Подвал пах столетиями, но не сыростью, что удивительно. Такими добротными сухими столетиями истории. Я спускался по скрипучей лестнице, держа в руках кружки дымящегося какао.

— Маш? — окликнул я, спотыкаясь о порожек, — Ты где?

Я знал Машу всю жизнь.

Отец знал её. Дед знал.

Из нашей семьи её первым встретил прадед, увидел практически девочкой с толстыми русыми косами, в годы гражданской войны. Своей, казалось, ровесницей.

Я впервые понял, что с Машей что-то… не так, когда мне исполнилось восемь. Тогда она пришла на мой день рождения, с тортиком и, кажется, осколком от авиабомбы в плече.

— Миша, помоги, а? — попросила она, проводив гостей и подставляя мне плечо, — Только аккуратно, а то нервы срослись.

— А ты чего не в больнице? — спросил я, отплясывая вокруг с пинцетом.

— Скучно там. Да и зачем, если всё само выйдет… или не выйдет, так мы с тобой сами выдернем, — она хохотнула, — всё равно же не насовсем. Не надо ваты, приложи тряпочку, сейчас заживёт.

Она тогда гоняла где-то под Купянском на бронепоезде под командованием подруги детства Люси Мокиевской. Люсиного детства, не её, ей всю жизнь было около шестнадцати. Смеялась в лицо пулемётным очередям, как будто они её щекотали.

Она вернулась домой как-то утром — с подкопчённой шеей и обломками бронзового колта в кармане. А бронепоезд Донецкой республики вместе с Люсей погиб.

Прадед тогда и вправду расспросил Машу обо всём. Как расспросил и я, когда понял, как казалось юнцу, главную разницу между мальчиками и девочками, а гормоны начали лезть из ушей и расцветать прыщами. Думаю, точно так же ее расспрашивали мои предки и поколения немецких баронов, будучи подростками. А она отвечала.

Дождь бил в иллюминаторы лаборатории, превращая ночь в мерцающий калейдоскоп. На столе передо мной лежал отчёт о «Проекте Игла» — триста страниц сухого текста, подписанных директором НИИ-42. Маша, развалившись в кресле с видом кошки средневекового монарха, щёлкала семечки, выплёвывая шелуху в вакуумную колбу.

Архангельск встретил нас ледяным ветром с Белого моря. Здание архива, спрятанное за фасадом ветхой сталинской постройки, напоминало крепость: решётки на окнах, датчики движения, охранники с лицами, словно высеченными из того же гранита, что и подвал Маши.

— Ты уверена, что карта здесь? — спросил я, пряча лицо в воротник.

Дорога на север петляла между скал, словно змея, пытающаяся сбежать от собственного хвоста. Маша крутила в руках древний компас с рунами — подарок викинга Эйрика Рыжего, как она утверждала. Стрелка дрожала, указывая не на магнитный полюс, а туда, где в трещине ледника мерцал вход в следующую пещеру.

Маша вернулась из Бразилии с волосами цвета электрик-блюз, которые светились в темноте, как медуза. Некоторые время не одевалась, умиляя меня игрой огней на обнажённых формах своего вечно юного тела. Потом слегка продрогла и пошла драпироваться.

В подвале пахло жареной картошкой и оружейной смазкой — я пытался совместить ужин с разбором очередного «подарка» из прошлого: ящика с гербом прусских баронов. А там древняя маслёнка…

Пекут ведь хлеб на солидоле, а картошку иногда жарят на трансформаторном масле, в конце концов!

Мы ели. Нет, не сосны с короткими иголками, а кушали мы. Между прочим, с аппетитом.

Калининград встретил нас дождем, который, казалось, шел здесь со времен Тевтонского ордена. Маша, в плаще с капюшоном, светящемся неоновыми полосками, шла впереди, будто ведомая невидимым компасом. Ее дреды мерцали сквозь ткань, как подсказка для потерявшихся в темноте.

Я перебирал старые газеты из сундука, когда вытащил пожелтевший снимок: искорёженный вагон с пропеллером, торчащим из обломков. На обороте дрожали чернила: «Аэровагон Абаковского. 24.07.1921. Под Серпуховом. Выживших нет. (Кроме М.К.)».

Ледяной ветер выл в расщелинах, словно души замерзших исследователей. Маша, завернутая в меховой плащ с капюшоном из шкуры белого медведя, тыкала ледорубом в снег, будто проверяла, не спрятался ли под ним Наумов-младший с очередной гадостью. Её волосы, теперь цвета полярного сияния, светились в темноте, как маяк для потерявших надежду.

Подвал пахнет старой подгорелой бумагой. На верстаке — груда артефактов: обгоревший дневник Абаковского, силуэт голограммы Наумова на куске нержавейки, помутневший обломок кристалла с Полярного Урала.

От автора.

Я тут затянул с "Вечной Машей — 2", наделал кучу рассказов, а потом подумал, что можно ведь и первую повесть продолжить, правда?

Сейчас вернусь в режим "в процессе" и потихоньку буду выкладывать новые главы. Очень неторопливо, это ведь не рассказики клепать по любому поводу.

Терпите.

Маша нас не покинет.

На столе, рядом с ключом-картой ЦЕРНа, лежала фотокопия манускрипта XIV века — «Хроники Зигфрида», испещрённая пометками на немецком. Маша водила пальцем по карте Германии и Швейцарии, где красным горели отметки: «Wewelsburg», «Externsteine», «CERN».

Штаб-квартира Европейской организации по ядерным исследованиям. CERN (ЦЕРН), Швейцария

В подвале пахло озоном и старыми чернилами.

На столе, между схемами коллайдера и потрёпанным альбомом Леонардо да Винчи, лежала стеклянная сфера с золотыми спиралями внутри — «Глаз Хроноса», артефакт, который Маша выкрала у Медичи в 1503 году. Теперь он вибрировал, проецируя голограмму: координаты ЦЕРНа и силуэт человека в плаще с капюшоном.

— Леонардо предупреждал, что «Глаз» активируют, когда кто-то нарушит баланс времён, — Маша вращала сферу, и голограмма сменилась на чертежи странного механизма, напоминающего коллайдер. — Смотри, племяш. Это его «Машина Зеркал» — проект, который он уничтожил после того, как понял, что Аненербе украдут идею.

— То есть ЦЕРН построил коллайдер по чертежам да Винчи?

— Хуже. Они нашли его лабораторию под Миланом. И теперь пытаются соединить квантовые тоннели с нацистскими технологиями «Зигфрида».

Милан, 1506 год.

Подземелье под церковью Санта-Мария-делле-Грацие было завалено ящиками с рукописями и частями механизмов. Леонардо, седой и сгорбленный, показывал Маше чертёж арки, испещрённой рунами:

Ледник Рейнвальд сиял под солнцем, как разбитое зеркало. Но под его толщей, в пещере, которую люди не видели со времён ледникового периода, шевелилось нечто древнее. Камень в подвале Маши выл, как раненый зверь, проецируя голограмму горного хребта с руной в форме трёх спиралей — знак, который она последний раз видела в Атлантиде.

— Он проснулся, — прошептала Маша, сжимая в руке обломок кристалла из Экстернштайне. — Орден не просто открыл порталы. Они разбудили Хранителя.

Я поднял древний манускрипт с изображением существа, чье тело было сплетено из камня и звёздной пыли:

— «Хранитель Вечности — страж врат между мирами. Тот, кто пробудит его гнев, обратит время в прах». Это про того, кто был заточен в Альпах?

Подвал замер, будто сам воздух боялся нарушить тишину. Маша, с седыми прядями в иссиня-черных волосах, перебирала карты с отметками глубин Атлантического хребта. Её пальцы дрожали, оставляя на пергаменте кровавые отпечатки — камень в углу, теперь тусклый и потрескавшийся, высасывал из неё силы.

— Ты уверена, что выдержишь? — спросил я, пряча трезубец из Шамбалы в потайной отсек рюкзака.

— Когда я тебя спрашивала, выдержишь ли ты вид моих трусов в сушилке? — она хрипло засмеялась, застёгивая гидрокостюм с эмблемой ЦЕРНа. — Не сомневайся. Смерть ещё не придумала, как меня перехитрить.

Атлантида, 9600 год до н. э.

Тайга встретила нас тишиной, которая звенела, как натянутая струна. Воздух пах смолой и озоном — будто сама Земля помнила тот день, когда небо разорвал огненный шар. Маша, в кожаном плаще и с винтовкой Мосина за плечом, щурилась на карту, испещрённую пометками Теслы.

2145 год встретил нас небом, прошитым неоновыми трассами летающих поездов, и ароматом вьетнамского кофе, смешанного с португальской пастель-де-ната. Над головой плыл голографический герб — двуглавый орёл, держащий в когтях 132 звезды.

Маша, в плаще из наноброни с вышивкой уральских узоров, щурилась на карту:

— От Лиссабона до Ханоя. Нашли время для экспансии, пока я дралась с Хранителем.

Я кивнул, разглядывая город. Новосибирск-Столичный напоминал гибрид сталинских высоток и азиатских небоскрёбов. Надпись на стене гласила: «Россия — 132 народа, одна судьба».

— Как они это провернули? — спросил я, уворачиваясь от дрона-официанта с подносом пельменей и фо-бо.

— После кризиса 2030-го ЕС развалился. Мои кристаллы дали энергию, а твой внук — дипломатию, — она усмехнулась. — Ну и пара взрывов в стратегических местах.

Историческая справка (голограмма гида):

«К 2045 году Российская Федерация, благодаря открытиям на базе артефактов Кощеевой, стала технологическим гегемоном. Португалия вошла в состав после спасения от цунами-2033, Вьетнам — в обмен на защиту от кибервойн. 132 субъекта, от Арктики до тропиков, объединены квантовой сетью на кристаллах Хранителя. Но ЦЕРН не дремлет…»

Внезапно толпу рассек сигнал тревоги. На билбордах вспыхнуло лицо мужчины в мундире с галактическими нашивками:

— Граждане! Диверсанты из ЦЕРНа атаковали энергоузел «Солярис»! Всем оставаться…

Тишина, густая как смола. Воздух пах пылью и озоном — камень в углу, потрескавшийся после битвы в 2145-м, излучал едва заметное свечение. Маша, с новым седым локоном в чёрных волосах, бросила рюкзак на верстак. Из него выпал голографический чип из будущего, проецирующий карту с 132 метками.

Подвал дрожал, будто сама Земля содрогалась от приближающейся бури. Камень в углу, покрытый паутиной трещин, пульсировал кровавым светом. На столе лежали обломки кристаллов из Херсонеса, Севастополя и Альп, сложенные в роковую спираль — символ Хранителя. Маша, с почти полностью седыми волосами, сжимала в руке последний осколок.

— Если собрать их вместе, он проснётся окончательно, — её голос звучал хрипло. — Но если уничтожить…

— Мы уничтожим и себя, — закончил я, вспоминая слова Эльзы. — Хранитель связан с каждым кристаллом.

Конец.