Лондон, январь 1889

Я взяла карточку с серебряного и ошеломленно на нее посмотрела. На всякий случай, чтобы убедиться, что глаза меня не обманули, я прочла вслух:

— Доктор Джон Ватсон, врач.

Разве можно поверить в то, что именно он — первый клиент только-только открывшегося в январе тысяча восемьсот восемьдесят девятого года бюро научного искателя, единственного в Лондоне... Да что там — во всем мире!

Доктор Джон Ватсон? Джон — имя довольно распространенное, а вот Ватсон... При этом еще и врач. Я понимала, что совпадения быть не может, но все равно отказывалась в это верить.

— Это тот, о ком я думаю, Джодди?

— А мне почем знать, миледи?

Я закатила глаза:

— Джодди, я же просила называть меня мисс Месхол. Мисс Месхол.

Впрочем, чего еще ожидать от мальчика, которому мама дала имя Джодхпур (в церковный реестр его ошибочно записали как Джодпера) — в честь бриджей для верховой езды? Что благородного она нашла в этом слове? Джодди так восхищали оборки и пышные рукава на моем платье, что он обращался ко мне не иначе как «миледи», но я постоянно его поправляла, поскольку боялась неловких вопросов посторонних. Мне было нужно, чтобы Джодди продолжал мной восторгаться, поскольку благодаря этому он не замечал, что на самом деле я не намного его старше, но при этом чтобы он перестал называть меня «миледи».

Я взяла себя в руки и, стараясь по мере сил скрыть свой благородный акцент, добавила:

— Ты сообщил джентльмену, что доктора Рагостина нет на месте?

— Да, миледи. То есть да, мисс Месхол.

На вывеске на двери бюро значилось имя доктора Лесли Т. Рагостина, поскольку ученый — это всегда мужчина. Но ни один клиент никогда бы его не дождался — ведь этот достойный доктор наук существовал лишь в моем воображении да еще разве что на визитных карточках и листовках, которые я расклеила и разбросала по всем магазинчикам, лавкам, фруктовым ларькам и лекториям.

— Тогда пригласи доктора Ватсона ко мне в кабинет — возможно, я смогу ему чем-то помочь.

Джодди выбежал за дверь. Манеры его не были изящными, зато внешность — вполне. Он ходил в униформе на пуговицах, с вышивкой на манжетах и брюках, в белых перчатках и полосатой шляпе, больше похожей на слоеный тортик... А что в этом такого? Многие униформы выглядят крайне нелепо.

Как только он скрылся из виду, я откинулась на спинку стула. Колени у меня тряслись так, что шелковые нижние юбки громко шуршали. Нет, надо собраться. Я сделала глубокий вдох, прикрыла глаза и попыталась вспомнить мамино лицо. Мне показалось, что я слышу ее голос: «Ты и одна прекрасно справишься, Энола».

Это мне помогло. Я немножко успокоилась, открыла глаза и увидела, как Джодди проводит доктора Ватсона из приемной в мой кабинет.

— Доктор Ватсон, позвольте представиться. Я секретарь доктора Рагостина мисс Лиана Месхол.

Я поднялась и протянула ему руку. Именно таким я его себе представляла по повестям и рассказам: крепким английским джентльменом, образованным, хоть и небогатым, румяным, со склонностью к полноте и с добрыми глазами.

Хотелось бы, чтобы сам доктор Ватсон видел во мне обычную работящую девушку, за которую я себя выдавала. На груди у меня блестела круглая брошь, формой похожая на луковицу, в ушах висели не менее уродливые серьги: я вся была обвешана украшениями из дешевых материалов, отвечающими нынешней моде (и такими же дурацкими на вид, как униформа Джодди). Светлые кудри, из которых был сделан мой парик, вероятно, раньше принадлежали баварской крестьянке. Я надеялась создать впечатление девушки неблагородной, но заслуживающей уважения. Дочери, скажем, седельника или трактирщика. Девушки, которая стремится скорее выйти замуж. Если упомянутая брошь, ожерелье, напоминающее собачий ошейник, обилие бантиков и накладные волосы выдавали во мне именно такую особу — значит, маскировка удалась.

— Приятно познакомиться, мисс Месхол, — сказал доктор Ватсон.

Он уже снял шляпу, но перчатки предусмотрительно оставил, чтобы пожать мне руку. Затем он передал их Джодди вместе с тростью.

— Прошу, садитесь ближе к огню. — Я показала на кресло. — Сегодня ужасно холодно, не так ли?

— Погода отвратительная. Никогда раньше не видел такого толстого слоя льда на Темзе — хоть на коньках катайся.

Он потер ладони и вытянул руки перед камином. Несмотря на мои старания, в кабинете было не жарко, и я завидовала доктору Ватсону, который занял уютное гостевое кресло. Раньше холод и влажность меня не беспокоили, но в Лондоне я изменила свое отношение, особенно когда мне повстречался вмерзший в тротуар бродяга... или его останки.

Я опустилась на свой неудобный стул, поправила шаль на плечах, тоже потерла руки (я ходила в вязаных митенках, и пальцы у меня окоченели) и взяла с письменного стола блокнот с карандашом:

— Мне так жаль, что вы не застали доктора Рагостина, доктор Ватсон. Не сомневаюсь, что он был бы счастлив с вами встретиться. Ведь вы тот самый доктор Ватсон, знакомый мистера Шерлока Холмса?

— Да, — ответил он вежливо и скромно, повернувшись ко мне лицом. — Именно из-за него я здесь.

Сердце у меня в груди застучало, и я испугалась, как бы Ватсон не услышал его тревожное биение. Я больше не могла убеждать себя в том, что он появился в моем бюро всего лишь по счастливому — или же несчастливому — совпадению.

Он пришел на консультацию к единственному в мире научному искателю потерянных вещей и пропавших людей.

Я старалась вести себя воспитанно, не забывая выдерживать акцент среднего класса и говорить любезно, но в то же время по-деловому сухо.

— Вот как? — Я занесла карандаш над бумагой. — В чем же заключается просьба мистера Холмса?

— Уверен, вы понимаете, мисс Месхол, что я предпочел бы дождаться доктора Рагостина и поговорить с ним лично.

Я улыбнулась:

— А я уверена, вы понимаете, доктор Ватсон, что мне поручено заниматься предварительными переговорами, чтобы не тратить зря драгоценное время доктора Рагостина. Я его доверенное лицо... Разумеется, непосредственно поисками не занимаюсь, — добавила я, чтобы усмирить его естественное недоверие к женскому полу, — только служу его глазами и ушами. Как вы для мистера Шерлока Холмса. — Я старалась его умаслить — так, чтобы он этого не заметил.

А про себя молилась: «Пожалуйста, пожалуйста, лишь бы моя догадка оказалась верна!»

— Что ж... Да, — неуверенно согласился доктор Ватсон, — я вас понимаю. — Все-таки глаза у него были очень добрые, несмотря на затаившееся в них беспокойство. — Только... Вопрос деликатный. .. Видите ли, Холмс не знает, что я здесь.

Но... То есть он пришел не по поручению моего брата?

Мое сердце стало биться спокойнее, но в то же время болезненно екнуло.

Я сухо произнесла:

— Можете рассчитывать на мое молчание.

— Конечно. Разумеется, — кивнул Ватсон, подавшись вперед и вцепившись в ручки кресла.

Моя показная незаинтересованность в вопросе развязала ему язык, и эта терзающаяся душа вылила на меня свои тревоги.

— Полагаю, вам известно, что в течение первых нескольких лет расцвета карьеры мистера Шерлока Холмса я снимал комнаты вместе с ним, однако теперь я женат и занят врачебной практикой, и мы с моим другом видимся все реже. Впрочем, от меня не ускользнул тот факт, что в последние месяцы его что-то гложет, он впадает в отчаяние, недоедает, плохо спит, и состояние его тревожит меня не только как друга, но и как терапевта. Мистер Холмс похудел, цвет лица у него нездоровый, он легко раздражается и подвержен меланхолии.

Я прилежно все записывала «для доктора Рагостина», склонившись над письменным столом, поэтому доктор Ватсон не видел моего лица. И хорошо, поскольку глаза у меня блестели от слез. Мой брат, воплощение хладнокровия и логики, впал в отчаяние? Лишился аппетита и страдает бессонницей? Кто бы мог подумать, что он способен на столь бурное проявление чувств! Тем более из-за меня.

— Несмотря на мои расспросы, он отказывается признаваться, что его так волнует. А вчера, когда я особенно настаивал, Холмс потерял терпение и вышел из себя — что ему, человеку с железным самоконтролем, отнюдь не свойственно. Тогда я понял, что не имею права сидеть сложа руки и обязан ему помочь, хочет он того или нет, и обратился к его брату, мистеру Майкрофту Холмсу...

Я подумала, что Лиана Месхол не должна ничего знать о родственниках Шерлока Холмса, и перебила доктора Ватсона:

— Прошу прощения, как пишется его имя?

— Оно довольно необычное, верно? — Ватсон продиктовал мне имя и лондонский адрес Майкрофта. — Мне удалось, хоть и не сразу, выведать у Майкрофта Холмса причину меланхолии моего друга. К несчастью, пропала их мать, и у мистера Шерлока Холмса нет ни единой зацепки. Мало того — исчезла и младшая сестра. Этим летом они лишились единственных членов семьи, которые у них остались. Мать и сестра испарились бесследно.

— Это ужасно, — пробормотала я, не поднимая глаз.

Теперь меня подмывало не плакать, а смеяться, и очень хотелось показать язык напыщенному Майкрофту, который надеялся превратить меня в жеманную юную леди. Я с трудом придала своему лицу озабоченное выражение, старательно играя роль мисс Месхол, которая ничего не знала о произошедшем. — Их похитили?

Доктор Ватсон покачал головой:

— Ни одного требования о выкупе не пришло. Нет, они сбежали.

— Чудовищно. — Я в очередной раз напомнила себе, что не должна ничего знать и надо уточнять все детали. — Они сбежали вместе?

— Нет! Не вместе. Мать пропала прошедшим летом, а через полтора месяца сбежала девочка, ровно в тот день, когда ее отправили в пансион. Она была одна. Догадываюсь, именно поэтому Холмс так за нее беспокоится. Если бы его сестра сбежала вместе с матерью, он бы по крайней мере знал, что они обе в безопасности, хотя и не одобрил бы их поступка. Но девочка, еще совсем ребенок, в одиночку поехала в Лондон!

— Вы сказали — ребенок?

— Ей всего четырнадцать. По словам Майкрофта Холмса, они с Шерлоком имеют основание полагать, что девочка располагает немалыми средствами...

Душа у меня ушла в пятки. Как они догадались?!

— ...и опасаются, что их дорогая сестра переоделась юным бездельником, любителем развлечений...

У меня отлегло от сердца. В этом они сильно ошибались. Я не собиралась опускаться до этого театрального клише и притворяться юношей. Хотя одной Лианой Месхол, конечно, не ограничивалась.

— ...и рискует подвергнуться дурному влиянию, — продолжал доктор Ватсон, — а также обзавестись сомнительной репутацией.

Сомнительной репутацией? Я перестала понимать, о чем он говорит, но записала все до последнего словечка.

— Мистер Майкрофт Холмс и мистер Шерлок Холмс имеют основания для подобных выводов? — поинтересовалась я.

— Да. Как это ни печально, их мать была — или есть до сих пор — убежденной суфражисткой и воспитала дочь, лишенную благородных женских качеств.

— Вот как. Очень жаль. — Я взмахнула накладными ресницами и растянула скромно накрашенные губы в сочувственной улыбке. Мои глаза отчасти прикрывала пышная челка — само собой, тоже накладная. Кожу я покрыла румянами — хоть это и порицалось обществом, — чтобы скрыть аристократическую бледность и придать лицу здоровый розовый оттенок. — Вы можете снабдить доктора Рагостина фотографией девочки?

— Нет. Как и фотографией матери. Судя по всему, они предпочитали не фотографироваться.

— Почему же?

Ватсон вздохнул, и лицо его ожесточилось:

— Вероятно, они во всем стремились воспротивиться женской натуре.

— Назовите их имена, пожалуйста, и опишите их, — попросила я.

Он продиктовал мне оба имени: леди Евдория Верне Холмс и мисс Энола Холмс. (Мама назвала меня Энолой не случайно, ведь это имя означает «одинокая».)

— Со слов Майкрофта я понял, что у девочки внешность более выразительная, — продолжил Ватсон. — Она высокая, худая...

Я старалась набрать вес, но у меня не получалось — отчасти потому, что экономная хозяйка кормила жильцов супом из рыбьих голов и рагу из овечьих.

— Лицо вытянутое, выразительное, с... Как сказать... С цицероновским носом и подбородком...

Как витиевато он намекнул на то, что внешне я удивительно похожа на своего брата Шерлока! Пополнеть мне не удавалось, поэтому я держала за щеками резиновые подушечки, которые изначально предназначались для подчеркивания совсем иной части тела. Ноздри я расширила похожим образом, и за счет этих ухищрений форма лица мисс Месхол разительно отличалась от моей.

— ...фигура угловатая, женского очарования она лишена напрочь, — продолжал доктор Ватсон. — Наряжается в мужскую одежду, ведет себя как сорванец, шаг у нее широкий как у джентльмена. Боюсь, если девочку не найти, она будет навсегда потеряна для приличного общества.

Я еле сдержала порыв хохота и поспешила перевести разговор в иное русло:

— А мать?

— Ей шестьдесят четыре, но выглядит она значительно моложе. Внешность непримечательная, однако у Евдории Верне горячий темперамент и железная сила воли. Она была талантливой художницей, но, к сожалению, бросила все свои силы на борьбу за так называемые женские права.

— О. Она предпочитает ходить в брюках?

Он улыбнулся, одобряя мое показное осуждение суфражисток:

— Полагаю, что да. Ей симпатичны так называемые «удобные платья».

— У вас есть предположения, где ее можно найти?

— Никаких. Зато девочка, похоже, обосновалась в Лондоне.

Я отложила карандаш и повернулась к посетителю:

— Что ж, доктор Ватсон, я сообщу доктору Рагостину обо всех деталях. Но вынуждена вас предупредить, что он вряд ли возьмется за это дело.

Мое первое поручение — найти саму себя?! Это не то что затруднительно — это просто невозможно. Разумеется, я не могу им заняться.

— Почему же?

Ответ я уже подготовила:

— Доктор Рагостин предпочитает не работать с посредниками. Он непременно спросит, почему мистер Шерлок Холмс не явился лично...

Доктор Ватсон вспылил, но возмущение его явно было направлено не на меня:

— Потому что ему мешают излишняя гордость и сдержанность! Даже мне, своему другу, он отказался поведать причины своих печалей. С чего бы ему изливать душу незнакомцу?

— Коллеге, — поправила я его.

— Еще хуже! Он бы почувствовал себя униженным перед... — Вдруг доктор Ватсон осекся и уже спокойнее добавил: — Я все задаюсь вопросом: кто он такой, этот ученый? Прошу прощения, мисс... Э-э...

— Месхол.

Если взять фамилию Холмс и переставить ее половинки, получится Мсхол. Я добавила гласную для удобства произношения: Месхол. До нелепости простой шифр. Однако доктор Ватсон ни о чем не догадается. Никто не догадается.

— Мисс Месхол. Ради бога, извините меня, но я навел справки и выяснил, что никто даже не слышал о вашем докторе Рагостине. Я пришел сюда лишь потому, что в объявлении заявлено, будто бы он специализируется на поисках пропавших людей...

— Всего, что пропало или потеряно, — вмешалась я.

— ...но я не нашел никого, кто смог бы за него поручиться.

— Он лишь начинает свою карьеру, как некогда начинал ее ваш друг. Доктор Рагостин еще не заработал себе доброго имени. Однако вас наверняка заинтересует тот факт, что он убежденный последователь методов мистера Шерлока Холмса.

— Вот как? — смягчился доктор Ватсон.

— Да. Он восхищается мистером Холмсом и будет очень удивлен, услышав, что его кумир не в состоянии самостоятельно отыскать пропавших мать и сестру.

Доктор Ватсон поерзал в кресле и прокашлялся.

— Полагаю, — медленно начал он, — беда в том, что обычно Холмса такие дела не интересуют. Он считает их обыденными и однообразными и редко соглашается ими заняться. Представьте, только вчера я столкнулся у его дома с сэром Юстасом Алистером и его супругой леди Алистер. Они приходили умолять мистера Холмса найти их потерянную дочку, но тот заорал им прямо в ухо и погнал прочь.

Я не стала замечать, что у двух человек наверняка больше одного уха, потому что мое внимание привлекла другая деталь:

— Сэр Юстас Алистер? Его дочь пропала? Но в газетах ничего подобного...

Ватсон прикрыл рот кулаком и еще раз прокашлялся:

— Происшествие замяли, чтобы избежать скандала.

Значит, они подозревали, что девушка сбежала с соблазнителем.

Мне было необходимо изучить этот вопрос. Я понимала, что из доктора Ватсона больше ничего не вытянешь; он и так о многом проговорился. Однако, хотя его поручение я выполнить не могла, он все же предоставил мне мое первое дело. Я должна отыскать пропавшую дочь баронета.

Ватсон в растрепанных чувствах поднялся с кресла, показывая, что разговор окончен. Я позвонила в колокольчик и крикнула Джодди, чтобы он проводил посетителя к выходу.

— Я бы хотел лично встретиться с доктором Рагостиным, прежде чем он начнет расследование, — сказал Ватсон.

— Разумеется. Продиктуйте ваш адрес. Доктор Рагостин с вами свяжется, как только получит материалы по делу, — солгала я.

Записав адрес, я встала из-за стола и дождалась, пока доктор Ватсон выйдет в коридор.

Когда он ушел, я заняла опустевшее кресло у огня, и меня, как бы нелепо это ни звучало, пробрала дрожь.

Я дрожала от страха.

Из-за Шерлока, моего брата и кумира.

Он был моим героем. И злейшим врагом. Я восхищалась им чуть ли не как святым. Но если бы Шерлок меня отыскал, мне пришлось бы навсегда попрощаться со своей свободой.

Однако... Он за меня беспокоится?

Я больше не думала, что задела лишь его гордость.

Как же мне быть? Если дать ему знать, что со мной все в порядке, он наверняка воспользуется этой зацепкой и заманит меня в капкан.

Нельзя забывать и о маме. Сколько ей осталось наслаждаться свободой и счастьем вдали от удушающих правил приличия и общества, где женщине четко указывают ее «место», прежде чем она покинет этот мир? Почему только мужскому полу приписываются честь и гордость?!

О Майкрофте я почти не думала, и мне было без разницы, уязвила я его самолюбие или нет. Интеллектом он не уступал Шерлоку, но в целом походил на вчерашнюю вареную картофелину, холодную и ко всему безразличную. Мое благополучие его не заботило, и он даже не пытался меня найти.

С другой стороны — почему Майкрофт рассказал обо мне Ватсону?

Вдруг меня обманули? И на самом деле доктор Ватсон шпионит за мной по просьбе Шерлока? А его визит к «доктору Рагостину» — всего лишь прикрытие.

Нет, быть не может. Откуда ему знать...

Впрочем, откуда-то ему стало известно, что я располагаю немаленькими средствами. Возможно, Шерлок заметил, что доктор Рагостин занял бюро так называемой «астральной искательницы», которую — или, точнее, которого — помогла упрятать в тюрьму именно я, Энола Холмс, и это навело сыщика на определенные мысли?

Я все как следует взвесила и решила, что такое вряд ли возможно. Скорее всего, если Шерлок Холмс и отправил доктора Ватсона на разведку, то лишь с целью проверить, может ли «научный искатель» составить ему конкуренцию.

Правда ли он терзался, переживая за сестру, или доктор Ватсон пускал мне пыль в глаза?

Нет, по нему было видно, что он искренне волнуется за друга — я готова была в этом поклясться.

Пропади оно все пропадом — откуда мне знать, что чувствуют мои братья?! В левитации я и то лучше разбираюсь.

Хорошо бы посоветоваться с мамой. Правда, последний раз мы с ней виделись в июле, а точнее — накануне того рокового дня, когда она неожиданно покинула Фернделл-холл. Я даже не знала наверняка, где она скрывается. Мы переписывались втайне, оставляя друг другу зашифрованные объявления в «Пэлл-Мэлл Газетт» (маминой любимой газете, светской, но более прогрессивной, нежели «Таймс»), «Современная женственность», «Журнал Ассоциации в защиту личных прав» и других изданиях. К примеру, когда я предположила, что мама сбежала с цыганами, я поместила в колонке объявлений следующее послание:

Я выскользнула из комнаты. Миссис Таппер всегда уходила спать довольно рано, и даже если сейчас она еще не уснула, милая глухая старушка все равно не услышала бы моих тихих шагов. Костюм монахини у меня хранился в остове кровати, поэтому хозяйка не подозревала, что у мисс Месхол, любезной молодой секретарши, была соседка — худощавая сестра милосердия, ведущая ночной образ жизни.

Мне пришлось спускаться по лестнице, держась обеими руками за перила, поскольку в это жалкое подобие дома не был подведен газ и к вечеру он погружался в кромешную тьму. Я еле нащупала замочную скважину, повернула в ней ключ, вышла, заперла за собой входную дверь и поспешила прочь, чтобы ночной сторож меня не заметил и не узнал, где я живу.

Каждую ночь я выбирала новый случайный маршрут и тенью скользила по узким мрачным улочкам, слабо освещенным газовыми фонарями. В Ист-Энде не было ни каретных фонарей и факелов, озарявших места, где жили семьи среднего класса, ни новеньких электрических лампочек из богатых районов. Дрожащий блеклый свет тонул в море пыли и сажи; Лондон боролся с холодом по-своему, замысловато и удушающе. Здесь ночная прохлада наполнялась сажей печных труб, угольным чадом, древесным дымом и влажностью с Темзы, несущей с собой болезни; казалось, ты плывешь сквозь ледяной, но не застывший туман, а он просачивается под одежду и под кожу. Даже на ступеньках пансионов, в которых жильцам сдавались меблированные комнаты, спали бродяги. Бедный люд не мог позволить себе топливо и жег солому, украденную с навозных куч за конюшнями, и не все нищие доживали до утра.

Когда я решила, что отошла от дома достаточно далеко, я завернула в темную щель между домами и зажгла фонарь, который взяла с собой. Пальцы у меня окоченели, и я с трудом чиркнула спичкой.

Многим показалось бы странным, что юная леди благородного происхождения бродит по ночным улицам Ист-Энда. Я сама не до конца понимала, чем манила меня ночь. Наверное, тем, что в ней скрывалась загадка, а меня всегда тянуло гадать, внимать, искать, находить. Сегодня я вышла на поиски людей, которые могли бы не выжить без моей помощи.

Я проделала множество глубоких карманов как в самом балахоне, так и в тяжелой шерстяной накидке, которую надевала поверх наряда монахини. Там у меня хранилось самое необходимое: огрызки свечей и деревянные спички, шиллинги и пенсы, теплые вязаные носки, мягкие тряпичные кепки и митенки, яблоки, печенье, фляга с бренди. На одну руку у меня было накинуто самодельное одеяло, в другой я несла фонарь, и он отбрасывал блики на мои подбитые мехом черные перчатки.

Приподняв фонарь над головой, я пошла по переулку, внимательно прислушиваясь к каждому шороху, чтобы в случае чего успеть избежать опасности. Не затеялась ли рядом ссора, не кричит ли кто поблизости, не звучат ли шаги у меня за спиной?

А главное — не плачет ли кто? Долго мне ждать не пришлось.

Я уловила тихие глухие всхлипы. Так плачет человек, который уже ни на что не надеется и скулит по привычке, как бездомный пес. Я пошла на звук, потому что фонарь выхватывал из темноты лишь несколько футов дороги под ногами, а дальше все размывалось в черной мгле. Наконец я вышла к крыльцу, на котором сидела скрюченная старуха. Она тщетно пыталась согреться, кутаясь в шаль, покрывающую только голову и плечи несчастной.

Старуха услышала мои шаги и зажала рот ладонями, заглушая слабые рыдания, а потом снова всхлипнула — на этот раз от облегчения, увидев, кто перед ней стоит. Меня уже многие здесь знали.

— Сестра, — прошептала она. — Сестра улиц... — Бедняжка протянула ко мне тощую руку.

Молча — «Сестра улиц» никогда не издавала ни звука — я склонилась над ней, как худая черная курица над цыпленком, и завернула старушку в одеяло. Оно было довольно грубым, ведь я шила свои одеяла из обрезков старой ткани; будь они более дорогими и уютными, их наверняка отбирали бы у тех, кто больше всего нуждается в тепле.

В свете фонаря лицо несчастной казалось не таким уж старым, скорее ожесточенным от тяжелой жизни и исхудавшим от болезней и голода. Кем она была — вдовой или старой девой, у которой не хватило восьми пенсов на скромную комнату в пансионе? Или замужней женщиной, сбежавшей в ночь от побоев пьяного мужа? Ответа я бы никогда не узнала. Я натянула на ее окоченевшие ноги плотные шерстяные чулки и достала из кармана свое, пожалуй, уникальное изобретение: большую жестянку, до краев набитую комками бумаги, политыми парафином. Я зажгла спичку, положила ее на этот своеобразный переносной костерок и поставила его на ступеньки рядом с нищей. Жестянка загорелась словно огромная свеча. Она прослужит ей всего около часа, но бедная женщина успеет согреться. Кроме того, света мой костерок излучал не так много и не должен был привлечь лишнего внимания.

Я дала несчастной яблоко, немного печенья и пирожок с мясом, купленный не у уличного торговца, а в пекарне, так что в нем должен был быть хороший, качественный фарш, не смешанный с собачьим или кошачьим.

— Спасибо тебе огромное, сестра, — проговорила она, всхлипывая. Но я подозревала, что, как только я уйду, плакать бедняжка перестанет. Я сунула ей в руку несколько шиллингов, ровно столько, сколько хватило бы на еду и жилье на несколько дней, но не так много, чтобы ее убили ради этих денег. Потом я развернулась, надеясь, что она поняла: больше я ничего не могу для нее сделать.

— Благослови тебя Господь, сестра улиц! — крикнула она мне вслед.

Мне стало неловко от ее горячей благодарности — как будто я подделка, недостойная, обманщица; ведь на улицах было много, слишком много таких же несчастных, как она, но я бы не смогла найти и облагодетельствовать их всех.

Я пошла своей дорогой, дрожа от холода. И от страха. И прислушиваясь к каждому шороху.

До меня долетели пьяные крики и песни с соседней улицы. Неужели таверна открыта в такой поздний час?! Разве это законно? Разве сторожа не должны...

Я отвлеклась и слишком поздно заметила опасность. То ли уловила скрип кожаного ботинка по замерзшей грязи, то ли услышала злобное шипение — не знаю.

Я ахнула и бросилась к повороту, но в то же мгновение некто невидимый, подкравшийся ко мне из темноты, схватил меня за шею.

Он был пугающе сильный.

И он усилил хватку.

Нечеловеческую хватку, змеиную, мощную и беспощадную. Он впился мне в шею, и из головы улетучились все мысли. Я даже не потянулась за кинжалом. Только бросила фонарь на землю и попыталась отцепить от себя этого змея. Но мне становилось все тяжелее дышать, тело извивалось от боли, губы растягивались в немом крике, глаза застилала темная пелена. Я поняла, что сейчас умру.

Следующие два дня я провела в постели. Говорить мне было тяжело, и я жестами объяснила миссис Таппер, что у меня болит горло; подхватить простуду зимой проще простого, так что хозяйка с легкостью мне поверила. А высокий воротник моей ночной сорочки скрыл от нее отметины на шее.

Сама я пребывала в растрепанных чувствах, и уют домашней одежды и теплой комнаты меня не утешал. Конечно, в детстве я не раз падала с велосипеда, лошади, деревьев и привыкла к физической боли, но боль, столь грубо и бесцеремонно причиненная мне другим человеком, выбила меня из колеи. От супов и варенья, которые приносила миссис Таппер, я отказывалась не только из-за саднящего горла — меня не отпускала тошнота, вызванная отвращением к душителю, способному на столь коварное преступление.

Меня трясло от его подлости и наглости... Нет, не просто наглости. Я не могла подобрать нужного слова для этого злодейства.

Наверное, дело было в шнуре.

Каким же надо быть бездушным, чтобы душить несчастных девушек орудием из трости вроде тех, которыми колотят детей в школах, и детали корсета! Интимного предмета женского гардероба, с помощью которого их затягивают в нелепые платья, делают из них украшение общества, доводят до обмороков, серьезных травм и порой даже до смерти! Я сама ускользнула от братьев в первую очередь ради того, чтобы избежать жестких корсетов. Чтобы не оказаться в пансионе, где мне попытаются вдвое ужать талию. А теперь меня чуть не задушили шнуром от корсета?!

Мой предприимчивый предшественник удачно разместил этот выход. Я очутилась среди вечнозеленых кустов между домами и оттуда вышла на улицу, никем не замеченная, даже зоркой миссис Фицсиммонс. Скорее всего, они с миссис Бэйли начали перемывать мне косточки, как только я вышла из кухни: «Бедняжка, нам-то невооруженным глазом видно, что у ней прелестей никаких нет и нос и подбородок большеваты, а если на ней кто и женится, так ему покажется потом, что его надули!»

Мучительная укладка моих ненавистных волос омерзительного цвета болотного рогоза, слабых и блеклых, испортила мне настроение. Я села в четырехколесный кеб, достала из кармана бумагу и сделала довольно грубый карандашный набросок сплетничающих миссис Фицсиммонс и миссис Бэйли в старомодных белых чепцах с оборками, с хитрыми глазами, окруженными морщинами, и тонкими раскрытыми губами: честно говоря, так они очень походили на черепах.

После этого я немного успокоилась и нарисовала уже более приятный портрет молодой леди в меховом манто и бархатной шляпе с большими полями и с перьями поганки. Она слегка щурилась, потому что благородные леди не могли носить очки, каким бы плохим ни было их зрение. Воспитанная в нежности и заботе, она казалась совершенно беспомощной, ходила склонив голову и опустив плечи. Внешность у нее была не особенно привлекательная, и красивая одежда не могла скрыть этого факта.

Это была застенчивая супруга доктора Рагостина, помолвленная с ним еще в детстве.

Таким образом я напомнила себе, чью маску надеваю сегодня.

Когда на меня находило вдохновение, я могла нарисовать кого угодно, хоть Лиану Месхол, хоть маму или моих братьев — чуть ли не всех, кроме себя самой. Я не могла изобразить истинное лицо Энолы Холмс на бумаге. Как ни странно.

Прежде всего мы, само собой, выпили чаю. Горячий умиротворяющий напиток и тарталетки с джемом закрепили нашу дружбу. После чаепития леди Теодора позвала горничную дочери и попросила сопроводить меня в комнаты достопочтенной Сесилии.

У благородных дам кровать стоит в одной комнате с гардеробом, а друзья и слуги заходят и выходят через соседнюю комнату, соединенную со спальней. Я сразу прошла в спальню и осмотрелась. Выглядела она очень мило, и изящная кровать в форме саней с изысканными узорами на изголовье больше подходила для девочки, чем для юной леди. Вероятно, мать хотела, чтобы ее малышка как можно дольше оставалась ребенком? В углу, как и полагается, стоял кукольный домик — игрушка, призванная развивать уважение к домашнему хозяйству, — но достопочтенной Сесилии он, судя по всему, доставлял не больше удовольствия, чем мне мой собственный домик в Фернделл-холле. Дорогие куклы из китайского и английского фарфора маялись на полках, и даже стеклянные колпаки не спасали их от пыли. Я перевела взгляд на похожие футляры над камином и пришла к выводу, что нежное искусство лепки роз из цветного воска достопочтенную Сесилию тоже не увлекало.

— Достопочтенная Сесилия сама их слепила? — уточнила я у горничной.

— Да, мэм. Миледи хорошо давались... ах, то есть... ей хорошо даются все виды рукоделия.

Восковые «цветы» выглядели скорее как бесформенные кляксы.

На стенах висели небольшие пастельные рисунки в рамках: пожилая дама с вязанием у камина, деревенские девчонки с корзинкой яиц, розовощекий малыш со щенком и тому подобное.

— Это картины достопочтенной Сесилии? — Да, мэм. Она замечательная художница.

Я бы с этим поспорила, но пришлось кивнуть. Пастели, как и восковые розы, выглядели красочно, однако размыто и неясно, словно их творили неуверенной рукой.

— Еще достопочтенная Сесилия ходила на уроки пения и балета. Она достигла больших успехов во всех сферах, мэм.

Другими словами, достопочтенная Сесилия была идеальной девушкой на выданье и воплощала в себе то, что хотели видеть во мне мои братья: поющее, танцующее, выдающее французские цитаты нежное украшение аристократичной гостиной, способное в любую минуту упасть в обморок.

Интересно, как сама достопочтенная Сесилия относилась к своим «достижениям»?

Я окинула взглядом резной шкаф, комод и умывальник. На комоде лежал стандартный набор: круглые пяльцы, инкрустированные серебром гребень и щетка для волос, ручное зеркальце, крошечные склянки с туалетной водой и изящная баночка для хранения волос. Я покосилась на гардероб и открыла створки. Там висела обычная одежда благородной юной леди: домашние утренние, дневные платья, платья для визитов, лучшие воскресные платья, вечерние, редингот, костюм для езды на велосипеде, костюм для тенниса и так далее.

— Вам известно, во что была одета достопочтенная Сесилия в час ее... м-м... отбытия?

— Да, мэм. Судя по всему, она... — Горничная покраснела. — Она была одета ко сну, мэм. Вся остальная одежда на месте.

— Вот как. И кровать выглядела так, будто достопочтенная Сесилия успела в ней поспать?

— Да, мэм.

Я обратила внимание, что одно окно выходит за дом, а другое на улицу.

— К какому из них была приставлена лестница?

Горничная кивнула на дальнее окно, из которого не было видно улицу.

— Оно было открыто?

— Да, мэм.

— На первом этаже были открыты двери или окна?

— Нет, мэм. Там все двери были заперты, и окна закрыты на задвижку.

— Но эти окна на задвижку не запирали?

— Нет, мэм, — ответила горничная чуть ли не сочувственным тоном, как будто речь шла о чем-то совершенно очевидном. — Вся семья спит с приоткрытыми окнами, чтобы укрепить свое здоровье, мэм, как летом, так и зимой, мэм.

Неудивительно: меня тоже так воспитывали. Комнату надо проветривать, чтобы закалять дух и улучшать обмен веществ, кроме того, свежий воздух борется с болезнями и избавляет от слабости. Поэтому даже в мороз, когда на ресницах замерзает лед, окно должно быть приоткрыто хотя бы на дюйм.

— Значит, к окну могли подобраться по лестнице и открыть его снаружи?

— Да, мэм.

— Вы обнаружили его широко распахнутым, с лестницей у подоконника?

— Да, мэм.

Я вернулась в будуар достопочтенной Сесилии, просторную комнату с зеркалами, изящными стульями, кушетками, заслонкой для камина с красивым узором, наверняка вышитым вручную самой юной дамой, папоротниками в горшках на эркерном окне и мольбертом, расположенным у того же окна.

В первую очередь мое внимание привлекло бюро с выдвижной крышкой. Я подошла к нему и выдвинула крышку:

— Насколько я понимаю, здесь были письма?

— Да, мэм. Их забрала полиция, мэм.

— Они искали другие бумаги?

— Нет, мэм! — возмутилась горничная. — Эти письма нашла леди Теодора и отнесла полицейским.

Другими словами, полицию даже не пустили на порог будуара.

— Понимаю, — одобрительно произнесла я и села перед бюро.

Мне очень хотелось самой взглянуть на письма — не только чтобы узнать, что там написано, но и чтобы проверить, не упустил ли Скотленд-Ярд какие-нибудь важные детали.

— А почтовые марки не были как-то причудливо наклеены или повернуты? — поинтересовалась я. В таком случае можно было бы говорить о тайном шифре.

— Письма приходили не по почте, мэм!

Я снова привела бедную горничную в ужас. Разумеется, строгий дворецкий должен был просматривать всю корреспонденцию.

— Тогда как? — Понятно, что их приносили лично — но кто играл роль посыльного?

— Мы... э-э... не знаем, мэм.

Значит, один из слуг был сообщником влюбленных. Вероятно, эта самая горничная, Лили. И вряд ли я могу у нее еще что-нибудь об этом выведать.

В бюро стоял письменный набор из нефрита: чернильница, перья, подставка для перьев и ножик для конвертов. В ящичках помимо промокательной бумаги, перочисток и прочей канцелярии нашлись почтовая бумага с монограммой достопочтенной Сесилии и разноцветные брусочки сургуча: красный для деловой переписки, синий для верного любовника, серый для друзей, желтый для намека на ревность, зеленый для поощрения застенчивого поклонника, фиолетовый для соболезнований. Судя по всему, чаще всего достопочтенная Сесилия использовала серый сургуч.

Еще я наткнулась на адресную книжку, аккуратно заполненную мелким, круглым почерком юной дамы, и различные бумаги вроде списков покупок, напоминаний об общественных обязательствах, нравственных проповедей, сортированных по алфавиту, и так далее.

А главное — я обнаружила стопку записных книжек.

— Достопочтенная Сесилия вела дневник?

— Да, мэм.

Томики в шелковых обложках были закрыты на маленькие замочки. Точнее, раньше они были закрыты, но их кто-то взломал.

— Полиция читала дневники? — уточнила я.

— Нет, мэм!

— А леди Теодора?

— Да, мэм. В зеркале, мэм.

— Что вы имеете в виду?

Я открыла одну из книжек и посмотрела на крупный, по-детски простоватый почерк с наклоном влево, совсем не похожий на тот, которым достопочтенная Сесилия заполняла адресную книгу и другие бумаги. Сначала мне это показалось странным, но потом я поняла, что дневник писался справа налево, и все буквы были отражены, так что «6», например, можно было спутать с «д».

— Любопытно! — воскликнула я. Приложив дневник к зеркалу, я с легкостью прочла одну из строчек:

— Доктор Рагостин тайно с вами свяжется и изложит свои догадки, — пообещала я леди Теодоре.

Мне повезло, что находить ответы должен был «доктор Рагостин», а не я, потому что у меня в голове все спуталось, как мотки ниток в корзинке для рукоделия. Из этого узла мне удалось выпутать одну серую нить, которая указывала на то, что достопочтенная Сесилия сбежала из дома не для того, чтобы тайно обручиться. Если бы их с сыном лавочника связывали романтические чувства, она ставила бы сургучные печати всех цветов радуги, но они лежали в ящичке почти нетронутые. Нет, чаще всего достопочтенная Сесилия использовала серый сургуч, а значит, все ее письма были дружескими.

Она сбежала не ради любви, а по иной причине.

Очевидно, как-то связанной с ее загадочными дневниками. Написанными зеркально.

И скорее всего — но как? — с поразительными картинами, написанными углем.

Таких картин не ожидаешь от девушки, и от них становится немного не по себе, как из-за смелых штрихов, так и из-за тематики. Поэтому я спрятала листы за шкаф и ничего не сказала о них леди Теодоре. Вероятно, никогда и не скажу. А вот записные книжки достопочтенной Сесилии мне захотелось забрать с собой.

— Это только для моих глаз, — заверила я леди Теодору, когда мы с ней остались наедине.

После осмотра комнат достопочтенной Сесилии я вернулась в будуар и застала ее там в окружении детей. Два мальчика и одна девочка бегали по комнате словно щенки, а сама леди Теодора осматривала девочку постарше, проверяя, чистые ли у нее волосы, уши и так далее. Внешне эта малышка сильно напомнила мне достопочтенную Сесилию — леди Теодора показывала мне фотографии за чаем. Точнее, все дети многим походили на мать: пухлыми губками, яркими, умными глазами.

Леди Теодора вывела их из будуара, передала в надежные руки гувернантки и подозвала меня к себе. Как раз тогда я и озвучила свою просьбу.

— Я сама прочту дневники и расскажу доктору Рагостину о наиболее важных деталях в самых скромных выражениях.

— Я уже их просматривала, — ответила леди Теодора, — и не нашла ничего подозрительного — но конечно, если это поможет... Вы же будете с ними осторожны?

Я заверила ее, что буду, и вовремя вспомнила попросить одну из недавних фотографий достопочтенной Сесилии для «доктора Рагостина», чтобы он посмотрел, как выглядит пропавшая девушка. Кроме того, я записала имя и адрес сына лавочника, с которым переписывалась достопочтенная Сесилия, — на случай, если «доктор Рагостин» захочет его допросить.

Когда мы прощались, леди Теодора крепко меня обняла и звонко поцеловала в щеку.

Поэтому, сидя в кебе, который вез меня обратно к бюро доктора Рагостина, я пребывала в растрепанных чувствах и ощущала себя позорной подделкой. Доктор Рагостин то, доктор Рагостин се — я была лгуньей! И что же, отыскать пропавшую леди предстоит мне? Четырнадцатилетней девчонке, сбежавшей из дома? Конечно, на фабриках и в домах Лондона работают дети и младше меня, и если ребенок совершит преступление, его посадят в тюрьму, осудят и повесят вместе с Джеком Потрошителем, если последнего вообще найдут... Но прав у нас не было, никаких, даже на средства, которые мы зарабатывали. Они появлялись только после того, как англичанину исполнялся двадцать один год. В свои четырнадцать лет меня в глазах закона даже не существовало. Так кем же я, Энола Лиана Холмс Месхол миссис Рагостин, себя возомнила, что решила провернуть эту невообразимую мистификацию на сцене собственной жизни?

Вот о чем я думала, проскальзывая в дверь тайной комнаты за книжным шкафом, где снова переоделась в Лиану Месхол. Меланхолия не отпускала меня до самого вечера. Фотографию и дневники достопочтенной Сесилии я пронесла к себе домой в бумажном свертке, перевязанном лентой, чтобы моя хозяйка подумала, будто я ходила за покупками.

Миссис Таппер покормила меня тушеной селедкой с пастернаком — совсем неподходящим блюдом для девушки, стремящейся набрать вес, и я, поужинав, поднялась к себе в комнату. Там я надела теплые носки и халат, уютно устроилась в кресле у огня, вооружилась карманным зеркальцем и принялась читать последний дневник достопочтенной Сесилии.

Казалось бы, от дочери баронета следовало ожидать совсем других записей. Там не было ни слова ни о воскресных поездках на фаэтонах по Гайд-парку, ни об отдыхе у моря, ни о покупках на Риджент-стрит, ни о модных шляпках, ни даже о новых платьях. И о шалостях с подругами я ничего не нашла. Достопочтенная Сесилия писала лишь о том, что ее тревожило:

На снимке Александр Финч выглядел обычным юношей, настолько непримечательным, что казалось, будто видишь его уже не в первый раз. Возможно, потому, что он смотрел в камеру пустым взглядом, как всякий человек, позирующий для фотографии.

Я забрела вглубь магазина и огляделась, якобы присматриваясь к товарам, а на самом деле — в поисках младшего мистера Финча.

Мне хотелось его оценить. Выяснить, какой у него характер. Понять, может ли он быть замешан в исчезновении достопочтенной Сесилии, и если да, то в какой степени.

К счастью, я нашла его тут же, заслышав громкий, грозный крик:

— Александр, обезьяна и то лучше украсила б окошечные витрины!

Я повернулась на звук неграмотной речи и увидела конторку в дальнем углу лавки, на небольшом возвышении, куда тянулись трубы пневматической почты со всех отделов, отчего она походила на осьминога. За высокими окнами — через них хозяин, вероятно, следил за обстановкой в магазине — стоял Эбенезер Финч и распекал сына.

— ...а цвета какие выбрал! Хотя чего еще ожидать от безумного анархиста! — ругался он, обвинительно тыча пальцем в Александра. — Иди приведи их в порядок, чтобы прилично выглядело.

— Слушаюсь, сэр.

Лицо юного Финча оставалось каменным, и в нем не отражалось ни обиды, ни злобы.

— А за порог и шага не ступай, понял?

— Слушаюсь, сэр.

— Сделай то, что я тебе сказал, а потом отчитайся.

Александр кивнул и вышел из кабинета.

Я зашагала быстрее и перехватила его у подножия лестницы с красивыми медными перилами, которая вела на первый этаж магазина.

— Прошу прощения, мистер Финч... — проговорила я, слегка запыхавшись.

— Чем могу помочь, мисс?

Он остановился и повернулся ко мне. Вид у него был приятный и услужливый. Возможно, слегка франтоватый. Во всяком случае, он ходил в затемненных очках в помещении. А вместо строгого костюма служащего конторы на нем были серебристый жилет с белыми пуговицами, стильные запонки в манжетах белоснежной рубашки и сиренево-синий пластрон с зажимом, с которого на цепочке свисала маленькая подкова; короче, Александр Финч одевался так же модно и недорого, как мисс Месхол. Если он в самом деле соблазнитель, то, возможно, заинтересуется мной...

Глупости. Меня и рядом поставить нельзя с очаровательной леди Сесилией. Она уж точно не походила на жирафа.

— Сэр, меня буквально ослепило разнообразие товаров в вашем магазине, и я совершенно растерянна. Не могли бы вы показать мне, где... — Я понизила голос до шепота. — Леди Теодора Алистер попросила меня с вами поговорить.

Сердце у меня тревожно забилось в ожидании его реакции.

На секунду в глазах Александра мелькнуло удивление, но он тут же оправился и стал мне подыгрывать:

— Прошу сюда, мисс, я буду рад все вам показать.

Александр провел меня мимо прилавка с жуткими деревянными руками — манекенами для перчаток — и красивой продавщицей, мимо дамы, похожей на старую деву, которая демонстрировала семейной паре набор чугунной посуды, и дальше вглубь магазина, пока мы не дошли до прилавка, за которым стояла хрупкая, как тростинка, девочка.

— Исчезни, — прошептал Александр.

И, хотя произнес он это спокойным, размеренным голосом, девочка широко распахнула глаза и убежала, не улыбнувшись и не сказав ни слова, как будто испугалась. Или она всегда так себя вела с Александром? Все-таки он сын хозяина, а она — юное наивное создание.

Мистер Финч зашел за освободившийся прилавок и сказал, обращаясь ко мне:

— Здесь у нас представлены модные новинки в женской обуви.

Видите ли, если бы мы просто отошли в сторону поговорить, это смотрелось бы неприлично и подозрительно, но когда нас разделял прилавок, окружающим казалось, что Александр всего лишь обслуживает клиентку.

Я не стала тратить время зря:

— Леди Теодора решила сама взяться за дело и проверить, каких успехов может добиться прекрасный пол в поисках пропавшей достопочтенной Сесилии.

— Понимаю. Что-нибудь на весну, говорите?

Он выдвинул ящичек за прилавком и выудил оттуда желтовато-коричневый сапожок с изящным каблучком, а за ним жемчужно-серый, с пуговицами спереди, а не сбоку, как обычно, и еще один — песочного цвета, с кружевными лентами.

Обувь была очень симпатичной и отличного качества, но я только сделала вид, будто рассматриваю сапожки, и прошептала:

— Боюсь, вы подумаете, что это глупо, но леди Теодора готова рискнуть. Видите ли, от полиции никакой пользы.

— Еще бы! Они только и делают, что следят за мной, а отец так на меня рассержен, что не выпускает за порог.

Александр произнес это все таким же ровным, невозмутимым тоном. Вероятно, отчасти поэтому у меня пока не складывалось о нем никакого впечатления, ни хорошего, ни плохого.

— Вы живете с родителями? — Я не придумала, о чем еще его спросить.

— Нет, с остальными служащими.

Скорее всего, в общежитии над универмагом.

— Что ж, в таком случае вам не приходится круглыми сутками страдать от придирок отца. А почему он на вас рассержен?

— Потому что я должен «знать свое место», как он выражается. Ему не нравится, что я ко всем отношусь одинаково. — Он махнул рукой на венский стул перед прилавком. — Не угодно ли присесть, миледи?

— О нет! — У меня подкосились колени, и я невольно упала на сиденье. — Я не... нет... такое обращение...

— Позвольте, по вашей речи заметно, что вы не та, за кого себя выдаете.

Хоть мне и не был присвоен титул при рождении и меня никто не стал бы представлять ко двору, я все же оставалась дочерью сквайра и входила в число аристократии — тех, кто не зарабатывает на жизнь своим трудом. Пускай я замаскировалась под обычную девушку, мое произношение выдало меня с головой. «Надо быть осторожнее», — мысленно укорила я себя, часто дыша от потрясения. Не зря я притворялась немой в образе бродящей по ночам сестры: иначе меня непременно раскрыли бы из-за моей благородной речи.

Зато теперь я начинала понимать, почему Сесилия переписывалась с этим молодым человеком. За непримечательной внешностью скрывались цепкий ум и другие интересные качества, которые мне сложно описать словами.

Александр поставил локти на прилавок и посмотрел на меня через дымчатые стекла очков, отчего мне стало слегка не по себе. Я не могла разглядеть глаза юноши и прочесть выражение его лица. Я не выдержала его изучающего взгляда и отвернулась. Он ухмыльнулся, как будто о чем-то догадался или что-то вспомнил:

— Полагаю, мы с вами уже виделись. Можно спросить, как вас зовут?

— Само собой, спросить можно, — сухо ответила я.

Наступила пауза. Александр понял, что отвечать я не собираюсь, и сменил тему.

— Лично я предпочитаю обувь со шнуровкой, а не с пуговицами, — заявил он и взял с прилавка сапожок песочного цвета. — Не надо мучиться, застегивая пуговицы, и кожа плотнее прилегает к ноге, повторяя ее форму. — В чем не было необходимости, поскольку девушкам полагалось по мере возможностей скрывать свою обувь, и она только время от времени выглядывала из-под подола юбки, и Александр не мог об этом не знать, так что мне было странно слушать его рассуждения по этому поводу. Он тем временем потянул за кружевные ленты, чтобы показать, как ими пользоваться, и зашнуровал сапожок, прямо как горничная шнурует корсет госпожи, придав ему форму осиной талии в. том месте, где он должен был закрывать лодыжку.

— Действительно, — отвлеченно проговорила я, глядя больше не на обувь, а на его круглое невыразительное лицо в темных очках. — Положим, я леди; а вы в таком случае назвали бы себя джентльменом?

— Хороший вопрос. У нас в стране, как это ни безумно, людей оценивают по их титулам. — Он продолжил шнуровать сапожок. — Почему бездельник-аристократ заслуживает звания джентльмена, а трудолюбивый, здравомыслящий представитель рабочего класса — нет?

Я отметила, что этот возмутительный вопрос Александр задал с необычным для него жаром. Опасаясь, куда нас может завести этот разговор, я уточнила:

— То есть вы придерживаетесь демократии?

Если да, моему изумлению не будет предела, при том что меня саму вырастила суфражистка.

— Я презираю все эти ярлыки, — хмыкнул Александр, и так туго затянул ленты на сапожке, словно пытался его задушить. — Я ко всем отношусь одинаково и готов найти друга в ком угодно, — чуть ли не со злорадством добавил он. — Если кому-то нужна помощь — я помогаю: неважно, служанка это или...

Он осекся, и я поняла, что самое время задать вопрос:

— Достопочтенной Сесилии потребовалась помощь?

Александр смягчился и заговорил уже спокойнее:

— У нее сдулась шина на велосипеде. А я, хоть и спешил по делам, остановился и помог ее залатать. Тогда мы и разговорились.

— Александр! — прогремел голос хозяина совсем неподалеку.

Молодой человек приподнял изящный желтовато-коричневый сапожок и вежливо произнес:

— Чтобы сделать заказ, мисс, отправьте нам по почте лист с обводкой вашей правой стопы...

Мистер Эбенезер Финч подплыл к нам грозной тучей:

— Александр, я же сказал... О. — Он резко замолчал. — Вот в чем дело. Ты обслуживаешь покупательницу.

«Как странно, — подумала я, — что отец у него вспыльчивый, а сам Александр спокойный и терпеливый. И не просто спокойный, а даже словно безжизненный».

Мистер Эбенезер Финч удалился, и Александр продолжил как ни в чем не бывало:

— Достопочтенная Сесилия очень серьезная девушка. Она читала «Капитал», и мы с ней обсуждали эксплуатацию рабочей силы.

«Капитал»? Я слышала об этой книге — о ней не говорили, а перешептывались; она всех потрясла и считалась дурной и отвратительной. Но поскольку никто не смел обсуждать ее в открытую и все обходились намеками о ее дурной репутации, я понятия не имела, о чем там написано.

Но мистера Александра Финча это не волновало, и он продолжил:

— Достопочтенная Сесилия считала, что нам очень повезло встретиться. Она хотела, чтобы я показал ей пролетариат.

Пролетариат? Это что, какое-то правительственное здание?

— Не домашних слуг, конторских служащих и ремесленников, а самые низы, измученные работой на фабриках, — добавил Александр. — Разумеется, я согласился. Мы начали переписываться, и потом...

— А! — воскликнула я.

— Прошу прощения, что-то не так?

— Нет, все в порядке. — Теперь я поняла, как Сесилия рисовала свои угольные картины. — Вы отвели ее на пирс, в работный дом, в Сент-Джайлс, на рыбный рынок в Биллингсгейте.

— Откуда вы знаете? — Александр нахмурился, и его гладкое, словно свежий сыр, лицо исказили морщины. — Да, все так. Она выезжала на прогулку с друзьями на велосипедах, потом встречалась со мной, и я отводил ее смотреть на то, какое существование влачат простые обыватели этого знаменитого на весь мир города.

Маркс. Точно. Скандального автора «Капитала» звали Карл Маркс.

— Достопочтенная Сесилия была марксистом? — прошептала я запретное слово.

— Я же говорил, что презираю ярлыки, — проворчал Александр, очевидно разочарованный в моих умственных способностях.

— Извините, — пролепетала я, поскольку привыкла, что на меня, позор семьи Холмсов, смотрели сверху вниз. (А в данном случае еще и буквально, поскольку Александр стоял за прилавком, а я сидела на стуле.) — Прошу прощения, что задаю вам столько вопросов, но скажите, пожалуйста, зачем достопочтенная Сесилия хотела узнать о жизни... э-э... пролетариата?

— Очевидно, чтобы получить образование, которое ей нигде не давали. Она забрасывала меня вопросами. Спрашивала, почему в городе так много лавок ростовщиков. Зачем доярка ведет за собой осла. Что такое смалец и как его получают. Почему дети мастерят шляпные картонки, а нищенки шьют мешки из грубой льняной ткани.

— Но должна быть причина, по которой она этим интересовалась. Какие у нее были намерения?

Спокойный голос Александра вдруг стал едким и неприятным:

— Чтобы сделать из меня козла отпущения, судя по всему.

Не такого ответа я ожидала.

— О чем вы?! — ахнула я.

— Разве не ясно? — Он передразнил меня, изобразив ужас на лице. — Она сбежала и всю вину свалила на меня.

— Возможно, она не знала, что так выйдет, — вяло заступилась я за Сесилию.

— А как же лестница?

На это мне было нечего ответить. Я прекрасно понимала, зачем к окну приставили лестницу: чтобы родные Сесилии, которым известно лишь о сахарных рисунках пастелью, подумали, будто маленькая глупышка сбежала с соблазнительным красавчиком.

В то время как юная леди, читавшая Маркса, была способна на что угодно.

— И она ни о чем вам не сказала? — спросила я мистера Финча. — Вы не знаете, куда могла пойти достопочтенная Сесилия?

— Понятия не имею, — ответил он, выстраивая сапожки на прилавке в стройный ряд. — Но подозреваю, что она вышла из дома прямо через парадную дверь и сама приставила лестницу к окну.

По дороге на станцию Сент-Панкрас я зашла в книжный магазин и попросила у грузного джентльмена за прилавком «Капитал» Карла Маркса.

Он даже не шевельнулся: как будто ведьма из сказки превратила его в камень, не затронув лишь губы, потому что ими джентльмен неодобрительно шлепнул.

— Уверяю вас, после того как я ее пролистаю, я заверну томик в сукно и буду подпирать им дверь, — заверила его я.

Он поджал губы и ответил:

— В английском переводе, мисс, или в оригинале, на немецком?

— В переводе, разумеется. — Разве я похожа на ученого? Или разговариваю как ученый? Да, видимо, мне и правда нужно следить за своим аристократическим акцентом, который с головой выдал меня мистеру Александру Финчу.

Я не знала, что и думать об этом юноше. Прочитать что-либо по его лицу было практически невозможно, но в некоторые моменты он вел себя странно. Не то чтобы невоспитанно, однако довольно необычно. Впрочем, я ему сочувствовала из-за нападок его отца и восхищалась его непоколебимостью, а также готовностью искренне отвечать на мои вопросы. К тому же мне понравилось его предположение, что Сесилия вышла из дома через входную дверь и приставила лестницу к окну, чтобы сбить полицейских со следа: я и сама поступила бы так же.

Выходя из книжной лавки с тяжелым томом в упаковочной бумаге, я думала о том, что так ничего дельного и не выяснила.

Тем же вечером, уже в своей комнате, я прочла несколько абзацев из «Капитала», и мне показалось, что теперь я знаю еще меньше, чем раньше, и единственное, что я почерпнула из этой книги — это что «пролетариат» означает простой народ. Возможно ли, что после прочтения этого труда Сесилия стала марксистом? Я с интересом читала Томаса Гоббса, Дарвина и даже «Мученичество человека» Уинвуда Рида, но Маркс... Признаюсь честно, от него клонило в сон.

Спала я довольно крепко, а на следующее утро проснулась с мыслью о том, как же удивительно умна леди Сесилия, что сумела оценить столь изощренную чушь.

Которую Александр Финч, судя по его неслыханным убеждениям, тоже прочел.

Предположим, достопочтенная Сесилия сама вышла из дома: в чем, куда и зачем?

Все подобные вопросы вылетели у меня из головы, когда, сидя в своем кабинете и просматривая за утренним чаем газеты, я увидела в колонке «Пэлл-Мэлл Газетт» следующее объявление:

Дверь открыла пожилая дама в простых, но добротных юбке и блузке. Она посмотрела на рыдающую гостью с удивлением, но без тени отвращения.

— М... мистер Шерлок Холмс... дома? — пробормотала я, громко всхлипывая. Мне не удалось выдержать акцент, соответствующий моему внешнему виду, но я надеялась, что за моими рыданиями она этого не заметила.

— Ох, милая, он только что вышел, — сочувственно ответила седая миссис Хадсон, добрая душа, и поправила на себе шаль. Я знала, как ее зовут, из рассказов доктора Ватсона, но, разумеется, не стала называть по имени.

— Но... но я... мне надо с ним поговорить. Сегодня, — жалобно пролепетала я.

— Я не знаю, когда он вернется, мисс.

— Н... ничего. Я... такое горе... я подожду...

— Возможно, ждать придется много часов, — ответила миссис Хадсон и поежилась. Шаль не спасала ее от холода. Она шагнула обратно в дом и потянулась закрыть дверь. — Почему бы вам не прийти чуть позже?

— Я подожду, — проскулила я и плюхнулась на покрытое льдом крыльцо.

— Что вы, милая, не надо здесь сидеть! Вы же замерзнете. Проходите, проходите.

Как я и рассчитывала, она отвела меня наверх, в гостиную моего брата.

— Боже мой! — пробормотала я, пораженная беспорядком; мне еще не приходилось бывать в доме холостяка. Разумеется, что-то я уже знала по рассказам доктора Ватсона, и не удивилась табаку в носке персидской туфли, скрипке, брошенной в кресло вместе со смычком, письмам, пригвожденным перочинным ножом к каминной полке, и пулевым отверстиям в стенах. Меня больше поразило то, чего там не было. Цветов. Кружевных подушечек. Чехлы с оборками на спинках стульев.

Очевидно, мужчинам не хватало свойственной женщинам любви к уюту.

Миссис Хадсон окинула взглядом разбросанные по комнате книги и бумаги и цокнула языком.

— Мистер Холмс очень опрятно одевается и приятно себя ведет, но с домашним хозяйством у него беда, — извинилась она за своего жильца. — Он настоящий джентльмен. Не важно, что вас тревожит — он постарается вам помочь, мисс, и не переживайте, если вам нечем заплатить.

На глаза у меня снова набежали слезы. Несмотря на коварные методы брата, мне хотелось верить, что он хороший человек.

— Взять вашу накидку, мисс? — спросила она, протягивая руку.

— Нет! — Я вцепилась в плащ. Он скрывал чересчур стильное платье Лианы Месхол. — Нет, — уже мягче повторила я. — Спасибо. Мне холодно.

— Хорошо, мисс, тогда присаживайтесь. — Милая старушка убрала с кресла перед камином газеты и махнула рукой, чтобы я садилась. — Я принесу вам чаю, — добавила она и вышла из комнаты.

Как только дверь за ней закрылась, я встала и бесшумно прокралась к письменному столу, смаргивая незваные слезы. Сквозь застилавший глаза туман я разглядела лежащие там бумаги, но нужной среди них не было. Я отбросила их в сторону, и на столе остались стоять лишь обычная лампа и письменные принадлежности.

То, за чем я пришла, могло лежать где угодно, но хоть мой брат и хранил скрипку брошенной в кресло, важные улики он, скорее всего, прятал как следует. Я подергала ручку ящика.

Заперто.

Я выудила из-под плаща свою «брошь» и вставила тонкое лезвие в замочную скважину.

Признаюсь, опыта в этом виде искусства мне было не занимать. Любой предприимчивый ребенок, выращенный среди неприступных кладовых и чуланов с сахаром, умеет взламывать замки.

И этот поддался с тихим щелчком. Я убрала кинжал и выдвинула ящик стола. Вполне ожидая увидеть огрызки карандашей, промокательную бумагу, деревянную линейку и все в этом роде.

Ничего подобного там не было.

Содержимое ящика отражало замысловатый образ жизни моего брата. Револьвер, коробочка с патронами, лежащая на боку бутылочка, наполненная прозрачной жидкостью, игла со шприцем (как у врача) на бархатной подушечке и фотография красивой женщины в рамке. Последнее меня особенно заинтересовало, и я решила поразмыслить об этом на досуге.

Но не сейчас. Сейчас мне было не до этого.

Дрожащими пальцами я достала из ящика дорогую сердцу брошюрку, расписанную цветами, которую мама смастерила собственноручно. Глаза снова застлала пелена слез. Но времени радостно поцеловать или прижать книжечку к груди, у меня не было. На лестнице уже раздавались шаги миссис Хадсон. Я спрятала брошюрку под платье, задвинула ящик и в три широких шага пересекла комнату. Спустя мгновение после того, как я уселась в кресло и завернулась в плащ, в гостиную вошла миссис Хадсон с подносом.

— Выпейте чаю, мисс.

Она подала мне этот жизнетворный напиток, а затем, к моему ужасу, наполнила свою чашку и села напротив, явно намереваясь составить мне компанию.

— Еще не согрелись, милая? Может, все же снимете плащ, чтобы он не мешал наслаждаться чаем?

Я покачала головой. Мне не составляло труда изображать из себя растерянную, близкую к истерике девушку в беде, поскольку я в самом деле была близка к истерике, — но не переиграла ли я? Нет, так дело не пойдет. Вдруг сострадательная миссис Хадсон собирается ухаживать за мной вплоть до возвращения моего брата?!

— Кусочек пирога с грецким орехом? Она протянула мне тарелку.

Я покачала головой:

— Н-нет, спасибо. Я... э-э... миссис... — Я чуть не назвала ее по фамилии и еле успела вовремя себя одернуть.

— Хадсон, милая.

— Миссис Хадсон, прошу прощения... — Вызвать румянец, пожалуй, невозможно, но мне этого и не потребовалось; я и так густо покраснела благодаря своей стеснительной натуре. — По зову природы, — пробормотала я. — Возможно...

— О, бедняжка, ну конечно! — Миссис Хадсон, добрая душа, тут же подскочила. — Сможете еще немножко подождать? Мне надо... кхм... все подготовить.

Я подозревала, что туалетная комната располагается в дальней части первого этажа, у задней двери, поскольку такие «удобства», устроенные в помещении, впускали в дом вонь канализации и никто бы не стал их строить у кухни или прихожей. Миссис Хадсон не могла отвести меня туда, не проверив состояние комнаты, к тому же ее надо было освежить туалетной водой и поставить в углу кувшин горячей воды с наброшенным на него чистым полотенцем.

Как только затихли шаги на лестнице, я поднялась, подошла на цыпочках к двери и тихонько ее отворила. Внимательно осмотревшись, я выскользнула за дверь, оставив ее приоткрытой, чтобы лишний раз не шуметь. А потом медленно спустилась по лестнице и вышла на улицу. Миссис Хадсон, разумеется, еще выполняла мою неприличную просьбу. Скорее всего, она услышала, как за мной закрылась тяжелая входная дверь. Я не стала терять время зря и побежала к стоянке экипажей.

Кебмен с сомнением взглянул на бедно одетую девушку, но я, к его огромному удивлению, бросила ему соверен, запрыгнула на сиденье и крикнула:

— Британский музей!

Золотая монета заставила кебмена отбросить все сомнения, и он подчинился.

Я закрыла лицо капюшоном плаща, насколько это было возможно, и нетерпеливо вытерла ладонями слезы. (Платка и луковицы при мне больше не было.)

«Больше никакого нытья», — строго приказала я себе; я совершаю поистине глупый, очень рискованный поступок, и мне важно мыслить трезво.

Кеб остановился у ступенек Британского музея.

Вместо того чтобы выйти, я выглянула в окошечко и сразу увидела Шерлока. Он дымил сигаретой, прислонившись к одной из колонн в стиле греческого возрождения перед входом, и выглядел обычным бездельником. Я не сомневалась, что с минуты на минуту какой-нибудь констебль возьмет его за шиворот и скажет идти своей дорогой. А мамы нигде не было видно. И если бы послание в самом деле было от нее и оказалось бы, что Шерлок всего лишь его перехватил, а не сочинил сам, и она пришла бы к музею, мой брат уж точно не стоял бы на ступеньках со скучающим видом.

Я с облегчением вздохнула и улыбнулась. Все-таки моя догадка оказалась верна. Мама за городом, в безопасности, а Шерлок считает, что может обхитрить свою скверную младшую сестру. Что ж, скоро он вернется домой и увидит, кто кого обхитрил.

Кебмен подошел к двери экипажа:

— Мисс?

— Едем дальше, — сказала я.

— Горячая вода, мисс Месхол!

Бодрый крик хозяйки вырвал меня из пучин и без того короткого сна, и я жалобно замычала. Радость от победы над Шерлоком растворилась без следа, уступив место страху перед возможными последствиями.

— Мисс Месхол, вы проснулись?

Хорошо, что глухая старушка не услышала моего грубого ответа.

Мне совсем не хотелось вставать и идти на работу. И конечно, я могла бы остаться в кровати, поскольку доктор Рагостин делал мисс Месхол очень много поблажек, но это вызвало бы удивление и любопытство моей хозяйки.

— Мисс Месхол!

Миссис Таппер постучала в дверь.

— Да что ж такое! — пробормотала я себе под нос. — Я проснулась!

— А? Вы встали?

— Да! Спасибо! Миссис Таппер!

Я даже не удивилась, когда она подала мне на завтрак кровяную колбасу. Я всей душой ненавижу кровяную колбасу. Утро не задалось с самого начала, и на работу мисс Месхол пришла в отвратительном настроении.

Вчера (наверное, к счастью) у меня не было времени подумать о Шерлоке, и я только сейчас осознала, какую опасность он для меня представляет и как много знает.

Судя по его посланию «ЛИАНА ВСТРЕЧАЕМСЯ НА СТУПЕНЬКАХ БРИТАНСКОГО МУЗЕЯ», он понял, каким именем я прикрываюсь.

Если верить доктору Ватсону, мои братья знали, что я не бедствую.

Шерлок знал о моей тайной переписке с матерью и всю ее расшифровал.

Мало того — в любую минуту он может узнать еще больше от своего лучшего друга. Вдруг Шерлок отбросит гордость и поделится своими тревогами с Ватсоном? Вдруг Ватсон признается, что ходил к доктору Рагостину? Один короткий разговор — и мисс Месхол окажется под пристальным вниманием детектива.

— Проклятье! — пробормотала я, заходя в свой кабинет. — Чтоб оно все пошло к чертям! Вдруг, вдруг... А вдруг вороны побелеют!

Дрожа от страха, я села у камина и постаралась взять себя в руки.

Потягивая утренний чай, прочла утренние газеты. В них, как всегда, писали о разных ужасах. Противники вакцинации в Ист-Энде угрожали участковой медсестре. На улице Холивелл арестовали деятельниц благотворительности за раздачу «порнографических материалов» по предупреждению беременности. Взрыв газа в доме в Найтсбридже забрал жизни трех слуг и потряс всю семью. По слухам, работники портов устраивали тайные встречи сомнительного характера. Сельское хозяйство чахло из-за импорта дешевой кукурузы из Америки. И так далее.

И ни слова от мамы.

Пропади оно все пропадом.

Я убедила себя, что дрожу исключительно от холода. В конце концов, огонь в камине почти потух. Я положила газеты на решетку, и меня обдало жаром. Усилием мысли я заставила себя отбросить тревоги и решительно направилась к письменному столу. Шерлок пусть идет к... к... к френологу, с мамой делать нечего, кроме как ждать, а научным искателем мне стать хочется, так что пора взяться за ум.

Я взяла пачку бумаги и поспешно вывела несколько набросков хорошенькой головки леди Сесилии. Потом украсила их разными шляпками — широкополой и изящной с красивой отделкой; шляпой без полей; соломенной; самым модным на данный момент фасоном: миниатюрной шляпкой с целым букетиком перьев; и простой шалью. Огонь в камине погас, и в комнате становилось все холоднее. Я дрожала, пальцы у меня закоченели и с трудом держали карандаш, но останавливаться я не собиралась. Дальше пошли изображения Сесилии с убранными в пучок волосами и вовсе без шляпы; с головой, обмотанной старой тряпкой; в чепце служанки; с волосами, убранными назад словно хвост вьюрка; в обвязанном вокруг головы шарфе и даже с вуалью. Довольная своей работой, я позвонила в колокольчик.

— Джодди, — попросила я мальчика, когда он бойко вбежал в кабинет, — разведи, пожалуйста, огонь в камине.

Он тут же поспешил выполнять задание. Я села в кресло и вытянула перед собой руки, наслаждаясь теплом. Рисунки остались на столе. Джодди пошел наполнять ведерко для угля. Сейчас он вернется и непременно их заметит.

Я наблюдала за ним краем глаза. Джодди замер, уставившись на разложенные по столу листы, и тут я уже не постеснялась подойти к нему и полюбопытствовать:

— Узнаешь ее?

Он кивнул, напрочь позабыв о хороших манерах. Я не стала его за это корить:

— Когда ты ее видел?

— Точно не скажу, мисс Месхол.

— В прошлом году?

— Нет! Неделю-две назад.

— На углу. С корзинкой.

— Да.

— Что на ней было надето?

Он показал на тот рисунок, где голова леди Сесилии была обмотана старой тряпкой.

— О, — только и сказала я, и все остальные вопросы вылетели у меня из головы. Я вдруг почувствовала ужасную слабость.

Видите ли, головной убор показывает положение человека в обществе. Это нечто вроде таблички на музейном экспонате.

И на табличке достопочтенной Сесилии в данном случае значилось «безнадежно бедна».

Моя теория о том, что она решила, как и я, помогать бедноте Лондона, пошла прахом.

Дело обстояло совсем иначе: леди Сесилия присоединилась к тем, кто жил в нищете.

Остаток дня прошел как в тумане.

Как можно было быть такой глупой?! И наивно полагать, что достопочтенная Сесилия поступила бы так же, как я, и постаралась бы помочь лондонской бедноте?!

Необоснованное предположение.

Что она сбежала бы из дома?!

Необоснованное предположение.

Самостоятельно подняла бы огромную, тяжелую лестницу?!

Чушь!

Лестница... Нет, какая же я все-таки недалекая! Первым делом следовало взглянуть на лестницу. В гардеробе леди Сесилии висели миниатюрные платья; она была куда более изящной и низкой, чем я. Только безумный поверит в то, что эта хрупкая девочка сама сняла с крыши лестницу и приставила к окну! Да у меня самой ничего бы не вышло, как бы сильно мне того ни хотелось.

А леди Сесилии, возможно, и не хотелось.

Не было причин приписывать ей мой образ мыслей.

Я была слепа.

И еще смею называть себя искательницей! Нет, для этого звания я недостаточно хороша. Надо, как говорится, собраться с мыслями. Проанализировать факты с точки зрения логики. Разложить все по полочкам.

На следующее утро Лиана Месхол впервые со своего визита на Бейкер-стрит пришла на работу, не трясясь от страха. Ей больше не о чем было тревожиться, ведь Шерлок Холмс искал не ее, а несчастную продавщицу с корзинкой и в плаще.

Но в то же время я чувствовала себя удивительно паршиво, поскольку заметила, как дрогнул голос Шерлока, когда он говорил о худой девочке, рыдающей от горя, причем это точно была не искусная актерская игра.

Он же понимал, что я не живу в бедности. Он же знал, что мать оставила мне деньги.

Впрочем, миссис Хадсон наверняка рассказала ему, как я горько плакала у нее на крыльце.

Пропади оно все пропадом. Я так стремилась вернуть свою брошюрку, что не подумала о том, как это будет выглядеть в глазах Шерлока. Как, ну как мне убедить брата, что со мной все в порядке?!

Вот какие противоречивые мысли занимали меня, когда я подходила к конторе доктора Лесли Т. Рагостина, научного искателя.

— Доброе утро, миледи! — бодро крикнул Джодди, стоило мне переступить порог, и забрал мое ольстерское пальто.

— Джодди, — с раздражением сказала я, — ты не думал, что другие служащие могут начать называть тебя каким-нибудь дурацким именем вроде Джеймса, Сесиля или Алджернона просто потому, что им так нравится?

— Э-э... нет, миледи! То есть нет, мисс Мес- хол.

— Вот видишь, Джодди. Я предпочитаю, чтобы ко мне обращались «мисс Месхол». А теперь принеси мне, пожалуйста, утренние газеты и чай.

Газеты меня не порадовали: от мамы так и не пришло весточки. Что ж, через день-другой...

Но мне ужасно хотелось посоветоваться с ней по поводу Шерлока. Как обойтись без ее мудрого совета? Отправить брату письмо? Но он был слишком умен и нашел бы меня по конверту.

Поместить в газете объявление, написанное тем же шифром?

Это значило предать наши семейные трудности огласке. Я и так задела гордость Шерлока и не хотела растоптать ее в пыль. Тем более что Майкрофт — холодный, как остывший пирог с почками, он меня ни капли не тревожил — тоже увидит и прочтет мое послание, и сложно представить, что за хаос тогда начнется...

Я не знала, как быть.

За свой рабочий стол я села в дурном расположении духа и, просмотрев скудную корреспонденцию доктора Рагостина, набросала на оборотной стороне одной из бумаг карикатуру на своего брата в тряпичной кепке и с выбившейся прядью. Настроение у меня тут же поднялось. Меня всегда тянуло рисовать, когда я сердилась или грустила. Выложив на стол стопку бумаги, я взялась за дело. Снова Шерлок, потом Майкрофт, мама и так далее. В основном это были портреты. Девочка в обносках, подметающая улицу. Дремалы на ступеньках работного дома. Леди Теодора в черных украшениях. А потом — как-то совершенно ненамеренно — лицо Александра Финча.

У которого почему-то получилась омерзительная усмешка.

Как так вышло?

Я откинулась на спинку стула, закрыла глаза и попыталась восстановить в памяти свое посещение универмага «Эбенезер Финч и сын». В голове всплыли фразы:

Чего еще ожидать от безумного анархиста?

Она читала «Капитал», и мы с ней обсуждали эксплуатацию рабочей силы.

Она хотела, чтобы я показал ей пролетариат. Но подозреваю, что она вышла из дома прямо через парадную дверь и сама приставила лестницу к окну.

Интересно, Финч-старший просто выругался в пылу недовольства или всерьез считал сына анархистом?

Я слышала, что «анархистов» обвиняли в закладывании динамита на станции Виктория, нападении на контору «Таймс» и попытке подорвать лондонский Тауэр, но, если не считать этих новостей, я ничего не знала об убийцах и их загадочных обществах. Кажется, они были чем-то схожи с марксистами?

И при этом Александр Финч заставил меня поверить, что достопочтенная Сесилия — марксистка?

Почему же об этом ничего не упоминалось в ее дневниках?

Он настаивал на том, что достопочтенная Сесилия сама приставила лестницу к окну. Но если они были знакомы, он должен был понимать, что девушка с такой хрупкой фигуркой на это не способна.

Леди Сесилия встретила Александра Финча. Леди Сесилия вступила в переписку с Александром Финчем. Леди Сесилия гуляла по Лондону с Александром Финчем. И пропала.

Нет, это не может быть совпадением.

Впрочем, полицейские ничего на него не нашли, а они неотрывно за ним следили...

По крайней мере, он так сказал.

Как глупо было с моей стороны поверить в его уверения — и слова леди Теодоры, — что полиция не спускает с него глаз!

Много ли я знала об Александре Финче?

Почти ничего.

Я встала из-за стола с твердым намерением нанести ему еще один визит.

Я вернулась к универмагу «Эбенезер Финч и сын» незадолго до того, как тусклый день сменился еще более тусклой ночью. Чтобы не утомлять любезного читателя, я опущу подробное описание того, как переоделась в Лиану Месхол в бюро доктора Рагостина и как чуть не столкнулась с миссис Таппер, когда выходила из дома в образе сестры; балахон привлекал ко мне внимание, но зато скрывал лицо. Выходя со станции Сент-Панкрас, я почувствовала на себе любопытные взгляды прохожих. В этой части Лондона меня еще не знали. Сестре улиц не было нужды никому помогать в этом благополучном районе.

И меня привела сюда не благотворительность. Я пришла с пустыми руками. Если не считать спрятанного на груди кинжала, над которым я держала пальцы словно в молитве.

Я и близко не собиралась подходить к роскошному фасаду универмага. Вместо этого я обошла соблазнительное заведение сбоку и через лабиринт стойл, в которых держали лошадей и коров, вышла к голубятне. Оттуда я в очередной раз осмотрела окна, черепичную крышу и водосточные трубы. Никогда прежде я с таким интересом не изучала архитектуру. В данный момент меня занимал вопрос, насколько удобно карабкаться по всем этим выступам. Через какое-то время я определилась с маршрутом, который выбрала бы сама. Предположив, откуда спустится Александр Финч, я шагнула в тень конюшни и затаилась в ожидании.

Он появился до полного наступления темноты, как я и рассчитывала: ему ведь надо было видеть, куда ставить ногу или тянуться рукой. Он выполз на крышу словно огромная гусеница и стал перебираться с выступа на выступ на четвереньках, опустив голову, чтобы не попасться на глаза констеблю, который патрулировал улицу. Иногда он пропадал за дымовыми трубами, но быстро появлялся снова. Было видно, что для него это дело привычное. Он с легкостью перепрыгивал со здания на здание. А в конце ряда подполз к водосточному желобу, развернулся и соскользнул по водопроводной трубе на деревянную крышку бочки, а оттуда — на гравийную дорогу рядом с лавкой торговца свечами.

Он огляделся по сторонам, и я с трудом разобрала во мраке его бледное, похожее на маску лицо, наполовину скрытое очками. Вместо модного наряда на нем была грубая одежда рабочего из фланели и вельвета, а на голове темнела тряпичная кепка. Убедившись, что за ним никто не наблюдает — по крайней мере, он так думал, — Александр Финч пошел дальше по улице.

Я подождала, пока он отойдет подальше, и последовала за ним.

Здесь, на северо-западе Лондона, места были далеко не такие бедные, как в Ист-Энде: на углах не стояли ночные бабочки и водяные колонки, в домах у всех был водопровод, и народ наверняка был не лишен своих пороков, но особо модным и богатым не считался. Я плохо знала этот район, невыразительный, как лицо Александра Финча, с улицами не то чтобы пустынными, но и не кипящими жизнью. Мне редко приходилось сюда приезжать: к доктору Ватсону, в квартиру Шерлока и дважды в универмаг «Эбенезер Финч и сын». Всего четыре раза, не считая нынешнего. Так что неудивительно, что, следуя за Александром Финчем, я заблудилась.

Время от времени я чуть не теряла его из виду. К счастью, ночной туман сегодня был не таким густым, как обычно, но все же вокруг было очень темно. Мне доводилось видеть электрическое освещение на берегу Темзы — изумительное, оно словно превращало ночь в день. Дрожащие огни уличных фонарей, напротив, лишь тревожили ночь, а не прогоняли ее. Большую часть времени Александр Финч казался тенью в театре теней, как и другие прохожие; я отчетливо видела его, только когда он проходил прямо под фонарями.

Чтобы он в свою очередь не увидел меня, я шла посреди улицы, хотя это было очень рискованно. Это и днем опасно, а ночью, всей одетой в черное, — вдвойне. Даже при свете каретных фонарей возницы непременно сбили бы меня, если бы только я сама не увернулась, но под ногами хлюпала грязь, смешанная с подтаявшим льдом и лошадиным навозом, и передвигаться по ней было сложно. Несколько раз я чуть не упала, а один раз все-таки оступилась и перекатилась по холодному булыжнику, спасаясь от обитых железом копыт. Юбка и балахон промокли и испачкались. Я вовремя поднялась, чтобы увернуться от огромной кобылы клейдесдальской породы, которая скакала галопом, запряженная в телегу с древесиной.

Да, на дороге встречалось все больше повозок и телег; Александр Финч завел меня в какой-то район складов, судя по всему неподалеку от громадного рынка Ковент-Гардена. Куда, хотелось бы знать...

Тут он остановился у видавшей виды двери, над которой висела трудночитаемая табличка: тшшшшт шшшъ & жеж жшжжжж’жкя ж.

Гипноз. Изюминка развлекательных пред- ставлений в театрах и гостиных.

Ни за что бы в него не поверила, если бы не увидела своими глазами.

Финч при мне применил его на достопочтенной Сесилии. Я заметила его причудливые жесты и пытливый взгляд, когда он разговаривал с ней у ночлежки. О чем-то подобном и рассказывала миссис Бэйли. И вот леди Сесилия стояла на углу улицы — безвольная, как будто безжизненная, в обносках, вынужденная раздавать листовки анархистов, забыв о голоде.

От одного взгляда на нее мне хотелось кричать. Я отчаянно желала ей помочь, освободить от гипноза, спасти... Но как?

Позвать констебля? Но исчезновение леди Сесилии держали в секрете, и констебль не поверит, что это она.

Побежать к леди Теодоре, обо всем рассказать и воспользоваться ее влиянием? Но на это уйдет много часов, если не целые сутки. Кто знает, что может случиться за это время с леди Сесилией!

— Пусть напускают на нас свою империалистическую полицию! — кричал ее похититель завороженной толпе. — Пусть устроят второе Кровавое воскресенье! Мы выкрасим флаги в цвет наших изуродованных голов! Покажем им красные флаги революции!

Слушатели бросали в воздух потрепанные кепки и громко вопили, поддерживая своего нового мессию.

Но я-то знала, что под черным париком и накладной бородой скрывается не герой рабочего класса, а лицемер.

Александр Финч был обманщиком. Сыном богатого лавочника.

Он купался во внимании очарованной толпы. Очевидно, ему нравилась власть.

Я боялась повернуться спиной к леди Сесилии, боялась ее упустить. Нет, я должна увести ее от Александра Финча сейчас. Немедленно.

Но как? Снять гипноз? Для этого, если мне не изменяет память, требовалось повторить необходимые пассы в обратном порядке, а у меня это вряд ли бы получилось. Схватить девочку и забрать ее силой? Но тогда меня обвинили бы в похищении, потому что она наверняка стала бы сопротивляться и попыталась бы вырваться. Леди Сесилия только выглядела нежной, как голубок, когда стояла на углу с корзинкой, опустив взгляд в землю, но я знала, что у нее есть иная сторона, не мутно-пастельная, а смелая, угольно-темная...

Подождите-ка.

Леди Сесилия — или нищенка, которая на самом деле была леди Сесилией, — выдавала листовки правой рукой.

Как только ко мне пришло это осознание, меня пронзил луч надежды, и мой одурманенный ночью разум выдвинул гипотезу, от которой глаза мои округлились, как блюдца. Я разинула рот — благо лицо скрывала вуаль — и прошептала:

— О, чтоб меня черти съели!

О.

О, если бы мне удалось воззвать к левше, если бы я оказалась права и злодей подмял бы под себя лишь послушную мягкую праворукую леди!

Если тайный бунтарский огонек левши еще теплился в этом нежном создании, надо было связаться с ней — и быстро, как по проводам телеграфа.

И я знала, как это сделать, хотя выход мне подсказал не разум, а инстинкт.

Видите ли, на меня произвели огромное впечатление ее картины углем. Они заставили мое сердце томительно сжаться, словно мы были родственными душами. Возможно, так я смогу до нее достучаться?

Я вытащила из кармана карандаш и бумагу, которые всегда носила с собой, прикрылась листовкой анархистов и принялась рисовать, стоя спиной к фонарю так, что меня видела лишь худая изможденная девушка в обносках.

Опять же интуиция, не разум, подсказала мне, что рисовать, как изобразить для леди Сесилии свободу. Никогда в жизни я не рисовала так быстро и так хорошо.

У меня получилась леди Сесилия в модных турецких шароварах, покоряющая дорогу на велосипеде — так, как это нравилось делать мне. Леди Сесилия — сильная и красивая, улыбающаяся, с развевающимися на ветру волосами и лентами шляпы.

Карандаш летал по бумаге, и краем глаза я заметила, как праворукая нищенка замерла, позабыв о политических листовках, как она напряглась, вперив взгляд в мой рисунок.

Я переложила карандаш в левую руку и начала неуклюже выводить под рисунком надпись справа налево, зеркально отраженными буквами: «Кто...»

Но я зашла слишком далеко. Девушка выронила корзинку и выхватила у меня бумагу с карандашом до того, как я успела закончить. Теперь она походила не на безликую сажу, а на холодный огонь:

— Как вы смеете?! Что вы творите?! Кто вы?!

Мое дыхание участилось, и я произнесла дрожащими губами:

— Энола. Меня зовут Энола Холмс.

И на этом я бы не остановилась. Я рассказала бы все о себе, если бы в тот самый момент во тьме не прогремел голос:

— Сесилия! Иди сюда!

Голос ее гипнотизера.

Совсем неподалеку.

Я потерялась и ходила кругами, и не смогла уйти достаточно далеко от Александра Финча. Не сомневаюсь, дорогой читатель, что вы сочтете преувеличением мои слова о том, что ярость его раздирала ночь, но для меня это было правдой: она пульсировала в черных, как сажа, тенях, почти физически ощутимая.

Леди Сесилия вздрогнула словно испуганная овечка, поморщилась и в ужасе прошептала:

— Я должна вернуться.

— Нет! — закричала я и окинула беглым взглядом район, в котором мы оказались. К счастью, мне попалась на глаза знакомая улочка. Я там бывала. Теперь путь к отступлению нам открыт...

Но тут девочка вырвала руку.

— Нет, Сесилия!

Она не то что не кивнула мне на прощание, а даже как будто не расслышала моих слов. И бежать от меня не стала; нет, она пошла медленно, как лунатик, к черному силуэту вдали — к Александру Финчу. Я замерла под покровом теней. Леди Сесилия ступала будто слепая, и ее замызганная, некогда белая одежда сливалась с мраком.

— Сесилия! — Он увидел ее в свете фонаря. Радости в его голосе не было.

Меня охватило недоброе предчувствие.

— Как ты посмела бросить свою работу?! Иди сюда.

Похоже, монашку в черном он не заметил. Пока. Я прикрыла лицо вуалью.

Александр Финч поспешил навстречу достопочтенной Сесилии. Она шла опустив голову, словно нашкодивший ребенок. Он что-то говорил ей насмешливым и в то же время грозным голосом.

Я не разбирала, что именно, и меня больше волновал другой вопрос: смогу ли я неслышно к ним подобраться?

Финч опустил голову и выдохнул в лицо леди Сесилии. Она поморщилась.

Огибая фонари, скрываясь в черных тенях, я незаметно подошла к ним совсем близко.

— Слушай меня, негодная девчонка, — сказал Александр Финч. Видно было, что он в ярости, но его грозный голос служил еще и инструментом для овладения волей жертвы, и Финч подчинял ее своей власти хищным змеиным взглядом. — Подчиняйся мне, или будешь наказана. За сегодняшнее непослушание лишаешься ужина. Что я сказал? Повтори.

Она ответила бесцветным голосом, похожая на призрак самой себя:

— За мое непослушание...

Я решила, что момент для нападения подходящий, с громким криком ринулась вперед и со всей силы вцепилась в лицо и голову гипнотизера. Одной рукой я сорвала с него парик, а другой — накладную бороду.

Леди Сесилия завизжала. Если бы на ней был корсет, она бы непременно потеряла сознание.

— Александр Финч?! — вскричала она.

Он стоял, не защищенный своими темными очками, и молчал.

— Александр Финч! — гневно повторила леди Сесилия. Я так и думала: она готова была терпеть унижения от человека, которым восхищалась, но обман — никогда. — Самозванец! Мошенник!

Тем временем я отступила в темноту и отбросила омерзительный парик на землю.

— Как ты посмел?! Держал меня за идиотку!

— Молчать, — проговорил он, стараясь удержать над нею власть.

— Молчать?! Ах ты жук, нет — червь позорный! — Из-за круглой бледной головы и чуть ли не бесцветных глаз он и в самом деле напоминал жирного червя. — Мечтай сколько угодно о моем молчании, но я не успокоюсь, пока не расскажу всем полицейским Англии о твоем подлом поступке! — Она резанула его острым, как бритва, взглядом и развернулась уходить.

Но Финчу стыд был неведом. Он потянулся схватить ее за руку:

— Не смей отворачиваться! Я с тобой разговариваю.

Она увернулась от него и пошла прочь. Не побежала, а именно пошла — медленно и аристократично, ступая по земле окоченевшими ногами, замотанными в грязные тряпки. Теперь про достопочтенную Сесилию нельзя было сказать, что у нее раздвоение личности. Никто не принял бы эту гордую, благородную девушку, скользящую по улице как корабль по Темзе, за нищенку.

— Тварь, как ты смеешь мне перечить!

Она продолжала молча идти.

— Гордая девка, последний раз тебя предупреждаю. — Александр Финч не повышал голоса, но было в нем нечто такое, от чего у меня по коже побежали мурашки. Так холодно мне не было даже самой морозной ночью.

Раздвоение личности?

Нет, не леди Сесилию надо было сравнивать с доктором Джекиллом и мистером Хайдом.

Она ускорила шаг, но не обернулась.

— Какой же надо быть дурой, чтобы повернуться ко мне спиной! —- завопил Финч и резким движением выхватил что-то из кармана.

Длинное.

Белое.

Извивающееся словно змея.

Одно дело — подозревать человека и догадываться, что подозрения эти верны, и совсем другое — увидеть правду своими глазами. От происходящего у меня помутился разум, и я, выкрикнув «Нет!», бросилась на злодея.

Но из этого ничего не вышло.

Финч оттолкнул меня кулаком, и я отлетела в сторону. Больше он не обращал на меня внимания. Возможно, вспомнил, как я в страхе сбежала в нашу последнюю ночную встречу, и решил, что сейчас поступлю так же. Или считал, что девушки только и умеют что кричать, падать в обморок и убегать. Или в пылу гнева он не думал ни о чем.

Я лежала на булыжной мостовой, не в силах ни вздохнуть, ни пошевельнуться.

Но все видела.

Видела, как Финч подобно безумному хищнику напал на леди Сесилию со спины, перекинул ей через голову удавку и затянул.

Лицо Сесилии исказилось. Глаза закатились. Руки метнулись к шее. Она царапала веревку, сражаясь за свою жизнь, как царапала ее я той кошмарной ночью...

В эту минуту отчаяния мне наконец стало ясно, каково это — обезуметь от ярости. Перед глазами все покраснело, и я вскочила на ноги. Рукоять кинжала буквально прыгнула мне в руку, и я выхватив его из ножен, помчалась к убийце.

Негодяй! У него не было нужды порабощать бедную леди — он хотел насладиться властью. И на меня напал по той же причине. Чтобы удушить до полусмерти — или до смерти, если бы ему не помешали — и взглянуть на мое лицо забавы ради.

— Мерзавец! — завопила я. — Ах ты... змей подколодный, отвратительный, гадкий... — Из- за моего слишком хорошего воспитания я не могла придумать достаточно оскорбительных слов и кричала что приходило в голову, вонзая лезвие кинжала...

Не в сердце. В мышцу на плече. Я не решилась бы никого убить, даже чудовище вроде него. Он издал хриплый крик, и жестокое орудие убийства выскользнуло из его рук.

Леди Сесилия упала на мостовую.

Кажется, Александр повернулся ко мне и поднял кулаки, готовый отражать мои удары, но точно я не скажу. Помню только, как била его кинжалом снова и снова, в руку и в плечо, без остановки, будто в тумане; не помню, сколько раз я попала и насколько удачно, какие ругательства выкрикивала, пытался ли он вырвать у меня оружие. В один момент я поняла, что режу воздух.

Я моргнула, и туман перед глазами рассеялся. Александр Финч убегал, обхватив себя руками.

На булыжную мостовую капала кровь.

На холодной улице лежала леди Сесилия, белая и неподвижная.

Господи помилуй, меня от душителя спас высокий воротник с пластинами из китового уса, а у нее такого воротника не было.

Она распростерлась на земле будто мертвая.

— Пожалуйста, только не это! — прошептала я, и ярость ушла, оставив лишь страх. Руки у меня тряслись. Я вложила окровавленный кинжал обратно в ножны. — Пожалуйста! — взмолилась я, падая на колени подле бездыханной девушки. Как же глубоко веревка врезалась в ее нежную шею! Я распутывала кошмарное орудие убийства дрожащими пальцами целую вечность.

Моя ладонь метнулась к ее губам и к запястью. Мне показалось, что я почувствовала облачко дыхания или слабую пульсацию, но полной уверенности, что леди Сесилия жива, у меня не было.

Помощь. Ей нужна помощь.

И — возможно, благодаря провидению — я знала, где ее найти.

Совсем рядом.

Я с трудом подняла безжизненное тело девушки, закатила его на плечо, выпрямилась и поспешила, насколько это было возможно, к скромному дому врача частной практики. Разумеется, на ночь дом был закрыт, окна зашторены, но я взобралась по белым каменным ступеням и из последних сил постучала медным дверным молотком.

Я стучала упорно, пока дверь не отворилась. Все еще прижимая к себе леди Сесилию, я неровным шагом вошла в прихожую, чуть не упав.

Мой взгляд скользнул по растерянной горничной, которая меня впустила, и остановился на не менее растерянном джентльмене, вышедшем из библиотеки с бокалом в руках. На докторе Ватсоне.

Я открыла было рот, чтобы заговорить, но тут же поперхнулась. Рядом с добрым врачом стоял его друг, с которым они, вероятно, только что ужинали вместе — мой брат Шерлок Холмс.

К счастью, после всего, что случилось со мной в этот вечер, я уже не могла потерять голову от страха, и лицо мое было скрыто вуалью.

К счастью, внимание Шерлока Холмса и доктора Ватсона отвлекало обмякшее и, вероятно, безжизненное тело девушки в обносках.

— Боже мой! — ахнул Ватсон, взял достопочтенную Сесилию на руки как ребенка и чуть ли не бегом поспешил в теплую, хорошо освещенную библиотеку.

Мой брат последовал за ним с вопросом:

— Она дышит?

— Едва-едва.

Все-таки жива. Голова у меня закружилась от облегчения, и словно гора с плеч свалилась.

Доктор Ватсон уложил леди Сесилию на кожаный диван и прижал пальцы к ее запястью:

— Пульс слабый. Бренди, Холмс!

Шерлок уже шел к графину, спиной ко мне. Горничная стояла неподалеку, держась за перила лестницы. Казалось, она вот-вот рухнет в обморок. Никто бы не заметил, если бы я прямо сейчас развернулась и ушла, растворившись во мраке улиц.

Так мне и следовало поступить. У меня не было причин здесь оставаться. Сесилия попала в хорошие руки.

Я должна была уйти. Рано или поздно доктор Ватсон или Шерлок обратят на меня внимание, и брат вполне может меня узнать. Более того, когда леди Сесилия очнется, никто не помешает ей позвать меня по имени, которое я по глупости своей назвала.

Интуиция и разум говорили одно: надо бежать.

Однако словно черный мотылек, привлеченный огоньком свечи, я скользнула в библиотеку вслед за остальными.

За моим братом.

За девочкой, с которой хотела подружиться.

За ласковым, как отец, доктором Ватсоном.

Ватсон опустился на колени, убрал ослабленную удавку с шеи и воскликнул:

— Что за бессердечный зверь пытался удушить маленькую нищенку?! Роуз, — обратился он к горничной, — зови полицию!

Роуз ничего не ответила: ей было дурно.

Шерлок протянул другу бренди и сказал:

— Это не нищенка. Взгляните на ее зубы. За ними хорошо ухаживали всю жизнь.

Ватсон принял бокал.

— Посмотрите на кожу, на черты лица. Наша гостья — леди, — продолжил мой брат.

— Тогда почему на ней обноски, как на...

— Это загадка, — властно прервал его Шерлок.

Он обернулся и посмотрел на меня словно коршун. Я стояла в дверном проеме футах в десяти от него. Пристальный взгляд серых глаз упал на мой балахон, и Шерлок вскинул брови:

— Это что, кровь?

Скорее всего, ведь подол волочился по грязной улице, а в свете газовых фонарей сложно было различить, какого цвета мокрые пятна.

— Кровь! — Ватсон оглянулся и резко выпрямился. — Мадам, вы ранены?

Мне в самом деле было больно: лицо саднило и ныло после удара кулаком. Но я отрицательно помотала головой.

Опять же, я могла убежать, мне следовало убежать, но странная тяга пригвоздила меня к порогу.

— Почему вы молчите? — спросил доктор Ватсон.

— Насколько мне известно, «сестра улиц» немая, — объяснил Холмс за меня, но взгляд его все еще впивался в мою вуаль.

— Или она онемела от боли и потрясения, — возразил доктор Ватсон. — Вы правы, мой друг, это кровь. И ее много.

— У нас недостаточно сведений для достоверных выводов, — заявил Шерлок и шагнул ко мне.

Я выхватила из ножен кинжал.

Мой брат застыл на месте футах в шести от меня. Казалось, время остановилось, когда я навела на него острое лезвие. Даже часы не тикали. В библиотеке стояла полная тишина.

Серебристый кончик моего кинжала окутывала красная пелена.

Тишину нарушил Ватсон.

— Полагаю, это не ее кровь, Холмс, — сдавленно произнес он.

— Тогда хотелось бы знать чья, — пробормотал великий детектив. А потом поднял руки, словно предлагая мир, и добавил, то ли умасливая меня, то ли возражая: — Дорогая моя сестра. ..

Его дорогая сестра.

Как же странно на меня подействовали эти слова!

— Не снисходи до меня! — Я еле узнала свой собственный, специфический и аристократичный, голос, льющийся из-под вуали. — Мне не нужна помощь. А вот достопочтенной Сесилии, — я махнула кинжалом в сторону девочки, все еще лежащей без сознания на диване, — дочери сэра Юстаса Алистера, она жизненно необходима.

Правда, ее тайной личности левши нечего было ждать помощи. Но полиция, вероятно, уже спешила к нам, и времени пускаться в объяснения у меня не оставалось. Я продолжила:

— Злодей, который пытался ее удушить...

Мой брат прервал меня, недоверчиво прошептав:

— Энола?

Лицо его стало белым как мрамор.

— Слушай меня и ничего не говори, — попросила я. Мне было не до драмы; я спешила все ему рассказать. — Запомни все, что я скажу. Преступник — Александр Финч, юноша, который сначала подружился с достопочтенной Сесилией, а затем загипнотизировал и похитил ее. Он маскируется под оратора для недовольных рабочих и выступает под именем Кэмерона Шоу. На улице неподалеку валяются его парик и накладная борода. А он сам, скорее всего, у какого-нибудь врача или в больнице, залечивает раны, которые я нанесла ему своим кинжалом.

Оставалось только надеяться, что доктор Ватсон все запомнил, потому что мой брат был явно не способен воспринимать информацию. Он тихо повторил:

— Энола?

Я сделала все, что могла, для восстановления справедливости и теперь понизила голос.

— Любезный брат, пожалуйста, не волнуйся обо мне. Ты нашел половинку луковицы, завернутую в носовой платок, у себя в столе, откуда я взяла брошюрку с шифрами?

Видите ли, я пыталась подсказать ему, что мои рыдания были наигранными. Чтобы он не тревожился.

Но Шерлок, похоже, совсем не понимал, к чему я клоню. Он подался вперед и заговорил с жаром:

— Энола, одумайся! Не можешь же ты и дальше жить одна, без покровителя, и вести себя так глупо и своенравно!

Доктор Ватсон наблюдал за нами разинув рот. Я боялась, что он заговорит, и он в самом деле собирался высказаться, но тут леди Сесилия пошевельнулась и застонала, чем отвлекла его внимание.

Она оправится. У меня защемило сердце. О дружбе больше и мечтать нечего; остается радоваться, что Сесилия в безопасности.

И надеяться, что рано или поздно она обретет свободу.

Как обрела ее я.

— Шерлок, — обратилась я к брату тихим и серьезным голосом, — благодарю, но я и одна прекрасно справляюсь.

— То есть у тебя все в порядке?

— Более чем. Разве что переживаю за мать: она так и не ответила на мое последнее объявление.

— Скажи, где она сейчас, и я ее найду!

Ага! Все-таки он не все выведал!

— Она была бы против, не важно, какие у нее обстоятельства, — ответила я.

— А ты, Энола? Хочешь последовать ее дурному примеру? Вдруг с тобой что-нибудь случится и ты попадешь в беду?

— Дорогой мой Шерлок, — ласково ответила я, все еще держа в руках кинжал, — для меня нет большей беды, чем лишение свободы, вынужденное существование в золотой клетке и замужество.

— Ты же это не всерьез? Любая достойная леди должна занять свое место в обществе.

Он шагнул ко мне.

Я направила на него лезвие:

— Лучше не подходи ко мне.

На самом деле я бы не посмела его ранить, но брат плохо меня знал и замешкался.

— Я не верю ни единому твоему слову, сестренка. Покажи мне свое лицо, — умоляюще попросил он.

Его просьба была невеликой, но и ее я не могла удовлетворить; вдруг доктор Ватсон узнал бы во мне Лиану Месхол?

— Нет. — В ту же секунду я поняла, что это уловка: так он пытался избавиться от оружия; вуаль легче поднимать обеими руками. — Нет, мой хитрый братец, не покажу. — Говорила я все так же мягко и надеялась, что он слышит в моем голосе нежность. — Я пойду. Передавай привет Майкрофту...

Меня прервал шум шагов за спиной. Я спрятала кинжал и выбежала из библиотеки ровно в тот момент, когда горничная с констеблем вошли в парадную дверь.

— Хватайте ее! — крикнул Шерлок. Но горничная, все еще потрясенная недавними событиями, потянула констебля в библиотеку, к леди Сесилии. Не успел мой брат повторить свою просьбу, как я обогнула их и выбежала из дома.

— Хватайте ее! — крик Шерлока разносился по темной улице словно рев сигнальной трубы. Я слышала за собой тяжелые шаги полицейского и легкие — брата.

Словно зверь, бегущий от погони, я перемахнула через железную ограду, спрыгнула в подвал для слуг, а оттуда попала в коридор сараев, мастерских и загонов за жилыми домами. Потеря свободы для меня означала верную смерть, и я бежала, спасая свою жизнь. Укрытие в каретнике подарило мне небольшую передышку. Оттуда было слышно, как мой брат разговаривает с констеблем, как последний останавливается у телефонной будки на углу.

Прекрасно. Скоро все полицейские Лондона будут висеть у меня на хвосте.

— Принесите фонарь, — потребовал мой брат, обращаясь к неизвестно кому. — Она не могла далеко уйти.

Я вышла в дальнюю дверь каретника и побежала куда глаза глядят. Мысли в голове путались. Шерлок Холмс обыщет каждую конюшню, каждый коровий сарай, каждый закоулок и канаву, а по улицам будет рыскать полиция; спрятаться негде.

Черный балахон и вуаль выдавали меня с головой, и от них необходимо было избавиться.

Но как быть дальше? Побежать домой в моем красном фланелевом нижнем белье?

Чтобы преобразиться и избежать преследования, мне потребуется надежное укрытие.

Но куда пойти, когда все против меня?

И даже женщины меня не укроют — ведь они подчиняются мужчинам.

Неужели так будет всегда? Жизнь в бегах, то одна маскировка, то другая, игра в прятки? Энола, одинокая.

Я не стала отвечать себе на этот вопрос и задумалась о том, как быть сейчас. Выбежав на оживленную улицу, я увидела знакомые дома...

Бейкер-стрит.

Ну разумеется!

Очевидно, мои ноги были умнее меня, ведь они принесли меня в то место, куда брат и не подумал бы заглянуть.

Я поспешила к дому 221 и оббежала его. Еще в прошлый раз я заметила, что в небольшом заднем дворике растет дерево с узловатым стволом и раскидистой кроной, известное под названием «платан кленолистный». Я с легкостью вскарабкалась по толстому стволу и осторожно спрыгнула на крышу над кухней.

И как раз вовремя. Только я села на черепицу перевести дыхание, как на другой стороне улицы послышались шаги двух констеблей.

— Девчонка, наряженная монашкой, так сержант сказал, — сообщил первый.

— Ага, да еще и с ножом, как я слыхал, и не в себе. Верится с трудом, но, говорят, она того — опасная, — поделился второй.

— Истерия, — тоном всезнайки отозвался его напарник. — Обычная болезнь для ее пола.

Неужели такой меня видел Шерлок? Опасной? Истеричной?

Вероятно.

Я сняла сапожки, чтобы они не стучали по крыше, и осторожно спустилась к окну, которое, по моим расчетам, должно было вести в комнату брата. Как я и надеялась, оно не было заперто и легко поддалось. Все-таки Шерлока воспитывала та же мать, что и меня, и он знал, как свежий воздух полезен для здоровья.

Я скользнула внутрь и затворила за собой окно. Я знала, что у Шерлока хранится много костюмов для маскировки, и собиралась порыться в его шкафу. Ведь, если верить рассказам доктора Ватсона, ему приходилось притворяться старушкой. А значит, там найдутся юбка, шаль и шляпка.

Потом я пережду, пока не уляжется суматоха и не хлопнет входная дверь, и сбегу как пришла — через окно.

И больше никогда не буду переодеваться в сестру милосердия.

Безопасен ли образ Лианы Месхол? Нет, наверное, нет. Холмс непременно обсудит случившееся этой ночью со своим другом, и Ватсон сознается, что посещал «доктора Рагостина».

Удастся ли мне снова увидеться с достопочтенной Сесилией?

Вряд ли.

Чтобы сохранить свободу, я должна отвечать значению своего имени. Энола. Одинокая.

Затапливая камин в комнате на Бейкер-стрит, я думала о том, что мое горе скрашивает лишь одно: мой брат Шерлок, знает он это или нет, хочет он этого или нет, а предоставил мне укрытие.

Василек

Простота

Камелия

Восхищение

Лилия

Нежность

Ландыш

Чистота

Маргаритка

Невинность

Незабудка

Истинная любовь

Орхидея

Утонченность

Фиалка

Верность

Цинния

Доброта