он мог адекватно передавать содержание этих тезисов, но много чаще высказывания протестантской стороны не представлялись ни верными, ни ложными, но оставались для него или неясны, или не вполне внятны, не говоря уже о тех случаях, когда Иеремия попросту искажал смысл прочитанного (Ibid.S 153: «viele theologishe Anliegen der Confession Augustana und viele Feststellngen „waren dem Patriarchen fremd, wenn nicht völlig unverständlich“. D.h. nicht, er habe darin überhaupt nicht verstanden… Er referiert etc. Aber häufiger sind de Fälle „in denen ihm Aussagen weder falsch noch richtig, sondern unklar oder unvollständig ershienen, von denen, die er schlicht missdeutete, ganz abgesehen“»).

Florovsky G. An Early Ecumenical Correspondence (patriarch Jeremiah II аnd the Lutheran Divines) // World Lutheranism of Today. A Tribute to Anders Nygren. Oxford, 1950.P 106 («It was the last doctrinal statement in the East, in which no influence of Western tradition can be detected. It was, in a sense, an epilogue to Byzantine theology»).

Meyendorff J. La signification de la Réforme.P 123(«l’absence, à cette époque, d’un véritable language commun. Jérémie II considéra ouvertement les protestants comme un schisme intérieur à l’Occident et ignora la substance des événements qui les avaient fait sortir de l’obédience romaine»).

Meyendorff J. Op.cit.P 120 («imperméabilité… illustre simplement le fait que la formulation théologique du protestantisme — du moins quand on le voit à la lumière de la tradition patristique orientale — dépend fondamentalement de la problématique occidentale et augustinienne»).

Ibid. (Néanmoins, ont est frappé par convergence de cette problématique avec les élements les plus important de la synthèse patristique. En particlier — l’idée «que la grâce salvatrice ne peut jamais, en aucune circonstance, être considérée comme créée»).

Ibid. («C’est là sans aucune doute une rencontre fondamentale entre eux et l’Orthodoxie, qui ne donne la moindre place ni à l’idée d’une grâce créée, ni à celle d’un „mérite“ humain pour le salut de l’homme»).

Ibid.P 121.

Различение между «christianisme prescript» и «christianisme vécu», благодаря Ж. Делюмо и другим французским историкам, стало одним из центральных принципов европейских историко-религиозных исследований, начиная с 1960-х гг. (см.: Delumeau J. Le Catholicisme entre Luther et Voltaire. Paris, 1971; Idem. Un chemin d’histoire. Chrétienté et christianisation. Paris, 1981). См. также: Делюмо Ж. Историк и его религия // Французский ежегодник. 2004. М., 2004.С 56–75.

Послания старца Артемия. Стб. 1273–1274.

Озолин Н. Икона // Православная энциклопедия. М., 2009.Т 22.С 8–13; Острогорский Г. А. Соединение вопроса о святых иконах с христологической догматикой в сочинениях православных апологетов раннего периода иконоборчества // Seminarium Kondakovianum. I. Praha. 1927.C 36–48; Его же. Гносеологические основы византийского спора о св. иконах // Seminarium Kondakovianum. II. Praha. 1928.C 47–51; Успенский Л. А. Богословие иконы Православной Церкви. Коломна, 1997; Булгаков С. Н. Икона и иконопочитание в православии // Булгаков С. Н. Православие. Очерки учения православной церкви. Paris, 1985.С 297–307; Бычков В. В. Феномен иконы. История. Богословие. Эстетика. Искусство. М., 2009; Евдокимов П. Введение в икону // Евдокимов П. Православие. М., 2002.С. 307–338; См. также: Besançon A. l’Image interdite. Une histoire intellectuelle de l’icоnoclasme. Paris, 2000 (есть русский перевод: Безансон А. Запретный образ. Интеллектуальная история иконоборчества. М., 1999)

См., например: Deyon S., Lottin A. Les casseurs de l’été 1566: l’icônoclasme dans le Nord. Paris, 1986; Christin O. Une revolution symbolique: l’icônoclasme huguénot et la reconstruction catholique. Paris, 1991; Payton J. L. Calvin and the legitimation of icons: his treatment of the Seventh Ecumenical Council // Archiv für Reformationsgeschichte. 84. 1993.P 222–241. См. также: Wirth J. Théorie et pratique de l’image sainte à la veille de la Réforme // Bibliothèque d’humanisme et Renaissance. 48 (1986). № 2. P.319–358.

Hering G. Orthodoxie und Protestantismus // Jahrbuch der österreichischen Byzantinistik. 31. 1981.S 823–874; Wagner O. Reformation und Orthodoxie in Ostmitteleuropa im 16. Jahrhundert.S 18–61.

Meyendorff I. Op. cit.P 125 («Ainsi une rencontre eut lieu, mais auquel point un dialogue? A quel point une réelle compréhension des problèmes envisagés? Ni les circonstances historiques, ni le climat théologoque ne permirent alors une compréhension mutuelle»).

См., например: Hinnenkamp V. The notion of misunderstanding in intercultural communication // The diversity of intercultural communication / Ed. by J. Dorriots. Göteborg, 2002.P 55–88; Hartog J. Beyond ‘misunderstandings’ and ‘cultural stereotypes’: Analyzing intercultural communication // Beyond misunderstanding: Linguistic analyses of intercultural communication / Ed. by К. Bührig and J. D. Thije. Amsterdam, 2006.P 175–188.

Luthers Werke in Auswahl. Studienausgabe / Hg. O. Clemen, A. Leitzmann. Bde. 1–8. Berlin, 1950. Bd. 1b.S 3 (перевод мой. — А. Т.).

Вопрос о фактической достоверности того, что Лютер собственноручно прибил 95 тезисов к двери Замковой церкви в Виттенберге, я оставляю в стороне. В качестве примеров из огромного количества соответствующей литературы см. напр., Iserloh E. Luther zwischen Reform und Reformation. Der Thesenanschlag fand nicht statt. Münster, 1968; Luthers Thesenanschlag — Faktum oder Fiktion / Hg. J. Ott. Leipzig, 2008; Bornkamm H. Thesen und Thesenanschlag Luthers: zur Frage des 31. Oktober 1517 // Geist und Geschichte der Reformation: Festgabe Hanns Rückert zum 65. Geburtstag dargebracht von Freunden, Kollegen und Schülern/ Hg. H. Liebing, K. Scholder. Berlin, 1966. Л. Ропер в своей новейшей биографии Лютера справедливо отмечает, что собственно письмо кардиналу Альбрехту Бранденбургскому было куда большим вызовом, чем предполагаемое прибивание тезисов к дверям Замковой церкви (см. Roper L. Der Mensch Luther. Die Biographie. Frankfurt, 2016.S 8.

Особенно — и вполне справедливо — эта мысль постоянно подчеркивается в одной из последних значимых биографий Лютера: Schilling H. Martin Luther. Rebell in einer Zeit des Umbruchs. München, 2013.

См., напр.: Mühlen K.-H. zur. Reformation und Gegenreformation. Teil I. Göttingen, 1999.S 7–30.

Цит. по: Oberman H. A. Luther: Mensch zwischen Gott und Teufel. Berlin, 1982.S 157 (перевод мой. — А. Т.).

См. особенно: Tillich P. Zum Problem des Evangelischen Religionsunterricht // Tillich P. Die Religiöse Substanz der Kultur: Schriften zur Theologie der Kultur. Gesammelte Werke. Bd. IX. Stuttgart, 1967.S 233.

Подробнее в моей книге: Тихомиров А. Истина протеста. Дух евангелическо-лютеранской теологии. М., 2009.С 60–97.

Подробнее о дискуссии см., напр.: Lohse B. Luthers Theologie in ihrer historischen Entwicklung und in ihrem systematischen Zusammenhang. Göttingen, 1995.S 97–109.

Здесь я соглашусь, например, с Освальдом Байером, см.: Bayer O. Martin Luther’s Theology. A Contemporary Interpretation. Cambridge, 2007.P 44–67; Idem. Promissio. Geschichte der reformatorischen Wende in Luthers Theologie // Der Durchbruch der Reformatorischen Erkenntniss bei Luther. Neuere Untersuchungen / Hg. B. Lohse. Stuttgart, 1988.S 154–166. См. также. прим. 28. Здесь, как и в других своих работах, Байер — на мой взгляд, справедливо — подчеркивает значимость понятия promissio, как ключевого в реформаторском прорыве Лютера.

Более подробное и точное, но в то же время сжатое изложение средневековых представлений об оправдании см.: Hamm B. Theologie und Frömmigkeit im ausgehenden Mittelalter // Handbuch der Geschichte der evangelischen Kirche in Bayern. Bd.1: Von den Anfängen des Christentums bis zum Ende des 18. Jahrhundert / Hg. G. Müller, H. Weigelt, W. Zorn. St. Ottilien, 2002.S 159–212. Хамм характеризует это время как эпоху «близкой благодати».

Отчасти это была региональная особенность немецких земель, Хайко Оберман приводит любопытный пример реакции на реформационные процессы стороннего наблюдателя из Италии (Oberman H. A. Op. cit.S 22).

См., напр.: Roper L. Op. cit.S 93.

Современно католическое богословие в общем и целом следует традиционным современным моделям, подчеркивая, что хотя спасение и дается исключительно по благодати, но все же остается невозможным без вызванного этой благодатью сотрудничества человека. Один из ярких примеров — выражение «особой католической позиции» в 20-м пункте подписанной Римско-католической церковью и Всемирной лютеранской федерацией в 1999 г. Совместной декларации об учении об оправдании: «When Catholics say that persons „cooperate“ in preparing for and accepting justification by consenting to God’s justifying action, they see such personal consent as itself an effect of grace, not as an action arising from innate human abilities». См.: Joint Declaration on the Doctrine of Justification by the Lutheran World Federation and the Catholic Church: (http://www.vatican.va/roman_curia/pontifical_councils/chrstuni/documents/rc_pc_chrstuni_doc_31101999_cath-luth-joint-declaration_en.html).

Elert W. Der christliche Glaube. Grundlinien der lutherischen Dogmatik. Hamburg, 1960.S 155 (перевод мой. — А. Т.).

Цит. по: Freund A. Gewissensverständnis in der evangelischen Dogmatik und Ethik im 20. Jahrhundert. Berlin; N. Y., 1984.P 42, note 184 (перевод мой. — А. Т.).

Confessio Augustana // Die Bekenntnisschriften der evangelisch-lutherischen Kirche. Göttingen, 1979.S 53. См. также: Konkordienformel // Ibid.S 845–876, особенно 770–772. Однако крайне важно обратить внимание на то, что под «конкуписценцией» здесь понимаются не столько плотские вожделения, сколько присущее человеку желание самоутверждения в духовной сфере и соответствующий ему отказ целиком и полностью положиться на Бога.

Подробнее см., напр., Lohse B. Op. cit.S 61–79.

Цит. по: Фаусель Г. Мартин Лютер. Жизнь и дело. Т 1: 1483–1521. Харьков, 1995.С 40 (перевод откорректирован мной. — А. Т.).

Это учение об оправдании вписано у Лютера в более широкие рамки его theologia crucis Гейдельбергских тезисов, где он противопоставляет ее как истинную теологию, рассматривающую откровение Бога «под видом противоположного», ложной theologia gloriae. См. Фаусель Г. Указ. соч. С 96–101.

Luthers Werke. Bd. 1b.S 9. Русский перевод цит. по: Фаусель Г. Указ. соч. С 92.

«Лютеровский ренессанс», а вместе с ним и взгляды раннего Лютера нашли любопытное отражение в лютеранской церковной поэзии. Я имею в виду прежде всего творчество Й. Клеппера, который изучал теологию в том числе и у виднейшего представителя этого направления Рудольфа Германна. Отголоски подобных взглядов можно найти, например, в его стихотворении «Причастное песнопение на Рождество»:

(перевод мой. — А. Т.). Немецкий оригинал см.: Klepper J. «Ziel der Zeit». Die gesammelten Gedichte. Witten; Berlin, 1967.S 63–64.

Краткую, но точную характеристику «Лютеровского ренессанса» см.: Wallman J. Kirchengeschichte Deutschlands seit der Reformation. Tübingen, 1985.S 268.

Holl К. Was verstand Luther unter Religion? // Holl К. Gesammelte Aufsätze zur Kirchengeschichte. Bd. 3. Tübingen, 1928.S 29 (перевод мой. — А. Т.).

См., напр.: Hamm B. Martin Luthers Entdeckung der evangelischen Freiheit // Zeitschrift für Theologie und Kirche. Vol. 80. No. 1. 1983.S 61.

Лютер М. Свобода христианина // Мартин Лютер. Избранные произведения. СПб., 1994.С 30–31.

Подробный разбор данного понятия см., напр.: Barth K. Die kirchliche Dogmatik. Bd. I: Die Lehre vom Wort Gottes. Zürich, 1947.S 125 и далее.

Из бесчисленного количества литературы см., напр.: Cornelius-Bundschuh J. Die Kirche des Wortes. Zum evangelischen Kirche- und Gemeindeverständnis. Göttingen, 2001.S 9.

Bayer O. Die reformatorische Wende in Luthers Theologie // Der Durchbruch der reformatorischen Erkenntnis.S 108.

Лютер М. Свобода христианина. С 33.

См., напр.: Hempelmann H. Wie wir denken können. Lernen von der Offenbarung des Dreieinigen Gottes für Wissenschaftstheorie, Sprachphilosophie und Hermeneutik. Wuppertal, 2000.S 111.

См.: Theologisches Wörterbuch zum Neuen Testament / Hg. G. Kittel. Bd. IV. Stuttgart, 1942.S 630–633. Отметим, что подобное представление об обращении все же не исключает полностью мотива раскаяния.

Шварц Г. Мартин Лютер. Введение в жизнь и труды. М., 2010.С 74–75.

Elert W. Op. cit.S 126 (перевод мой. — А. Т.).

Holl К. Was hat die Rechtfertigungslehre dem modernen Menschen zu sagen? // Holl К. Gesammelte Aufsätze zur Kirchengeschichte. Bd. 3.S 558–567. См. рус. пер.: Уколов К. И. Карл Холль (Karl Holl) и его работа «Какое значение имеет учение об оправдании для современного человека?» (1907): http://www.bogoslov.ru/text/321438.html.

Наиболее подробный обзор различных толкований представлений Лютера о скрытом Боге см.: Schwarzwäller K. Sibboleth: die Interpretation von Luthers Schrift De servo arbitrio seit Theodosius Harnack. Ein systematisch-kritischer Überblick. München, 1969. Из наиболее интересных актуальных публикаций могу назвать статью моего прежнего коллеги по Теологической семинарии: Repp A. C. The Trinity as Gospel in Lutheran Theology // Лютеране в России: к 300-летию распространения лютеранства в Сибири. Сб. докладов Международной научной конференции. Омск, 9–10 октября 2014 г. Омск, 2014.С 72–74.

Лютер М. О рабстве воли // Мартин Лютер. Избранные произведения. С 268–269.

Martin Luther. Ausgewählte Schriften / Hg. K. Bornkamm, G. Ebeling. Bd. 2: Erneuerung der Frömmigkeit und Theologie. Frankfurt; Leipzig, 1995.S 15–34.

Любопытный пример — предисловие Лютера к собранию 1545 г. его латинских сочинений, где описывается лишь одно реформаторское открытие, но из которого, в силу особенностей латинской грамматики, очень сложно вывести его точную дату. Подробнее см.: Lohse B. Op. cit.S 104–107. Сам текст на русском языке можно найти: Фаусель Г. Указ. соч. С 50–51. Также преемственность в учении Лютера и «размытость» во времени его реформаторского прорыва подчеркивает Х. Обер-ман, см.: Oberman H. A. Op. cit.S 159 и далее, а также 174 и далее.

Luther M. Der kleine Katechismus // Die Bekenntnisschriften.S 516 (перевод мой. — А. Т.).

Цит. по: Schilling H. Op. cit.S 178.

Цит. по: Liederlexikon: http://www.liederlexikon.de/lieder/ein_feste_burg_ist_unser_gott.

Heine H. Zur Geschichte der Religion und Philosophie in Deutschland // Heine H. Historisch-kritische Gesamtausgabe der Werke. Bd. 8/1. Hamburg, 1981.S 341–342.

D. Mart[inus] Luth[er]: Geistliche Lieder auffsnew gebessert zu Wittemberg. XXXIII [1533]. Репринт: Das Klug‘sche Gesangbuch 1533 / Hrsg. von K. Ameln. Kassel; Basel, 1954. Fol. 42v–43v.

Цит. по: Фаусель Г. Указ. соч. С 347 (перевод откорректирован мной. — А. Т.).

Klepper J. Unter dem Schatten deiner Flügel. Aus dem Tagebüchern der Jahre 1932–1942. Stuttgart; Zürich; Salzburg, 1956.S 899 (перевод мой. — А. Т.). Обратим внимание также на закономерную близость данной концепции веры к ранней теологии Лютера (cр. прим. 21).

Цит. по: Riess R. Auf der Suche nach dem eigenen Ort. Mensch zwischen Mythos und Vision. Stuttgart, 2006.S 238.

О конфессионализации и становлении конфессий подробнее см.: Zeeden E. W. Die Entstehung der Konfessionen. Grundlagen und Formen der Konfessionsbildung im Zeitalter der Glaubenskämpfe. München, 1965; более критично о концепции Цеедена высказалисьсовременныеспециалисты: BurkhardtJ.DasKonfessionsbildungskonzept von Ernst Walter Zeeden // Ernst Walter Zeeden (1916–2011) als Historiker der Reformation, Konfessionsbildung und «Deutschen Kultur». Relektüren eines geschichtswissenschaftlichen Vordenkers / Hg. M. Gerstmeier, A. Schindling. Münster, 2016.

Kaufmann Th. Konfession und Kultur. Lutherischer Protestantismus in der zweiten Hälfte des Reformationsjahrhunderts. Tübingen, 2006; Die lutherische Konfessionalisierung in Deutschland / Hg. H.-Ch. Rublack. Gütersloh, 1992 (Schriften des Vereins für Reformationsgeschichte; 197). (Reformationsgeschichtliche Studien und Texte; 135).

Die reformierte Konfessionalisierung in Deutschland — Das Problem der «Zweiten Reformation» / Hg. H. Schilling. Gütersloh, 1986.

Lotz-Heumann U. Die doppelte Konfessionalisierung in Irland. Konflikt und Koexistenz im 16. und in der ersten Hälfte des 17. Jahrhunderts. Tübingen, 2000.

Wendebourg D. Die Ekklesiologie des Konzils von Trient // Die katholische Konfessionalisierung / Hg. W. Reinhard, H. Schilling. Münster, 1995.S 85–86.

Kaufmann Th. Op. cit.S 463; Koch E. Die deutschen Protestanten und das Konzil von Trient // Die katholische Konfessionalisierung.S 99–102.

Более подробно о религиозной войне см.: Mühling Ch. Die europäische Debatte über den Religionskrieg (1679–1714). Konfessionelle Memoria und internationale Politik im Zeitalter Ludwigs XIV. Göttingen, 2018. Данная статья является переводом главных тезисов этого исследования.

См.: Babel R. Kreuzzug, Martyrium, Bürgerkrieg. Kriegserfahrungen in den französischen Religionskriegen // Religionskriege im Alten Reich und in Alteuropa / Hg. F. Brendle, A. Schindling. Münster, 2006.S 117; Burkhardt J. Religionskrieg // Theologische Realenzyklopädie / Hg. G. Müller, G. Krause. Berlin, 1997. Bd. 28.S 682; ср.: Moritz A. Interim und Apokalypse. Die religiösen Vereinheitlichungsversuche Karls V. im Spiegel der magdeburgischen Publizistik 1528–1551/52. Tübingen, 2009.S 95.

Самыми значимыми исследованиями о религиозной войне сейчас являются: Beiderbeck F. Religionskriege. 1. Christliches Europa // Enzyklopädie der Neuzeit / Hg. S. Jäger. Stuttgart, 2009. Bd. 10.S 1091; Burkhardt J. Religionskrieg.S 681; похожие суждения: Babel R. Op. cit.S 116. Holzem A. Gott und Gewalt. Kriegslehren des Christentums und die Typologie des Religionskrieges // Formen des Krieges. Von der Antike bis zur Gegenwart / Hg. D. Beyraz, M. Hochgeschwender. Paderborn, 2007.S 413. В этой работе автор склонен использовать понятие «религиозная война» в аналитическом смысле. За термин «конфессиональная война» особенно ратуют: Schilling H. Konfessionelle Religionskriege in politisch-militärischen Konflikten der Frühen Neuzeit // Heilige Kriege. Religiöse Begründungen militärischer Gewaltanwendung: Judentum, Christentum und Islam im Vergleich/ Hg. K. Schreiner. München, 2008.S 128; Schindling A. Kriegstypen in der Frühen Neuzeit // Formen des Krieges.S 111; Schorn-Schütte L. Konfessionskriege und europäische Expansion. Europa 1500–1648. München, 2010.S 234. В контексте этих исследований представляется странным употреблять термин «религиозная война» по отношению к гражданским войнам во Франции в XVI в., несмотря на то, что речь там и шла о конфессиональном конфликте. Ср.: Schindling A. Das Strafgericht Gottes. Kriegserfahrungen und Religion im Heiligen Römischen Reich Deutscher Nation im Zeitalter des Dreißigjährigen Krieges. Erfahrungsgeschichte und Konfessionalisierung // Das Strafgericht Gottes. Kriegserfahrungen und Religion im Heiligen Römischen Reich Deutscher Nation im Zeitalter des Dreißigjährigen Krieges / Hg. M. Asche, A. Schindling. Münster, 2001. S.15.

Ср.: Burkhardt J. Religionskrieg.S 685.

Подробнее с примерами из истории Шмальканденской и Тридцатилетней войн см.: Rudolph H. Religious Wars in the Holy Roman Empire? From the Schmalkaldic War to the Thirty Years War // The European Wars of Religion. An Interdisciplinary Reassessment of Sources, Interpretations, and Myths / Ed. W. Palaver, H. Rudolph. Franham, 2016.S 92–98.

Неоднократно подчеркивалось, что власть имущие пытались всегда использовать религию для того, чтобы распространять свою власть на низшие слои. См.: Everth E. Die Öffentlichkeit in der Außenpolitik von Karl V. bis Napoleon. Jena, 1931.S 72; Burkhardt J. Religionskrieg.S 684. Ср.: Burkhardt J. Konfession als Argument in den zwischenstaatlichen Beziehungen. Friedenschancen und Religionskriegsgefahren in der Entspannungspolitik zwischen Ludwig XIV. und dem Kaiserhof // Rahmenbedingungen und Handlungsspielräume europäischer Außenpolitik im Zeitalter Ludwigs XIV / Hg. H. Duchhardt. Berlin, 1991.S 145.

Ср.: Benedict P. Religion and Politics in Europe. 1500–1700 // Religion und Gewalt. Konflikte, Rituale, Deutungen (1500–1800) / Hg. K. von Greyerz, K. Siebenhüner. Göttingen, 2006.S 162; Idem. Were the French Wars of Religion Really Wars of Religion? // The European Wars of Religion.P 61–68; Crouzet D. Les guerries de Dieu. La violence au temps des troubles de religion (vers 1525 — vers 1610). Seyssel, 1990; Idem. La violence au temps des troubles de religion (vers 1525 — vers 1610) // Histoire, économie et société. Vol. 8. 1989.S 507–525; Holzem A. «… dass sie der christlichen vnnd Brüderlichen Lieb gegeneinander vergessen…». Der Religionskrieg in der Frühen Neuzeit // Historisches Jahrbuch. Vol. 134. 2014.S 30–43; Schindling A. Türkenkriege und «konfessionelle Bürgerkriege». Erfahrungen mit Religionskriegen in der Frühen Neuzeit // Krieg und Christentum. Religiöse Gewalttheorien in der Kriegserfahrung des Westens / Hg. A. Holzem. Paderborn, 2009.S 596–621.

Например, Burkhardt J. Religionskrieg.S 681; Crouzet D. Dieu en ses royaumes: une histoire des guerres de religion. Seyssel, 2008; El Kenz D., Gantet C. Guerres et paix de religion en Europe XVIe — XVIIe siècles. Paris, 2008.P 132–136; Holt M. P. The French wars of religion (1562–1629). Cambridge, 2005; Holzem A. Gott und Gewalt.S 413; Miquel P. Les guerres de religion. Paris, 1980.P 22. Несмотря на иначе построенный анализ источников, схожее мнение можно увидеть: Benedict P. Religion and Politics in Europe.P 155–173; Onnekink D. Introduction. The «Dark Alliance» between Religion and War // War and Religion after Westphalia, 1648–1713 / Ed. D. Onnekink. Aldershot, 2009.P 6; Idem. The Last War of Religion? The Dutch and the Nine Years War //War and Religion after Westphalia.P 77. Новая история культуры преодолела эссенциализм в угоду конструктивизму. Противоречия здесь рассматриваются как продукт общественных конструкций. См.: Landwehr A. Diskursgeschichte als Geschichte des Politischen // Foucault: Diskursanalyse der Politik. Eine Einführung / Hg. B. Kerchner, S. Schneider. Wiesbaden, 2006.S 106; Skinner Q. Meaning and Understanding in the History of Ideas // History and Theory. 1969. Vol. 8. № 1.P 3–53; Stollberg-Rilinger B. Was heißt Kulturgeschichte des Politischen? Einleitung // Was heißt Kulturgeschichte des Politischen? / Hg. B. Stollberg-Rilinger. Berlin, 2005.S 13.

Burkhardt J. Religionskrieg.S 681.

Ср.: Buschmann N., Mick Ch. Kriegstypen: Begriffsgeschichtliche Bilanz in deutschen, russischen und sowjetischen Lexika // Formen des Krieges. Von der Antike bis zur Gegenwart.S 17–50; Holzem A. Gott und Gewalt; Kampmann Ch. Heiliger Krieg — Religionskrieg: Sakralisierungen des Krieges in der Geschichte. Einführung in die Gesamtthematik // Historisches Jahrbuch. Vol. 134. 2014.S. 4; Repgen K. Was ist ein Religionskrieg // Zeitschrift für Kirchengeschichte. Vol. 97. 1986.S 337; Schindling A. Kriegstypen in der Frühen Neuzeit.

Beiderbeck F. Op. cit.S 1091.

Ср.: Repgen K. Op.cit. S.336f.

Ср.: Brendle F. Der Religionskrieg und seine Dissimulation: Die «Verteidigung des wahren Glaubens» im Reich des konfessionellen Zeitalters // Krieg und Christentum. Religiöse Gewalttheorien…S 457–469; Schindling A. Türkenkriege und «konfessionelle Bürgerkriege».S 597; совершенно иная точка зрения представлена: Tischer A. Offizielle Kriegsbegründungen in der Frühen Neuzeit. Herrscherkommunikation in Europa zwischen Souveränität und korporativem Selbstverständnis. Berlin, 2012S 165, 167–171.

Ср.: Beiderbeck F. Op. cit.S 1096; Burkhardt J. Religionskrieg.S 685; Holzem A. … Der Religionskrieg in der Frühen Neuzeit.S 36–39; Idem. Gott und Gewalt.S 405, 407; Schindling A. Kriegstypen in der Frühen Neuzeit.S 109.

Ср.: Schulze W. Reich und Türkengefahr im späten 16. Jahrhundert. Studien zu den politischen und gesellschaftlichen Auswirkungen einer äußeren Bedrohung. München, 1978.S 51f.; Tischer A. Op. cit.S 165. Brendle F., Schindling A. Religionskrieg in der Frühen Neuzeit. Begriff, Wahrnehmung, Wirkmächtigkeit // Religionskriege im Alten Reich und in Alteuropa.S 16f; Schindling A. Türkenkriege und «konfessionelle Bürgerkriege».S 597. Эти авторы, наоборот, исходят из того, что турецкие войны были единственными войнами в Европе раннего Нового времени, которые эксплицитно обосновывались религией.

Подробнее см.: Holt M. P. Op. cit.P 2; Morill J. S. Renaming England’s Wars of Religion // England’s Wars of Religion, Revisted / Ed. Ch. W. A. Prior, G. Burgess. Ashgate, 2011.P 316; Moritz A. Op. cit.S 95. Ср.: Arndt J. Der Dreißigjährige Krieg 1618–1648. Stuttgart, 2009; Brendle F., Schindling A. Op. cit.S 17, 19; Carl H. Zeitalter der Religionskriege? Konfessionelle Kriegslegitimationen und ihre Wahrnehmungen von der Reformation bis zum Dreißigjährigen Krieg // Konfessionalisierung in West- und Osteuropa in der Frühen Neuzeit / Hg. A. J. Prokopjev. St. Petersburg, 2004.S 105–116; Fuchs A. Der Siebenjährige Krieg als virtueller Religionskrieg an Beispielen aus Preu-ßen, Österreich, Kurhannover und Großbritannien // Religionskriege im Alten Reich und

О проблеме восприятия и трактовки подробнее см.: Holt M. P. Op. cit.P 2; Morill J. S. Op. cit.P 316; Moritz A. Op. cit.S 95; Arndt J. Op. cit.; Brendle F., Schindling A. Op. cit.S 17, 19; Carl H. Op. cit.S 105–116; Fuchs A. Op. cit.; Haug-Moritz G. Op. cit.; Holzem A. Krieg und Christentum… Einführung.S 13–104; Idem. Religion und Kriegserfahrungen.S 135–178; Schindling A. Türkenkriege und «konfessionelle Bürgerkriege».S 599; Zwierlein C. Op. cit.

Ср.: Kampmann Ch. Op. cit.; А. Хольцем также предупреждал, что использовать понятие «религиозная война» следует очень осторожно.

Ср.: Kampmann Ch. Das «Westfälische System», die Glorreiche Revolution und die Interventionsproblematik // Historisches Jahrbuch. Vol. 131. 2011.S 84.

Во французском, немецком и английском языках термин «религиозная война» до конца XVII в. представляет, скорее, лишь исключение. Конфессиональные гражданские войны XVI–XVII вв. определялись современниками как révolte, troubles, guerres intestines или guerres civiles. В немецком и английском вариантах это переводилось дословно. См.: Babel R. Op. cit.S 116; Jouanna A. Le temps des guerres de religion en France (1559–1598) // Histoire et Dictionnaire des guerres de religion / Ed. A. Jouanna, J. Boucher. Turin, 1998.P 3. Первое известное упоминание термина guerre de religion относится к 1596 г., и из-за своей новизны он достаточно долгое время остается маргинальным во французском языке. См.: Vitry, Louis de l’Hospital. Le Manifeste De Monsievr De Vitry, Govvernevr de Meaux, A la Noblesse de France. Lyon, Claude Morillon, 1594 [Bibliothèque Municipale de Lyon, FC189–19].P 14. К. Репген утверждал, впрочем, что уже к началу конфессиональных гражданских войн XVI в. во Франции речь шла о guerre de religion, хотя сам термин всегда дополнялся объяснением через описание. В немецком языке термин «религиозная война» распространился с середины XVII в. Для Шмалькальденской войны Хог-Мориц мог подобрать только латинский эквивалент, объясняя с его помощью немецкое выражение: «Война […], если речь идет о делах религии» — это «bello religionis». В английском языке термин «религиозная война» до конца XVII в. не был расхожим. Буркхардт в «Religionskrieg» указывает, что в XVI в. это понятие могло только объясняться, однако самого термина не существовало.

Ср.: Armstrong E. The French Wars of Religion Their Political Aspects. London, 1892; Brandi K. Gegenreformation und Religionskriege. Leipzig, 1941; Birley R. The Thirty Years’ War as Germany’s Religious war // Krieg und Politik 1618–1648. Europäische Probleme und Perspektiven / Hg. K. Repgen. München, 1988.S 85–106; Constant J.-M. Les Français pendant les guerres de Religion. Paris, 2002; Crouzet D. Dieu en ses royaumes…; Hauser H. Les guerres de religion (1559–1589). Paris, 1912; Hermann A. L. Frankreichs Religions und Bürgerkriege im sechzehnten Jahrhunderte. Leipzig, 1828; Jouanna A. Op. cit.; Lévis Mirepoix A. F., de. Les guerres de religion 1559–1610. Paris, 1950; Kurze F. Zeitalter der Reformation und der Religionskriege. Leipzig, 1907; Livet G. Les guerres de religion 1559–1598. Paris, 1977; Pernot M. Les guerres de religion en France: 1559–1598. Paris, 1987; Roberts P. Peace and Authority during the French Religious Wars 1560–1600. London, 2013; Le Roux N. Guerres et paix de Religion 1559–1598. Paris, 2014; Weber G. Geschichte der Gegenreformation und der Religions-kriege. Leipzig, 1875; Zwierlein C. Op. cit.

Подробнее про эту публицистическую войну см.: Benedict Ph. La conviction plus forte que la critique. La Réforme et les guerres de religion vues par les historiens protestants à l’époque de la Révocation // L’ídentité huguenote: faire mémoire et écrire l’histoire (XVI^e siècle — XXI^e siècle) / Ed. Ph. Benedict, H. Daussy. Genf, 2014.P 223–239; Perry E. I. From Theology to history: French Religious Controversy and the Revocation of the Edict of Nantes. Den Haag, 1973. Однако в этих работах авторы не учитывают значение дебатов о религиозной войне во Франции и не признают их общеевропейского характера.

О восстании камизардов подробнее см.: Bosc H. La guerre de Cévennes. 1702–1710. Montpellier, 1985–1993; Strayer B. E. Huguenots and Camisards as aliens in France 1598–1789. The Struggle for Religious Toleration. Lewiston (New York), 2001.P 261–322. Католическая точка зрения представлена: Sauzet R. Les Cévennes catholiques. Histoire d’une fidélité XVIe — XXe siècle. Paris, 2002.P 182–234. Открыто к религиозным аспектам теперь обращаются: Crackanthrope D. The Camisard Uprising. War and Religion in the Cévennes. Oxford, 2016; Monahan W. G. Let God Arise. The War and Rebellion of the Camisards. Oxford, 2014.

Интерес протестантской общественности к изгнанию гугенотов подробно освещен в следующих работах: Bots H. L’écho de la Révocation dans les Provinces-Unies à travers les gazettes et les pamphlets // La Révocation de l’Édit de Nantes et le protestantisme français en 1685 / Ed. R. Zuber, L. Theis. Paris, 1986.P 281–298; Niggemann U. Die Hugenottenverfolgung in der zeitgenössischen deutschen Publizistik (1681–1690) // Francia. Vol. 32. 2005.S 59–108.

Ср.: Aretin K. O. von. Das Alte Reich 1648–1806. Kaisertradition und österreichische Großmachtpolitik (1684–1745). Stuttgart, 1997. Bd. 2.S 50f., 143f.; Luh J. Unheiliges Römisches Reich. Der konfessionelle Gegensatz 1648 bis 1806. Potsdam, 1995.S 63. H. Duchhardt, M. Schnettger. Mainz, 1998.S 52.

О возникновении Рейсвейкской клаузулы и дебатах вокруг нее см.: Aretin K. O. von. Op. cit.S 42f.; Luh J. Op. cit.; Roll Ch. Im Schatten der Spanischen Erbfolge? Zur kaiserlichen Politik auf dem Kongress von Rijswijk // Der Friede von Rijswijk 1697 / Hg.

См.: Luh J. Op. cit.S 30f., 51; Mader E.-O. Fürstenkonversion zum Katholizismus in Mitteleuropa im 17. Jahrhundert. Ein systematischer Ansatz in fallorientierter Perspektive // Zeitschrift für Historische Forschung. Vol. 34. 2007.S 408. О восприятии изменения вероисповедания саксонских подданных см.: Rosseaux U. Das bedrohte Zion: Lutheraner und Katholiken in Dresden nach der Konversion Augusts des Starken (1697–1751) // Konversion und Konfession in der Frühen Neuzeit / Hg. U. Lotz-Heumann, J.-F. Missfelder. Heidelberg, 2007.S 212–235.

О венгерском восстании см.: Hochedlinger M. Austria’s wars of emergence 1683–1797. London, 2003.S 154–163, 187–192.

Ср.: La fausse clef du cabinet des Princes de l’Europe ou Rome trahie. Osnabruk, 1691.P 35. [Bibliothèque Nationale de France, G–15966]; Lettre d’un Ministre Catholique Deputé à la Diette de Ratisbonne. Ecrite à M. l’Evêque de **. [Ratisbonne?], 1689.S 1f. [Bibliothèque Nationale de France, MP–791]; Replique du Conseiller aulique. à la Lettre du Gentilhomme Liegeois. Traduite de l’Allemand // Lettres et réponses au sujet de la Ligue d’Ausbourg et les resolutions recentes. Juxte la copies. Amsterdam, 1689.P 14, 17. [Bibliothèque Nationale de France, M–21693].

О страхах по поводу появления империи, в которой правит протестант, см.: Duchhardt H. Protestantisches Kaisertum und Altes Reich. Die Diskussion über die Konfession des Kaisers in Politik, Publizistik und Staatsrecht. Wiesbaden, 1977; Haug-Moritz G. Kaisertum und Parität. Reichspolitik und Konfessionen nach dem Westfälischen Frieden //Zeitschrift für Historische Forschung. Vol. 19. 1992.S 445–482.

О реакции на Торуньский кровавый суд в протестантской Европе см.: Hartmann S. Die Polenpolitik König Friedrich Wilhelms I. von Preußen zur Zeit des «Thorner Blutgerichts» (1724–1725) // Forschungen zur Brandenburgischen und Preußischen Geschichte. NF. Vol. 5. 1995; Sander H. Das Thorner Blutgericht von 1724 in zeitgenössischen niederländischen Schriften // Thorn. Königin der Weichsel 1231–1981 / Hg. J. Bernhart, P. Letkemann. Göttingen, 1981.S 361–368.

Ср.: Emrich G. Die Emigration der Salzburger Protestanten 1731–1732. Reichsrechtliche und konfessionspolitische Aspekte. Münster, 2002.S 47–63.

Подробнее о Билле об отводе см.: Cruickshanks E. The Glorious Revolution. Houndmills, 2000.P 8–11; Harris T. Restoration. Charles II and his Kingdoms, 1660–1685. London, 2005.P 136–426; Jones J. R. The first Whigs: the politics of the exclusion crisis 1678–1683. London, 1961; Harris T. London crowds in the reign of Charles II. Propaganda and politics from the Restoration until the exclusion crisis. Cambridge, 1987.P 96–188; Levillain Ch.-E. Vaincre Louis XIV. Angleterre, Hollande, France: Histoire d’une relation triangulaire 1665–1688. Seyssel, 2010.P 300–321.

Подробнее о публицистике по поводу «Славной революции» и ее последствий см.: Claydon T. Protestantism, Universal Monarchy and Christendom in William’s War Propaganda, 1689–1697 // Redefining William III. The Impact of the King-Stadholder in International Context / Ed. E. Mijers, D. Onnekink. Aldershot, 2007.P 125–142; Onnekink D. The Last War of Religion? The Dutch and the Nine Years War // War and Religion after Westphalia.P 69–88; Schwoerer L. G. Propaganda in the Revolution of 1688–89 // American Historical Review. Vol. 82. 1977.P 843–874. Очень подробный анализ событий дан в: Cruickshanks E. Op. cit.P 23–69; Harris T. Revolution. The Great Crisis of the British Monarchy, 1685–1720. London, 2006.P 239–476; Jones J. R. The revolution of 1688 in England. London, 1972; Pincus S. C. A. 1688. The First Modern Revolution. New Haven, 2009; Nürnberger K. Die Kunst der Information: König Wilhelm III und die Medien seiner Zeit. Heidelberg, 2003.S 59–65. Эти авторы считают, что аргументы из «Декларации», оправдывающей смещение Якова, и публицистика, построенная на ней и обосновывавшая законность вторжения Вильгельма Оранского в Англию, способствовали свержению Якова II, но не привели, за исключением Ирландии, к крупным военным действиям.

Ср. Cruickshanks E. Op. cit.P 85–89.

Ibid.P 79–84; Harris T. Revolution.P 493, 496. Несмотря на то, что конфессиональные точки зрения долгое время оказывали влияние на внешнеполитические дебаты в Англии, лишь недавно было установлено особое значение в данном контексте Утрехтского мира 1713 г., который завершил «холодную войну» конфессий. См.: Nishikawa S. Ending a religious cold war. Confessional trans-state networks and the Peace of Utrecht // New Worlds? Transformations in the Culture of International Relations Around the Peace of Utrecht / Ed. I. Schmidt-Voges, A. Crespo Solana. London, 2017.P 123.

См.: Mühling Ch. Op. cit.

Статья основана на докладе, сделанном автором 24 октября 2017 г. в университете Вюрцбурга. Немецкий вариант этой статьи будет опубликован в сборнике, который в настоящее время находится в печати.

Обо всех мероприятиях, проведенных в Германии во время «декады Лютера» можно прочитать здесь: https://www.luther2017.de.

О культуре памяти о Реформации в 2017 г. см.: Pohlig M. Jubiläumsliteratur? Zum Stand der Reformationsforschung im Jahr 2017 // ZHF. 2017.V 44.S 213–217; Sandl M. Medialität und Ereignis. Eine Zeitgeschichte der Reformation (Medienwandel — Medienwechsel — Medienwissen, 18). Zürich, 2011.S 21–37. Общий категориально-понятийный аппарат по методологическим проблемам культуры памяти представлен в работе: Erll A. Kollektives Gedächtnis und Erinnerungskulturen. 2. Aufl. Stuttgart, 2011.

См., например: Rapp F. Das religiöse Leben // Von der Reform zur Reformation (1450–1530) / Hrsg. M. Venard, H. Smolinsky. Freiburg;Basel; Wien, 1995.S 212–304. (Die Geschichte des Christentums. Religion — Politik — Kultur; 7); Klueting H. Das Konfessionelle Zeitalter. Europa zwischen Mittelalter und Moderne. Kirchengeschichte und Allgemeine Geschichte. Darmstadt, 2007.S 135–173; о кризисах в Раннее Новое время см.: Schubert E. Einführung in die Grundprobleme der deutschen Geschichte im Spätmittelalter (Grundprobleme der deutschen Geschichte). Darmstadt, 1992; Boockmann H. Stauferzeit und spätes Mittelalter. Deutschland 1125–1517. Berlin, 1987. (Siedler Deutsche Geschichte; 4).

Например, Pohlig M. Jubiläumsliteratur.S 251f.; Pohlig M. The World Is Not Enough. Reflexionen zu den globalen und europäischen «Weltwirkungen» der Reformation // Archiv für Reformationsgeschichte.V 108. 2017.S 63–73; Benedict Ph. Global? Has Reformation History Even Gotten Transnational Yet? // Archiv für Reformationsgeschichte.V 108. 2017.S 52–62.

Ср.: Ehrenpreis S., Lotz-Heumann U. Reformation und konfessionelles Zeitalter (Kontroversen um die Geschichte). Darmstadt, 2002.S 26f.

Rapp F. Die Vielfalt der Reformbestrebungen // Von der Reform zur Reformation.S 142–206; Leppin V. Die Reformation (Geschichte kompakt). 2. Aufl. Darmstadt, 2017.S 9–18; Klueting H. Op. cit.S 122–134; о Франции см.: Chiffoleau J. La religion flamboyante (v. 1320 — v. 1520) // Histoire de la France religieuse / Hrsg. J. Le Goff, R. Rémond. 4 vol. Paris, 1988.Vol. 2.P 14.

Ср.: Winterhager W. E. Ablass // Enzyklopädie der Neuzeit. Stuttgart, 2005. Bd. 1. Sp. 14–19; Laudage Ch. Das Geschäft mit der Sünde. Ablass und Ablasswesen im Mittelalter. Freiburg u.a., 2016; Winterhager W. E. Ablaßkritik als Indikator historischen Wandels vor 1517: Ein Beitrag zu Voraussetzungen und Einordnung der Reformation // Archiv für Reformationsgeschichte.V 90. 1999.S 6–71.

Подробнее см.: Holt M. P. The French Wars of Religion, 1562–1629 (New Approaches to European History). Cambridge, 1995; Venard M. Frankreich und die Niederlande // Die Zeit der Konfessionen (1530–1620/30) / Hrsg. M. Venard, H. Smolinski. Freiburg; Basel; Wien, 1992.S 479–484. (Geschichte des Christentums. Religion — Politik — Kultur; 8); Niggemann U. Hugenotten (Profile). Köln; Weimar; Wien, 2011.S 16–18; Daussy H. Le Parti Huguenot. Chronique d’une désillusion (1557–1572). Genf., 2014. (Travaux d’Humanisme et Renaissance; 527); наиболее полно эти сюжеты отражены в: Crouzet D. Les Guerriers de Dieu. La violence au temps des troubles de religion (vers 1525 — vers 1610). 2 Bde. Seyssel, 1990.

См.: Rapp F. Das religiöse Leben.S 233–290.

Chiffoleau J. La religion flamboyante. Подробнее о вопросах религиозности: Boisson D., Daussy H. Les protestants dans la France moderne. Paris, 2006.P 11–15.

См., например: Rapp F. Die Länder der westlichen Christenheit: III. Frankreich // Von der Reform zur Reformation.S 362–372; Müller H. Kirche in der Krise. Das große abendländische Schisma (1378–1417) // Europa im 15. Jahrhundert. Herbst des Mittelalters — Frühling der Neuzeit? / Hrsg. K. Herbers, F. Schuller. Regensburg, 2012.S 10f.; Holt M. P. Op. cit.P 14f.

О галликанстве см.: Klueting H. Op. cit.S 109f.; Rapp F. Die Länder der westlichen Christenheit.S 348–355; Châtellier L. Gallikanismus I: Historisch // Lexikon für Theologie und Kirche. Bd. 4. 3. Aufl. Freiburg u.a., 1995. Sp. 274–279; Holt M. P. Op. cit.P 10–14.

Ср.: Schottenloher O. Erasmus von Rotterdam, Desiderius // Neue Deutsche Biographie. Bd. 4. Berlin, 1959.S 554–560; Klueting H. Op. cit.S 168.

Подробнее о Г. Брисонне см.: Crouzet D. La genèse de la Réforme française (vers 1520 — vers 1562). Paris, 2008.P 122–147; Heller H. Reform and Reformers at Meaux 1518–1525. PhD thesis. Cornell University, 1969.P 24–49.

Подробнее см.: Heller H. Reform and Reformers; Léonard E. G. Histoire générale du Protestantisme. 3 vol. Paris, 1961. Hier: Paris, 1988. Vol. 1.P 24f., 203; Greengrass M. The French Reformation (Historical Association Studies). Oxford, 1987.P 14–16, 17f.; Venard M. La grande cassure (1520–1598) // Histoire de la France religieuse / Hrsg. J. Le Goff, R. Rémond. 4 vol. Paris, 1988.Vol. 2.P 224–226; Rapp F. Frankreich // Von der Reform zur Reformation.S 372; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 17–20; Holt M. P. Op. cit.P 15–18; Klueting H. Op. cit.S 165–167; Godin A. Humanismus und Christentum // Von der Reform zur Reformation.S 612–672, hier 632–634; Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 104–122; ср.: Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 455.

Ср.: Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 454–460; или подробнее о термине см.: Crouzet D. La genèse de la Réforme française. P.110–114.

Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 172–181.

О последствиях книгопечатания подробнее см.: Burkhardt J. Das Reformationsjahrhundert. Deutsche Geschichte zwischen Medienrevolution und Institutionenbildung 1517–1617. Stuttgart, 2002.S 16–76.

Greengrass M. The French Reformation.P 12.

Heller H. Reform and Reformers.P 167–222; Greengrass M. The French Reformation.P 17f.; Holt M. P. Op. cit.P 15; Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 168f.; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 24f.; Klueting H. Op. cit.S 165f.

См.: Greengrass M. The French Reformation. P 9; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 24; Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 93; Holt M. P. Op. cit.P 16.

Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 169f.; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 28f.

См.: Léonard E. G. Op. cit. Vol. 1.P 203; Crouzet D. La genèse de la Réforme française. P. 221–223; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 25f.; Holt M. P. Op. cit.P 16f.; о духовном авторитете и влиянии Сорбонны см.: Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 34.

Например: Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 38; Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 464; Dölemeyer B. Die Hugenotten. Stuttgart, 2006.S 15.

О ситуации в Нидерландах подробнее см.: Lienhard M. Die Ausbreitung der lutherischen Botschaft // Von der Reform zur Reformation.S 744–764; Venard M. Frankreich und die Niederlande.

Greengrass M. The French Reformation.P 13f.; Sunshine G. S., Reforming French Protestantism. The Development of Huguenot Ecclesiastical Institutions, 1557–1572. Kirksville/MO, 2003.P 12–14. (Sixteenth Century Essays & Studies; 66)

Greengrass M. The French Reformation.P 11f.

Ср.: Greengrass M. The French Reformation.P 12f.; подробнее о взглядах Брисонне см. Léonard E. G. Op. cit. Vol. 1.P 203; Holt M. P. Op. cit.P 16.

Ср.: Greengrass M. The French Reformation.P 9f.

Léonard E. G. Op. cit. Vol. 1.P 204.

Подробнее см.: Léonard E. G. Op. cit. Vol. 1.P 207f.; Higman F. La Diffusion de la Réforme en France, 1520–1565. Genf, 1992.P 69f. (Publications de la Faculté de Théologie de l’Université de Genève; 17); Greengrass M. The French Reformation.P 24–27; Holt M. P. Op. cit.P 18–21; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 37–41; van’t Spijker W. Calvin: Biographie und Theologie // Die Kirche in ihrer Geschichte. Ein Handbuch / Hrsg. B. Moeller. Bd. 3. Göttingen, 2001.S 121f.; Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 265f., 273–276.

Например: Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 278.

Подробнее см.: Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 276–278; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 39–41. О «Chambre Ardente» см.: Greengrass M. The French Reformation.P 36; Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 479–484; Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 453f.

См.: Wenzel Ch. Sicherheit in den Debatten der französischen Religionskriege (1557–1589): Vorstellungen und Funktionen. Diss. phil. Marburg, 2017.S 55f.

См.: Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 452.

О Фареле см.: Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 463f.; Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 244–249.

О ранних годах Кальвина ср.: Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 288–296; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 44–47; van’t Spijker W. Op. cit.S 115–124; Millet O. Die reformierten Kirchen // Die Zeit der Konfessionen (1530–1620/30).S 64–66; подробнее о Кальвине см.: Mours S. Le Protestantisme en France au XVI^e siècle. Paris, 1959.P 51–62; Stauffer R. Johannes Calvin // Gestalten der Kirchengeschichte / Hrsg. M. Greschat. Bd. 6. Die Reformationszeit II. Stuttgart u.a., 1981.S 211–240; Millet O. Op. cit.S 64–67; Nijenhuis W. Calvin, Johannes // Theologische Realenzyklopädie. Bd. 7. Berlin; N. Y., 1981.S 568–592; Gerrish B. A. Calvin, Johannes // Religion in Geschichte und Gegenwart. Handwörterbuch für Theologie und Religionswissenschaft / Hrsg. H. D. Betz u.a. Bd. 2. Tübingen, 1999. Sp. 16–36; Bouwsma W. J. John Calvin. A Sixteenth-Century Portrait. N. Y.; Oxford, 1988.

Ср.: Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 48–53; van’t Spijker W. Op. cit.S 124f.; Holt M. P. Op. cit.P 22–24.

Подробнее см.: Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 464; van’t Spijker W. Op. cit.S 136–141; Millet O. Op. cit.S 65; Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 302–304.

Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 304–311; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 52f.; Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 465; van’t Spijker W. Op. cit.S 153–157; Millet O. Op. cit.S 66; Holt M. P. Op. cit. P.24–26.

О Женевском церковном уложении см.: van’t Spijker W. Op. cit.S 156–160; Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 305–308; Millet O. Op. cit.S 75–78; Chareyre Ph., Mentzer R. A. Organizing the Churches and Reforming Society // A Companion to the Huguenots / Ed. R. A. Mentzer, B. Van Ruymbeke. Leiden; Boston, 2016.P 17–42, 21f. (Brill’s Companions to the Christian Tradition; 68).

Например: Millet O. Op. cit.S 76f.

Об учении Кальвина см.: Millet O. Op. cit.S 67–82; van’t Spijker W. Op. cit.S 203–218; а также Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 312–347.

Тексты источников на немецком и французском см.: Mengin E. Das Recht der französisch-reformierten Kirche in Preußen. Urkundliche Denkschrift. Berlin, 1929.S 38–63. Léonard E. G. Op. cit. Vol. 2.P 102f.; Armogathe J.-R. Croire en liberté. L’Église catholique et la révocation de l’Édit de Nantes. Paris, 1985.P 23–25; van’t Spijker W. Op. cit.S 226; Millet O. Op. cit.S 97–101; Sunshine G. S. Op. cit.P 27–30; а также Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 85–87.

См., например: Nürnberger R. Die Politisierung des französischen Protestantismus. Calvin und die Anfänge des protestantischen Radikalismus. Tübingen, 1948.S 31; Léonard E. G. Op. cit. Vol. 2.P 82–94; Mieck I. Die Entstehung des modernen Frankreich 1450–1610. Strukturen, Institutionen, Entwicklungen. Stuttgart u.a., 1982.S 232–235; Sutherland N. M. The Huguenot Struggle for Recognition. New Haven; London, 1980.P 35–39; Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 466–468. Общие работы об успехе кальвинизма во Франции см.: Prestwich M. Calvinism in France, 1555–1629 // International Calvinism 1541–1715 / Ed. M. Prestwich. Oxford, 1985.P 73–82.

Текст источника на немецком и французском языке см.: Mengin E. Op. cit.S 64–185. О появлении и рецепции этого документа подробнее см.: Léonard E. G. Op. cit. Vol. 2.P 98–100; van’t Spijker W. Op. cit.S 226–228; Prestwich M. Op. cit.P 85f.; Sunshine G. S. Op. cit.P 5–8; Chareyre Ph., Mentzer R. A. Op. cit.P 20f.

Kapitel I. Art. 4, 6 // Mengin E. Op. cit.S 66–69. Ср. с изд.: Léonard E. G. Op. cit. Vol. 2.P 101f.; van’t Spijker W. Op. cit.S 226f.

Léonard E. G. Op. cit. Vol. 2.P 93, пишет: «Mais les conditions du protestantisme français — émulsion en pays hostiles de petits groupes de professants, congrégationalistes d’origine et de tendances — firent des entreprises de ces jeunes Églises pour se fédérer une œuvre plus originale que le simple établissement de l’ordre genevois.»

Kapitel V // Mengin E. Op. cit.S 98–115. Подробнее см.: Mours S. Le Protestantisme en France au XVII^e siècle (1598–1685). Paris, 1967.P 100–112; Prestwich M. Op. cit.P 93–97; Sunshine G. S. Op. cit.P 120–142. О пресвитерианско-синодальной церкви во Франции см.: Mours S. Protestantisme en France au XVIIe siècle.P 109–118; Léonard E. G. Op. cit. Vol. 2.P 93f.; Ligou D. Le protestantisme en France de 1598 à 1715. Paris, 1968.P 122–140; Labrousse E. «Une foi, une loi, un roi»? Essai sur la révocation de l’Édit de Nantes. Genf; Paris, 1985.P 47–49 (Histoire et Société; 7); Labrousse E. Calvinism in France, 1598–1685 / International Calvinism 1541–1715.P 287–293; Dubief H. Hugenotten // Theologische Realenzyklopädie / Hrsg. G. Müller. Bd. 5. Berlin; N. Y., 1986.S 619; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 88–91; Millet O. Op. cit.P 98.

См.: Kapitel VI–IX // Mengin E. Op. cit.S 114–131. Ср.: Sunshine G. S. Op. cit.P 32–62, 63–93; Chareyre Ph., Mentzer R. A. Op. cit.P 23f.

О Женевской церкви см.: van’t Spijker W. Op. cit.S 156–168; Millet O. Op. cit.P 73–78. О самостоятельности французской церкви ср.: Prestwich M. Op. cit.P 85f.; Lewis G. Calvinism in Geneva in the time of Calvin and of Beza (1541–1605) / International Calvinism 1541–1715.P 58f.; Millet O. Op. cit.P 63, 74, 95.

Например: Millet O. Op. cit.P 95; Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 467; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 56–61.

См.: Léonard E. G. Op. cit. Vol. 1.P 269–274; Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 291f.; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 44–47; ср.: Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 463f.

См.: Léonard E. G. Op. cit. Vol. 2.P 93; Millet O. Op. cit.P 95; Niggemann U. Immigrationspolitik zwischen Konflikt und Konsens. Die Hugenottenansiedlung in Deutschland und England (1681–1697). Köln; Weimar; Wien, 2008.S 40f. (Norm und Struktur; 33).

С точки зрения историко-правовых учений до сих пор актуально исследование; Heckel J. Cura religionis, jus in sacra, jus circa sacra. Darmstadt, 1962.

Crespin J. Le Livre des Martyrs, qui est vn Recveil de plusieurs Martyrs qui ont enduré la mort pour le Nom de nostre Seigneur Iesus Christ, depuis Iean Hus iusques à ceste année presente. M. D. LIIII, [Genf] 1554. [München, Bayerische Staatsbibliothek H. ref. 236], fol. ^*ii. Ср.: Niggemann U. Inventing Immigrant Traditions in Seventeenth-and Eighteenth-Century Germany: The Huguenots in Context // Migrations in the German Lands, 1500–2000 / Ed. J. Coy, J. Poley, A. Schunka. N. Y.; Oxford, 2016.P 91. (Spektrum; 13).

Schilling H. Peregrini und Schiffchen Gottes. Flüchtlingserfahrung und Exulantentheologie des frühneuzeitlichen Calvinismus // Calvinismus: Die Reformierten in Deutschland und Europa. Katalog zur Ausstellung des Deutschen Historischen Museums / Hrsg. A. Reiss, S. Witt. Berlin; Dresden, 2009.S 160–168.

Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 468f.; Niggemann U. Hugenotten.S 15; Chareyre Ph., Mentzer R. A. Op. cit.P 17f.

См., например: Millet O. Op. cit.P 82–85; Gresch E. Die Hugenotten. Geschichte, Glaube und Wirkung. 2. Aufl. Leipzig, 2005.S 23; Merten K. Die Temples der Hugenotten // Zuwanderungsland Deutschland: Die Hugenotten / Hrsg. S. Beneke, H. Ottomeyer. Berlin; Wolfratshausen, 2005.S 25–29.

Koch E. Calvinismus. 1: Konfession // Enzyklopädie der Neuzeit. Bd. 2. Stuttgart, 2005. Sp. 618f.; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 108–111.

Подробнее см.: El Kenz D., Gantet C. Guerres et paix de religion en Europe. XVI^e — XVII^e siècles. 2. Aufl. Paris, 2008.P 99–104; Suffern Lamet M. French Protestants in a Position of Strength. The Early Years of the Reformation in Caen, 1558–1568 // The Sixteenth Century Journal. Vol. 9/3. 1978.P 35–55.

Менее известна резня католиков гугенотами в Ниме в 1567 г.; см.: Tulchin A. The Michelade in Nîmes, 1567 // French Historical Studies. Vol. 29. 2006.P 1–35; Wenzel Ch. Der städtische Raum und die bedrohte Sicherheit: Paris am Vorabend der Französischen Religionskriege des 16. Jahrhunderts // Sicherheitsprobleme im 16. und 17. Jahrhundert: Bedrohungen, Konzepte, Ambivalenzen (Politiken der Sicherheit/Politics of Security) / Hrsg. H. Carl, R. Babel, Ch. Kampmann. Baden-Baden. (В печати).

Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 469f.

Подробнее см.: Jouanna A. Le devoir de révolte. La noblesse française et la gestation de l’État moderne, 1559–1661. Paris, 1989.P 119–146; Daussy H. Le Parti Huguenot.P 64–81; Léonard E. G. Op. cit. Vol. 2.P 95f.; а также Sunshine G. S. Op. cit.P 21–23. Конечно, тенденции радикализации и политизации кальвинизма можно наблюдать и в более ранние периоды, об этом см.: Nürnberger R. Op. cit.S 74–76.

См.: Nürnberger R. Op. cit.

Подробнее см.: Tricoire D. Mit Gott rechnen. Katholische Reform und politisches Kalkül in Frankreich, Bayern und Polen-Litauen. Göttingen, 2013.S 10–17. (Religiöse Kulturen im Europa der Neuzeit; 1).

О термине «гугеноты» и его этимологии см.: Asche M. Neusiedler im verheerten Land. Kriegsfolgenbewältigung, Migrationssteuerung und Konfessionspolitik im Zeichen des Landeswiederaufbaus. Die Mark Brandenburg nach den Kriegen des 17. Jahrhunderts. Münster, 2006.S 553f.; Asche M. Hugenotten in Europa seit dem 16. Jahrhundert // Enzyklopädie Migration in Europa. Vom 17. Jahrhundert bis zur Gegenwart / Hrsg. Klaus J. Bade u.a. 3. Aufl. Paderborn u.a., 2010.S 635; Dölemeyer B. Op. cit.S 11f.; Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 479; Niggemann U. Hugenotten.S 9.

Например: Léonard E. G. Op. cit. Vol. 2.P 95, 111; Gresch E. Die Hugenotten.S 31–35. Хольт в своей работе использует термин «войны за религию» («Wars of Religion»), однако особо подчеркивает социальное и культурное значение религиозного (Holt M. P. Op. cit.P 50f., 190–193); ср.: Prestwich M. Op. cit.P 93, 97; Mieck I. Die Entstehung des modernen Frankreich.S 239f.; Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 476f.; наиболее полно об этом: Wenzel Ch. Sicherheit in den Debatten…S 18–21.

Ср.: Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 480; Babel R. Franz II // Französische Könige und Kaiser der Neuzeit. Von Ludwig XII. bis Napoleon III. 1498–1870 / Hrsg. P. C. Hartmann. München, 1994.S 91–98; Idem. Karl IX // Französische Könige und Kaiser der Neuzeit.S 100–102; Mariéjol J.-H. Catherine de Médicis. 1519–1589. Paris, 1979.P 135–146. О борьбе аристократических фракций подробнее см.: Nürnberger R. Op. cit.S 73f.; Prestwich M. Op. cit.P 86f.; und Holt M. P. Op. cit.P 42, 192f.

Wenzel Ch. Sicherheit in den Debatten…

См.: Daussy H. Le Parti Huguenot.P 21f.; Wenzel Ch. Sicherheit in den Debatten…; Idem. Der städtische Raum…

Wenzel Ch. Sicherheit in den Debatten…S 65–89.

См., например: Wenzel Ch. Sicherheit in den Debatten…S 65–71; Daussy H. Le Parti Huguenot.P 50–53.

Wenzel Ch. Sicherheit in den Debatten…S 90–108.

Например, Holt M. P. Op. cit.P 46–49.

Ср.: Jouanna A. Le devoir de révolte.P 148–161; Holt M. P. Op. cit.P 50–75.

Подробнее о событиях см.: Holt M. P. Op. cit.;, Sutherland N. M. The Huguenot Struggle for Recognition.P 137–282; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 114–140. Список схожих документов можно найти в: Sutherland N. M. The Huguenot Struggle for Recognition.P 356–372; Stegmann A. Édits de Guerres de Religion. Paris, 1979. (Textes et Documents de la Renaissance; 2).

Подробнее см.: Parker Ch. H. French Calvinists as the Children of Israel. An Old Testament Self-Consciousness in Jean Crespin’s Histoire des Martyrs before the Wars of Religion // The Sixteenth Century Journal. Vol. 24. 1993.P 227–248; Gilmont J.-F. Jean Crespin. Un éditeur réformé du XVI^e siècle. Genf, 1981. Подробнее о мученичестве и восприятии войны: Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 504–510; Babel R. Kreuzzug, Martyrium, Bürgerkrieg: Kriegserfahrungen in den französischen Religionskriegen // Religionskriege im Alten Reich und in Alteuropa / Hrsg. F. Brendle, A. Schindling. Münster, 2006.S 107–117.

Ср.: Crouzet D. La Sagesse et le malheur. Michel de l’Hôpital chancelier de France. Seyssel, 1998. О политических попытках снять конфликты с помощью толерантности см.: Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 117–120; Holt M. P. Op. cit.P 46; Wenzel Ch. Sicherheit in den Debatten…S 152–171.

Например: Crouzet D. La genèse de la Réforme française.P 491–504; Wenzel Ch. Sicherheit in den Debatten…S 178–187, 223–232.

Bermbach U. Widerstandsrecht, Souveränität, Kirche und Staat — Frankreich und Spanien im 16. Jahrhundert // Pipers Handbuch der politischen Ideen. Bd. 3: Neuzeit. Von den Konfessionskriegen bis zur Aufklärung / Hrsg. I. Fetscher, H. Münkler. München, 1985.S 107–124; Daussy H. Huguenot Political Thought and Activities // A Companion to the Huguenots / Hrsg. R. A. Mentzer, B. Van Ruymbeke. Leiden; Boston, 2016.P 80f. (Brill’s Companions to the Christian Tradition; 68); Dennert J. Beza, Brutus, Hotman. Calvinistische Monarchomachen. Köln; Opladen, 1968.

О католических монархомахах см.: Bermbach U. Widerstandsrecht…S 124–129; Holt M. P. Op. cit.P 131f.; а также Zwierlein C. The Political Thought of the French League and Rome. 1585–1589. Genf, 2016. (Cahiers d’Humanisme et Renaissance; 181), N. Y., 1984.P 40–47; Holt M. P. Op. cit.P 121–137.

Ср.: Greengrass M. France in the Age of Henry IV. The Struggle for Stability. London;

О Варфоломеевской ночи и ее восприятии подробнее см.: Mieck I. Die Bartholomäusnacht als Forschungsproblem. Kritische Bestandsaufnahme und neue Aspekte // Historische Zeitschrift. Vol. 216. 1973.S 73–110; Dingel I. Bartholomäusnacht // Religion in Geschichte und Gegenwart. Handwörterbuch für Theologie und Religionswissenschaft. Bd. 1. 4. Aufl. Tübingen, 1998. Sp. 1142–1143; Daussy H. Le Parti Huguenot.P 757–767; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 127–129; Holt M. P. Op. cit.P 81–97; Sutherland N. M. The Massacre of St. Bartholomew and the European Conflict, 1559–1572. London, 1972; Crouzet D. La Nuit de la Saint-Barthélemy. Un rêve perdu de la Renaissance. Paris, 1994; Diefendorf B. The Saint-Bartholomew’s Day Massacre. A Brief History with Documents. Boston, 2009. Niggemann U. Hugenotten.S 17.

Например: Zwierlein C. Die Genese eines europäischen Erinnerungsortes: Die Bartholomäusnacht im Geschichtsgebrauch des konfessionellen Zeitalters und der Aufklärung // Zwischen Wissen und Politik. Archäologie und Genealogie frühneuzeitlicher Vergangenheitskonstruktionen / Hrsg. F. Bezner, K. Mahlke. Heidelberg, 2011.S 91–129.

См. подробнее: Niggemann U. Hugenotten.S 23–25.

Текст эдикта неоднократно переиздавался; здесь ссылки даются по: L’Édit de Nantes / Hrsg. J. Garrisson. Biarritz, 1997. Наиболее подробно о возникновении, содержании и значении эдикта см.: Cottret B. 1598: L’Édit de Nantes. Pour en finir avec les guerres de religion. Paris, 1997; Coexister dans l’intolérance: L’Édit de Nantes (1598) / Hrsg. M. Grandjean, B. Roussel. Genf, 1998. (Histoire et Société; 37); и общие работы по теме: Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 140–145; Holt M. P. Op. cit.P 162–166; Niggemann U. Hugenotten.S 18–20.

О проблеме престолонаследия после смерти Генриха III см.: Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 483f.; Greengrass M. France in the Age of Henry IV.P 37–41; Holt M. P. Op. cit.P 121–152.

См.: Sutherland N. M. The Huguenot Struggle for Recognition.P 283–332; Greengrass M. France in the Age of Henry IV.P 100f.; Holt M. P. Op. cit.P 162; Prestwich M. Op. cit.P 100; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 140–142. Оценки эдикта представлены в: Sutherland N. M. The Huguenot Struggle for Recognition.P 332; Labrousse E. Calvinism in France, 1598–1685.P 285–287; Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 484; Turchetti M. Nantes, Edict of // The Oxford Encyclopedia of the Reformation. Vol. 3. New York; Oxford, 1996. S.126–128; Idem. Une question mal posée: Erasme et la tolérance; L’idée de sygkatabasis // Bibliothèque d’Humanisme et Renaissance. 1991. Vol. 53.P 379–395; Birnstiel E. Das Edikt von Nantes (1598). Triumph oder Scheitern der Reformation in Frankreich // Hugenotten. 1999. Bd. 1.S 3–26; Idem. Das Edikt von Nantes // Enzyklopädie der Neuzeit / Hrsg. F. Jaeger. Bd. 3. Stuttgart; Weimar, 2006.S 26–30.

Art. 1–2, конкретизируется в Art. 71, 75–81 и 84–90 Нантского эдикта.

Art. 3–5.

Art. 6–11. Ср. с: Sutherland N. M. The Huguenot Struggle for Recognition.P 392f.

Art. 13 des Edikts von Nantes. Ср. с: Greengrass M. France in the Age of Henry IV.P 108–111.

Art. 12 des Edikts von Nantes.

Art. 30–67.

Тайные статьи опубликованы: L’Édit de Nantes / Hrsg. J. Garrisson.P 72–93. О значении крепостей для гугенотов см.: Souriac P.-J. Une solution armée de coexistance. Les Places de Sûreté protestantes comme élément de pacification des Guerres de Religion // La coexistance confessionelle à l’épreuve. Études sur les relations entre protestants et catholiques dans la France moderne / Hrsg. D. Boisson, Y. Krumenacker. Lyon, 2009.P 51–72. (Chrétiens et Sociétés: Documents et Mémoires; 9); Birnstiel E., Souriac P.-J. Les places de sûreté protestantes. Îlots de refuge ou réseau militaire? // L’Édit de Nantes: Sûreté et education. Colloque international organisé par la Ville de Montauban et la Société Montalbanaise d’Étude et de Recherche sur le Protestantisme / Hrsg. M.-J. Lacava, R. Guicharnaud. Montauban, 1999.P 127–149; Niggemann U. Places de sûreté. Überlegungen zum Sicherheitsstreben der Hugenotten in Frankreich (1562–1598) // Sicherheit in der Frühen Neuzeit. Norm — Praxis — Repräsentation / Hrsg. Ch. Kampmann, U. Niggemann. Köln; Weimar; Wien, 2013.S 569–584 (Frühneuzeit-Impulse; 2); Wenzel Ch. Sicherheit in den Debatten…S 270–286.

Подробнее: Niggemann U. Places de sûreté.P 576–578, 580–583.

См.: Holt M. P. Op. cit.P 168; Greengrass M. France in the Age of Henry IV.P 79–81.

Новым поводом к военному столкновению между католиками и гугенотами была попытка короны вернуть католицизм в Беарне с 1620 г.; ср.: Mours S. Protestantisme en France au XVII^e siècle.P 20f.; Léonard E. G. Op. cit. Vol. 2.P 328f.; Labrousse E. Essai sur la révocation de l’Édit de Nantes.P 29f.; Dubief H. Hugenotten.S 622; Prestwich M. Op. cit.P 104f.; Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 509f.; Lublinskaya A. D. French absolutism: The crucial phase, 1620–1629. Cambridge, 1968.P 170–175. О целях Ришелье по уничтожению военно-политической организации протестантов см.: Weber H. Die Hugenottenfrage zur Zeit Ludwigs XIII. // Der Exodus der Hugenotten. Die Aufhebung des Edikts von Nantes 1685 als europäisches Ereignis / Hrsg. H. Duchhardt. Köln; Wien, 1985.S 17–26. (Beihefte zum Archiv für Kulturgeschichte; 24); Lublinskaya A. D. French absolutism.P 163–169; Wollenberg J. Richelieu. Staatsräson und Kircheninteresse. Zur Legitimation der Politik des Kardinalpremier. Bielefeld, 1977.S 199–208. О новой войне и осаде Ла-Рошели см.: Mours S. Protestantisme en France au XVII^e siècle.P 20–25; Léonard E. G. Op. cit. Vol. 2.P 329–331; Lublinskaya A. D. French absolutism.P 185–219; Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 510; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 164–169.

Тексты см.: Haag Eu., Haag É. La France protestante ou Vies des protestants français qui se sont fait un nom dans l’histoire depuis les premiers temps de la réformation jusqu’à la rennaissance du principe de la liberté des cultes par l’Assemblée Nationale. In 10 vol. Genf, 1846–59 (ND 1966). Vol. 10.P 334–340; Mours S. Protestantisme en France au XVII^e siècle.P 24f.; Weber H. Die Hugenottenfrage.S 12, 24f.; Dubief H. Hugenotten.S 622; Labrousse E. Essai sur la révocation de l’Édit de Nantes.P 29; Eadem. Calvinism in France, 1598–1685.P 302; Venard M. Frankreich und die Niederlande.S 510; und Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 168f.

О притеснении протестантов см.: Deyon S. La destruction des temples // La Révocation de l’édit de Nantes et le protestantisme français en 1685 / Hrsg. R. Zuber, L. Theis. Paris, 1986.P 239–258; Mours S. Protestantisme en France au XVII^e siècle.P 153–155; Ligou D. Le protestantisme en France.P 221–223; Labrousse E. Essai sur la révocation de l’Édit de Nantes.P 126f.; Kretzer H. Calvinismus und französische Monarchie im 17. Jahrhundert. Die politische Lehre der Akademien Sedan und Saumur, mit besonderer Berücksichtigung von Pierre du Moulin, Moyse Amyraut und Pierre Jurieu. Berlin, 1975.S 78–83, 211–221. (Historische Forschungen, 8); Mours S. Protestantisme en France au XVII^e siècle.P 156–159; Rothrock G. A. The Huguenots: A Biography of a Minority. Chicago, 1979.P 165f.; Labrousse E. Essai sur la révocation de l’Édit de Nantes.P 135–147; Eadem. Calvinism in France, 1598–1685.P 305–308; Dompnier B. Frankreich // Das Zeitalter der Vernunft (1620/30–1750) / Hrsg. M. Venard, A. Boesten-Stengel. Freiburg u.a., 2010.S 127–131. (Die Geschichte des Christentums; 9); Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 208–212.

См. Mours S. Protestantisme en France au XVIIe siècle.P 46; Duchhardt H. Die Konfessionspolitik Ludwigs XIV. und die Aufhebung des Edikts von Nantes // Der Exodus der Hugenotten.S 31; Labrousse E. Essai sur la révocation de l’Édit de Nantes.P 140–144; Rothrock G. A. Op. cit.P 165f.

См. подробнее: Mours S. Protestantisme en France au XVIIe siècle.P 160–162, 185–205; Labrousse E. Essai sur la révocation de l’Édit de Nantes.P 173–177, 192f.; Dompnier B. Op. cit.S 131; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 213f., 217f.; Ligou D. Le protestantisme en France.P 239–242; Léonard E. G. Op. cit. Vol. 2.P 370f.

См.: Recueil Général des Anciennes Lois Françaises, depuis l’an 420, jusqu’à la révolution 1789 / Ed. François-André Isambert u.a. 22 vol. Paris, 1821–1833. Vol. 19.P 530–534; Mours S. Protestantisme en France au XVIIe siècle.P 196–199; Ligou D. Le protestantisme en France.P 247–250; Léonard E. G. Op. cit. Vol. 2.P 374f.; Duchhardt H. Die Konfessionspolitik Ludwigs XIV.S 37, 40f.; Armogathe J.-R. Op. cit.P 85–88; Labrousse E. Essai sur la révocation de l’Édit de Nantes.P 195; Dompnier B. Op. cit.S 132f.; Boisson D., Daussy H. Op. cit.P 218f.

См.: Labrousse E. Calvinism in France, 1598–1685.P 303–305, 310; Dompnier B. Op. cit.S 133f.; особенно четко это видно в работе: Bernard A. Die Revokation des Edikts von Nantes und die Protestanten in Südostfrankreich (Provence und Dauphiné). 1685–1730. München, 2003.S 157–163. (Pariser Historische Studien; 59).

Ср.: Duchhardt H. Die Konfessionspolitik Ludwigs XIV.S 33–35; Labrousse E. Essai sur la révocation de l’Édit de Nantes.P 194f. О галликанстве и о конфликте с Папой см.: Armogathe J.-R. Op. cit.P 51–53; Dompnier B. Op. cit.S 134f.; Châtellier L. Gallikanismus I: Historisch.

См., например: Duchhardt H. Die Konfessionspolitik Ludwigs XIV. S.34; Labrousse E. Essai sur la révocation de l’Édit de Nantes.P 194; Rothrock G. A. Op. cit.P 173; о связи внешней и внутренней политике подробнее см.: Bernard A. Die Revokation des Edikts von Nantes.S 39.

Ecclesiastica Historia, integram ecclesiae Christi ideam quantum ad locum, propagationem, persecutionem, tranquillitatem, doctrinam, haereses, ceremonias, gubernationem, schismata, synodos, personas, miracula, martyria, religiones extra ecclesiam et statum Imperii politicum attinet, secundum singulas Centurias, perspicuo ordine complectens: singulari diligentia et fide ex vetustissimis et optimis historicis, patribus et aliis scriptoribus congesta per aliquot studiosos et pios viros in urbe Magdeburgica. In 13 vv. Basileae, Oporinus, 1559–1574.

[Baronius C.] Annales Ecclesiastici. In 12 vv., Romae, 1588–1607.

[Flacius M.] Catalogus testium veritatis, qui ante nostram aetatem reclamarunt Papae, opus varia rerum, hoc praesertim tempore scitu dignissimarum, cognitione refertum… cum Praefatione Matth. Flacii Illyrici. Basileae, Oporinus, 1556. Широкое хождение имели также переиздания: Basileae, 1562; Genavae 1608, Frankofurtii 1666, а также немецкая версия Frankfurt am Main, 1573.

Polman P. L’Élément Historique dans la Controverse religieuse du XVIe siècle. Gembloux, 1932.

Наибольший интерес представляют следующие тексты, предшествующие «Каталогу»: Flacius Illyricus. Carmina vetusta ante 300 annos scripta, quae deplorant inscitiam Evangelii et taxant abusus caeremoniarum ac quae ostandunt doctrinam hujus temporis non esse novam. Fulsit enim semper et fulgebit in aliquibus vera Ecclesiae doctrina. Wittenbergae, 1548; [Idem]. Pia quaedam vetustissima poemata partim Antichristi ejusque spirituales filiolos insectantia, partim etiam Christi ejusque beneficium celebrantia. Magdeburg, 1552; [Idem]. Varia doctorum piorumque virorum de corruptae ecclesiae statu poemata, ante nostram aetatem conscripta [1556]; [Idem]. Antilogiae Papae, hoc est de corrupto Ecclesiae statu et totius cleri papistici perversitate scripta aliquot veterum authorum ante annos plus minus CCC et interea, nunc primum in lucem edita con praefatione D. W. Wissenburgii. Basileae, 1555.

Polman P. Op. cit.P 185–194.

Genette G. Seuils. Paris, 1987; Idem. Paratexte. Das Buch vom Beiwerk des Buches. Frankfurt am Main, 1989.

Polman P. Op. cit.P 194–200.

Hartmann M. Humanismus und Kirchenkritik. Matthias Flacius Illyricus als Erforscher des Mittelalters. Stuttgart, 2001.

The Reception of the Church Fathers in the West from the Carolingians to the Maurists / Ed. I. Backus.V 1–2. Boston; Leiden, 2001.

Backus I. Historical Method and Confessional Identity in the Era of the Reformation (1378–1615). Leiden; Boston, 2003.

Ibid.P 345.

Pohlig M. Zwischen Gelehrsamkeit und konfessioneller Identitätsstiftung. Lutherische Kirchen- und Universalgeschichtsschreibung 1546–1617. Tübingen, 2007.S 301ff.

Bollbuck H. Wahrheitszeugnis, Gottes Auftrag und Zeitkritik. Die Kirchengeschichte des Magdeburger Zenturien und ihre Arbeitstechniken. Wiesbaden, 2014. Большой резонанс вызвала электронная публикация Харальда Болбука, подготовленная в 2014 г. при участии К. Нарендорфа и И. Х. Ралле в Библиотеке герцога Августа в Вольфенбюттеле (Германия): Historische Methode und Arbeitstechnik der Magdeburger Zenturien. Edition ausgewählter Dokumente http://diglib.hab.de/edoc/ed000086/start.htm.

[Flacius M.] Catalogus… P. α4r.

Ibid. P. α6v–7r.

Ibid.P 7. Опорой, как это часто делается, становятся слова из Посланий св. Павла (1 Кор. 3:6 и 2 Кор. 6).

Ibid.P 99.

«Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные» (Мф. 7:15).

Ссылка Флация неточна: выражение mare ac aridam встречается в Аг. 2:6.

Протестантский богослов Георг Витцель (1501–1573).

[Flacius M.] Catalogus…P 677.

Исключением была богатая лютеранская аристократия, но этот круг был всё-таки узок. Отметим также, что лидеры противоборствующих конфессиональных лагерей хранили ведущие произведения своих противников в собственных библиотеках, но, очевидно, это было нужно не для распространения вражеских идей, а для противодействия им.

Gottfrid Arnolds Unparteyische Kirchen- und Ketzer-historie: von Anfang des Neuen Testaments biß auff das Jahr Christi 1688. Franckfurt am Mayn, 1699–1700.

См., напр., Meinhold P. Geschichte der kirchlichen Historiographie. 2 bd. München, 1967. Bd. I.S 430 ff.

Mosheim J. L. Versuch einer unpartheyischen und gründlichen Ketzergeschichte. 2 Aufl. Helmstedt, 1748.

Idem. Institutionum historiae ecclesiasticae antiquae et recentioris libri quatuor. Helmstedtii, 1755.

Meinhold P. Op. cit. Bd. II.S 11ff.

В конце 15 — начале 16 вв. орден в Венгрии находился в состоянии переорганизации. Разделенные раньше на конвентуалов и обсервантов, в 1523 г. они создали два направления и, соответственно, две провинции: Девы Марии и Св. Сальватора (Karácsonyi János. Szt. Ferencz rendjének története Magyarországon 1711-ig. I–II. köt. Budapest (Далее — Bp.), 1922–1924).

Bicskey I. Hitviták tüzében. Bp., 1978. 24.l.

Karácsonyi J. Magyarország egyháztörténete föbb vonásaiban 970-től 1900-ig. Bp., 1985 (reprint 1906). 106. l.

Bicskei I. Hitviták tüzében. Budapest, Gondolat, 1978. 23.l.

Péter K. Studies on the History of the Reformation in Hungary and Transylvania // Ed. By G. Erdélyi. Göttingen, 2018.P 32–33

Ibid.P 24.

В современной зарубежной историографии термин «Контрреформация» подвергается критике за его ограниченность, т. к. он в целом понимается как репрессивная политика католической церкви по отношению к новым учениям и реформированным церквам, а движение за реформу католической церкви, за католическое обновление рассматривается отдельно от этого процесса. Сегодня исследователи предпочитают говорить о «католической реформе», под которой понимают не столько и не только фронтальное противостояние с врагами веры, сколько укоренение конфессиональных норм среди клира и мирян. (А. Ю. Прокопьев. Реформация, Контрреформация, Конфессионализация // Конфессионализация в Западной и Восточной Европе в раннее Новое время: Доклады русско-немецкой научной конференции 14–17 ноября 2000 г. / Под ред. А. Ю. Прокопьева. СПб., 2004.С 11). Рассматривая же процессы, начавшиеся в лоне католической церкви, в тесной взаимосвязи с социально-политическими изменениями, ученые пришли к их определению как процесса «конфессионализации». Под этим термином они понимают процесс создания конфессионального единообразия общественной жизни при руководящей роли верховной власти (Schindling A. Kirchenspaltung, Konfessionsbildung und Konfessionalisie- rung als Grundproblem der deutschen und westeuropäischen Geschichte im 16. Jahrhundert // Конфес- сионализация в Западной и Восточной Европе…С 379).

Frankl V. A hazai és külföldi iskolazás a XVI. században. Budapest, 1873.

Bicskei I. Hitviták tüzében. 22.1.

Наиболее известными университеты средневековой Венгрии просуществовали недолго: в Пече (1367–1403) в Обуде (1395 — начало XV в.), в Пресбурге — совр. Братиславе (Universitas Istropolitana, 1465–1485). См.: Abel J. Egyetemeink a középkorban. Bp., 1881; Szalay Gy. Die mittelalternichen Universitäten Ungarns. Wien, 1929.

Заверительными местами в Венгрии назывались те церковные учреждения (конвенты, капелланства), в которых, начиная с первой половины XIII в. по просьбе частных лиц или по поручению властей составлялись közhitelű грамоты (Korai magyar történeti lexikon (9–14. század. Bp., 1994. 263. l.).

Bonis Gy. A jogtudó értelmiség a Mohács előtti Magyarországon. Bp. 1971. 219–245.1, 309–333

Bicskei I. Hitviták tüzében. 21–22.1.

Nicola Olahi Ephemerides //Scriptores rerum hungaricarumminores hactenusinediti /Ed. M. G. Kovachich. Budae, 1798. Vol.1. P. 92–93.

Bicskei I. Hitviták tüzében. 22.1.

Fazekas I. Oláh Miklós reformtörekvései az esztergomi egyházmegyében // Történelmi Szemle. 2003. 45. évf. 1–2. szám. 139–153. l.

Викариат францисканцев-обсервантов в Венгерском королевстве был учрежден в 1448 г., в его задачи в регионе входило обращение православного населения, борьба с гуситами, а также противостояние усиливавшейся османской экспансии (Kertész B. A Magyarországi observáns ferencesek eredetiben fennmaradt iratai 1448–1526. Fontes Historici ordinis fratrum minorum in Hungaria 7. Bp., 2015. 23.1.). О популярности ордена францисканцев-обсервантов на территории Венгерского королевства свидетельствуют растущее число его монастырей в позднее Средневековье: в 1475 г. — 49, а в 1509 — уже 70, что составляло 34 % от общего количества монастырей обсервантов на всем европейском пространстве к северу от Альп. (Сюч Е. Роль оппозиционного течения среди францисканцев в формировании идеологии крестьянской войны 1514 года и Реформации в Венгрии /Acta Historica Academiae Scientiarum Hungariae. Vol. 22, 1976.С 25–26).

Предписание примаса венгерской церкви, архиепископа эстергомский Тамаша Бакоца — викарию ордена францисканцев-обсервантов в Венгрии Деже Блазию о проповеди Крестового похода. 25 апреля 1514 г. // Monumenta rusticorum in Hungariam rebellium anno MDXIV (Publicationes Archivi Nationalis Hungarici II. Fontes 12). Budapest, 1979. Doc. № 22.Р 65.

«… multi pseudo iniqui et falsarii praedicatores seu pocius seductores filii non tam Dei quan sathane…» (Из обращения эстергомского архиепископа, примаса венгерской церкви Тамаша Бакоца ко всему духовенству Венгерского королевства о прекращении проповеди Крестового похода.24 мая 1514 г. // Monumenta rusticorum. Doc. № 34. Р.77–79).

Monumenta rusticorum. Doc. № 30.Р 73.

Szücs J. Ferences ellenzéki áramlat a magyar parasztháboró és reformáció hátterében //Irodalomtörténeti közlemények. 1974. LXXVIII. évf. 4. szám. 411–412. l.

Barta G. Az 1514. évi parasztháború résztvevői // Békesi Élet. 1975. 1. szám. 200–205. l.

Corpus Juris Hungarici. Magyar Törvénytár. 1000–1526. évi törvénycikkek / Szerk. D. Márkus. Bp., 1899. (Далее — CJH): Декрет 1514 г., статьи 48, 60. (Далее — год, номер статьи: 1514/48).

«… multi Bohemi scismatici socios criminis querentes superioribus temporibus zizanias inter ipsos sic indignatos seminare non erubuerunt, ut errores suos reciperent…» (Письмо Бетина де Колитибуса, папского протонотаря и аудитора при легате Тамаше Бакоце к герцогу Миланскому Максимилиану Марии Сфорца от 15 июня 1514 г. //Monumenta rusticorum. Doc. № 72.Р 114).

В 1524 г. маркграф официально перешел в лютеранство и ввел его в своих владениях (Huber W. Georg (der Fromme) //Biographisch- Bibliographisches Kirchenlexikon. Bd. 30. Bautz, 2009.S 472–478).

Nagy I. Magyarország családai czimerekkel és nemzékrendi táblákkal. 9. köt. Budapes, 1862. 206. l.; Fabricius K. Pemfflinger Márk szász gróf élete. Budapest, 1675. 9. l.

До Мохача Хенкель был известен в будайских придворных кругах, скорее, как гуманист и последователь Эразма Роттердамского, но в 1530-е гг. он стал разделять взгляды Лютера и Меланхтона, за что по требованию Карла V был удален от брюссельского двора Марии Габсбург (Szinnyei József. Magyar írók élete és munkai. 4. köt. Budapest, 1896. 348. l.).

Об этом в 1524 г. сообщал в Рим папский легат Джованни Антонио Бурджо (Nuntiatura baroni Burgii 1524 // Theiner. Vetera Monumenta Historica Hungariam Sacram Illustrantia. Vol. II.P 719).

Fógel J. II. Lajos udvartartása 1516–1526. Budapest, 1917. 66, 72.l; Fabiny T. A magyarországi Evangélikus Egyház rövid története. Bp., 1997. 3.l.

Первый приезд Кордата в Буду пришелся на 1510-е гг. Во второй — в 1525 г., когда на немцев-лютеран обрушились преследования, он попал в тюрьму, где провел 38 месяцев и тайно бежал (Wician D. Beiträge zum Leben und Tätigkeit des Conrad Cordatus //Archiv für Reformationsgeschichte, Jahrgang 55, 1964.S 219–222).

Csohány J. A Reformáció kezdete és irányzatai Magyarországon // Honismeret. 2017. 6. szám. 3–8. l.

Corpus Juris Hungarici. Magyar Törvénytár. 1000–1526. évi törvénycikkek / Szerk. D. Márkus. Bp., 1899. V Декрет 1523 г. Лайоша II, статья 54 (1523/54). Р 824)

Nehring K. Mathias Corvinus, Kaiser Friedrich III. Und das Reich. Zum hunyadischhabsburgischen Gegensatz im Donauraum. 2. erg. Auflage. München, 1989.S 13–23.

Engel P., Kristó Gy., Kubinyi A. Magyarország története 1301–1526. Budapest, 1998. 332–333.l.

Kubinyi A. Az 1505-iki rákosi országgyűlés és a szittya ideológia //Századok, 140. 2006. 361–374.l.

По этой причине решения Ракошского собрания 1505 года не вошли в собрание законов Corpus Juris Hungarici. Однако его решения сохранились благодаря тому, что были разосланы в комитаты. Одна из копий (из архива комитата Берег) была опубликована Иштваном Катона (Stephano Katona Historia Critica Regum Hungariae. Vol. XVIII. Pest, 1806.P 436).

Договор интересен тем, что предусматривал брак между Марией Габсбург и еще не родившимся в тот момент венгерским королевичем Лайошем (будущим Лайошем II). В 1515 г. на венской встрече Максимилиана и Уласло договор был подтвержден и уточнен: Анна Ягеллон отдавалась в жены эрцгерцогу Фердинанду, а Мария Габсбург, как и прежде, предназначалась в жены Лайошу (Hermann Zs. Az 1515. évi Habsburg-Jágelló szerződés. Adalék a Habsburgok magyarországi hatalmának előtörténetéhez. Budapest, 1961.

Szeremi György. Magyarország romlásáról. / Erdély László fordítását átdolgozta Juhász L. Budapest, 1979. 117. l.

Ibid., 119. l.

Fraknói V. Werbőczi István életrajza (Magyar történeti életrajzok /Szerk. L. Dezsi, 9). Bp., 1899. 162. l.

Fratris Ambrosii Cath. Ord. Praed. Apologia pro veritate Catholicae et Apostolicae fidei ac Doctrinae Adversus impia ac valde pestifera Martini Lutheri Dogmata. Viennae, MDXXI. P.

Цитируется по: Fraknói V. Werbőczi István életrajza. 162.1.

Речь Ф. Кьерегатти на Рейхстаге см.: Szántó K. A katolikus egyház története. III. Köt. Szöveggyűjtemény. Bp., 1987. 582–583.

Zsilinszky M. A magyar országgyűlések vallásügyi tárgyalásai a reformációtól kezdve. 1.köt.: a reformációtól a bécsi békéig (1523–1608). Bp., 1880. 12.l.

Omnes Lutheranos, et illorum fautores, ac factioni ipsi adhaerentes, tanquam publicos haereticos, hostesque sacratissimae virginis Mariae, poena capitis, et ablatione omnium bonorum suorum, majestas regia, veluti catholicus princeps, punire dignetur. (CJH. 1523/54, p. 824).

CJH, 1495/4, p. 566.

Regia, et reginalis majestates, omnia eorum officia Hungaris, ac sacrae coronae regni hujus subjectae nationis hominibus, juxta cjntenta generalisdecreti paternae majestatis regiae (quod observandummajestas quoque sua regia commisit) distribuant (CJH. 1523/17, p. 808–812).

Confirmatio jurium, consuetudinum et libertatum regni ae conditiones suscepti regiminis Uladislai Regis (CJH, §§ 9–13, p.476). На первом состоявшемся в правление Уласло II Государственном собрании капитуляционные статьи возведены в закон (CJH.1492/6–9, p. 484–486).

Kulcsár P. A Jagelló-kor. Budapest, 1981. 186.l.

Так, в мае 1524 г. в Надьсебен (совр. Сибиу в Румынии) был послан королевский указ, в котором предписывалось разыскивать и уничтожать все писания Лютера, а тех, кто их читает наказывать конфискацией имущества. Позднее это распоряжение было направлено во все судебные инстанции королевства (Zsilinszky M. A magyar országgyűlések vallásügyi tárgyalásai.16.l.).

Ласло Салкаи к 1525 г. занимал пост примаса венгерской церкви и верховного канцлера королевства, до этого долгое время трудился в казначействе, пока не возглавил его. Он происходил из крестьянской семьи, отец был деревенским портным. Светская знать и прелаты с трудом терпела на этом посту «сына портняжки» и чинила всевозможные препятствия в деятельности. Противники обвиняли его в финансовых злоупотреблениях, корысти, казнокрадстве и т. п. Венгерский историк А. Кубини в своей статье, посвященной Салкаи, опровергает это утверждение. Напротив, по мнению историка, Ласло Салкаи стремился укрепить королевский авторитет, заботясь о казне, не давая расхищать другим (Kubinyi A. Szalkai László esztegoni érsek politikai szereplése // Aetas. Bp., 1994. 102–119. l.).

Имре Серенчешеш — до 1525 г. королевский советник по финансовым вопросам, был бежавшим из испании от религиозных преследований еврейский купец по имени Шаломо Сенеор бен Эфраим, принявший крещение и новое имя в Венгрии около 1510 г. Венгерская дворянская оппозиция обвиняла его в финансовых махинациях и чеканке плохой монеты (Gyöngyössy M. II. Lajos legendás alkincstartója, Szerencses Imre és a moneta nova // Századok. 151. évf. (2017), 3. sz. 607–645.l.).

Эти требования, предъявленные оппозицией, перечислены в дневнике одного из участников съезда. Опубликовал: Horvát I. Werbőczy István emlékezete, melyet a hármas Törvény könyv törvényes bevételének hármadik századára készített Horváth István. Pest, 1819. 146.l.

Nuntiatura baroni Burgii.P 860.

Caeterum Fuccari, et omnes nationes externae qui thesauros regnipalam exhauriunt, et educunt, de hoc regno statim ablegentur, et exmittantur; in eorum locum Hungari constituantur. …A lutherani etiam de regno extirpentur: et ubicunque reperti fuerunt; non solum per ecclesiasticas, verum etiam per seculares personas, libere capiantur, et comburantur. (CJH. 1525 /4, § 4.Р 828–830).

Кампеджо был вынужден пойти на этот шаг из-за изменившейся международной обстановки. Папа Климент VII, в 1524 г. открыто порвавший с императором Карлом V, после победы последнего над Франциском I в битве при Павии в 1525 г., был вынужден снова занять сторону императора.

Расширенная версия статьи под названием «Идеи Реформации в немецкой публицистике эпохи Тридцатилетней войны» опубликована в журнале «История. Электронный журнал» в тематическом выпуске «Средневековые истоки коллизий Нового времени». М., 2019 (в печати)

В отечественной историографии это, в первую очередь, работы М. М. Смирина (Смирин М. М. Германия эпохи Реформации и Великой Крестьянской войны. М., 1962), С. Д. Сказкина (Сказкин С. Д. Реформация и крестьянская война в Германии. Стенограмма лекции, прочит. 7 марта 1940 г. М., 1940), А. Н. Чистозвонова (Чистозвонов А. Н. Реформация как фактор германской истории XVI в. // Средние века. М., 1985. Вып. 48). Созвучна с работами отечественных специалистов и зарубежная, прежде всего, немецкая историография. Широко известными работами с исчерпывающей историографией и ее традициями по данной теме можно считать: Zeeden E. W. Martin Luther und die Reformation im Urteil des deutschen Luthertums. 2 Bde. Freiburg, 1950–1952; Wohlfeil R. Einführung in die Geschichte der deutschen Reformation. München, 1982; Moeller B. Deutschland im Zeitalter der Reformation. Göttingen, 1999.

Подробнее см.: Recht und Reich im Zeitalter der Reformation. Festschrift für Horst Rabe / Hg. Ch. Roll. Frankfurt am Main, 1996.

Ranke L. Deutsche Geschichte im Zeitalter der Reformation. 6 Bd. Berlin, 1839–1847.

Общие работы на эту тему: Ritter M. Deutsche Geschichte im Zeitalter der Gegenreformation und des Dreißigjährigen Krieges. (1555–1648). 3 Bd. Stuttgart, 1889; Repgen K. Über die Geschichtsschreibung des Dreissigjährigen Krieges: Begriff und Konzeption //Krieg und Politik 1618ß1648 / Hg. von K. Repgen. München, 1988; Zeeden E. W. Hegemonialkriege und Glaubenskämpfe. 1556–1648 // Weltbild Geschichte Europas. Berlin, 1998; Алексеев В. М. Тридцатилетняя война. Л., 1961; Поршнев Б. Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., 1976.

Подробнее см.: Mühling Ch. Die europäische Debatte über den Religionskrieg (1679–1714). Konfessionelle Memoria und internationale Politik im Zeitalter Ludwigs XIV. Göttingen, 2018.

Repgen K. Op. cit.S 4.

Burkhardt J. Der Dreissigjährige Krieg. Frankfurt am Main, 1992.S 233. Буркхард определяет Тридцатилетнюю войну как «из ряда вон выходящее историческое событие».

Schmidt G. Geschichte des Alten Reiches. Staat und Nation in der Frühen Neuzeit 1495–1806. München, 1999.S 132ff. Ср. с Schilling H. Nation und Konfession in der frühneuzeitlichen Geschichte Europas // Nation und Literatur in Europa in der frühen Neuzeit / Hg. von K. Garbe. Tübingen, 1989.S 87–107.

Schilling H. Aufbruch und Kriese. Deutschland 1517–1648. Berlin, 1998.S 293ff.

Подробнее см. Прокопьев А. Ю. Германия в эпоху религиозного раскола. 1555–1648. СПб., 2002. С.275–283. Ср. с Schilling H. Aufbruch und Kriese.S 373–378, 379–385; Kampmann Ch. Europa und das Reich im Dreißigjährigen Krieg. Geschichte eines europäischen Konflikts. Stuttgart, 2014. S.17ff.

Кампманн К. Фердинанд II и роль императора в Тридцатилетней войне // Кризис и трагедия континента. Тридцатилетняя война (1618–1648) в событиях и коллективной памяти Европы / Науч. ред. и сост. Ю. Е. Ивонин и Л. И. Ивонина. М., 2015.С 332.

Календари — специфический вид немецкой публицистики, как правило, многостраничный, в котором содержались самые разнообразные сведения (часто иллюстрированные), от повседневных советов по хозяйству и астрологических предсказаний до анализа современной политической ситуации. Подробнее см.: Würgler A. Medien in der Frühen Neuzeit. München, 2013.S 72.

Немецкоязычной литературы, посвященной своеобразию немецких иллюстрированных листовок, существует очень много. Из обобщающих современных работ ведущее место занимают исследования В. Хармса и М. Шиллинга (Harms W., Schilling M. Das illustrierte Flugblatt in der Kultur der Neuzeit. Frankfurt am Main, 1998). Литературы на данную тематику на английском и французском языках значительно меньше. Можно упомянуть лишь работы Д. Александер (Alexander D. The German Single-Leaf Woodcut, 1600–1700. N. Y., 1977) и Ж. Шиллингера (Schillinger J. Les pamphlétaires allemands et la France de Louis XIV. N. Y.; Bern, 1999). В отечественной историографии фундаментальных работ, посвященных специфике немецких иллюстрированных листовок, не существует. Подробнее см.: Лазарева А. В. Немецкие иллюстрированные листовки Тридцатилетней войны (1618–1648 гг.): Образ солдата-наемника // Источниковедческие исследования. 2006. № 3.С 82–113.

В Германии раннего Нового времени: их покупали уже за одну гравюру, которую часто использовали как украшение в интерьере (Schilling M. Allegorie und Satire auf illustrierten Flugblättern des Barock // Formen und Funktionen der Allegorie. Stuttgart, 1979.S 406).

Nas J. Sihe wie das ellend Lutherthumb, durch seine aigne verfechter, gemartert, Anatomiert, gemetzget, zerhackt, zerschnitten, gesotten, gebraten, und letztlich gantz auffgefressen wirdt, Offenbarung der straff und außgang Lutherischer schwermerey. 1568 (http://daten.digitale-sammlungen.de/~db/0009/bsb00099503/images/ Дата последнего обращения 3.03.2018).

Heberle H. Zeytregister // Der Dreissigjährige Krieg in zeitgenössischer Darstellung /Hg. G. Zillhardt. Ulm, 1975.S 93.

D. M. Luthers Jubel Glaß. 1618. (http://daten.digitalesammlungen.de/~db/0010/bsb00100563/images/ Дата последнего обращения 3.03.2018).

Ibid.

Kampmann Ch. Op.cit.S 15. Ср с Rabe H. Reich und Glaubensspaltung. Deutschland 1500–1600. München, 1989.S 313–315; Ernst A., Schindling A. Union und Liga 1608/09 — Konfessionelle Bündnisse im Reich — Weichenstellung zum Religionskrieg? Stuttgart, 2010.S 36ff; Bahlcke J. Calvinism and estate liberation in Bohemia and Hungary (1570–1620) // The Reformation in Eastern and Central Europe / Ed. K. Maag. Aldershot, 1997.P 72–91.

Repgen K. Op. cit.S 4.

Zillhardt G. Der Dreissigjährige Krieg in zeitgenössischer Darstellung. Ulm, 1975.S 152.

Klaj J. Geburtstag des Friedens. Nürnberg, 1650.S 11.

Die Lieder des Dreissigjährigen Krieges / Hg. von E. Weller. Berlin, 1885.S 35.

Цит. по: Schmidt G. Geschichte des Alten Reiches.S 65.

Janssen W. Krieg // Geschichtliche Grundbegriffe: Historisches Lexikon zur politischsozialen Sprache in Deutschland. 8 Bände in 9. Bd. 3. Stuttgart, 1982.S 568ff.

Inn GOTTES Heiligen wortt befindtliche gantz ausführlich wolgegründete (hernachvolgendaber, auf das allerkürtzest zusammen gefaste) wahre Abbildung unnd Beschreibung, Gegenwärttigen Zustandes, Der Heiligen Christlichen Kirchen als auch Deroselben Fein-den und Verfolgern. 1632 // Bayerische Staatsbibliothek, München (далее — BSB). Einbl. VII,24.

Откр. 17:5. См. также Biedermann H. Knaurs Lexikon der Symbole. Potsdam, 2004.S 209.

Ромплер фон Левенгальт И. Взбесившаяся Германия // Европейская поэзия. М., 1979.С 233. Пер. Л. Гинзбурга.

Benediсt Ph. Christ’s Churches Purely Reformed. New Haven, 2002.P 39.

Extract Der Anhaltischen Cantzley Das ist: Abriß wie der Calvinische Geist durch seine gehaime Räth wider das Römische Reich und consequenter wider die Catholische Römische Kirchen practiciert, doch die Rahtschläger ob ihren Practicken selber zuschanden worden. 1622. (http://daten.digitale-sammlungen.de/~db/0010/bsb00100214/images/ Дата последнего обращения 3.03.2018).

Ibid. Ср с Lutherisch: und Calvinisch jüngst gehaltener Rathschluß. 1631. (http://daten.digitale-sammlungen.de/~db/0010/bsb00100268/images/ Дата последнего обращения 3.03.2018); Pfalsch Graffischer Wegweiser. 1621 // Deutsche illustrierte Flugblätter XVI–XVII Jh./ Hg. von W. Harms. Bd.2. Tübingen, 1984. (далее — DIF).S 321.

Pfalsch Graffischer Wegweiser.

Vrsachen vnd Vrsprung alles Jammers und Elendts. 1622–1623 // DIF. Bd. 4.S 185.

Deß Adlers und Löwen Kampff. 1621 // BSB. Einbl. II,3.

Reinkingk D. Biblische Policey. Frankfurt, 1651.S 14.

Gerechter Weegweiser deß irrländischen Königs auß dem Pragerischen ThIergarten. 1621 // BSB. Einbl. V,8 b-42. Ср. с Pfalsch Graffischer Wegweiser; Extract Der Anhaltischen Cantzley; Vrsachen vnd Vrsprung alles Jammers und Elendts.

Extract Der Anhaltischen Cantzley.

Hagemann K. Aus Liebe zum Vaterland. Liebe und Hass im frühen deutschen Nationalismus: Franzosenhass // Gefühl und Kalkül. Der Einfluss von Emotionen auf die Politik des 19. und 20. Jahrhunderts / Hg. von B. Aschmann. Stuttgart, 2005.S 101–123. Ср.: Jeismann M. Das Vaterland der Feinde. Studien zum nationalen Feindbegriff und Selbstverständnis in Deutschland und Frankreich 1792–1918. Stuttgart, 1992.

Extract Der Anhaltischen Cantzley. Ср. с Schillinger J. Franzosen und Türken in deutschen Flugschriften des 17. Jahrhunderts // Wahrnehmungsgeschichte und Wissensdiskurs im illustrierten Flugblatt der Frühen Neuzeit / Hrsg. von W. Harms und A. Messerli. Basel, 2002.S 169–187.

Extract Der Anhaltischen Cantzley.

Доронин А. В. Турецкая угроза в XV в. и национальный вопрос // Война в зеркале историко-культурной традиции: от античности до нового времени. СПб, 2012.С 66–69. Ср. с Wrede M. Das Reich und seine Feinde: politische Feindbilder in der reichspatriotischen Publizistik zwischen Westfälischem Frieden und Siebenjährigem Krieg. Mainz, 2004.S 66.

Gerechter Weegweiser deß irrländischen Königs. Ср. с Deß gwesten Pfaltzgraf offne schuldt Wie ihn Scultetus lehrt Gedult. 1621. (http://daten.digitale-sammlungen.de/~db/0010/bsb00100145/images/ Дата последнего обращения 3.03.2018); Calvinischer Ruef vor deß Sculteten Predig zu singen, In seiner eignen Melodey. 1621. (http://daten.digitale-sammlungen.de/~db/0010/bsb00100182/images/ Дата последнего обращения 3.03.2018).

Gerechter Weegweiser deß irrländischen Königs; Gehaime Andeutung uber den vermainten König. 1621. (http://daten.digitale-sammlungen.de/~db/0010/bsb00100192/images/ Дата последнего обращения 3.03.2018).

Vertrawtes Gespräch von Princeßin von Heidelberg mit ihrem gehaimen Rath Johan Claudio. 1621. (http://daten.digitale-sammlungen.de/~db/0010/bsb00100189/images/ Дата последнего обращения 3.03.2018); Des Pfaltzgraffen verderbliche Versuchung. 1622. (http://daten.digitale-sammlungen.de/~db/0010/bsb00100153/images/ Дата последнего обращения 3.03.2018).

Des Pfaltzgraffen verderbliche Versuchung.

Ibid.

Englischer Bickelhering/ jetzo ein vornehmer Eysenhändeler/ mit Axt/ Beyl/ Barten gen Prage Jubilierende/ ANNO Ietzt Ietzt zVhaVen MIt BeIL VnD Barten. 1621. (http://daten.digitale-sammlungen.de/~db/0010/bsb00101860/images/ Дата последнего обращения 3.03.2018).

О функциях сатиры в немецкой публицистике см.: Schilling M. Allegorie und Satire auf illustrierten Flugblättern des Barock.

О «черной легенде» подробнее см.: Юрчик Е. Э. «Черная легенда» в испанской просветительской литературе // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2011.T 2. Выпуск 8 [Электронный ресурс]. (http://history.jes.su/s207987840000246-9-1 Дата обращения: 03.03.2018).

Die Spanische Zehen Gebott. 1620. (http://daten.digitale-sammlungen.de/~db/0010/bsb00102807/images/ Дата обращения: 03.03.2018).

Liebfriedt Ch. An ganz Teutschland, von Deß Spanniers Tyranney, welche er ohn unterscheidt der Religion auch an aller Unschuldigen verübt. 1620 //Flugschriftensammlung Gustav Freytag, № 4986.

Подробнее см.: Образ врага / под ред. Л. Гудкова. М., 2005. Ср. с Harms W. Feindbilder im illustrierten Flugblatt der Frühen Neuzeit // Feindbilder. Die Darstellung des Gegners in der politischen Publizistik des Mittelalters und der Neuzeit / Hg. von F. Bosbach. Köln; Weimar; Wien, 1992.S 31–58.

Der vertriebenen Jesuiter auß den Königreichen Böheimb unnd Hungern vorgenommene Wallfahrt zu den Heiligen/ Raspino und Pono/ nach Ambsterdam ins Zuchthauß. 1619 // BSB. Einbl. V,8 cg. Ср. с Liebfriedt Ch. Op. cit.; Der Jesuiten Länderfang. 1632 // BSB. Einbl. V,8 a-62.

Gehaime Andeutung uber den vermainten König.

Вид жуков семейства нарывников. В природе эти насекомые больно кусаются, вызывая волдыри на теле, а «при массовом появлении причиняют заметный вред». Deß Pfaltzgrafen Körauß auß Böheim Ober und Underpfaltz. 1621. (http://daten.digitale-sammlungen.de/~db/0010/bsb00100147/images/ Дата обращения: 03.03.2018).

Deß Pfaltzgrafen Körauß auß Böheim.

Der vertriebenen Jesuiter auß den Königreichen Böheimb unnd Hungern vorgenommene Wallfahrt.

Inn Gottes Heiligen wortt befindtliche gantz ausführlich wolgegründete (hernachvolgendaber, auf das allerkürtzest zusammen gefaste) wahre Abbildung unnd Beschreibung, Gegenwärttigen Zustandes, Der Heiligen Christlichen Kirchen als auch Deroselben Feinden und Verfolgern. 1632 // BSB. Einbl. VII,24 ly. Ср. с Mannasser H. J. Das Gebett So Ihr Kön: May: in Schweden Anno 1630. 1630 // BSB. Einbl. V,8 a-19.

Der betrengten Christenheit CONSOLATION: Vnd REPARATION // DIF. Bd. 4.S 259.

Ibid.

Согласно Откровению Иоанна Богослова из моря появился «зверь с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные. Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него — как у медведя, а пасть у него — как пасть у льва; и дал ему дракон силу свою, и престол свой, и великую власть. И видел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена, но эта смертельная рана исцелела. И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонились дракону, который дал власть зверю» (Откр. 13: 1–3).

Harms W. Op. cit.S 41.

Der Mitternächtische Löwe welcher in vollem Lauff durch die Pfaffen Gasse rennet. 1632. (http://daten.digitale-sammlungen.de/~db/0010/bsb00100314/images/ Дата обращения: 03.03.2018).

Abbildung der wunderselzsamen Völkher so sich under der Schwödischen Armada befinden. // Illustrierte Flugblätter aus den Jahrhunderten der Reformation und der Glaubenskämpfe / Hg. von W. Harms und B. Rattay. Coburg, 1983.S 253.

Ibid.

Ibid.

Ibid.

Ibid.

Plum A. Die Karikatur im Spannungfeld von Kunstgeschichte und Politikwissenschaft. Aachen, 1997.S 168.

Schilling H. Nationale Identität und Konfession in der europäischen Neuzeit //Nationale und kulturelle Identität. Studien zur Entwicklung des kollektiven Bewußtseins in der Neuzeit / Hrsg. von B. Giesen. Frankfurt am Main, 1991.S 198; Kühlmann W. Nationalliteratur und Latinität: zum Problem der Zweisprachigkeit in der frühneuzeitlichen Literaturbewegung Deutschlands // Nation und Literatur in Europa.S 170. Ср. с базой данных «Плодоносящее общество», созданной рабочей группой сотрудников Библиотеки герцога Августа в Вольфенбюттеле. (http://www.die-fruchtbringende-gesellschaft.de/index.php?category_id=4&article_id=16 Дата обращения: 03.03.2018).

Hübner K. Das Nationale. Graz; Wien; Köln, 1991.S 11. Ср. с Hartwig W.

Harsdörfer G. Ph. Nathan und Jotham. Bd. 1–2. Nürnberg, 1659.S 23. Nationalismus und Bürgerkultur in Deutschland. Göttingen, 1994.S 15–34; Giesen B. Die Intellektuellen und die Nation: eine deutsche Achsnzeit. Frankfurt am Main, 1993.S 119.

Ibid.S 129.

Klaj J. Geburtstag des Friedens.S 4.

Schottel J. G. Ausführliche Arbeit von der Teutschen Hauptsprache. Bd. 1–2. Hamburg, 1663.S 36.

В доказательство этого Шоттель пишет о «сыне человеческом» (обычно в христианской традиции так называют Иисуса Христа), который был у Тойта (Ibid.).

Schottel J. G. Op. cit.S 36.

Grimmelshausen H. J. Ch. Der Teutsche Michel. Frankfurt a/M, 1652.S 34.

Schottel J. G. Op. cit.S 1179.

Для немецких интеллектуалов эпохи Тридцатилетней войны характерными были апелляции к некой мифической древности, в которой, по их мнению, немцы были «самым древним и уважаемым» в мире народом. Подробнее см.: Kühlmann W. Martin Opitz. Deutsche Literatur und deutsche Nation. Herne, 1991; Giesen B. Die Intellektuellen und die Nation: eine deutsche Achsnzeit. Frankfurt am Main, 1993; Лазарева А. В. «Чистый язык — сильная нация». Плодоносящее общество и борьба за немецкую национальную самобытность. // Вестник Московского университета. Серия 8. История. № 3. М., 2005.

Подробнее см.: Лазарева А. В. «Союз меча и языка». Развитие немецкой национальной идеи в первой половине XVII в. // Средние века. Т 78. № 4. М., 2018.

Schottel J. G. Op. cit.S 1179.

Ibid.S 21.

Klaj J. Lobrede der Teutschen Poeterey. Nürnberg, 1648.S 19.

Schottel J. G. Op. cit.S 145.

Klaj J. Lobrede…S 27.

Harsdörfer G. Ph. Delicae Physico-Mathematicae. Bd. 1–3. Nürnberg, 1636–1653.S 64.

Schottel J. G. Op. cit.S 64.

Ibid.S 1120.

Ahlzweig C. Muttersprache-Vaterland. Die deutsche Nation und ihre Sprache. Opladen, 1994.S 40.

Schottel J. G. Op. cit.S 1175.

Harsdörfer G. Ph. Nathan und Jotham.S 248.

Calendar of the State Papers. Venetian series. L., 1890. Vol. VII. 1558–1580.P 23.

Nowell’s Catechism. L., 1853. Appendix.P 223–229.

Это касалось не только канцлеров, но и спикеров нижней палаты. Так, один из них, Джон Крук, утверждал: «Если задаться вопросом, что должно считаться первейшим и важнейшим для государства, я бы ответил — религия, что вторым, сказал бы — религия, что третьим, я бы по-прежнему сказал — религия». (Proceedings in the Parliaments of Elizabeth I. Vol. III. 1593–1601 / Ed by T. E. Hartley. L.; N. Y., 1995.P 263–264.

Proceedings in the Parliaments of Elizabeth I. Vol.I 1558–1581/ Ed. by T. E. Hartley. Leicester, 1981.P 34.

Proceedings…Vol. I.P 183.

Ibid.P 35.

Ibid.P 81.

Ibid.P 34–35.

Ibid.P 417.

Proceedings… Vol. III.P 15.

Proceedings…Vol. I.P 200–201.

Ibid.P 201, 245.

Ibid.P 221.

Ibid.P 222.

Ibid.P 225.

Ibid.P 238.

Ibid.

Ibid.P 239.

Ibid.P 240.

Накануне созыва парламентской сессии 1572 г. лидеры пуритан предприняли знаменательную попытку превратить парламент в инструмент церковной реформы. Они воззвали к депутатам как к представителям власти в манифесте, названном «Предостережение парламенту». Этот текст был важной вехой в истории пуританизма, поскольку демонстрировал готовность авторов перейти от споров о менее значимых вопросах, в частности, об облачениях духовенства и некоторых обрядах, к критике иерархического устройства церкви и епископата. Вышедший анонимно текст распространялся нелегально. Его авторство приписывали Дж. Филду и Т. Уилкоксу, которые были арестованы за попытку превратить организационное строение официальной церкви в предмет широкой публичной дискуссии. См. текст этого документа: Complaint and Reform in England. N. Y., 1968.P 234–243 (его перевод в кн.: Английская реформация. М., 1990.С 69–79). Выступление Питера Вентворса во многом перекликалось с «Предостережением», авторы которого убеждали депутатов: «…вашим долгом, дорогие и возлюбленные, собравшиеся в нынешнем парламенте, будет, настолько, насколько это в ваших силах, … посвятить все труды и старания не только уничтожению всех папистских пережитков, как в церемониях, так и в управлении, но также привнесению и испомещению в Божьей церкви только того, о чем сам Господь распорядился в своем Слове». (Там же. С 69).

«О, сладкое имя свободы! О, великое право нашего гражданства!» (Речь против Гая Верреса. «О казнях». LXIII, 163) // Марк Туллий Цицерон. Речи. В 2 т. Т. I. М., 1993. С.158.

Proceedings…Vol. I.P 425.

«Начало мудрости — страх Господень; (доброе разумение у всех, водящихся им; а благоговение к Богу — начало разумения)…» (Притчи: I,7).

Proceedings…Vol. I.P 426.

Иов. 32: 18–21. Вентворс процитировал это место дословно и без изъятий.

Ibid.

«Царский гнев — вестник смерти…» (Прит. 16:14).

«На пути правды — жизнь, и на стезе ея нет смерти» (Прит. 12: 28).

Proceedings…Vol. I.P 428.

Ibid.

Прит.27: 6.

Proceedings…Vol. I.P 429.

Ibid.P 430.

Ibid.P 431.

Рим. 12: 7.

Рим. 12: 9.

Proceedings…Vol. I.P 433.

Ibid.

Ibid.P 476.

Из них автору были доступны версии этого документа из Харлейанской коллекции Британской Библиотеки: BL Harleian MS 1877, MS 161.

Proceedings…Vol. I.P 435.

Ibid.

Ibid.P 437.

Ibid.P 438.

Ibid.P 439.

Ibid.

Его создателем был проповедник Джон Филд. См. о нем: Collinson P. John Field and Elizabethan Puritanism // Elizabethan Government and Society / Ed. by Bindoff S. T., Hurstfield J., Williams C. H. L., 1961. Система «классов» предполагала, что церковь будет организована на кальвинистских началах с выборными пресвитерами и служителями, а также коллективными органами управления (консисториями). Раз в шесть недель предусматривались встречи представителей от консисторий каждых двенадцати соседних приходов. Это собрание, собственно, и именовалось «классом». Дважды в год двадцать четыре «класса» направляли по четыре выборных представителя на местный синод, а провинциальные синоды в свою очередь делегировали шестерых на национальный синод. Таким образом складывалась структура новой пресвитерианской церкви, охватывавшая всю страну.

Neale J. E. Elizabeth I and her Parliaments. 2 vols. L., 1953, 1957. Vol. II.P 19.

Paule G. The Life of… John Whitgift, the Most Reverend and Religious Prelate. L., 1612; Strype J. The Life and Acts of John Whitgift. 3 vols. Oxford. 1822; Dawley P. M. John Whitgift and the English Reformation. N. Y., 1954; Brook V. J. K. Whitgift and the English Church. L., 1957. Об истоках его противоречий с Т. Картрайтом см.: Guy J. The Elizabethan Establishment and the Ecclesiastical Polity // The Reign of Elizabeth I: Court and Culture in the Last Decade / Ed. by J. Guy. Cambridge, 1995.P 126–149.

Usher R. The Rise and Fall of the High Commission. Oxford, 1913.

О попытках пуритан лоббировать свою законодательную программу в парламенте 1584–1585 г. см.: Collinson P. The Elizabethan Puritan Movement. L., 1967.P 273–277.

Proceedings in the Parliaments of Elizabeth I. Vol. II. 1584–1589 / Ed. by T. E. Hartley. L.; N. Y., 1995.P 129.

Proceedings…Vol. II.P 129.

Ibid.P 129–132.

D’Ewes S. The Journals of All the Parliaments during the Reign of Queen Elizabeth, both of the House of Lords and House of Commons. L., 1682.P 315, 333, 335, 336.

Ibid.P 339.

Proceedings…Vol. II. P.74.

D’Ewes S. The Journals…P. 340.

Proceedings…Vol. II.P 79; D’Ewes S. Journals…P. 344.

Proceedings…Vol. II.P 83. Текст петиции: D’Ewes S. Journals…P. 357–359.

Proceedings…Vol. II.P 89. Текст ответа Уитгифта: Proceedings…Vol. II.P 48–52.

Neale J. R. Op. сit. Vol. II.P 67.

Proceedings…Vol. II.P 53.

Ibid.P 181.

Ibid. P.181–182.

Ibid.P 55.

Ibid. P.184.

D’Ewes S. Journals…P 370–371.

Один из них вводил квалификационные требования для священников, второй был призван избавить от преследований тех, кто ранее не признавал некоторые из «39 статей», в третьем шла речь о возможности заключать браки в любое время вопреки действующим нормам канонического права и о снижении взносов в церковных судах.

Proceedings…Vol. II.P 390–391.

Ibid.P 311–319.

Ibid.P 311.

Ibid.P 312.

Ibid.P 314. Трокмортон привел все негативные клише, которые ассоциировались у современников с понятием «пуританизм» во второй половине XVI столетия. Однако он доказывал, что обвинения критиков несправедливы и пожелал королеве, чтобы Господь послал ей побольше таких пуритан, поскольку они — самые верные ее подданные.

Ibid.P 318.

Таково мнение Дж. Нила: Neale J. E. Elizabeth I and Her Parliaments. Vol. II. 1584–1601.P 156.

Proceedings…Vol. II.P 321–322.

Ibid.P 325. Цитата взята из Послания к Колоссянам: «Дабы утешились сердца их, соединенные в любви для всякого богатства совершенного разумения, для познания тайны Бога и Отца и Христа, в Котором сокрыты все премудрости и ведения» (Кол. 2: 2,3).

Еккл. III: 7.

Proceedings…Vol. II.P 326.

Ibid.P 327.

«Более же всего облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства» (Кол.3: 14); «Никто не ищи своего, но каждый пользу другого» (I Кор. 10: 24).

Proceedings…Vol. II.P 328.

Ibid.P 329.

Ibid.P 329–.330.

The Marprelate Tracts. 1588, 1589 / Ed. by W. Pierce. 1911.

См. полный текст его петиции в: Proceedings…Vol. II.P 439–469.

Оригинал этого документа находится в бумагах У. Берли (BL Lansdowne MS 119.F 94–101).

D’Ewes S. Journals…P. 438–441, 442, 444.

Proceedings…Vol. II.P 429.

О Т. Картрайте и его роли в истории пуританизма см.: Pearson A. F. S. Thomas Cartwright and Elizabethan Puritanism 1535–1603. Gloucester. 1966.

О попытках Берли защитить Т. Картрайта и его протестах против произвола Высокой комиссии см.: Guy J. The Elizabethan Establishment…P 129, 134–135.

D’Ewes S. Journals…P. 469–470; Proceedings…Vol. III.P 21–22.

D’Ewes S. Journals…P 459–460, 474–476.

В письме к У. Берли от 28 февраля 1592 г. Ноллис прямо выступил на стороне Мориса. Он высказал свои опасения относительно того, что «цивилисты и прочие сторонники церковного управления» хотели бы установить «своего рода монархию в управлении церковью, подобную той, что существует в светских делах, каковое церковное управление они хотели бы изъять из сферы светского управления». (BL Lansdowne MS 73/30.F 109).

D’Ewes S. Journals…P. 476.

Proceedings…Vol. III.P 30–43.

Ibid.P 30–31.

Ibid.

BL Lansdowne MS 82/69.F 150. См. более полную версию текста этого письма: Дмитриева О. В. «Верноподданный смутьян»: к вопросу о самосознании елизаветинского государственного деятеля // Феномены истории: К 70-летию В. Л. Керова. М., 1996.С 97–105.

Р. Бил не был сторонником пресвитериан и полагал, что требование ниспровержения епископата наносит вред государству. (Collinson P. Elizabethan Puritan Movement.P 190). Он искренне почитал королеву как главу церкви и утверждал в письме к сыну, что видит в ней «образ Господа» — «I have no dealings with the Queen but as with the image of God». (BL Additional MS 48023.F 33–33v.).

BL Additional MS 48116.F 154–211.

BL Lansdowne MS 42/79.F 175–176.

Ibid.F 176.

BL Lansdowne MS 42/81.F 179–180.

BL Lansdowne MS 42/82.F 181–184.F 181.

«Notes to prove the proceeding ex officio, and the oath and subscription which are now required, to be against the Word of God, the ancient Fathers, and Canons of the Church, and the laws, liberties, and the customs of the Realm of England».

BL Lansdowne MS 73 /2.F 13–14.

Ряд интересных наблюдений на эту тему содержится в работе: Mc Laren A. N. Political Culture in the Reign of Elizabeth I. Queen and Commonwealth 1558–1585. Cambridge, 1999.P 9, 26, 43.

Perrot J.-C. Une histoire intellectuelle de l’économie politique (XVII-e — XVIII-e siècles). Paris, 1992.

Fiscalità e religione nell’Europa cattolica. Idee, linguaggi e pratiche (secoli XIV–XIX) / Ed. M. C. Giannini. Roma, 2015.

Lebeau C. Réformer l’impôt dans la Monarchie des Habsbourgs (1748–1791). Peut-on parler d’un modèle catholique? // Fiscalità e religione nell’Europa cattolica.P 307–321.

Bodin J. Les six livres de la République. Paris: Jacques Du Puys, 1576.P 606–607, 638–639.

«Nous avons préféré cette imposition à tous les autres moyens dont nous aurions pu nous servir, par la considération qu’il n’y en a point de plus juste et de plus égale, puisqu’elle se répartit sur tous et chacun de nos sujets, dans la proportion de leurs biens et de leurs facultés» (Recueil général des anciennes lois françaises / publ. par F. Isambert. 29 vols. Paris, 1826–1829.T 22.P 225).

Историю возвышения семейства Терре на протяжении XVI–XVIII вв. см.: Шоню П. Цивилизация классической Европы. Екатеринбург, 2005.C 365–366.

О деятельности Терре см.: Marion M. Histoire financière de la France depuis 1715. T.1: 1715–1789. Paris, 1914; Bosher J. F. French Finances. From Business to Bureaucracy (1770–1795). Cambridge, 1970; Laugier L. Un ministère réformateur sous Louis XV, le triumvirat (1770–1774). Paris, 1975; Morineau M. Budgets de l’Etat et gestion des finances royales en France au XVIIIe siècle // Revue historique. 1980. № 264 (2); Riley J. C. The Seven Years War and the Old Regime in France. The Economic and Financial Toll. Princeton, 1986; Legay M.-L. La banqueroute de l’Etat royal: La gestion des finances publiques de Colbert à la Révolution française. Paris, 2011.

Lettre de Turgot au roi, contenant ses idées générales sur le ministère des finances, qui venait de lui être confié (août 1774) // Oeuvres de Turgot. Nouv. éd. Osnabrück, 1966.T 2.P 165.

Из обширной литературы, посвященной Тюрго и его реформам, см., напр.: Фор Э. Опала Тюрго 12 мая 1776 г. М., 1979; Say L. Turgot. Paris, 1887; Weulersse G. La physiocratie sous les ministères de Turgot et de Necker (1774–1781). Paris, 1950; Laugier L. Turgot, ou le mythe des réformes. Paris, 1979; Turgot, économiste et administrateur / éd. C. Bordes. Paris, 1982; Poirier J.-P. Turgot. Paris, 1999.

О взглядах и деятельности Неккера см., напр.: Ségur P. Au couchant de la monarchie: Louis XVI et Necker. Paris, 1913; Vacher de Lapouge Cl. Necker économiste. Paris, 1914; Jolly P. Necker. Paris, 1947; Weulersse G. Op. cit.; Bosher J. F. Op. cit.; Grange H. Les idées de Necker. Thèse prés. devant l’Université de Paris IV. Univ. de Lille, 1973; Egret J. Necker, ministre de Louis XVI, 1776–1790. Paris, 1975; Harris R. D. Necker, Reform Statesman of the Ancien Régime. Berkeley; L. A.; London, 1979; Legay M.-L. Op. cit.; Пименова Л. А. Публикация «Отчета королю» Ж. Неккера в 1781 г. (К истории формирования публичного политического пространства во Франции XVIII в.) // Памяти профессора А. В. Адо: Современные исследования о Французской революции конца XVIII в. / Под ред. В. П. Смирнова и Д. Ю. Бовыкина. М., 2003.С 110–152.

Edit portant prorogation des deux vingtièmes et établissement d’autres droits, novembre 1771 // Recueil général des anciennes lois françaises.T 22.P 541–542.

Lettre de Turgot au roi, contenant ses idées générales sur le ministère des finances, qui venait de lui être confié (août 1774) // Oeuvres de Turgot.T 2.P 168.

Edit portant suppression de la corvée, février 1776 // Recueil général des anciennes lois françaises.T 23.P 358–359.

«Mais un motif plus puissant et plus décisif encore nous détermine: c’est l’injustice inséparable de l’usage des corvées» (Ibid.P 362).

«Comment pourroit-il être juste d’y faire contribuer ceux qui n’ont rien à eux? De les forcer à donner leur temps et leur travail sans salaire, de leur enlever la seule ressource qu’ils aient contre la misère et la faim, pour les faire travailler au profit de citoyens plus riches qu’eux?» (Ibidem).

Ibid.P 363.

Necker J. Eloge de Jean-Baptiste Colbert: discours qui a remporté le prix de l’Académie françoise, en 1773. A Paris: Chez J.-B. Brunet, imprimeur-libraire, 1773.

Idem. Sur la législation et le commerce des grains. A Paris: Chez Pissot, libraire, 1775.

«… privés de la liberté de leurs personnes et des prérogatives de la propriété, ils sont mis eux-mêmes au nombre des possessions féodales» (Edit portant suppression du droit de main-morte et de la servitude personnelle dans les domaines du roi, août 1779 // Recueil général des anciennes lois françaises.T 26.P 139–142).

«…comment pourrions-nous donner à nos dispositions ce caractère évident de justice dont nous sommes jaloux, si la taille et la capitation taillable, cette partie essentielle des impositions des campagnes, dépendoient, comme à présent, d’une détermination arbitraire et variable? Et comment établirions-nous, au milieu des soupçons et de l’obscurité, un système de bienfaisance qui ne doit s’appuyer que sur la persuation et la confiance» (Déclaration sur la taille et la capitation, 13 février 1780 // Recueil général des anciennes lois françaises.T 26.P 271–272).

Necker J. Compte rendu au Roi, Par M. Necker, Directeur général des Finances. A Paris: de l’Imprimerie royale, 1781.P 2–3.

Ibid.P 75.

Necker J. De l’administration des finances de la France. Par M. Necker. 3 vols.T 1. [S.l.], 1784. P. LVIII.

Ibid. P. LXI–LXII.

Ibid.T 3.P 387–388.

«Ce qui rend plus difficile en France, le choix des hommes propres aux premiers emplois de l’administration, ce sont ces lignes fortement prononcées, qui séparent tous les états, & la loi d’habitude qui circonscrit les nominations les plus importantes dans un cercle infiniment retréci» (Ibid.P 390).

«… mais ce n’est jamais que par l’affermissement du crédit qu’on peut venir à bout de trouver des ressources suffisantes dans les circonstances extraordinaires» (Ibid.P 416–417).

«Il faut donc un soutien contre cette vacillation continuelle, il faut comme un arrêt à cette administration sans tenue; & ce service important, on ne peut l’attendre que de la progression des lumières, & de la force résistante de l’opinion publique» (Ibid.P 456).

Oeuvres de Turgot.T 2.P 492–501.

Necker J. De l’importance des opinions religieuses. Par M. Necker. A Liège: Chez C. Plomteux, 1788.Р 3–4.

Ibid.P 6–7.

«Le souverain & les loix interpretes de sa sagesse, doivent se proposer deux grands buts: le maintien de l’ordre public, & l’acroissement du bonheur des particuliers; mais pour atteindre à cette double fin, le secours de la religion est absolument nécessaire» (Ibid.P 8–9).

Ibid.P 216–281.

Ibid.P 460.

Верженн обвинял Неккера в пренебрежении интересами короля и традициями французской монархии, в англомании и погоне за дешевой популярностью. По мнению Верженна, такое поведение объяснялось тем, что Неккер был иностранцем и протестантом. См.: Vergennes Ch. de. Observations remises à Louis XVI et par ses ordres, le 3 mai 1781, sur l’esprit du compte rendu relativement à la constitution de l’état, et sur le caractère de son auteur, considéré comme étranger par sa naissance, par ses opinions et par ses moeurs, à l’administration des finances de France // Soulavie J. L. Mémoires historiques et politiques du règne de Louis XVI, depuis son mariage jusqu’à sa mort.T 4. Paris, 1801.P 153–159.

John Milton: the critical heritage: 1732–1801/ Ed. J. Shawcross. Routledge, 1995.P 2.

John Milton: the critical heritage: 1628–1731/ Ed. J. Shawcross. Routledge, 1995.P 25.

См., напр.: Lieb M. Milton and «Arianism»// Religion & Literature. 2000. Vol. 32.P 197–220; Bryson M. Atheist Milton. Farnham, 2012; Rumrich J. Milton Unbound: Controversy and Reinterpretation. Cambridge, 1996; Forsyth N. The Satanic Epic. Princeton, 2006; Myers B. Milton’s Theology of Freedom. N. Y., 2006; Donnelly P. Milton’s Scriptural Reasoning: Narrative and Protestant Toleration. Cambridge, 2009; Hillier R. M. Milton’s Messiah: The Son of God in the Works of John Milton. Oxford, 2014; etc.

В трактатах «Of Reformation», «Animadversions», «Of Prelatical Episcopacy», «The Reason for Church Government» содержится резкая критика «прелатов» (т. е. епископов) — и как института, искажающего образ церкви, который задан в Священном Писании, и лично, как воплощение всех отрицательных качеств, присущих духовенству, — корыстолюбия, лени, развращенности. В частности, в трактате «Of Reformation» Мильтон пишет: «Люцифер до Адама был первым ангелом-прелатом, и оба они — Люцифер и Адам — были в итоге низвергнуты». В 1643 г. Мильтон опубликовал два трактата о разводе, а в конце 1644 г., после издания указа о лицензировании, который фактически возрождал в Англии цензуру, — памфлет «Areopagitica» в защиту свободной прессы. В 1649 г., спустя две недели после казни Карла I, увидел свет трактат «Tenure of Kings and Magistrates», в котором Мильтон отрицал, исходя из Священного Писания, идею о том, что короли получают свою власть от Бога. Согласно его концепции, власть королей и магистратов стала необходима в результате грехопадения, в качестве инструмента, который создали люди, чтобы сдержать насилие. Это сочинение, а также опубликованные в течение следующих двух лет «Eikonoklastes» («Разрушение образа», «Иконоборчество»), «Defensio pro populo Anglicano», «Defensio Secunda» принесли Мильтону репутацию «апологета цареубийства». После Реставрации «Eikonoklastes» и «Defensio pro populo Anglicano» были публично сожжены. Самого Мильтона арестовали, но он избежал печальной участи многих сторонников Кромвеля и был освобожден по указу парламента перед Рождеством 1660 г.

Тот факт, что поэма написана белым стихом, без рифм, вызывал недоумение у многих читателей. В 1699 г. поэт Джон Хопкинс даже переложил первые три книги рифмованным стихом.

Джон Батист Медина (1659–1710) — художник испанского происхождения, родился во Фландрии, большую часть жизни провел в Англии и Шотландии.

Annotations on Milton’s Paradise Lost wherein the texts of sacred writ, relating to the poem, are quoted, the parallel places and imitations of the most excellent Homer and Virgil cited and compared, all the obscure parts render’d in Phrases more Familiar; The Old and Obsolete Words, with their Originals, Explain’d and made Easie to the English Reader, by P. H. L.,1695.

Ibid.P 10.

Ibid.P 188.

Ibid.P 187.

Ibid.P 22.

Ibid.P 103.

Квакеры — радикальная религиозная группа, возникшая в Англии в середине XVII в. Основная идея квакеров состояла в том, что каждый человек может (и должен) иметь свой личный опыт общения с Богом и получать от Него руководство, которое они называли «внутренним светом». Квакеры отвергали полностью церковные обряды и государственную церковь. По поводу учения о Троице в их среде, видимо, существовали разные мнения, поскольку они не считали этот вопрос принципиальным, хотя один из их лидеров, Уильям Пенн (1644–1718), основавший впоследствии колонию в Пенсильвании, в 1668 г. был заточен в Тауэр по обвинению в том, что он отрицает Троицу. На самом деле Пенн отрицал не божественность Христа, как это делали социниане, а Его отличие от Бога-Отца.

Социниане — общее название разных, не связанных организационно друг с другом групп, а также некоего направления богословской мысли. Это религиозное течение получило свое название по имени Фауста Социни (1539–1604), проповедовавшего свои идеи в Польше, где и появились первые «социниане», именовавшие себя «польскими братьями». Социни отрицал предвечное существование Сына и утверждал, что бытие Христа началось в тот момент, когда он был зачат в чреве Марии. Социни также отрицал «искупительную» миссию Иисуса, утверждая, что Бог мог простить людей без всякой жертвы. Смерть Христа не была необходимой, но его воплощение и воскресение чрезвычайно важны, поскольку они провозглашают конечный триумф божественной любви. Иисус является «спасителем», поскольку он показал людям путь, которым они могут следовать, подражая ему. В XVII–XVIII вв. социниан отождествляли с последователями Ария, богослова IV в., учение которого было осуждено на Никейском соборе в 325 г. Арий отрицал единосущность Бога-Отца и Сына, утверждая, что Сын был сотворен, хотя и раньше мира. Со строго богословской точки зрения, отождествление социнианства и арианства неправомочно, но в раннее Новое время, когда реальных сторонников учения Ария, естественно, давно не было, арианами называли всех, кто отрицал, на тех или иных основаниях, предвечность и несотворенность Сына и его едино-сущность Отцу.

[Leslie Ch.] The history of sin and heresy attempted from the first war they raised in Heaven through their various successes and progress upon Earth to the final victory over them and their eternal condemnation in Hell in some meditations upon the feast of st. Michael and all angels // The theological works of the Rev. Charles Leslie. Vol. 7. Oxford. 1832.P 439–509.

Ibid.P 439.

Последователи Лодовика Магглтона (1609–1698), лондонского религиозного проповедника, который зарабатывал на жизнь портняжным ремеслом. Магглтон имел многочисленные видения и мистические откровения о скором наступлении конца времен, написал свой комментарий на «Откровение Иоанна Богослова». Вел яростную полемику с квакерами.

Женщина-мистик, возвещавшая скорое наступление конца времен и считавшая, что Бог возложил на нее миссию восстановить истинное христианство на земле; в связи с чем она активно распространяла свои «откровения» за пределами Нидерландов, где она жила, в том числе в Шотландии.

The history of sin and heresy…P 462.

Ibid.

Вероятно, имеется в виду инсценировка «Потерянного рая», написанная Джоном Драйденом (см. ниже).

The history of sin and heresy…P 439.

Ibid.P 440.

Paradise Lost. Book 5. Lines 603–606.

Ibid.P 440.

Ошибка Лесли. На самом деле Сатана заявляет об этом в 5-й книге.

The history of sin and heresy…P 441.

A complete collection of the historical, political and miscellaneous works of John Milton both English and Latin with some papers before never published in three volumes to which is prefix’d the life of the author containing besides the history of his works several extrаоrdinary characters of men and books, sects, parties and opinions. Amsterdam, 1698.

Ibid.P 49.

Ibid.P 51.

Remarks on the life of Mr. Milton as published by J. T. with a character of the author and his party. L., 1699.

Код доступа: http://name.umdl.umich.edu/A58493.0001.001

Amyntor, or, A defence of Milton’s life containing I. a general apology for all writings of that kind, II. a catalogue of books attributed in the primitive times to Jesus Christ, his apostles and other eminent persons, III. a complete history of the book entitul’d Icon basilike, proving Dr. Gauden and not King Charles the First to be the author of it, with an answer to all the facts alledg’d by Mr. Wagstaf to the contrary, and to the exceptions made against my Lord Anglesey’s Memorandum, Dr. Walker’s book or Mrs. Gauden’s narrative, which last piece is now the first time publish’d at large. L., 1699.

Mr. Blackall’s reasons for not replying to a book lately published, entitled Amyntor. L., 1699.

Dryden J. Dedication of the Aenis // The works of John Dryden in verse and prose with a Life.Vol. 2. N. Y., 1856.

Отсылка к греческому понятию ἀπὸ μηχανῆς θεός (лат. «deus ex machina», которое в античном театре обозначало бога, появляющегося в развязке спектакля при помощи специальных механизмов (например, «спускающегося с небес») и решающего проблемы героев.

Dryden J. Op.cit.P 52.

A complete collection of the historical, political and miscellaneous works of John Milton…P.50.

Dennis J. The ground of criticism of poetry // The Critical Works of John Dennis. Vol. 1. Baltimore, 1939. Pp. 325–373.

Ibid.P 328.

Из текста Денниса с очевидностью следует, что он понимает религию в обобщенном смысле, как систему представлений о божественном, а не исключительно как христианскую религию; иначе под его критерии не подходили бы ни произведения Гомера, ни произведения Вергилия.

Dennis J. Op. cit.P 334.

Ibid.P 369.

Ibid.P 370.

[Defoe D.] The History of the Devil as well ancient as modern in two parts. 3^rd edition. Dublin, 1728.

Ibid.P 76.

Ibid.P 79.

Деннис ранее также обратил внимание на строки 383–384 из 3-й книги: «Thee next they sang of all Creation first, Begotten Son, Divine Similitude», написав, что они свидетельствуют о том, что в воззрениях Мильтона присутствовал «легкий оттенок социанизма», но, в отличие от Дефо, не стал никак развивать эту мысль.

В действительности мысль, которую Дефо приписывает Арию, скорее социнианская. См. сноску 10.

Defoe D. Op. cit.P 83.

Clarke J. An essay upon study wherein directions are giving for the due conduct thereof, and the collection of a library proper for the purpose, consisting of the choicest books in all the several parts of learning. L., 1731.

Ibid.P 198.

Ibid.

Ibid.P 203.

Ibid.P 209.

Ibid.P 210.

Milton’s Paradise Lost. A new edition by Richard Bentley. D. D. L., 1732.

Эти лекции, или проповеди, читались, начиная с 1692 г., в соответствии с завещанием Роберта Бойля (1627–1691), известного естествоиспытателя и философа, первооткрывателя «закона Бойля». Он завещал часть своего состояния на организацию ежегодных лекций, целью которых было объяснение и доказательство истин христианской веры неверующим; при этом оговаривалось, что следует всеми силами избегать споров между христианами.

Страницы предисловия в издании 1732 г. не имеют нумерации.

Лат. «сознание добродетели».

Milton’s Paradise Lost. A new edition by Richard Bentley.P 45.

Ibid. P.10.

Ibid.P 88.

Ibid.P 117.

Они носили одинаковые имена и оба были художниками-портретистами.

Explanatory notes and remarks on Milton’s Paradise Lost by J. Richardson, father and son with the Life of the author and discourse of the poem by J. R. Sen. L., 1836. P. I.

Ibid. P. XLVI.

Ibid. P. XLIX.

Ibid.P 234.

The Gentleman’s Magazine.Vol. 8. 1738.P 124–125.

Ibid.P 124.

Ibid.P 125.

Ibid.P 201.

Ibid.P 288–289.

Ibid.P 417.

Пьер Даниэль Юэ (1630–1721) — французский церковный деятель, филолог, епископ Суассона и Авранша.

The Gentleman’s Magazine. Vol. 9. 1739.P 6

Главным источником средств для осуществления миссионерства были поступления от американских торговых фирм.

Μεταλληνός Γ. Το ζήτημα της μεταφράσεως της Αγίας Γραφής εις την νεοελληνικήν κατά τον ΙΘ αιώνα. Αθήναι, 1977. Σ. 71.

См.: Базили К. Сирия и Палестина под турецким правлением. Одесса, 1862. Т. II.С 301; Μεταλληνός Γ. Op. cit. Σ. 72.

Πολέμης Δ. Τρείς επιστολαί της Ευανθίας Καίρη // Ο Ερανιστής. Τ. 37. 1969. Σ. 8–17.

Протестанты были ориентированы в первую очередь на воспитание элиты новообразованных национальных государств Балканского полуострова. Например, в Болгарии в протестантских школах были подготовлены первые государственные деятели. Выпускниками американского Роберт-колледжа были премьер-министры Болгарии Константин Стоилов и Иван Евстатиев Гешов, дипломаты Петр Димитров и Стефан Панаретов, политики Константин Качов, Димитр Икономов, Иван Славейков Трявна.

См.: Μεταλληνός Γ. Op. cit.

Ibid. Σ. 75–76.

Petropoulos J. Πολιτική καί συγκρότηση κράτους στο ελληνικό βασίλειο (1833–1843). Τομ. Α. Αθήνα, 1985. Σ. 563.

Πολέμης Δ. Ελληνική Βιβλιογραφία 1800–1863. Άγνωστα μονόφυλλα // Ο Ερανιστής. Τ. 15. 1979. Σ. 18

Παραρτημα αρ. 22 της Εθνικής Εφημεριδος του 1832. Νάυπλιο, 1832. Σ. 154–155.

Παπανικολαου Κ. Ιστορία της Σχολής Χιλλ. Δακτυλογραφημένο κείμενο στο αρχείο του Σχολείου. Σ. 4 // Цит по: Λαμπράκη-Παγανού Α. Η Εκπαιδευσή των ελληνίδων κατά την οθωνική περίοδο. Αθήνα, 1988.

Δασκαλακης Α. Η Ελληνικη παιδεία κατά τον αγώνα της ελευθέριας. Αθήνα, 1957. Σ. 160.

Одним из первых организаторов женского образования в Греции был известный проповедник Косма Этолийский. Однако практика создания учебных заведений, в которых бы смогли получать образование девушки, не получила дальнейшего развития. Подробнее см.: Зоитакис А. Традиционное просветительство в Греции в XVIII веке. М., 2009.

Glogg R. O Parsons καί ο Fisk στο Γυμνάσιο της Χίου το 1820 // Ο Ερανιστής.Т 30. 1967. Σ. 192.

Larrabee S. Hellas observed. The American Experience of Greece 1775–1865. N. Y., 1957.P 182.

О педагогической деятельности Хиллов см.: Σουρμελής Δ. Ιστορία των Αθηνών. Αθήναι, 1853. Σ. 286; Λασκαρις Σ. Ο Φιλελληνισμός εν Αμερική κατά την Επανάσταση. Αθήναι, 1926; Γιοφύλλης Φ. Το Παρθεναγωγείο Χιλλ το αρχαιότερο σχολείο. // Εφ. Νεον Φως. 17.10.1935; Μοσχάκης I. Ολίγαι λέξεις εις μνημην της Φανης Χιλλ. Αθήναι, 1884.

Παπαγεωργιου Σ. Το εξ Αμερικής Φιλελληνικον Τυπογραφείον // Ο Ερανιστης.Т 14. 1977. Σ. 77.; Δυο Αμερικανοί ιεραπόστολοι στη Μάνη // Πρακτικό Α Διεθνούς Συνέδριου Πελοποννησιακων Σπουδών. Τομ Γ. Σπάρτη, 1975. Σ. 22–27.

«Περί των ηθών, περί της κατεπειγούσης χρείας του κηρύγματος του θείου λόγου και περί του κλήρου της Ελλάδος» // Ο Θεατής. περίοδος Α ́. αρ. 16. 25.8.1837.

Αγγελόπουλος Α. Εκκλησιαστική ιστορία. Ιστορία των δομών διοικήσεως καί ζωής της Εκκλησίας της Ελλάδος (20 αιώνας). Θεσσαλονίκη, 1998. Σ. 29.

Επιστολή του Μητροπολίτη Καρυστίας Παντελεήμονα προς τον Αρχηγό της Επανάστασης. Κύμη, 7 Σεπτεμβρίου 1923 // Μουσείο Μπενάκη. Αρχείο Νικολάου Πλαστήρα. Έγγραφο 82.

Glogg R. Op. cit. Σ. 176–193.

Κοραή Α. Πρός Ιάκωβον Ρώταν 20.9.1831 // Κοραής. Άπαντα τά πρωτότυπα έργα (Επιστολές 1815–1833). Т. Β2. Αθήνα, 1964–1965. Σ. 626.; Κοραή Α. Προλεγόμενα στόν Γ΄ Τόμο τών Ατάκτων // Κοραής. Άπαντα τά πρωτότυπα έργα. Τ. Α2. Αθήνα, 1964–1965. Σ. 1263.

Δημαράς Κ. Ελληνικός Ρωμαντισμός. Αθήναι, 1985. Σ. 349.

Μπρατσιώτου Π. Η Ελληνική θεολογία κατά την τελευταίαν πεντηκονταετίαν. Ανάτυπον εκ της (Θεολογίας) ΙΘ. (1941–1948). Αθήναι, 1948. Σ. 9.

Μπαλάνος Δ. Η Θεολογικὴ Σχολή τού Πανεπιστημίου Αθηνών — Ιστορικὴ επισκόπησις 1837–1930. Αθήναι, 1931. Σ. 159.

Maurer G. Ο Ελληνικός Λαός. Αθήνα, 1976. Σ. 530.

Λάππας Κ. Πανεπιστήμιο και Φοιτητές στην Ελλάδα κατά τον 19ο αιώνα. Αθήνα, 1997. Σ. 124,

Αλιβιζάτος Α. Κράτος-Έθνος-Εκκλησία εξ απόψεως Ορθοδόξου // Εκκλησία. Т.14–15. 1936. Σ. 112–113.

Подробнее см.: Зоитакис А. Греческая историко-церковная и богословская наука Нового и Новейшего времени // Введение в историю Церкви. В 2 ч. Спб., 2015.Ч 2. Обзор историографии по общей истории Церкви. С 81–100.

Παπανικολαου Κ. Op. cit. Σ. 5.

Στράγκας Θ. Εκκλησίας Ελλάδος Ιστορία εκ πηγών αψευδών (1817–1967). Т. β. Αθήνα, 1970. Σ. 1180.

Αλιβιζάτος Α. Ανορθώσατε την Εκκλησίαν // Πατρίς. 12 Ιανουαρίου 1914. Σ. 2.

См.: Зоитакис А. Адамантиос Кораис // Православная энциклопедия. Т 37. М., 2015.С 620–624; Κοραή Α. Πρός Κ. Κοκκινάκην μέσα Δεκεμβρίου 1820 // Κοραής. Άπαντα τά πρωτότυπα έργα. Т. Β2. Σ. 246.; Idem. Προλεγόμενα στόν Ιερατικό Συνέκδημο. Ibid. Σ. 1272–1273; Idem. Καποδιστριακός Διάλογος Δ΄ Διάλογος Λαοσθένη-Φαριλάου (τί συμφέρει εις τήν ελευθερωμένην από τούς τούρκους Ελλάδα νά πράξη εις τάς παρούσας περιστάσεις) // Κοραής. Άπαντα τά πρωτότυπα έργα. Τ. Α2. Σ. 793.

Αλιβιζάτος Α. Ανορθώσατε τον Κλήρον // Πατρίς. 7 Φεβρουαρίου 1914. Σ. 2

Πρακτικά Συνελέυσεων Αδελφότητος Θεολόγων Η Ζωή. Έτος. 1930. Σ. 234–235.; Έτος. 1931. Σ. 313–314.

Подробнее об их деятельности см.: Γιανναρά Χ. Ορθοδοξία και Δύση. Η Θεολογία στην Ελλάδα σήμερα. Αθήναι, 1972; Maczewski C. Die Zoi-Bewegung Griechenlands (Ein Beitrag zum Traditionsproblem der Ostkirche). Göttingen, 1970; Giannakopoulos A. Die Chrishichen Bruderschaften in Griechenland im 20 Jahrhundert. Ihr Wirken und ihre Funktion im Hinblick auf die Modernisierung und Secularisierung der Griechischen Geseschaft. Frankfurt, 1998.

Τρεμπέλα Π. Οι λαικοί έν τη Εκκλησία. Το βασίλειον Ιεράτευμα. Αδελφότητα Θεολόγων ο Σωτήρ. 1976. Σ. 6, 17–34.

Κούρκουλας Κ. Το Κατηχητικόν Σχολείον εν τη Εκκλησία της Ελλάδος. Ανάτυπον εκ της Θεολογίας. Т. ΛΕ‘. Αθήναι, 1965. Σ. 19.

Young Men’s Christian Association (осн. в 1844). О ней см.: Χριστιανική Αδελφότης Νέων. Θ.Η.Ε.Т 12. Σ. 176.; Young Women’s Christian Association (осн. в 1855). О ней см.: Μπουγάτσος Ν. Χριστιανική Ένωσις Νεανίδων. Θ.Η.Ε.Т 12. Σ. 179.

См.: Εκκλησία. 27–28. 2 Ιουλίου 1932; Ζωή, 1048. 5 Ιουλίου 1933.

Maczewski C. Η Κίνηση της «Ζωής» στην Ελλάδα. Αθήνα, 2002. Σ. 151.

Ibid. Σ. 24; Μεταλληνός Γ. Op. cit. Σ. 192.

Αβραάμ Αγιορείτης. Ρωμαικό οδοιπορικό: Το γένος σε νέα αιχμαλωσία. Αθήνα, 2007. Σ. 260.

Ibid. Σ. 266; Πρακτικά Συνελέυσεων Αδελφότητος Θεολόγων Η Ζωή. Έτος 1946. Σ. 176–177, 201–202; Έτος 1931. Σ. 282, 300.

Αβραάμ Αγιορείτης. Op. cit. Σ. 141.

Ibid. Σ. 260.

См.: Καβάρνός Κ. Συναντήσεις με τον Κόντογλου. Αθήνα, 1985; Αβραάμ Αγιορείτης. Op. cit. Σ. 268.

Γιανναράς Χ. Ορδοδοξία καί Δύση στη Νεώτερη Ελλάδα. Αθήνα, 1992. Σ. 396.

(многое говорят о духе проводившихся мер особые карточки «духовного и физического здоровья», которые были заведены на всех без исключения учеников греческих школ).

Ibid. Σ. 352.

Πρακτικά Συνελέυσεων Αδελφότητος Θεολόγων Η Ζωή. Έτος 1938. Σ. 43, 45, 55; έτος 1931. Σ. 284.

Γιανναράς Χ. Καταφύγιο ιδεών. Αθήνα, 1988. Σ. 130–131.

Maczewski C. Η κίνηση της «Ζωής» στην Ελλάδα. Σ. 134–136.

Clarke J. Bible Societies. American missionaries and the national revival of Bulgaria. Τό ζήτημα της Μεταφράσεως τής Αγ. Γραφής εις τήν Νεοελληνικήν κατά τόν ΙΘ´ αιώνα. Αθήναι, 2004. Σ. 397.

Περσελή Ε. Εξουσία καί Θρησκευτική Αγωγή στήν Ελλάδα τού 19ου αι. Αθήνα, 2004.

Korck από 20.11.1829 στήν Church Missionary Society τού Λονδίνου // Μεταλληνός Γ.

Ibid.

Υ.Δ.Ι.Α. Φάκελος Β/39. Ξέναι Σχολαί και Εκκλησίαι στην Ελλάδα, 1925. Αριθ. εισερχομένου 14051, 8/10/1925. // Цит. по: Σακελλαρίου Α. Δικτατορίες και Ορθόδοξη Εκκλησία στην Ελλάδα στον 200 αιώνα: πολιτικές, οικονομικές και ιδεολογικονοηματικές σχέσεις υπό καθεστώτα εκτάκτου ανάγκης. Αθηνα, 2008. Σ. 364.

Πολέμης Δ. Op. cit. Σ. 8–17.

Подробнее о «филокалическом возрождении» см.: Ράντοβιτς Α. Η φιλοκαλική αναγέννηση του XVIII και XIX αιώνα και οι πνευματικοί καρποί της. Αθήνα, 1984. Николая Планаса (1851–1932) в Афинах в первой трети XX века // Вестник Моск. ун-та. Серия 8: история. № 3. 2015.С 72–92.

С 1834 г. при его участии стала появляться первая антипротестантская апологетическая литература. В книге «О семидесяти толковниках» доказывалось превосходство перевода LXX над протестантскими переводами. Из других полемических сочинений Икономоса отметим исследование «О трех церковных степенях иерархии», направленное против пресвитериан.

О нем см.: Σταθοπούλου Θ. Το κίνημα του Παπουλάκου. Οι πολιτικές, κοινωνικές και θρησκευτικές διαστάσεις τού. Διδακτορική Διατριβή, Πάντειο Πανεπιστήμιο. Αθήνα, 1991.

См. о нем: Зоитакис А. Косма Фламиатос // Православная энциклопедия. Москва, 2015.Т 38.С 263–264.

Подробнее см.: Таканова Н. Внецерковные организации Греции и община о.

Παπαδιαμάντης А. Άπαντα. Εκδόσεις Δομός, 1998. Σ. 147.

Статья написана при поддержке гранта РФФИ № 19-09-41004

Исключение составляют марониты, чье представление о протестантах и отношение к ним формировалось под воздействием унии с Римом.

Σάθας Κ. Νεοελληνικὴ φιλολογία. Βιογραφίαι τῶν ἐν τοῖς γράμμασι διαλαμψάντων Ἑλλήνων, ἀπὸ τῆς καταλύσεως τῆς Βυζαντινῆς Αὐτοκρατορίας μέχρι τῆς Ἑλληνικῆς Ἐθνεγερσίας (1453–1821). Ἐν Ἀθήναις, 1868. Σ. 238–240.

Ρενιέρης Μ. Μητροφάνης Κρητόπουλος καὶ οἱ ἐν Ἀγγλίᾳ καὶ Γερμανία φίλοι αὐτοῦ (1617–1628). Ἀθῆναι, 1893.

Hering G. Οικουμενικό Πατριαρχείο και ευρωπαϊκή πολιτική 1620–1638. Αθήνα, 1992. Σ. 37–38. (Оригинальное немецкое издание: Hering G. Ökumenisches Patriarchat und europäische Politik 1620–1638. Stuttgart, 1968).

См., напр.: Hering G. Op. cit. Σ. 44; Σάθας Κ. Op. cit. Σ. 244, 246. Уверенность в том, что кальвинистские взгляды были приписаны Лукарису его врагами, позволила Александрийской церкви в 2009 г. канонизировать его как священномученика. См.: http://www.patriarchateofalexandria.com/index.php?module=news&action=details&id=1288#prettyPhoto (дата обращения: 27.06.2017)

Бернацкий М. М. Канонизация патриарха Кирилла Ι Лукариса и Иерусалимский собор 1672 года // Богословские труды. Вып. 45. М., 2013.С 327–329.

Jowett W. Christian Researches in the Mediterranean, from 1815 to 1820, in furtherance of the objects of the Church Missionary Society. L., 1822.P 117.

Hartley J. Researches in Greece and the Levant. L., 1831.P 129–130.

См., напр.: Hering G. Op. cit. Σ. 134.

Lake S. Family П and the Codex Alexandrinus. The text according to Mark. L., 1937.P 8.

Μανούσακας Μ. Νέα στοιχεία για την πρώτη μετάφραση της Καινής Διαθήκης στη δημοτική γλώσσα από το Μάξιμο Καλλιπολίτη // Μεσαιωνικά και Νέα Ελληνικά. Vol. 2. 1986. Σ. 27–32.

Рансимэн С. Указ. соч. С 281.

Canton W. A History of the British and foreign Bible Society. Vol. I. L., 1904.P 137.

Σάθας Κ. Op. cit. Σ. 309.

Podskalsky G. Griechische Theologie in der Zeit der Türkenherrschaft 1453–1821. München, 1988.S 160–162.

Γεργανός Ζ. Ἑξήγησις εἰς τὴν τοῦ Ἰωάννου τοῦ Ὑψηλοτάτου Θεολόγου Ἀποκάλυψιν. Αθήνα, 1991.

Σάθας Κ. Op. cit. Σ. 374–375.

Jowett W. Op. cit.P 56.

Панченко К. А. Ближневосточное Православие под османским владычеством. Первые три столетия. 1516–1831. М., 2012.С 459.

Canton W. Op. cit.P 138.

Hartley J. Op. cit.P 40–41.

Эта цифра завышена. Посетивший Смирну в 1825 г. британский миссионер Дж. Хартли оценивал общую численность жителей города в 75 тыс. чел., из них около 15 тыс. греков, 8 тыс. армян, 8 тыс. евреев и менее тысячи европейцев. При этом в городе было три православных церкви, одна армянская, по две католических и протестантских (Hartley J. Op. cit.P 247). Его соотечественник У. Джоветт, побывавший в Смирне в 1818–1819 гг. оценивал численность греческого населения в 40 тыс. чел. (Jowett W. Op. cit.P 57). Такую разницу можно объяснить массовыми репрессиями в отношении местных греков в связи с греческой революцией 1821 г.

Canton W. Op. cit.P 136.

Ibid.P 137.

Hartley J. Op. cit.

Ibid.P 287.

Ibid.P 388–392.

Bliss I. Twenty-five years in the Levant. N.p., 1883.P 2. В эти данные включена также Греция.

Jowett W. Op. cit.P 117.

Hartley J. Op. cit.P 130–133.

В инструкциях британского Церковного миссионерского общества называлось три инструмента пропаганды: печать, миссионерские поездки и система образования. См.: Jowett W. Op. cit. P. V.

См., напр.: Ibid.P 60–64, 69–77.

См., напр.: Hartley J. Op. cit.P 160.

Ibid.P 135–136, 186–202.

Смирнова И. Ю. Англо-американское миссионерское присутствие в Святой Земле и на Ближнем Востоке в середине XIX века: англикано-православный аспект // Иерусалимский православный семинар. Вып. 6. М., 2015.С 65–94.

Подробнее см.: Grabill J. Protestant Diplomacy and the Near East. Missionary Influence on American Policy, 1810–1927. Minneapolis, 1971.P 8.

Ibid.P 10–13.

Миллет — этноконфессиональная община в Османской империи, наделенная определенными правами автономии.

Anderson R. Report to the Prudential Committee of a Visit to the Missions in the Levant. Boston, 1844.P 11–23.

Ibid.P 6.

Ibid.

Ibid.P 7.

Κισκήρα Κ. Προτεστάντες ιεραπόστολοι στην καθ᾽ημάς Ανατολή, 1819–1914: η δράση της American Board // Δελτίο Κέντρου Μικρασιατικών Σπουδών. 12. 1997. Σ. 103.

A Brief Chronicle of the Syria Mission. Beirut, 1901.P 2.

Ibid.P 6.

Ibid.P 7–8.

Ibid.P 10.

Fifty-two weeks in the Turkey mission of the American Board. Stamboul, 1925.P 5.

Missions of ABCFM in Turkey. Constantinople, 1904.P 15.

Marsovan Theological Seminary. Historical Catalogue 1864–1910. Marsovan, 1910.P 15–16.

См., напр.: Catalogue of the Syrian Protestant College: Beirut, Syria, 40th Year, 1905–1906. Beirut, 1906.P 13; Catalogue of St. Paul’s Collegiate Institute. Tarsus, Asia Minor. Twenty-sixth Year. Tarsus, 1914.P 14, 17.

Catalogue of the Syrian Protestant College…P 114.

Ibid.P 15–17.

Missions of ABCFM in Turkey…P 8.

Ibid.P 9–10.

См., напр.: Manougyan G. Sketch of the Protestant Church Angora, Galatia. Boston, 1911.P 17–20; Riggs H. Euphrates College and the New Era. Harpoot, 1909.P 4.

Missions of ABCFM in Turkey…P 19.

Medical Missions at Konia, Asia Minor. A report of the American Christian Hospital for the year ending June 30, 1914. N.p., n.d.P 4.

Adamova N. E. The Coinage of the term American Exceptionalism and its Original Meanings // Вестник Санкт-Петербургского университета. 2017.Т 62. Вып. 1.С 106–119.

О процедуре приема в члены пуританской общины см.: Хрулева И. Ю. Государство, церковь и общество в системе взглядов радикальных пуритан Новой Англии в XVII веке. М., 2002; Caldwell P. The Puritan Conversion Narrative: The Beginning of American Expression. N. Y., 1983; Cohen Ch. God’s Caress: The Psychology of Puritan Religious Experience. N. Y., 1986; Hall D. The Faithful Shepherd: A History of the New England Ministry in the Seventeenth Century. N. Y., 1972; Morgan E. Visible Saints. The History of a Puritan Idea. Ithaca (N. Y.), 1965; Stout H. The New England Soul: Preaching and Religious Culture in Colonial New England. N. Y., 1986.

Winthrop’s Journal «History of New England», 1630–1649. 2 vol. N. Y., 1908. Vol. I.P 116.

Ibid.P 173–174. Благодаря внимательному отношению священника Ньютаунской церкви к своим прихожанам и к исполнению обязанностей духовного пастыря до нас дошли записи преподобного Томаса Шепарда, сделанные им во время бесед с 51 новым членом конгрегации. Этот прекрасный источник позволяет нам понять религиозные взгляды рядовых колонистов: Thomas Shepard’s Confessions / Ed. G. Selement, B. C. Wooley. Boston, 1981. (Colonial Society of Massachusetts, Collections. LVIII); God’s Plot: The Paradoxes of Puritan Piety, Being the Autobiography & Journal of Thomas Shepard / Ed. M. McGiffert. Amherst (Mass.), 1972.

Winthrop’s Journal. Vol. I.P 177–178.

О духовном кризисе новоанглийского общества на рубеже XVII–XVIII вв. более подробно см.: Волкова Е. С. Кризисные явления духовной жизни Новой Англии конца XVII в. // Россия и Запад: диалог культур. Вып. 12. 2016; Bremer F. The Puritan Experiment. New England Society from Bradford to Edwards. N. Y., 1973.

«Иеремиада» (или «плач») — доминирующий жанр пуританской проповеди во второй половине XVII — начале XVIII в. Название происходит от имени библейского пророка Иеремии, обличавшего иудеев за отступление от истинного бога и поклонение идолам, предрекая им бедствия и опустошительную войну. «Плачам» свойственен пессимистический тон изложения, обличающий человеческие пороки и грехи, в которых видится основная причина божьего гнева, посылающего на землю многочисленные страдания в виде войн, эпидемий, пожаров и других бедствий. Более подробно см.: Хрулёва И. Ю., Волкова Е. С. Роль проповеди в духовной и общественно-политической жизни пуританской Новой Англии XVII–XVIII вв. // Вестник Литературного института им. А. М. Горького. 2015. № 1.

Mather I. The Day of Trouble is Near. Cambridge, 1674.P 22.

Ibid.P 23.

Willard S. The Peril of the Time Displayed, or the Danger of Mens Taking up with a Form of Godliness, but Denying the Power of it… Boston, 1700.P 99–102.

Stoddard S. The Defects of Preachers Reproved. New London, 1724.P 11–16.

Обращение (или «Внешнее обращение» по С. Уилларду) представляло собой особую процедуру превращения верующего в полноправного члена пуританской общины, подразумевало рассказ перед членами конгрегации о собственном опыте преображения. Верующий излагал историю своих душевных переживаний и страданий, как он осознал свою греховность, свое ничтожество перед Богом, и как он смог, наконец, принять его и прочувствовал на себе его благодать.

Willard S. Op. cit.P 88–102, 104–108, 112–117.

Кислова А. А. Религия и церковь в общественно-политической жизни США первой половины XIX вв. М., 1989.С 36.

Edwards J. A Faithful Narrative of the Surprising Work of God in the Conversion of Many Hundred Souls in Northampton (1737). 3rd edition. Boston, 1738.P 5–6.

Ibid.P 8.

Ibid.P 20.

Ibid.P 12, 14.

Rev. Dr. Timothy Cutler to Edmund Gibson, Bishop of London, 28 May 1739 // The William and Mary Quarterly. 3^rd Ser. Vol. 30. 1973.P 487.

Smith J. The First Great Awakening: Redefining Religion in British America, 1725–1775. Madison, 2015.P 5–7.

Butler J. Enthusiasm Described and Decried: The Great Awakening as Interpretative Fiction// The Journal of American History. Vol. 69. No. 2. September, 1982.P 305–325; Idem. Awash in a Sea of Faith: Christening of American People. Cambridge, 1990; Conforti J. The Invention of the Great Awakening. 1795–1842 // Early American Literature. Vol. 26. 1991; Idem. Jonathan Edwards, Religious Tradition and American Culture. Chapel Hill, 1995.

Armitage D. The Ideological Origins of the British Empire. Cambridge, 2000; The British Atlantic World, 1500–1800 / Ed. D. Armitage, M. J. Braddick. N. Y., 2009; Green J. P. Creating the British Atlantic: Essays on Transplantation, Adaptation, and Continuity. Charlottesville, VA, 2013; George Whitefield: Life, Context, and Legacy / Ed. G. Hammond, D. C. Jones. Oxford, 2016; Jones D. C. George Whitefield and the Revival of Calvinism in Eighteenth-Century Britain. L., 2014; Kidd Th. S. The Great Awakening: The Roots of Evangelical Christianity in Colonial America. New Haven, 2007; Idem. George Whitefield: America’s Spiritual Founding Father. New Haven, 2014; Lambert F. «Pedlar in Divinity»: George Whitefield and the Transatlantic Revivals, 1737–1770. Princeton, 1994; Idem. Inventing the Great Awakening. Princeton, 1999; McClymond M. J., McDermott G. R. The Theology of Jonathan Edwards. Oxford, 2012; Mahaffey J. D. Preaching Politics: The Religious Rhetoric of George Whitefield and the Founding of a New Nation. Waco, TX, 2007; Idem. The Accidental Revolutionary: George Whitefield and the Creation of America. Waco, TX, 2011; Noll M. A. The Rise of Evangelicalism: The Age of Edwards, Whitefield and the Wesleys. Leicester, 2004; O’Brien S. A Transatlantic Community of Saints: The Great Awakening and the First Evangelical Network, 1735–1755 //American Historical Review. Vol. 91. № 4. 1986.P 811–832; Parr J. M. Inventing George Whitefield: Race, Revivalism, and the Making of a Religious Icon. Jackson, MS, 2015; Pestana C. G. Protestant Empire: Religion and theMaking of the Atlantic World. Philadelphia, 2009; Stout H. S. The New England Soul: Preaching and Religious Culture in Colonial New England. Oxford, 1986; Idem. The Divine Dramatist: George Whitefield and the Rise of Modern Evangelicalism. Grand Rapids, MI, 1991; Idem. George Whitefield in Three Countries // Evangelicalism: Comparative Studies of Popular Protestantism in North America, the British Isles, and Beyond, 1700–1990 / Ed. M. A. Noll, D. W. Bebbington, G. A. Rawlyk. Oxford, 1994.P 58–72; Ward W. R. Early Evangelicalism: A Global Intellectual History, 1670–1789. Cambridge, 2006.

Pestana C. G. Op. cit.P 204–205.

Noll M. A. Op. cit.P 100–135.

Широко распространенный в зарубежной литературе термин «евангелизм» или «евангелический пиетизм» (evangelicalism, evangelical pietism) можно определить как, скорее, умонастроение и особое отношение к отдельным вопросам, нежели как теологическую систему. Как видно из названия, это была вера, ориентированная на Евангелие, «чистую», «истинную» церковь раннехристианских общин. Главными характеристиками этого течения в североамериканских колониях были: сопротивление каким-либо формально установленным правилам (как в обрядах, так и в церковной организации и иерархии); акцент на индивидуальном религиозном опыте, личном (внутреннем) обращении (в противовес, например, традиционному ритуалу внешнего обращения в пуританизме); а также экуменический дух — то есть стремление к объединению в том или ином виде и апелляция к верующим всех христианских конфессий.

Pennsylvania Gazette. 1740, June 12.

George Whitefield’s Journals. London, 1960.P 502–505.

Chauncy Ch. Seasonable Thoughts on the State of Religion in New-England. Boston, 1743.P 422.

Idem. Enthusiasm Described and Caution’d Against. Boston, 1742.P 5, 26.

Caldwell J. The Nature, Folly, and Evil of Rash and Uncharitable Judging. Boston, 1742.Р 28.

A Plain and Easy Road to the Land of Bliss, a Turnpike Set up by Mr. Orator. London, 1762.P 176–177, 180.

Boston Weekly Post-Boy. 1742, April 12; American Weekly Mercury. 1742, April 22; New York Weekly Journal. 1742, May 3; South Carolina Gazette. 1742, June 21.

Boston Weekly Post-Boy. 1742, July 19.

Maryland Gazette. 1747, September 15.

Boston Evening-Post. 1740, September 29; Boston Weekly Newsletter. 1740, September 25; New England Weekly Journal. 1740, September 23; Boston Gazette. 1740, September 29; Pennsylvania Gazette. 1740, October 16.

Из-за отсутствия доступа к церковным помещениям «новые огни», действительно, часто проводили церемонию посвящения в духовный сан в полях, садах и огородах. (Boston Evening Post. 1742, November 22, 29; 1745, April 15, October 28; 1747,April 6.

Boston Evening Post. 1742, March 8.

Chauncy Ch. Seasonable thoughts…P 10.

General Magazine. 1741, February // The Great Awakening. Documents Illustrating the Crisis and Its Consequences / Ed. by A. Heimert, P. Miller. N. Y., 1967.P 148–155.

The declaration of the rector and tutors of Yale-College in New-Haven, against the Reverend Mr. George Whitefield, his principles and designs. Boston, 1745; The Testimony of the president, professors, tutors and Hebrew instructor of Harvard College in Cambridge, against the Reverend Mr. George Whitefield, and his conduct. Boston, 1744; A letter to the Rev. the president, and professors, tutors, and Hebrew instructor, of Harvard-College in Cambridge; in answer to a testimony publish’d by them against the Reverend Mr. George Whitefield, and his conduct. Boston, 1745; Clap T. The Judgement of the Rector and Tutors of Yale-College Concerning Two of the Students Who Were Expelled, Together with the Reasons of It. Connecticut, 1745; Wigglesworth E. A Letter to the Reverend Mr. George Whitefield, by way of reply to his answer to the college testimony against him and his conduct. Boston, 1745.

Mock-preacher: a Satyrico-Comical-Allegorical Farce. London, 1739.P 31; Memoirs of the Life of a Modern Saint. London, 1761.P 35; The Amorous Humours and Audacious Adventures of one Wh††††††††d [i.e. George Whitefield]. London, 1760. P.9; A Plain and Easy Road to the Land of Bliss, a Turnpike Set up by Mr. Orator. London, 1762.P 176–180.

George Whitefield: Life, Context, and Legacy.Р 82. Религиозным взглядам и проповеднической деятельности Дж. Уитфилда посвящена обширная исследовательская литература — отметим только те работы, которые были изданы в последние годы: Jones D. C. Op.cit.; Kidd Th. S. George Whitefield: America’s Spiritual Founding Father; Lambert F. «Pedlar in Divinity»: George Whitefield and the Transatlantic Revivals; Mahaffey J. D. Preaching Politics…; Idem. The Accidental Revolutionary…; Parr J. M. Inventing George Whitefield…; Stout H. S. The Divine Dramatist… См. также сн. 22.

George Whitefield: Life, Context, and Legacy.Р 12.

New York Gazette. 1739, November 26.

Франклин Б. Автобиография // Брэдфорд У. История поселения в Плимуте; Франклин Б. Автобиография. Памфлеты; Кревекер С. Дж. де. Письма американского фермера. М., 1987.С 445–446.

George Whitefield’s Journals. London, 1960.P 373.

Статья написана при финансовой поддержке РГНФ. Грант 16-01-50064 а(ф).

Подробнее об этом см.: Казьмина О. Е. Христианство в современном мире. М., 2013.С 178–180.

См., напр.: Stanley A. The Grace of God. Nashville, 2011; Idem. Deep & Wide: Creating Churches Unchurched People Love to Attend. Grand Rapids (Michigan), 2012.

North Point Community Church — www.northpoint.org; Buckhead Church — www.buckheadchurch.org.

Barna G. Marketing the Church. Colorado Springs, 1988; MacNair W. E. Unraveling the Mega-Church. True Faith or False Promises? Westport (Connecticut); London, 2009; Moore R. L. Selling God: American Religion in the Marketplace of Culture. Oxford, 1994; Schaller L. E. The Very Large Church. New Rules for Leaders. Nashville, 2000; Surratt G., Ligon G., Warren B. The Multi-Site Church Revolution. Grand Rapids (Michigan), 2006; Thumma S., Travis D. Beyond Megachurch Myths. What We Can Learn from America’s Largest Churches. San Francisco, 2007; Wells D. Above All Earthly Pow’rs: Christ in a Postmodern World. Grand Rapids (Michigan), 2005.

Bretherton L. Christianity and Contemporary Politics: the Conditions and Possibilities of Faithful Witness. Chichester (UK); Malden (USA), 2010; Lambert F. Religion in American Politics. A Short History. Princeton; Oxford, 2008; Religion and American Cultures. An Encyclopedia of Traditions, Diversity, and Popular Expressions / Ed. G. Laderman and L. Leon. Vol. I. Santa Barbara (CA); Denver (CO); Oxford, 2003; Unruh H. R. Saving Souls, Serving Society: Understanding the Faith Factor in Church-based Social Ministry. Oxford; New York, 2005; Witte J., Jr.; Nichols J. A. Religion and the American Constitutional Experiment. 4th ed. N. Y., 2016.

Religion and American Cultures.Р 319.

Kincaid A. Take me to church: Here are the 5 largest megachurches in Georgia // Atlanta Journal Constitution. January 23, 2017. http://www.accessatlanta.com/events/spirituality/take-church-here-are-the-largest-megachurches-georgia/gMaJpFcT4OycfcG4rgHIYI/.

Ibid.

Thumma S., Travis D. Op. cit.P 6–8.

Wells D. Op.cit.P 289.

Thumma S., Travis D. Op. cit. P.28.

Megachurch and State // Washington Post. July 27, 2008. Р. В2.

MacNair W. E. Op. cit.P 15.

Thumma S. Exploring the Megachurch Phenomena: Their Characteristics and cultural context // www.hirr.hartsem.edu/bookshelf/thumma_article2.html#top.

MacNair W. E. Op. cit.P 15–16.

Ibid.P 12–13.

Ibid.P 13.

Thumma S., Travis D. Op. cit.P 60.

Thumma S. Op.cit.

Полевые материалы автора. Поездки в Атланту (Джорджия, США), 2011–2017 гг. Наблюдения и интервью, зафиксированные в дневниковых записях. Информанты: пастор Энди Стэнли, пастор Джейсон Диз, директор организации World Relief Atlanta Джошуа Сивеке, сотрудники, члены, прихожане церкви Норт Пойнт Комьюнити и церкви Бакеда (далее — ПМА).

ПМА.

MacNair W. E. Op. cit.P 22.

ПМА.

ПМА.

Thumma S. Op. cit.

Ibid.

ПМА.

Thumma S. Op. cit.

North Point Community Church; ПМА.

ПМА.

MacNair W. E. Op. cit.P 15.

Подробнее об этом см.: Surratt G., Ligon G., Warren B. Op. cit.

Thumma S., Travis D. Op. cit.P 70.

Ibid.

ПМА.

North Point Community Church; ПМА.

Buckhead Church; ПМА.

ПМА.

Thumma S., Travis D. Op. cit.P 81–82.

ПМА.

Schaller L. E. Op. cit.P 230.

Ibid.P 232.