Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

У вас в руках – вымышленная история. Прямые или косвенные пересечения с реальными людьми, местами, событиями и организациями в ней случайны. Автор использует прошлое как пространство для размышления, не имеет цели обидеть кого-либо или задеть чьи-либо чувства, посягнуть на чьи-либо честь и достоинство и распространить недостоверные сведения и советует воспринимать все написанное исключительно как его фантазию.

История мира – это история борьбы между тайными обществами. В ее эпицентре мне случилось оказаться в последний февральский день 1900 года, на форуме журналистов всех секретных организаций Парижа.

Форум этот проходил в самом центре города, между башней Эйфеля и дворцом Трокадеро, в построенном ко Всемирной выставке павильоне, и для горожан выглядел как обычный деловой банкет. Именно так писали о нем газеты – размыто, без деталей. Банкет и банкет – какая разница, кто и где собрался поесть, выпить и поговорить о делах? Только потом выяснилось, что многие из участников этого банкета стояли непосредственно у штурвалов тех или иных влиятельных периодических изданий, а потому сами решали, на какую информацию проливать свет. Но знающие люди умели читать между строк и обратили внимание, что павильон, в котором проводился банкет, назывался «Око». Как сказал Элиот, важно не что, а где.

«Вспомни-ка, чьим символом является глаз, дорогая Софи», – корила я себя, облачаясь перед выходом в синий костюм-тройку. Тайна всегда на поверхности, там ее проще всего спрятать! Однако на форум меня сопровождал отнюдь не кто-то из вольных каменщиков. Моим спутником был Элиот Рэй Ричмонд, представитель другого старинного и менее известного тайного общества – Лиги Компаса. Его, одетого в строгий костюм из темно-синей шерсти, выделяли не убранные в лаконичную прическу длинные волосы и не дорогие украшения, а величественная осанка, небрежное спокойствие и рассудительный взгляд. В нем чувствовались магия и царственность. Я видела, как участники других обществ, на вид наши ровесники, склоняли перед ним голову с почтением и даже с чем-то похожим на страх. «Это он…» – перешептывались в толпе, когда мы проходили мимо.

Со мной же Элиот был весьма любезен: шутил, прикрывал бокалом улыбку, когда я смущала его комплиментами или сравнивала шляпу незнакомца рядом с перевернутой туфлей. Объяснял, что это не просто шляпа, а символ, но какой, мне лучше не знать. Казалось, он был в курсе всего. Каждый свой рассказ он начинал словами вроде:

– Софи, на сорок пять градусов, видите?

До начала официальной части он успел переговорить со многими, хотя чаще просто обменивался многозначительными улыбками и учтивыми наклонами головы. Мы обошли зал-ротонду по кругу несколько раз, развлекаясь выискиванием неких особых знаков в резьбе и лепнине колонн и портиков, украшенных статуями богов и богинь. Даже успели затеять игру «Кто это из пантеона?».

– Тяжелый вопрос… Я думаю, это Аполлон.

– Уверены?

– Ну да. Похож. Кажется, – замялась я.

Элиот оглядел благородную фигуру в струящемся одеянии и задумчиво помолчал.

– Боюсь, что это Артемида, – пробормотал он.

– А, да? – протянула я. – Знаете, эти древние греки все на одно лицо.

Элиот прыснул со смеху и уронил «Да-да», а я прикрыла глаза, сгорая от стыда. Благо время уже близилось к семи, и, точно в театре, прозвенел звонок. Звон шел из череды ложных окон над колоннами. Потом он сменился звуками оркестра. Играли начало «Волшебной флейты» Моцарта.

– Это особая композиция. Почти гимн, – наклонившись ко мне, объяснил Элиот.

Люди вокруг с благоговением поднимали головы к куполу. Звуки так и лились по его полусферическому своду, а сам он, расписанный золотыми созвездиями по темно-синему, парил в вышине, как небо.

Публика в строгих костюмах стекалась в центр зала, ровно под отверстие в форме круга в вершине купола. Стало тесно, но Элиота, а с ним и меня, будто окружала невидимая стена: нас не толкали. Внезапно совсем рядом оказался незнакомец – ростом чуть выше меня, смуглый, со шрамами возле носа и левого уха. Он опирался на черный зонт-трость. На лацкане траурного сюртука тревожным пятном светилась чуть увядшая белая лилия.

– Мое почтение, мсье Ричмонд. Я Алекси Левант, инспектор Восьмого штаба. Не подскажете ли, как мне найти Валентина Гранта, вашего друга?

Элиот спокойно ответил, что Валентина здесь нет. Левант поклонился – ниже, чем требовал этикет, и из сердцевины белой лилии в его петлице сорвалась капля черной маслянистой жидкости, запачкав носок туфли Элиота. «Это слезы скорби», – пробормотал инспектор вместо извинений, а затем приподнял котелок и направился к главному порталу. Я же не могла оторвать взгляда от черной кляксы на полу.

– Вот досада, – бормотал Элиот, пытаясь при помощи носового платка стереть пятно с золотистой оковки туфли.

– Элиот, а лилия и зонт – тоже какие-то символы?.. – поинтересовалась я.

Наши взгляды обратились к порталу. Темная фигура Леванта мелькнула под аркой. Он остановился, поднял зонт и медленно его раскрыл. И тут же над головами собравшихся что-то оглушительно взорвалось.

Воздух наполнился дымом и пылью. Послышались крики. Дым проник в легкие, я начала задыхаться. Под каблуками хрустело стекло. Рядом грохнуло, я испуганно вскрикнула, но тут же увидела, что это просто Элиот опрокинул стол. Он пригнулся за столешницей и потянул меня к себе, жестом приказывая прятаться, а затем схватился за плечо и зажмурился.

Клубы дыма осели, и стало видно, что в центре зала, в хаосе опрокинутых столов и раскрошенной лепнины, стоят два вооруженных человека в черных масках. Один из них посмотрел прямо на меня, и я в страхе прижалась к Элиоту. Он слегка коснулся моей руки холодными пальцами:

– Софи, нужно уходить.

Мы поползли, прикрываясь столом, как щитом. Вокруг испуганно метались гости. Они стремились к выходу, скользили на разлитых маслах и соусах, падали. Крики терзали слух. Я боялась, что на нас наступят или что-то уронят. Вдруг Элиот подхватил меня чуть выше локтя, а потом за талию – и поднял.

– Софи, держитесь!

Мы ринулись к открытому порталу. Несколько раз Элиот уводил меня то вправо, то влево, придерживая за талию, будто боялся, что меня унесет толпой. Добравшись до портика, мы укрылись за гранитными колоннами. Сквозняк остудил нас. Лестницу заполонил бегущий народ, гвалт стоял, как на базаре. Под ногами валялись драгоценности, сброшенные туфли, украшенные цветами шляпки. И вдруг над всеми нами – бах! Раздался выстрел.

Все бросились на пол. Элиот заслонил меня собой и потянул вглубь портика, к дальним колоннам. Бах! Еще один выстрел. Тишина. Выстрел. Между колоннами металось гулкое эхо – треск, стук, свист… Выстрелы стали чаще.

Я с ужасом увидела, как Элиот без сил сползает на пол, прислонившись спиной к колонне. По его виску бежала струйка крови, окрашивая алым белоснежный воротник и впитываясь в темное сукно. В волосах что-то блеснуло, и я содрогнулась: из левого виска Элиота торчал осколок стекла… Я потянулась к нему дрожащей рукой, но Элиот отвел ее.

– Оставьте, поранитесь… – Он улыбнулся, но улыбка получилась вымученной.

Его ладонь слабо шарила по груди, пытаясь добраться до внутреннего кармана. Вдруг он прикрыл глаза и начал заваливаться набок. Я обхватила его руками, в панике звала по имени, но он не отзывался и не двигался. Мои глаза обожгли слезы.

Я осторожно опустила Элиота на пол, подложив ему под голову свой сложенный пиджак. Развязала галстук, освободив залитую кровью шею. Пульс, слава богу, прощупывался, хоть и слабый. Вспомнив, как Элиот искал что-то во внутреннем кармане, я сунула туда руку в надежде найти оружие или некое спасительное средство, но там лежал всего лишь маленький золотой компас с гравировкой в виде крылатого якоря. На что ему компас, когда он истекает кровью?

Ответ появился в ту же минуту, в буквальном смысле – в виде запыхавшегося Освальда Ко, возникшего словно из ниоткуда. От бега его волосы были взъерошены, а на роскошном пальто оставила разводы слякоть.

Напуганный, он упал рядом с нами на колени и жестом потребовал у меня компас. Раскрыл, нажал на кнопку около предохранителя – и магнитная стрелка раздвоилась. Стрелки побежали по кругу и замерли, указывая на север. Что-то щелкнуло. Компас затикал. Освальд облегченно выдохнул, провел ладонью по щетине на подбородке и проговорил:

– Сейчас придут.

– Кто?

Он указал на свой лацкан, где блестел бриллиантовый якорь с крыльями.

– Лига Компаса.

И тут же нас оглушила сирена. Экипажи на освещенной алым закатом площади Трокадеро задвигались, пропуская кортеж продолговатых синих карет, а потом истерическую толпу перед павильоном рассек ручеек людей в синей форме. Впереди, сопровождаемая отдельным отрядом охраны, в синем плаще поверх платья, царственно ступала статная дама с холодным лицом. В толпе поползли шепотки: «Это от Лиги Компаса… От Капитанов».

На границе зимы и весны мне удалось вступить в ряды тех, кого называют Капитанами. Предводителями. Воинами с огнем в сердце, кто верит, что в этом мире возможно все, а в другом – еще больше. Каждый из них несет в душе частицу света, доставляя его туда, где тьма царила слишком долго. Учит слышать шепот судьбы тех, кому, казалось бы, в слухе отказано. И становится голосом тех, кто не может говорить. Их моральный закон гласит: «Свобода нужна, чтобы освобождать других». Однако эта история – о том, как свободу попрали.

Все началось незадолго до взрыва. Возможно, 12 января 1900 года, в день празднования моего тридцатого дня рождения. Ничто не предвещало беды, разве что мои внезапные слезы. Потом я понял: это были слезы предчувствия. Так же плакала Мария Магдалина, чувствуя, через что предстоит пройти ее возлюбленному.

Праздновал я в кругу близких друзей: приглашены были Валентин Грант-Сирин, Элиот Ричмонд, Освальд Ко, Винсента Тиме и ее друг Николя де Голль (для нас просто Найджел). А также ее подруга Софи, которая, впрочем, накануне вежливо отклонила приглашение, сославшись на семейные обстоятельства. Элиот, друг моего детства, отдал под наш тихий праздник свою квартиру в шестнадцатом округе – одном из самых престижных районов Парижа. Я бывал здесь так часто, что ощущал себя как дома. Как истинный джентльмен, Элиот предварительно поинтересовался, доволен ли я этим местом или предпочел бы какой-нибудь из его особняков. «Что же не предлагаешь ваш фамильный замок на Луаре?» – был мой насмешливый ответ. «Это на крайний случай», – усмехнулся Элиот.

Ричмонды, титулованное британское семейство, ведущее свой род чуть ли не от Вильгельма Завоевателя, владели недвижимостью по всей стране. Шато, отели, апартаменты на l’étage noble[1] в седьмом и шестнадцатом округах. Элиоту принадлежали три квартиры, две – его младшему брату Роберту и одна – сестре Элизабет. И каждая занимала пару этажей, включая, кроме роскошных апартаментов хозяев, отдельные комнатки для поваров, слуг и личной охраны.

Квартира близ Трокадеро, где мы собирались праздновать, походила на оранжерею: хрустальные люстры, мебель молочного цвета и очень много живых цветов. Мраморная лестница вела на второй этаж, в холл, где стены покрывали грандиозные гобелены, а колонны украшала буква R в овальном вензеле. В эркере благоухала высокая пушистая ель, на ее вершине сияла золотая звезда, а в изумрудной хвое тут и там поблескивали золотые якоря с крыльями – старинный символ братства Капитанов.

С виду солидный и холодный, Элиот сохранял в душе детскую любовь к зимней феерии, а потому рождественский декор украшал его жилище еще долго после Рождества. Елка в высоких окнах его особняка сияла гирляндами даже тогда, когда в волосах уже гулял весенний ветер.

– Напомни мне в марте, перед твоим показом, убрать елку, – улыбнулся Элиот, когда мы поднялись на второй этаж.

– В марте? Ленни, – так с детства называл его я, – тогда уж оставь ее до будущей зимы…

Он попросил меня подождать: ему требовалась пара минут, чтобы подготовить свой феноменально дорогой подарок.

– Надеюсь, это не яхта, – усмехнулся я, а про себя забеспокоился: что, если и впрямь она?

На мою шутку Ленни отреагировал холодно. Элегантно убрал несколько прядей за ухо и сказал:

– То есть ты отказываешься?

Дрогнувшей бровью он, конечно, выдал себя. В серьезном разговоре – я знал – у него не дрогнул бы ни единый мускул. Он поджал губы, осознав свой промах, и рассмеялся. Через секунду прорвало и меня. После Элиот еще раз попытался принять все тот же отстраненно-холодный вид, и мы снова покатились со смеху.

Смех еще звенел в воздухе, когда он удалился вниз. Я опустился в кресло у великолепного белоснежного рояля и мечтательно поглаживал стяжки на велюровых подлокотниках, пытаясь угадать, что же меня ждет. С первого этажа доносились лишь приглушенные голоса прислуги да пение граммофона.

Музыка становилась громче с каждым моим шагом по лестнице. Зная, что нарушаю просьбу Элиота, я также знал, что природа не одарила меня добродетелью терпения. Все же я не хотел застать друга совсем врасплох, поэтому на нижней ступени окликнул:

– Ну ты где, Ленни?

В этот самый момент массивная входная дверь впустила Освальда, Найджела и Винсенту – в пальто и в муфтах, припорошенных снегом. Элиот уставился на меня с полураскрытым от возмущения ртом.

Все они тем не менее не растерялись и хором крикнули: «С днем рождения!» И бах! бах! – грохнули хлопушки. Под дождем из конфетти друзья набросились на меня с объятиями и разрумянили мне щеки поцелуями.

– Келси, я ведь велел тебе оставаться наверху!

Элиот смахнул с моих волос остатки конфетти, хотя этот жест больше походил на шуточный подзатыльник.

– Да ты куда-то пропал! – отшатнулся я и сам провел рукой по волосам, зачесывая их назад.

– Я просто спрашивал, будет ли Софи.

– Нет, увы, – грустно улыбнулась Винсента, – ее не будет. Но она передала подарок!

Пожилой камердинер Жак с почтением принял из рук Винсенты две розовые коробочки, украшенные белыми атласными бантами, – от нее самой и от Софи. Лакеи Луи и Лео складывали прочие подарки на золотистую багажную платформу. Камеристка Мари взяла у Винсенты муфту, Лина сняла с нее пальто и шаль, Луиз поправила бант и розы на пышном низком русом пучке. Еще одна девушка, Леа, помогла Освальду отцепить цветочную брошь с лацкана пальто и протереть запотевшие от резкого тепла очки. За Найджелом поухаживать никому не удалось: он сунул шарф в рукав и сам повесил куртку на рогатую вешалку.

– Я сегодня снова шел мимо катка, – сказал он, поправляя взлохмаченные кудри у зеркала. – Подумал, что было бы здорово покататься вместе.

– Чур, я в ботинках, потому что на коньках точно упаду, – усмехнулся Освальд.

– Ос, ты и в ботинках упадешь.

– И то верно.

– Я не шучу. У всех ведь есть коньки?

– Не знаю, как остальные, но лично я сегодня пытаюсь их не отбросить, – раздалось из-за наших спин.

Все замолкли и обернулись. В дверях стоял Валентин, чуть румяный от холода.

– Что? Если бы вам пришлось двое суток подряд разбирать объявления о знакомствах за недобросовестного коллегу, который свалил эту работу на вас, еще не так бы запели!

Слуги бережно сняли с него длинное серое пальто и забрали из рук розовый сверток, а перчатки и шарф он стянул сам. Потом он улыбнулся и заключил меня в крепкие объятия.

– Привет, Келси!

– Воображаю: Валентин Грант, блестящее перо, копается в записульках вроде «Надоели пресные сумерки жизни, хочется пережить хоть один миг счастья с будущей супругой»! – Найджел состроил преувеличенно трагичную мину.

Валентин усмехнулся:

– После трехсотпятого «не вижу радости и счастья» и «одинокая жизнь невыносима» мне начало казаться, будто я читаю собственный дневник. Хорошо, что как раз в тот момент попалось нечто в другом роде: «Молода, интеллигентна, образованна, знаю четыре языка, доброго, мягкого нрава». Подумал: о, не Винсента ли?

Все взгляды обратились на розовую от холода и смущения Винсенту, которую Луиз как раз поддерживала под руку, помогая надеть домашние туфли. Она засмеялась:

– Ну вы что? Зачем бы я стала туда писать?

– Мое сердце разбито! – Найджел картинно закрыл глаза ладонями.

– Найджел, я бы никогда…

– Это шутка, милая, – улыбнулся он и под наш дружный смех подошел к Винсенте и приложил ее руку к своим губам. – Покажи-ка всем платье.

Винни покружилась в своем струящемся алом платье, а потом потянула за две атласные ленты на боках, и в ту же секунду развернулись два алых полотна. Пораженные сходством с силуэтом богини Ники, мы замерли. Как только Винсента отпустила ленты и крылья вновь слились с платьем, Найджел оглушительно захлопал, и мы тут же поддержали его.

По черно-белым мраморным плиткам мы прошли из прихожей в большую гостиную перед парадной столовой, где расположились на молочного цвета диванах, ожидая приглашения к столу. На правах именинника я стал оценивать, насколько точно мои дорогие друзья соблюли предложенный дресс-код. Я назвал его «Ирис» – в переводе с древнегреческого «радуга». Алое платье Винсенты открывало спектр. Яркие апельсиновые гольфы, мелькавшие между черными брюками и лаковыми туфлями Элиота, продолжали его.

– Где же желтый? – спросил я.

– Любой каприз именинника, – ответил Ленни и расстегнул две верхние пуговки жилета под пиджаком.

– А я говорил, что цвет должен быть на виду, – заметил я.

– Письменно это не было закреплено, а потому поддается вольной интерпретации.

– В банковских делах Ричмонды тем же руководствуются? – с усмешкой поинтересовался Валентин.

– Разумеется. – Элиот уселся напротив и закинул ногу на ногу. – Для Ричмондов правила не писаны.

– Ах, вот как, – оскалился Вал. – Так и начинается свободное экономическое падение.

Найджел прервал их пикировку: поднявшись с дивана, он изящно продефилировал по залу, демонстрируя просторную изумрудную рубашку с широко раскрытым воротом. Чтоб подчеркнуть свойственную ему небрежную грацию, он заправил ее в узкие брюки и растрепал волосы, как задиристый воробей.

– У меня все на виду. Одобряете, мсье Лаферсон? – Насмешливые искорки заплескались в его радостных глазах.

Ничего, кроме «Одобряю, Найджел, одобряю», язык не поворачивался сказать. Под наш смех Найджел отвесил глубокий поклон, снял воображаемую шляпу и плюхнулся на диван к Винни и Осу.

За ним должна была бы следовать Софи, чей гардероб полностью состоял из оттенков синего. Пары встреч мне хватило, чтобы понять: эта девушка носит яркие брючные костюмы не ради эпатажа. Это ее революция. Она подставляет себя под резкие замечания и голодные взгляды, но, пожалуй, своим поведением меняет многое для женщин – тихо, без револьверов и алебард. Маленькая, но упрямая и сильная, Софи казалась мне близкой по духу. Было в ней какое-то незримое пламя.

– Конечно, прекрасную Софи мне не заменить, но все же в моем наряде есть и индиго, и фиолетовый, – скромно пожал плечами Освальд.

Фиолетовый костюм и темно-синий галстук сочетались с его темными волосами и щетиной, а от разбросанного акцентами золота – оправа очков, часы, цепочка для галстука – веяло античностью, что придавало образу породы. В петлице сидел голубой цветок – как дань Новалису, его любимому писателю и духовному предку.

Я кивнул Осу, и мы с Валентином одновременно потянулись к инкрустированному перламутром столику между диванами, на который Луиз только что поставила поднос с осьминожьими карпаччо, томатной сальсой и каперсами. Леа разносила бокалы с вином. Вал подхватил фужер с игристым, встал, молча отсалютовал мне и выпил. Его белоснежный наряд – струящиеся брюки-палаццо и вязаный джемпер с треугольным вырезом, надетый поверх рубашки, – зрительно удлинял высокую фигуру, делая его еще стройнее, и удачно контрастировал с моим бордовым костюмом-тройкой. Вместе мы смотрелись как высокие бокалы красного и белого между шипящих фужеров просекко.

– Я смотрю, что не позволено быку – позволено Юпитеру, – ехидно заметил Найджел с дивана. – Нас ты нарядил как попугаев, а Валентин щеголяет в белом?

Валентин обернулся:

– У меня есть оправдание…

– Да, это крайне любопытно, – вставил Элиот, – я, Ричмонд, сижу тут в оранжевых чулках, как клоун, тогда как…

– Элиот, между прочим, я купил эту зеленую рубашку на последние деньги!

– Найджел, – перебил я. – Валентину просто можно все.

Вал покосился на меня и прошипел:

– Келси, меня сейчас четвертуют.

Я понизил голос:

– Я этого не допущу.

Он молча убрал волосы за уши. Я остро чувствовал его смущение, поэтому сделал шаг назад и опустился на диван.

– Так вот, я объясню, – проговорил Вал секунду спустя. – Вы знаете, что мой гардероб красочностью никогда не отличался. Не то что у некоторых. – Он взглянул на меня. – Да, Элиот, представь себе, мне тоже предлагали, как ты выразился, клоунскую палитру.

– И что же?

– И я решил подойти к задаче неординарно. Вспомните физику, господа: радуга есть преломленный белый свет! Так что технически я тоже одет в один из цветов радуги. А поскольку Келси одобрил мою идею, я тем более не считаю свою интерпретацию ошибочной.

– Всегда поражаюсь, какой ты умный, Валентин, – зааплодировала Винсента, и Найджел поддержал ее.

Вал опустился рядом со мной, и мы пожали друг другу руки с видом заговорщиков, провернувших изящную шалость. В арке столовой тем временем показался камердинер Жак.

– Дамы и господа, прошу вас к праздничному столу! Вы именинник, мсье Лаферсон, – вам идти первым.

Когда мы вошли в столовую, старинные напольные часы с арочным фронтоном и блестящими витринами пропели Вестминстерский перезвон и пробили восемь. Меня ожидало место во главе стола, уже сервированное посудой, приборами и сложенной салфеткой с розовой вышивкой. Все расселись, и мы воздали должное таланту поваров Элиота.

После застолья вся компания поднялась в верхнюю гостиную, где мы принялись попарно играть в морской бой. Освальд с Найджелом не уступали друг другу, азартно вскрикивая каждый раз, когда чей-то корабль шел ко дну. Валентин беспощадно крушил мои корабли, которые я нарочно расставил примитивно, надеясь, что он не заметит. После очередного легкомысленного «попал» Вал взглянул на меня исподлобья:

– Ты даже не стараешься. Еще один ход – и ты проиграешь.

– А может, я и хочу проиграть?

Вал опустил глаза на свой лист и задумчиво поцокал языком.

– Ка-один.

Я вписал рядом с тремя крестиками четвертый и подарил ему торжественную улыбку:

– Убил.

Спустя минуту раздался победный вопль Найджела. Теперь только Элиот и Винсента сверлили друг друга взглядами, сидя в креслах у рояля. Вернее, Элиот был спокоен, а вот Винсента хмурилась и жевала атласную ленту своего платья. Ее беспокойство оказалось не напрасным: Элиот поддавался.

– Мне было как-то неудобно обыгрывать даму, – невозмутимо произнес он, когда мы все обступили его кресло.

– Элиот, ты думаешь, я настолько…

– Ни в коем случае.

– Тогда в чем проблема?

– Проблема в том, дорогая, – обратился Найджел к Винни, – что тебя, кажется, обыграли еще несколько ходов назад, а ты попала только… в два линкора. Молодец.

– Да, ты просто умница! – подхватил я, легонько толкая локтем Валентина.

Он отстраненно закивал, но с моей подачи Винсенту поддержали аплодисментами и Ос, и Элиот, и – громче всех – Найджел. Слегка раздосадованная, Винни лишь закатила глаза и смяла свой листок.

Покончив с морским боем, мы перешли к другим играм и к напиткам покрепче. Освальд, устроившись у камина, меланхолично рассуждал, что Элиоту в таких огромных апартаментах определенно нужна компания – например, кот, собака или сам Ос. Найджел играл на рояле «Волшебную флейту», иногда прерываясь на пламенные поцелуи с Винсентой. Ленни с Валом лениво передвигали шахматы, а я сидел рядом. Вместе мы наблюдали за нашим молодым трио и вспоминали время, когда и нам было по двадцать два – двадцать четыре. Каким все казалось волнующим, неизведанным и оттого романтичным!

Валентин, казалось, не пьянел вовсе, но в какой-то момент я начал замечать, что его взгляд то и дело надолго примерзает к окну за рождественской елью. В темном стекле отражались огоньки гирлянд и покачивался уличный фонарь, но Вал не любовался ими. Его глаза что-то напряженно выискивали в темном окне напротив.

– Вон там силуэт, он пошевелился, – пробормотал он будто сам себе. – Это они, я уверен…

– Брось, тебе чудится. Там давно никто не живет. – Ленни с аристократической бесстрастностью осушил бокал. – Кстати, шах.

В последние три месяца Вал не раз заговаривал о слежке. То и дело он замечал краем глаза странных незнакомцев, ощущал чье-то присутствие за спиной. На службе, у дома, в гостях. По вечерам ему мерещились за окнами темные силуэты, и уже с полгода он не появлялся один в общественных местах. Из редакции газеты его забирал кучер Ричмондов, или я сам заезжал за ним, и мы шли ужинать в Ledoyen. Не далее как сегодня утром, когда мы направлялись по делам в Восьмой штаб жандармов по одному из переполненных бульваров, из окна экипажа он указал на человека в толпе и прошептал: «Это они». Но в качестве своих преследователей Вал всегда называл мужчин в черном, а в этот раз толпа состояла из женщин, скандирующих «За сестер Мартен!» – это была демонстрация по поводу нашумевшего дела трех девушек, убивших собственного отца.

Ведущие издания Парижа нарекли их помешанными психопатками, призывая на их головы все кары небесные; однако вскоре из либеральных изданий стало известно, что отец избивал каждую из них, и их преступление было актом отчаянной самозащиты. Дело вызвало широкий резонанс. Опасаясь беспорядков, власти запретили марш в поддержку сестер, но люди вышли без разрешения. Главным образом, как я и сказал, это были женщины – яростные, раскрасневшиеся от крика, с транспарантами и алыми лентами. Они заполнили улицу, как заполняет сухое русло раздувшийся по весне поток, и нехотя разошлись, когда толпу прорезал строй конных жандармов. Мы с Элиотом так и не заметили никого подозрительного и подумали, что Вал встревожился просто от вида обозленной толпы – что было вообще-то ему несвойственно, ведь по долгу службы он нередко бывал свидетелем различных стачек.

– Беру коня, – лениво произнес Элиот, и я вынырнул из воспоминаний.

Вал смахнул фигуры с доски:

– Я сдаюсь.

Была моя очередь играть с Валентином, но я видел, что он уже не в духе: об этом ясно говорили его блестящие глаза и розовые пятна на впалых щеках. Еще немного, и его сознание вплывет в тревожные воды. Так бывало всегда, стоило ему выпить лишнего. Я коснулся его плеча и одними губами выговорил:

– Достаточно, Вал.

Вал задумчиво потер щеку тыльной стороной ладони.

– Как скажет именинник. – Он одарил меня широкой улыбкой.

– Не подумай, что я ограничиваю тебя. Просто беспокоюсь.

– Конечно-конечно, господин Вишневый Сок.

Я оскорбленно приложил руку к груди:

– Вообще-то, сок малиновый!

Мы оба засмеялись.

Вал вытянул ноги под столом, откинулся на спинку дивана, скрестил руки на груди и прикрыл глаза. Свет рассеянно очерчивал его лоб, играл и переливался в спадающей волнистой пряди, взмывал по прямой переносице, соскальзывал к плотно сжатым губам, задерживался на упрямом подбородке, поглаживал острый журавлиный кадык. Грудь еле заметно вздымалась, точно во сне, но я знал: Вал не спит, он погружен в себя. Закрыв глаза здесь, там он видел все в тысячу раз ярче, в доме его души, где мысли выглядели как каюты большого белого парусного корабля, каковым Вал и являлся на самом деле. Не пасмурным мужчиной, на чью долю выпало слишком много несправедливых лишений, а судном, трехмачтовым линейным кораблем с надутыми белыми парусами в мятежной ночи, непроглядной, но от этого только более родной. Это перемещение как бы отделяло его от тела, от бренных забот; прохладный полночный воздух освежал, убаюкивала целебная морская колыбель. Там, под яркой звездой, родилась почти тридцать лет назад его чистая бессмертная душа. Я знал это так безошибочно, потому что и сам был создан из этого сакрального мрачного космоса. Я тоже был кораблем – большим, свободным, на пышных парусах и сверхмощных двигателях, несущих меня – куда бы ни показывала стрелка компаса – только к моей мечте…

Валентин, похоже, действительно задремал, и ему приснился кошмар. Веки дернулись, брови сошлись… Он резко вскочил и вылетел из гостиной. Я бросился за ним, и в соседней камерной зале услышал через дверь характерные звуки из уборной. Спустя пару минут оттуда вышел Вал – бледный, с красными глазами и с платком у губ. Тусклый свет от круглых плафонов по обе стороны двери проложил темные тени у него под глазами. Вал ссутулился, прислонил голову к двери, украшенной вензелями. Плечи его вздрагивали, точно он хотел заплакать. Но тут к нам присоединился обеспокоенный Элиот, и это вывело Вала из оцепенения. Опомнившись, он глянул на наручные часы и сказал мне:

– Идем.

И я не споря пошел за ним.

В гостиной тем временем погасили люстры. В углах сгустилась бархатная тьма, но в центре залы, на большом розовом торте, мягко сияли свечи, сладко пахло малиной, и радостные родные лица улыбались мне.

– С днем рождения тебя! С днем рождения тебя!

– С днем рождения, дорогой Келси! – взлетел глубокий, поставленный голос Элиота.

– С днем рождения тебя… – негромко закончил Валентин. В дрожащем пламени свечей я увидел, как на его скуле блеснула слеза.

Песня смолкла. Винни, Ос и Найджел изумленно уставились на Валентина, который, утирая со щек слезы, улыбался:

– Простите, пожалуйста, что-то я растрогался.

Элиот с досадой выругался и предложил мне загадать желание и задуть наконец свечи. Я пожелал покоя – не для себя, но для всех мятущихся душ, чье странствие в море жизни больше напоминает слепое блуждание во тьме, нежели уверенное следование за путеводной звездой. Затем задул свечи – все тридцать разом, – и мир для меня снова ожил.

Визг, свист, аплодисменты. Включили свет, стали резать торт, звенеть бокалами.

– Найджел, – всплеснула руками Винсента, – первый кусок имениннику!

– А, ой! Прости, я забыл. На, положи для Келси.

– Да ты же ложкой уже испортил…

Мы расселись на диванах. Освальд уплетал торт за обе щеки, Винсента и Найджел кормили друг друга с ложечки. Элиот хмуро косился на них, усмехаясь с еле заметной горечью.

– «Душа моя».

– Что?

Я посмотрел на Вала. Он протянул мне лист с партией морского боя. Прямо под полем с кораблями значилось четким, каллиграфическим почерком Элиота: «Душа моя», а рядом был быстрый узнаваемый портрет: заштрихованное черной ручкой стильное каре обрамляло миловидное лицо – большие глаза, нежная улыбка. Сходство было невероятное.

– Только не говори, что это та злая суфражистка.

– Вал, не говори так о Софи.

– А что? Злая? Злая. Суфражистка? Суфражистка.

– Она не злая. Она просто… девушка, которая устала.

– А я мужчина, который устал. Можно мне тоже побольше прав?

– Вал.

Он уставился на меня, иронично-сердитый, с ложкой во рту.

– Ладно, мне и социал-либерализма хватает. – Отделил большой кусок торта и запил чаем.

– Что ж, наш закон гласит…

– Свобода нужна, чтобы освобождать других, знаю, – договорил Вал за меня.

И мы переглянулись, как переглядываются люди, думающие об одном и том же.

Софи Мельес

Я все это ненавидела. Распознавать настроение мамы по ее шагам и папы – по его вздохам. То, как замирало сердце от раздраженных или нервных ноток в их голосах. Как сжималось горло, когда голоса переходили в крик, когда хлопали двери и билась посуда. Тело немело. Дыхание перехватывало.

Крики долетали до кухни. Я опускала в таз тарелку, вытирала руки и шла наверх, и с каждой новой ступенькой злые слова слышались все отчетливее. Из детской выглядывало грустное лицо Жака, младшего брата. Я мимоходом в шутку дотрагивалась до его носа, шепча, что все улажу, и шла дальше – к родительской спальне.

Тусклый огонь свечи еле вырисовывал морщинистый лоб и злые усы отца, сидящего так неподвижно, будто он прирос к дивану. Напротив, на кровати, спиной к нему мама нервно поправляла прическу.

«Я задала вопрос. Простой вопрос. А ты не можешь даже ответить, как человек. Либо молчишь, либо сразу орешь, как больной!» – «Да. Да, я больной! Из-за тебя. Ты доводишь меня, испытываешь мое терпение!» – «Да что ты!»

Я только вздыхала. Как родные люди могут быть настолько глухи друг к другу? И я садилась в темном углу у зеркала – не чтобы помирить их, скорее чтобы разнять, если вдруг что. Мама сметала склянки с трельяжа, кричала, потом начинала рыдать. Папа бил кулаком в дверь, пинал диван, грозил разводом. Мама картинно падала на пол, жалуясь, что у нее прихватило сердце и она вот-вот умрет. Папа безразлично выходил из спальни, даже не взглянув ни на нее, ни на меня. «Полюбуйся, Софи, какой у вас отец!» – шипела мама из темноты.

В ссорах я, как дочь, всегда занимала ее сторону, хоть и знала, что приступы притворные. Обнимала ее, пыталась утешить, но она отталкивала меня холодной рукой, винила в том, что я похожа на отца – кто бы мог подумать? – чтобы через секунду потребовать платок.

Наши семейные ужины были отравлены едким молчанием. Родители не обращались друг к другу напрямую, только через меня или Жака. Срывались на нас из-за любой мелочи: то мы громко дышали, мешая отцу читать газету, то якобы нарочно затеяли мыть посуду и греметь тарелками, когда мать присела выпить кофе в тишине.

В такие дни я старалась не отсвечивать, чтобы не подливать масла в огонь. К счастью, я уже не была ребенком и не обязана была сидеть дома: посещала курсы, библиотеку, писала статьи и наудачу носила их в разные издания – а для статей нужны были громкие поводы, и я ходила на уличные протесты, носила брюки, участвовала в акциях суфражисток, все больше заражаясь их идеологией… Это и привело меня в один из дней на бульвар, в гущу стихийного марша в поддержку сестер Мартен. Все это на первый взгляд выглядело как народное гулянье: запруженный толпой бульвар, шум, крики. Но потом над головами замелькали транспаранты, какая-то женщина, а за ней еще одна и еще, подошла, чтобы сказать, какая я храбрая, раз надела брюки. Я начала осознавать, что стала частью чего-то важного и запретного.

Прижимая к груди сумку и багет, я протискивалась сквозь толпу и наконец выползла у какого-то особняка с вращающимися дверьми. Но стоило вздохнуть свободно, как передо мной возникли жандармы в черной форме. Они велели пройти с ними и не оказывать сопротивления, «иначе будет хуже». Попытки доказать, что я оказалась здесь случайно, не помогли. В толпе послышались крики – это разгоняли и задерживали других протестующих.

Дома меня ждал серьезный разговор. Папа внушительно заявил, что разумный человек, а тем более разумная девушка, никогда не полезет в политику. Мама всхлипывала и утверждала, что так мне ни за что не найти хорошего мужа. Тусклый свет подчеркивал каждую морщинку на их лицах, они казались постаревшими и несчастными – зато в кои-то веки были единодушны. Я слушала и молча кивала, однако когда родители потребовали выбросить все перешитые костюмы Жака и вернуться к юбкам и кардиганам, я бесцветным голосом сказала: «Нет». И тем же отвечала на все приводимые аргументы. Когда в монологе повисла пауза, я воспользовалась ею и спросила: «Мы закончили?» Во время разговора покидать комнату не дозволялось. «Сама как думаешь?» – холодно произнесла мать. И, взглянув на календарь – на нем алело 12 января, день рождения Келси, – я решила, что уйти будет прекрасным решением. И не только из комнаты.

За обедом я объявила семье, что Винсента Тиме, моя подруга, уезжает в Москву и просит меня пожить у нее и присмотреть за домом. Ответом послужила пренебрежительная тишина – и я восприняла ее как согласие. Искренне удивился, пожалуй, один Жак: он застыл с вареным яйцом во рту. Позже, в моей комнате, когда я закидывала вещи в большой синий чемодан, он присел на узкую кровать и пробормотал: «А как же я?» – и от глухой тоски в его голосе мое сердце сжалось. Я взяла его за руку, не находя ответа, но он улыбнулся мне первым: «Да ладно, Софи, не грусти. Придумаю что-нибудь». Его тепло согрело мне душу: прежде чем выйти на улицу, я нашла в себе силы попрощаться с родителями и пожелать им беречь себя.

«Не голодай, хорошо? Я могу приносить тебе обеды», – сказала я Жаку извиняющимся тоном, когда он в пальто поверх одной сорочки вышел провожать меня к перекрестку.

«Не надо, сестрица. Лучше сама не забывай есть как следует. А то, наверное, у Капитанов твоих одни устрицы да просекко».

«Звучит не так уж и плохо! – рассмеялась я. – Беги домой, не то простынешь».

Жак сжал меня в крепких объятиях.

У поворота послышался мерный перестук копыт. Две вороные лошади тянули бордовую карету, на козлах сидели мои старые знакомцы: кучер Винсенты Луи и ее лакей Франс. Последний лихо соскочил и предложил мне руку, но я вежливо отказалась от помощи и запрыгнула в карету сама, поручив ему чемодан. Меня окутал аромат любимых духов Винсенты – жасминовых, но с легкой перчинкой – и мягкий свет кованых канделябров. Он подсвечивал алую суконную обивку и золотые дверные кармашки, где, я знала, прятались конфетки, вода в резной стеклянной бутылке, несессер на шатлене и аптечка. Как Винсента любила приговаривать: «Если вдруг что».

Фасады зданий по сторонам постепенно становились чище и изящнее – прекрасный шестнадцатый округ, – и наконец среди прочих элегантных домов просиял статный, огражденный ажурной решеткой особняк Винсенты. На туях и кустах в бордовых защитных полотнах мирно лежал снег, а на входной двери из красного дерева сверкал окрыленный якорь в штурвале.

Не успела я сойти с подножки, как из дома мне навстречу выпорхнул Найджел, сердечный друг Винсенты. Его сопровождало облако морозного пара, щеки его тут же зарумянились. После приветственного рукопожатия он взял мой чемодан, хотя знал, что обычно я обхожусь без помощи. Поставил его в прихожей, набросил пальто и вернулся на крыльцо с сигаретой. По дубовой лестнице уже спускалась моя дорогая Винсента, на ходу повязывая алый шарф. Камеристка Алис спешила следом, помогая уложить его и закрепить брошью так, чтоб не помять прическу и не задеть украшавшие ее алые розы и банты. Мы с Винни обменялись поцелуями в щеку. Обрадованная моим визитом, она спросила, останусь ли я сегодня на ночь. Я замялась и потупила взгляд.

– Можно мне пожить у тебя какое-то время? Я могу делать что-то взамен, например, помогать тебе готовиться к выходам, – улыбнулась я Винсенте и бледной, невысокой, как и я, Алис.

Винни усмехнулась:

– Ну, скажи еще, что будешь здесь за горничную и за садовника. Дорогая, ты моя гостья, иначе и быть не может. Оставайся сколько потребуется.

– Спасибо тебе.

Я тяжело вздохнула и присела на банкетку, ожидая, пока Алис закончит с головным убором Винсенты. Мысль о том, что я могу остаться в этом доме безвозмездно, была для меня так же странна, как для Винсенты – предложение моих услуг.

Найджел приоткрыл дверь и сообщил, что пора выходить.

– Ты ведь поедешь с нами развеяться?

– А там будет Элиот Ричмонд?

– Конечно. Они с Келси давние друзья.

– Нет, тогда я не поеду, спасибо, – хмыкнула я.

В длинном зеркале за спиной Винсенты я поймала свое отражение: под глазами, явно заплаканными, лежали тени, волосы в беспорядке, костюм давно не чищен. Пришлось бы переодеться и нанести макияж – об этом я даже и думать не хотела.

Винсента проследила мой взгляд и догадалась, о чем я думаю.

– Давай-ка я позову визажистку и парикмахершу, а мы костюм подберем?

– О нет, дорогая, ты слишком добра.

– Почему же?

– Мне они не помогут. Как ты однажды сказала: на тебя в детстве орали, когда следовало бы обнять, и это заметно. По мне сейчас тоже заметно. Даже если я надену дорогой костюм и подведу глаза.

Винсента присела рядом. Брови над ее большими глазами сложились трагичным домиком, а губы дрогнули.

– Мне бы просто прийти в себя, – заверила я ее. – Правда. Передай Келси мои самые искренние поздравления. А, да! И скромный презент. – Я протянула ей маленькую позолоченную фигурку парусного корабля, на котором мастер по моей просьбе выгравировал окрыленный якорь и штурвал – тот самый герб или, лучше сказать, эмблему, которая присутствовала у Винсенты почти везде, прямо как всевидящее око у франкмасонов. – Прости, не нашла коробки.

Винсента взяла у меня из рук кораблик, а потом крепко обняла.

– Помни: ты можешь оставаться у меня столько, сколько захочешь.

– Спасибо, дорогая моя. Я очень это ценю.

Винни проводила меня в панорамную гостиную – как и сам особняк, эта комната была круглой. Из огромного створчатого окна открывался вид на заснеженный сад и оживленную улицу. По дорожке к воротам пробежал Найджел, нагруженный подарочными пакетами, и у забора лихо перемахнул через сугроб. Он мог спокойно обойти его, но легких путей никогда не искал. Затем вышла и Винсента, взяла его под руку – и с ней Найджел пошел медленно, осторожно ступая.

Алис принесла кофе и спросила, чего мне хотелось бы из закусок: я попросила хлеба с маслом. Отдав распоряжение кухарке, она проводила меня на второй этаж, в спальню, ранее принадлежавшую кузену Винсенты, Герману. Это была просторная комната в светло-голубых тонах. Зимний свет из трехстворчатого окна в эркере падал на письменный стол, играл на шелковом балдахине высокой кровати. Стены украшали морские пейзажи, дипломы и медали. В семье Тиме успех был фамильным.

На полукруглом столе беленого дуба лежала стопка бумаг; кожаная папка блестела золотым тиснением на окрыленном якоре со штурвалом и буквах «Лига Компаса». На полке сверху стояли статуэтки парусных кораблей.

Возможно, если бы не дружба с Винсентой, я бы думала, что Лига Компаса – просто элитный яхт-клуб. Форма, атрибутика, встречи раз в неделю в дорогом ресторане… Но, как говорит Винсента, «во все века тайное пряталось в самом очевидном».

Тайные общества никогда не будоражили мой разум. Окутанные кровавыми слухами, они казались мне чем-то нездоровым и гниловатым, как сырой воздух катакомб. Пентаграммы и ведьмовские накидки, странные ритуалы в заброшенных храмах – все это было похоже на фарс. А вот те общества, которые позиционировали себя как закрытые клубы, но действовали как закулисная власть… О, вот это казалось настоящим. Подлинным. Именно таким частным клубом и была Лига Компаса.

Так мне Винсента однажды и сказала: «Это просто… ну, клуб, в котором состоят наши отцы. Собираются с сослуживцами». Потом она добавляла все больше информации: «Они на этих встречах решают важные вопросы. Помогают связать одних влиятельных людей с другими влиятельными людьми. Не знаю, какие-то мужские дела».

Затем она, каким-то случайным вечером потягивая вино в гостиной, пробормотала: «Да я тоже в нем состою на самом деле, просто пока неофициально. Капитаны на протяжении многих лет были исключительно братством, поэтому скептически отнеслись к моему присутствию в их рядах. Ну и за членство, конечно же, приходится платить. Хотя, как по мне, это мелочь. Двести тысяч… В общем, чисто символическая сумма. Понимаешь?»

Я кивнула, но поняла только, что моя лучшая подруга состоит в какой-то организации – древней, консервативной и чертовски богатой.

«Винсента, а ничего, что ты мне сейчас об этом сказала? За мной не придут?» – усмехнулась я тогда.

«Не бойся, мы не настолько влиятельны. В последнее время общество угасает. Все меньше желающих, все меньше заслуг. Другие держатся на плаву, а мы будто за бортом. Поэтому я, собственно, тебе и рассказала. На нас, в отличие от коллег, не обращают внимания».

«А кто ваши коллеги?..» – полюбопытствовала я, ожидая услышать что угодно, но не то, что Винни так простодушно перечислила:

«Ну, вольные каменщики, в первую очередь. Гностики. Розенкрейцеры. Есть еще Пауки, но с ними мы стараемся не взаимодействовать».

Настало время ложиться спать, но золотые звезды меж кораблями на темно-синем куполе балдахина были бессонны, как и я в ту ночь.

После этого в разговорах с Винсентой, Освальдом и Найджелом мы стали чаще касаться Лиги Компаса. Мне, конечно, казалось неприличным навязчиво расспрашивать о чем-то, что считается секретным, но один раз я все же не удержалась – поинтересовалась, как вступают в Лигу Компаса. Винни объяснила, что входным билетом в их общество раньше служили воинское звание, финансовое благополучие и аристократическое происхождение. Однако первое требование – звание не ниже офицерского – сильно уменьшало число претендентов, да и люди такого уровня зачастую уже состояли как минимум в двух клубах, более влиятельных и богатых, чем Лига Компаса.

«Вступать в какой-то новый клуб – это всегда столько забот! Постоянные встречи, дополнительные взносы, очередные знакомства… Знала бы ты, как это утомляет. А если в том же клубе состоит кто-то из семьи, то это и вовсе пытка, – покачала головой Винсента. – Членство в нашем обществе передается по наследству. Я понимаю тех, кто не желает вступать в Лигу Компаса… Им и без Лиги хватает проблем».

«Вот бы мне такие проблемы», – пробормотала я себе под нос.

Глядя на Винни и Капитанов, я понимала, что все бы отдала, лишь бы стать равной для такого круга людей. Частью высшего общества.

Особенно сильно эта мысль укоренилась во мне, когда Найджел сказал, что в Лиге наблюдается упадок вовлеченности в дела организации, и они активно рассматривают кандидатуры, не соответствующие «оригинальным требованиям», то есть без звания, наследия или родовитости. «Келси в прошлом году приглашал на общие собрания Капитанов своих знакомых модельеров и ювелиров, – рассказывал он. – И они за содействие – ну, скажем, за золотой перстень для Артура Ричмонда или платье для его супруги – получили место в Лиге, хотя никогда не служили и не могли похвастать родословной или выдающимися накоплениями». «Это же чудесная альтернатива входному билету», – я еле спрятала улыбку. «Да, подруга, вот если бы эти правила еще распространялись на женщин», – вздохнула Винсента.

Я обвела пальцем вытисненные на коже золотые буквы. Лига Компаса… Винсента и ее друзья успели стать мне дорогими людьми. Чем больше я проводила времени с молодыми Капитанами, тем сильнее мне хотелось быть такой же, как они. Не только из-за выгоды и связей. Я как будто чувствовала с ними духовное родство. Как будто где-то, когда-то, в других жизнях, мы уже знали друг друга, были близки. Так созрел мой дерзкий план: предложить Капитанам свою помощь в обмен на членство в Лиге. Ведь, если верить Винни, это и есть их главное занятие – оказывать помощь тем, кто в ней нуждается. Не принимают женщин? Что ж, быть может, мы с Винсентой станем первыми.

В веселом расположении духа я оставила стол и символично отправилась к воде, то есть в ванную. Горячая струя ударила в белый фаянс, и через несколько минут комната наполнилась густым светло-голубым паром. После ванны меня сморил сон, и до самого вечера, лежа в теплой постели, я грезила о море. После же спустилась в гостиную и погрузилась в периодику, которую выпускала или спонсировала Лига Компаса. Имена Элиота Ричмонда и его отца Артура Уильяма Ричмонда мелькали через каждые две статьи, а имя Валентина Гранта-Сирина – в подписях под ними. Пока я читала, Алис принесла и поставила на журнальный столик фарфоровый чайник с молочным улуном и пиалу, в которой благоухали нефритовый виноград, золотая малина и какие-то лохматые ярко-розовые плоды. Это изобилие казалось мне волшебством, как и горячая вода в трубах. Я попробовала все, словно следующего раза не будет. Розовый фрукт в разрезе оказался похож на мороженое с маковой посыпкой, а аромат мякоти напоминал еловую хвою. Хотя выглядел так многообещающе…

После перерыва на сытный ужин из рыбы я села писать в дневник примерный план того, как буду объяснять Винсенте, что хочу войти в капитанский круг. Сочинила целую речь о том, что я могу делать: журналистика, публицистика, синхронный перевод. Пока я писала, из дневника выскользнула фотокарточка, которая уже несколько недель заставляла меня одновременно и радоваться, и краснеть. На ней, увлеченные беседой, на фоне гобеленов и колонн стояли Элиот Ричмонд и я. Выше меня головы на две, Элиот был одет в белый восточный халат с голубым узором сосновых веток и бамбука по подолу. Гладкие темные волосы были собраны в высокий пучок и закреплены шпилькой. А я бесстыжими глазами смотрела на него, еле сдерживая улыбку. «Господи… Надеюсь, он не видел», – выпалила я, закрывая руками лицо, когда Винсента вручила мне фотографию. Она хихикнула: «Вообще-то, как раз он и попросил передать ее тебе». Какой стыд!

Часы пробили полночь. Винни предупредила, что они задержатся допоздна, так что я положила дневник поверх стопки газет и нажала на выключатель. Хрустальная люстра медленно погасла, а следом за ней неожиданно погасли светильники на лестнице и всюду на втором этаже. Гостиную наполнила тьма. Я вжалась в стену. Ледяной ужас прошелся когтями по моей спине.

Дрожа, я подошла к окну и увидела приоткрытую калитку. Свет от фонаря блуждал по расчищенной дорожке. Вдруг совсем рядом, у окна, что-то промелькнуло… В темноте, наполовину слившись с накрытой чехлом туей, кто-то стоял. И смотрел прямо на меня.

Мой визг разбудил спящих слуг. Он и меня оглушил, как мне показалось. Не помню, как пробежала через коридор к своей спальне, как влетела туда и забилась в шкаф, ударившись коленом. Дверцы захлопнулись, я зарылась в подушки и одеяла и молилась, молилась – чтобы этот страшный силуэт снаружи не попал в дом, чтобы он не нашел меня. Возможно, я уснула – или то был обморок. Очнулась я, когда шкаф открылся и меня коснулся тонкий луч света.

Надо мной стояла встревоженная Винсента. Я буквально выпала из шкафа и сумбурно вывалила на Винсенту свой рассказ о произошедшем. Винсента тоже была напугана и рассержена: ведь это означало, что кто-то следил за ней и влез через ограду ее дома. Камеристки, Алис и Анжель, утверждали, что никого в саду не видели. Кучер Луи, вооруженный лопатой, подтвердил их слова. Я смотрела в окно поверх голов Найджела и Винсенты, стараясь восстановить в памяти тень у дерева.

– Я точно видела там человека. Не знаю кто, но кто-то там был.

– А не могла это быть просто туя, Софи? В этих чехлах их бог знает с чем можно спутать.

– Найджел! – одернула его Винсента. – Давайте поговорим завтра.

В полумраке мы поднялись на второй этаж, где Винсента тихо сказала мне:

– Софи, поедем завтра вместе на нашу встречу. Валентин сегодня тоже говорил, что за ним следят какие-то люди… Возможно, ночной гость был не просто воришкой.

В голове кипело множество вопросов, но успокаивающий чай, который принесла мне Алис, видимо, начал действовать. Я согласилась обсудить все утром.

Мое утро началось в полдень.

До встречи оставался час. На вопрос, почему меня не разбудили раньше, Винсента с Найджелом объяснили, что не хотели беспокоить меня после пережитого ужаса. Я не нашлась с ответом и молча ушла готовиться, но все валилось из рук. Осознание, что я увижусь с друзьями Винни и Найджела, влиятельными и богатыми людьми, тревожило меня. Винсента сказала, что будут все – а это значило, что будет и Келси Лаферсон, утонченный модельер, «олицетворенный Нью-Йорк». И Элиот Ричмонд, перед которым устоять невозможно… Я счесывала тревогу с волос ажурным черепаховым гребнем и убирала их за уши, радуясь, что у меня компактное каре, а не длинная стрижка, которую пришлось бы долго укладывать. Закрепив на макушке большой синий бант с брошью-звездой, я окликнула подругу:

– Я готова!

– Луи, подавай карету! – скомандовала Винни.

Когда мы прибыли к двухэтажному особняку, скрытому снежной кроной деревьев, рядом с колоннами у парадного входа уже стояли Келси Лаферсон и Валентин Грант. Винсента и Найджел вышли первыми, чтобы предупредить о моем присутствии. Келси выслушал их спокойно, но вот Валентин… Почти тут же стало ясно, что он думает о нашей инициативе. Он поднял брови и уставился на Винсенту с таким едким прищуром, будто она навредила ему лично, а затем хмуро удалился в ресторан. Келси, кажется, извинился перед Винсентой и Найджелом и тоже зашел в здание. Винни подала мне знак выходить из экипажа.

Полукруглая арка ресторана Ledoyen, вся в цветочной позолоченной лепнине, вела в центральный зал. Узорчатые своды сходились к центру, откуда огни электрических хрустальных люстр в стиле Людовика XIV приглушенно освещали пространство. Винсенту узнавали, окликали, целовали ее гибкую руку в золотых перстнях и алмазных браслетах. А затем нехотя брали мою – тоже аккуратную, но украшенную лишь скромным колечком. В их жестах, в глазах сквозило осуждение. Важные господа наводили лорнеты на мои брюки, почти не скрывая возмущенного интереса.

Один из каминов в глубине залы украшала бронзовая жирандоль старинной работы – именно подле нее стоял Келси в белоснежной сорочке и в алом, облегающем подтянутое тело жилете. Заметив нас, он зашагал навстречу. Из-под расклешенных штанин выглядывали длинные носы красных туфель, каблуки стучали в такт радостному приветствию с забавным американским акцентом. Он пожал руку Найджелу, приобнял Винсенту, а затем наклонился ко мне и поцеловал в щеку, и моего носа коснулся аромат карамели и кардамона.

Валентина Гранта к тому времени я видела лишь раз, и тогда он выглядел лучше. Сейчас за богато сервированным круглым столом сидел бледный и явно изможденный высокий мужчина, одетый, однако, весьма элегантно: хороший серый костюм, черный галстук. Он удостоил меня мимолетным взглядом, а после долго и задумчиво смотрел на Винсенту и Найджела. Кольнуло чувство вины: ведь сердиться надо бы на меня, а не на них. И в этот момент на плечо мне властно легла чья-то рука. Меня охватил чарующий запах дорогого одеколона – жженый ладан, дубленая кожа. Элиот Ричмонд. Его длинные волосы, перехваченные лентой, почти сливались с иссиня-черной тканью фрака. Золотом сверкали пуговицы, цепочка, булавки и зажим для галстука. Он взял мою руку и невесомо коснулся тыльной стороны ладони гладкой щекой.

– Добрый день, Софи.

– Добрый день, мсье Ричмонд. Очень рада вас видеть, – проговорила я, и на его губах расцвела польщенная улыбка.

– Это взаимно, Софи. И прошу, зовите меня Элиот. Буду признателен.

Он взмахнул рукой, и стол окружили семеро официантов. Один из них отодвинул для меня стул. Справа от меня сел Элиот. Слева уже диктовал свой заказ Найджел, а Винсента возле него изучала меню. Пустое место, вероятно, ожидало Освальда; дальше сидели Валентин и Келси. Последний передал Элиоту бокал с вином и спросил:

– Мы еще кого-то ждем?

– Освальда, – ответила Винсента. – Но где он, я не знаю.

– В объятиях Морфея, где еще. Что может быть важнее, – ядовито отозвался Валентин.

– Кажется, он в КИМО, – заступился Найджел. – Он должен был взять интервью у одного преподавателя.

– Да что ты? Он это умеет?

Повисла неловкая пауза. К счастью, Элиот тут же перевел тему: учтиво поинтересовался, как мои дела. Я быстро сказала, что у меня все хорошо, а потом извинилась за свое сегодняшнее нежданное появление – в качестве реверанса в сторону Валентина Гранта. Он, впрочем, промолчал, тогда как остальные хором принялись заверять, что очень рады меня видеть. Когда Келси пустился рассказывать о своих приятелях-ювелирах, которые, как я знала, теперь были вхожи в Лигу Компаса, Валентин демонстративно встал из-за стола и направился в уборную. Что ж, мне не впервые приходилось чувствовать себя неуместной. Оставалось только переключиться на блюда, которые мне уже с увлечением рекомендовал высокий молодой официант.

Когда все заказы были сделаны, Винсента выпрямилась и попросила внимания.

– У нас есть новость.

– Вы с Найджелом решили обручиться? – сверкнул улыбкой Келси.

Остальным тоже не удалось сдержать улыбки – даже вернувшемуся Валентину. Найджел, однако, заерзал на стуле и, казалось, напрягся. Винсента шутки тоже не поддержала.

– Нет, другая новость. Вчера ночью под окнами моего дома Софи видела незнакомца.

Улыбки тут же погасли. Все взгляды устремились на меня – и мне не оставалось ничего, кроме как снова рассказать, что произошло минувшей ночью. Найджел и Винни поддерживали меня кивками, потому что голос мой дрожал и речь звучала нескладно. Элиот повернулся ко мне всем корпусом, в его глазах светилась тревога. Келси внимательно слушал, сведя брови к переносице. С тем же выражением лица сидел и Валентин. Когда я закончила, он еле слышно хмыкнул и спросил с насмешкой:

– Может, вам вправду привиделось?

Все одновременно повернули к нему головы.

– Я вполне уверена в том, что видела. Я бы не стала выдумывать такое.

– Кто вас знает? Может, и выдумали. Как я понимаю, о нас вы уже знаете. Но пока не усвоили, что молчание – это добродетель, которую нужно оттачивать. К сожалению, не вы одна этого не усвоили. – Он покосился на Винсенту. – Что, если вы попросту пытаетесь удовлетворить свое любопытство, нахально паразитируя на личном опыте некоторых присутствующих?

– Валентин, о чем ты? – возмутилась Винни.

– Немедленно попроси прощения у Софи, – вмешался Найджел.

Валентин молча одарил их холодным взглядом.

– Мсье Грант-Сирин, мне…

– Ах, так вы знаете и мою вторую фамилию? Восхитительная осведомленность. – Он расплылся в ядовитой улыбке, театрально приложив ладонь к груди.

– Валентин, – низким баритоном проговорил Элиот, сидевший все это время с опущенными глазами. Это звучало угрожающе, но я перебила:

– Мсье Грант, простите, но ваша реакция мне непонятна. Вы буквально так и подписываете некоторые свои статьи. Но если я вас задела, прошу прощения. – Все взгляды обратились ко мне. Я продолжила: – Мне жаль, что я в ваших глазах выгляжу такой легкомысленной. Это даже отчасти обидно, – мой голос вновь задрожал, – но, поверьте, я не стала бы выдумывать. Не буду отрицать очевидного – я знаю, кто вы. Это не первая наша встреча, но ни тогда, ни сейчас я не настаивала на своем присутствии. Одно ваше слово – и я уйду. Сейчас я лишь хочу сказать, что у дома Винсенты точно был вчера какой-то человек, и, возможно, она в опасности. Нахожу странным, что вас это не тревожит.

Винсента улыбнулась мне в знак поддержки, а Найджел едва заметно подмигнул. Элиот посмотрел с сочувствием или даже со стыдом.

Валентин просверлил меня взглядом.

– Спасибо за подробное объяснение. Мы к вам прислушались и теперь желаем обсудить это конфиденциально.

Келси прошептал:

– Вал…

Найджел возмущенно фыркнул, Винсента закрыла глаза рукой.

– Не вижу необходимости в столь строгой конфиденциальности, Валентин, – холодно улыбнулся Элиот.

– А я вижу. – Валентин невозмутимо пожал плечами. – Это, несомненно, нужно обсудить, но исключительно составом Лиги, без посторонних.

Винсента, вспыхнув, отняла руку от лица и встала.

– Что ж, господа, мы с Софи поняли намек и предоставим вам такую возможность. Это так любезно с вашей стороны – позаботиться о нашей безопасности, исключив нас из беседы!

Не успел кто-либо из Капитанов ответить, как Винни подхватила сумочку и решительно зашагала к широкой мраморной лестнице в центре зала. С секундным запозданием я вскочила и последовала за ней. Шлейф ее платья алой волной скользил по ступеням, сердитый стук каблуков эхом отдавался в зале.

В галерее второго этажа Винни выбрала столик прямо над общим столом, который мы покинули. Сверху было видно, как Келси и Найджел откинулись на спинки кресел, как Валентин упрямо скрестил руки на груди. Как Элиот гневно отшвырнул салфетку. До нас долетел его голос – низкий, профессионально поставленный:

– Валентин, что ты себе позволяешь?..

Винни недовольно сопела, и я не решалась заговорить с ней о случившемся внизу. Успокоилась она, только когда нам принесли нежную треску с соусом из десертного вина. Официант помог ей повязать вышитый нагрудник поверх кружева и ожерелий, и она принялась за рыбу. Я последовала ее примеру, хотя кусок не шел в горло. Полчаса спустя в арке под десюдепортом возникла белокурая голова Найджела.

– Потихоньку закругляемся, – предупредил он с виноватой улыбкой.

В гардеробной он помог Винсенте надеть пальто, поправил ее меховую горжетку и бант на шляпе. Потом предложил помощь мне.

– Не нужно, Найджел. Благодарю.

– Прошу прощения, мадемуазель, – спас меня от дальнейшей неловкости гардеробщик. – Кажется, ваше пальто кто-то забрал.

– Не может быть. – Я попыталась найти глазами Найджела и Винсенту, но их уже и след простыл. – Вы уверены, мсье? Кому оно могло понадобиться? Оно, должно быть, самое невзрачное во всем гардеробе…

– Бывает так, что не одежда красит человека, а человек – одежду, – произнес кто-то у меня за спиной.

Элиот Ричмонд, уже полностью одетый, бережно держал мое темно-синее пальто. Он помог мне его надеть, а пока я застегивалась и наматывала шарф, любезно протянул гардеробщику купюру и поинтересовался, как поживают его жена и дочь.

Швейцар распахнул перед нами дверь, в ногах тут же закрутилась поземка. Элиот раскрыл зонт и посоветовал мне держаться поближе, а когда мы дошли до кареты, предложил руку, чтоб помочь забраться внутрь. Отвергнуть его помощь у меня не хватило духу, и Найджел, заметив это, насмешливо поднял брови. Он уже расположился на сиденье с пригоршней разноцветных карамелек, которые придирчиво разглядывала Винни.

– Кстати, Элиот, – она вскинула голову, – а помнишь, мы искали человека в нашу горе-делегацию на форум журналистов? Вы кого-нибудь нашли?

– Келси предлагал Освальда, но, боюсь, Освальд и на форум не сумеет явиться вовремя, – ответил он с усмешкой.

– Так пускай вместо него идет Софи. Ты ведь отправляла свою статью в L’Ermitage и даже получила положительный ответ, ведь так, дорогая? Софи может работать и в нашем журнале.

Предложение явно удивило Элиота – он поднял брови и посмотрел на меня. Мне же только усталость помешала возмутиться столь неприкрытым покровительством подруги, однако строгий взгляд Винсенты велел молчать. Элиот рассудительно кивнул.

– Что ж, от души поздравляю с ответом из L’Ermitage, – улыбнулся он. – Уверен, пишете вы потрясающе. У нас в The Compass Times, кстати, тоже есть раздел, посвященный искусству. Его, правда, ведут известные дизайнеры и ювелиры, для которых публицистика – просто хобби. Настоящий журналист нам бы не помешал. Буду рад, если вы станете писать для нас.

Мои щеки опалил румянец.

– Я не уверена, что могу называться настоящим журналистом… Ваше предложение невероятно лестно, но что делать с тем, что я так раздражаю мсье Гранта? Он…

Не успела я договорить, как из ресторана, прикрываясь рукавом от летящего в лицо снега, вышел сам Валентин Грант. За ним, на ходу застегивая пальто, выбежал Келси.

– О, с этим мы почти разобрались, – заверил Элиот.

Сквозь густые, косо летящие хлопья снега было видно, как Валентин, стоя у экипажа, нервно жестикулирует, а Келси внимательно слушает.

Найджел хмыкнул:

– Элиот, передай, пожалуйста, Валентину, чтобы не махал так руками: можно и пальто порвать, а для людей экономных, вроде нас с ним, это потеря.

Мы с Винсентой тихо хихикнули.

– Непременно, – усмехнулся Элиот.

На прощание он подарил мне долгий взгляд, в котором, как мне хотелось думать, теплилась симпатия.

Последующие две недели мы не виделись. Общих встреч не было, вестей не поступало. Я посещала лекции в Сорбонне, одна или в компании Винни; виделась с Жаком, расспрашивала его об учебе и родителях – все было хорошо. Остаток дня обычно проводила вместе с Винсентой за чтением философской литературы из их семейной библиотеки, рисованием или изучением языков. Чувство одиночества не покидало меня. В просторной комнате со старинными гобеленами на стенах в роскошном, но чужом доме я ощущала себя только более потерянной.

Мир Винсенты и ее друзей был миром бескрайнего богатства. Не только материального – оно осязаемо, – но и духовного. Отчасти именно в этом состояла миссия Лиги Компаса. Члены общества принадлежали к старейшим династиям, которые вознесли на пьедестал мир, свободу, осмысленную жизнь и духовность. Они сохраняли наследие, нажитое веками. Их согревало чувство сплоченности, как в большой семье. Слава великих предков освещала им путь. У меня же не было такой Полярной звезды, и корабль моей души, похоже, блуждал в самых темных водах.

Когда горячая вода била струей в белоснежную ванну из золотого крана, когда на завтрак подавали свежие круассаны, масло, зелень и алую форель, я вспоминала, как дома мы разогревали на жестяной печке вчерашний картофель, а потом на ней же грели воду для умывания. Когда из спальни Винсенты до меня доносились стоны, а после – счастливый лепет, мои легкие сжимались от зависти, и я презирала себя за свое одиночество, за свои несбыточные мечты. Потом я слышала голоса Винни и Найджела уже на лестнице: они болтали о пустяках, и беззаботный смех соединялся с ароматом горячего кофе. Я спускалась к ним, с тяжелой головой после ночи, проведенной за чтением или жалкими попытками писать, и думала: «Что с моей жизнью не так?»

Приглашение на день рождения Освальда 21 января чуть развеяло мою хандру. Мысль о том, что Освальд Ко, интересный мужчина, друг Винни, помнит о моем существовании, согревала. Своей дурашливостью, забывчивостью, детской наивностью при суровом внешнем виде Освальд напоминал мне Жака, а потому казался кем-то вроде сводного младшего братишки.

Жил он неподалеку от Винсенты. Убранство его квартиры – гобелены с морскими пейзажами, светлая мебель и целая стена стеклянных кораблей – делало ее похожей на музей. Вечерний сквозняк едва колыхал тяжелые фиолетовые шторы, закрывающие двухметровые окна, а под высоким потолком наши голоса звучали гулко, как в церкви.

Освальд встретил нас, стоя в арке гостиной, одетый в свободный фиолетовый кардиган и в длинные мягкие брюки, из-под которых торчали пушистые тапочки. Растрепанная шевелюра красноречиво свидетельствовала о том, что владелец ее только что встал с постели.

– Прошу прощения. – Он пригладил волосы ладонью.

– Не выспались? – участливо спросила я.

– Да не то чтобы. Просто не понимаю, зачем меня разбудили так рано.

– Четыре часа пополудни, – усмехнулся Найджел, протягивая ему руку для пожатия.

– О чем я и говорю, – расплылся в улыбке Освальд.

Без улыбки его лицо выглядело даже угрожающим. Острые скулы делали его похожим на монгольского хана или гуннского кочевника со старых гравюр, а жесткая темная щетина усиливала это впечатление. Однако на деле он обожал объятия, домашние блинчики и свежий хлеб, был падок на яркие безделушки, а выбирая в ресторане коктейль, мог спросить: «Что из этого у вас лиловое?» Приехав в Париж, он нацарапал свой адрес на брелоке с ключами от дома, чтобы ему их вернули в случае потери, – ну не курьез ли!

Сели мы не в столовой, а в гостиной, на пухлых бежевых диванах. Горничные Мари и Натали поставили на журнальный столик причудливые стеклянные сосуды. Сквозь стекло мигали оранжевые угли, булькала вода, со дна тянулась гибкая прозрачная трубка с мундштуком.

– Кальян, – объяснил Ос. Когда он выдохнул, его лицо скрылось в клубах густого сладкого дыма.

Следуя его примеру, я обхватила губами резной мундштук и вдохнула дым. Горло резко сжалось, и я ужасно закашлялась, чуть не уронив со стола стеклянный сосуд.

– Не понравилось? – расстроенно поинтересовался Освальд. – Совсем забыл, что вы не курите. Простите!

– Что вы, это просто не мое, – улыбнулась я, оправдываясь. – Освальд, расскажите, что вам подарили родители? Кальяны были на прошлый день рождения, а в этот раз, наверное, что-то не менее занимательное?

Он опустил глаза.

– Сказать по правде, ничего. – Он натянуто улыбнулся. – Думаю, им нынче не до того. Они сейчас в Азии, так что…

Я торопливо закивала. Нельзя сказать, что мой вопрос помог сгладить неловкость. Благо ситуацию спасли Найджел и Винсента – они погасили свет, служанка выкатила сервировочную тележку с тортом, и все мы запели Salut anniversaire. Освальд долго смотрел на свечи, даже после того как песня смолкла. Потом он прикрыл глаза, будто стараясь как можно точнее сформулировать желание.

Когда беседа возобновилась и речь зашла о форуме, Винсента со смехом рассказала, как ловко презентовала меня Элиоту Ричмонду.

– Совершенно незачем было вводить Элиота в заблуждение, – смутилась я.

– Создай проблему – продай решение, – хмыкнул Найджел, на секунду отвлекшись от торта.

– Именно! Элиот не привык упускать шансы, – улыбнулась Винни.

– Пока не похоже, он ведь до сих пор не дал мне ответа, – резонно заметила я.

– Боже мой! – Освальд выпрямился, звякнув ложкой о блюдце, выбежал из гостиной и вскоре вернулся с сине-золотым конвертом в руке.

– Совсем забыл. Элиот просил передать.

– Освальд! – возмутилась Винни.

– Что? – воскликнул он. – Ну забыл, простите.

Я вскрыла конверт и с трепетом вынула изящную черную карточку – приглашение на форум журналистов в павильоне «Око» двадцать восьмого февраля.

– Ос, как такое можно забыть? Софи ночами не спит, – с усмешкой упрекнул его Найджел.

– Прошу простить. Я несколько дней не выходил из дома, читал – тут и имя свое забудешь…

Кроме приглашения, в конверт была вложена записка – лист плотной бумаги, надушенный знакомым парфюмом: «С нетерпением жду с вами встречи, Софи». Я показала записку Винни. Мы обнялись и обменялись ликующими взглядами, а Освальд и Найджел подняли бокалы за мой успех.

Спустя пару дней мы с Винни отправились в Морское министерство. Оказывается, именно там находилось формальное представительство Лиги Компаса.

– Как же так, почему не древний храм с алтарем для жертвоприношений? – с усмешкой поинтересовалась я за завтраком.

Винсента покосилась на Найджела.

– Ну, мы ведь не франкмасоны. Хотя некоторое сходство имеется, – отозвался он.

– О, и в чем же, если это не секрет?

Винсента хихикнула, предвкушая увлекательную лекцию. Найджел размял руки с озорной улыбкой:

– Ну смотрите. Масоны занимаются философским строительством, а Капитаны – философским путешествием. Масонская ложа – это место не физическое, а духовное, царство мыслей. Так и для Капитанов корабль – не материальное судно, а храм памяти и души. Хотя, конечно, реальные корабли тоже есть. Вернее, были. Сейчас мы с флотом уже не так тесно связаны. Первые Капитаны встречались в военных ведомствах, министерствах или адмиралтействах. В любой стране, в любое время это было какое-нибудь военное флотское ведомство. Для прикрытия, конечно. – Найджел понизил голос. – Тайные общества никто не любит. Но вот военный флот – другое дело. Поэтому Морское министерство хранит Лигу Компаса, как Рим – Ватикан.

Лига Компаса была международной организацией, и в странах, не имеющих флота, как объяснил Найджел, Капитаны встречались в филиалах КИМО – Капитанского института международных отношений. Однако, несмотря на доступ к официальным учреждениям, Капитаны по всему миру предпочитают вести дела в более неформальной обстановке: в ресторанах, в театрах, на яхтах или на виллах.

Итак, Морское министерство оказалось величественным зданием с широким фронтоном и рядом высоких колонн, украшенных статуями нереид. Внутри нас встретили готические стрельчатые своды и витражные окна. По гулким коридорам, освещенным электрическими свечами в ажурных канделябрах, деловито сновали мужчины в морских мундирах. Все они были знакомы с Винсентой и приветствовали ее уважительным рукопожатием или почтительным кивком. Со мной они тоже были любезны. Я ожидала грубостей и бестактных шуток в адрес барышни в брюках, но не услышала ни одной. Просторное фойе торжественно переливалось портретами в тяжелых позолоченных багетах. Поначалу я приняла изображенных на них мужчин за известных адмиралов, но затем заметила символ Лиги Компаса. В солидном мужчине в летах с решительным взглядом я распознала отца Винсенты. «Karl Wilhelm Oskar von Thieme. Executive chairman of Thieme Pharma»[2], – гласила табличка, привинченная к овальной раме. Спустя минуту я нашла отца Освальда – харизматичного смуглого мужчину с лицом восточного склада во фраке и в очках. «Vladislav Go. Russian Empire’s official representative in the Korean Empire»[3], – подсказывала и удивляла подпись. Тут же внимание привлек портрет чуть выше – седовласый мужчина с трагичным взглядом, которого я посчитала постаревшим Келси Лаферсоном. А еще выше, по диагонали, улыбался как будто бы морщинистый Найджел. Среди них всех выделялся мужчина, изображенный, в отличие от остальных, молодым. Точная копия Валентина Гранта. «Что же он делает среди отцов своих друзей?» – смутилась я.

Размышления прервал голос Винсенты, которая оповестила, что меня официально внесли в списки форума в качестве корреспондента журнала The Compass Times. Цель нашего визита в министерство была выполнена, и Винсента потянула меня к выходу.

Вернувшись домой, мы уселись на диване в гостиной в ожидании чая.

– Что сказано в приглашении Элиота, Софи? – поинтересовалась Винсента. – Дресс-код – черный?

– Черный, – подтвердила я, вынимая из сумки конверт. Я не расставалась с ним ни на минуту.

– Как всегда. Нейтральный флаг на нейтральной территории.

– Интересный выбор цвета. Неужели ни одно тайное общество еще не закрепило черный за собой?

Винсента пожала плечами и взяла у меня из рук приглашение:

– Так нельзя будет с ходу сказать, кто есть кто. Что там у нас? «Джентльменам рекомендуем облачиться в смокинги. Наряды почтенных дам не ограничиваем определенным фасоном, однако просим придерживаться оттенков „черный янтарь“, „лунная ночь“ и „полное затмение“».

– В лучших традициях дез Эссента, – отметила я.

– Запомни для статьи, – подмигнула Винни.

Статья была предметом моих тайных переживаний. Я знала, что уверенно обращаюсь со словом, однако мои умения пока что оценили лишь крохотные местечковые издания. В моих эссе, увы, было больше эмоций, чем фактов. Моим публицистическим идеалом был Эмиль Золя с его речью в защиту Дрейфуса, и я бы так хотела написать для Лиги Компаса что-то столь же значительное! Однако вряд ли заметка о форуме способна так тронуть людей. Винсента предложила посоветоваться с Освальдом, ведь он изучал журналистику в московском филиале КИМО. Но Освальд, сын дипломата, в КИМО был на особом счету: его встречали по известной фамилии, набивались ему в друзья, приглашали на ужины, и не только другие студенты, но и преподаватели. Экзамены засчитывались сами собой после того, как экзаменатору вместе с экзотическими дарами из Кореи, Китая или Японии вносили пухлый конверт или давали обещание замолвить словечко перед нужными людьми.

«Ос абсолютно плюшевый», – бросил как-то Найджел. Действительно, он выглядел как игрушка: милый и бесполезный. Освальд часто пропускал встречи Капитанов: спал, рисовал или отправлялся в Биарриц, к морю, никого не предупредив. Он платил за наши обеды, баловал нас с Винни свежей выпечкой и бельгийским шоколадом. Когда уголек его кальяна как-то прожег бежевый шелк диванной обивки, я испугалась, а Освальд спокойно отмахнулся: «Заменю». И обстановка, дорогая одежда, массивные часы на запястье подтверждали: да, он может. При этом он, без сомнения, был добряком. Скупал по вечерам оставшийся хлеб в пекарне у дома и отдавал бездомным. Делал крупные пожертвования в церкви. Мог прослезиться, прочитав в газете об отравлении бродячих собак. Все это трудно было не ценить: свет тянется к свету, а ничто не освещает мрак так, как доброе сердце. Освальд искренне хотел помочь миру, но как будто не знал, куда себя применить.

Последовав совету Винсенты, я встретилась с Освальдом в тот же день, однако мне хватило нескольких секунд, чтобы понять: журналистом он был только по бумагам и ничего о предпочтениях читателей The Compass Times сказать не мог, хотя часто там публиковался.

– Как же вы писали, не представляя своего читателя?

– Да я, по правде, и не писал. – Освальд расплылся в совершенно невинной улыбке. – Я просто покупал эти тексты. Это было так, для галочки, ради папы. Я решил, что не хочу больше занимать чужое место.

Изумленная этой откровенностью, по наивности принимаемой им за добродетель, я пробормотала:

– Простите, но, знаете, да, хорошо, что вы решили больше не писать… – На это Освальд с неуклюжей улыбкой кивнул.

Повисла пауза, но тут гостиную, как по команде, наполнил аромат молочного улуна: служанки Освальда поставили чайник на журнальный столик и разлили чай по нежным полупрозрачным чашкам. Мы тут же принялись вразнобой хвалить и аромат, и фарфор, но неловкость по-прежнему чувствовалась.

– Скажите, Ос, а почему форум не освещает Валентин Грант? – спросила я, воспользовавшись его честностью. – Ведь это он ваш главный журналист, и он-то уж точно тексты не покупает. Уже несколько лет пишет для L’Aurore, работал с Золя и Клемансо, имеет, наверное, еще больше заслуг на родине, в России… Почему не он? Если дело во мне, я откажусь. Я не хочу, чтобы из-за меня страдали отношения между вами.

Освальд отпил из чашки и почесал подбородок. Короткая жесткая щетина зашуршала под пальцами, тусклый дневной свет блеснул в перстнях и в граненых пуговицах темно-фиолетового пиджака.

– Видите ли, Софи, двадцать восьмое февраля – годовщина трагической гибели родителей Валентина.

Не успела я выразить сожаление, как он продолжил:

– Ему было десять, когда они погибли. Валентин всегда уезжает из Парижа в этот день или за день до него. В сущности, это случилось двадцать девятого февраля, потому что тот год был… Как это сказать?

– Високосным?

– Да. Поэтому не каждый год удается устроить поминки день в день. В этот раз он уезжает двадцать седьмого, и, кажется, я обещал ему помочь, – добавил Освальд задумчиво.

– С чем?

– Сходить с ним кое-куда.

Подробностей он сообщать не стал, и несколько секунд мы провели в молчании.

– Только, Софи, учтите, – грустно улыбнулся Освальд, – я вам ничего не рассказывал. Договорились?

Освальд Ко

В Париже я скучал.

После веселых лет студенчества сидеть в сером, слякотном, не всегда хорошо отапливаемом городе, где мне все было чуждо, ощущалось как пытка. Однако почти все наше поколение Лиги находилось в Европе, и мне хотелось быть в курсе происходящего. К тому же мое кресло в Министерстве иностранных дел все еще грел чей-то сынок, который успел раньше, так что мне выпали два свободных года. И вот они были на исходе, и на что же я их потратил?

Дни проходили одинаково: я читал, рисовал, после обеда отправлялся к Келси в его бутик на левом берегу Сены либо к Элиоту, в его роскошный дом – послушать, как он репетирует, или в «Гранд-Опера», на его выступление. Порой забегал в редакцию к Валентину, но там обычно все заканчивалось тем, что я опрокидывал банку с чернилами или ронял стопку только что отсортированных писем, так что коллеги его меня не то что не жаловали, а боялись как чумы. Год назад из Москвы приехала Винсента, и при ней я ожил. Мы проводили много времени с ней и Найджелом: играли в шахматы, ездили в театр и в синематограф. Зимой особым удовольствием был каток. Ни Винни, ни я не стояли на коньках, но вот Найджел катался прекрасно: на льду ему не было равных. Лезвия его коньков звенели и пели. Он обгонял одну пару катающихся за другой, крутился и – зависал!.. Проезжал на одной ноге, снова закручивался, вставал на обе и плыл дальше между очарованных зрителей, поправляя съехавшую шапку. Ловил восхищенный взгляд Винсенты, подмигивал ей, а мне насмешливо показывал язык.

После катка мы обычно ехали ужинать – ко мне, к Винсенте или в ресторан. Прекрасной приправой бывал хороший разговор, особенно если к нам присоединялась Софи. Старше нас двумя-тремя годами, она выглядела как гимназистка – может, причиной тому была короткая стрижка, может, маленький рост и хрупкость, а может, ее взгляд – любопытный и живой, но в то же время мудрый и проницательный. Она держалась строго, но Винни ее любила, и я относился к ней как к старшей сестре. Мы были на «вы», но нередко шутили, что мы – потерянные родственные души, потому что встретились впервые в моей любимой булочной и даже выбрали один и тот же хлеб – багет в синей бумаге. Почти все февральские вечера мы проводили вчетвером – Софи, Винсента, Найджел, я – то у меня дома, то у Винсенты.

Так было и двадцать шестого февраля. Мы собрались у меня, посидели и разошлись. Я долго не мог уснуть и в конце концов встал с постели: раз не спится, можно заняться французским или порисовать. Лег я под утро, и потом, конечно, долго не мог проснуться – а ведь нужно было мчаться в министерство!

Как назло, гардеробщик с полчаса не мог пристроить мое пальто и шапку. Получив наконец вожделенный номерок, я вихрем понесся по мраморным лестницам и красным коврам, мимо портретов и статуй в нишах. В спину мне летели возмущенные восклицания.

В зал я вошел прямо на середине чьего-то доклада. Двадцать пар глаз одновременно впились в меня. Моя фамилия вместе с тихими приветствиями обогнула стол; шепотки затихли, только когда я сел. Я оглядел выступавшего – докладчиком был некий Рон Джонсон, его переводчиком – Найджел. При всей своей легкомысленности на совещания Найджел не опаздывал и одет был вполне прилично. В узком темном костюме он казался выше, при переводе держался по левую руку от докладчика, подстраивал голос и интонации так, чтоб не перетягивать внимание на себя. В КИМО нас учили, что таким и должен быть образцовый переводчик.

Попыток уловить суть доклада я не предпринимал. Мне хотелось пообедать и вернуться в постель. Опустив голову на руку, я считал колонны в зале, потом желобки на колоннах. Ерзал, старался усесться поудобнее, задевал под столом чьи-то ноги, извинялся вполголоса и к финалу заседания уже откровенно зевал, прикрывая рот рукавом пиджака. В конце концов от моего неловкого движения с лацкана сорвалась капитанская брошь и звонко стукнулась об пол. До конца совещания я гипнотизировал вещицу, сопротивляясь шальной мысли нырнуть под стол и поднять ее.

Когда, к моему облегчению, все закончилось, я пробрался сквозь беседующую публику к Найджелу, который смачивал пересохшее горло водой из высокого стакана, и поинтересовался, что я пропустил. Найджел поднял бровь, достал платок и вытер губы. Продемонстрировав таким образом недовольство моей рассеянностью, он принялся рассказывать:

– Что ж, ты сам видишь: кроме Капитанов, сегодня тут масоны, катары и Пауки. Начали с протестов по делу Мартен – оказывается, к беспорядкам присоединились дочери многих высокопоставленных людей. Даже сестра Элиота. Паукам поставили на вид излишнее рвение и просили быть осмотрительнее с арестами и обысками. Говорили и о грядущем форуме, но без подробностей. Через два часа встреча в Ledoyen, помнишь?

– Хм. А над чем смеялись под конец?

– Так над тобой. – Губы Найджела изогнулись в ухмылке.

– Шутишь?

– Ничуть. Над тем, как ты везде опаздываешь.

На этих словах сердце мое замерло. В зале не было часов, и мне пришлось обратиться к Найджелу, чтобы узнать время. Всю неделю я честно держал в голове, что сегодня, двадцать шестого февраля, в шесть пополудни мне нужно сопроводить Валентина в Восьмой штаб жандармерии, но в итоге это все-таки вылетело из моей головы – с теми же легкостью и быстротой, с какими теперь я вылетел из здания министерства. Дорога заняла пятнадцать минут.

Угрюмый черный фасад каменного здания поблескивал узкими, как бойницы, окнами из-под тяжелых черепичных век. У подъезда шумела толпа, среди пальто обычных горожан мелькали фуражки и черные шинели жандармов. Кто-то произнес мою фамилию. Я проскользнул через сумрачный коридор в тускло освещенный зал, где у пустующей администраторской стойки, обнесенной по периметру полукруглым стеклом, светлело серое пальто Валентина. Он был хмур и держал руки в карманах. Когда я подошел и улыбнулся, он едва кивнул, смерив меня холодным сердитым взглядом.

– Наконец-то, – буркнул он по-русски.

Русский у него звучал резче, циничнее французского. На французском Валентин всегда выражался изящно, даже скандал начинал со слова pardon. Вскоре я понял причину его раздражения: администратора все не было, а проходящие мимо жандармы отнюдь не горели желанием нам помогать. На вопрос, как пройти к инспектору, они только пожимали плечами, окидывая Валентина с ног до головы взглядом, так и говорящим: «Ну и на кой черт эта птичка к нам залетела?»

На самом деле я тоже задавался этим вопросом: мне так и не объяснили, зачем я здесь. Келси попросил меня сопроводить Валентина, чтобы помочь с бумагами, однако среди Капитанов я был последним, к кому стали бы обращаться за любой помощью в делах. Все мы знали, хоть и не произносили вслух, что Валентин попросту боится появляться один в общественных местах. Обсуждать это с ним самим было бесполезно – он только тяжело вздыхал, отведя взгляд. Потому я лишний раз ничего не спрашивал, да и вообще часто избегал его, тем более в феврале, когда он становился особенно угрюмым и раздражительным. Сейчас застывшую на его бледном лице досаду считал бы даже слепой, и презрительные взгляды жандармов ситуацию не улучшали. Мимо как раз прошли еще несколько, и один из них – случайно или нет – задел плечом Валентина, на что тот озлобленно обернулся и что-то процедил на французском.

– Чертов мужлан, – возмутился я по-русски, но Валентин лишь покосился на меня и облокотился на стойку. Лоб его прорезала глубокая вертикальная морщина.

В этот момент из дальней двери вышел статный рыжебородый жандарм и вопросительно уставился на нас. Валентин бесстрастно сообщил, что у него назначена встреча с инспектором Левантом.

– Боюсь, мсье Грант, он не примет вас, – сказал жандарм, представившийся как мсье Дион. – Он сейчас не в Париже.

– Вы уверены? Мы договаривались на сегодняшнее число, двадцать шестое февраля. В шесть часов.

– Ничем не могу помочь, мсье.

– По крайней мере, сказать, когда он будет, вы можете?

– Возможно, завтра.

Валентин приподнял брови и набрал воздуха, чтобы заговорить, но передумал и устало прикрыл глаза.

Мы последовали сквозь фойе, гудящее от голосов, под насмешливыми взглядами жандармов. На секунду я потерял Валентина из виду, но снова столкнулся с ним у выхода.

– Что думаешь делать? – спросил я его в дверях.

– Ждать, что еще, – раздраженно ответил он.

Двери открылись, и с улицы дохнуло холодом. Мы с Валентином одновременно поежились: промозглый ветер раздул полы наших пальто – нужно было застегнуться. Я потянул Валентина за рукав в сторону, к перилам.

– Псина черная, – прозвучало рядом по-русски.

Мы оба вздрогнули и обернулись на голос. Рядом стоял низкорослый человек средних лет в черной шинели и такого же цвета костюме. На голове его сидел котелок. Внимание привлекало левое ухо – помятое, будто оцарапанное пулей. Лицо было смуглым, глаза – тусклыми. На редкость невзрачный малый, однако вид его отчего-то вызвал у меня тревогу.

– Что, простите?

– У вас спина черная, – повторил он плоским сухим голосом и пошел прочь, опираясь на трость.

Мы переглянулись. Бледное лицо Валентина исказилось, точно он сдерживал слезы. Он повернулся к двери, и на его светло-сером пальто я увидел широкую черную полосу – от ворота почти донизу. Я дотронулся до нее. Это была густая маслянистая жидкость с резким запахом.

Я не понимал, что за вещество так основательно въелось в дорогое серое сукно. Но еще меньше я понимал, как мог Валентин не заметить, что его облили этой сомнительной субстанцией.

– Вроде бы кто-то толкнул меня, но ведь со спины… Там было слишком много народу, – только и пробормотал он.

В феврале Валентин всегда становился рассеян и угрюм. Нельзя сказать, что в остальные месяцы он был душкой, но пасмурный, бессолнечный месяц гибели его семьи он переживал особенно тяжело. Замыкался в себе, простужался, переставал спать, есть и принимать лекарства. Щеки у него западали и зарастали щетиной. Если его удавалось вытащить в ресторан, он смотрел на меня долгим, скорбным взглядом покрасневших заплаканных глаз. Еда тем временем остывала: привыкший к голоду, его организм уже не желал принимать ее.

В последнее время все усугублялось фантазиями о слежке – до криков, до запертых на три замка дверей. Поначалу я был обеспокоен и сам везде его сопровождал. Потом поручил кучеру ждать его по вечерам у редакции и отвозить домой, попросил Элиота поставить своих охранников в лобби дома на Трокадеро, где он жил. Сам я ни разу не замечал никаких «шпионов», но знал, что враги у Вала есть – взять хоть серию его статей, разоблачающих взяточников и махинаторов в высших кругах Санкт-Петербурга. Кто-то из тамошних шишек в результате лишился должности и оказался в тюрьме, и он вполне мог стоять за слежкой. Однако все это были лишь догадки, а найти настоящего виновника было не проще, чем шлюпку в открытом море. Потому я и решил поискать справедливости в Восьмом штабе жандармерии.

Это был не просто полицейский департамент. Восьмой штаб был гнездом Пауков – организации, некогда считавшейся частью Лиги Компаса. Я не питал к ним симпатии, но все же обратился за помощью. Не для себя – для Валентина. Для того девятилетнего мальчика, который в ночь с 28 на 29 февраля 1880 года проснулся в доме один, а поутру узнал, что его родители погибли. И обнаружили их отнюдь не жандармы.

Среди Пауков у меня был знакомый – Рон Джонсон, мой соотечественник. В клубе он отвечал за внешние связи, а потому нередко посещал собрания других обществ, в том числе Лиги. Он был известен как издатель и меценат, умел договариваться с разными людьми, однако все знали, что из Америки он сбежал, боясь уголовного преследования за надругательство над несовершеннолетней. Пауки умели замять подобные дела, но ублюдок остается ублюдком под любым флагом.

С моей семьей Джонсон старался поддерживать добрые отношения – впрочем, как и все, неспроста: мой отец был главным производителем огнестрельного оружия в Америке, поставщиком армии. Потому на каждой встрече Лиги Джонсон, как подлинный лицемер, передавал ему сердечные приветы, а мне – заказы на умопомрачительные платья от его супруги и ее родственниц. Я вежливо улыбался, но стирал улыбку, как только Джонсон отворачивался. «Ну и кто из вас теперь лицемер?», – усмехался Ленни, но больше шутя. Ведь он тоже был старшим сыном, на которого возложили слишком много надежд.

Как один из восьми руководителей Пауков, Джонсон имел доступ к секретным документам жандармерии за последние пятьдесят лет. Однажды у меня в бутике, пока его жена беседовала с модистками, он, опрокинув пару рюмок, проговорился, что документы по делу о гибели Грантов-Сириных как раз из таких. Через несколько дней я нанес ему ответный визит. Сидя напротив него в темном, отделанном дубом кабинете в Восьмом штабе, я протянул через стол каталог Lafferson Repeating Arms Company со словами: «Как говорит мой отец, для джентльмена оружие – все равно что для дамы платье». Джонсон пролистал каталог и между глянцевых страниц нашел подписанный чек на любой заказ в моем бутике. Он погладил усы и ухмыльнулся: «Информация – тоже оружие, верно, сынок?» И на следующий день, 13 января, курьер положил на мой стол две черные папки, датированные 29 февраля 1880 года – днем гибели родителей Валентина.

Увы, там не было того, чего мы бы не знали. Оттепель, ночной ливень, оползни, размытая дорога. Отсутствие патруля. Отсутствие свидетелей. Ничего секретного. «Он надул тебя», – с досадой сказал Вал, роняя бумаги на стол. Требовалось участие более влиятельной семьи, чем моя, и мы решили собраться в Ledoyen, чтобы выяснить, получится ли привлечь отца Элиота или Винсенты к этому делу. На беду, именно тогда Винсента, никого не предупредив, привела в ресторан Софи.

Лично я против Софи ничего не имел, но вполне понимал Валентина, который не желал обсуждать при ней тайны своей биографии. «Как тебе вообще могло это прийти в голову? – воскликнул Вал, стоило Винсенте заикнуться о том, что Софи ждет в экипаже. Брови его выгнулись так, что эту дугу я не сумел бы повторить ни одним узорным лекалом. – Звать за наш стол постороннюю девицу, когда мы обсуждаем такие вещи? Откуда мне знать, что она не подослана вынюхивать?»

Тот ужин едва не закончился общей ссорой. Элиот, питающий к Софи симпатию, резко отчитал Валентина. Я, вступившись за Вала, послал Элиота к черту. Всплыли старые обиды, шторм набирал силу, но Найджел резко положил на стол ладонь: «Господа, что это с вами?»

Повисла пауза.

Валентин опустил глаза. Элиот поправил пиджак и пригладил волосы. Я прочистил горло. Найджел был прав: у нас были дела поважнее, чем ссориться из-за Софи.

Элиот согласился помочь. У Артура Ричмонда связей среди Пауков было не в пример больше. Он подергал за паутинки – и Валентину назначили встречу с неким инспектором Левантом. Услышав новость, Вал уставился на меня, а потом истерически расхохотался.

Я попросил Освальда сопроводить его. Надеялся, что после ходатайства Артура Ричмонда Пауки не посмеют подстроить никакой подлости. Но увы: Ос опоздал, инспектор Левант якобы покинул Париж, и в довершение всего какой-то негодяй облил Валентина краской при выходе из штаба.

На этом неприятности не кончились. Освальду нужно было спешить на встречу по форуму, и Вал остался один. Омнибусы не ходили из-за очередных беспорядков, так что Вал отправился ко мне в бутик пешком – по запруженным толпой обледенелым улицам, на которых, если верить газетам, каждую неделю кто-то ломал ногу или разбивал голову. Он шел осторожно и быстро – руки в карманы, лицо в воротник, невидимка среди прочих прохожих, – и, когда на углу под фонарем вдруг возникла черная фигура, не сумел затормозить. Толпа понесла его прямо к ней, но вблизи это оказался просто незнакомый горожанин в котелке и с зонтом-тростью; он пробежал мимо, второпях толкнув бездомного в самодельном инвалидном кресле, да так, что тот отлетел и ударился о фонарь. Вал замер, пораженный этим случайным актом насилия. Люди обтекали бездомного с двух сторон, толкаясь и торопясь. Старик разразился бранью и принялся колотить по земле своей палкой с металлическим набалдашником – видимо, хотел сорвать злость, решил Валентин. Но тут он услышал откуда-то снизу отчаянный писк. Бездомный с испитым и искаженным яростью лицом не просто бил палкой по мостовой. Он пытался достать до грязного, тощего черного котенка, который торопливо пил из лужи, не заботясь о сыплющихся тут и там ударах.

«Что вы, черт возьми, делаете?» – вскрикнул Вал.

«Иди куда шел!» – огрызнулся старик.

Валентин шагнул вперед и навис над ним. Бездомный сжался, от него пахло давно не мытым телом и болезнью. Вал вынул из портмоне несколько купюр и, не считая, бросил старику на колени. Затем наклонился и подхватил котенка, почувствовав, как через мокрую шерсть проступают ребра.

Впервые за последние полгода Вал забыл о слежке. Дома, на темной лестнице, страх вернулся, и он не с первого раза попал ключом в замок: казалось, кто-то вошел за ним в парадное и теперь дышит в затылок – быстрей же, ну… Ключ провернулся в скважине, и прочная дверь хлопком отсекла тревогу. Валентин осел на пол, стараясь выровнять дыхание. Из-за отворота и без того испорченного пальто высунулась грязная мордочка.

Отбросив всегдашнюю брезгливость, Вал отмыл котенка в теплой воде, завернул в полотенце, оставил на кровати и пошел за молоком. Правая рука казалась непривычно легкой. Он пригляделся и понял, что на запястье больше не было отцовских серебряных часов. Звякнув донышком стеклянной бутылки о столешницу, он бросился в другую комнату – к стулу, где висел костюм, обшарил карманы, заглянул в ящики письменного стола – часов нигде не было. В голову прокралась страшная догадка: «А вдруг это они?»

Он услышал, как пол в спальне скрипнул. Что-то стукнуло, по полу прошел сквозняк. Потолок стал медленно опускаться. Стены задрожали и поплыли… В коридоре, тускло освещенном одной свечой, колыхнулись тени. Господи! Котенок. Каким-то чудом высвободившись из полотенца, он, похоже, спустился с кровати и отправился на поиски своего спасителя. Валентин шумно выдохнул, держась за сердце, и утер нос рукавом. Достал блюдечко, налил в него молока, накрошил хлеба. Подождал, пока котенок насытится, а потом унес его в кровать. Умывшись при свете тающей свечи, нашарил полотенце и вытерся. По тому, как немедленно опухли глаза, Вал понял, что полотенце было то самое, которым он сушил кота. За ночь рядом с найденышем к отекшим глазам прибавился беспощадный насморк.

Бледно-зеленый, с красным носом, опухшими глазами и потрескавшимися губами, Вал сидел у стола в моем бутике. Он хмурился, то и дело поднося к лицу платок.

– Не стоило тебе приглашать меня вперед клиентов, – выговорил он и тут же чихнул.

Три длинных стола – начиная с нашего, заваленного красками, бумагой и толстыми папками, поверх которых лежало испорченное пальто, – шли через зал по диагонали, уводя в левый угол, к анфиладе закрытых примерочных. Стены были украшены цветочными барельефами: белые каллы и сиреневые ирисы. Перед Валентином стоял высокий узкий стакан в форме ириса, в котором остывал его любимый молочный улун. Прозрачный аромат с цветочно-молочными нотами сливался с кардамоном и соленой карамелью моего одеколона. Так звучало идеальное утро.

– И вообще, не стоило мне приходить. Столько посетителей, а я ворую твое время.

– Конечно, стоило. Ленни должен знать об этом бардаке в штабе. И потом, представляю, каково тебе было вчера вечером идти по городу одному! Да еще и этот кот. Так уж и быть, я присмотрю за ним, пока тебя не будет.

– Всего два дня.

– Целых два дня! Впрочем, пустяки. Ах, ну и, наконец, пальто: с таким ужасом нельзя затягивать. Нужно срочно его почистить. Хорошо, что у тебя есть другое. – Я кивнул на длинное черное пальто с высоким воротником, которое Вал оставил на вешалке. – А клиенты…Что ж, подождут.

После нескольких секунд неодобрительного молчания Валентин проговорил:

– Они тебе деньги приносят.

– А разговор с тобой улучшает мне настроение, – улыбнулся я.

У него медленно поползла вверх левая бровь.

– Сомнительное улучшение. Я испортил твое пальто.

– Твое пальто – я всего лишь его сшил. К тому же испортил его не ты, а какой-то варвар в штабе.

– Я недоглядел. Да и что за идея – носить зимой светлое?

– Это красиво.

Вал тяжело вздохнул и прикрыл глаза рукой.

– Надеюсь, к своим клиентам ты менее снисходителен.

– Не волнуйся, я ни к кому так не снисходителен, как к тебе.

Он посмотрел на меня сквозь пальцы одним покрасневшим глазом, будто спрашивая: «И за какие грехи ты свалился на мою голову?» Я улыбнулся в ответ.

– Пойду. – Он встал, вынул из кармана связку ключей и опустил на мой стол. – Кота зовут Леша.

– Вал, может, я все-таки поеду с тобой?

Ехать было недалеко: фамильное поместье Грантов находилось под Версалем. Двухэтажный каменный дом с классической колоннадой был завещан Валентину, но оставлен им много лет назад. Призрачный, приземистый, но не ветхий, он пустовал. Раз в год, перед годовщиной, Вал туда приезжал, прибирал в двух спальнях – своей и родительской – и проводил там ночь.

– У меня сердце не на месте. Позволь составить тебе компанию.

– Не нужно, Келси. У тебя много дел.

– Я все отменю.

– Келси.

– Вал…

Он отмахнулся и поправил в петлице белую лилию – дань памяти погибшим родителям. Набросил пальто, подхватил со стула перчатки и небольшую сумку, замер и чихнул, на сей раз беззвучно. Я сунул ему платок в карман пальто – кончики пальцев захолодил металл компаса.

– Если вдруг что, будь добр, дай мне знать. Я ведь есть у тебя в компасе?

– Да, – заверил он.

Непонятно отчего развеселившись, мы, как дети, сбежали по мраморным ступеням, и наши шаги отдавались перекликающимся эхом. В подсвеченных квадратных нишах, в начищенных щитах изваяний Патрокла и Ахилла мелькали наши отражения.

На улице морозный ветер тут же разбросал нам волосы. Вал поежился и выругался – я был уверен, что выругался, хоть и не расслышал и не видел его лица. Подкатил экипаж, Вал улыбнулся и отсалютовал мне. Я ответил тем же и проводил карету взглядом, пока она совсем не растворилась в пелене дождя. В бутике было тихо: модистки ушли к Софи. Я знал, что вскоре помещение снова наполнится ароматом парфюмов, щебетом и взволнованными голосами заказчиц, но сейчас вокруг и внутри меня было пусто как никогда.

Софи Мельес

До форума оставалось несколько часов, и Винсента предложила позвонить Келси, чтобы тот отправил к нам двух своих визажисток, Мари и Люсиль. Высокие стройные блондинки, с большими глазами и утонченными чертами лица, они не только готовили к показам моделей дома Лаферсон, но и сами участвовали в них в качестве манекенщиц. Обе успели побывать замужем, но муж Мари бросил ее беременной, а от своего мужа Люсиль сбежала. Брошенные на произвол судьбы, они хватались за любую работу, пока Келси, по их же словам, не спас их, устроив к себе в бутик.

Дом с их появлением преобразился: мы смеялись и сплетничали, как гимназистки. Люсиль и Мари заставили меня принять ванну с пеной, вымыли мои волосы и уложили их с помощью черепаховых гребней и горячих бигуди из раскаленной каменной пиалы, а потом усадили за резной туалетный столик. Винсента наблюдала, валяясь на кровати, и то и дело просила Алис принести нам еще чаю и фруктов.

Люсиль обдала меня облаком фиалковых духов, а Мари, взяв тонкую кисточку, принялась рисовать мне стрелки.

– Где же мсье Лаферсон вас нашел? – поинтересовалась я, пока Люсиль смешивала на палетке румяна и подбирала помаду и пудру в тон моей кожи.

– Я была гувернанткой у одного американца, учила французскому его сына. Чудесный мальчик, но вот отец… Однажды он меня напоил и воспользовался мной, пока я спала. Потом сделал это снова. Так продолжалось полгода, пока мсье Лаферсон в один день не пришел к нему в гости.

– Вы попросили его о помощи?

Мари повернула мою голову к себе и стала специальной щеточкой расчесывать брови.

– Нет, я молчала, – отозвалась Люсиль. – Но мсье Лаферсон… Он будто что-то почувствовал. Гостей в тот раз было немного, человек пять или шесть. Хозяин позволял себе непристойные выходки. Может, что-то отразилось у меня на лице… Когда мы садились за стол, мсье Лаферсон прошептал: «Если он делает что-то против вашей воли, уроните салфетку». И я уронила.

– А потом?

– Потом мсье Лаферсон, по сути, выкупил меня у него. Сказал, что его другу срочно нужна гувернантка, и забрал меня с собой в тот же вечер. Разрешил мне пожить в его бутике. Спросил, что я умею, могу ли рисовать, позировать, общаться с клиентами. Я ответила, что люблю делать макияж, даже выписывала журналы, пока могла. Так все и сложилось.

– Потом он попросил меня уговорить Люсиль участвовать в показах. – Мари положила щеточку, взяла разведенную подругой тушь и начала красить мне ресницы. – Посмотрите вверх, мадемуазель Софи. С тех пор мы вместе закрываем шоу.

– Вы прекрасно работаете вместе, – искренне сказала я.

Они хором рассмеялись. Люсиль растерла румяна, и в четыре руки они быстро и умело закончили макияж. Теперь в трельяже отражалась новая Софи – яркая, с алыми, будто покрытыми глазурью, губами и дерзким взглядом. Вместе с Винни девушки подобрали для меня блузу из перламутрового шелка и темно-синий фрак, повязали бантом синюю ленту и прикололи брошь, которую Винсента достала из своего комода. Это был блестящий якорь, вписанный в штурвал с крыльями. Не успела я спросить: «А разве это не символ Капитанов?» – как Мари уже вдела мне в уши тяжелые блестящие серьги, а Люсиль застегнула на шее длинное ожерелье со звездами. Кончики волос, непривычно подвернутые внутрь, щекотали щеки и шею. Винсента, точно почувствовав это, убрала пару прядок за ухо и широко улыбнулась. Люсиль, Мари и Алис захлопали в ладоши.

– Какая вы красотка!

– Кажется, даже слишком для такого мероприятия, – пробормотала я. – Все же надо было, пожалуй, надеть черное. Соблюдение дресс-кода – это ведь жест уважения… Ты уверена, Винни, что это не сочтут за дурной тон?

– Дорогая, даже если сочтут, при Элиоте они этого не выскажут. Кстати, там, говорят, кое-чей курьер принес кое-что для тебя.

Я сбежала вниз, полная детского любопытства. В гостиной на журнальном столике дивно благоухали свежие багеты, а рядом в шляпной коробке красовались ярко-голубые звездчатые цветы. Из них выглядывала визитка Лиги Компаса.

– До чего мило со стороны Элиота! – воскликнула Винни за моей спиной.

– Но откуда ему знать про багеты? Мы ходили в булочную только с Освальдом.

– Освальд и рассказал, думаю. Иногда он выбалтывает что надо и что не надо. Вот, надень, Софи. – Винсента протянула мне темно-синие кружевные перчатки, собранные у запястий на атласную тесемку. Обе визажистки ахнули, а я попятилась.

– Мне кажется, не стоит.

– Брось, Элиот без ума от кружева.

– Тем более не стоит.

– Надевай, – скомандовала Винни.

– Да, да, надевайте, – присоединились Люсиль и Мари.

– Вот ведь сводницы! – возмущенно воскликнула я под общий смех.

Погоду обещали по зимним меркам теплую, но я все же закутала голову синим шарфом и поверх надела широкополую фетровую шляпу. Набросила пальто и крепко обняла на прощание Винни, Люсиль и Мари. Уже в карете я приложила руку к лицу и бросила взгляд в маленькое круглое зеркальце: затянутые в кружево пальцы на матово-бледной щеке действительно выглядели очень… привлекательно.

Павильон «Око» находился чуть поодаль от Эйфелевой башни, ближе к дворцу Трокадеро, в ряду других павильонов, подготовленных к Всемирной выставке. Повторяя архитектурой Пантеон из Латинского квартала, он отличался лишь стеклянным куполом и сверкал по периметру портика тысячами золотых лампочек. Яркий электрический свет отражался в водах Сены и в лужах, в которые теплый ветер превратил снег и лед на мостовых. От стоянки карет к павильону вел движущийся тротуар, прямо как из книг Герберта Уэллса. Удивленные гости с осторожностью ступали на него, и дребезжащая лента плавно несла их к дверям. Я последовала их примеру.

Теплая погода многих вдохновила одеться легко. Дамы щеголяли летними шляпами, полупрозрачными тканями с позументной вышивкой. У некоторых даже были открыты плечи. Мужчин же черный дресс-код слил в единую массу. Казалось, публика собралась на чьи-то пышные похороны. Лишь некоторые выделялись цветными галстуками, да у нескольких джентльменов спины сюртуков были украшены крупными изображениями пауков. «Должно быть, те самые Пауки, о которых упоминала Винсента», – подумала я и поежилась, чувствуя их пристальные взгляды. «Это все темно-синий костюм», – повторяла я про себя, все отчаяннее высматривая карету Ричмондов.

И она появилась. Обитые синим бархатом дверцы раскрылись, и на движущийся тротуар ступил Элиот Ричмонд в белом шарфе, накинутом поверх синего пальто. Изящным жестом он поправил волосы, перекинув их на правое плечо. Все взгляды были прикованы к нему. Все замерло, даже дым от многочисленных сигар. Только я, совершенно растерявшись, развернулась на сто восемьдесят градусов и со всех ног кинулась в павильон.

Круглый просторный зал с массивными шестиметровыми колоннами и огромным куполом, изображающим звездное небо, давал прекрасную возможность затеряться среди людей. Приглушенный свет шандельеров смешивал все темные цвета воедино, и мой фрак в нем тоже стал почти черным. Я оставила пальто в гардеробной и осмотрела помещение: три портала, не считая того, в который я вошла. Над каждым – гербовые щиты в окружении классической лепнины. Ансамбль был везде одинаковый: крест, паук, уже знакомый окрыленный якорь… И глаз в треугольнике над главным порталом.

Убранство было в темных тонах: черные портьеры закрывали стены меж колонн, черные скатерти покрывали столы, на них красовались толстые багровые осьминоги, мидии, пиалы с черными оливками и диким рисом. На продолговатых тарелках покоился синий виноград. Бархатными водопадами струились фондю из темного шоколада. Официанты в черном, как на подбор высокие и длинноволосые, кружили между гостей, предлагая напитки. Все напитки тоже были темными: чай «Эрл Грей», эспрессо, ром и красное вино. Я выбрала последнее, и тревога немного утихла.

Перед глазами поплыли воспоминания: вот я, еще гимназистка, любуюсь портретом Элиота Ричмонда на первой полосе L’Aurore: «Юный гений, ангел музыки». Вот я уже сама пишу в Le Petit Parisien заметку о его гастролях. Вот вижу его воочию в его загородном поместье. А сейчас… я никак не могу прийти в себя. «О чем мне с ним говорить? Как держаться? Как вести беседу с таким виртуозом, если с музыкой меня связывает лишь дикое желание, чтобы на меня с неба свалился рояль? Пошутить, что у меня не жизнь, а симфония досады?»

Нарядные женщины и мужчины заполняли зал. Оркестр настраивал инструменты. Казалось, самый воздух, теплые сквозняки, позванивающие фужерами, играли мне марш под названием «Ты не из этого мира». На глаза навернулись слезы, кончик носа покраснел – как бы сейчас рассердилась Люсиль, так старательно его пудрившая! Вдруг раздался громкий треск фотовспышки – и пространство передо мной заволокло дымное облако. Когда оно рассеялось, я увидела его.

Элиот Ричмонд, в темно-синем, как у меня, костюме-тройке, стоял под главным порталом среди потока прибывающих гостей. Он держал руки за спиной и оглядывал зал, будто искал… меня? Иначе почему он приближается? Взгляд лихорадочно впитывал детали: подобранные синей лентой волосы, высокий белый воротник, золотая часовая цепочка уходит в карман жилета… И горячий след невесомого поцелуя на моей руке.

– Здравствуйте, Софи, – улыбнулся он. – Вас невозможно не заметить.

Он легонько коснулся моего фужера своим, тоже с красным вином, и сделал глоток.

– О, вы тоже не в черном, – проговорила я.

– Считаю, что беспрекословно соблюдать дресс-код – это раболепие, – кивнул Элиот, окидывая зал снисходительным взглядом.

– Мне стало легче. А то уважаемые господа в черном у входа бросали на мой синий костюм очень неоднозначные взгляды.

Элиот опустил глаза, а потом растянул губы в улыбке:

– Думаю, их притягивал далеко не цвет.

– А что же?

– Ваш наряд восхитителен. Особенно шляпа.

– О боже, моя огромная шляпа! В гардеробной еле место ей нашли.

Беседуя, мы прошлись от восточного портала к центру зала и встали ровно под куполом. Элиот учтиво здоровался направо и налево, представляя меня собеседникам как «талантливого журналиста» и «надежного друга Лиги Компаса». И надо было видеть, как менялись выражения лиц после такого представления.

Когда нас оставляли наедине, он вполголоса, склонившись к моему уху и почти касаясь его губами, посвящал меня в тайны символов, скрытых в одежде и украшениях других гостей.

– Приглядитесь, Софи: у той группы, единственной в зале, белые перчатки. А их цилиндры на три сантиметра выше прочих. Это иллюзионисты.

Подобные мелкие детали отличали почти всех гостей. Броши, моносерьги, цветные перчатки или шарфы разделяли людей на группы. У южного портала, рядом со статуями Арахны, Артемиды и Мойр, беседовала компания мужчин в черном с вышитыми пауками на спинах.

– Это жандармерия Парижа, – объяснил Элиот. – Их общество устроено по примеру Лиги Компаса. Один из Капитанов некогда разочаровался в море и сошел на сушу, и так уж получилось, что это было в Париже.

– Значит, они ваши коллеги?

Элиот глотнул из бокала.

– Мы с ними на короткой ноге, но в последнее время они игнорируют наши просьбы.

– И что вы с этим будете делать, мсье Ричмонд?

– Элиот, – мягкая улыбка тронула уголки его губ.

Я неловко убрала волосы за ухо и выдавила ответную улыбку:

– Элиот. Так лучше?

– Так очень хорошо. Кстати, красивые перчатки.

От звуков его тихого низкого голоса в груди у меня потеплело.

Мы продолжали беседовать, угощаться напитками и в шутку делали ставки, насколько сильно опоздает Освальд. Обсуждали прерафаэлитов и русских классиков. Оказалось, мы даже в одно и то же время посещали лекции русского философа Владимира Соловьева, а гностик Ричард Смоули был другом семьи Элиота. Невольно мы также подслушивали разговоры других – мое внимание привлекла пара по соседству: высокий усатый мужчина и светловолосая молодая женщина в черном муслиновом платье. Она упрямо склонила голову, а ее кавалер негромко, но настойчиво вещал:

– Ты всего лишь жертва этой новой гнилой моды. Книга в руках тебе подобных приводит к бедствиям – этим маршам против мужчин, которые умнее вас и хотят только лучшего, прости Господи. Молчи, не возражай! Какая может быть дискуссия с женщиной? Вы неспособны мыслить рационально!

– Должно быть, преподаватель философии, – буркнула я себе под нос.

Элиот прыснул со смеху, и пара обернулась, а с ними еще несколько человек. Я поджала губы. Элиот изящно приподнял руку, извиняясь, а когда все наконец отвели взгляд, прочистил горло и покосился на меня:

– А вы хулиганка.

Я театрально удивилась:

– И в мыслях не было хулиганить. Можете проверить.

– Как же? Не могу ведь я влезть в ваши мысли.

Я взглянула на него в упор.

– Вы и без того уже в них, Элиот.

Он медленно моргнул и опустил глаза. Думаю, прежде никто не был с ним настолько прямодушен. Возможно, я перешла черту, но не жалела об этом.

Время близилось к семи. Прозвенел звонок, и публика начала стекаться к центру зала. К нам подошел странный, зловещий господин, представившийся инспектором Алекси Левантом, спросил о Валентине, а затем, раскланявшись, удалился. Под входной аркой он медленно раскрыл зонт… и наступил хаос.

Когда одетые в синее врачи Лиги Компаса уложили Элиота на носилки, мадам Ричмонд кивнула Освальду, чтобы он шел с ними, и он покорно встал, отряхивая костюм.

Из моей груди рвалось: «Что с Элиотом? Пустите меня к нему!» – но я знала, что так нельзя. Позвали только Освальда, и это без слов подтверждало незаконность моего присутствия. Я молчала. Прежде чем уйти, Освальд растерянно повернулся ко мне, будто пытаясь подобрать слова.

– Поезжайте, – прошептала я одними губами.

– Но вы… не ушиблись?.. Может… я попрошу…

– Не нужно, Освальд. Не хватало только, чтобы у вас или мсье Лаферсона были проблемы. Езжайте.

Освальд почесал взъерошенную голову, потер щетину на подбородке.

– Мне неловко вас здесь оставлять.

– Я же говорю вам, ничего страшного.

– Там, это… Стоит синяя карета. Чуть поодаль. У аллеи. Да. Кучера зовут Анатоль, у него модные усы. Когда подойдете к нему, спросите: «Если я съем себя, меня не станет или я стану в два раза больше?» – и он увезет вас к Винсенте.

Я озадаченно моргнула:

– Простите, что?

Не так я представляла себе тайные пароли Лиги Компаса. Освальд только улыбнулся и убежал вслед за носилками, махнув на прощание. Мне ничего не оставалось, как пробраться через гудящую толпу и отправиться на поиски синей кареты с окрыленным якорем в штурвале.

Кучер отличался военной выправкой и действительно забавными закрученными усами. На мое приветствие он только кивнул. Что ж, ладно.

Я произнесла:

– Если я съем себя, меня не станет или я стану в два раза больше?

Кучер сдержанно поклонился и открыл передо мной дверь кареты.

– Мне нужно в особняк Тиме, – добавила я.

Анатоль снова молча кивнул и полез на козлы.

Фиолетовое нутро кареты встретило меня ароматами, сопровождавшими Освальда: пахло хлебом, блинчиками, чем-то теплым и уютным. Только сейчас я ощутила, как гудят ноги. Синее кружево перчаток пропиталось кровью. Кровью Элиота… Эта мысль щемила сердце.

Винсента встретила меня в слезах. Встревоженная, она заключила меня в объятия, едва я успела ступить на землю: «Ты цела? О боже!» Глаза у нее блестели. В прихожей Винни кинулась стягивать с меня перчатки и запыленный фрак.

– Ос! Где Ос? – крикнул с лестницы Найджел.

На его льняной рубашке виднелось мокрое пятно – верно, от слез Винни.

– Освальд с Ричмондами. Элиот пострадал, – мертвенным голосом выговорила я.

Винни и Найджел прикрыли рты ладонями.

– Что?..

– Он… Я… я не знаю… Просто… Он заслонил меня собой… И потом… Но пульс был…

Слова выходили из меня комками, словно мокрота при кашле. Слезы обжигали щеки. Я с глухим стоном сползла по стене, Винсента опустилась рядом, гладила меня по спине, плечам, потребовала у Алис теплое полотенце и обернула им мои ладони. Я рвано дышала, пытаясь как-то оправдаться.

– Софи, прекрати. Главное, что ты жива. Об Элиоте обязательно позаботятся. Софи, пожалуйста. Ты не виновата.

– Эт-то из-за м-меня… Я…

Перед глазами стояла его сдержанная улыбка, прикрытая бокалом. Настороженное лицо и резкий взгляд в небо. Темнота. Дым. Запах морской воды от его волос. Рука на моей талии. Тяжесть его тела. Все это я запомнила даже посреди хаоса.

– Софи! Софи! – Найджел провел ладонью перед моим лицом. – Там были Ричмонды? Кто-то вызвал их через компас? Элиот или Ос? Вряд ли вы. Верно?

– Ос… Ос.

– С ними была дама?

– Да. Кто это?

– Виктория Элизабет Ричмонд, матушка Элиота.

– Ах… Да.

– Ну, тогда все будет в порядке. Ос молодец, – проговорил Найджел. – Молодец.

Вздохнув с облегчением, он перекрестился.

Освальд Ко

В особняке Элиота суетились люди: врачи, охрана, прислуга. С мраморной лестницы за всем следили Артур и Виктория Ричмонд в темно-синих костюмах, расшитых золотом. К ним подбегали то экономка, то камердинер Жак, получали указания и мчались передавать их другим слугам. Прежде чем скрыться на втором этаже, Артур Ричмонд обернулся и кивнул мне – и я понял, что уходить пока нельзя. Есть разговор.

В просторной верхней гостиной, где мебель, рояль и елка замерли в печальном полумраке, я растерянно простоял несколько минут, пока не понял, что мне, должно быть, нужно пройти направо, через камерный зал, в спальню Элиота. Оттуда доносились тревожные голоса: Ричмонды беседовали с врачом.

Под дверью комнаты камеристки Луиз и Леа, испуганные, в синих платьях, с бантами в волосах, ожидали указаний. Я спросил, как Элиот. Леа ответила, что он пришел в себя, но потом снова провалился в беспокойный сон. У него обнаружилось много мелких порезов на голове, руках и шее и ушиб спины.

– Но в целом ничего серьезного, – послышалось из-за приоткрытой двери.

– За исключением осколка, который чуть не пробил ему череп, – прогремел суровый ответ Ричмонда-старшего.

– Порез неглубокий, мсье.

– Да что вы? Нам несказанно повезло.

Мы с камеристками переглянулись – они сочувственно опустили глаза. Из-за двери донеслось глухое и угрожающее:

– Имейте в виду, мсье Пьер, если вы сейчас намеренно приуменьшаете серьезность состояния моего сына, ответственность будет на вас. Думаю, не стоит лишний раз напоминать, что моих связей хватит, чтобы навсегда завершить вашу медицинскую карьеру.

Артур Ричмонд был в своем репертуаре.

Я вернулся в зал и присел у рояля. Огоньки гирлянды возродили в памяти украшенные лампочками входные колонны павильона. Я вспомнил также, что в дверях мне встретился широкоплечий мужчина с раскрытым черным зонтом. «На кой черт ему зонт?» – подумал я. И вдруг узнал этого человека. Это ведь он в Восьмом штабе жандармерии сказал тогда Валентину по-русски: «У вас спина черная».

– Где ты был? – прогремел над ухом голос Артура Ричмонда.

Я вскочил.

– Почему ты цел? – требовательно спросил он. Хотя мне подумалось, что он имел в виду: «Почему ты цел, а мой сын ранен?» Рука привычно потянулась к затылку.

– Простите, мсье Ричмонд, я пришел позже.

Судя по наморщенному лбу и неподвижному взгляду, ответ его разочаровал.

– Не советую мне лгать. Охрана говорит, что Элиот был не один.

– Он и не был один. С ним была Софи. Сам я опоздал. Простите.

– Какая еще Софи? – нахмурился Ричмонд.

Я застыл. Кажется, при отце Элиота не следовало упоминать Софи. Женщина на корабле – к беде, и все такое.

Артур Ричмонд велел мне ехать домой, поскольку толку от меня не было. И я уже собирался уходить, но столкнулся внизу с Люкой, старшим поваром. На кухне Ричмондов меня любили – возможно, потому, что ел я больше всех и с огромным аппетитом. Люка придержал меня за локоть и пригласил угоститься новым сортом китайского чая с горячими блинчиками по русскому рецепту. Как тут можно было устоять?

Расписанная синим по белому, кухня была обставлена светлой деревянной мебелью. Стеклянные серванты хранили ценный фарфор и хрусталь, массивные шкафы – разнообразную утварь. Люка и кухарки засыпали меня вопросами, смеясь моим нелепым ответам. Все они были с юга, и их выговор мне был совершенно непонятен. Кажется, Софи все же бессовестно льстила мне, когда хвалила мой французский.

Мне подали чайную пару из полупрозрачного лилового фарфора. В чашке плескался крепко заваренный чай, а на блюдце были уложены тоненькие блинчики, политые малиновым сиропом. В дальнем конце длинного стола, за который меня усадили, исходили паром несколько свежих багетов. Люка указал на них с улыбкой: «Мсье Элиот велел испечь и отправить некой даме». Кажется, я знал, какой именно.

Перекусив и удовлетворив любопытство кухарок по поводу взрыва на форуме и здоровья Элиота, я все же собрался уходить и в холле столкнулся с Келси. Весь взъерошенный, он влетел в дом, на ходу сбрасывая пальто. Золотые броши, цепочки и перстни звенели, когда он помчался вверх по лестнице. Когда перезвон затих, послышались глухой бас Ричмонда и извиняющийся баритон Келси.

Только на улице я вспомнил, что карету отдал Софи. Поморщился от мысли, что придется идти пешком: после пережитого на форуме даже безопасный и респектабельный шестнадцатый округ наводил тревогу, а неподвижное смуглое лицо незнакомца с зонтом мерещилось в каждом прохожем. К счастью, было недалеко.

Наутро, первого марта, я поднялся, как только горничная Анни заглянула в комнату. Нежась в прохладе простыней, я потянулся и нащупал очки. Довольно опаздывать. По окнам бил зимний ливень, поэтому я велел подготовить экипаж и подавать завтрак, а когда вышел, кучер Анатоль уже ждал меня под навесом.

К особняку Элиота я прибыл практически первым. Одновременно со мной из подоспевшей кареты выбрался Келси, в ярком желтом костюме, с крохотной золотой сумочкой через плечо и гладко уложенными кудрями. Со мной он поздоровался холодно.

Во вращающихся дверях мы столкнулись плечами и чуть не застопорили этот новомодный механизм. Пожилой камердинер Жак высвободил нас и обратился ко мне с просьбой больше так не баловаться.

– Почему это ты мне выговариваешь? – сердито буркнул я. – Нас там было двое.

Келси обернулся.

– То есть я виноват? – Враждебность в его голосе была неожиданной.

– Но ведь мы вместе зашли! И вообще, я не тебе, а Жаку. – Я кивнул на камердинера. – В этом доме ко мне вечно относятся с предубеждением!

Келси закатил глаза.

– Ос, ты заслужил это предубеждение. Вот скажи, зачем ты сболтнул Артуру Ричмонду про Софи? Ах да, когда мы обсуждали этот вопрос, ты в очередной раз отсутствовал. Спал? Или потерял ключи и сидел дома, боясь, что если тебя не будет, то его придут грабить, потому что ты написал на брелоке свой адрес?

– Послушай, я не хотел…

– Все, Ос, давай-ка потом.

В напряженном молчании мы поднялись по лестнице. К Элиоту пустили одного Келси, но я успел мельком увидеть бледный точеный профиль на темной наволочке и заплетенные в косу волосы. Келси рассказывал, что мать всегда заплетала Элиоту косу, когда он болел.

– Келси, считай, это твоя вина, – послышался голос Ричмонда-старшего. – Это ты должен был пойти с ним, а не какая-то студентка и не этот бездельник. Может быть, тогда…

Бездельник! Во мне поднялась волна гнева, и я торопливо отошел. Внизу как раз стало шумно: прибыли Найджел и Винсента. Я спросил о Софи. Оказалось, она навещала родителей, а теперь, вернувшись в дом Винсенты, лила слезы на кровати и винила себя в ранении Элиота.

Пока мы говорили, вошел Валентин. Его траурный костюм с помятой белой лилией в петлице подчеркивал странную, почти сиреневую, как у утопленника, бледность. Горло облегал ворот черной водолазки, а руки – тугие черные перчатки. Мы поприветствовали его – на приветствие он не отреагировал – и взволнованной группой двинулись в столовую.

В этот момент от дверей снова дохнуло холодом, и вошел тучный черноволосый человек, в котором я признал Рона Джонсона. Мы с Найджелом стремительно переглянулись: «Что он здесь забыл?» Словно не заметив нас, Джонсон ринулся к сходящему с лестницы Артуру Ричмонду и, чуть не плача, принялся выражать сожаление о случившемся. Ричмонд холодно пожал ему руку и похлопал по спине, приглашая к столу.

Вместе с Артуром к нам спустился Келси. Первым делом он поприветствовал Валентина, и тот будто пришел в себя. Он указал на второй этаж, пытаясь что-то сказать, но камердинер Жак настоятельно попросил нас за стол. Я видел, как Валентин закрыл лицо рукой в перчатке, плечи его вздрагивали. Келси шепнул ему что-то на ухо. Валентин кивнул.

За большим овальным столом Келси и Валентина разделял Найджел, усаженный напротив Винни. Мы с Винни сидели плечом к плечу. Ричмонд, как хозяин, восседал во главе стола. Джонсон на правах гостя занял место по правую руку от него.

Новости удручали. Обвал спровоцировали прикрепленные к балкам стеклянного купола взрывные устройства. Балки обвалились, и многие присутствующие, как и Элиот, получили травмы.

– И еще там стреляли, – влез Найджел.

– Насколько мне известно, не в людей… – задумчиво пробормотал Джонсон.

– Пули легко могли отрикошетить.

– Возможно, возможно… Жандармерия ведет расследование. Мы обязательно поймаем и стрелков, и заказчика.

– То есть вы располагаете информацией, что у этого погрома есть заказчик?

– Допустим, располагаем, – оскалился Джонсон.

Седые брови Ричмонда сошлись на переносице. Он сделал глоток чая.

– Что насчет газет? Великая Ложа уже разослала своих людей в редакции? Напомню, для горожан это должен быть просто деловой банкет.

Джонсон с причмокиванием втянул в себя креветку и отложил хвостик.

– Насчет этого не беспокойся, Артур. Наши сети уже расставлены, – захихикал он. – Мимо Пауков ни одна журналистская муха не пролетит.

Мы с Найджелом и Винсентой переглянулись. С каких это пор жандармы контролируют периодику? Келси явно хотел что-то сказать… но вместо этого с криком подскочил, задев скатерть и опрокинув два бокала с вином. Зазвенели приборы, по белой скатерти поползло красное пятно. Найджел со скрипом отодвинулся назад на стуле.

Келси воскликнул:

– Паук! Там паук! Кто-нибудь, уберите его!

Найджел хлопнул ладонью по скатерти, но промазал.

– Вот он!

Из-под суповой тарелки Валентина, к которой он так и не притронулся, и впрямь выполз паук – и немаленький, с фалангу указательного пальца. Келси попятился. Найджел сгреб пачку салфеток для атаки. Пока все суетились, я наугад треснул по столу своим компасом. Раздался мерзкий хруст. Золотой корпус измазали хитин и сизые внутренности. Валентин привстал, протягивая салфетку… и вдруг его глаза закрылись, и он упал лицом вперед.

Все снова засуетились. Найджел схватил обмякшего Валентина за плечи и прислонил к спинке стула. Темные волосы оттеняли бледное лицо, из рассеченной правой брови, заливая веко, бежала струйка крови.

– Вал!.. – ахнул Келси.

Тело Валентина вздрогнуло, напряглось, и он распахнул глаза. Капля крови упала с ресниц и стекла по его щеке, как слеза.

Ричмонд негромко бросил камердинеру:

– Врача.

Мы с Келси помогли Валентину дойти до верхней гостиной и уложили его там на диван. Из спальни Элиота вышел тучный врач в халате, без слов отодвинул Келси и навис над Валентином. На лацкане его халата виднелась брошь в виде паука.

Именно его я и слышал вчера. Его звали Пьер, в молодости он был полевым доктором и участвовал вместе с Ричмондом-старшим в каких-то военных операциях как член общества Пауков и инспектор Восьмого штаба. Теперь он занимался частной врачебной практикой, и Ричмонд держал его при своей семье.

Пьер придержал голову Валентина за затылок и мясистыми пальцами свободной руки поочередно приподнял ему веки.

– Расширены зрачочки-то, – протянул он и положил пухлую ладонь на лоб Валентина. – Холодный какой. Как ледышка!

Келси нервно прошипел:

– Поаккуратнее.

– Да я аккуратно, мсье. – Он вытащил платок и промокнул кровь у Валентина над глазом. – Бывают ночные поты? Мсье Грант! У вас бывают ночные поты?

– Нет. – Валентин прикрыл глаза.

– Ой, не волнуйтесь только, дышите свободно. Ничего серьезного. Нервы. Сходите в уборную, умойтесь, оправьтесь. Могло произойти непроизвольное выделение урины.

Келси помог Валентину встать, и вместе они, пошатываясь, двинулись вперед. Я направился за ними. Они прошли в зал возле спальни Элиота и встали там у дальнего окна.

– Ты заходил ко мне? Покормил Лешу? Или забыл?

– Нет, Вал, я не забыл. Я…

– Что за Леша? – вклинился я.

– Кот, – объяснил Валентин, недовольный тем, что я влез в беседу.

– Ты завел кота? – ахнул я. – И назвал его Лешей?

– Ну да, – бросил Валентин по-русски.

Келси приоткрыл свою крохотную сумочку.

– Вот твои ключи, Вал. Кота накормил, расчесал. Когда уходил, все запер.

Валентин потянулся было к ключам, но вдруг отвел руку и пробормотал еле слышно:

– Пусть пока будут у тебя. Заберу, когда вернемся в бутик. Я оставил там вещи. Ты узнал, что за жидкость была на пальто?

– Нет. – Келси замялся. – Похоже на смолу или гуталин, но это так, навскидку. Я поручил своим ассистенткам с этим разобраться.

– Дома родительская кровать, отцовская половина, была испачкана той же жидкостью.

– Что? – хором воскликнули мы с Келси.

– В саду были свежие следы, доходили до окон гостиной…

– Но окно цело?

– Да.

– Помните фигуру, которую Софи видела возле дома Винсенты? – прервал я затянувшееся молчание.

Замечание не произвело особого впечатления. Келси с Валентином лишь покивали и продолжили разговор:

– В доме были следы?

– Ни единого. Только эта черная жидкость в комнате родителей.

Келси всплеснул руками:

– Вал, а что, если там кто-то был? Точнее, там именно что кто-то был, просто ты его не застал. А если бы застал? Почему ты все равно остался там ночевать? Почему не воспользовался компасом?

На лбу у Келси вспухла вена, заходили желваки. Он явно сдерживался, чтобы не закричать.

Валентин поднял взгляд на Келси, заморгал и нахмурился. Нижнюю челюсть у него будто свело.

– Вал? – не унимался Келси.

– Да какая разница? – вспылил Валентин.

– То есть какая разница? Неужели ты не понимаешь…

– Нет, Келси, это ты не понимаешь. – Глаза Валентина заблестели. – И ты тоже не понимаешь, – процедил он мне. – Никто здесь ничего не понимает.

Его слезы отрезвили Келси. Он моргнул и положил ладонь Валентину на плечо, но Валентин сбросил его руку.

– Который год я приезжаю туда один. Хоть раз… – Его дыхание сбилось. – Хоть раз за последние десять лет там был кто-то, кроме меня? Нет. Получается, у скорби есть срок?

– Валентин… – в один голос начали мы.

– Оставьте.

Вал прикрыл глаза, и из-под век потекли крупные капли. С глухим «простите» он отвернулся к окну и несколько минут так стоял. На моей памяти Валентин ни разу не плакал на людях. Его плечи вздрагивали, он прерывисто дышал. Я обомлел. Что делать? Сказать что-то? На каком языке и надо ли вообще? Келси подал Валентину платок. В конце концов Валентин успокоился и достал из кармана конверт. Протянул его Келси и тихо спросил:

– Что думаешь?

Келси закусил губу и нахмурился. Я тоже заглянул в листок.

– Инспектор Левант – это тот, с которым тебе была назначена встреча, верно?

– Да.

– Понятно, – пробормотал Келси. – Почерк… очень знакомый.

Валентин еще раз промокнул платком глаза.

– Похож на учительский, может быть, поэтому?

Да, почерк был очень аккуратным и разборчивым, как на классной доске. Если опустить всю формальную часть, письмо гласило: «Увидимся 1 марта в 11 часов в Восьмом штабе». Часы подсказали мне, что до встречи оставалось около получаса.

– Я поеду с тобой. – Келси сложил письмо и протянул его Валентину.

– Не надо, Келси.

Вал похлопал его по плечу и двинулся к выходу, однако в проеме натолкнулся на Леа. Она шла, опустив голову, тут же извинилась и убежала в уборную. Келси проводил ее взглядом и пошел следом за Валентином. Из коридора мы попали в гостиную, где врач Пьер как раз снимал халат.

– Мсье Грант, как вы? Боюсь, придется окончить осмотр, мне нужно…

– Спасибо, я и не хотел его продолжать. – Валентин прошел мимо, а за ним – и Келси.

– Я говорил, что это все нервы, – зазвучал голос Джонсона. – Мсье Грант? Мсье Лаферсон?

– Нам пока что не до вас, – ответил я за них.

Келси Лаферсон

В горле у меня комом стояла тревога. Чей-то визит в дом Валентина. Эти почерк и встреча… Лопатки свело дрожью. Я набросил пальто и вышел подышать свежим воздухом. Кареты Валентина уже не было.

Косой дождь со снегом летел в лицо, залепляя глаза. Мимо пронесся мальчишка-газетчик, затормозив у крыльца Ричмондов. Я взял одну газету, просто заслониться от снега, – и замер. С первой полосы на меня смотрел Валентин. На его огорченном лице тонкой паутинкой лежали полупрозрачные снежинки.

Я догнал мальчишку и купил у него все оставшиеся экземпляры.

Заголовок гласил:

УСТАНОВЛЕН ВИНОВНИК ВЗРЫВА В ПАВИЛЬОНЕ «ОКО»

Голова шла кругом. Вращающаяся дверь выпустила наружу Оса и Найджела. Я молча сунул им ворох газет. В мыслях было одно: спасти. Нужно спасти Валентина.

Экипаж вихрем пронесся через несколько кварталов. На бульваре перед Восьмым штабом образовался затор, и до здания мы бежали. Вокруг сверкал магний фотовспышек, клубился дым, снег набивался в обувь. У самого входа дорогу мне преградили жандармы, но я и не думал тормозить и врезался в них тараном. Кто-то схватил меня за воротник, но я яростно пнул его в колено и вырвался. Дверь поддалась без сопротивления. Следом за мной влетели Найджел и Ос.

На лестнице к нам бросились жандармы, но я отогнал их, показав удостоверение с эмблемой Лиги Компаса.

– О, мсье Лаферсон! А ваш друг уже явился с повинной, – издевательским тоном прогнусавил какой-то коротко стриженный малый. Шеврон подсказал фамилию смельчака: Лассаль. Я прошел мимо, но он продолжил в спину: – Кого-то выбросило за борт, а?

– А ты и рад, крыса вшивая? – рявкнул я, и он отступил. – Пошел прочь, покуда цел.

Втроем мы вбежали в лабиринт стеклянных дверей. За одной из них темнели три силуэта – два массивных и один высокий и хрупкий, в котором я сразу узнал Валентина. Я бросился туда, толкнул дверь и вломился в комнату, отделанную темными деревянными панелями и заставленную конторками. В дальнем ее конце, у другой двери, стоял Валентин – в ручных кандалах и под присмотром двух жандармов.

– Вал! – крикнул я. – Что происходит?

Он повернулся, желая что-то сказать, но вдруг вскрикнул и рухнул на колени. Я видел, как один здоровяк саданул ему кулаком в бок, а другой сжал скованные руки. Я бросился к нему, но на меня налетели сразу несколько человек… Вал не сопротивлялся и, исчезая за черными дверьми, успел выкрикнуть:

– Забери котенка из квартиры!..

Двери захлопнулись, но его сдавленный голос продолжал звучать в моей голове. Он оставил мне ключи, будто знал. Господи, господи, Вал…

Вокруг, как ни в чем не бывало, инспектора копались в бумагах. Кто-то толкнул меня и выругался, потому что я мешал пройти. Кто-то продолжал настырно талдычить мою фамилию:

– Мсье Лаферсон, послушайте, вам нельзя…

В этот момент злость во мне сгустилась в холодное знание: ошибаетесь, мои дорогие. Капитанам разрешено все. Вы задушили голос нашей радости, и теперь вам не будет пощады. Я лично об этом позабочусь.

Я с раздражением обернулся. Какой-то криволицый истукан запальчиво перечислял нарушенные мною законы. Без раздумий я замахнулся и, сверкнув кольцами, ударил кулаком по его наглой морде.

В жандармском бюро напротив Восьмого штаба – в их втором отделении – было многолюдно. Келси в своем модном желтом костюме, с бантом на сорочке и с сумочкой, в компании пьяниц и бродяг, от которых он старался держаться подальше, смотрелся за решеткой дико. Артур Ричмонд должен был скоро приехать и вызволить его. Мы с Найджелом хотели дождаться, но Келси возразил:

– Поезжайте в квартиру Валентина.

Треск печатных машинок и прокуренные голоса жандармов заполнили паузу. Мы с Найджелом переглянулись, согласные в нежелании бросать его здесь, но Келси передал мне ключи и кивнул на дверь. Взгляд у него был суровый. Нам не оставалось ничего, кроме как повиноваться.

На крыльце Найджел вытащил портсигар, и через пару секунд его лицо окутал дым.

– Что думаешь?

– О Келси?

– О Валентине.

– А… Ну, это бред. Его ведь даже в городе не было.

– Только это ему на руку не сыграет. Наоборот, скажут, алиби нет.

– Но ведь его вез кучер, он может свидетельствовать. И связи Лиги пригодятся. Один капитанский доступ Келси уже многое дает.

– Все бы хорошо, да вот только доступ Келси теперь ограничен, – проговорил Найджел.

– Из-за драки? – предположил я.

– Из-за фальсификации документов. Ты забыл? Та бумага о регистрации Софи как друга Лиги Компаса.

Мы оглядели кареты и отошли подальше от жандармского штаба. На углу улицы поднялись на крыльцо особняка с высокими колоннами. Ветер между ними ходил сильный, поэтому я слегка наклонился к Найджелу и приподнял ворот пальто.

– Виза Элиота, подпись Келси – все задним числом. Понимаешь? – произнес Найджел, понизив голос. – Чтобы выглядело так, будто прошло два месяца, необходимых по формальным требованиям. У Артура Ричмонда везде глаза и уши.

Найджел сбросил окурок в урну у высоких готических дверей, и из нее потянулся дымок.

– Но… это же временное отстранение?

– После нападения на отставного майора… Ух, сложно, знаешь.

– Так этот майор из Пауков. Мы-то тут при чем?

Найджел насмешливо улыбнулся:

– Он еще и Капитан. Какая-то младшая ветвь.

На нас налетел порыв ветра, взметнув шарфы. Примерно так эта новость и ощущалась. Я в отчаянии закрыл лицо…

– Ладно, Ос. Пошли. Хоть котенка спасем. – Найджел похлопал меня по спине и лихо свистнул лошадям.

Через четверть часа мы вышли у красивого пятиэтажного здания близ Эйфелевой башни и дворца Трокадеро. Крайнее правое окно под крышей выходило из квартиры Валентина.

Напротив парадной двери потрескивало несколько полицейских трициклов, на каждом виднелась цифра 8 – примета Восьмого штаба. Мы с Найджелом предпочли лифту лестницу, стараясь вести себя как можно тише.

Из приоткрытой двери квартиры Валентина доносились голоса. Незнакомые.

– Вскрыли, – прошелестел Найджел.

В углу валялся черный пожарный лом. На него через дверную щель упала тень – кто-то приближался. Мы нырнули в соседний коридор. Выглянули оттуда – из квартиры вышел низкорослый жандарм, на форме которого еле считывалась эмблема в виде паука. По голосу, противному, немного визгливому, показалось, что это тот же подонок, который нахамил Келси в штабе. Его собеседника, с рыжей бородой, я поначалу не узнал, но вскоре вспомнил, что тоже уже видел его. Разговор было трудно разобрать, до нас доносились только обрывки фраз: «Ты положил?.. Да, он же сказал, что так надо… Ничего, ничего…» – но не более. Зато их хохот было слышно очень хорошо.

Найджел указал на низкорослого – у его груди сверкнула рукоять пистолета. Рыжебородый вертел в руках толстую дубинку. За ними появился третий, из-под кепи у него блеснули лысые виски. Перекидываясь неразборчивыми репликами, они покинули этаж и стали спускаться. Лысый жандарм остановился на лестнице и поддел одно из висевших вдоль стен овальных панно. Оно упало и разбилось. Следом за ним под гнусный хохот со стены соскользнули практически все панно, одно за одним.

– Мужлан, – прошипел Найджел, как вдруг кто-то мяукнул.

Я обернулся и увидел в полумраке коридора комок шерсти. Похоже, это и был Леша, новый питомец Валентина. Дымчато-серый. Худой. Потрепанный, как любимое старое пальто. Глаза-блюдца сверкали, как у самого невинного существа на планете, хотя выглядел он так, будто его только что выволокли из шумной драки. Маленький бандит.

– Лешенька, – позвал я ласково по-русски и протянул руку, но встречен был холодно. Котенок зашипел, обнажив крохотные зубки. На каждую мою попытку взять его на руки он попискивал и вжимался то в один угол, то в другой.

– Хватай его за шкирку, – посоветовал Найджел, но и дальнейшие мои попытки не возымели успеха.

Тогда Найджел опустился на корточки рядом со мной. Одно острое ушко повернулось в его сторону. Найджел потрепал котенка за косматый загривок и поднял – совершенно безнаказанно. Я закатил глаза, поражаясь лицемерию этого пушистика. Внизу зарычали двигатели трициклов.

Квартира Валентина выглядела нетронутой. Я собирался переступить порог, но Найджел остановил меня:

– Ос, не дай бог нас тут поймают. Не объясним ведь.

Прежде чем уйти, однако, мы прикрыли дверь квартиры и попытались повесить упавшие панно. Кролики, котики и птенчики теперь расходились на тысячи частиц из-за треснутых стекол. Поднимая одну из картин, я неудачно взялся за стекло – на указательном и среднем пальцах выступила кровь. Настало мое время шипеть, как Леша.

Когда мы вернулись в дом Элиота, слуги заботливо перебинтовали мне руку, и мы поспешили наверх. Там Винсента задумчиво рассматривала игрушки на елке. Она бросилась к нам, едва завидев, и, раскрасневшись от волнения, принялась расспрашивать о случившемся. Но ни на один из ее вопросов мы не могли дать уверенного ответа.

– Ладно… а это тогда что? – Она указала на выпирающий в груди пиджак Найджела.

Оттуда высунулась глуповатая мордочка растрепанного Леши – при виде него глаза Винсенты жалостливо округлились, а губы задрожали, точно она была готова заплакать. Конечно же, когда Найджел протянул ей Лешу, она тут же подхватила котенка, как ребеночка, и чмокнула в макушку.

Я оставил это «кошачье семейство» и заглянул в комнату Элиота. Под пышным синим балдахином в виде купола, с десятком подушек за спиной, он пытался сесть с помощью камердинера. Когда это наконец получилось, он поправил косу на плече и задержал ладонь у перевязанной головы. Его бледное лицо сливалось с белыми одеялом и сорочкой. Заметив меня, Элиот поздоровался хрипловатым голосом и тут же спросил о Софи.

– С ней все хорошо, она у Винни. А вот Келси ограничили капитанский доступ.

Лицо Элиота побледнело еще сильнее. Он медленно лег на подушки и отвернулся к окну. Тиканье часов мерно сопровождал перестук начавшегося дождя. Несколько секунд мы провели в молчании. Затем Элиот произнес:

– У меня болит голова.

– Элиот, послушай, мы с Найджелом только что были на квартире Валентина и застали там…

– У меня болит голова, – повторил он на тон ниже.

Это означало: «Свободен». Я еле слышно проронил «ладно» и вышел. Камердинер закрыл за мной дверь.

В зале на диване у елки и рояля Винсента покрывала поцелуями мордочку Леши, прижимая его к своей щеке. На его тонкой шейке уже алел пышный бант, который Винсента сняла со своей головы, – длинные кудри струились по открытым плечам. Найджел любовался ею, подперев кулаком щеку, с глупой влюбленной улыбкой.

Я облокотился о спинку дивана. Завидев меня, котенок выгнулся и зашипел.

– Я очень боюсь, – произнесла Винсента. – За Элиота. За Софи. За Валентина. Он во всех газетах. Чувствую, сегодня я не засну.

– Может, теперь он будет тебе помогать? – Я кивнул на Лешу.

Винни чмокнула несмышленую мордочку и звонко рассмеялась, но ее смех тут же потух, едва с лестницы послышался стук каблуков. У балюстрады возник Келси в своем желтом костюме. Он сдержанно кивнул нам и направился прямиком к Элиоту.

Вернулся Келси заметно повеселевшим. Кулак его, кстати, выглядел неважно: глухим ударом он разбил себе как минимум две костяшки и точно заработал ушиб, хотя рукой двигал свободно. Он сел на диван к Винсенте и спросил:

– Возьмешь кота к себе? У Вала он жить не сможет.

Винни поджала губы:

– Извини, папе не понравится, если он узнает, что я завела кота.

– В квартире Валентина кто-то был. Мы думаем, что это Пауки, – сообщил Найджел.

– Я узнал двоих: одного ты недавно отделал, а второго мы с Валентином видели в штабе, – добавил я.

Келси развел руками:

– Что ж. Красота.

– А газеты ты читал? Вот где красота, – проговорила Винсента.

Она посадила Лешу на свою пышную красную юбку и указала на три высокие стопки газет. Полученные лишь за вчерашний вечер и половину сегодняшнего дня, они скорбно глядели с журнального столика.

– Вот здесь в основном пишут об участии Вала в теракте. – Винни указала на ближайшую к краю стопку. – Здесь – о его дурном характере и нестабильном психическом состоянии. Здесь… – она зашелестела газетой из третьей стопки, – о его жизни в целом: о работе в России, преждевременной кончине родителей и заключении в тюрьме «Кресты» за организацию маршей и митингов.

После долгой паузы Келси наконец произнес:

– Они пытаются выставить его каким-то сумасшедшим преступником.

– Нам нужно сделать ответное заявление, – сказала Винсента.

Найджел взял ее за руку.

– Винни, знаешь, наверное, это будет сложно.

– Почему нет? Иначе Валентин станет вторым Дрейфусом. Публика выберет, за что его удобнее ненавидеть. Хорошо хоть, они не в курсе, какие у Елены Сириной были корни.

– Боюсь, уже в курсе… – пробормотал я, когда на очередной полосе увидел фото матери Валентина с подписью «juive»[4].

Найджел, Винни и Келси почти одновременно откинулись на спинку дивана. В стенах зала отдавалось эхо от дождя за окном. Две люстры, обычно ослепительно яркие, потускнели, как и наши лица. Я отложил газету на стол.

– Так что тогда делать?

– Договариваться, – послышалось за спиной.

В коридоре, опираясь на золотую трость, появился Элиот. Его ладони практически сливались с белыми пышными рукавами, а темно-синий цвет подпоясанного халата поверх ночной сорочки оттенял лицо. Немного прихрамывая, он подошел к нам. Келси тут же уступил ему место.

Присев, Элиот невесомо погладил Лешу забинтованными пальцами.

– Как зовут?

– Ну, – задумалась Винни, – если по-английски, то Алексис.

Элиот повернулся к Келси:

– Ого, прямо как твое среднее имя.

На это замечание Келси поморщился: имя Алексис ему сильно не нравилось, хотя было дано в честь покойной мамы.

Алексис – вернее, для меня все равно Леша – послушно расположился на коленях Элиота. Мы подытожили все, что имели к этому часу, и Элиот составил план действий.

Все статьи, очевидно, были заказными. Консервативные издания – Элиот бегло перечислил их все – одновременно, в полдень, выпустили номера с Валентином на первой полосе, обвинив его в подготовке теракта на форуме. Помимо Вала, в каждой статье фигурировали двое мужчин, пойманных на месте преступления, – их смазанные портреты мелькали то там, то тут. Они уже были отправлены в арестантский дом La Santé – учреждение, предназначенное для временного, до суда, содержания. Валентина же, хотя после задержания прошло уже несколько часов, так и оставили в Восьмом штабе жандармерии. Обыск, вопреки всем правилам, произвели там же: как мы узнали из газет, у Вала нашли письма от двух других задержанных и схему павильона.

– А письмо от их прекрасного инспектора Леванта они не нашли? – поднял брови Келси.

– Было еще какое-то письмо? – нахмурился Элиот.

– Было. Вал забрал его сегодня из своего почтового ящика и прочитал при мне. Он его не выкладывал. Но это письмо не нашли, я правильно понимаю? А засушенную лилию? Разумеется, тоже не нашли. – Дерзкие интонации выводили Келси на фальцет и вызывали красноту на лице.

Действия жандармов в квартире Валентина, свидетелями которых мы стали, тоже, несомненно, были обыском. Обыск жилища без присутствия его владельца по законам Франции не являлся нарушением. Так же проходил и обыск мсье Пикара, защищавшего Альфреда Дрейфуса несколько лет назад. Отсутствие Валентина объяснили его «плохим самочувствием».

– Я слышу за этой фразой превышение жандармских полномочий! Что они с ним сделали? Пытали? – покраснев еще сильнее, горячился Келси.

Элиот спокойно произнес:

– Пожалуйста, держи себя в руках.

Келси закатил глаза и упал в кресло. Ладони на подлокотниках дрожали. Луиз принесла напитки, и только сделав глоток своего любимого малинового сока, Келси смог сосредоточиться и выслушать Элиота.

По его предположению, жандармы из Главного штаба должны будут позвонить кому-то из Капитанов этим же вечером и, скорее всего, сообщить ложную информацию о времени задержания и досмотра. А уже завтра утром, второго марта, в L’Aurore выйдет разоблачающее жандармов опровержение. Днем Элиот назначит Паукам встречу в Ledoyen. Там-то мы и попробуем договориться.

Найджел хлопнул в ладоши, а мы с Винсентой облегченно вздохнули. Келси же радости не ощутил – его лицо оставалось таким же встревоженным и огорченным.

– Думаю, их устроит наше предложение. Ожидаю, что после этого дело закроют в течение суток. Тем не менее есть одно но…

Леша, все это время неподвижно лежавший на Элиоте, вдруг сполз с его колен и, нахохлившись, сел на краю дивана между ним и Винсентой.

– Договор с жандармами – это вопрос цены. Однако то, что всколыхнула пресса, мы не сможем остановить деньгами. Дело Дрейфуса, дело сестер Мартен – общество до сих пор говорит об этом, это волнует и вызывает любопытство. Может, в защите Дрейфуса все-таки был еврейский заговор? Может, сестры Мартен на самом деле не страдали от насилия со стороны отца? Понимаете? Люди судачат.

– Поэтому нам нужно опубликовать ответ в The Compass Times, – настаивала Винсента.

Элиот прочистил горло.

– Я выражу пожелание отца: от лица Лиги Компаса мы выступать не станем. Для других закрытых обществ это будет лишь доказательством ложных обвинений, пусть Лига Компаса нигде и не упоминается прямо. А для непосвященных, то есть для обывателей, это не будет значить ровным счетом ничего. Однако идею написать свою статью я поддерживаю. И даже знаю, кому доверил бы это.

– Кому? – спросили мы в один голос.

Послышались шаги, и в комнате возникла Леа, которая в поклоне произнесла:

– Мсье Ричмонд, к вам гостья. Софи Мельес. Пригласить ее?

Винсента с Найджелом подскочили. Элиот выпрямился, опершись на трость, посмотрел на меня и кивнул в сторону лестницы, видимо, таким образом прося меня встретить Софи. Затем показал тот же жест Келси.

– Конечно, приглашай, – ответил он Леа. – А еще позови Жака в мою комнату. Сейчас же.

Келси неохотно встал, и я последовал за ним. Между этажами мы столкнулись с Жаком, который нес в руках выглаженное белье, костюм, гольфы и туфли.

В прихожей, убрав руки за спину, ждала Софи, в синем костюме и такого же цвета туфельках на каблуках. На макушке у нее сидел синий бант, а в руках она держала корзинку с вином и медом. Между бутылкой и банкой лежали стеклянный дельфин и букет белых цветов. Завидев нас, Софи просияла. В голове промелькнуло: «Должно быть, надежда еще есть».

Софи Мельес

Просторный второй этаж особняка Элиота освещали две большие хрустальные люстры, одна из которых висела прямо над рождественской елкой – присутствие этого атрибута зимнего праздника в марте меня немало удивило. Воображение поражали пятиметровые потолки и цветочная лепнина на бежевых стенах. За елкой скрывался роскошный белый рояль, чуть поодаль стоял круглый письменный стол – за ним, по рассказам Винсенты, Келси и Валентин играли в шахматы на дне рождения. В этом зале я должна была оказаться еще полтора месяца назад, если бы не поссорилась с родителями из-за дурацкого марша, и все вокруг было мне как будто знакомо. Даже аромат, который я не могла описать словами, говорил: «Это твой дом». Винсента встретила меня с распростертыми объятиями.

На мои расспросы ответ был один: «У Элиота есть план». Не будь я знакома с Капитанами, я бы поверила прессе: сплетенная журналистами паутина слухов была настолько филигранной, что не попасться в эту ловушку было трудно. Однако я общалась с Валентином лично и была убеждена, что, при всей своей угрюмости и непокорности, даже, быть может, злопамятности, этот человек не был способен на преступление. Его невиновность была до смешного очевидна.

– Софи, – понизив голос, обратился ко мне Келси, – Элиот сейчас выйдет, и мы ненадолго оставим вас. Пожалуйста, возвращайтесь как можно скорее. Без вас аперитив и закуски не подадут.

Он встал с дивана. За ним поднялся Найджел, пугая Освальда шипящим котом. Винни шепнула мне, что Элиот чувствует себя лучше и убежал прихорашиваться перед моим приходом.

Спустя мгновение в коридоре появился Элиот. Он был в темно-синем костюме, с марлевой повязкой поверх заплетенных в косу волос. В бинты также были затянуты его длинные бледные пальцы и выглядывающая из накрахмаленного воротника шея. Он расположился на краю дивана, сохраняя горделивую осанку, и не спускал с меня глаз. Я тоже выпрямилась – неосознанно – и, стараясь дышать ровно, пристально смотрела на него.

– Софи, – произнес он полушепотом, – я хотел бы принести извинения – лично от себя, а также от лица докторов и охраны за то, что вам не оказали первую помощь после происшествия. Это неслыханное кощунство. Будь я в сознании, я бы этого не допустил. – Брови Элиота сошлись у переносицы, как при сильной боли, и я едва сдержалась, чтобы не дотронуться до его лица.

Я сжала руки и виновато проговорила:

– Элиот, не извиняйтесь. Вы пострадали из-за меня, и меньшее, что я могла сделать, – это не создать еще больше проблем. Мне очень стыдно, что вы получили ранения по моей… неосторожности.

Он грустно улыбнулся:

– Я думаю, теракт едва ли можно назвать вашей неосторожностью. Чтобы успокоить свое сердце, я попросил нашего семейного врача Пьера проверить ваше здоровье. Надеюсь, вы не против?

Я заверила его, что обязательно обращусь к доктору Пьеру, если почувствую неладное. Элиот покачал головой и взял газету.

– Повсюду это фото Валентина. Где-то трехлетней давности. Он сделал его для нового паспорта. Перед этим почти месяц проболел инфлюэнцей и сильно похудел, к тому же зачем-то побрился наголо.

Элиот вручил мне газету, и я взяла ее, легко коснувшись его пальцев. Действительно, на снимке Валентин выглядел удручающе. Даже вполне себе как преступник.

– Знаете, за день до форума кто-то незаметно облил Валентина несмываемой краской в Восьмом штабе жандармов. Сейчас мне это кажется дурным предзнаменованием.

– Только вот испорченная репутация несколько серьезнее, чем испорченное пальто, – пробормотала я и отложила газету.

– Именно так. Поэтому мы хотели бы попросить вас об одолжении, как друга Лиги Компаса. Софи, будьте нашим мсье Эмилем Золя – напишите капитанское «Я обвиняю».

Мои легкие словно сковало, и я не могла сделать ни вдоха.

– Я прошу вас написать для нас статью. Понимаю, это звучит страшно. Информации особо нет, да и сроки почти невозможные – день, максимум полтора… Но права на ошибку у нас нет.

– Боже мой.

– Мы предоставим все факты и доказательства, Софи. Мы готовы сидеть с вами допоздна, до самой последней точки. Если ваша статья возымеет действие на публику, я приложу все усилия, чтобы Лига Компаса вас щедро за это отблагодарила. Винсента говорила, что в вас есть то же, что живет в нас, – и я ей верю. Я верю ей, потому что сам это чувствую. Вы Капитан, Софи. Не по званию, не по статусу, а по духу. Я думал, что таких, как вы, не бывает. Вернее, уже не может быть.

Он повернулся ко мне, приложив перебинтованную ладонь к броши с эмблемой Лиги. В глазах, как и в голосе, искрились отчаяние и печаль. После взрыва я боялась, что больше не увижу этих глаз, поэтому смотрела в них не стыдясь, разглядывая покрасневшие веки и длинные ресницы.

Мне так много хотелось спросить. «Почему вы спасли меня? Почему пожертвовали собой? Что значит по духу? Почему уже не может быть?» Что-то подсказывало мне: согласившись, я удовлетворю свое любопытство. Это что-то и произнесло за меня:

– Я вам помогу. Но я должна кое о чем предупредить, Элиот.

Он торжествующе улыбнулся:

– О вознаграждении не беспокойтесь. Оно будет щедрым и своевременным – как только я решу это недоразумение с Валентином.

– О нет, я не об этом… – смутилась я.

Бинт скрыл морщины на его лбу, когда он удивленно приподнял брови:

– Прошу прощения. Тогда о чем же?

– Я хочу, чтобы вы знали, что выбираете человека, которого в редакции L’Ermitage никогда не читали и даже не видели. Никакой газетный или журнальный авторитет не хвалил меня, а редакторы чаще оценивали мой текст словом «сносно» или вовсе критиковали. Винсента придумала историю с L’Ermitage, потому что она лучшая подруга на свете и хотела, чтобы вы заинтересовались мной.

Повисла пауза. Наконец Элиот не выдержал и широко улыбнулся – на бледных щеках появились совершенно очаровательные ямочки.

– Что ж, у нее это получилось. Правда, еще до L’Ermitage, – проговорил он и, кажется, заметил, как мое лицо заливает густой румянец. Я отвела взгляд, но Элиот продолжал смотреть на меня: – Спасибо вам за честность. Я осведомлен о вашем уровне письма и восхищен им. Он подходит для того, что мы хотим сделать. А насчет авторитетов и критики не беспокойтесь. Пока у тех, кто вас осуждает, предел – прийтись к месту, у вас мечта – войти в историю. Пройдемте?

Он кивнул в сторону лестницы и, когда я встала, предложил мне левую руку. Я аккуратно взяла ее – ощущался не только шершавый бинт, но и теплота его большой ладони. Без золотых колец пальцы выглядели изящнее, тоньше. На запястье у него сверкала драгоценность от ювелирного дома Cartier – тонкие золотые часы с браслетом в виде согнутого гвоздя. Видимо, даже бинты не могли препятствовать роскоши.

– На ужин вроде бы сибас… под лимонным… Забыла, простите.

– Сибас под лимонно-соевым соусом с жареной цветной капустой и шатобрианом. По моему распоряжению, – проговорил Элиот с тихой гордостью, пока мы медленно спускались.

– Вы сами составляете меню?

Он кивнул.

– Люблю кухню. Она благоухает. В целом люблю ароматы – это тоже своего рода музыка. Я хотел бы выучиться на шеф-повара, открыть ресторан – ну, так, помимо всех остальных амбиций. Однако это едва ли исполнимо. Открыть ресторан – еще, может быть, возможно, но мое самоличное творчество на кухне вряд ли одобрят.

– Думаете, вашему появлению на кухне удивятся, даже несмотря на вашу любовь к этому делу?

Он оперся правой рукой о мраморные перила и, чуть поморщившись, продолжил:

– Скажем так: прислуга убеждена, что от кухни ничего не останется, едва они пустят меня на порог. С одной стороны, грустно, что они такого мнения обо мне. С другой, зачастую преуменьшение своих возможностей – это только способ их расширения. Я не готовлю, а потому имею возможность заниматься чем-то другим – разумеется, в пределах того, что от меня ожидают. – Его губы тронула легкая усмешка. – Как говорил Келси: «Не надо рвать шаблон, ведь только на этом полотне мир и держится».

Следующий шаг дался ему с трудом, и он сжал мою ладонь. На лбу выступили капельки пота.

– Элиот, вы можете о меня опереться, так будет легче, – предложила я.

Поколебавшись мгновение, он прошелестел «спасибо» и переместил свою руку мне на плечо. Я тут же ощутила ее тяжесть, а еще – пряный и терпкий аромат парфюма. Мы сделали шаг, но очень нескладно. Второй. Мне казалось, что я скорее мешаю. Тогда я обвила его талию, и мы ступили уверенно.

В просторном зале с колоннами мы сели за овальный стол. За ним, по левую сторону, уже сидели Келси и Найджел, напротив них – Винсента и Освальд. Место во главе стола, вероятно, предназначенное для Элиота, пустовало, как и место справа от него. Если бы лакей в синей форме не отодвинул резной стул, я вряд ли подумала бы, что это место оставлено мне.

Когда все собрались, Элиот произнес молитву, и мы приступили к трапезе. Серебряный продолговатый сибас в окружении поджаренных кочешков цветной капусты был удивителен не только на вид, но и на вкус. Собственно, вкус тающей во рту рыбе придавал именно ароматный соус шатобриан. Прежде я не пробовала ничего подобного и изо всех сил старалась есть медленно. Казалось, Капитаны не особо были увлечены едой: составление плана будущей статьи о Валентине было важнее. Я только и успевала, что кивать и говорить «да-да». Когда подали крем-брюле с малиной, я не сдержалась и закатила глаза от удовольствия:

– Господи, как же это вкусно!

– Спасибо, Софи. Хоть кто-то оценил, – улыбнулся Элиот и тут же поменялся в лице, оглядев всех с наигранным укором.

– Я не оценил сибас, потому что соус шатобриан подается исключительно к говяжьей вырезке, – парировал Келси.

– Верно, не спорю. Однако мне кажется, вышло очень даже неплохо.

– А мне кажется, что лучше было бы с мясом.

– Келси, просто скажи, что ты хотел бифштекс, – наклонился к нему Найджел.

– Неправда, – смутился Келси. – Но правила подачи существуют не просто так.

– Ты знаешь, что я думаю о правилах, – хмыкнул Элиот.

– Для Ричмондов правила не писаны, – произнесли остальные чуть ли не в один голос.

У меня неосознанно вырвался удивленный смешок, и, когда я посмотрела на Элиота, он подмигнул мне – как мне показалось, с гордостью.

После ужина мы поднялись на второй этаж. Арка справа от лестницы длинным коридором уходила в покои Элиота. Весь зал выглядел как перевернутая буква L. Между колоннами, на одном уровне с огромным зеркалом над камином, закрытым резной белой мебелью, журнальными столиками и вазами, висели нежные импрессионистские полотна. Из высоких, утепленных длинной портьерой окон на белый рояль, наряженную елку и тусклый островок над лестницей, куда лакеи поставили небольшой овальный письменный стол и четыре стула, лился голубой свет. Вдоль стен вспыхнули хрустальные канделябры. Служанки в синих платьях принесли стопку белоснежной бумаги, серебряные перья, стеклянные чаши для туши и заточенные карандаши. Журнальный столик с газетами встал под ближайшим окном. Там же встала и худенькая служанка Леа.

– Мадемуазель Софи, мсье Ричмонд назначил меня вашей личной помощницей. Просите меня о чем угодно, все ваши пожелания будут учтены, – поклонилась она.

– Спасибо большое. – Я поклонилась в ответ и поймала ее растерянный взгляд.

Винни, Найджел и Ос улыбнулись и развели руками, Найджел хмыкнул: «Привыкайте».

Винсента отвела меня в сторону и шепнула на ухо:

– Скорее всего, мы задержимся допоздна, и Элиот предлагает переночевать здесь. Конечно, только если ты хочешь. Слуги подготовят для нас гостевую спальню. Но, если хочешь, могу оставить тебя одну.

– Винни, – я почувствовала, что мои щеки пылают, – я не останусь в его доме одна. Ты должна быть со мной.

– Хорошо-хорошо, именно это я и сказала, – сквозь смех пробормотала подруга.

– Прекращай с этими непристойными намеками.

– Дорогая, как будто ты против.

– Винсента Мария Елизавета. – Я посмотрела на нее с укором.

Винни провела пальцами по губам и выкинула невидимый ключик.

Спустя несколько минут Найджел уже рассказывал мне о Валентине. К моему удивлению, Валентин был всего четырьмя годами меня старше – ему было 29 лет, хотя по его лицу я предполагала как минимум возраст Христа. Родился он 9 сентября – конечно, мужчина-Дева – в Российской империи, где-то под Санкт-Петербургом. Я попросила Найджела уточнить название этого места.

– Не думаю, что название тебе что-то даст. – Винсента присела на фортепианную банкетку. – Но на французский переводится как village des tsars[5].

– А как оно пишется по-русски? Для аутентичности было бы здорово написать русское название. Или «село царей» – это фигура речи?

– Нет, это императорская резиденция. Как Версаль, – пояснила Винни. – Может, в статье так и написать – «русский Версаль»? Чтобы было понятно.

Она хотела что-то добавить, но Освальд и Алексис зашипели друг на друга на диване. Винсента со вздохом отправилась их разнимать. Я послушно записала ее идею, однако это скорее добавило вопросов, чем разрешило их.

Валентин принадлежал к одной из тех капитанских семей, которые Найджел назвал «междинастийными». В роду французских Грантов было много видных политиков и судей, а фамилия Сириных представляла богатейший княжеский род Российской империи, приближенный ко двору, – отсюда и ключ к разгадке места его рождения. Многие русские генералы, тайные советники и министры носили фамилию Сирин.

– Все домыслы о якобы низком происхождении Валентина не выдерживают проверки фактами, которые попросту не афишируются.

– Но почему? То, что Валентин скрывает свое происхождение, должно иметь вескую причину. У вас есть предположения?

– Думаю, то, что после смерти родителей Валентин не получил наследства, его подкосило. Заставило чувствовать себя лишним – ну, или что-то такое.

– А почему он ничего не получил? Разве он не прямой и единственный наследник?

– Все верно, но все эти дома, квартиры, конюшни, картины и членство в различных клубах распределились между алчными родственниками. По обнародованному завещанию. Родители ничего ему не оставили.

– Ничего не оставили? Вы, должно быть, шутите?

– Валентин считает, что их убили, а завещание подделали. Мой дед – тогдашний президент Лиги – распорядился, чтобы Валу помогли финансово.

– Вопрос не по теме, но что значит «президент Лиги Компаса»? Келси сказал, что Элиот – сын президента. Теперь вы говорите, что ваш дедушка был президентом. Это глава общества?

– Да, президент клуба. Мы называем его Гранд-адмирал. Его советники имеют титулы Адмирала и Вице-адмирала, эти должности сейчас занимают отец Келси и отец Винсенты.

Пока я записывала «Гранд-адмирал» и набрасывала примерную схему иерархии Лиги Компаса, Найджел объяснял, что у их поколения Гранд-адмирал – это Ос, у отцов – Артур Ричмонд, а у их отцов – его дедушка Шарль Андре Жозеф Мари де Голль, но я с ноткой вины в голосе перебила его, предложив вернуться на прежний курс.

– Как же тогда Валентин посещал родовое поместье под Парижем в годовщину смерти родителей, если не владеет им?

– Это логичный вопрос, но на него есть логичный ответ. – Найджел щелкнул пальцами. – Об этом тоже позаботился мой дед. Он сделал так, чтобы квартира в Петербурге и поместье в Версале были возвращены Валентину.

– Расскажите, что это за поместье в Версале? Вы же имеете в виду, в «русском Версале»? – Я предположила, что речь о том самом доме в России, в котором Валентин родился.

– Нет-нет. В настоящем Версале. Ну, здесь. Рядом с версальской церковью Нотр-Дам.

Я усмехнулась, точно меня разыграли. Удивление лишило дара речи. Найджел это почувствовал и добавил:

– Валентин тяготится этим бесполезным богатством. Он предпочитает скромную жизнь, а от поместья и квартиры до сих пор не избавился только потому, что это память о родителях.

После этого Найджел рассказал немного о дружбе де Голлей и Грантов в кризисные времена – с 1880 по 1888 год, пока Валентин и Шарль, брат Найджела, не поступили в парижский филиал КИМО. Там Валентин учился на кафедре международной журналистики, затем продолжил обучение на кафедре философии и политологии. Он даже писал докторскую диссертацию, но, насколько я поняла, не защитился.

Факты биографии Валентина смешивались в неразборчивую массу, не составляли цельной картины. С каждым новым уточнением мои брови поднимались все выше и выше.

Как верно заметила Винни, газеты действительно показывали жизнь Валентина очень фрагментарно. Где-то тиражировалась ложная информация о его тюремном заключении в Сибири, где-то – об участии в студенческих кружках.

– Он присоединился к студенческой демонстрации в Петербурге, – пояснил Освальд. – Собравшиеся требовали предоставить университетам независимость. Это была мирная акция, так что речь не о радикальном движении, а о полицейском беспределе. Но сильнее всего Валентина интересовал еврейский вопрос. Как и в случае с его работой над делом Дрейфуса, он всегда был в центре событий: ездил на места, брал интервью, записывал свидетельства очевидцев.

Винсента подхватила с особым воодушевлением:

– А потом, Софи, он выходил на первую полосу с абсолютно разгромным репортажем. Его тексты обличали не только изъяны органов самоуправления, но и неприкрытую юдофобию царской власти. Валентин продолжал бесстрашно писать об этом, сталкиваясь с критикой даже единомышленников.

– А что насчет запретов и обысков? Это тоже выдумки?

– Запретили ему, насколько я помню, только одну вещь – посещать сиротский дом имени Рудольфа Штейнера, – сказала Винсента. – Валентин два года своей командировки в Петербурге посвятил работе с сиротами.

– Он работал в таком учреждении… потому что видел в них себя? Как вы думаете?

– Не думаю, что из-за этого, – произнес Освальд, и, судя по его нахмуренному лицу, в этот раз он был серьезен. – И, пожалуйста, ни в коем случае не называйте Валентина сиротой в статье.

– Почему? – Я обомлела. – Он ведь… ну… у него ведь нет…

Винсента закивала:

– Да, Софи, Ос прав. Валентин считает, что сироты – это дети, от которых отказались родители. А от него никто не отказывался – его родителей у него отобрали. В любом случае все эти ребятишки так и тянулись к Валентину: подростки считали его старшим братом, а те, кто помладше, называли папой.

Работая в сиротском доме, он продолжал публиковать репортажи, и на него донесли. Присылали письма с угрозами, которые затем сменились конвертами с обрывками одежды и прядями волос детей. Валентин тут же покинул приют. И вот… – Винсента затихла. – Просил меня или Освальда иногда ездить в Петербург и навещать этих малышей… Они восприняли его уход болезненно. Сказали, что он бросил их, как и все.

Лицо Освальда вновь помрачнело, и он тяжело вздохнул:

– Чтобы это опровергнуть, Валентин все равно приходил – под другими именами, в разных костюмах.

– Он даже побрился наголо, – добавила Винсента. – Фото из газеты примерно тех времен.

– Три года назад, да. Тогда он принес много игрушек, книг. Точно знал, что это будет в последний раз.

– По чьей-то команде туда нагрянула городская полиция. Ему грозили арестом, ссылаясь на нарушение предписания, хотя на самом деле просто хотели побольше денег.

– Все выглядит так, будто он кому-то перешел дорогу, – пробормотала я.

– Вполне возможно, – согласился Освальд. – Через неделю после этого Валентин был приглашен на семейную встречу, где праздновали день рождения императора. Он не поднял бокал за здоровье государя, и… к нему пришли с обыском. Все перерыли, изъяли несколько книг и рукописей.

– Его роман, – поправила Винсента.

– Точно. Так и не вернули.

Я уронила голову в ладони. На мгновение мне показалось, что ничего не получится. Чтобы собраться, я просмотрела свои заметки: прекрасная троица снабдила меня фактами, которые сплетались в паутину не хуже той, что вышла у проплаченной прессы, и почти на все было готово опровержение из первых уст. Непроясненными оставались только вопросы о французском гражданстве Валентина и его психологическом неблагополучии.

Иностранное гражданство теперь выглядело логичным объяснением столь пристального внимания полицейских органов на его родине. С ментальным состоянием было сложнее.

– После смерти родителей ему ставили ряд диагнозов: меланхолия, тревожность, неврастения, паранойя – обширная история болезни… Об этом лучше спросить Келси, – произнес Освальд. – Какое-то время он вообще не разговаривал, мы общались жестами. Но это всё последствия трагедии.

Вскоре все почувствовали усталость, и через полчаса мы попрощались. Винсента отправилась вниз проводить Найджела и Освальда, а я вышла в коридор – немного размяться после долгого сидения на месте. Под арочным сводом, между овальными портретами дам и господ в стиле прерафаэлитов тускло горели хрустальные канделябры с золотыми якорями. Вытянутый мраморный стол был уставлен разного рода статуэтками и шкатулками из золота, серебра, перламутра и драгоценных камней, названия которых мне даже не были известны. Из-за приоткрытой двери доносился веселый голос Келси. Я расслышала имя – Уильям Оллред.

– Прости, разве вы с ним знакомы? – с подозрением в голосе спросил Элиот.

– Дорогой, не одни Ричмонды могут похвастаться связями. Мы тоже не последние люди, – был ответ Келси.

– Я не сомневаюсь, Келси, и поинтересовался не ради самоутверждения. Просто Оллред – гражданин твоей страны. Он не сможет здесь быть адвокатом Валентина.

За этой репликой последовала яростная английская речь, которую мне было сложно разобрать. Возможно, дело было в американском акценте, но казалось, будто Элиот артикулирует лучше – практически каждое его слово, в отличие от тех, что произносил Келси, было ясно, несмотря на глухой, почти обессиленный тон.

– Напомню, Келси, Оллред отошел от дел. Недавно папа видел его в Сен-Морице со всей семьей, включая внуков.

Повисла недоуменная пауза. Я представила, как Келси смотрит на Элиота и хлопает глазами.

– Да, именно оттуда я его и вызвал, – по-французски сказал он.

– Тогда я еще больше не понимаю тебя, – пробормотал Элиот.

Их голоса слились с шуршанием одеяла, цоканьем каблуков; совсем некстати где-то позади или внизу что-то упало. Сквозь шум я расслышала только, что Оллред достаточно уважаемый человек и был вхож в суды разных стран – как защитник ложно обвиненных.

– Этим занимаются и многие французские адвокаты. Почему именно Оллред?

– Потому что он лучший в своем деле. И он сразу согласился, как только я ему позвонил. К тому же я более чем уверен, что в этом так или иначе замешан Джонсон.

– Келси, смотри не ввяжи нас в войну.

– Разве мы уже не ввязались, Ленни?

Затянувшееся молчание говорило само за себя. Оно как будто испытывало и Келси, и Элиота. Но если Элиот мог выдержать, то Келси через мгновение взорвался:

– Я хотел как лучше…

– Келси, не манипулируй мною так дешево, пожалуйста, это утомляет, – спокойно произнес Элиот. – Я очень благодарен тебе за то, что ты договорился с ним. Скажи, он приедет сразу сюда?

– Сначала к Валентину, потом – к нам, – буркнул Келси. – А что?

– Ничего. Просто уточняю. Буду с нетерпением его ждать.

Послышались шаги. Я побежала к уборной, надеясь там спрятаться, но дверь не поддалась. Из комнаты Элиота вышел Келси. Погруженный в свои мысли, он не сразу заметил меня.

– На первом этаже тоже есть уборная, – пробормотал он отрешенно.

– Вы успели переодеться? – выпалила я искренне, хотя это, должно быть, прозвучало как вынужденная перемена темы.

Видимо, пока я интервьюировала Винни, Найджела и Оса, Келси проводил время не менее продуктивно. Изумрудный шерстяной костюм сидел на нем свободно, а на макушке, в растрепанных кудрях, блестели большие очки в черепаховой оправе – скорее декоративные, чем настоящие. Казалось, будто и тон его лица выровнялся, и глаза стали ярче. Мои удивление и комплименты вернули его к жизни. Он улыбнулся и даже порозовел.

– Ах, это Люсиль с Мари привезли. Я решил, что даже плохой период нужно прожить в красивой одежде.

– Мне нравится ход ваших мыслей. И вам идет этот цвет.

– Спасибо, – кокетливо отмахнулся он.

Мы вместе направились в зал. Когда мы миновали лестницу справа, Келси вопросительно обернулся. Не успела я придумать оправдание, как он хмыкнул:

– Не бойтесь, я тоже люблю подслушивать. – Мое лицо залила краска.

За столом Келси попросил пару минут на подготовку и поинтересовался, где же Леа. Как по команде, она появилась в коридоре – так вот кто был в уборной! – но какая-то вся бледная, точно больная. Она пригладила волосы, поправила бант у пучка, несколько раз тронула лиф платья. Когда она подошла, мне показалось, что она вся дрожит. Келси тоже это заметил и насторожился. Он тихо попросил принести ему салфетку и внимательно проследил за каждым ее шагом.

– Я тоже это вижу, – прошептала я. – С ней будто что-то не так.

Келси кивнул.

– Слышала, в свое время вы спасли Люсиль от насильника.

– Это меньшее, что можно было сделать в той ситуации.

– Как вы поняли? Леа ведь даже ничего не сказала.

Он опустил глаза и вытащил из кармана маленький бархатный мешочек. Оттуда одно за другим на стол посыпались кольца с бриллиантами. На них темнела кровь. Келси посмотрел на меня, и на его лице, обычно беспечном, отразилось несчастье.

– Стыд зашивает губы, – произнес он. – Все говорят глаза.

Через пару минут вместо Леа к нам вышла Луиз и оставила две салфетки. На наш вопрос, где Леа, она ответила: «Помогает на кухне». Келси выдавил улыбку и принялся протирать свои кольца.

В голове крутился рой вопросов: «Откуда эта кровь? Что он сделал?»

Келси, будто услышав мои мысли, произнес:

– Это я забыл оттереть после того мерзавца из Восьмого штаба, которого избил, когда Валентина задержали. Опрометчиво поступил, признаю, к тому же он оказался отставным майором… – Келси хмыкнул. – Но ради друзей я готов на многое. А ради лучших друзей – может, даже на запрещенное церковью и законом.

Не понимая, это он образно или самый солнечный из Капитанов на самом деле не столь мил, как кажется на первый взгляд, я проговорила:

– Впечатляет. Это ваш постулат?

Он понизил голос:

– Это постулат Лиги Компаса. – Затем лицо его просветлело, и он невинно улыбнулся: – Ну что, поговорим про Валентина? И не против, если на «ты»?

Именно с Келси и следовало начать всю эту эпопею. Благодаря ему все неизвестные фрагменты портрета Валентина стали стремительно прорисовываться. Детство Валентина было светлым и беспечным: щедрый отец, добрая мать, путешествия по миру, дорогие игрушки. Неимоверно обрадованные появлением первого внука, бабушки и дедушки с обеих сторон одаривали его нарядами от-кутюр, записывали на него дома и квартиры.

Слыша с самого детства разные языки, Валентин быстро схватывал и с тех пор одинаково хорошо изъяснялся на каждом из них. Тогда же стало ясно, что он не только восприимчив к языкам, но и обладает уникальной памятью. В поездках он запоминал совершенно все, вплоть до того, что они ели на обед всей большой семьей и сколько это стоило. В пять-шесть лет он начал выразительно описывать в дневниках семейные путешествия, мешая в повествовании три языка, но чаще используя русский. Словно сам бог велел ему пойти по стезе журналиста-международника.

Родители поддерживали развитие этого особого таланта – хвалили, ставили в пример. По наставлению мамы половину дня маленького Валентина занимали уроки с лучшими гувернерами. В четыре пополудни его забирал отец и брал с собой в посольства, салоны и закрытые кружки, где обсуждались вопросы политической и социальной жизни России. Эти визиты формировали критический взгляд, все сильнее убеждая мальчика, что лучше там, где нас нет.

Грант-старший на арену общественной жизни не выходил, по всем канонам тайных обществ лишь дергая за ниточки из-за кулис. Он спонсировал тайные союзы, советовал сыну запрещенную литературу, предлагал идеи разгромных расследований.

– Я согласен с Валентином в том, что гибель его родителей не была случайностью. Он говорил, что в ту самую ночь заметил в коридоре их дома в Версале постороннего человека, но полиция сочла это игрой детского воображения. К тому же Валентин помнит, что весь предшествующий этому год его отец словно чего-то боялся: не выходил на улицу после захода солнца, запирал на ночь окна и двери, наглухо закрывал шторы. Однажды он подарил Валентину компас и наказал: «Это компас нового образца. Если вдруг что-то случится – жми».

Оказалось, новые компасы Капитанов могли подавать сигнал бедствия. В них был встроен специальный механизм, который при активации передавал высокочастотный сигнал, составленный на азбуке Морзе. Для всех, кто фиксировал его на радиотелеграфных приемниках, он не значил ровным счетом ничего. Однако Капитаны в Морском министерстве, имеющие доступ к радиотелеграфным устройствам, считывали его как сигнал бедствия. При дешифровке они узнавали, кому принадлежит этот компас, то есть кого надо искать, а по карте радиоприемников – ближайший к компасу передатчик, а значит, и примерное направление и местность поиска. Тогда у меня и сложился пазл: именно этот сигнал и подал Освальд у павильона «Око», активировав компас Элиота и призвав тем самым отряд быстрого реагирования Лиги.

– Как-то раз, незадолго для поступления в КИМО, Валентин сказал мне: «Если бы этот компас придумали чуть раньше и сделали бы такие не только для нас, но и для наших родителей, может, они смогли бы спастись». Тогда, спустя десять лет, эта боль еще не покинула его, как не покинула и сейчас, спустя двадцать лет, – и не покинет, скорее всего, никогда. Как только он наконец осознал, что произошло, – за день до похорон, – от шока он перестал говорить. Он не плакал, не кричал – просто онемел. Мог подолгу сидеть где-нибудь, как часть декора, и смотреть прямо перед собой. На редкие вопросы отвечал жестами или записками, и то лишь близким друзьям.

Единственный человек, которому удавалось вытягивать из Валентина тихие слова, был дедушка Найджела. Он же, на правах Гранд-адмирала, договорился о поступлении Валентина в парижский филиал КИМО и оплачивал его обучение первые два года.

– Валентин видел в этой помощи жалость к себе, а он не выносит жалости, даже сочувствия. Ему кажется, что это делает его жертвой, кем он себя не считает. Еще он думает, что люди сопереживают ему, издеваясь или злорадствуя. И сам он, даже находясь при смерти, никогда не жаловался. Позже я осознал, что его стоическая улыбка – это перевернутый оскал, предшествующий истерике. Что плач у него начинается с безудержного, почти безумного смеха. Что он так часто пребывает в агонии, что она для него – привычное состояние души, а радость, напротив, вызывает недоумение и тревогу. Он плохо ест, плохо спит, слишком много работает и часто плачет, потому что он постоянно в напряжении, в обороне. Его поведение может отталкивать, а речь – пугать, но только потому, что он сам напуган и не хочет, чтобы его оттолкнули первым. Люди нередко ошибаются, принимая холодность Валентина на свой счет. Его угрюмость говорит не о его отношении к ним, а об их с ним отношениях в целом. Валентин – один из тех, кто использует черствость и бессердечность в качестве защиты. Да, он может быть очень неприятен, даже груб. Но это не потому, что он кого-то ненавидит, а потому, что он часто сталкивался с ненавистью, когда был к ней не готов. Он заранее проявляет дурную часть себя, чтобы защититься. Вот и все. С тем, кому доверяет, он так себя вести не будет. Не помню ни раза, когда бы он говорил со мной так, как разговаривает с незнакомцами. А если даже и говорил, то близко к сердцу я это не принимаю. Я знаю, что он просто такой человек, и благодарен ему за дружбу. – С этим Келси символично положил на стол последнее очищенное от крови кольцо. Затем надел по кольцу на четыре пальца правой руки, а остальные три, в том числе одно с буквой V, – на левую руку, добротно перебинтованную в районе костяшек.

– Келси, можно все то же самое, только помедленнее? Чтобы я успела записать.

Теплая улыбка растаяла, и он уставился на меня в упор, точно я предала его. Перемена была уморительная.

– Шучу. Это тебе за «зануду», – улыбнулась я.

Келси едва слышно хмыкнул и пробормотал:

– Ну точно как Элиот.

Еще два часа мы провели, обсуждая газеты. На страницы с заботливо отмеченной Найджелом клеветой Келси приклеивал бумажки с комментариями о действительном положении дел. Также мы ждали, что к нам наконец выйдет Леа, но как будто именно на нее навалилась вся работа на кухне. Голова гудела. Наведение порядка на столе немного меня успокоило – не хотелось, чтобы Элиот застукал наш творческий беспорядок.

После одиннадцати Келси навестил Элиота в его комнате и вернулся с новостью: доложили, что «Валентина задержали только что и составили по этому задержанию протокол».

– То есть протокол составили спустя двенадцать часов?! – воскликнула я. – Это немыслимо. Я обязательно об этом напишу.

Келси моего энтузиазма, однако, не разделил. Его занимали какие-то другие мысли. Он пробормотал: «Увидимся первого марта, в 11 часов в Восьмом штабе… Может, это было не о встрече… а о задержании…»

– Дорогие, пора закругляться. – В коридоре возникла Винсента.

Я настолько увлеклась рассказом Келси, что совсем забыла: я обещала Винсенте посмотреть гостевую спальню, которую нам с ней выделил Элиот, – и заставила ее ждать. По нахмуренным бровкам подруги мне показалось, что она держит на меня обиду, пусть искренний интерес в ее голосе и развеял эти сомнения. Я заключила ее в объятия и сказала, что сейчас приду.

Роскошь в моей жизни появлялась нечасто, и возможность провести время в таком доме, хоть и по печальной причине, была потрясающей. Я пыталась сохранить в памяти каждый момент: от ароматов ели и гвоздики до архитектурных деталей. Полы были выложены крупными мраморными плитами цвета розовой пудры – гладкие, тихие, чистые. Даже уборная выглядела как дорогой антикварный магазин. Под высоким зеркалом в золотой цветочной раме стояла белая раковина с птицеобразным краном. Из него мощной струей била вода, чистая до голубизны. Из дозаторов в форме прозрачных цветов можно было взять мыло, зубную пасту и крем. Пушистые полотенца на стене блестели вышитыми якорями. На секунду представила, как плачу среди всего этого, и с усмешкой подумала, что даже грусть в такой обстановке выглядела бы дорого.

Рядом с уборной, в белой стене с позолоченными колоннами действительно был виден контур двери. Я слегка надавила и попала в просторную комнату с высокими потолками. Расписной ковер в японском стиле, камин, зеркала от пола до потолка и тисненные золотом обои освещала большая люстра. В ее свете переливалась золотая вышивка на бархатном синем балдахине кровати, в синем же алькове, обнесенном белой балюстрадой, будто во дворце. У стен симметрично, одно ближе к двери, другое – к дальней стене, стояли два глубоких мягких кресла. В ближнем, лицом к зеркалу, расположилась Винсента.

– Хотела тебя предупредить: со дня на день приедет папа и, возможно, заглянет к нам на огонек.

– Хорошо. А Найджел в курсе?

– В курсе, конечно. Если папа застанет дома Найджела, у меня будут проблемы. Так что сегодня он ночует у Оса. Кстати, твое ночное платье там. – С этими словами Винсента встала и вышла из комнаты.

Я подошла к расписанному звездами синему алькову. На кровати, сложенное прямоугольником, лежало белоснежное платье. Рядом я нашла три вида полотенец, тапочки и капли для глаз. Платье выглядело обычным: длинное, с кружевом на груди и длинными рукавами, но, когда я поднесла его к лицу, земля едва не ушла у меня из-под ног.

Платье пахло парфюмом Элиота. Терпкий соленый аромат сопровождал меня повсюду, опьяняя, словно сладкий восточный дым. Я утопила лицо в прохладном хлопке и представила, что уткнулась Элиоту в грудь. «Так нравится?» – прошелестело где-то на краю сознания, в темной комнате, где он клал меня на прохладную кровать и я чувствовала у себя на затылке его большую ладонь.

– Софи? Простите?

От звуков его голоса меня будто обдало холодной водой. Я вздрогнула и обронила платье на кровать. В дверном проеме стоял Элиот, в костюме, с перевязанной головой, выглядывая так, точно боялся меня потревожить.

– Могу попросить Леа принести вам другое платье, если это не нравится.

– Нет-нет, что вы! – замахала я. – Наоборот, очень приятный аромат, и вообще… это все очень щедро и благородно с вашей стороны. Спасибо, что приютили.

– Вы не против, если я войду?

– Конечно, это же ваш дом…

– Не хочу смущать вас.

Люстра осветила его синий пиджак, в правом кармане которого сидел Алексис с пышным синим бантом на шее. Он посадил его на пол, и котенок, глядя большими глазами на Элиота, остался сидеть ровно на том же месте, словно брошенная непоседливым ребенком игрушка.

– Ну что за прелесть, – умилился Элиот и спросил, как я оцениваю проделанную сегодня работу.

– Мне кажется, мы многое успели обсудить. Теперь дело за малым – все обдумать и написать текст. Полагаю, я закончу уже завтра. Мне нужно только побеседовать с вами. Хотите сделать это сейчас?

Судя по перевязанному лбу и синякам под глазами, вряд ли он был в состоянии что-то рассказывать. Он стоял, прислонившись к стене алькова, дышал громко, рвано. Наверняка ему стоило невероятных усилий подняться с кровати, и все-таки он был здесь, зачем-то переодетый в костюм с брошью и полосатым галстуком, хотя имел полное право заявиться в куда менее торжественном наряде – в блейзере, халате. На его идеально выбритом лице цвела беззаботная улыбка, но что-то мне подсказывало, что под ней скрывалась боль.

– Думаю, на сегодня достаточно.

– Если вы попросите, я просижу над материалом до утра, чтобы не терять времени на сон, – призналась я.

– Это совершенно напрасная жертва. Здоровый сон так же важен, как и одежда по погоде. Я уверен, мы успеем до завтрашнего вечера. Если что, просто встанем пораньше.

– О, я тоже каждый день так себе вру, – улыбнулась я и густо покраснела.

Чтобы Элиот этого не заметил, я неожиданно для себя перемахнула через балюстраду и подхватила Алексиса. Он поместился в моей ладони. Клочковатый. Глупенький. Казалось, синий бархатный бант и то стоит дороже, чем он.

– Он такой нелепый, – усмехнулась я и вручила котенка Элиоту. – Вот.

– Вам кажется, что он выглядит забавно?

– Его потрепал этот мир.

– Трудные времена создают сильных котят, – улыбнулся Элиот.

– Это верно.

– Мне любопытно, нравлюсь ли я ему, – почти прошептал он и, забирая Алексиса, как будто нарочно коснулся своими пальцами моих.

Сердце заколотилось сильнее. Дыхание сбилось. В горле застряли слова и желание…

– Вы ему нравитесь, – шепнула я, не отводя глаз. – Очень.

– Как здорово, что это взаимно, – улыбнулся он.

Элиот изящным жестом уронил Алексиса обратно в карман, и тот недовольно пискнул. Затем он взял мою ладонь и коснулся ее сначала щекой, потом горячими губами.

– Желаю вам доброй ночи, Софи.

– И вам доброй ночи, Элиот.

– О Боже, простите, кажется, я не очень вовремя! – Винсента застыла в дверях, собираясь было развернуться, но Элиот заверил ее, что уже уходит. Моей руки он не бросил – мягко отпустил, погладив по тыльной стороне ладони.

– Ты что, снял мой бант и нацепил ему свой? – возмутилась Винни, заметив Алексиса у Элиота в кармане.

– Это не мой бант, а Софи.

– Ой, ну конечно! – Винни закатила глаза и толкнула дверь.

Как только дверь за Элиотом закрылась, Винни ринулась ко мне и принялась расспрашивать, что мне сказал Элиот. Когда я во всех подробностях описала ей произошедшую сцену, она воскликнула:

– Господи, вы такие милые! Я не могу.

Лежа на огромной кровати под балдахином в золотых звездах, мы с Винни делились историями о своих старых глупых влюбленностях и подбирали красивые имена, которые сочетались бы с фамилиями де Голль и Ричмонд, пока наконец не заснули.

Утром меня разбудил бесстыдный сон. Странные звуки как будто отзывались эхом в голове, в этой комнате, еще ярко-синей. «Так может, – очнулась я, – мне не приснилось?» Часы показывали восемь утра.

Я прыгнула в тапочки и замерла у двери. Сердце вспорола мысль: «Что, если это кто-то из прислуги… и Элиот?..» Всхлипы теперь разбавляли какие-то глухие удары. Сомнения развеял оказавшийся в коридоре Освальд. Побледневший от ярости, он смотрел на дверь, из-за которой явно доносились эти звуки.

– Ос, что происходит? – Я подошла к нему, но он не ответил.

Правой рукой он сжал ручку. На секунду подумалось: «Придется вскрывать», – но ручка поддалась сама, и дверь, отворившись, смела развязанную туфельку. Чуть поодаль мы заметили еще одну и… женщину со спущенными панталонами и мелькавший над ней белый халат.

Я узнала красное заплаканное лицо Леа.

Освальд с оглушительным криком схватил доктора Пьера за грудки, толкнул его, а едва тот отшатнулся, лихо раскрутился и – бах! – влетел ему кулаком в грудь. Выхватил из внутреннего кармана своего пиджака компас и впечатал доктору в нос так, что Пьер хлопнулся об пол.

Пока он мычал и пытался встать, я подбежала к Леа и вышла с ней под руку из уборной. Навстречу из гостевой спальни выпорхнула Винсента, чуть не врезавшись в нас. Леа вцепилась в ее ночное платье, и громкий плач заполнил камерный зал.

С лестницы послышалось, как Найджел обеспокоенно крикнул: «Ос! Винни!» В туалетной комнате вновь усилились звуки борьбы. Зазвенели склянки. Русские ругательства сменялись французскими. Дверь комнаты Элиота изумленно скрипнула. В коридоре послышались поспешные шаги: засуетились камердинер, служанки. Я увидела поваров, лакеев.

– Стоять! – оглушил всех звучный, точно горн, голос из зала.

Прислуга тут же выстроилась в две линии и опустила головы в поклонах. Между ними возник яростный, но статный пожилой мужчина – тот самый седовласый Капитан с картины, точь-в-точь Элиот, его отец Артур Ричмонд. Он откинул дверь уборной и под громкий злой рык выволок за плечо красного и растрепанного Освальда.

Ос вывернулся и проорал что-то по-русски. От крика вены на его лбу и шее вздулись. На щетинистой щеке алело пятно крови. Держась за нос, из уборной вышел Найджел и разъяснил, что произошло. Однако его слова вызвали только усмешку на лице Ричмонда-старшего.

– Странные у тебя друзья. – Артур повернулся к Элиоту, который, опираясь на трость, растерянно застыл в дверном проеме.

– Не вижу ничего странного, – хрипло ответил он.

– Вы просто дикарь! – В зале показался доктор Пьер с разбитым носом.

Прислуга ахнула. Кто-то скривил губы. Кто-то уставился с довольной ухмылкой.

Освальд что-то процедил по-русски. Пьер оскалился:

– Извольте изъясняться по-французски. Я не понимаю эту тарабарщину.

Освальд возмущенно поднял брови и сделал шаг вперед – на мгновение мне показалось, что он снова набросится на доктора, но он лишь произнес:

– Зато я тебя прекрасно понимаю, мерзавец.

Мы с Винни помогли Леа переодеться. Я старалась не смотреть на нее, однако заметила, что ее тонкую шею и спину покрывали красные и фиолетовые кровоподтеки, а на предплечьях темнели следы цепкой хватки и, возможно, ударов чем-то металлическим. Она вся тряслась и уже не плакала – мычала. Щеки пылали виноватой краской, со лба катился пот. Винсента укутала ее одеялом и, поглаживая по спине, произнесла:

– Это не твоя вина, Леа. Ты не виновата. Теперь все позади.

– Нет… Просто убейте меня, – едва слышно вымолвила Леа.

– Леа, милая… Ты этого гада переживешь и умрешь элегантной старушкой в окружении благодарных внуков, ты меня слышишь? Софи, – Винсента посмотрела на меня, – сходи к Лине и попроси связаться с Анной Венцель. Это акушер-гинеколог нашей семьи. Передай ей, что она нужна нам тут. За срочность я доплачу. Только по-английски: она не знает французского. Хорошо?

Когда я вышла из комнаты, все выглядело так, точно ничего не произошло, – более того, даже в уборной всё расставили по местам. В зале были Найджел и Освальд, но они меня не заметили, а остальных как будто след простыл. Где же этот подонок? Где Ричмонды? Первый этаж тоже пустовал. Слуги на мои расспросы пожимали плечами. Я нашла Лину – высокую блондинку с южным говором – и сделала то, что просила Винсента. Затем вернулась в зал.

Найджел сидел на фортепианной банкетке, прижимая к носу холодную бутылку молока, Освальд устроился напротив него за письменным столом. Он протирал платком компас, точно как Келси, который вчера чистил кольца от крови. Выглядел спокойным. Только костяшки покраснели, а на рукаве темно-фиолетового костюма лопнул шов.

– Скажите, вы не видели Элиота?

– Он у себя в комнате, – отозвался Ос, не поднимая на меня глаз.

– А этот, как его? Уже в полицейском участке, я надеюсь?

– Нет, его отпустили.

– Куда?

– Домой, – проговорил Найджел и убрал от лица бутылку.

– И это я, по их мнению, сумасшедший, – грустно улыбнулся Ос.

Ярость забилась у меня в висках. Громко топая, я направилась в спальню Элиота, однако у двери меня остановил доносящийся сквозь щель голос:

– Тебе должно быть стыдно за свою бестактность! Уволить Пьера за минутную слабость? Об этом и речи быть не может.

– Вы считаете насилие минутной слабостью?..

– Доктор Пьер – наш давний друг.

– Мой черед говорить, что друзья у вас странные, отец.

– Что ты себе позволяешь, сын? Ты даже представить себе не можешь, какие проблемы навлек на свою голову Освальд. Уверен, что эта развратница сама соблазнила доктора. Твоя вина тут тоже есть: незачем брать девчонок в служанки. Советую тебе гнать ее в шею. Разрешаю даже выписать побольше жалованья за молчание. Но не слишком щедро, а то другие тоже повадятся. Поразмысли: будь это Элизабет, я бы понял твою обеспокоенность, но эта… Значит, такая у нее судьба.

Пространство окутало холодное молчание. Мои кулаки мгновенно сжались.

– То есть вы допускаете, что подобное могло произойти и с Элизабет? Это возмутительно.

– Еще одно непрошеное замечание с твоей стороны, и я закончу разговор до его компромиссного разрешения.

– Хорошо. Никаких замечаний. Я просто настаиваю на одном: увольте этого мужчину. С властью, как у нас, нельзя поощрять такое безобразие.

– Боюсь, ты не совсем понимаешь. У твоей матери больное сердце, а ты из-за какой-то девки намерен оставить ее без должного врачебного присмотра.

У Элиота вырвался истеричный смешок:

– Я даже близко этого не имел в виду. Зачем вы додумываете за меня, отец? Мама тут ни при чем. Вы полагаете, мы не сможем найти ей другого специалиста? Вдруг этот подонок и к ней будет приставать? Или уже приставал?

– Твои выражения очень недипломатичны.

– В таком случае… – Элиот набрал в легкие побольше воздуха, – я не вижу даже смысла продолжать этот разговор. Вы снова говорите о какой-то дипломатичности, тогда как…

– Опять.

– Если вы не собираетесь его увольнять…

– Конечно, не собираюсь. Я сразу дал тебе это понять. – Повисло молчание. – Элиот, закончи мысль, пожалуйста. Тебе известно, что словесная оторопь отвратительна и заразна.

– Если вы не собираетесь его увольнять, то вход в мой дом этому извращенцу отныне воспрещен, – процедил Элиот.

– О как – твой дом! – Трость стукнула о мрамор. – Что ж. Тогда найди себе нового врача самостоятельно. Тебе, видимо, уже лучше, раз ты заступаешься за каких-то безмозглых девиц. Здесь не будет ноги не только Пьера, но и никого из его помощников. И твоя страховка будет аннулирована. Так и договоримся. Знай, в следующий раз мои люди не ринутся спасать тебя.

– По-настоящему меня спас человек, который не входит в круг ваших «друзей».

– Да что ты? Почему тогда я до сих пор не знаю, кто этот герой?

– Потому что мне известно, как вы отреагируете. Если я скажу, например, что это не герой, а героиня.

– Иисус, Мария и Иосиф! Как хорошо, что мы с тобой редко видимся, Элиот. На это время я хотя бы забываю, какой ты несносный. Одни обиды, условные наклонения да загадки. Еще и постоянно указываешь людям, что они якобы делают не так. Ну и кому ты такой сдался, дорогой мой сынок? А ведь вроде бы обучен манерам.

«В отличие от вас, мсье», – едва не слетело с моих губ. По спине побежали мурашки, и я медленно обернулась.

Холодным, даже мертвенным взглядом на меня смотрела высокая темноволосая дама, на почтенный возраст которой намекала лишь платина у висков. Роскошное темно-синее платье украшало такого же цвета кружево по линии декольте; высокие перчатки обтягивали стройные руки.

– Пройдемте вниз, – чарующе спокойным голосом предложила она.

Чем ближе мы были к столовой, тем сильнее меня била дрожь – разговаривать наедине с матерью Элиота хотелось бы, конечно, в каких-то более приятных условиях. Да и быть пойманной за подслушиванием… Стыд залил краской все лицо. В голове проносились догадки, за что меня сейчас отчитают или, быть может, вообще выгонят… Ведь, по сути, я не имела никакого основания находиться здесь.

Пока слуги наливали нам чай, я украдкой поглядывала на мадам Ричмонд. Она будто не дышала; беззвучно отпила чай и опустила чашку на блюдце. На мгновение я испугалась: может, я потеряла слух?

Безымянный палец ее левой руки огибало крупное кольцо. Широкие браслет и ожерелье принадлежали к тому же ансамблю – бриллиантовому, тяжелому, дорогому. Подумалось: «Если ты можешь позволить себе бриллианты таких размеров, тебе, наверное, и правда их много не нужно». «Благородная сдержанность выглядит намного дороже, чем изобилие», – как-то сказала Винсента. Иметь чувство меры – вот настоящая роскошь.

– Нечасто встретишь даму в костюме, – вдруг произнесла мадам Ричмонд. – Обычно это более печальное зрелище, чем то, что я наблюдаю сейчас. Признаться честно, вам даже идет.

– Спасибо… – смутилась я, не понимая, получила ли сейчас комплимент или косвенное оскорбление. – Вам, должно быть, постоянно это говорят, но вы правда очень красивы.

Ее реакция подтвердила мои слова – она лишь устало улыбнулась и тут же перевела тему:

– Кажется, мы с вами уже виделись. Меня зовут Виктория Элизабет Ричмонд, я супруга Артура Уильяма Ричмонда и мать вашего друга, Элиота Рэя. Не уверена, что он упоминал о вас, так что, будьте добры, представьтесь.

Что-то очень острое кольнуло меня в сердце. Собравшись с духом, я проговорила:

– Очень приятно, мадам Ричмонд. Меня зовут Софи… Софи Мари Мельес, но можете обращаться ко мне по первому имени – просто Софи. Я окончила женскую школу Сакре-Кер. Слушала лекции по философии, теософии и французской поэзии в Сорбонне. Интересуюсь литературой, философией, политикой, модой и искусством и хочу писать об этом статьи… У меня полная семья, есть младший брат…

– Можете ли рассказать о ваших личных достижениях?

Виктория подперла подбородок рукой, с любопытством глядя на меня в упор. Я отвела взгляд, боясь, что она прочитает в нем ответ, который ее разочарует.

– Знаете, прежде чем попасть в список студенток, допущенных к слушанию лекций в Сорбонне, мне нужно было пройти собеседование с преподавателями. Я чувствовала себя неудачницей в окружении не только умных, но и очень красивых девушек, которые хвастались друг перед другом своими фамилиями, грамотами, публикациями. Я же держала в руках папку с благодарственными письмами из школы – такими, которые обычно выбрасывают. За участие в мероприятиях. За хорошее поведение. За уборку класса, – усмехнулась я, вспоминая. – Я прекрасно знала, что это намного ниже требуемого уровня, но иным я не располагала. Поэтому я придумала, как объяснить весь этот горький конфуз, и преподавателям на предсказуемый вопрос ответила: «Только тот, кто ценит маленькие победы, может оценить большую». Вот.

Воспоминания и минутная гордость за себя неосознанно вызвали на моем лице улыбку, но, стоило мне взглянуть в абсолютно непроницаемые глаза Виктории Ричмонд, воодушевления и след простыл.

– И этой пламенной речью, я так понимаю, вы очаровали комиссию? – Холодный вопрос звучал как издевка. – Хотя выкручиваться тоже надо уметь… Может, вы расскажете о себе что-то еще? Победы в конкурсах, награды? Пока вы как будто говорите только о каких-то скромных радостях.

Надменность и снисходительность этой женщины сплетались в такие красивые фразы, что я просто не находила слов. Удивленное «Она насмехается?» было единственным, что крутилось в моей маленькой глупой голове.

– Вы верно поняли, у меня есть только «скромные радости», – наконец проговорила я тихо и, наверное, подавленно. Однако, собравшись с духом, я все-таки улыбнулась: – Но даже если так, уверена, что меня ждут и большие победы. У меня все получится. Все, что ищу я, ищет меня, так что моя мечта исполнится, так или иначе.

– Вы серьезно? – послышалось за спиной.

В арке стоял Элиот, очень рассерженный, даже злой.

– Можете проявить хоть немного уважения ко мне и моим гостям? – процедил он. – Сначала папа оскорбляет Освальда и повышает голос на Найджела, теперь вы допрашиваете Софи. Что это такое?

Впервые за все время с нашего знакомства на лице Виктории Ричмонд проявилась эмоция – то ли смятение, то ли испуг. Она приподняла брови, но не с претензией, а, наоборот, так, будто ее в чем-то уличили, и чуть ли не шепотом произнесла:

– Элиот, я не допрашивала Софи. Мы просто беседовали.

– Знаю я эти ваши «беседы». После них почему-то все от меня бегут.

Обиженные морщины прорезали его лоб у переносицы. Взгляд гневно блуждал по комнате. Виктория поднялась из-за стола. Я не могла не заметить, что она была совсем немного ниже Элиота. У обоих одинаково утонченный римский профиль, глубоко посаженные, мудрые карие глаза, гордая, царственная осанка. «Наверное, это называют породой», – подумалось мне.

– Прости. Я увидела тебя с заплетенной косой и сразу вспомнила твое детство. – Виктория коснулась плеча Элиота, поверх которого лежали заплетенные синей лентой волосы. – Забыла, что ты уже давно не нуждаешься в опеке.

– Очень часто ваши действия не соответствуют моему представлению об опеке.

– Я просто волнуюсь за тебя.

– Не надо волноваться. А если все-таки волнуетесь, беседуйте в моем присутствии. Я не могу быть уверен, что все сказанное вами будет приятно Софи.

– Хорошо. Следующий разговор с Софи я обязательно сначала согласую с тобой.

Лицо Элиота тут же расслабилось. Виктория подарила ему нежную улыбку и повернулась ко мне:

– До свидания, Софи. Жаль, что беседа вышла недолгой.

– Спасибо, что уделили мне время. – Я подскочила со стула и склонила голову.

– Постарайтесь придерживаться того курса мысли, что имеете сейчас.

Пока силуэт Виктории Ричмонд не скрылся в соседнем коридоре, который уводил в камерную гостиную, я стояла в почтительном поклоне. Гнев на лице Элиота сменился разочарованием – и как будто не в матери или во мне, а в себе. Этот взгляд я могла бы узнать из тысячи. Я взяла его ладонь и поблагодарила.

– Мы правда просто беседовали.

Он слабо улыбнулся и коснулся губами моей руки. Сухое горячее дыхание опалило ее, и по телу пронеслись мурашки. Ох, что бы случилось со мной, почувствуй я такой жар возле уха или на шее. Перед глазами вспыхнуло воспоминание о сне, в котором я спускалась на нижнюю палубу корабля, а под ногами скрипели ступени, сглаженные постоянным бегом детей. Уставший от работы, он прикрыл дверь ногой и расстегнул томивший шею воротник. В ритм морского беспокойства о стену стукалось деревянное изголовье. Стонала кровать. Мне снова стало очень жарко и стыдно.

– Все в порядке? – спросил Элиот встревоженно.

– Да, я просто задумалась… Думаю, как написать статью.

– Если что, у вас есть время до завтра. Сегодня встреча с Пауками. Помните? Только не сейчас. – Он взглянул на часы: было около десяти утра. – Начнем собираться в полдень. До этого нам нанесет визит ювелирный мастер, и уже потом мы с вами поедем.

– То есть вы и я?

– Да, я и вы, – повторил Элиот с улыбкой. – Я хочу появиться в сопровождении красивой дамы. Вы же не будете против составить мне компанию?

На такой вопрос невозможно было ответить отрицательно. Я лишь гуще покраснела и закивала. Элиот еще раз поцеловал мою руку и попросил помочь ему подняться на второй этаж. Когда мы в обнимку преодолевали ступень за ступенью, он шагал с такой легкостью, что мне подумалось, это был лишь предлог. По крайней мере, я очень хотела в это верить.

У двери своей спальни Элиот посмотрел на меня вопросительно: «Вы что, не зайдете?» – и только после этого приглашения я, придерживая его за талию, осмелилась переступить порог. В темной, с закрытыми окнами комнате единственным источником света был хрустальный канделябр у кровати. А под ним на тумбочке расположился стеклянный дельфин Жака, который я принесла вместе с другими гостинцами от родителей.

– О, вам передали наш подарок! – указала на него я.

– Нашел его в вашей корзинке.

– Да, точно! Совсем забыла сказать, что там есть подарок от брата. Он сам его смастерил.

– Сам? – Элиот присел на постель под балдахином и взял в руки статуэтку. – А как зовут ваше юное дарование? Он художник по стеклу?

– Его зовут Жак, ему шестнадцать. Совсем недавно его приняли в лицей Тюрго, к мэтру-ювелиру Луи Ококу. Пока Жак не знает, будет ли он художником, ювелиром или пойдет куда-то еще: папа настаивает на более мужской профессии. – Я едва заметно закатила глаза, и Элиот хмыкнул. – Но руки у него золотые, и вот этот дельфинчик, по его словам, – самое красивое, что ему удалось сделать на данный момент.

Элиот улыбнулся:

– Это действительно очень красивая вещица. А у Жака и правда большой талант. Я бы советовал, если позволите, не слушать отца и познакомить как-нибудь меня с ним, когда это все уляжется. Как вам идея? А пока передавайте ему большое спасибо. И вам спасибо за заботу, конечно же.

Он задержал на мне взгляд. Хотелось наклониться к нему или сесть рядом, обнять, положить голову на широкое плечо, коснуться губами щеки. Однако, улыбнувшись в ответ, я лишь завела ему за ухо выбившуюся длинную прядь. Он вздрогнул и невозмутимо выпрямился. Никогда бы не подумала, что даже столь мимолетное прикосновение может вызвать трепет, если бы не увидела, как заалели его уши.

Когда я вышла в зал, Освальд сидел за столом один и смотрел в окно. Напротив него на банкетке вместо Найджела уютно свернулся клубочком Алексис. Ос сообщил, что Винсента с Найджелом увезли Леа в особняк Винни, как только приехала Анна Венцель. Получившая медицинское образование в Германии, а затем в России, она была личным гинекологом Винсенты уже много лет. Ее знал папа Винсенты, русский немец Оскар Тиме, поскольку обеспечивал лекарствами практически все аптеки и клиники в Санкт-Петербурге и в Москве, в том числе клинику, в которой вела свою практику Анна Венцель. Сейчас же она работала в основном в Европе как врач частной практики в состоятельных русских семьях.

Освальд сообщил все это и замолчал. Выглядел он опустошенным – что было вполне понятно. Признаться, никогда бы не подумала, что в Освальде столько яростной энергии. Скорее казалось, что этот чересчур неловкий юноша, несмотря на свою медвежью силу, не смог бы постоять даже за себя, не то что за других. Видимо, неспроста говорят, что добро должно быть с кулаками.

Взяв на колени спящего Алексиса, я присела за рояль и заглянула Освальду в лицо. Его надутые щеки и погнутые очки делали картину еще более ироничной: такой большой – и такой смешной. Тогда я подумала: раз Освальд выглядит как обиженный ребенок, может быть, так с ним и стоит себя вести?

– Вы уже ели? Может, самое время для блинчиков по русскому рецепту?

– Не хочу.

– Тогда, может, вы хотите поговорить?

– Не хочу, – надул губы он.

– Может, вас надо пощекотать?

– Не думаю, что вам стоит это делать.

Спустя еще пару моих вопросов он уже улыбался, а потом разговорился и рассказал, что увидел странный сон и решил пораньше приехать к Элиоту, точно почувствовал, будто что-то не так. Найджел его за это обругал, но после с уважением пожал руку.

– Бывает, я чувствую других людей. Они мне снятся, возникают перед глазами. Из-за этого я часто путаю сон и явь и испытываю дежавю. А еще всякий раз, когда это происходит, я очень хочу спать. Может, поэтому я такой соня… Только не смейтесь надо мной, пожалуйста.

– Нет, что вы… – пробормотала я. – Я верю вам. Я никогда не испытывала подобного, хотя убеждена в существовании вещих снов и незримых знаков. Получается, Ос, вы обладаете экстрасенсорными способностями?

– Не знаю. Может, это связано с тем, что я Гранд-адмирал. Дело в том, что раньше Гранд-адмиралом считался самый сильный Капитан – физически и духовно, с особым даром: со стратегическим мышлением, дальновидностью, развитой интуицией. Может, поэтому? До вас я ни с кем этого не обсуждал.

– А как вы стали Гранд-адмиралом? Было голосование?

– Нет, никакого голосования нет. Схема непростая, но идет она из золотых времен Лиги Компаса, поэтому забывать о ней нельзя. Только, опять же, прошу, не смейтесь.

– Не буду, честное слово. Расскажите мне.

– В общем, считается, что Гранд-адмирала выбирает этакое общее сознание – Компас. Он посылает сигнал через сны. Если сын, родившийся от Капитана, седьмого дня седьмого месяца седьмого года увидит сон, в котором он под звездным небом в шторм ведет за собой корабли и все они, кроме его корабля, погибают, то считается, что он Гранд-адмирал.

– И вам это приснилось?

– Еще лучше: мне приснилось, что я умер и воскрес. На обломке корабля я выплыл в спокойные фиолетовые воды, где бескрайнее небо розовело, как на закате. Потом оно потемнело, как ночью, затем прояснилось, как утром. Утреннее небо сменилось дневным, с белыми облаками, с дождем, с радугой – и так по кругу, за один сон я как будто прожил очень много лет. Я рассказал об этом папе, и он заключил, что Ричмонду дышат в затылок.

– Да, кстати, а почему Артур Ричмонд до сих пор в президентстве, если есть вы?

– Он будет там до тех пор, пока не уйдет… естественно или вынужденно.

– Вы не боитесь, что за это время порядки могут измениться и место главы Лиги будет передано по наследству? Как тогда быть?

Освальд задумался.

– Исключено. Есть негласное правило: Гранд-адмиралом следующего поколения не может стать сын Гранд-адмирала предыдущего.

– Интересно… А у Лиги Компаса вообще есть какой-то свод документов? Где-то записано, что именно Гранд-адмирал должен увидеть во сне?

По растерянному лицу Освальда мне показалось, что я слишком напираю. Однако на мой вопрос он вполне спокойно ответил:

– Знаете, у вас могло сложиться впечатление, будто Лига Компаса – это что-то вроде элитного клуба: кареты, золото, роскошные обеды. Но этот образ жизни скорее характеризует семьи Элиота и Келси, чем наше общество в целом. Дело в том, что главной ценностью Лиги Компаса всегда было другое богатство. Капитаны существуют намного дольше, чем принято полагать: корпоративно они предстали этому миру в шестнадцатом веке, но на самом деле они древнее людей. Так что дурацкие бумажки нам не нужны.

– Вот как… – протянула я, уверенная, что Освальд что-то перепутал.

Он тоже смутился. Задумчиво почесал щетину, а потом сказал:

– Давайте вам об этом расскажет кто-нибудь поумнее меня… Кажется, я звучу как дурак.

Мои попытки убедить его в обратном оказались тщетными. Он вновь и вновь твердил: «Спросите Элиота, спросите Келси», – а затем улизнул есть блинчики, когда снизу донеслись голоса Найджела и Винсенты. Они поднялись в зал, оба изможденные: Найджел ругал доктора Пьера на чем свет стоит и только после нескольких приглашений Освальда составить ему компанию отправился в столовую в надежде отвлечься на еду. Винни молча опустилась на диван и время от времени промакивала платком влажные от слез глаза.

Я заключила ее в объятия, и она вполголоса сообщила мне то, чего бы я предпочла никогда не знать:

– Он и до этого домогался Леа. Это началось месяца три назад. Один раз сделал это с ней, пока она спала. Ловил ее поздно ночью или рано утром, когда все еще спят, и, зажав рот, отводил в ту уборную. Угрожал, что раскроет их связь Элиоту, и Леа вышвырнут на улицу или даже посадят в тюрьму. Поэтому она молчала. Она сирота, и ей больше некуда пойти.

По щекам подруги побежали слезы. Я пообещала ей, что мы обязательно с этим справимся. Все решим. Она закивала и сжала в руке игрушку – серого плюшевого котенка с красным бантиком.

– Это Найджел подарил, чтобы я не грустила, – объяснила она. – Я хотела бы взять Алексиса домой, но папа не позволит. Да и потом, я ведь часто уезжаю, он будет скучать один. А этого можно брать с собой, – сквозь слезы улыбнулась Винни. – Такой хорошенький. Как Найджел.

Я помогла ей подняться и отвела в гостевую спальню, чтобы Винни немного отдохнула.

С первого этажа послышался голос Келси, затем что-то разбилось.

На лестнице появилась испуганная Лина.

– Все в порядке? – спросила я.

– Мсье Лаферсон пригрозил убить доктора Пьера и ушел.

– Наверное, это метафорически, – улыбнулась я, но она, кажется, не поверила.

– Просили передать мсье Ричмонду. – Лина вручила мне свежий номер газеты L’Aurore.

На первой полосе снова был Валентин – в черном пиджаке, с пораженчески поднятыми руками в черных перчатках. На водолазке блестел кулон, а на щеке едва различимо виднелся след – будто от слезы. Его взгляд был печален, но яростен.

Заголовок гласил: «Свободу Валентину Гранту-Сирину».

Когда часы пробили двенадцать, камердинер Жак разбудил дремавшего в спальне Элиота и уведомил, что прибыл некий мсье де Бо. Найджел и Ос тут же подорвались с места и понеслись вниз. Леон де Бо представился коллегой Келси, ювелирным мастером в престижном доме Cartier. Недавно его приняли в ряды друзей Лиги Компаса. Невысокий, в строгом костюме, он носил белые перчатки и ювелирный монокль. Пышные рыжие усы и полнота делали его лет на десять старше Освальда и Найджела, хотя все трое были ровесниками.

Лакеи помогли Леону поставить вытянутый стол с прямоугольным зеркалом и принесли два высоких стула. На стол лег серебряный чемоданчик, обитый внутри синим бархатом. В бархатном гнезде таилась россыпь крупных и мелких блестящих камней.

– Как бриллианты! – изумленно сказала я.

– Это они и есть. – Элиот обошел меня и сел напротив, закинув ногу на ногу.

Из-под его синих брюк выглядывали гольфы в тон, да и весь костюмный ансамбль – галстук, фрак, сорочка – был выдержан в благородном темно-синем цвете. Леон принялся раскладывать украшения на столе, а Лина и Луиз – снимать бинты с головы Элиота. Несколько раз он жмурился и даже шипел, но старался держать лицо. Подобное самообладание не могло не восхищать.

Все эти жертвы были затем, чтобы Элиот предстал на встрече с Пауками в лучшем виде. Раны на макушке и висках еще не затянулись, и Леон предложил отвлечь от них внимание – добавить блеска в виде украшений и блестящей шапочки.

Камни побольше в основном располагались на макушке, и от них маленькими полукружьями огибали голову камни поменьше, которые, соединенные друг с другом, струились, как волосы. Длинные цепочки искрились на фоне темных волос Элиота. Леон выпустил пару прядей вперед, на лицо, а остальные убрал за уши вместе со сверкающими нитями.

– Какой же вы покарябанный. Вроде незаметно, а если потрогать – будто днище корабля ободрали. Что вы делали, душа моя? Тормозили головой? Вы один в эту мясорубку угодили?

– Нет. Со мной была Софи.

Леон покосился на меня, собрав несколько подбородков у себя на шее.

– Софи? Да на ней ни царапинки! Не представляю, в каком виде Софи выбралась бы из такой передряги. Разумеется, если бы, конечно, вообще выбралась. Хотя подождите, дорогой друг. – Он приложил ко лбу Элиота тыльную сторону ладони. – Вы уверены, что там была Софи? Может, Софи не было?

– Я там была, – проговорила я, но Элиот перебил меня:

– Хотите сказать, я нафантазировал, будто Софи была со мной в павильоне?

– Действительно, что я говорю. Вы везде представляете, что Софи с вами.

Мне не удалось скрыть смущенной улыбки, особенно когда Элиот толкнул Леона плечом. Мы встретились взглядами, и уголок его губ дерзко приподнялся. Леон встал сзади – то ли прикреплял цепочки к затылочной части ободка, то ли проверял их.

– Заметьте, Софи, этот наглец совсем не отрицает сказанного. Бесстыдник! – отозвался он из-за спины Элиота.

– Леон, вы там скоро? – Элиот закатил глаза.

– Еще и нетерпеливый! – воскликнул Леон. – Нет, ну вы просто невыносимая заноза, Элиот Рэй. Как вас вообще можно любить? Не завидую даме, что вас полюбит. Только если она не в восторге от таких зануд, как вы. Кстати, Софи. Теперь ваша очередь!

Точно такой же головной убор, но поменьше и покороче Леон де Бо, оказывается, смастерил и для меня. Он проделал все то же самое, и через несколько минут я ощутила вес холодных камней. Сначала на макушке, а потом – у мочек уха.

– Не болит? – уточнил он. – Нет? Кстати, вы знаете слабое место Элиота?

– Должно быть, у Элиота нет слабых мест, – проговорила я и посмотрела на него.

Опущенные глаза говорили о смущении. Леон же подмигнул мне и, подойдя к Элиоту, аккуратно заправил ему за ухо выбившуюся прядь.

– Как бы ни хотелось верить вашим словам, это не совсем правда. Могли ли вы когда-либо подумать, что у такого представительного, солидного мужчины слабое место – это… – Но не успел он закончить: Элиот вцепился в его запястье и уставился в упор.

– Мсье де Бо, вы треплетесь попусту, – чопорно проговорил он и откинул руку Леона.

После этого он снова опустил глаза. Воцарилось молчание, которое Леон пытался разбавить формальными просьбами и глупыми шутками: «Поднимите голову, опустите. Сколько времени займет встреча с Пауками? Есть примерная вилка у таких переговоров? А ложка? Ха-ха-ха». Элиот безучастно кивал. Но кое-что, конечно, его выдало: уши его пылали алым. И он словно делал все, чтобы я это заметила.

Казалось, будто я брежу или пребываю в каком-то мираже, в котором все намекало на то, что мы симпатичны друг другу. Но увериться в этом было бы слишком смело для меня, верно? Тем не менее каждый раз, когда я пыталась уйти от этих мыслей, Элиот то подмигивал, то кокетничал, то касался моей руки или колена. По дороге к Ledoyen он с особым удовольствием подчеркнул, что «мы идем туда как пара» и что я должна всячески смущаться и хихикать, пока он будет со мной флиртовать. Но всю эту игру он предлагал как прикрытие – на самом деле он должен будет вести переговоры с соседним столом, где расположатся Пауки. По его версии, именно они приложили руку к аресту Валентина. Он не знал мотива, но знал, что если они согласятся на сделку, то подтвердят свое участие в этом сомнительном деле.

У окон, в самой глубине полукруглого позолоченного зала, под большой хрустальной люстрой капитанский стол под номером семь в бело-синей сервировке стоял впритык к черному столу под номером восемь. За ним, спиной к нам, сидел полный мужчина в черном костюме. Со своего места Элиот мог дотронуться до него, даже не сгибая руки, так что слышали они друг друга отлично.

Незнакомца, как сказал мне Элиот, звали Джонсон. Сам он, естественно, не представился, но американский акцент выдавал его происхождение, как и достаточно вульгарная и прямолинейная манера речи. По роду службы он принадлежал к Паукам, однако также был активным членом Великой Ложи и часто общался с Артуром Ричмондом.

На колкости этого жизнерадостного мужчины Элиот отвечал спокойно, даже беззаботно и не отводя глаз от меня. Иногда на его губах загоралась теплая улыбка, а потом я чувствовала ее рукой – он раз пять целовал мою ладонь или прижимал к щеке, говоря, что я выгляжу прекрасно. Мы изучали меню и пробовали разные вина, а потом смеялись, успев позабыть, что именно заказали. Будь я на месте стороннего наблюдателя, я бы никогда не догадалась, что эта романтическая идиллия маскирует деловую сделку. Согласитесь, сложно представить, чтобы, откидываясь на стуле и любуясь своей спутницей, один мужчина говорил другому, за соседним столиком:

– Хотелось бы, чтобы дело закрыли через день.

– О, Великая Ложа не работает так поспешно, – следовал ответ.

Элиот прикусил губу и беззастенчиво окинул меня взглядом с головы до ног.

– Может, сделаете исключение? Взамен, помимо всего остального, мы готовы оказать дружбу и содействие по любым вопросам.

По едва освещенному золотому залу разливалась мелодия «Волшебной флейты», скрашивая напряженное молчание. Пока Джонсон раздумывал над предложением, Элиот перебирал камни на своем головном уборе, а я мысленно молилась: «Ну же, соглашайтесь…»

– Хорошо, – наконец сказал Джонсон, и Элиот просиял торжественной улыбкой.

– Мсье! – Элиот подозвал официанта. – Я хочу сделать еще один заказ.

В его руках вновь очутилось синее меню. Он назвал какое-то вино и уточнил, что это для восьмого стола. Я растерянно проводила официанта взглядом. Элиот, точно почувствовав мое замешательство, наклонился вперед и притянул меня вместе со стулом. Мы практически касались друг друга носами… Он опять открыл меню.

– Видите, как называется этот раздел?

– Да. Les vins[6].

– А не подскажете, как на французском описать то действие, которое мы сейчас совершаем? Простите, мой первый язык – английский, я подзабыл…

Тогда пазл сложился:

– Pot-de-vin…[7]

– Именно. Этот раздел существует как раз для таких случаев. Сорта вин подразумевают валюту – начиная с малых сумм и заканчивая крайне внушительными. Можно поторговаться.

– То-то же я подумала, что цены какие-то слишком странные для вин…

– Называете сорт, марку вина, год розлива и номер стола, которому этот подарок предназначен. Официант приносит вашему незримому визави бутылку и также называет сорт, марку и год розлива, чтобы тот мог удостовериться, что все правильно. Можно выпить, а можно и отказаться – это по желанию. Главное – после трапезы взять пробку от бутылки и отправиться на ресепшен, откуда получателя проводят в камерный зал. После в этом камерном зале его уже будет ожидать щедрая плата за услугу.

Через некоторое время действительно появился официант с темной бутылкой в белом полотенце. Вместе с ней на стол приземлились какие-то морские блюда – то ли краб, то ли лобстер.

– Вы отлично справились, – шепнул Элиот мне на ухо.

– А как же.

– Я уже.

Из кожаной счетницы выглядывал чек от Richmond Banking.

Сев в экипаж, Элиот попросил снять с него украшение. Он пожаловался, что раны зудят и будто сжимают голову, и я, затаив дыхание, сняла с него тяжелые бриллианты. Он пригладил волосы у макушки и положил их на правое плечо. После этого убрал украшение в темно-синюю шкатулку и небрежно бросил в карман дверцы. Затем поинтересовался, не хочу ли я тоже освободиться от ноши.

– Пожалуй, я дотерплю, – улыбнулась я и мысленно фыркнула: «Дотерплю? Боже, как цинично».

Карета тронулась бесшумно. По крыше забарабанил дождь. Под его мерный стук я пересказывала то, что Элиот пропустил, пока дремал: Леа, статья, история капитанства.

Он пояснил, что по легендам история Капитанов и правда насчитывает несколько тысячелетий – возможно, она началась даже до рождения цивилизации. По его словам, Капитаны летали в собственном блеске еще тогда, когда повсюду царила ночь и мир не знал света. Вероятно, именно Капитаны стояли у самого истока времени. Возможно, именно они его и придумали.

– Может, именно Капитаны додумались строить империи подле великих рек. Может, это Ной был первым Капитаном и соорудил первый Корабль – Ковчег, который должен был спасти все живое. А, может, Капитанов, как и время, нам надо исчислять с Христа, который шел по воде, был любовью и свободой. Он тоже полагал, что свобода нужна, чтобы освобождать других.

– Но ведь это просто сказки? Наверняка вы не знаете?

– Никто не знает, это ведь тайна, – улыбнулся Элиот. – Всем кажется, будто что-то где-то пропущено, будто что-то утеряно и забыто, и на самом деле это ощущение небезосновательно: мы действительно потеряли тайное знание о смысле и пока что не нашли. Хотя считается, что Капитаны были его носителями. Что они несли его из Компаса – из другого измерения, где нет несправедливости, только одна свобода. Поэтому я вчера сказал, что вы Капитан: мне кажется, духовно вы очень походите на них… тех первых Капитанов.

– А какими они были?

– Те Капитаны помнили о своей настоящей, небесной, великой природе. Днем они несли людям истину, а ночью ускользали в незримый разлом пространства, в свой мысленный дом, который они нарекли Кораблем, чтобы получить еще больше знаний и снова нести их в мир. Они были молчаливы и мудры. В них чувствовалось что-то такое, что придавало смысл всему вокруг. Те Капитаны считались единственными проводниками вечного божественного воздействия на этот несовершенный мир. Они представляли собой орден способных приблизить час преображения. Они были первым тайным обществом, цель которого была не просто возвышенна, но жизненно необходима.

Элиот нащупал на потолке какой-то крючок, потянул его – и над нами открылось синее небо. Мне потребовалась пара минут, чтобы осознать, что это стеклянный люк. По стеклу трещал дождь, а лицо Элиота – и мое, наверное, тоже – озарилось бледно-синим, сумеречным светом.

– Вряд ли я могу быть Капитаном, – вздохнула я. – У вас ведь есть династии, особая иерархия. Я скорее просто друг Лиги Компаса.

– Но все равно держите себя вы как Капитан.

– Мне кажется, что это благодаря вашему влиянию. Знаете, когда я в первый раз посетила Ledoyen с Винсентой, все смотрели на меня с осуждением. Быть может, из-за наряда. А сейчас, когда я была с вами, в этих же глазах я видела восхищение. Я даже услышала, как одна дама сказала: «Я хочу ее костюм и вот эту штуковину на голове», – усмехнулась я.

Элиот, однако, мой смех не поддержал – казалось, он меня даже не слушал, так глубоко задумался. Уязвленная, я отвернулась к окну. Запотевшее стекло скрывало пейзаж. На нем пальцы сами вывели сердце и якорь. Вдруг мою левую ладонь накрыла ладонь Элиота.

Он тяжело вздохнул и проговорил:

– Софи, мое влияние ничего не стоило бы, если бы вы не были собой. Красота, которой вы даже не осознаёте в полной мере, отражает ваши доброту и рассудительность. Это редкость, когда в человеке сочетаются благородное и прекрасное, – а в вашем силуэте я вижу изящество, даже обольстительность, но при этом вы сами – намного больше, чем ваше тело, вы будто дух. Вами могут пренебрегать – и не из снисходительности, а из страха. Вами могут восхищаться – так это потому, что их страх переходит в трепет и любовь.

Он повернулся и дотронулся до моей щеки, точно почувствовал, что по лицу побегут слезы. «Чем я заслужила тебя?» – сжималось от боли горло.

– Элиот, что же вы делаете? Зачем вы говорите мне то, чего еще никто не говорил? – задрожал мой хриплый голос.

– Это преступно, что никто не говорил вам такого, – прошептал он.

– Перестаньте. – Я прикрыла глаза.

Но он не перестал.

– От вас не отвести взгляда. Вас невозможно забыть. Вернее, позабыть вас было бы страшным сном. – Он смахнул большим пальцем горькую слезинку. – По крайней мере, в моем случае… Я старался совладать с собой, но с тех пор, как я увидел вас в день своего рождения, вы живете в моей голове. Вы мне нравитесь. Очень сильно нравитесь, Софи.

Сердце пропустило удар – и его губы стали моими, сладкие и горячие. Я неуверенно коснулась его гладкой щеки. Упавшие на лицо волосы скрывали дрожащие веки. Он словно боялся открыть глаза. Поцелуи смешивались с извинениями, и его дыхание стало тяжелее. Он слегка отстранился.

– Иначе я не смогу сопротивляться, – отчаянно выдохнул он в лицо.

Его запах действовал как дурман. Мои руки оплели его шею и притянули еще ближе. Я провела языком по мочке уха и шепнула: «Так не сопротивляйтесь». И он не стал.

– Элиот!..

– Потише, – сквозь усмешку прошептал он и затем исполнил все то, о чем я бесстыдно мечтала.

Я целовала его требовательные губы, а он прижимал меня к себе все сильнее. Карета тем временем въехала в крытый гараж – какое-то новое здание. Еще одна квартира? Дом? Элиот подхватил меня на руки и в темноте понес мимо слуг и картин. Открыл ногой дверь и уронил на прохладную кровать.

Его длинные и тонкие, но сильные пальцы переплелись с моими, уши и шею опалял жадный шепот, на плечах загорались поцелуи. Мое дыхание участилось, а потом весь мир замер.

Но мгновение миновало, волну наслаждения сменила волна стыда. Смущение сдавило мне горло. Совесть очнулась от темного дурмана, которому она так легко поддалась. Я отстранилась и принялась в беспамятстве извиняться, по привычке обращаясь на «вы».

Элиот притянул меня к себе, поцеловал в лоб и прошептал: «Софи, в этом нет надобности», – но я затараторила пуще прежнего: «Мне стыдно, мне очень, очень стыдно…»

– Я ведь пала в твоих глазах?

– Нет, ты меня осчастливила.

Я замотала головой.

– Элиот, не лги.

– Не лгу.

– Я знаю, что пала, но клянусь тебе, я не такая, я просто…

– Ш-ш-ш. – Он прижал меня к своей груди и прислонился подбородком макушке. – Что же ты… Не волнуйся так сильно. Дыши.

На глазах выступили слезы и полились по щекам, словно я оплакивала утрату.

– Софи, я поторопил тебя? Обидел тебя? Тебе было больно? – Слезы размыли его лицо. Он спрашивал сквозь пелену: – Почему ты плачешь?

– Я боюсь, что теперь ты бросишь меня.

– С чего бы мне бросать тебя?

– Ты получил желаемое, – слетело с моих уст горькое предположение, и слезы полились еще сильней… Но и Элиот лишь сильнее обнял меня и поцеловал мою ладонь.

– Конечно, я желал этого. – Я не видела его лица, но в его признании слышалась смущенная улыбка. – И желаю пережить с тобой намного больше моментов, чем этот. Я говорил тебе, что я в тебя влюблен. Это не было обманкой-прелюдией.

Он посмотрел на меня, раскрасневшуюся от слез, вновь поцеловал в лоб и протянул носовой платок. Вместе со мной сделал несколько медленных вдохов и выдохов – я подстроилась под его темп дыхания и начала успокаиваться.

Хриплым шепотом я произнесла:

– Вдруг ты ожидал, что я остановлю тебя и воздержусь, скажу, что для этого слишком рано? А я этого не сделала, и ты разочаровался во мне, так как в твоих глазах я не отличаюсь от любой другой женщины, которая полюбила бы тебя, твой голос, тело, юмор, богатство… Теперь твое желание сменится досадой или даже равнодушием, и я больше никогда не увижу тебя, потому что ты…

– О господи, – перебил меня Элиот и накрыл мои щеки ладонями. – Сколько же мыслей в этой маленькой тревожной голове!

Он наклонился ко мне, как я думала, для поцелуя, но нет – кончик его носа ткнулся в мой. Только после этого он прильнул к моим губам, нежно, почти невесомо, и прямо в губы прошелестел:

– Софи, я чувствовал не только жар и вожделение, но и стыд, покладистость и скромность. Не думаю, что я лишил тебя чего-то из этого. Ты все еще чиста. – Он поцеловал слезинку на одной моей щеке, затем – на другой. – Я благодарен тебе за то, что случилось… Давай считать это нашим началом, согласна?

Меня хватило только на то, чтобы утвердительно кивнуть. Однако Элиот повел головой, точно не расслышал, а потом сказал, что такие важные вопросы требуют четких, произнесенных вслух ответов. Немного смутившись, я проговорила: «Да». И только после этого он поцеловал меня так, как во время нашей грешной шалости.

Мы лежали под одеялом и болтали обо всем на свете: о нашей первой встрече в Шамборе, о совместной фотографии, которую он передал мне через Винсенту, о багетах в синей упаковке, о букете голубых роз. Оказывается, Элиот даже просил своих поваров угостить нас после форума свежей выпечкой, но случилось то, что случилось. Убаюканная этой неспешной беседой, я задремала. Во сне мне привиделся Элиот: он стоял по колено в бирюзовой воде. Рукава его белоснежного купального комбинезона были закатаны, волосы под широкополой соломенной шляпой собрались в небрежный пучок; по улыбчивому лицу мелкой сеточкой рассеивалось солнце. Он звал меня плавать. Под ногами таял молочный песок, вода омывала ступни. Руки защекотала морская пена, а мгновение спустя – поцелуи. По шею в прогретой солнцем воде – живой, движущейся, – мы слились в объятии; Элиот прилипал к моим губам. Мы плавали и плавали.

Я открыла глаза и заметила, что окна запотели. Где-то тихо набирали воду. В дверном проеме у дальней стены, увешанной картинами и зеркалами, собирался пар. Элиот, в одном полотенце, расчесывал свои длинные, почти до лопаток, волосы. Его крепкие руки и натренированное тело поблескивали росой. От пупка, пропадая в полотенце, шла темная полоска. Он брызнул в воздух парфюм, и тут же запахло цветами. С ароматом до меня долетело:

– Проснулась?

Я испугалась, что проспала целые сутки, однако, как оказалось, мой сон длился не более получаса. Поцелуи в горячей ванне взбодрили меня, даже как будто снова раззадорили, но в этот раз Элиот сдержался и охладил наш пыл. Я понимала, что мы и так слишком задержались. Тем более еще предстояло высушить копну волос – и это я не о себе.

Лакеи прикатили в комнату стальной цилиндр с носиком, который выглядел как огромная переносная грелка и мог бы вполне заменить камин. Элиот объяснил, что это новейший немецкий прибор. Мы разместились в креслах-кроватях, свесив волосы, на расстоянии метра от устройства.

Чтобы скоротать эти двадцать минут, я решила вернуться к теме, которую мы затронули до всего этого, и спросила Элиота, кто такой этот Джонсон и почему он одновременно принадлежит нескольким обществам.

– Членство в нескольких обществах – это распространенная практика, – заверил меня Элиот. – И вообще, Пауки раньше были Капитанами.

– Как?!

Он напомнил о том, что мы обсуждали несколько часов назад. Легендарная история Лиги Компаса действительно восходила чуть ли не к временам до Адама, но золотой век капитанства давно минул. Тогда Лига согласилась принять на борт новые лица, и к двадцатым годам прошлого столетия обогнала по количеству участников даже Великую Ложу. Разумеется, многие из примкнувших никак не были связаны с морем и не имели военных чинов, что не слишком нравилось истинным Капитанам. Между собой они прозвали таких новичков Пауками.

– Их присутствие оскверняло некогда величественный корабль, ведь оно означало, что необитаемые каюты поросли липкой паутиной – главным символом упадка. Яд их был подобен проклятию. Особо набожные – предки Винсенты и Валентина – считали, что дед Найджела заключил сделку с темными силами, и Лигу Компаса скоро уничтожит тот же Черный паук, что уничтожил Долину мирных жителей в истории Иеремии Готхельфа. В общем, предрассудкам не было числа…

– Да уж… Но, Элиот, судя по тому, что сейчас Лига вновь в закрытом составе и, как выразилась Винсента, «теряет позиции», утопическая идея открытого общества не сработала, верно? Что же произошло?

– Войны. Революции. Капитаны, по-прежнему находившиеся у руля, сделали все, чтобы эти общественные катаклизмы естественным путем вымели паутину из углов. Они отправляли Пауков на передовую, восхваляя их профессионализм и отвагу. А те шли с высоко поднятой головой, не подозревая, что их и их детей отправляют на верную смерть.

Я посмотрела на Элиота:

– То есть Капитаны обращались с ними как с расходным материалом? И после этого вы смеете говорить о высшей добродетели?

Элиот задумчиво бродил взглядом по потолку. Льющийся из окна свет очерчивал его серьезный профиль, в котором я не могла прочитать ни сочувствия, ни одобрения.

– Соглашусь, это было подло.

– Элиот, но это не подло. Это бесчеловечно.

– Да, но так уж получилось. Они решили избавиться от раздражающего фактора и сделали это тем способом, который сочли наиболее приемлемым в тех неоднозначных обстоятельствах.

– Звучит ужасно, – нахмурилась я.

– Да. Это так.

– Неужели твои предки тоже участвовали в этом?

– Вероятнее всего, да, – согласился Элиот.

– А тебе… не плохо на душе оттого, что твои родственники занимались таким бесчинством?

– Скорее, я удивился бы, если бы они этим не занимались. Ричмонды намного опаснее, чем кажутся. – Он посмотрел на меня. – Может сложиться впечатление, будто они образец для подражания, но это лишь верхушка айсберга: настоящее скрыто под водой. Капитаны нахваливали Пауков, и те им верили, пока не поняли, что на войне погибают только их сыновья. Конечно, внутреннее напряжение росло, и так не могло продолжаться вечно. Пауки вызывали Капитанов на дуэли. Строили козни. Заказывали убийства. Тому, кто потерял собственное дитя, больше нечего терять.

– И что же произошло?

– Дед Найджела приложил все усилия, чтобы этот раздор прекратился, но раскола Лиги было не избежать. Приняв оскорбительную кличку, Пауки ушли, чтобы нести это имя с достоинством. Они хотели доказать, что Капитаны ошибались на их счет. Убить паука – плохая примета, и действительно: они процветают, а мы угасаем. Теперь их философия заключается в том, что они, как творцы, как великие прядильщики, создают общество равных, где нет места сегрегации. А мы будто уже и не помним, кем были. Мари, думаю, я все! – вдруг скомандовал он.

Нам помогли подняться с кресел, увели по разные стороны шелковой ширмы с японской живописью и помогли одеться.

– Кто остался в Лиге Компаса после раскола? – спросила я.

– Остались Капитаны – по всему миру таких династий насчитывалось порядка двадцати пяти. Также остались менее знатные и менее богатые аристократические семейства – друзья Капитанов, которые состояли в Лиге скорее ради статуса.

– А что стало с Гранд-адмиралом де Голлем? Его это сильно подкосило?

– После раскола дед Найджела ушел в отставку и передал президентство моему отцу, который переосмыслил профилирование Лиги. Из военизированного братства она превратилась просто в элитный клуб, поощряющий искусство. Отсюда требование для вступления – успешная деятельность в любой сфере искусства или богатство. Также папа письменно закрепил, что Капитан – это тот, чьи предки были Капитанами, а друг Лиги Компаса – любой, кто присоединился к союзу, не будучи их потомком. Однако «друг» звучит хоть и приветливо, но все же как-то отстраненно. Поэтому друзей у нас не очень много, в отличие от врагов.

Прислуга оставила нас, и Элиот первым вышел из-за ширмы. Он облачился в костюм. Голову обхватывал бинт, волосы струились по плечам. Он наклонился и коснулся своим носом моего.

– Элиот, нам пора, – прошептала я ему в губы.

Он кивнул. Оставалось только надеть друг другу хрустальные украшения, в которых мы уезжали, и Элиот усадил меня за туалетный столик перед трехстворчатым зеркалом. Когда он достал для меня губную помаду, пудру и румяна, я бросила на него недоуменный взгляд.

– Я же выступал раньше, – объяснил он.

Как только он закончил, мы поменялись местами. Я устроилась у него на коленях. Заправила за оба уха пряди, а остальные волосы – увесистые, густые – убрала за широкие властные плечи, перед этим расчесав их нефритовым гребнем.

– Ты как древнегреческий бог, – улыбнулась я.

Он опустил взгляд, пытаясь скрыть улыбку, но уши предательски окрасились в алый.

– Все, поехали, не смущай.

– Но сначала я заплету тебе косу.

– Не надо.

– Не спорь со мной.

– Как скажете, мадам, – сдался он, и наши губы слились в жадном поцелуе.

Особняк, который мы покинули, располагался совсем недалеко от дома Элиота. Он принадлежал Роберту, младшему брату Элиота, который страдал от неопределенного расстройства головного мозга, выявленного у него еще в раннем детстве, из-за чего всей его собственностью распоряжался Элиот. Раньше он собирал в этом особняке своих приятелей из консерватории и устраивал музыкальные приемы. Теперь это скорее было его секретное место, в котором он любил уединяться, сбежав от толпы.

Капитаны нас явно уже заждались. Келси, в голубом костюме, расшитом увесистыми стразами, тут же набросился на нас с вопросами.

– Готова ли статья? – спросил он трижды.

– Келси, повторяю, мы только что со встречи с Пауками, – утомленно отозвался Элиот. – Софи закончит статью в срок.

В столовой нас встретили Винсента, Освальд и Найджел. Элиот сел во главе стола, по левую руку от него расположился Келси, место по правую руку заняла я. Келси сообщил последние новости.

После задержания Валентина так и не отвезли в Главный штаб. Связаться с Келси или Элиотом ему не дали, сославшись на то, что те не являются близкими родственниками, а на резонное замечание Вала, что связаться с близкими родственниками возможности нет, лишь пожали плечами. После команды «Раздевайтесь!» его полностью обыскали в присутствии некого понятого, чье лицо скрывала темная ткань. В кармане пиджака нашли какие-то письма, которых Вал не получал, и чертеж павильона «Око». Валентин потребовал адвоката – за это его ударили в живот. Квартиру Валентина тоже обыскали – свидетелями этого стали Ос и Найджел, когда забирали Алексиса. Адвокат Оллред, изучив материалы дела, отметил, что на снимках квартира выглядит слишком уж аккуратно для жилища, в котором что-то вынюхивали жандармы.

– Выглядит так, будто они знали, что искать, – заключил Элиот.

Ситуация осложнялась происшествием в арестантском доме. Валентина поместили к его якобы подельникам – неким Марселю и Анри, оба французы. Валентин вышел из себя и набросился на них с кулаками; жандармам пришлось вмешаться. Сегодня утром должно было состояться закрытое слушание по делу о взрыве, но вовремя прибывший Оллред вызвал врача и тот, осмотрев Валентина, выявил признаки сотрясения мозга, а также обнаружил несколько гематом на туловище – не связанных с дракой. Заседание отложили.

– Оллред предположил, что Валентин спровоцировал потасовку, потому что уже два дня не принимал лекарства, которые должен пить каждый день, – проговорил Келси.

– Пропуск этих лекарств может вызвать изменения в поведении, – согласилась Винсента. Она знала это наверняка: ее отец передавал Валентину какие-то новейшие препараты с экстрактом зверобоя и других растительных элементов, которые снижали тревогу и улучшали сон.

– Валентина же после этого отвезли в больницу? Сотрясение – это не шутки. Как и гематомы, – проговорил Элиот.

Мы все посмотрели на Келси.

– Оллред вместе с доктором пытались убедить жандармов, что Валентину требуется госпитализация, но те не послушали.

– Как? – воскликнули мы чуть не в один голос.

– Их врач усомнился в диагнозе своего коллеги.

– Что это за врач такой?.. – пробубнил Найджел.

Келси повел бровями:

– Доктор Пьер.

В нас поднялась волна негодования. Келси, видимо, уже проживший эту эмоцию, продолжил:

– Угадайте, кто следователь.

– Не говори, что Джонсон, – предположил Элиот.

– Близко. Левант.

– Алекси Левант? – спросила я, и все повернулись ко мне, а потом выжидающе уставились на Келси. Тот кивнул. – На форуме он искал Валентина, помни… помните? – спросила я Элиота.

Я рассказала, как этот Левант стоял с зонтом, а затем из его белой лилии полилась черная жидкость. Келси тут же предположил, что это могла быть та же жидкость, которой испачкали пальто Валентина и кровать его родителей в версальском доме.

Освальд поинтересовался обеспокоенно:

– А как он выглядел?

– Чуть выше меня. Смуглый. Со шрамами возле носа и левого уха, будто, знаете, пуля пощадила.

– Тогда я тоже его видел, – сказал Ос. – Перед тем как начался весь этот хаос, он вышел из павильона с раскрытым зонтом.

– Да! Он раскрыл зонт, прежде чем выйти, – подтвердила я.

Винсента захлопала глазами, и лицо Найджела, сидящего напротив нее, приняло такое же растерянное выражение.

– Ничего не понимаю… – пробормотал он. – Где сейчас Валентин? Мы можем отвезти его в больницу? И что с Пауками? Они согласились сотрудничать?

– Да, – ответил Элиот. – Пауки запустили процесс. И то, что они согласились, как мне кажется, подтверждает их непосредственное участие в этом… План действий предлагаю следующий: Келси поедет к Оллреду и настоит на том, чтобы Валентина доставили в больницу. Если не получится, то мы должны хотя бы попробовать добиться свидания и сообщить ему, что всё под контролем. – Келси кивнул. – Ос и Найджел продолжат отслеживать информацию в газетах: кто что пишет, есть ли статьи в поддержку и так далее. Винсента, разузнай, как чувствует себя Леа. Если понадобится какая-то помощь, я все покрою… – Элиот нежно посмотрел на меня: – Софи не беспокоим, она до завтрашнего дня занимается статьей. Я же дождусь Оллреда здесь для обсуждения ряда вопросов, касающихся и Валентина, и Леа.

На этих словах мы разбрелись кто куда. Освальд и Найджел, обложившись ворохом газет, переговаривались шепотом, чтобы не мешать мне. Винсента созвонилась с Анной Венцель и села рядом со мной, пока я гипнотизировала взглядом чистый лист бумаги.

– Вы с Элиотом что-то задержались, – проговорила она мне на ухо. – Все хорошо?

Я накрыла ее ладонь своей и кивнула. Смущение снова встало у меня комом в горле. Молчание в нашем диалоге всегда свидетельствовало о недосказанности. Винсента это почувствовала, поэтому я все-таки решилась…

– Мы… – прошептала я и обернулась, точно боясь, что меня кто-то поймает.

Винсента подняла брови:

– Быть не может!

– Как-то так, да.

– Серьезно?

– Тихо ты, – шикнула я в ответ на восторженный возглас подруги.

Освальд и Найджел покосились на нас и продолжили чтение. Винни, спохватившись, закрыла рот двумя руками, но я знала, что она улыбается.

– Ты все расскажешь. Мы поедем домой, и ты все расскажешь!

– Нет, я не хочу.

– Жизнь слишком коротка, чтобы пренебрегать такими историями!

– Хорошо, я расскажу. Если ты поможешь мне придумать цепляющую фразу, с которой можно начать статью.

– «История мира – это история борьбы между тайными обществами», – просияла Винни.

Я заморгала:

– Вы же просили не упоминать тайные общества.

– Ах да, точно, – огорчилась она, но затем, недолго думая, добавила: – «Свобода нужна, чтобы освобождать других. Однако эта история – о том, как свободу попрали».

– Звучит прекрасно. Но как будто не для начала.

– Ой, да ну тебя. – Винсента хлопнула меня по плечу и встала. – Об этом самом ты все равно расскажешь. Люсиль нальет тебе бокал просекко, и нам с ней останется только слушать во все уши!

– Что вы будете слушать? – спросил Найджел, когда Винсента пересела к нему. Но вместо ответа она – да здравствует женская солидарность – ткнула пальчиком ему в нос и пропела: «Ни-че-го!»

Да. Ничего. Ничего у меня не складывалось. Битый час я просидела, склонившись над бумагой, но на нее упали лишь несколько слезинок да пара грустных клякс. Информации было так много, что я терялась. С чего начать? На чем сделать акцент? Заметки не помогали: местами почерк превращался в бесполезный, декоративный узор. Волнение распугивало слова, и к горлу подступала паника: «Я ничего не смогу, я всех подведу, я просто ничтожество».

– Как успехи? – Очень «кстати» в кресло напротив опустился Ос.

– Никак. – Я уронила голову на стол.

– Совсем?

– Совсем.

– Даже название не придумали?

– Даже название. Да и толку. Я же не знаю, каким будет текст.

– Так вы придумайте название. Название – это главное. Вы хоть раз видели, чтобы корабль вышел в море безымянным?

Я подняла голову и задумчиво похлопала глазами. Ос пожелал мне удачи и сообщил, что отправляется обедать. Услышав это, Найджел тут же вскочил. Только Винсента осталась со мной и под аромат молочного улуна едва заметно кивала, соглашаясь с моими размышлениями, или мотала головой, споря с ними.

В тишине я слышала плеск мятежного моря своих мыслей. Тонкие, едва различимые при свете дня нити слов потянулись из темного мира сознания. Я поняла, что нужно дождаться ночи. Ночью слова шли ко мне, как потерянные корабли на свет маяка.

«Еще в нашу первую встречу я увидел в тебе свет, которого нет ни у кого, – вспоминала я слова Элиота, произнесенные им в кровати. – Знаешь, Капитаны верят, что есть люди-корабли, люди-якоря, люди-штурвалы и люди-маяки. Люди-корабли – это авантюристы, которые никогда не останавливаются в одном и том же порту. Люди-якоря – это, наоборот, те, кто любит постоянство и спокойствие. Люди-штурвалы – это лидеры, они ведут и направляют нас. А люди-маяки просто светят, точно не зная для кого, почему и зачем. И им и не надо знать. Маяки ведь не бегают по морю в поисках потерянных кораблей. Они стоят и светят. А тот, кто ищет свет, всегда сам найдет их». – Он поцеловал меня.

«А кто ты, Элиот? Человек-корабль? Хотя нет. Человек-штурвал?»

«Скорее, человек за бортом». – Он одарил меня печальной улыбкой.

– Человек за бортом, – повторила я и записала в центре листа.

Удивительно, но проницательность Освальда помогла мне сдвинуться с мертвой точки. Как только я определилась, слова сами стали складываться в предложения. Письмо настолько затянуло меня, что я не заметила, как часы пробили девять вечера. Нас пригласили ужинать, однако и этот прием пищи я пропустила: хоть я и сидела за общим столом, мыслями была далеко отсюда.

– Ты не голодна? Хочешь чего-то другого? – обеспокоенно поинтересовался Элиот, присев рядом, когда я вышла из-за стола и вернулась к работе. Получив от меня лишь кивок, он обнял меня за плечи. – Софи? Я переживаю.

Между нашими носами оставалось несколько миллиметров.

– Элиот, все ведь увидят.

– Думаешь, для кого-то это станет новостью? Ну, кроме Освальда, разумеется, – улыбнулся Элиот.

– Мне просто неловко.

Он пораженчески приложил руку к сердцу и рассмеялся:

– Такого мне еще не говорили.

– Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? – прошептала я ему в губы.

– Рядом с тобой ничего не болит, – выдохнул он в мои.

Позади послышался какой-то шорох, и мы обернулись. У лестницы стоял ошеломленный Келси. Он проморгался, будто не веря собственным глазам, и подошел к письменному столу, вопросительно глядя то на Элиота, то на меня.

– Софи, на всякий случай предупреждаю, если вдруг вы не заметили: он ужасный зануда.

– Что для Козерогов абсолютно неудивительно, – невозмутимо ответил Элиот, не отнимая руки от моей талии.

– А еще он разбрасывает вещи.

– Какая разница, если за мной их все равно уберут?

– Вообще, я пришел сказать, что Валентина доставили в больницу. Сотрясения и переломов, слава богу, нет. Скоро прибудет Оллред.

Спустя полчаса он действительно пожаловал – почтенных лет, лысый, в черном фраке и в толстых очках. Он двигался с неохотой, постоянно кашлял, но в его взгляде читалась стойкость. Мы сели в столовой – мсье Оллред, Элиот, Келси и я, но мое участие в разговоре ограничивалось наблюдением.

Белые лацканы Оллреда не украшали ни паук, ни капитанский якорь, да и вообще никаких опознавательных знаков я не могла поймать. На мизинце посверкивала печатка с еле заметной буквой G. В голове тут же возникли циркуль, наугольник… и эта буква между ними – символы масонства.

– …Это деликатный вопрос, мадемуазель Софи. – Оллред посмотрел на меня поверх очков.

– Простите? – встрепенулась я, точно он прочитал мои мысли.

– Не за что извиняться, мадемуазель Софи. Мы хотим разместить вашу статью в завтрашнем вечернем номере L’Aurore. Вы понимаете уровень этой газеты?

– Да, конечно.

– Тогда, я думаю, мне незачем пояснять, почему материал будет опубликован под мужским псевдонимом. – В голове в один миг стало пусто. Оллред испытующе посмотрел на меня. – При необходимости мы готовы предоставить вам защиту, верно, Элиот?

Элиот кивнул, но в его глазах я заметила какое-то недоверие или неодобрение. Слово он предчувствовал, что я сейчас скажу.

– Я очень ценю ваше доверие, мсье Оллред. Не все так добры, как вы, я имею в виду и вас, и Элиота, и Келси – всех. Общество относится к женщинам с предубеждением. Однако я не хочу скрываться за мужским псевдонимом или нейтральными инициалами. Я хочу, чтобы мой труд был подписан моим именем. Женским. Может, это единственная возможность доказать, что оно достойно не меньшей чести, чем мужское.

Повисла тяжелая пауза. Дыхание сперло от мысли, что мне сейчас ответят: «Ну, что ж, тогда до свидания…» или «Спасибо, мадемуазель Софи, на этом мы попрощаемся с вами…» Однако Оллред хмыкнул и с отеческой любовью взглянул на Элиота. Тот пожал плечами.

Келси пробормотал:

– Мы же говорили…

– Пишите под своим именем, – согласился Оллред.

Оставалось действительно только написать.

Я притупила зрение этого мира и напрягла внутренний слух. Взглянула другими глазами. Схватила за хвостик запятую, поймала шустрый союз – их пропажа тут же подняла шум. На поиски выдвинулись глаголы, за ними – существительные и прилагательные. Блестящие нити слов переливались в темноте, и в моих руках завилось полупрозрачное кружево скрытой правды. Я летела сквозь сверкающие слова и ловила их, чтобы создать великое, пока не поняла, что слова проходят через руки и я тлею, как истративший себя уголек… Я возвращалась в этот мир.

Закружившись в вихре исписанных бумаг, я опускалась на кресло. Боль колола под лопаткой, стреляла в висок. Глаза слипались. Слабое тело совсем не подходило тому духу, который я в себе носила. Его нужно было поить и кормить, в то время как хотелось лететь по небу в предрассветные часы, когда оно окрашивается в ледяной голубой цвет, так сильно напоминающий о той реальности, где живут слова и идеи.

Я разложила по полу исписанные черновики, и их сдул неизвестно откуда набежавший ветерок – передо мной вырос сонный Элиот в белом костюме, точно из моего сна про море. Он присел на пол.

– Ты что, не ложилась?

Не успела я ответить, он притянул меня к себе за подбородок.

– Пойдем, пожалуйста. Нельзя так себя мучить, Софи.

– Да, я не ложилась. Вдохновение вело меня.

– Ну, а теперь поведу я. – Он обвил мою талию и помог подняться. – Пойдем.

– Элиот, я хочу тебе кое-что сказать.

Он посмотрел на меня растерянными глазами. Вряд ли он ожидал услышать признание в такую сонную пору.

– Ты говорил, что ты человек за бортом. Меня это страшно озадачило. Потому что мне всю жизнь казалось, что это я – человек за бортом. Я слонялась по кораблю, желая сброситься, и даже… однажды сбросилась.

Его лицо напряглось, а ладонь застыла на моей щеке. Я накрыла ее своей.

– Я практически впустила море в легкие, как из-за борта вылетел круг – а следом за ним мужчина. Он завис в воздухе ласточкой, сгруппировался и вонзился в воду, как пуля. Я даже подумать не могла, что это за мной. Русал? Мираж? Предвестник рая? Но его руки вытащили меня из холодной воды. Его губы вдохнули в меня жизнь, – прошептала я и, встав на носочки, поцеловала его. – Этим мужчиной был ты.

Перед глазами таял сон. Под белыми парусами я вел изящный корабль среди тихих лазоревых вод. Одной рукой я держал гибкий штурвал, сглаженный морской водой и ветрами, а другой – тонкую высокую девушку, чье лицо скрывало солнце. Ее нежные руки обвивали мою шею, а на алых губах разгоралась улыбка, и они шептали: «Освальд… Освальд…»

– Освальд! – зашипел на меня Келси через плечо. Он кивнул, требуя, чтобы я встал позади него и Артура Ричмонда.

Вокруг толкались журналисты и фотографы. Они следили, когда же за стеклянной арочной стеной в ярком больничном холле появятся Валентин и врачи. Пусть находиться рядом с Ричмондом-старшим, особенно после инцидента с Леа и доктором Пьером, было неприятно, я терпел эту муку ради Валентина. Ричмонд небрежно обернулся, но ничего не сказал. Даже без слов он заставлял меня испытывать стыд за свой поступок. Хотя я понимал, что, если бы вновь оказался в той ситуации, я бы поступил точно так же.

– Какими же распущенными стали девушки!.. Сначала они идут на марш, а потом дурят твоего сына. А сын явный идиот – падок на любую юбку.

Келси покосился на Ричмонда:

– Артур, пожалуйста, следите за выражениями. И понизьте голос. При всем уважении к вам, я думаю, вы показываете себя не в лучшем свете, когда позволяете себе так отзываться о даме почти в три раза младше вас. К тому же умной и доброй даме, которая правда любит вашего сына.

Ричмонд усмехнулся, но произнес действительно на тон ниже:

– Келси, много ума не нужно, чтобы… ну, ты понял. Мне передали, что Элиот с этой Софи творили в доме Роберта… Ни стыда, ни совести.

Брови мои сами поползли на лоб. Пришлось быстро осмыслить два факта. Первый: отношения Софи и Элиота в такой стадии. Второй: потенциальная слежка в домах Ричмондов. «Получается, он знает, сколько я у них ем?..» – пронеслось у меня в голове. Келси смерил Ричмонда тяжелым взглядом.

– Думаю, личная жизнь Элиота – не ваше дело.

– Полагаю, Келси, это как раз мое дело. Но так и быть… Пусть развлекается. Эта пустышка ему быстро надоест. У них разные ценности. Благородная девушка не станет идти на поводу своей страсти и предаваться ласкам до свадьбы.

– А благородный юноша то есть станет? – усмехнулся Келси.

– Так, выводят, – перебил его Ричмонд и указал на кабинет.

В сопровождении врача и двух жандармов вышел Валентин в наручниках, с виду спокойный. Тыльной стороной ладони он почесал щеку, которую, скорее всего, щекотала небрежная челка. На это жандарм сделал ему несколько замечаний, но Валентин будто его не слышал и продолжал почесывать скулу, пока жандарм не вцепился в его руку. На лице Валентина загорелся презрительный, ехидный оскал, и это даже пугало.

Мы опасались, что он будет сломлен духом, выйдет на растерзание журналистам с поникшей головой и мокрыми от слез щеками, но он держал горделивую осанку и уверенным взглядом обвел всех, кто стоял за стеной, в толпе. Заметив нас, он улыбнулся. Когда-то Келси сказал, что в чрезвычайной, тревожной ситуации нормальный человек, скорее всего, запаникует, почувствует безысходность, грусть, но тот, у кого не все дома, возможно, наоборот, ощутит прилив сил, даже испытает душевный подъем. Недаром Валентин говорил: «У меня не все дома. Я один».

Мы следовали за ним через стеклянную стену, пока его не посадили в отдельный экипаж. Из ниоткуда появившийся Оллред уже забирался в свою карету, но Келси успел ненадолго задержать его. Оллред сообщил, что необходимые Валентину лекарства передадут вечером.

– Другое дело, что сегодня вечером, возможно, это уже будет и не нужно, – проговорил конфиденциально Оллред. – Понимаете, о чем я?

После переговоров Элиота и Софи с Джонсоном, конечно, мы уже знали: один член Великой Ложи пообещал посодействовать закрытию этого дела. Я все гадал, кто именно, и когда Элиот назвал фамилию Джонсона, немного расстроился. Думалось, будет кто-то более благородный и уважаемый. Но одновременно я осознал, почему Артур Ричмонд не пренебрегает знакомством с такими сомнительными личностями. Возможно, потому что именно они умеют договариваться. Любой ценой.

Келси уехал с Оллредом. Ричмонд дал мне поручение поехать к остальным и доложить обо всем, что мы узнали. В дом Элиота меня манила мысль о вкусном ужине, но теперь было и что рассказать.

Во время ужина Леша впервые спокойно грелся у моего ботинка. Он даже не зашипел, когда я взял его на руки, – наоборот, замурчал. «Ну что, мы теперь друзья?» – ткнул я его в мокренький носик.

Меня ожидало несколько часов чтения здесь, потому что мою квартиру заняли Винсента и Найджел. Они попросили одолжить им жилье на вечер, так как в особняке Винни сейчас жили Анна Венцель с Леа и в любой момент мог приехать ее отец, Оскар Рейнгольдович. Позавчера я получил от него письмо и пачку московских газет – он должен был прибыть со дня на день.

Знакомые газетные виды кремлевских башен, мощеная Остоженка, которую венчал любимый КИМО, новости и сплетни нагнали тоску. Хотелось обнять тех своих друзей. Щедро угостить их ужином в дорогом ресторане, точно Элиот, – всё за мой счет! Провалить экзамен, к которому не готовился. Засмущать какую-нибудь красотку. И все они считали бы меня своим, а не чужим. И как бы я хотел свободно, не переходя на другие языки, говорить по-русски. Как бы я хотел…

Так хотел, что, когда поднялся к Софи и понял, что сейчас придется снова говорить по-французски, просто развернулся и спустился. «Впрочем, не так уж мне и интересно, как у нее дела», – подумал я устало.

Однако позже я все-таки несколько раз проверил ее. Весь зал – от рояля и елки до журнального столика у дивана – выстилали черновики. Софи то и дело добавляла новые листы, меняла их местами. Она будто уходила в другой мир и возвращалась.

По моей просьбе ей обновляли чайники чая, а потом пригласили к столу на перерыв. «Подайте Софи часа через два сибаса с шатобрианом. Ей очень понравилось», – наказал я Люке где-то в час ночи, и он заверил меня, что все сделает.

Под утро я вернулся к себе, все еще придавленный печалью и безысходностью. Сильно тянуло домой, и я осознал, что мое постоянное нежелание выходить из дома здесь на самом деле произрастало из желания попасть в дом другой, московский. Мой настоящий дом. Не то чтобы это стало открытием.

Еще в первые месяцы жизни в Париже, два года назад, я понял, что мной интересуются, но своим не считают. Мне казалось, что я либо нахожусь за бортом, в воде, либо на необитаемом острове, а вокруг ни души. Я сбивал с толку тем, что говорил на таинственно хорошем французском, но под моим испещренным восточными иероглифами переплетом пряталась песнь, написанная теми же буквами, что и «Слово о полку Игореве». Такое расхождение обложки и содержания мир не воспринимал, пытаясь как будто свести меня к каким-то элементарным значениям. С этой безнадежной мыслью я и уснул. Проснулся рано. На календаре было третье марта.

В дороге тоска по Москве таяла, и в душе поднималась радость оттого, что я уже три дня никуда не опаздывал. Печалило только то, что, как назло, все остальные решили поспать подольше.

Я постучал в комнату Элиота, и тусклый свет от окна очертил его недовольное лицо. Он пробормотал: «Секунду» – и вышел в свободной белой рубашке, не заправленной в брюки. На неприкрытых ключицах алели кровоподтеки, точно его искусали комары. Несмотря на сонный прищур, он выглядел так, будто нарумянился, и даже помолодел.

– Что такое? Почему уже который день ты заявляешься в такую рань?

– Просто… – Я замялся.

Элиот усмехнулся.

– Ну, чувствуй себя как дома. Если ты голоден, можешь найти кого-нибудь и попросить приготовить тебе завтрак.

– Да нет, я думал, вы все уже встали. Как Софи, кстати? Она написала статью? Она там, у себя? – указал я на дверь гостевой комнаты.

– Нет, она у меня, и она легла буквально только что.

Я приоткрыл рот в изумлении и догадался, что с Элиотом развлекались не комары. Ну да, какие комары в начале марта…

– Понял. Тогда я пошел.

– Давай, – отмахнулся Элиот.

В столовой меня усадили за стол и поставили передо мной большое блюдо – ароматные жареные яйца в алом соусе из помидоров и перцев. Поверх них таял зеленый лук, а из отдельной тарелки шел пар от плоских лепешек. Люка, который почему-то собственной персоной принес мне это, стоял рядом и ждал, пока я попробую.

– Это шакшука и пита – их готовят там, откуда я родом, – сказал он, потрогав свой рыжий ус. – Никогда не подавал их в этом доме, но для вас решил сделать. В знак благодарности за то, что вы отрезвили того подлого доктора. Он гад, потому что поступил так с невинной Леа. И гад, потому что никогда не упускал шанса высмеять меня за то, кем я являюсь. Я и сам хотел бы ему врезать, но, сами понимаете, не мог. Спасибо. Я думал, вы просто добрый малый, а оказалось, и вы можете разозлиться.

Я встал из-за стола и пожал Люке руку. Он отечески похлопал меня по спине со словами «Приятного аппетита, мой русский друг» и ушел… Впервые я не видел, что ел. Глаза застилали слезы, пока во рту таял хлеб, который до этого я макнул в желток и томаты. Как же было уморительно объяснять прибывшим несколькими минутами позже Найджелу и Винсенте, что это я растрогался, а не подавился.

– Ос, если так невкусно – не ешь… – обеспокоенно проговорил Найджел.

– Не обращай на него внимания, – ткнула его локтем Винсента. – Ос, Найджел, я поеду проведать Леа. А еще что-то мне подсказывает, будто папа уже в городе. Я обещала Софи, что прочитаю для нее вслух готовый текст статьи, но, может, вы справитесь и без меня?

Мы с Найджелом кивнули. Когда Винсента ушла, мы поднялись наверх и собрали исписанные листы. Тогда же в коридоре появилась сама Софи и сообщила, что после завтрака она присоединится к нам.

– Только читать будешь ты. – Я покосился на Найджела.

– Это еще почему?

– Во-первых, тут немного. Во-вторых, тут непонятно. Совсем.

Найджел пробежался взглядом по рукописи.

– Мне все понятно.

– Слушай, ну почерк на родном языке я тоже смогу разобрать, а этот выглядит так, будто им беса вызывали.

Найджел закатил глаза, но, как только в зале появилась Софи, покорно сел напротив нее и принялся медленно читать, пока она опускала клавиши печатной машинки. На слух текст воспринимался легче. Чувствовался ритм, было много восклицаний, игры слов. В какой-то момент, правда, я все равно уплыл мыслями за буйки нашей реальности. Французский казался мне русским, и я бежал, промокший до нитки, под теплым дождем, держа за руку девушку с блистательной улыбкой. Вернулся я, когда Софи с деловитым видом выравнивала на столе стопку бумаги.

– Кстати, вы уже придумали название?

– Да, – улыбнулась она и вручила мне скрепленные листы.

На первой странице был заголовок «L’HOMME À LA MER»[8], а под ним приписка: «Valentin Grant-Sirin: La vérité jamais racontée»[9].

Чтение статьи увлекло меня: так историю Валентина еще, наверное, никто никогда не рассказывал даже внутри Лиги Компаса, даже в кругу нас, казалось бы, друзей. Все, что мы сообщили, Софи удалось вместить в несколько страниц.

– Это очень талантливо, вы виртуоз, – отозвался я, и Софи смущенно улыбнулась.

После меня статью прочитал Элиот. Уж не знаю, какой была реакция, но из его комнаты Софи выбежала радостная, румяная и велела камердинеру отправить рукопись в редакцию L’Aurore.

Как только все хлопоты с отправкой статьи были завершены, Софи вернулась в комнату Элиота, сказав нам, что хочет отдохнуть. Спала она долго – где-то с полудня до шести вечера. Элиот в это время что-то разучивал на фортепиано, сидел за книгами и чековыми книжками. Затем он позвал слуг и распорядился убрать елку. Все засуетились, кроме Лины. Она выскользнула в коридор, к комнате Элиота, и присоединилась к остальным лишь спустя какое-то время. В голове эхом пронеслись слова Ричмонда-старшего о том, что ему «доложили». Я увел Элиота вниз и пересказал то, что слышал вчера в больнице.

– Твой отец очень некрасиво отзывался о Софи. И, судя по всему, он о вас знает.

– Знает? – нахмурился Элиот. – Хочешь сказать…

Он пустым взглядом уставился перед собой, точно мысленно примерял роль доносчика на потенциальных кандидатов.

– Спасибо, Ос. – Вдруг он поменялся в лице и торжественно, но вместе с тем как-то зловеще улыбнулся. – Я разберусь с этим.

Послеобеденное время мы с Найджелом провели, болтая о всякой ерунде, пока он не ушел в Министерство, где должен был переводить на нескольких совещаниях подряд, – все-таки у кого-то работа не останавливалась даже в такие напряженные дни, как эти. В его отсутствие я ел, читал, играл с Лешей. Затем подумал, что неплохо было бы всех приободрить десертами из ближайшей кондитерской. Перед уходом я велел Люке испечь для Софи свежий хлеб.

– А мне – питу. Можно? – улыбнулся я. Люка засиял от радости.

В окнах соседнего пятиэтажного здания отражались золотые лучи заходящего солнца, окрасившего небо в медовый цвет. Ветер по-весеннему оживлял пальто прохожих, которые все через одного шли с раскрытыми газетами. Некоторые собирались небольшими группами на крыльце или у дверей и увлеченно читали что-то. Мимо меня прошел мужчина – у него в руках шуршало экземпляров шесть.

Мальчишки в кепи выкрикивали:

– Новый выпуск L’Aurore! Статья в защиту журналиста Гранта!

– Друг, – окликнул я одного, в потертой куртке, – дай-ка три экземплярчика.

– Один экземпляр – пять сантимов.

– Держи. – Я вложил в его грубую ладонь несколько монет и разрешил оставить сдачу. Он с широченной улыбкой вручил мне несколько газет и побежал дальше, выкрикивая: «„Человек за бортом“! Новая статья от газеты Клемансо!»

На первой полосе, под названием газеты, всю строку занимал заголовок большими пузатыми буквами, а под ним значилось авторство: «par Sophie Méliès»[10]. Шесть узких, подогнанных по ширине колонок завершались портретом Валентина – в белом костюме и с белой лилией за ухом. У его глаз выступали солнечные морщинки. Улыбка выглядела нежно и молодо. В руках он держал серебряный кулон, на котором едва различимо виднелась буква К. Этот снимок был сделан в день рождения Келси.

Вне себя от радости, я вбежал в дом и окликнул Элиота, Софи и Найджела. Самое сложное было позади. Оставалось совсем чуть-чуть.

Ближе к восьми вечера вернулась Винсента, и мы на двух каретах выдвинулись в сторону Дворца правосудия в первом округе. Вдоль набережной шли прохожие с газетами, и я надеялся, что это не вечерняя новостная газета, а выпуск L’Aurore.

У величественного двухэтажного здания в позолоте и с мраморными колоннами уже дежурила конная жандармерия. Журналисты и фотографы лавировали между каретами. Как только мы вышли из экипажа, раздался громкий треск – вспышка! – и в пространстве возникло дымное облако. А потом еще несколько рядом. Один из юрких фотографов чуть не сбил с ног Келси, который шагал к нам.

Многие из собравшихся ожидали со сложенными газетами в руках. Мы переглянулись с Софи, почувствовав, что это действительно может быть L’Aurore. В сопровождении Элиота она незаметно останавливалась возле тех, кто читал газету, и наблюдала за их реакцией. Вместе с ним же обходила кружки, в которых активно обсуждали биографию Валентина, и довольно улыбалась. Мы едва не пропустили, как появился человек в мантии и объявил, что суд вынес окончательное решение:

– Журналист Валентин Грант-Сирин, обвинявшийся в организации террористического акта в павильоне «Око», оправдан в связи с недоказанностью его участия в совершении преступления!

Площадь взревела, над нами затрещали вспышки фотоаппаратов. Винсента обхватила нас с Найджелом, а Софи с Элиотом обняли друг друга. Келси приставил к губам сложенные в молитве ладони и прикрыл глаза.

Через парадную дверь сквозь живой коридор вывели Валентина в сопровождении Оллреда и двух высоких жандармов из Первого штаба. Этих представителей полиции выделяла фуражка и золотой щит на груди. Фотографы подбегали к ним так близко, что иногда Валентин просто пропадал в дыме. Оллред прикрывал его собой и просил расступиться.

Помимо тех, кто любопытствовал в поисках сенсационного материала, к Валентину подбегали знакомые и коллеги. Они то пожимали ему руки, то хлопали по плечу. Каждому он отвечал сдержанной улыбкой или рукопожатием, и за это жандармы несколько раз прикрикнули на него.

Завидев нас, Валентин просиял. Келси успел заключить его в крепкие объятия, но их моментально оттащили друг от друга, даже как-то грубо и яростно. Мы чуть сами не полезли к жандармам, но Оллред сделал нам жест, как бы заверяя, что всё под контролем. Прежде чем сесть в карету жандармов, Валентин обернулся и улыбнулся нам.

Как выяснилось потом, когда к нам прибыл Оллред, из статуса обвиняемого Валентина перевели в статус особо ценного свидетеля. Жандармы сопроводили его в квартиру и выставили охрану.

– Советник де Талейран пообещал лично изучить дело Валентина и уведомил, что генпрокурор Муэтт обеспечит тщательный надзор за ситуацией. Ну, и главное наше достижение: дело передали в Первый штаб, в котором больше наших людей, чем Пауков, – гордо объявил Оллред.

– Спасибо огромное. – Элиот пожал ему руку. – Правильно ли я понимаю, суд признал, что улики не принадлежали Валентину?

– Да. Восьмой штаб – вернее, один из его руководителей, инспектор Вебер – признал, что улики не принадлежали Валентину. Улики были найдены не при обыске Валентина или его квартиры, а «при обыске группы лиц, в связи с которой подозревался задержанный». Чуть позже по ним тоже начнется дело – не только против сотрудников, но и против руководителей. Их обвинят в превышении должностных полномочий, фальсификации доказательств и результатов сыскной работы. Естественно, они будут лишены званий и права занимать должности на государственной службе. Приговор, вероятно, огласят суровый. Я передам все французским коллегам, как только удостоверюсь, что с Валентином все в порядке, и заберу свой костюм.

– Спасибо вам, – повторил Элиот. – Ваш костюм, Келси подтвердит, уже ждет в модном доме Laferson.

– Да, только запишитесь на вечер, часов на семь, а то сейчас, в преддверии показа, у меня очень много клиентов, – предупредил Келси.

Этот обмен любезностями ввел в замешательство Софи, Найджела и Винсенту, но я был посвящен в игру слов благодаря папе: «костюм» (или любой другой предмет гардероба) был эвфемизмом слова «вознаграждение». Как под видом редких картин или других образцов искусства важные люди мира сего перенаправляли огромные суммы, так под видом костюмов и платьев у Келси зачастую финансовый обмен происходил не во имя моды, а во имя Лиги Компаса или любой другой братской организации. Идентификационный номер изделия в бутике считался номером сделки. В назначенное время назначенного дня Келси бронировал отдельную комнату, где передавал клиенту коробку с изделием, в которой в виде слитка или пачки купюр лежала благодарность за услугу.

На этой ноте Оллред самодовольно удалился.

После него дом Элиота покинули Винсента с Софи, а затем и мы с Найджелом. Однако у дверей своей квартиры я понял, что оставил ключи у Ричмондов.

Возле дома Элиота выстроились около десяти иссиня-черных карет. На них отсутствовала эмблема Лиги Компаса, а кучера были одеты не в обычные, а темные, будто маскировочные, костюмы. Кони своим окрасом и экипировкой сливались с ночной темнотой – только из ноздрей валил белый пар; слышалось глухое ржание. Когда дверь дома впустила меня, я потерял дар речи от удивления.

В полумраке холла, перед столовой собрались двадцать рослых мужчин в черной форме и черных металлических шлемах с длинным козырьком. Кто-то застегивал кожаный жилет, кто-то – перчатки. Единственный среди них светловолосый кудрявый мужчина шутил и смеялся. Именно его голову не покрывал шлем. Это был Келси – в такой же, как и все, черно-синей форме, жилете и портупее на плечах, где держался револьвер. Он крутил в руках блестящую винтовку. Вдруг с оглушительным, резким звоном он передернул затвор. Я содрогнулся всем телом, и собравшиеся, как по команде, уставились на меня. Тогда же с лестницы, расслабленно и беспечно, сошел Элиот в халате. Он изящно перекинул волосы с одного плеча на другое и спросил, не нужна ли мне помощь, точно не замечал всех этих незнакомцев в черном.

– Я… ключи забрать… Они наверху, у дивана…

– С адресом для возврата? – хмыкнул Элиот и скрылся на лестнице.

Келси проводил Элиота взглядом, а потом поманил меня пальцем. Чем ближе я подходил, тем лучше видели привыкшие ко тьме глаза. Вдоль стены, на диване, на стульях стояли винтовки, а также все, что шло к ним в придачу: патроны, ножи, кастеты и еще многое, что я встречал только в каталогах оружейного завода отца Келси. И если на моем лице явно можно было прочитать ужас, лицо Келси казалось до странного безмятежным, даже каким-то безумно веселым. Он хмыкнул:

– Ты что, с нами?

– С кем? – Я обвел взглядом атлетов в черном. – Что вообще происходит?

– Ну, выражусь как мои духовные предки: Фемида слепа, а я – нет.

Один рослый мужчина передал ему пиалу с какой-то прозрачной жидкостью – Келси макнул туда пальцы и провел ими по волосам. Его непослушные кудри тут же разгладились. Вид у него стал еще более строгий, суровый. Он выглядел как молодая копия своего отца.

– Вы что… – проговорил я, как только в голове возникла мысль об отрядах быстрого реагирования, которые часто занимались не лучшими делами. – Вы что, будете убив… разбираться с кем-то?.. Не мне, конечно, это говорить, но побойтесь Бога!..

Келси усмехнулся:

– Знаешь, папа говорил: «Будь у Христа пистолет, он был бы жив». – Затем расплылся в улыбке, поменявшись даже в голосе: – Шучу, Ос. Просто скажем им пару ласковых. Не беспокойся.

Однако что-то подсказывало мне, что это не было правдой. От дальнейших предостережений меня отвлек Элиот, который протиснулся между двумя мужчинами, широкоплечими, выше его на две головы. Он вручил мне ключи. Я задержал на нем взгляд в надежде, что он остановит Келси, но Элиот только спросил: «Ну что? Выступаете?» Вместо утвердительного ответа Келси надел шлем, и на его глаза легла черная тень.

Дежуривший у арки столовой камердинер Жак отошел к стене и надавил на нее. Никогда бы и не подумал, что за толстой колонной скрывался дверной механизм. Волосы и пальто оживил подозрительный сквозняк; Элиот потуже запахнул халат. Незнакомцы вскинули винтовки и, выстроившись в очередь, по одному проскользнули в темный проем. Последним шел Келси.

Была ли то модельерская магия, но в своих обычных костюмах он не выглядел таким широкоплечим и воинственным. Сейчас он казался и выше, и сильнее. Движения его были не изящными, а резкими и даже грубыми. Прежде чем скрыться за стеной, он повернулся к Элиоту и хмыкнул:

– Ленни, дашь адресок доктора Пьера?

Как только стена вновь сомкнулась, люстры и канделябры тут же налились светом, а по полу побежали веники и швабры. Элиот пожелал мне спокойной ночи, но я остановил его на полпути:

– Что это сейчас было? Ты мне можешь объяснить?

– Ничего, Ос. Притворись, что ничего не видел.

– Либо ты мне все рассказываешь, либо я случайно проболтаюсь, – процедил я и еле сдержался, чтобы не удивиться самому себе. Элиот, кажется, тоже такой угрозы не ожидал.

Наверху он сообщил мне, что в каждой стране у Лаферсонов есть «свои люди», которые выполняют секретные операции по поручению тех или иных важных лиц. На правах сына и единственного наследника главы оружейной компании, финансирующей данные силы, Келси имеет полный доступ к этим подразделениям, так что любое его слово – закон для них.

– Произошедшее с Валентином показалось Келси очень несправедливым. Узнав у Оллреда имена всех причастных, он решил объясниться с Пауками по-другому. Доволен? – Элиот смерил меня гневным взглядом. – А теперь, пока Келси сам тебе когда-нибудь не признается, делай глупый вид, будто я тебе этого никогда не говорил.

К себе я вернулся в тяжелых раздумьях.

– Чего ты так долго? Я чуть не уснул. – Едва я переступил порог лобби, Найджел привстал с банкетки.

– Да так… – сглотнул я. – Просто долго ключи искали.

Келси Лаферсон

Мало кто знал о подводных силах Лиги Компаса, и речь шла о не кораблях.

Родившаяся в водах Атлантики, команда особо обученных бойцов – сначала папиных сослуживцев, затем специально натренированных солдат – существовала уже лет тридцать под кодовым именем «Субмарины».

Сначала ее участники просто восстанавливали справедливость в городах Восточного побережья Америки: кому-то угрожали, кем-то манипулировали, красуясь огнестрельным оружием и лезвиями. Затем слухи о «Субмаринах» причалили к берегам Европы, и многие Капитаны, в особенности Ричмонды, потребовали направить к ним бойцов этого подразделения или тренировать новичков по их схемам на местах – уже не для устрашения, а для реальных частных операций.

Как подводные лодки, они двигались незаметно. В качестве металлического «бивня» на носу у них выступали винтовки Laferson. Под покровом ночи их прибытие сопровождалось медленным затуханием фонарей. Кони точно летели по воздуху, а кучера сливались с корпусом темной кареты. Только суровость могла блеснуть в глазах. Темноту оглушал резкий удар в дверь, раздавались испуганные крики, мелькали ружья у висков или ножи у горла… Ласковая просьба, грубая демонстрация работы винтовки. Хорошо, если заказанная жертва оставалась жива.

Так и я решил попросить у них помощи в одном деле – мести за Валентина. «Субмарины» разделились на четыре группы. Первая и вторая посетили лейтенантов по фамилиям Дион и Лассаль, а третья – капитана Верна. Если Дион и Лассаль жили в одиноких комнатушках захудалых районов и вмиг сдались, то с Верном, рослым лысым мужчиной средних лет, неплохо владеющим кулаками, третьей группе пришлось повозиться. Наше пожелание, однако, бойцы все равно до него донесли: Пауки заверили, что завтра мы всё сами увидим в газетах. Четвертую же группу, к которой я и присоединился, ожидала встреча с начальством Восьмого штаба – инспекторами Вебером и Левантом. Со мной были бойцы с самыми мрачными биографиями, но с потрясающими навыками, так что мне, выпускнику Военной академии, было даже как-то неловко. Приходилось прикрываться родословной.

Жак Вебер жил в трехэтажном особняке, неподалеку от базилики Сакре-Кёр. Его дом выделялся панорамными окнами и витражной розой над входом. Охранники беспечно дремали у ажурных ворот, а после ароматных тряпочек у носа, любезно приложенных моими солдатами, и вовсе уплыли далеко и надолго. Дорожку до дома сопровождали подстриженные под шар деревья и статуи белых павлинов в фигурных клетках.

Широкая позолоченная дверь с замысловатым замком без лишнего шума поддалась самому молодому из команды – Жаку Барро, бывшему вору, специалисту по тихому взлому. Так же легко сдался и Вебер, едва почувствовав холод винтовки у затылка. Нам оставалось одно место.

– Rue de Belloy, дом восемь, мсье, – доложили мне, когда я сел в карету.

Ошеломленный, я посмотрел на Жака, потом на Анри и Николя. Наконец мой взгляд уперся в Лорана Вокье, который отвечал за сбор адресов и «слабых точек» Пауков. Он медленно повторил точно то, что я услышал, и спросил:

– В чем дело, мсье?

– Это дом напротив дома Валентина, – сказал я. – А какой этаж? Не говори, что пятый.

Он поднял на меня озадаченные глаза.

– Пятый.

– Понятно. Разберемся на месте, – проговорил я, и мы двинулись к нашему округу. Всю дорогу мысли занимали былые опасения Валентина, которые я так небрежно пропускал мимо ушей.

Вал боялся, предупреждал. Начиная со своего дня рождения 9 сентября он говорил мне, что в окне дома напротив, ранее нежилого, мигала лампа и возникала странная тень. Иногда, работая в ночи, он замечал, что там кто-то ходит или неподвижно смотрит на него из темноты. Он плотно занавешивал окна, несколько раз просил меня остаться на ночь. Но я не видел никаких силуэтов, никаких ламп, теней, а в последний раз там и вовсе висели шторы. Мне подумалось: «Наверное, у Вала снова разыгралась фантазия», – и я посоветовал ему пить перед сном успокаивающий отвар. Удивительно, что на этот высокомерный совет он не разозлился и не обиделся – просто растянул губы в улыбке и произнес: «Ты прав». А я сейчас мы стояли между его домом № 7 и домом № 8, где пятый этаж озарялся одним-единственным окном, выходящим ровно на зашторенное окно Валентина.

– Не спит, – подхватил ножи и револьвер Николя. – Будет весело.

Сердце стучало с каждым новым пролетом все быстрее, и когда нога ступила на пятый этаж, я уже был готов спустить курок. Замок поддался Жаку быстро. Николя и Анри влетели первыми. Мы оставались на позициях: я у лестницы, почти лежа, Жак – за дверью, руки на ружье. Ожидался сигнал, звуки сопротивления, но было тихо. Через пару секунд бойцы вышли со словами:

– Здесь никого нет.

Небольшая, тускло освещенная одной из двух люстр квартира, по планировке идентичная квартире Валентина, действительно пустовала. Узкий коридор-прихожая соединялся с небольшим залом, тот уводил в спальню и кухню. Между ними располагалась тесная уборная. Мебель и картины окутывала белая ткань, в воздухе стоял аромат камфорного эфирного масла, которое часто использовали для защиты от моли и клопов. Кто бы ни жил здесь раньше, прежде чем покинуть квартиру, он оставил все в целости и сохранности. И почему-то я был убежден, что это был не мсье Алекси Левант.

– Проверьте квартиру на наличие улик. Может, нам оставили какой-то сюрприз, – приказал я.

– А куда этот урод подевался?

– Должно быть, он понял, что Первый штаб собирается возбудить дело в отношении него и Вебера, и решил слинять, пока не поздно.

Утром следующего дня я направился с этой новостью к Элиоту. По дороге я подхватил телеграмму от Джонсона, в которой сообщалось, что жандармы Дион, Лассаль и Верн уволились по собственному желанию, а Вебер в утренней газете раскаялся в содеянном и пообещал сотрудничать со следствием. О Леванте писали как о не признавшем вину руководителе. Про его отсутствие не было ни слова.

Дома у Ленни я пошел на звуки фортепианной мелодии, которая разливалась по воздуху, как свет. Елки уже не было, и теперь центральное длинное окно освещало весь зал, а место перед ним непривычно пустовало. Элиот сидел за роялем, держа осанку величественного артиста, руки его плавали по клавишам. Медленно опускалась педаль под лакированным ботинком. Ко мне он повернулся только головой – руки продолжали играть. Наконец он опустил крышку и указал на письменный стол, за которым работала Софи. Туда он принес румяные клубничные оладьи, полил их жидким белым шоколадом и украсил малиной.

– Это я сам, – сказал он с гордостью и взял с журнального столика у дивана чайник.

В тонких чашках заалел мой любимый вишневый чай с кардамоном и соленой карамелью.

– Это тебя так любовь окрылила? – хмыкнул я. – Предупреждаю, мои новости совсем не романтичные.

– Не томи, дружище, – отмахнулся Ленни.

На новость о Леванте он отреагировал скупо, как будто предполагал, что так будет. Он попросил дождаться всех и обсудить это всем вместе. На краю стола газеты и черновики Софи сменились папками, перевязанными жгутом. Тогда я понял, зачем днем ранее он просил отправить моих помощниц Люсиль и Мари в Морское министерство, в архивную библиотеку Лиги Компаса.

Элиот не уточнил, для чего именно, да девушек это и не интересовало. Они, как солдаты, исполняли любой приказ, если он исходил от меня или моего близкого знакомого. И, зная их дотошность и внимательность, я ожидал, что Люсиль и Мари точно сделают то, что им передали на записке в конверте вместе с вознаграждением.

– Они навели справки о некоторых личностях. После обсуждения со всеми мы поймем, кого еще искать. Как тебе оладьи?

– Как и ты, просто непревзойденные, – пробормотал я с набитым ртом.

Ленни просиял. Последние несколько дней, несмотря на ранение, он выглядел расслабленным и воодушевленным. Он улыбался, смеялся, составлял меню, хотя еще недавно ходил с траурной миной и мог целый день не есть. Он вновь вернулся к своим произведениям – играл их и дописывал незавершенные. Когда Софи спала или, как вчера, вынужденно отсутствовала из-за нашей операции, он сидел на диване и долго смотрел, вероятно, на ее фотографии. Лицо его оживляла нежная влюбленная улыбка, какой у него я не видел очень давно.

Он всегда был скуп на эмоции. В его холодной семье проявления привязанности не поощрялись или даже не практиковались, поэтому он всегда, с самого детства, пренебрегал объятиями и трехкратными приветственными поцелуями. Когда я увидел, как он прикладывает к щеке, а потом к губам – так пламенно, но так кротко – руку Софи, я изумился. Вал тогда даже провел ладонью мне перед глазами, чтобы я пришел в себя.

Мне хотелось задать Ленни много вопросов: «Почему она? Неужели у вас с ней все так серьезно? Вы не торопитесь? А про близость – это правда или как?» Его белая свободная рубашка приоткрывала ключицы, на которых алели кровоподтеки, оставленные маленькими женскими губами. Я вспоминал, как он звал ее: «Софи… Софи… Софи…» – беспамятно, еле слышно, в бреду лихорадки. Искал ее руку. Он просыпался в холодном поту и жмурился от боли в висках и спине, но, когда Софи приходила, он говорил, что уже выздоравливает. А потом через силу натягивал торжественный костюм, притворялся, а в своей комнате заваливался в постель и засыпал, как только раненая голова касалась прохладной подушки.

– И кто вы теперь друг другу? – выпалил все-таки я, вытирая салфеткой рот.

– Теперь она моя дама.

– А «моя дама» – это в каком смысле?

– В том, который тебя шокирует, – хмыкнул Элиот.

– Как лихо.

– А зачем медлить?

– Нет, я Софи очень люблю, но ты уверен в ней? А в себе?

– Уверен. Я понял это, как только увидел ее. – Его голос звучал непоколебимо. – Родное узнается всегда.

Спустя час с первого этажа послышались голоса. Мы спустились всех встретить. Винсента, Найджел и Освальд разместились на одном диване, а Софи, Ленни и я – на противоположном. Как только я закончил с новостью о Леванте, Элиот взял папку с журнального столика и сказал:

– Я не удивился, когда Келси сообщил об этом. Потому что инспектор Алекси Левант на самом деле никакой не Алекси Левант. Его зовут Алексей Левандовский.

Он пересел на кресло между нашими двумя диванами и раскрыл личное дело этого мужчины. Его имя вызвало в моей памяти болезненные воспоминания, но я очень надеялся, что это совпадение. На лицах всех остальных застыло недоумение.

– Русский поляк, тысяча восемьсот пятьдесят пятого года рождения. Правнук Левандовских, которые вступили в Лигу Компаса в период первого созыва после «открытия», участвовали в ряде военных кампаний и представляли Россию в Лиге, но одновременно были одними из первых, кто позже инициировал раскол.

Элиот вручил папку соседнему дивану, и Освальд, Найджел и Винсента принялись рассматривать пожелтевшие страницы. Все дела в Лиге Компаса дублировались на трех языках – официальных языках организации (французском и английском) и на языке того, чье это было дело (в данном случае на русском). Винни и Освальд заинтересованно изучали размашистые каракули. Ос даже надел очки.

– В архивах также зафиксировано, что семейство Левандовских придерживалось радикальных взглядов, – продолжил Элиот, глядя на Винсенту и Оса. – Вы понимаете, о чем я?

– Ты про Национальное правительство? – подняла голову Винсента.

– Да.

– А что это? – растерянно оглядела их Софи.

– Это главный орган власти в Царстве Польском – одной спорной области в составе Российской империи. Он сформировался во время Январского восстания шестьдесят третьего – шестьдесят четвертого годов.

– Так, – кивнула она.

– Их семейство непосредственно участвовало в восстании. Левандовские состояли в рядах Народной жандармерии, более известной как Кинжальщики, – диверсионно-террористической организации, которая действовала под руководством Национального правительства.

– О, вижу! – воскликнул Ос. – А чем они занимались?

– Нехорошими вещами, – проговорил Элиот. – С помощью ножевых ранений и через повешение они ликвидировали намеченных Национальным правительством людей, в основном противников восстания с российской стороны. В частности, ими был убит, вероятно, двоюродный или троюродный родственник Валентина – граф Константин Шторм, супруг Натальи Шторм, урожденной Сириной.

– Только потому, что он был с российской стороны? – растерялась Софи.

– Не совсем. Он приказывал сжигать дотла дома мятежников. Насколько я могу предполагать, это, как и сам факт восстания, вызвало сильные волнения в Лиге. Вы помните, какой год стал для наших дедов и отцов роковым? – понизил тон Элиот.

Он ссылался на 1865 год, когда произошел раскол и ненаследные Капитаны вышли из состава Лиги Компаса и образовали общество Пауков. И это, как многие сейчас думают, было далеко не спонтанным решением. Оно созревало более десятилетия.

Напряжение впервые появилось в Лиге с началом Восточной войны 1853–1856 годов. Все усугубилось во время Второй опиумной войны в 1856–1860 годах, потом – в период Январского восстания в 1863–1864 годах.

«Если бы дед Найджела отпустил тех, кто хотел уйти, то, может, мы бы не расстались врагами, – сказал мне как-то Ленни, когда коньяк развязал ему язык. – Он объявил о выходе Пауков, когда они сами уже взяли и ушли. Ему все твердили с самого начала, а потом последние десять лет до раскола: это выйдет нам боком, выворачивай руль.

– В любом случае, – Элиот прочистил горло, – сейчас, я думаю, мы подобрались к разгадке. Вероятно, настоящим руководителем покушения на Валентина и его честь был все-таки Левандовский. Любопытный факт из его биографии как раз указывает на это. – Он забрал у Винсенты папку и открыл на какой-то странице. – Через некоторое время после убийства графа Константина Шторма один из членов Народной жандармерии был публично повешен за массовую повстанческую агитацию.

Элиот оглядел нас всех и снова опустил глаза:

– Этим участником был Юзеф Левандовский.

– Отец Алексея Левандовского?.. – прошептала Винсента.

– Да. Что еще более любопытно: приговор о смертной казни Левандовского привел в исполнение Дмитрий Сирин – отец Натальи Сириной и тесть Константина Шторма.

– Прадед Валентина, – проговорил Освальд ошеломленно.

Нас всех окутало безмолвное изумление. Все эти новости казались какой-то шуткой. Софи и Винсента застыли с руками у рта, а Найджел с Освальдом пару раз переглянулись, точно спрашивая друг друга, всё ли верно расслышали.

– Почему Левант решил сделать это именно сейчас, если мог напасть на Валентина в любой момент? – нахмурился Освальд. – В том же подростковом возрасте, когда он был беззащитным ребенком.

Найджел усмехнулся.

– Не знаю, как вас, ребята, а меня беспокоит другое. У Леванта, тьфу, вернее, у Левандовского убили отца в очень раннем возрасте. Какого он года, говоришь? Пятьдесят пятого? А отца убили когда?

– В шестьдесят третьем, – напомнил Элиот, заинтересованно слушая Найджела.

– Вот. Нашему Алексею было восемь лет, – понизил голос он. – Вам это ничего не напоминает?

Все переглянулись.

– Разве это не похоже на трагедию Валентина? Девятилетний ребенок остается без родителей, которые трагически ушли из жизни. При этом этот ребенок помнит, что в доме кто-то был – и он даже этого кого-то видел, – и всю жизнь одержим идеей доказать, что трагедия была не несчастным случаем, а подстроенным убийством. Вам не кажется, что велика вероятность участия Левандовского в гибели Грантов-Сиринов? Особенно зная все то, что сделали Сирины. Чем именно ему Гранты насолили, уж не знаю.

Такая же мысль занимала меня с самых первых слов Элиота, однако я не решался ее озвучить. Винсента с Освальдом удивленно приподняли брови, а Софи с Элиотом переглянулись.

– Почему я так думаю? – продолжил Найджел. – Если Левандовский с детства вращался среди дружков отца из сомнительной группировки, которая людям глотки вспарывала, то у него явно с головой не все в порядке, верно? По крайней мере, в его картине мира другого человека можно было спокойно убить, если он кажется или считается твоим врагом.

– Думаешь, восьмилетний ребенок задумал убить того, кто убил его отца? – прищурился Элиот.

– Ну, он явно не был обычным восьмилетним ребенком. Да и кто может быть отчаяннее потерявшего родителей ребенка? Даже если он сам не дошел до этого, то по чужим разговорам мог в себя это впитать. А почему сейчас, – Найджел повернулся к Осу, – ну, видимо, захотелось. Некоторые личности жаждут столкнуть другого с высокого пьедестала, а не со скамьи. Потому что тогда будет больнее падать. А Валентин сейчас не последний в своем деле.

В словах Найджела было много здравого смысла. Мы явно имели дело с опасным человеком. Если этот мужчина был тем, о ком я думал, он действительно страдал болезнью души, разума и тела. Однако я очень хотел, чтобы это был просто однофамилец.

– Я сказал «сейчас», потому что меня не покидает ощущение, что покушение на Валентина – это далеко не единственное, что нас ждет, – объяснился Освальд. Под нашими пристальными взглядами он продолжил: – Я видел во сне, будто этот человек стоит затылком ко мне перед стеной с нашими портретами. Не всех, но многих. Тогда я и подумал: может, он действительно убил родителей Валентина двадцать лет назад и, перейдя эту черту, решил не возвращаться к добродетели и идти до конца? Что, если он действует по какой-то закономерности?

– К чему ты клонишь? – спросил я.

– Помните инцидент с Германом десятилетней давности?

– О нет. – Винсента прикрылась рукой.

– Что такое? – удивилась Софи.

Винсента набрала воздуха в легкие, а мы с Элиотом опасливо переглянулись. Найджел, помимо Софи, из нас единственный не был посвящен в эту историю; он нахмурился, ожидая услышать что угодно.

– Стыдная история. Дядя Тео всеми силами пытался ее замять. Если вкратце, когда Герман – мой двоюродный брат – учился на втором курсе КИМО, он проник ночью в кабинет преподавателя политологии, чтобы раньше других узнать оценки за экзамен. Утром выяснилось, что у некоторых студентов оценки были исправлены чьей-то неумелой рукой. Конечно, подумали на Германа, хоть он и клялся, что ничего не трогал, только посмотрел. Над дядей Тео смеялись, а самого Германа чуть не исключили из института. Благодаря стараниям дяди Тео ситуация закончилась выговором.

– Я подумал, что эти истории похожи, – подхватил Освальд, едва Винсента смолкла.

– В обоих случаях произошло нечто, что порочит честь. Что десять лет назад, что сейчас. Но, возможно, у кого-то из вас тоже что-то такое было – мы просто не знаем. Ну, или вам это показалось не особо значимым событием.

– Если мы говорим о странных ситуациях, которые порочат честь, то меня тоже не обошла подобная подлость пять лет назад, в девяносто пятом, – признался Элиот, откинувшись на спинку кресла. – Тогда казалось, это просто какое-то невезение и неумение разбираться в людях. Тем не менее сейчас я думаю, что схемы и методы действительно повторяются. Способы избавления от этой налипшей грязи – тоже. Папе тогда пришлось просить за меня очень многих.

– Кстати, возможно, такие ситуации происходят не только ради разрушения репутации, но и ради морального и финансового опустошения, – предположил Найджел.

– Да, моральный урон может быть причиной, – согласился с ним Элиот. – Просто он бывает разный. В случае Германа и Валентина – критический, в моем – не очень. Просто не совсем, так сказать, приятный. Другое дело, каждый такой случай отнимает много ресурсов: тому заплати за молчание, с этим договорись о будущей услуге взамен, тут подними архивы, здесь объединись с теми и, если не пойдут на встречу, предложи им титул, военные силы. Это все… часто сильно бьет по семейству в целом.

В груди я почувствовал резкую боль. Слова Элиота проходили сквозь сердце навылет. Я знал как никто другой, что потеря репутации одного члена семьи наносит урон всем ее членам. Твоя фамилия начинает обрастать гнусными сплетнями. Кто-то при виде тебя обязательно наклонится к уху другого, чтобы уточнить: «Слушай, а это не его в 1885 году?.. Ну, ты понимаешь», – а ты чувствуешь эти скользящие взгляды затылком, спиной, ловишь периферийным зрением, пусть в лицо тебе и улыбается каждый. Стыд зашивает твои губы, и остается только молиться, чтобы никто не поднял ту самую историю за столом или в нетрезвой беседе.

– Что ж. Хорошо, что вы поделились мыслями. Мы с Люсиль и Мари поищем факты, которые могли бы указать на участие Левандовского в трагедии, – заключил Элиот.

После этого все, кроме Элиота и Софи, разошлись. Весь день мы провели порознь.

Я вернулся к работе в бутике, принимал клиентов, которые покорно ждали эти несколько дней. Узнав в непринужденной беседе, что я друг Валентина, они ахнули и вручили мне газеты со статьей Софи с просьбой взять автографы у героев этого дела. То есть и у Валентина, и у Софи.

Подъем нельзя было не заметить. Все больше изданий поддерживали Валентина с отсылкой на статью Софи в L’Aurore. Многие его коллеги делились впечатлениями о работе с ним и рассказывали о его победах, достоинствах. Разглядывая поступающие газеты, я вспомнил, как еще месяц назад думал: «Боже, когда все эти статьи о деле сестер Мартен и марше против домашних тиранов закончатся? Больно смотреть», но не думал, что они сменятся статьями о Валентине. Как сказала бы Селин: «Формулируй для Вселенной свои желания правильно».

У двери квартиры Валентина дежурил суровый рослый жандарм из Первого штаба. На приветствие он не отозвался, а на просьбу пройти внутрь ответил: «Не положено». Я объяснил, что имею право посещать это место в любое время суток и это оговоренный факт, на что он повторил выученное «Не положено». Расколдовывать таких людей можно было только с помощью волшебного конверта, и я, закатив глаза, вытянул его из внутреннего кармана пиджака.

– Иди развейся, – проговорил я. Будто только этого и ожидавший, он выхватил пухлый конверт без «спасибо» или «до свидания». След его тут же простыл.

Квартиру окутывала тьма. Только из комнаты рядом со спальней шел тусклый теплый свет. Письменный стол в окружении книжных стеллажей и расклеенных газет с лучшими статьями в рамках стоял в молчаливом порядке, будто тут давно никто не работал и не жил. «Вал, я пришел», – сказал я очень громко и шумно повесил на шкаф возле письменного стола кожаный чехол. В нем было то самое серое, испорченное Пауками пальто Вала, но теперь оно блестело, чистое и выглаженное, оживленное новым подкладом.

Из спальни ответа не последовало. Удивленный, я заглянул туда на секунду: в черной комнате лунный свет падал только на босые ноги. Они обнимали белое одеяло. Я повторил громко:

– Я пришел.

Вал пошевелился и прошептал: «Спасибо». Из-за трагедии с родителями и паранойи он всегда просил шумно ходить, оповещая о своем присутствии. Раззадоренный тревожной фантазией, он мог и чем-нибудь замахнуться.

На кухне, обставленной старыми деревянными шкафчиками, пузатый светильник освещал круглый стол. Под тарелкой скрывался ароматный сочный бифштекс с чесноком и розмарином, а у приборов лежала записка: «If I hadn’t been arrested, Chateaubriand would be here, too»[11], от которой я в голос засмеялся, но быстро замолчал и похлопал ладонью по губам. Пусть бифштекс уже давно остыл, он был в сто тысяч раз вкуснее того безбожного гастрономического эксперимента в доме Элиота, потому что был приготовлен Валентином.

Прежде чем лечь спать, я решил проверить списки гостей на показ в следующем месяце. Дрожащего света ночника не хватало. Я то и дело отвлекался на посторонние шумы: то у соседей снизу что-то падало, то по трубам бежала вода, то за окном проносились кони. Все чаще я наклонялся к бумагам и тер глаза, пока наконец не понял, что пора закругляться: в графе с номером последнего гостя вместо «77» стояло «78».

Казалось бы, ну и что? Просто добавился кто-то. Однако количество гостей было зафиксировано еще тогда, когда я задумал пригласить ровно 77 человек в честь удвоенной семерки, символа Капитанов и Лиги. Внезапное 78 ввело меня в замешательство.

Вновь потерев глаза, я поставил палец на число 78, провел к столбцу «Место» и прочитал: «Ряд 8, место 8». «Разве оно не занято?» – подумалось мне. Палец двигался дальше, к столбцу «Категория» – и глаза схватили странное тире. Прочерк. Его не могло быть априори – мы указывали сферу деятельности всех гостей, даже если это было «супруга».

– Что происходит? – прошептал я вслух и чуть не задохнулся, когда увидел имя.

«Алексей Левандовский», – значилось там.

– Вряд ли в утвержденные списки затесался однофамилец, – высказал мои мысли Элиот.

Еле держа приоткрытыми сонные глаза, он все равно слушал Келси внимательно. Лину и Луиз он попросил принести нам кофе и что-нибудь поесть сюда, на второй этаж. Голос Келси дрожал, и он часто закрывал рукой рот. О Левандовском он отзывался как о забытом знакомом. Часто использовал слова «как и тогда», «снова», «в его стиле». Не договаривал, запинался: «Ну, и потом… Понимаешь». Ему не хватало слов.

– Это значит, что случившееся с Валентином – далеко не последняя угроза. Освальд был прав, – проговорил Келси и уронил голову на руки.

Обычно непослушные, его кудри сегодня льнули к вискам, открывая высокий лоб и скулы. Крохотные бриллиантики в ушах сверкали, образуя дорогой ансамбль с ожерельем и перстнями. Келси выпрямился и вынул из внутреннего кармана синего пиджака черный конверт.

– Это «Субмарины» нашли в квартире под комодом. Честно говоря, я побоялся открывать. – Келси шумно выдохнул. Казалось, на него нахлынули воспоминания. – Мог бы ты это сделать?

Элиот взял со стола салфетку, обернул ею руку и вытянул из конверта плотную белую карточку. Мы с Келси обступили его кресло с двух сторон. Без подписи и имени отправителя на карточке было выведено: «Kitty, tell your friends that we’ve already found the next victim»[12].

Келси нахмурился и осторожно забрал конверт.

– Может, это какая-то ошибка? – предположил Элиот.

– Это не ошибка. Он знал, что я приду, – неживым голосом ответил Келси.

– Откуда ему было знать, что ты придешь? Откуда ты знаешь, что это от него?

– Это от него.

– Уверен? Ведь подписи нет.

– Подпись – это его почерк.

Келси двинулся к письменному столу у окна и подхватил дело Левандовского. Зашелестели страницы. Наконец он замер над какой-то анкетой. Мы сравнили карточку с найденным образцом – манера письма действительно совпадала. Почерк был аккуратный, даже слишком, как в школьных прописях.

– Помните, вы говорили, что с тысяча восемьсот семидесятого по семьдесят пятый он был закреплен за отцом Валентина? Так вот, после этого, с восьмидесятого по восемьдесят пятый, он переехал в Нью-Йорк и добился по старым знакомствам встречи с папой. Работал на нашу компанию – в основном какая-то бумажная работа, стал вхож в наш дом, а потом и в дома наших друзей.

– А как же жандармерия?

– В тот период он не служил, потому что в тысяча восемьсот восьмидесятом получил травму плеча. Был отстранен до полного восстановления. Теперь я думаю, как же зловеще выглядит это совпадение во времени – смерть родителей Вала и серьезная, требующая отстранения травма… Всё в один год.

– Что же Левандовский делал в то время, пока был знаком с твоей семьей? – спросила я, выделив его фамилию. Показалось странным, что Келси не называет ее, будто ему трудно произносить это слово.

Он задержал на мне печальный взгляд:

– Он преподавал философию и латынь. Служил гувернером… Потому такой почерк. Учительский. Я его вспомнил, еще когда Валентин получил письмо перед арестом… – Келси замолк, точно у него что-то встало в горле. – А насчет жертвы – это очень плохие новости. Нам надо понять, на кого они нацелились, пока не стало поздно. Возможно, это ты. – Он посмотрел на меня. – Ты же видела в мой день рождения какую-то тень. Ты же написала обличительную статью. И ты была с Элиотом в Ledoyen на сделке.

– Да я ведь даже не вхожу в ваше общество, – усмехнулась я.

Однако Келси и Элиоту было не до смеха. Охрану они решили усилить в любом случае. Если Пауки нацелились не на меня, если силуэт в окне и статья ничего не значат, вероятно, под прицел попадают все: Элиот, Келси, Винсента, Найджел, Ос. Конечно, Ос и Найджел с меньшей вероятностью, ведь их семейства в глазах Пауков не считались «алчными». Наоборот, де Голли и Ко выступали за всевозможное разнообразие и открытость. Чего не скажешь о других семействах, о чьих делах мне, видимо, только предстояло узнать.

Уходя, Келси отказался от охраны Элиота – сказал, что предупредит своих «Субмарин».

– Все-таки после того, как я попал в беду, их и впрямь созвали. – Он усмехнулся, но как-то горько и отчаянно, и оставил нас одних.

Как только он ушел, нас с Элиотом окутало неловкое молчание, и только через какое-то время я нашла в себе силы спросить Элиота о том, что связывает Келси с Левандовским. Он долго молчал, раздумывая над ответом, а потом поджал губы:

– Не хотелось бы разглашать чужие тайны. Будет честно, если Келси сам тебе об этом расскажет, если захочет.

– Хорошо… – согласилась я. – А ты расскажешь о себе?

Элиот нахмурился:

– О себе?

– Да, о той ситуации, произошедшей пять лет назад.

– А, это. – Он откинулся на спинку дивана. – Что ж, это я могу рассказать. Это событие связано с некогда симпатичной мне дамой по имени Натали. Нас связывало взаимное влечение, и она тогда чуть не стала моей невестой. Ты точно хочешь об этом знать?

– Это часть твоей жизни, так почему бы и нет.

Элиот пожал плечами.

– Ну, тогда продолжаю. Мы были с ней знакомы практически с самого детства, потому что ее отец – один из членов совета директоров нашего банка и папин давний друг. Наверное, он просто хотел пристроить дочь в хорошую семью и делал все, о чем бы его папа ни попросил. В целом меня всегда предупреждали о браке по расчету, так что я тогда даже как-то не возражал, хотел узнать Натали получше – она все-таки была мне интересна: музыкально одарена и образованна, пусть и меркантильна. Пока однажды она не переменилась.

Элиот задумчиво посмотрел перед собой, а потом опустил взгляд:

– Она стала впадать в истерики и подозревать меня в неверности, переворачивала бумаги, принюхивалась к одежде, а потом стала настойчиво требовать помолвки и брака. На одном званом ужине, в присутствии всех акционеров, она разрыдалась и заявила, что несколько месяцев кряду я насильно склоняю ее к близости и теперь она вынашивает моего ребенка.

Он посмотрел на меня, ожидая увидеть какую-то реакцию на моем лице, но я сделала все, чтобы не выразить ни единой эмоции.

– И что же дальше? – проговорила я как можно более ровным голосом.

– Тот вечер был ужасным. Мне казалось, будто с меня содрали кожу. Пока я сидел в оцепенении, отец заступился за меня и заявил, что я бы так никогда не поступил, – проговорил Элиот, массируя лоб. По опущенным глазам было видно, что ему даже вспоминать это стыдно. – Я был так шокирован, что не мог вымолвить и слова.

– Подожди, но ты ведь этого и правда не делал… Верно? – спросила я.

Брови у него возмущенно поднялись:

– Конечно, не делал! – воскликнул он. – Тогда я просто обомлел, потому что не ожидал, что меня могут так подставить. Слухи разлетелись стремительно. Все думали, что я какой-то совратитель.

– Но твой отец защитил тебя?

– Ну, при всех – да, – усмехнулся Элиот. – Это тактика нашей семьи – даже если кто-то из нас неправ, при других мы никогда этого не признаем. Но дома… Дома тебя будет ждать разговор. Серьезный разговор. Тогда отец велел мне готовиться к свадьбе. Я же отвечал, что готов освободить Натали от обстоятельства, которым якобы ее обременил. Хотя не уверен, что можно избавить от бремени, которого никогда не было.

– Что же произошло в итоге?

– Ее родителям и близким я доказал, что она притворяется, – мы пригласили независимого врача, прислуга и охрана дали показания о том, кто из нас где находился в потенциальные «день и время зачатия». – Он показал пальцами кавычки. – Прочие, вероятно, до сих пор считают, что я безответственно оставил женщину в сложном положении. Сплетничают за спиной… Спустя год она действительно родила первенца, потом второго. – Видя, как я приподняла брови, Элиот положил руку на сердце. – Клянусь Богом, Софи, не от меня.

– Верю, – хмыкнула я.

Он задержал на мне взгляд.

– Я серьезно говорю.

– Да я верю тебе. – Я опустила ладонь ему на бедро. – Но злые языки, наверное, считают ее первенца твоим?

Он прикрыл глаза и уставился на стену. Потом еле заметно кивнул.

– Да, эта история липнет ко мне до сих пор, как та черная грязь на пальто Валентина. Не отмоешься.

Я приблизилась и посмотрела на Элиота в упор. Он тоже не отводил взгляда. Его головы уже не охватывал бинт, о ране напоминал только маленький компресс на виске, скрытый волосами, небрежно выпущенными у лица и собранными в расслабленный пучок на затылке. Я скользнула по его шее пальцами и положила руку ему на грудь.

– Мне жаль, что так случилось.

Он грустно улыбнулся.

– Спасибо. Я уж думал, ты будешь беспокоиться насчет этой женщины.

– А мне стоит беспокоиться насчет этой женщины?

– Нет, – выдохнул он и обвил мою талию рукой. – Для меня существует только одна женщина. И, кстати, ради этой женщины я кое-что сделал.

Оставив на моей щеке заботливый поцелуй, он принес с письменного стола сшитый лентой доклад. На первой странице значилось пять женских имен, помимо моего: Анна Венцель, Мари, Люсиль (у нее была фамилия Кало-Джонсон), а еще некая Селин Лаферсон. В скобках было указано: «Рокфеллер».

– Что это? – улыбнулась я, когда он присел рядом и обнял меня.

Элиот заглянул мне в лицо, любуясь моим смущенным румянцем.

– Не догадываешься?

Я покачала головой.

– Это список будущих «подруг Лиги Компаса». Как, по-твоему, звучит? На следующем собрании клуба я хочу выдвинуть ваши кандидатуры на роль полноправных участниц организации. Вряд ли вы будете называться Капитанами, как Винсента, но в круг друзей войдете точно. И, если это важно, я могу попросить называть вас подругами, а не друзьями…

– Ты серьезно? – не верилось мне.

– Конечно. Как тебе идея? Ты рада?

– Да! – Я обвила руками его шею, а он – мою талию. – Спасибо! Боже, у меня… даже слов нет.

– Пожалуйста. Тебя точно примут.

– Это благодаря статье или?.. – прошептала я ему в уголок губ.

– Ну, благодаря статье, конечно же, – ответил он и углубил поцелуй. – Или ты думала…

Я смущенно замотала головой. Под смех и «да я шучу» он усадил меня себе на колени, и мы вместе принялись листать доклад – досье на каждую из потенциальных подруг Лиги.

Люсиль и Мари включили, так как они помогали с документами: Мари сутками сидела в архиве в поисках информации о Левандовском, а Люсиль работала с ней посменно и помогла выйти на Джонсона. Некогда этот негодяй надругался над ней, едва совершеннолетней, а затем против ее воли женился на ней. По сути, только благодаря связям Келси ей удалось расторгнуть брачный договор и выйти с наименьшими потерями.

– По старой памяти она знала его привычки, где и когда его можно найти. Предложила ему встретиться в Ledoyen.

– А вместо нее пришли мы… – осознала я.

Элиот кивнул. Далее в списке шли Анна Венцель и Селин Лаферсон, и если про Анну все было ясно, то имя Селин Лаферсон я видела впервые. «Сестра?» – подумала я. «Супруга», – ответил Элиот на невысказанный вопрос.

– Супруга? – вылетело у меня фальцетом.

– Да.

– У Келси?

Элиот усмехнулся:

– Ты так удивлена?

– Да я… Я думала… Ладно, – пробормотала я. – Просто… удивительно. Келси не то чтобы похож на семьянина.

– Ну, как ты поняла, он в целом человек-айсберг, – произнес задумчиво Элиот. – Что-то, может, нам и не нужно знать. А Селин – да, наша общая знакомая.

– Я ее, должно быть, еще не видела?

– Нет, ты ее не видела еще ни разу. Она живет близ Версаля в особняке, который для нее купил ее отец, Джон Рокфеллер. Раньше она жила в Нью-Йорке, но приехала, чтобы быть ближе к Келси. Она очень необычная дама. Высокая, худая, бледная, с очень короткой стрижкой, намного короче, чем у тебя. Постоянно ходит в черном и говорит томным голосом. А главное – владеет искусством предсказания по картам. Именно так она выяснила, что могло связывать Левандовского с семьей Грантов или Сиринов, помимо мотива возмездия.

В голове как-то не укладывалась вся эта информация.

– Не понимаю, что их могло связывать? И как это открыли ей карты? – С уст слетела усмешка.

– Видишь ли, после раскола в Лигу Компаса можно было вступить только по письменной рекомендации кого-то из Капитанов. Рекомендатель ручался за своего протеже, – объяснил Элиот.

Я сползла с его бедер и села рядом. Он продолжил:

– Люсиль нашла любопытную бумагу: во-первых, о членстве Левандовского с семидесятого по семьдесят пятый год как «друга Лиги Компаса», во-вторых, о его рекомендателе.

– Кто же это был?

– Валентин Грант, отец Валентина. – Элиот усмехнулся.

Меня же ответ поверг в искреннее недоумение.

– Не логичнее ли ему было быть прикрепленным к кому-то из российского отделения вроде тех же Сириных?

– Ты забываешь, Софи, что Левандовский – не просто русский, а русский поляк, и притом анархического толка. Все эти семьи, за исключением Ко, были очень консервативными. Ему, наоборот, было на руку прибиться к европейской семье. Видимо, выбор пал на Грантов.

– Странно… Но тебя ведь смутило не это, да? Что-то другое?

– Да. Было бы, безусловно, интересно узнать, при каких обстоятельствах познакомились Левандовский и Грант – учитывая, что между ними разница в десять лет. Но меня скорее зацепило то, что в семьдесят пятом году Левандовский был занесен в черный список Лиги Компаса и исключен из «друзей». Любопытно это, потому что это единственный случай за всю историю Лиги. Люсиль и Мари подняли все архивы. Больше никого не исключали. Никогда.

– Звучит так, будто он сделал что-то ужасное, – проговорила я. – Может, он уже тогда пытался совершить покушение, и Грант таким образом избавился от него? А тот как раз отомстил спустя пять лет, загнав их карету в овраг.

Элиот щелкнул пальцами.

– Я тоже так подумал, но именно здесь мы с Келси обратились к Селин. Карты показали ей, что Левандовский тогда обладал очень чистой, но печальной душой и был похож скорее на призрака, чем на человека. Отец Валентина же…

– Подожди, что?

– Ну, начнем с того, что Селин отказалась брать в руки фотокопию портрета Гранта-старшего. Она сказала, что через бумагу чувствуется мрак и она испачкает руки. Это подтвердили и карты: его душу томили разные страсти, но однажды ее полностью обуглил тяжкий грех, за который он, скорее всего, и поплатился в той катастрофе. И за него же теперь расплачивается Валентин. Все беды, что выпали на его судьбу, – воздаяние за зло, совершенное отцом. Этим же она объясняет их почти одинаковые полные имена, внешнюю схожесть и рождение с разницей в один день.

Как бы волшебно это ни звучало, в голове моей не укладывалось, что Элиот мог серьезно верить во что-то подобное. Соответствующий вопрос слетел с моих уст, и он ответил на него утвердительно. Я с усмешкой произнесла:

– Правильно ли я услышала тебя – ты и Келси спросили, что было на душе у отца Валентина, у карт? Тебе не кажется, что это как минимум глупо? – Секунду спустя я поджала губы и извинилась. – Прости. Мне просто казалось, что это не самый надежный источник информации.

Элиот пожал плечами, понимая мои чувства:

– А разве память надежнее? Сейчас нам все равно никто не расскажет правды об отце Валентина. Она забыта или скрыта намеренно. У секретов есть срок годности. Поэтому поиск ответа в другой реальности – вполне рабочий способ.

Он немного помолчал и затем продолжил:

– На решении об исключении Левандовского из общества стоит подпись отца. Это нонсенс: при всей его эксцентричности он бы никого исключать не стал. Папа, да, человек непростой. Он над тобой поглумится, пошутит. Будет делать вид, что тебя нет. Но исключить? Никогда. Раскол Лиги оставил на нем заметный след. Исключить человека отец мог только за что-то совершенно неприемлемое. Я помню, мне было пять, когда папа велел мне прекратить общение с Валентином и перестал звать на общие собрания его отца. Похоже, там и правда было что-то неподобающее, – тихо завершил Элиот. – Может, его шантажировали. Или угрожали. Но отец точно что-то о нем знал.

– А ты… не хочешь спросить? Или он тебе не скажет?

– Не скажет.

– Правильно понимаю, что твоя догадка основывается на том, что Грант-старший что-то сделал с Левандовским, попросил твоего отца это замять и исключить свою жертву, добился этого, но стал всем врагом? Так?

– Наверное. И я хочу подчеркнуть, что Левандовский на момент вступления был несовершеннолетним.

– Сколько ему было?

– Пятнадцать. Капитанов даже на собрания клуба до двадцати лет не пускают, а Левандовскому будто все двери были открыты. Как это вообще допустили? – возмущение отразилось на лице Элиота. – Возможно, я слишком разочарован в мире, но мне в голову приходят только дурные намерения.

Люка принес меню, и пока Элиот выбирал, что мы будем есть, я полистала досье Валентина Гранта-старшего. В голове крутились слова о его репутации: о том, как перед ним раболепно падали на колени, как он играл людскими судьбами и выходил сухим из воды. «Чем красивее, тем фальшивей», – сказал как-то Келси.

На последней странице меня ждал портрет Гранта-старшего. Бледное худое лицо, точь-в-точь как у Валентина, обрамляла черная копна волос с небрежной прядью на лбу. Изящная рука в перстнях была артистично приложена к груди, к украшающей ее белой лилии и тем самым часам, которые Валентин носил как наследство и потерял – тонким, серебряным, с циферблатом без стрелок.

Тем не менее я видела точно: это был не Валентин, а его искаженная, лукавая копия. Яркие, будто подведенные карандашом, хищные глаза и глумливая ухмылка не имели ничего общего с добрым, но печальным взглядом и блаженной улыбкой, которые делали лицо Валентина скорбным, но чистым и ясным, точно лик Христа.

Обед мы провели в молчании, но я не испытывала никакого дискомфорта, сидя в тишине. Иногда мы переглядывались, и Элиот спрашивал: «Вкусно?» Я кивала, и мы продолжали отдавать должное содержимому наших тарелок. Когда вынесли малиновый сорбет, Элиот поинтересовался состоянием Леа.

– Передай, что она может восстанавливаться сколько нужно.

– Хорошо.

– Рад, что Анна Венцель согласилась помочь.

– Как ты думаешь, для Винсенты это не слишком дорого? Я слышала их разговор, и мне показалось, что сумма внушительная.

Элиот задержал длинную ложку во рту, а потом вопросительно взглянул на меня.

– А при чем тут Винсента? Леа работает у меня, поэтому, естественно, я оплачиваю все расходы.

– Но… ты ведь и так за всех везде… – пробормотала я удивленно.

С уст Элиота сорвался смешок. Он ковырнул мороженое и заложил ложку за щеку, потом зачерпнул еще ложку, оглядывая потолок, стол… Затем взглянул на меня – кокетливо и даже снисходительно.

– Ты что, волнуешься за меня?

– Ну да. Беспокоюсь, что ты растратишь все ресурсы и потом будет печально и горько.

Эти слова вызвали у Элиота добродушную усмешку. Он наклонился над столом, поманив меня к себе. Я потянулась, и его холодные сахарные губы накрыли мои, а рука легла мне на шею. Он на секунду отстранился, глядя мне в глаза.

– Со мной будет только сладко. – И поцеловал меня вновь.

К Винсенте я отправилась в карете с упряжкой вороных лошадей в темно-синей сбруе и с эмблемой Лиги Компаса на дверце. В потолке кареты имелся раздвижной люк. Воспоминания о нашей с Элиотом прошлой поездке отозвались в теле мурашками. В ногах валялся зонт, на полу что-то сверкнуло – то был бриллиант, выпавший из оправы в порыве страсти.

В прихожей я столкнулась с Леа. Она со слезами благодарила Винсенту, та же пыталась ее успокоить. Леа бросилась обнимать и меня. Мы были с ней одного роста и сложения, но прикосновение ее казалось невесомым, как солнечный луч. От убранных в пучок кудряшек веяло чем-то родным, точно из детства.

– Софи, спасибо вам. Вы были внимательны ко мне, но я очень боялась, – проговорила она дрожащим голосом. – Спасибо и мсье Лаферсону. Я помню, что вы заметили. Спасибо мсье Ко за то, что заступился за меня. Спасибо мсье де Голлю, что все равно дрался, хотя его ударили сильно… И спасибо мсье Ричмонду…

– Леа, мы рады, что вы целы. – Я прижала ее сильнее, а она поднесла мои руки к губам и поцеловала их.

– С Леа все будет в порядке, – произнесла сошедшая с лестницы Анна Венцель.

В ее голосе и горделивой осанке чувствовался холод. Строгость облика подчеркивал белый халат, накинутый поверх закрытого темно-синего платья. Она поправила русые волосы, собранные в низкий шиньон, надела шляпу и жестом поманила Леа за собой к карете. Девушке предстояли еще две недели восстановления и возвращение к Ричмондам. Проводив их, я спросила Винни:

– А что с доктором Пьером? Его нашли?

– Хм, не знаю.

– О, ему самому теперь требуется доктор, – послышалось сзади, из арки, ведущей в гостиную. Прислонившись к стене, Мари поправляла обернутую вокруг головы косу.

– Его избили? – испуганно предположила я.

– Как говорил Келси: «Добрым словом и револьвером можно добиться больше, чем просто добрым словом». Нет, не бойся, его не убили. Он теперь в захолустном доме престарелых, где, думаю, и встретит свою старость.

– Жаль, что Джонсона не сдали, – послышался из гостиной еще один голос – это на диване сидела, лицом к окну, Люсиль и красила глаза. – Ему тоже хорошо бы где-нибудь поселиться за то, что он с тобой сделал. Желательно в тюрьме.

Мари отмахнулась:

– Пусть живет. Бог ему судья. Захочет наказать – накажет. Я же просто хочу счастливой быть, – улыбнулась она и присела к Люсиль.

Я тоже опустилась на диван напротив, пока Винсента что-то искала в столовой. Вместо привычных фруктов и чая на стеклянном столике между диванами поблескивали розовые, золотые и прозрачные склянки, кисточки, парфюмы и помады. Их разбавляли заколки, шпильки, диадемы, ободки – и все переливчатое, блестящее, яркое.

– Софи, это правда, что ты и мсье Ричмонд вместе? – повернулась ко мне Мари. – Он называл тебя при нас «моя милая». Когда вы успели так сблизиться?

Я удивленно захлопала глазами.

– Ну, все так быстро произошло…

– Так, мы ждем подробностей, – подбежала Винсента, веселая, с виноградом и шампанским. – У кого совесть чиста, тому скрывать нечего!

Последовала бойкая и богатая на вздохи и писки беседа, в которой я выложила, конечно, далеко не все, опустив пикантные моменты. Винни, Мари и Люсиль, будто руководимые незримым дирижером, то визжали фальцетом, то контральто кричали в подушки. В итоге Люсиль и Мари кинулись меня обнимать, уверяя, что благодарить за такое счастье следует правильный макияж и кружевные перчатки.

– Давай, Мари, накрасимся так же и пойдем в ресторан – покорять герцогов! – воскликнула Мари.

– Только порядочных. Я уже побывала в золотой клетке, больше не хочу, – усмехнулась Люсиль.

Девушки ушли, и мы с Винсентой несколько часов читали и рисовали, наслаждаясь тишиной, как бывало в феврале, до начала всех мрачных событий. Потом Винни бесшумно поднялась на второй этаж, и я пошла за ней: в одиночестве тишина ощущалась невыносимой.

В спальне Винсента устроилась среди пухлых шелковистых подушек и лукаво-выжидательно глянула на меня. Мне и самой не терпелось поделиться с ней подробностями. Мы проболтали почти два часа. Уже стемнело, когда Алис постучалась и пригласила нас вниз. Я в этот момент сидела у зеркала и расчесывала волосы. Винни подошла к двери, дожидаясь меня. Я повысила голос, договаривая:

– Даже не помню, чтоб когда-то себя так чувствовала. Он такой нежный, обходительный. Всегда спрашивает, всё ли в порядке… – Я встала, положила расческу на трюмо и присоединилась к подруге.

– Да ты что? Серьезно? – удивлялась Винни моим рассказам и тут же вскрикнула: – О господи! – От неожиданности зачем-то вскрикнула и я сама.

Бледный свет люстры медленно скользил по растерянным лицам троих мужчин – Найджела, Освальда и третьего, высокого гордого господина лет пятидесяти. По сильной схожести с Винсентой я предположила, что это ее отец. Синий цвет костюма сильнее подчеркивал его благородство и одновременно суровость.

Освальд за его спиной задумчиво почесывал щетину на подбородке. А у Найджела были оскорбленно поджаты губы. Похоже, мы прервали непростой разговор.

На молчаливый вопрос Винсенты мсье Тиме только мотнул головой и с нескрываемым высокомерием велел мне уйти наверх. Винни заявила ему, что я много сделала для Лиги и у нее нет от меня секретов. Я уставилась на нее во все глаза. Как в театре, где-то наверху нам подыграл сквозняк – хлопок двери отозвался протяжным неловким эхом по всей полукруглой зале.

– Тогда зачем стоите? Садитесь, – проворчал он.

В замешательстве мы опустились в кресла. Освальд и Найджел, свесив головы, сидели напротив мсье Тиме. На стеклянном столике между нами стоял красный резной поднос, на нем курился горячим паром чайник китайского чая гуанси, сладко пахло от блюда с бананами, малиной и медом. Однако слова мсье Тиме были далеко не усладой для ушей.

– Мы с вашими отцами были очень озадачены произошедшим с Валентином. Есть предположение, что это не последняя выходка Пауков, а возможно, не только их – есть риск, что они работают с другими обществами.

– Но мы же ведь все относительно мирно расположены друг к другу? – проговорила Винсента.

– Теперь уже не мирно, – перевел на нее взгляд отец. – Есть информация, что в Парижском лицее при КИМО лицеисток, в основном дочерей членов Лиги, доводят до отчисления или – еще хуже – до самоубийства, а в Московском филиале КИМО явно планируют покушение на одну из студенток – Веру Шторм.

– Веру? – удивилась Винсента. – Ту самую Веру, которая живет напротив нас?

Ее отец кивнул. Он продолжил рассказывать, что между закрытыми клубами и тайными обществами сейчас очень напряженные отношения и что это уже не просто расстановка сил, а игра на выбывание. В какой-то момент он перешел на русский, и я перестала его понимать. Мы с Найджелом переглянулись: не очень-то это было вежливо, – и Винсента попросила отца перейти на французский или хотя бы на английский. Мсье Тиме ответил холодным взглядом и многозначительной паузой. Лицо Найджела озарилось надеждой, но Тиме только брезгливо скривил губы и продолжил на русском.

Найджел сцепил руки в замок. Его вытянутое лицо почти сравнялось по цвету с волосами, а Винсента говорила мне, что бледнеет он, когда очень зол. Я знала, что отец Винсенты недолюбливает Найджела. Первое время он это скрывал, но напряжение становилось все сильнее. Кузены Винсенты тоже не одобряли ее выбор. Герман высмеивал Найджела за то, что тот выбрал после лицея сразу вступить в Лигу и служить переводчиком, а не учиться в КИМО. Лев донимал Винни вопросами: «Где цветы? Конфеты? Украшения? А платье он тебе хоть одно купил?» В каждом письме он спрашивал, почему Найджел до сих пор не сводил ее в какой-то модный ресторан. Рассматривая их совместные фотокарточки за столом, Тео выдавал глумливые комментарии.

«Правильно папа говорил: по характеру Винсенту с мужской частью нашей семьи объединяет невидимый кадык!» – восклицал Герман, и вся семья заливалась смехом. Грозный стук кулака по столешнице прекращал их снисходительный хохот. «Просто перестань видеться с ним, и все», – сурово цедил отец.

Винсента все это терпела молча. Не перечила, не защищалась, просто позже у себя в комнате тряслась от слез. Потом открывала глаза, и в них пылал гнев, способный не просто выжечь сердца насмешников, но даже город спалить дотла. И только ласковое слово Найджела способно было потушить этот разрушительный огонь. Суровое лицо богини, исполненное отчаяния и боли, светлело, и на ее месте возникала прежняя Винни, которая румянилась и просила Найджела помочь ей открыть футляр с тушью. Тот безропотно отворачивал тугую крышку и передавал ей футляр, а она смущенно благодарила: «Ну что бы я без тебя делала?»

«Наверное, сидела и плакала бы» – Он шутливо целовал ее в макушку, а она укладывала голову ему на плечо. Нежность тушила пламя гнева. Ее семью это едва ли волновало. Она рассказывала это только мне. Как Найджел катал ее на велосипеде, покупал сладости, игрушки, журнальчики и срывался к ней в любой момент, когда она звала. В дождь шел по улице в одной сорочке и жилете, укрывая ее своим пальто. Довольствовался тарелкой дешевого супа, чтоб заказать ей любимое блюдо. Дежурил у постели, когда ее сразила простуда, неусыпно заботился о ее настроении и здоровье. Он ладил со всем в доме: трубами, дверями, люстрами. В их первую встречу он собственноручно починил кран в ее ванной. Довольный, он смахнул со лба прилипшую прядь – рукава закатаны по локоть, пальцы перепачканы. Между бровей блестели капли пота, волосы у висков закудрявились, распахнутый ворот открывал стройную шею и ключицы. Эта картина, говорила потом Винни, тронула ее сердце. Ее умиление и смущение переросли в симпатию, а затем – в привязанность и любовь.

Однако семья хотела для Винни другого – повыше, покрасивее, побогаче. Кого-то, кто вызовет водопроводчика, а не запачкает руки. Кого-то вроде Элиота, Освальда, Келси. Перед ними они пресмыкались, а перед кем-то вроде Найджела можно было не заморачиваться даже элементарными приличиями. По их мнению, он в жизни Винсенты был просто ошибкой. Форс-мажором.

– Ну, вот такой форс-мажор, да. Теперь надо ехать, – мсье Тиме снова перешел на французский.

– И выбора у нас нет? – усмехнулась Винсента.

– Нет.

– Как же так, папа? Может, вы с мсье Ричмондом еще подумаете?

– Вы едете в Москву. А все остальные попробуют разобраться с тем, что происходит тут, в Париже. Говорят, и на вас уже наведен прицел, – обратился мсье Тиме ко мне.

Сердце пропустило удар. Ничего более не объясняя, он встал с дивана. Винсента поднялась за ним. Мы с Найджелом в недоумении посмотрели на Освальда. Он ответил полушепотом:

– Через две недели Винсента, я и ты, – он указал на Найджела, – поедем в Москву и под прикрытием будем спасать одну студентку, дочь друга Лиги Компаса Ильи Шторма. Если коротко, то это всё.

– И я тоже? – удивился Найджел. – Но ведь я не знаю языка.

Освальд пожал плечами. Они вместе поднялись и пожали руки мсье Тиме. Руку Освальда он пожал уверенно, Найджела – слабо и с брезгливостью. После молодые люди отправились на второй этаж. Оскар Тиме проследил за ними исподлобья, темные брови затеняли глаза, сверкавшие недоверием и разочарованием. Винсента тяжело вздохнула.

– Папа, я останусь. Здесь мои друзья, нам нужно все обсудить… Поезжай сам, хорошо? Спокойной но…

Отец не дал ей договорить, просто вышел и хлопнул дверью перед ее носом. Нас обдало сквозняком. Сердце мое сжалось: и у Винни тот же опыт. Чем старше ты, любимая дочь, тем меньше отец с тобой говорит, и вместо тепла от него начинает веять ледяным молчанием. Глаза Винсенты блестели от слез, губы сжались в тонкую ниточку.

Я увела ее в гостиную, усадила на диван и обняла, чувствуя, как дрожат тонкие плечи под моими руками.

– Папа обо всем знал. Франц, Алис… Они все в этом доме по его указке. Каждую неделю докладывали, где я, с кем, кто и как часто здесь ночует. Подслушивали каждый наш вздох и каждый разговор, – процедила она. – И та тень в окне, помнишь? – Ее глаза блеснули. – Это был никакой не Левант. Это был Жак. Камердинер Ричмонда. У них-то все отработано в плане конфиденциальности, – усмехнулась Винсента.

– В смысле? – нахмурилась я.

– Ее просто не существует! – Она истерично рассмеялась. – Они за всеми следят, Софи. Каждый дом, квартира, кладовка, сарай Ричмондов имеет глаза. И мой любимый папочка перенял у своего друга эту дурную привычку. Ты тогда видела не врага, а своего… Хотя с такими своими и врагов не надо.

Она зажмурилась, и по ее щекам полились слезы.

– Он все это время со мной не разговаривал. Игнорировал, молчал. Не отвечал на вопросы. Потом стал оскорблять Найджела, выяснять, что у меня с ним. «Кто он тебе? Ты дура? Тебе нравятся такие? Сколько раз я тебе говорил, что он жалкий кусок…» – Винсента замолчала и перевела дыхание. – Я ответила, что люблю его.

Ее залитое слезами лицо исказил истеричный оскал, ноздри задрожали. Я обняла ее крепче, но было уже поздно. Меня оглушил страшный крик:

– Как же я это все ненавижу!..

– Ш-ш-ш… – Успокаивала я ее, бьющую диван.

На лестнице тут же возникли испуганные Освальд и Найджел, но я махнула им, чтобы уходили. Сейчас было не до них.

Крики Винсенты резали мне слух и сердце. Я плакала вместе с ней и пыталась утешить, чтобы ее горечь не превратилась в неконтролируемый гнев.

Винсента злилась очень редко, но страшно. Она кричала до срыва голоса, пинала стулья, каталась по полу. В один из таких приступов она разнесла кухню, уставленную австрийским хрусталем. «Лучше бы… меня… не было, – выла она, растрепанная, красная, в свою пышную бордовую юбку, сидя на полу среди осколков. – Зачем?! За что мне все это?!.. Ненавижу…» Я в это время вместе с Алис выносила из кухни ножи и вилки. Подумать только: Алис видела все это и все равно продолжала наушничать отцу Винни!

В обществе Винсента была для всех улыбчивой богиней в ярко-красном платье верхом на вороном коне. Ее русые волосы пронзал солнечный свет, гибкие руки натягивали резной лук. Она целилась каждому в сердце – и попадала, но не стрелой, а улыбкой. Однако эту улыбку было так сложно увидеть в последнее время…

Когда Винсента успокоилась и уснула, Найджел тихо спустился и взял ее на руки. Бледный, с покрасневшими глазами, он тоже выглядел как после срыва. Винсента прильнула к нему и захныкала. Он поцеловал ее в лоб, кивнул мне в знак благодарности и унес наверх.

Мне пришлось размять шею, спину, снять пиджак – сорочка под ним была вся мокрая. Со стаканом воды я подошла к столу, где в золотых рамках блестели Винсентины медали, фотографии, грамоты. На краю стола стояли два овальных портрета. На одном было фото улыбающейся Винни в возрасте двенадцати лет: маленькое лицо и красное платье скрыто волнами крупных непослушных кудрей.

Другое фото было сделано недавно, в день рождения Элиота, в замке Шамбор. По высокой фигуре струилось невесомое бордовое платье. Податливая ткань мерцала на плавных изгибах. Шею удлиняла высокая прическа. В сравнении с детским портретом щеки выглядели впалыми, и глаза из-за этого увеличились, как будто потемнели. Скрестив на груди руки, она закрывала пальцами губы. С женственностью к ней пришла грусть. Закрытая поза и потухший взгляд, как из-под толщи воды… Я подумала с грустью: «И ты за бортом, моя милая подруга».

Освальд Ко

– «Человек за бортом». Это ведь ты подал идею названия? – спросил Валентин.

– Да я говорю тебе, нет, – повторил я уже в третий раз.

Я пришел к нему на следующий день после того, как узнал, что мы едем в Москву. Казалось, я единственный радовался возвращению домой.

Найджел негодовал из-за того, что едет в страну, языка которой совершенно не знает, и из-за необходимости непосредственно контактировать с Оскаром Тиме, который его ненавидит. А Винсента видела в этом злой умысел отца, желание поссорить их с Найджелом, проучить его или наказать ее. Перед тем как уйти после срыва Винни, мы с Софи договорились, что она расскажет эту внезапную новость Элиоту, а я – Валентину и Келси.

Точно чувствуя, что найду их вместе, я направился сперва к Валентину. Келси, в фиолетовом бархатном костюме и белой сорочке, раскрытой на груди, вальяжно сидел в кресле у письменного стола. На шее у него переливалось крупное золотое ожерелье, поблескивали цепочки и кулончики, на пальцах красовалась вся коллекция перстней, будто он собирался отсюда прямиком на свой показ.

Валентин, в вязаном синем свитере поверх белой рубашки, сидел напротив и читал газеты. О том, что он пережил, напоминал только лиловый синяк у виска. Он, собственно, и вел себя так, будто ничего не произошло: спокойно встал, налил мне чаю с молоком, выслушал новости и пожал плечами. Мол, раз Тиме и Ричмонд в курсе, значит, надо смириться с судьбой. Кстати, говоря о судьбе – Валентин заметил: название статьи любопытно совпало с заглавием его изъятого романа. Речь в нем шла об альтернативной России, и он считался крамольным именно поэтому: Россия там была республикой, Третьей Российской Республикой, по аналогии с Францией. Валентин объяснял это желанием «соединить две родины, каждая из которых изгнала его, в одну вымышленную страну, которая его приняла».

Я помнил отчетливо, как три года назад к Валентину на Большую Морскую нагрянула сыскная полиция. Слуги испуганно попрятались, только камердинер Михаил вместе с нами переходил из комнаты в комнату. Валентин снисходительным взглядом скользил по жандармским фуражкам, вежливо открывал шкафы и показывал свои рукописи. Помню, как тучный инспектор полиции пробормотал с искренним сожалением: «Осторожнее, Валентин Валентинович, таким манером ведь не поленятся найти у вас что-нибудь запрещенное». На предъявленный французский паспорт Валентин оскалился: «Ничего запрещенного, кроме моего мнения, у меня нет».

– …Что ж, тогда снимаю шляпу. Это прямо какая-то магия, – проговорил нынешний Валентин, снова раскрывая газету. – Что совпадение названий, что сам факт наличия на первой полосе L’Aurore статьи, написанной женщиной. Удивлен, что они не настояли на мужском псевдониме.

– Элиот заплатил, наверное, – разглядывая свои ногти, бросил Келси.

– А они вместе, я правильно понимаю? – взглянул на него Валентин.

– Правильно понимаешь.

– И уже наверняка едва ли не поженились?

– Да, оказывается, все может быть просто у людей.

– Осуждаю, – усмехнулся Валентин.

– Что осуждаешь? – не понял я. – Незапланированную влюбленность?

– Да, Вал, пора бы обустроить свою личную жизнь, – саркастично проговорил Келси и рассмеялся.

– Иди к черту. – Валентин поморщился.

– Нет, а если серьезно? – спросил я.

Он посмотрел на меня со снисходительностью старшего:

– Моя проблема в том, что при планировании своей личной жизни я слишком полагаюсь на Апокалипсис, – сказал и снова уткнулся в газету.

Повисла неловкая пауза, которая не смущала Келси, тоже погрузившегося в чтение, но очень угнетала меня. Я решил сменить тему:

– В целом тебе ведь понравилась статья?

Валентин отложил газету, прищурился и надменно хмыкнул.

– Ну, если не брать во внимание то, что вы вывалили на всеобщее обозрение мое происхождение, которого я не хотел раскрывать, и рассматривать текст только с точки зрения публицистики… В нем много пафосной риторики, не подкрепленной ничем, кроме эмоций, и прослеживаются претензия Софи на знание истины и желание, чтобы с ней все соглашались. Эта заведомо скользкая дорожка, по моему скромному мнению, журналисту совсем не подходит. Если бы я преподавал в КИМО на факультете журналистики, я бы утверждал: «Если вам хочется, чтобы все соглашались с вашими словами, – пишите учебники». Это все, что я могу сказать. Помимо «спасибо», конечно же.

Я поморгал.

– Валентин, поздравляю, теперь ты – совсем как тот твой противный преподаватель. Какой ужас.

Он закатил глаза.

– Ося, я говорю правду. Не тебе объяснять: журналист не должен ждать, что с ним будут соглашаться. Более того, никто даже не обязан нас слушать! Стой и свети, как маяк, и пусть твой свет будет видно. Главное – выстоять в волнах. В этом твоя природа.

– Господи, и с этим занудой я живу, – проговорил Келси в чашку, невинно отведя взгляд.

Валентин посмотрел на него, выгнув бровь. Келси широко улыбнулся.

Спустя четверть часа в углу комнаты зазвонил телефон. Келси поговорил немного с кем-то, чей голос показался мне знакомым, потом накрыл трубку ладонью и подозвал Валентина. Тот оставил газету на столе, подошел, держа руки в карманах брюк, и прислонился спиной к стене рядом с аппаратом.

– Не возражаешь, если Элиот придет сюда с Софи?

Валентин покачал головой.

К приходу друзей Валентин выставил на журнальном столике пять чашек, овсяное печенье, леденцы, молоко и свежий хлеб с маслом. Потом выпрямился и шумно выдохнул.

– Да, негусто. Ос, может быть, сходишь купишь что-то еще? Вино, торт.

– Вал, ничего страшного. Они же не трапезничать, а тебя навестить, – отмахнулся Келси, не дав мне даже ответить. – Ну что, ты думаешь, они потребуют шампанского и лобстера? Или явятся в бриллиантах?

– Нет, конечно же. Просто как-то неприлично.

– У тебя холостяцкая квартира. А еще ты намеренно не держишь ни одной служанки. Мы мужской коалицией будем сейчас что-то готовить, что ли? Все это понимают и не осудят тебя.

– Вероятнее всего, ты прав, – неохотно согласился Валентин.

Вскоре за дверью раздались голоса, и после проверки жандармом в квартиру вошли Элиот и Софи с Лешей на руках. Темно-синие костюмы-двойки сидели на них одинаково элегантно, а от сияния головных украшений в комнате, казалось, стало светлее. Ажурная шапочка, усаженная бриллиантами, покрывала голову Элиота, вдоль лица спадали длинные сверкающие цепочки, делая его более узким и утонченным. Лоб Софи украшала тонкая диадема с алмазной капелькой в центре, уши визуально чуть удлиняли и заостряли сверкающие каффы, а на бледной шее сверкал широкий бриллиантовый чокер с прямоугольной перламутровой пластиной.

Валентин застыл и уставился на них в полном недоумении, затем его взгляд медленно переполз на Келси. Тот виновато поджал губы и развел руками.

– Выглядите потрясающе, – проговорил Валентин.

Элиот усмехнулся и приветственно похлопал его по плечу. Затем он указал на Софи.

– Наша героиня.

– Рад вас видеть, – улыбнулся Валентин, пожимая ей руку.

– И я вас, – ответила она смущенно.

– Это вы в честь моего освобождения так нарядились?

– Нет, увы, мы потом едем с визитом в Ложу. Они вытравили пауков из дома и любезно пригласили нас оценить его чистоту, – красиво объяснился Элиот.

С час мы беседовали. Софи и Валентин, все еще обращаясь друг к другу на «вы», обсудили статью и подписали несколько экземпляров для клиентов Келси. Обоим было явно неловко и неясно, зачем кому-то нужен автограф, но Валентин со снисходительной улыбкой поддержал Софи: «Запомните этот момент. Ваша первая подписанная статья».

Элиот в соседнем кресле любовался то Софи, то Лешей, который мурчал у него на коленях, оставляя шерстинки на тонком сукне костюма. Несколько раз он подносил котенка к Келси, но тот только морщился.

– Кстати, где будет жить этот кот? – спросил он досадливо, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Точно не у меня, – ответил Валентин. – Хотя компания, конечно, не помешала бы.

– Разве не у тебя? – Софи повернулась к Элиоту.

– Я в целом не возражаю.

– А можно я его возьму? – кажется, впервые за всю беседу подал я голос.

Все повернулись ко мне. Рука Элиота замерла на Лешином загривке, взгляд вопросительно обратился к Софи: казалось, ему все равно – котенок милый, конечно, но не более того – и он просто хотел сделать приятное ей.

– Ну, если вы ладите, то почему бы и нет? – Он встал и пересадил Лешу мне на колени. – В последнее время он вроде стал к тебе ласковее.

– А он тебя не любил? – удивился Валентин.

Пока я рассказывал ему о начале нашего знакомства, Леша потоптался на моем бедре, сполз на кресло, потом снова влез ко мне на колени и свернулся клубочком на животе. «Ну, нашел место», – проворчал я про себя, боясь шевельнуться: Лешенька мгновенно уснул. Я рассматривал его, почесывал, наблюдая, как он дышит, как время от времени на маленьком черно-розовом носике возникает и сразу сдувается прозрачный пузырь. Когда мы стали расходиться, пришлось побеспокоить котенка – нужно было посадить его в дорожную сумку, чтобы отнести домой. Однако он даже не проснулся, только недовольно мяукнул сквозь дрему.

Дома меня ждал Найджел, который успел накурить огромное злое облако в гостиной. Взгляд у него был пустой и холодный.

– Фу! – Я замахал руками, разгоняя дым. Леша высунул голову из сумки и смешно чихнул. – Дружище, тут же шелковая обивка, впитается все! Да и я запаха табака не переношу. И Винсента, кстати, тоже.

– Винсенте не только табак не нравится, – пробормотал Найджел глухо.

Я остановился.

– Вы что, поссорились?

Он кивнул. Не понимая, хочу ли вникать в их проблемы, я молча присел рядом и открыл сумку. Леша выпрыгнул и тут же устроился у Найджела на коленях, что заставило его улыбнуться, пусть мыслями он был не здесь.

Мы поужинали, а после Найджел прилег на диване в гостиной. Я же перешел в спальню – разобрать корреспонденцию. Почти все письма были с российскими марками, и я невольно радовался, что вскоре увижу родные места.

Первое же письмо удивило: писал Андрей Мельничевский, бывший сокурсник. Мы не были друзьями, и не оттого, что он плохо успевал, – просто мне была неприятна его меркантильность, склонность искать в любом общении выгоду для себя. Письмо он написал большое, складное, на четыре листа убористым красивым почерком, но к середине мои подозрения все же подтвердились: Андрей просил меня достать по выгодной цене гарнитур украшений Cartier для его невесты. «Я непременно возмещу тебе затраты при встрече», – сладко врали каллиграфически выведенные строчки. Не в первый раз.

– Ну нет, Андрей, давай-ка сам постарайся для невесты, – усмехнулся я, точно он мог меня слышать.

А потом прищурился. На следующей странице шло интересное: «…у нас тут только и разговоров, что о неком Алекси Леванте. Ходят слухи, что он сбежал сюда из Парижа и что-то разнюхивает в КИМО. Институту пришлось выставить усиленную охрану».

Остаток письма я проглядел по диагонали, потом отбросил его и в весьма поганом настроении отправился в постель, прихватив с собой Лешу. Он забарахтался в перинах, но быстро вынырнул, тараща глупые желтые глаза. Я погладил его и пробормотал:

– Ох, Леш, кажется, в Москве нам с тобой будет весело.

Статья Софи оказалась более резонансной, чем я предполагал. В отличие от Элиота, я не делал ставку на переубеждение масс или манипулирование общественным мнением. Самое важное было – вытащить Валентина и приструнить тех, кто его оклеветал. Однако, помимо этого, нам удалось развлечь элитарного читателя.

Влиятельные люди Парижа возмущались: «Как авторитетная L’Aurore могла опубликовать на первой полосе истеричный бред молодой женщины?» Хозяйки салонов поддакивали: «Да еще и никому не известной?» Коллеги Валентина недоумевали, почему именно Софи, а не им доверили такую ответственную задачу – они ведь могли написать намного больше и лучше! Важные государственные лица требовали доказательств, сведений, имен – по их мнению, написанное Софи могло попросту быть выдумкой.

Тем не менее собратья по перу оценили материал высоко. В разных изданиях под заголовком «L’homme à la mer» выходили статьи о разного рода жандармском произволе за последние годы. Были обнародованы возмутительные дела, которые в свое время почему-то даже не стали рассматривать. Люди стали по-настоящему замечать то, что их в обществе смущает.

Что до самой Софи, она не могла поверить в происходящее. Удивленно смотрела из кареты Элиота, как прохожие на улицах бурно обсуждают ее детище, а когда газета L’Ermitage запросила в редакции L’Aurore почтовый адрес Софи, она и вовсе обомлела. Валентину пришлось окликнуть ее:

– Софи, вы с нами? Я могу дать ваш адрес?

– Конечно! – выпалила она, а потом проговорила задумчиво: – А чего они хотят?

Вал усмехнулся.

– Обычно спрашивают в другой последовательности.

– Я просто очень удивлена и рада, – смутилась Софи.

– Вероятно, сначала они хотят с вами побеседовать, познакомиться. Окончательная их цель, должно быть, – сделать вас постоянным автором.

В трубке отдаленно звучал голос Софи: «Это ты посодействовал?» И искреннее восклицание Элиота: «Нет, это не я, клянусь! А что, ты бы хотела?» – «Нет, нет, я рада, что они сами». Положив трубку, Валентин звонко рассмеялся.

– Беру свои слова обратно, – ответил он на мой вопросительный взгляд.

– Какие?

– Она не злая суфражистка, она добрая суфражистка.

Я усмехнулся:

– Ты прав. Но кстати, вот чего не понимаю: как она собирается уживаться с Элиотом? Он ведь хочет брак, семью, детей.

– Но ведь и она этого хочет. – Вал пожал плечами и сел на диван рядом со мной.

– Разве суфражистки этого хотят? – изумился я.

– Конечно.

– Я думаю, ты не понимаешь их.

Вал набрал в легкие воздуха:

– А я думаю, что понимаю. Я с ними беседовал. И знаешь, что я понял? Их рвение к самостоятельности на самом деле исходит из желания помощи. Они хотят делать все сами не потому, что им это нравится, а потому, что устали надеяться на мужчин. Потому что видели, и не раз, что мужчины и не думают помогать. Однако под мужчинами они зачастую имеют в виду самых беспомощных, бесполезных и безмозглых представителей нашего рода, забывая, что есть и другие. У этих женщин сердце кровью обливается, когда они видят, как помогают таким же, как они. И еще сильнее – когда тем, кто хуже их. – Он сочувственно свел брови к переносице. – И это грустно.

– То есть ты думаешь, что Софи на самом деле всегда хотела такого мужчину, как Элиот?

Валентин рассмеялся:

– А какая женщина не хотела бы такого, как Элиот? Он стройный, умный, добрый, красивый и богатый. Обычно это пятеро разных мужчин.

– Ну, не преувеличивай, – отмахнулся я.

– Прости, погорячился. Трое разных мужчин.

– Вал.

– А что? Это ведь правда. Элиоту тоже сложно. Такая пара получилась – два страдания друг друга нашли и, дай бог, счастливы будут.

– А в чем же сложности Элиота? – усмехнулся я.

– Ну, как в чем? – развел руками Вал. – Его богатство – это его проклятие. Всю жизнь думать, любят ли тебя за то, каков ты есть, или за то, каким кажешься? Любят ли только добрым и щедрым, за деньги и недвижимость, или любят и злого, и больного, просто так? Что-то мне подсказывает, что Софи – это второе. И если интуиция меня не обманывает, то Элиот – счастливчик. А учитывая то, что он ужасный зануда… Согласись, им обоим повезло.

– Да, собственно, так и было, – согласился я. – Когда я спросил, почему она, Элиот ответил: «Родное узнается всегда». Это она ему первая так сказала. Не о влюбленности, конечно, но по этой фразе он понял, что она и есть «родное».

– Ну, вот об этом я и говорил, – покачал Вал головой.

За обедом, приготовленным моим поваром, я рассказал ему, что инспекторы признали вину, а лейтенанты, которые подбросили ему улики, арестованы. Разумеется, о методах я умолчал, зная, что Валентин их не одобрит. Потом я передал ему все, что мы благодаря усилиям Люсиль и Мари узнали о Левандовском.

– Теперь все складывается, – отозвался Вал, уплетая суп. – Правда, не могу поверить, что этот человек задумал такое ради возмездия – и ладно, если речь только о моей репутации, но если те случаи с Элиотом, Германом и тобой связаны… Это просто ужас. – Он сложил приборы и нахмурился. – И если он связан с убийством родителей…

– Мы не знаем наверняка, – выпалил я, чтобы успокоить его. – Просто провели аналогии: возраст, вражда между вашими семьями… Но это не точно.

– Да наверняка, – произнес Валентин и посмотрел на меня в упор. Я ожидал увидеть в его глазах гнев, боль, но взгляд был пустым. – Когда Левандовские напали на Штормов, то есть, считай, Сириных, это был акт агрессии одной семьи из Лиги Компаса против другой. Убийство Константина Шторма стало концом глухой вражды и началом вооруженного противостояния внутри организации. Началом войны.

– Так… – Мне стало интересно, к чему ведет Вал.

– Огонь полыхал только в российской части организации. Конечно, у членов других стран в Лиге тоже не все было гладко, но российское капитанство постоянно раздирала территориальная вражда, классовые различия, да банально идеологически противоположные взгляды. Все напряжение шло оттуда.

– Большая страна – много людей, поэтому?

– Возможно. Но Январское восстание это только подтвердило. За убийство Шторма убили отца Левандовского. Все поровну. Око за око. Казалось бы, разобрались. Только вот – ты никогда не задумывался, почему дедушка Шарль инициировал выход Пауков сразу, как только произошел этот кровожадный ритуал между двумя семьями?

Вал выдержал паузу, которую я заполнил пожиманием плеч.

– Он знал: увидь подобное члены Лиги из других стран, и начнется такая своевольная, беззаконная резня, что это сподвигнет мир к новой всеобщей войне. После столкновения в Царстве Польском он окончательно понял, что мечта о «справедливом обществе для всех» – это утопия. Его нет. И никогда не будет. Есть Капитаны, которые считают, что это общество не для всех. И есть Пауки, которые убеждены, что это общество несправедливо. И самое страшное в том, что они говорят о разных обществах.

Под его размышления я отодвинул пустую суповую тарелку и воздал должное бифштексу с цветной капустой. Вал же, оставив еду, продолжал:

– Наверное, Освальд прав. Вряд ли Левандовский мстит мне за убийство отца. Он уже отомстил – если это был он. Если он до сих пор на этом помешан, то он просто душевнобольной.

– Он и есть душевнобольной, – пробормотал я.

Вал покачал головой:

– Несомненно, ты прав, но я к тому, что надвигается что-то более масштабное и страшное, понимаешь? Ты, Герман, Элиот, я… – стал он загибать пальцы. – Все – дети Капитанов, чьи отцы и деды приводили в действие ужасные приказы в отношении отцов и дедов Пауков. Я думаю, у них есть система, какой-то план. Проект по возмездию за то, что делали наши предки.

– Думаешь?

– Да. Вспомни: кто сейчас руководит Пауками? Им всем по сорок пять – пятьдесят пять лет. Это их родителей наши деды отправляли на верную смерть, оставляли без любящих отцов и родительской заботы. Они выросли беззащитными и озлобленными. Их силу питает отчаяние. Оно и сподвигает их на то, что они делают сейчас… Нам нужно быть начеку. Кстати, откуда ты знаешь Левандовского? Мне кажется, ты мне ни разу о нем не говорил.

Я смотрел на остывший суп в тарелке Вала, на его пустой взгляд, покрасневшие от волнения щеки и жалел, что поднял эту тему за столом. Учитывая то, как лихо разум Вала пускался во всевозможные теории о связи людей или событий между собой, надо было ожидать, что он сейчас сорвется к письменному столу и начнет чертить схемы. Благо, что все ограничилось рассуждениями вслух.

– Вал.

– А? – взглянул он на меня.

– Давай обедать.

Он молча взялся за ложку, но я видел, как его глаза то и дело вспыхивают какими-то идеями. Прежде чем уйти в комнату, он вновь спросил меня, откуда я знаю Левандовского. Вопрос на мгновение оглушил меня. Мгновение это будто длилось вечно, и тело немело, точно я тонул. Из меня вышло еле живое: «Прости, я не могу тебе сказать. Та ситуация меня очень…»

Валентин не дал мне закончить. Похлопал по плечу со словами: «Ты не обязан мне рассказывать» – и ушел в свою комнату писать.

Хотя с Валентина сняли все обвинения, Оллред и Великая Ложа настоятельно рекомендовали ему залечь на дно и следующие пару месяцев покидать квартиру лишь в исключительном случае. В таком режиме Вал смог прожить три дня.

За эти три дня он перемыл полы, протер хрусталь на канделябрах, почистил мебель, перебрал шкаф, ящики, стол. На подоконнике большого окна в зале появились растения в горшочках. Затем Вал попросил поваренную книгу, список продуктов. В промежутках между этой лихорадочной деятельностью он читал, писал, спал, а иногда стоял посреди комнаты, тяжело вздыхая. На третий день я пришел к нему после закрытия бутика и застал его лежащим на полу между журнальным столом и диваном: руки безвольно лежали вдоль тела, а опустошенный безнадежный взгляд был устремлен в потолок.

– Господи, ты меня пугаешь. Что произошло?

– Я так больше не могу, – глухо проговорил Вал.

– Что стряслось?

– Я хочу гулять с вами по городу. Хочу брать интервью. Писать репортажи с места событий. Хочу в салон. В библиотеку.

– Ух, сколько прыти – а раньше тебе было тяжело из дома выйти. Всего-то надо было тебя тут закрыть. Но нет. Не положено, – с усмешкой повторил я слова жандарма за дверью.

– Келси, это отвратительно, я умираю со скуки. Будь у меня хоть дом, как Шамбор у Элиота, но тут же просто можно сойти с ума. Здесь совершенно нечего делать. Я уже прочитал три романа, а перечитал – шесть. И писал. И стирал. И штопал. Даже ножки у кровати подкрутил.

– Тебе нужно какое-то развлечение?

– Мне нужно писать для L’Aurore! Почему я не могу писать из дома? Почему они не могут принести мне тему и унести готовый материал?

Он перевел взгляд с потолка на меня и рывком поднялся. Чуть не рухнул от головокружения, но я ловко успел поймать его за локоть.

– Я поговорю с главным редактором. А еще я хотел предупредить тебя о госте.

Глаза Вала блеснули.

– Что за гость?

– Твой двоюродный дядя. Советник Валери де Талейран. Он придет сюда завтра вместе со мной. Сейчас он оценивает правомерность действий жандармов. Не знаю, кажется, хочет извиниться перед тобой или что-то в этом роде.

Валентин поднял брови.

– Извиниться? Запоздал он с извинениями.

– Примешь его?

– Нет. Пусть отправляется туда, откуда вдруг вылез спустя двадцать лет.

– Вал.

– Так ему и передай.

– Вал, этот человек, возможно, посадит всех тех, кто решил, что может так поступать с тобой. Давай ты примешь этого человека, любезно примешь, а я сделаю так, чтобы ты мог каждый день писать что-то для любимой газеты? Ну, или придумаю что-то еще веселое. – Я с улыбкой протянул ему руку. – Идет?

Валентин на секунду уставился на меня, потом закатил глаза и ответил на рукопожатие, что-то бурча под нос.

– Не слышу? – Я приставил ладонь к уху.

– Идет! – буркнул Валентин чуть громче. – Боже.

С де Талейраном мы встретились в моем бутике и только после этого двинулись к Валентину. Хотя он был осведомлен об освобождении Вала, предложение поехать на квартиру так его удивило, что я даже на секунду задумался: а точно ли он ведет это дело? Оказалось, он полагал, что ехать придется в дом в Версале.

Де Талейран не выглядел злым и алчным человеком: статный, стройный, с короткой стрижкой и закрученными усами, он был одет в обычный государственный мундир, скромно украшенный парочкой медалей. В разговоре держался деловито, тихо, иногда смеялся и даже шутил. В квартире сразу отметил чистоту и аккуратность, хоть и сказал, что «с таким духовным наследием, как у Валентина, жить в такой каморке просто непростительно».

Валентин его встретил сдержанно. Даже слишком. Сам он вопросов не задавал, отвечал односложно, предложил гостю только чай. Талейран не раз спрашивал его, всё ли в порядке, на что Вал просто кивал. Должно быть, где-то внутри себя гость отмечал такое поведение как неуважительное, но внешне этого, конечно, не показывал.

Де Талейрана, как, должно быть, и любого статусного обеспеченного человека, озадачивал тот факт, что Валентин нигде и никогда не упоминает свое родство с графами и герцогами по отцовской линии, с императорским двором – по материнской. Именно поэтому он и пришел сначала ко мне с этим вопросом. Но я-то знал, что Валентин, так рано оказавшийся один против всего мира, попросту не хотел этим родством осложнять себе жизнь.

Помнится, Софи, описывая в статье эту часть его биографии, недоуменно воскликнула: «Да наоборот ведь, они бы ему помогли, вытащили бы, с кем-то договорились!» Она рассуждала так, потому что сама никогда не притрагивалась к этой роскоши. Не представляла, как завидовали бесконечным замкам, салонам и квартирам родителей Вала их родственники во Франции и в России. Не видела, с какими жадными глазами они ожидали обнародования завещания, как ликовали, когда им отходил солидный куш. Не знала, что первые годы после смерти родителей Валентин скитался из семьи в семью, пока благодаря хлопотам деда Найджела не получил дом под Версалем: только тогда он вдруг приобрел в лице теть и дядь «любящих опекунов». Благо еще ребенком Вал научился распознавать запах гнили под приторным ароматом лести.

«Я не хочу играть в это лицемерие, не хочу разбираться, кому я нужен по-настоящему, искренне, а кому – для достижения тех или иных алчных целей. Я просто хочу, чтобы все меня забыли, как забыли тогда. Пусть думают, что я давно за бортом, на дне, мертв. Лишь бы не совались ко мне», – повторял Валентин еще совсем юным. В университете, в редакциях его первое время спрашивали, не сын ли он депутата Гранта или министра Сирина, но он сухо отвечал: «Однофамилец». На международных форумах Лиги Компаса не садился ни за стол Грантов, ни за более обширный стол Сиринов, а сидел со мной или с Освальдом как гость. Чрезмерная роскошь, которая сопровождала его фамилии, только усложняла ему и без того нелегкую жизнь.

Единственный вопрос, который Валентин задал сам, вызвал у де Талейрана неловкое молчание и удивление. Сидя напротив и глядя в стол, Вал равнодушно спросил:

– А почему вы не присылаете цветы на могилу родителей?

– Ах, непременно присылаем. Бывает, конечно, что вылетает из памяти.

– С тысяча восемьсот восьмидесятого года вылетает, я так полагаю? – улыбнулся Валентин.

– Нет, ну что вы, – стушевался де Талейран. – Мы ведь присылали цветы. Не каждый год, конечно, признаюсь, но все равно стараемся.

– Да? И какие?

– Разве теперь вспомнить… Кажется, гладиолусы.

– Любопытный выбор. Особенно учитывая, что папа любил только белые лилии. – Валентин поднял брови и в упор посмотрел на де Талейрана.

Тот вежливо улыбнулся и переглянулся со мной. Его до этого приличное, скромное лицо исказила гримаса раздражения: оно покраснело, проступили скрытые морщины, на скулах вздулись желваки.

– Валентин. Я соболезную вашей потере, однако это ведь ваши родители. Я лично связан с семейством Грантов-Сиринов только через вашу тетю, то есть мою прекрасную жену, а она не была так уж близка со своим младшим братом. Полагаю, нам простительно ошибиться в такой мелочи, как его любимый вид цветов…

Брови Валентина возмущенно сошлись к переносице.

– Это не мелочи, – глухо произнес он.

– Извините, конечно, не мелочи. Это просто… Я понимаю вас. – Де Талейран торопливо прижал руку к сердцу. – И ваш гнев я тоже понимаю. Ваш отец оставил нам больше, чем вам, – это не может не злить. Однако такое решение было принято, вероятно, только из-за вашего возраста. Позже вы все-таки что-то да получили. Вернее, вам передал де Голль… Не совсем честным способом, уж не знаю, почему он так бился за то, чтобы дать вам… Но, естественно, у меня никаких претензий!.. Теперь вам, наверное, хотелось бы что-то больше, лучше, но…

– Нет, мне бы хотелось только, чтобы они были живы, – перебил Валентин.

Молчание, повисшее после этого, убило диалог. Валентин переглянулся со мной, а потом посмотрел на мои часы и холодно улыбнулся де Талейрану. Тот пробормотал еле слышное «мне бы тоже хотелось» и в тишине допил чай.

Он еще раз заверил, что доведет до конца разбирательство с жандармерией. Вал только кивнул, не сводя глаз с журнального столика перед собой. Талейран двинулся к выходу, и Валентин встал проводить – но только потому, что я поднял его едва ли не насильно.

– Не хочу покидать вас на такой неловкой ноте, поэтому подчеркну: вы, как родственник, можете попросить о любой услуге – в сфере образования, здравоохранения, безопасности. Также, если этот вопрос для вас все еще такой острый… Мы бы могли подумать, какие дома и земли отдать вам. Мы родня и можем договориться, как разделить это наследство… – тихо проговорил де Талейран, впившись глазами в лицо племянника, и протянул руку.

Вал слабо пожал ее и улыбнулся:

– Благодарю, мсье де Талейран. Память – это единственное мое наследство. Мне больше ничего не нужно.

Он развернулся и ушел, не дождавшись, пока де Талейран покинет прихожую. Проводив гостя, я уже собирался высказать Валу свое недовольство его поведением – но, войдя в спальню, увидел его сидящим на кровати, спиной к двери. Плечи его вздрагивали. Правой рукой, манжетой белой рубашки, он утирал слезы, катящиеся по щекам, а в левой сжимал фотографию, которая обычно стояла у него на прикроватной тумбе в рамке. С фотографии смотрела счастливая молодая пара и улыбающийся ребенок в матроске. Снимок был сделан в день рождения Вала – последний, который он встретил не сиротой.

Я молча прикрыл дверь.

Вышел Валентин только вечером, помятый и заспанный. За ужином он ворчал, что теперь не сможет спать ночью, но зато есть повод написать что-то для газеты. Чувствуя себя виноватым, я пробормотал, что с Клемансо мне договориться не удалось.

– То есть они обходятся без меня? – спросил он с ноткой ревности в голосе. – Небось, уже нашли кого-то на замену.

– Да вот спрашивали насчет Софи… – проговорил я задумчиво. – Вернее, они не хотят, чтобы она сейчас писала для них. Они предложили тебе ее обучить, сделать из нее, так сказать, идеального репортера для их газеты. Как тебе идея? Освальд отметил, что ты вполне отвечаешь стандартам неприятного, но опытного преподавателя.

Валентин, задержав за щекой еду, мрачно уставился на меня:

– Келси.

– Да?

– Я за такое тебя могу выгнать.

– Я просто предложил. Неужели даже не подумаешь об этом?

– Подумаю. Но немного позже. Сейчас-то мне что делать?

– Могу остаться с тобой, если тебе нужна компания.

– О, будем вместе читать мои подростковые дневники и плакать? – съязвил он.

– Ну, если хочешь, да, – согласился я, и он изумленно затих.

В комнате он действительно вытащил из тумбочки несколько альбомов и записных книжек в кожаных переплетах, взялся рассказывать об их с родителями поездках, праздниках, ссорах, а потом вдруг раскрыл потрепанную тетрадь, перевязанную жгутом, и стал читать: «Я помню, как мама брала за одну руку, папа – за другую, они подхватывали меня, и я летел над ступенями, как бабочка. Однажды папа случайно заехал клюшкой для крикета себе в лоб и называл себя, с кровью на лице, римским гладиатором. Хотя он был таким смешным, он был смелым. А еще папа был очень важным. Его все уважали: пожимали руки, хлопали по плечу и приглашали в гости. Это признаки уважения, говорил он мне. Маму, судя по этим признакам, тоже уважали. Она командовала всеми служанками, придумывала разные формы для деревьев в саду, у нее были самые красивые платья и самые мягкие руки. Она никогда не уходила, пока я не усну. Она все время целовала меня, хотя мне казалось, что я слишком взрослый для подобных нежностей…»

С его подбородка сорвалась слеза. Ресницы дрожали, как и голос. Он поджал губы и отложил дневник.

– Иногда мне кажется, что у меня остановится сердце от боли.

Я пересел с кресла на кровать, достал платок и протянул ему.

– Вал. Всё. Давай больше не будем. Ты сейчас нарочно себе делаешь больно. Перестань.

– Меня как будто засасывает в эту пучину, когда я думаю о них, – проговорил он с полуистеричной улыбкой. – Мне не нужно, чтобы говорили об этом. Мне своих мыслей достаточно. Но когда об этом начинают говорить, да еще и так небрежно, как этот чертов де Талейран, будто это ничего не значит…

– Вал, забудь о нем. Он ничего не понимает. Он не знает, а я знаю: о том, что ранило больнее всего, мы молчим. Я знаю, что поэтому ты не говоришь о своем папе. Ты о нем молчишь. Поэтому ты не говоришь о своей маме. Ты о ней молчишь. Тишина – единственное, что осталось от тех, кого ты потерял. Память заглушила их голоса. Стерла лица. Тебе кажется, что ты уже не помнишь, как они выглядят. Боишься, что когда-нибудь забудешь совсем. Ты нарочно делаешь себе больно, ведь боль – последнее, что связывает тебя с ними. Я понимаю тебя. Понимаю.

Вал поднял на меня заплаканные глаза, шумно вдохнул, и от одного взмаха ресниц по его щекам покатились крупные слезы.

– Но сейчас ты не один. У тебя есть мы, – улыбнулся я.

Он плакал, и я не пытался остановить его. Иногда нужно просто выплакаться, потом набрать воздуха полной грудью и отправиться дальше в путь. Как экипаж. Как команда. Как семья.

Часто я мечтал о мире, где мы все вместе. Беззаботно смеемся, едим… Кругом вода. Солнце блестит на волнах. Соленый бриз целует шею. Бирюзовые волны набегают друг на друга, и у берега резвится белый пес, гоняясь за альбатросами и чайками.

Освальд в белой парадной фуражке с лентами и в матроске разгребает ногой гальку в поисках ракушек. По мелким волнам бегают в купальных костюмах молочного цвета Винсента и Найджел. Они обрызгивают друг друга водой, а горизонт прорезает белоснежная яхта с надписью «Премудрость». На носу стоит крохотная темноволосая девушка в большой белой шляпе, подняв руки навстречу ветру, – Софи. Она посылает кокетливый воздушный поцелуй мужчине у руля. Этот мужчина в капитанской форме – Элиот.

Им кто-то свистит. Это Валентин. Он радуется за них, как за себя. Его белые брюки подвернуты до колен, но он все равно их промочил – низ брючин темнеет. Его ноги ласкает пена. Белая сорочка трепещет на ветру, обнажая впалую грудь. Черные кудри лезут ему в глаза, он лениво их убирает. Зовет меня: «Пойдем поплаваем, Келси». Моя белая одежда сливается с белизной солнца и пены, и я становлюсь морем.

Так выглядит моя мечта. Так выглядит наш Компас.

Мы в Лиге Компаса верим, что пришли из моря. Море – наша родина, и имя ей – Компас. Там обитали наши души до рождения. Компас – это место в пространстве, невидимое и непостижимое. Иногда оно возникает в памяти, но выглядит у всех по-своему.

Освальд видит свой Компас как закатное море с лиловыми волнами, с месяцем и звездой в розовеющем небе. Компас Найджела – солнечный и соленый, весь в бирюзовых прозрачных волнах внахлест, полный свежего ветра и смеха чаек. Таков же и Компас Винсенты – солнечный, торжественный и боевой. Судно под облаком белых парусов ныряет меж синих волн. Свет и тень бегут по надстройкам яркими полосами… Говорят, Компасы похожи лишь у тех Капитанов, чьи души пришли из одного мира. Помню, однажды Винсента сказала Найджелу: «Мне кажется, моя душа грелась с твоей еще до начала времен». А он ответил: «Ты – потерянная часть души моей. Ее я и назвал Кораблем». Это ли не признание в любви и вечной верности? Найти родную душу – дар, которым награждают далеко не каждого. Некоторым будто суждено прозябать в одиночестве, в печали и в тени.

Компас Валентина был именно таков. Там всегда царила ночь, мерзлая и сырая. Корабль качало, штормило, рычали волны, не переставая лил дождь. Говорят, Компас отражает дух и настрой носителя – и Валентину казалось, что он единственный такой угрюмец.

Но потом он встретил другой такой же корабль в ночи под звездами Трои. В этой ночи царили штиль и приятная прохлада. Во мраке что-то поблескивало: это мигали звезды, то красные, то оранжевые, то золотые, светили сквозь рангоут, звали его, смеялись, переливаясь зеленым, синим, пурпурным. Одна звезда сияла ярче остальных, и ее свет отразил другой корабль, прокладывая путь во тьме. Этот корабль искал его. Ярким лучом он подал знак, и корабль Валентина послушно пошел за ним. Я был этим кораблем.

Возвращаясь мыслями в реальность, я взглянул в окно. Над Парижем занимался весенний рассвет. Из двух бетонных труб напротив поднимались тонкие струи густого пара. В небе качались редкие птицы. Город, весь сиреневый и синий, моргал сонными окнами.

Где-то крыши темнели, где-то серели, кое-где их обволакивал дым и пар. Над крышами предрассветное небо тонкой полосой прорезал луч Эйфелевой башни. Он светил потерянным, как маяк.

Туманное голубое небо начинало розоветь, будто в воду с голубой краской окунули кисточку цвета фуксии – медленно, проникновенно. Выглянули первые рыжие лучи солнца, и я сказал Валентину: «Пора».

Нужно было ехать в замок Шамбор, к Элиоту. Мы хотели отпраздновать вступление Софи в Лигу Компаса, но почему бы не отметить и освобождение Валентина? Когда я сказал об этом, Элиот только покрутил у виска: «Келси, это просто кошмар. – Он выдержал паузу. – Мне нравится». И мы решили, что вывезем Валентина на одну ночь в замок у Луары. Ведь жизнь одна!

«Верно, и моя едва не закончилась – дайте-ка подумать – буквально несколько дней назад!» – воскликнул Вал, когда я ему сообщил о шальной задумке. В ответ я рассмеялся громче нужного, и Валентин взорвался. Он злился, ругался по-черному, кричал, что решать это нужно было сначала с ним.

– Так ты не едешь? – спросил я, когда он утихомирился.

– Еду, конечно! Что мне еще остается? – вновь воскликнул он.

Тогда я рассказал, что передал охраннику небольшое вознаграждение в конверте, а потому его не хватятся даже через два-три дня, а квартиру он покинет, фактически не покидая ее, – благодаря тросу, который «Субмарины» (я сказал «мои друзья») протянут из окна напротив.

– Как вы попадете в ту квартиру? А, погоди, – нахмурился Вал. – Там же жил этот гад.

Мы легко провернули эту шалость: Вал, уцепившись за трос, перелетел через улицу в окно, а я покинул квартиру как полагается, вежливо попрощавшись с жандармом.

В квартире напротив Вал удивленно оглядывал «субмарин» – Жака, Лорана, Николя – и как будто не знал, как с ними заговорить. Конечно, его смутил их наряд: массивные черные ботинки, закрытые костюмы, портупеи, шлемы, винтовки наперевес, ножи и заряженные магазины на ремнях. Эти господа совсем не походили на гибких дам в переливчатых платьях, в чьем обществе меня привыкли видеть. Я велел им забрать тросы и ключи и попрощался с каждым коротким рукопожатием. Уже внизу, садясь в карету, Вал наклонился к моему уху:

– Ты связался с плохой компанией, да?

Он беспокойно выискивал в моих глазах ответ. Я усмехнулся и похлопал его по плечу:

– Вал, я ее создал.

Софи Мельес

Когда было окончательно решено, что Винсента и компания едут в Москву, подруга вложила мне в руку ключ от особняка и сказала, что я могу жить у нее. По спине пробежали мурашки. Вспомнилось: вначале, удирая к Винни от своих, я сказала именно это – Винсента едет в Москву и просит присмотреть за ее домом.

Уезжали они примерно на три месяца, но могли вернуться как раньше, так и чуть позже.

– А может, это вообще ложная тревога. Штормы – люди очень беспокойные, а Вера, если это та Вера, которую я помню, всегда казалась мне пугливой и глуповатой. В любом случае живи здесь сколько хочешь. Я понимаю, что ты будешь постоянно у Элиота. Но у девушки должно быть место, куда она может вернуться, – пусть у тебя это будет мой дом, – сказала Винни.

Пока она, как и Освальд с Найджелом, паковала чемоданы, я тоже собирала вещи. Удивительно, но после взрыва на форуме, когда я пришла вся в пыли, в окровавленных брюках, испуганная, родители больше не мучили меня придирками и вопросами. Более того, они с пониманием отнеслись к тому, что теперь я живу в доме Винни. Предложили почаще бывать в компании Капитанов. Казалось бы, они должны были начать сильнее переживать за мое окружение, но крепость их объятий после того происшествия говорила, что им было не все равно. Они по-настоящему испугались, что я могла погибнуть или пропасть без вести. И, наверное, думали, что мои новые друзья смогут меня защитить.

Жак рассказал, что за время моего отсутствия мама с папой практически не ссорились. Когда он возвращался с занятий, в доме царили тишина и взаимопонимание. «Может, я была причиной их ссор?» – спросила я в шутку. А Жак, смерив меня осуждающим взглядом, неиронично сказал: «Да».

Еще одной причиной моего возвращения была необходимость подобрать наряд для вечера в замке Шамбор. Элиот сообщил – по секрету, конечно же, – что мы едем праздновать не только освобождение Валентина, но и мое вступление в Лигу. «Нужно нарядиться, Софи», – сказал он. Но в моем гардеробе, увы, не было подходящей одежды.

Опечаленная, я отвезла свои пожитки к Винсенте и вернулась к Элиоту. Он спросил, что меня расстроило, а после объяснения усмехнулся:

– А кто сказал, что надо искать среди имеющейся одежды? Я приготовил тебе сюрприз.

Оставив меня на диване, он спустился и через некоторое время вернулся в сопровождении Лины, Луиз и Леа. Каждая несла белый сверток и по команде Элиота раскрыла его передо мной.

– Келси предложил мужчинам одеться в темно-синее, а дамам – в белое. Очень неожиданно после феерического радужного дресс-кода, но что есть, то есть – классика не стареет. Келси прислал для тебя два варианта, c которыми я хотел бы тебя предварительно ознакомить.

– Что же за варианты?

Лина держала на вытянутых руках белоснежный костюм – пиджак, жилет и широкие брюки. Луиз – отрез ткани сложного оттенка белого, которая в ее руках струилась так волшебно, что от пошитого из нее платья, должно быть, и вовсе будет взгляда не отвести. В руках Леа сверкали туфельки с атласными лентами для завязывания вокруг щиколоток.

Элиот подсел ко мне и взял за руку.

– В начале встречи с нами немного побудут родители. Я бы все-таки хотел, чтобы вы увиделись и поговорили в спокойной обстановке. Последние несколько дней были чересчур тяжелыми, да и я не планировал, что ваше знакомство произойдет вот так. Конечно, я ни в коем случае не настаиваю на этом и уважаю твой выбор, но я подумал, что в платье ты произвела бы на родителей более сильное впечатление, чем в костюме. Я понимаю, что костюм для тебя не просто одежда, а еще и высказывание.

– Твои родители – не из тех людей, кто любит, когда говорят без их разрешения.

Элиот виновато склонил голову.

– Прости их, это сложно изменить.

– Всё в порядке.

– Не возражаешь ли ты, Софи? – Он заглянул мне в глаза.

Я повернулась к Леа. Та кивнула на ткань в руках Луиз и произнесла одними губами: «Выбирайте платье». И я согласилась. Следующие два дня, помогая Винсенте со сборами, я не могла перестать представлять, как буду выглядеть в этом платье.

Утром субботы мы выдвинулись в сторону замка Шамбор. Я видела старинные двери высотой в шесть метров, торжественный полумрак холла, призрачные стрельчатые своды и пол в черно-белом мраморе, как на картинах Вермеера. На мои нынешние впечатления накладывались тонкой полупрозрачной калькой воспоминания со дня рождения Элиота, когда я впервые побывала здесь.

В тот день Ос и Винни вошли первыми, отдали прислуге верхнюю одежду и буднично, без эмоций прошли вперед, к арочному своду, оживленному хвойной рождественской композицией. Только Найджел – Господи, родная душа, – врос в пол в таком же потрясении, что и я, с запрокинутой головой. Вскоре у нас заболели шеи. Нос щекотал запах старины, как бывает в музеях. Найджел, помню, пробормотал: «Если сейчас откуда-нибудь выйдет королева Виктория, я не удивлюсь».

«Ты о моей маме? Ей бы понравилось, что ты называешь ее королевой», – прозвучало сбоку, и я перевела взгляд с потолка на говорящего. Словно восточный рыцарь, Элиот стоял в белом японском халате с рисунком из голубых сосновых веток по подолу и рукавам. Такой фасон подчеркивал широкие плечи и атлетичную талию, вытягивал вверх силуэт. Гладкие темные волосы поддерживала в высоком пучке перламутровая палочка. В тот момент я поняла, что, если этот мужчина прямо сейчас скажет: «Я желаю обладать вами», я отвечу: «Я позволяю». Или даже так: «Я прошу».

«Мадемуазель Софи Мельес? – улыбнулся он и наклонился, чтобы взять мою руку. – Очень приятно, я Элиот Ричмонд. Чувствуйте себя как дома». В ответ я пробормотала что-то неразборчивое. Меня окутал его томный аромат. Он пах как мягкий полумрак, что скрывал огромные морские гобелены на стенах, как старинная книга, как дубовый стол и как судьба. Ладно, последнее я придумала. Отрезвило меня только то, что Элиот всего лишь пожал мне руку, тогда как остальных поприветствовал более тепло.

Но теперь Элиот обнимал меня. С завязанными глазами я шла по анфиладе просторных холлов. Стук наших каблуков, смех и шепот отзывались протяжным эхом. В одной из комнат, где чувствовалось тепло и слышалось потрескивание дров в камине, Элиот запечатлел на моем лбу поцелуй.

– Снимешь свой костюм, ладно?

Я ахнула и стукнула его по руке:

– Ах вот зачем ты завязал мне глаза! Тогда помоги расстегнуть его, бесстыдник!

– Милая, мы тут не одни, – почти шепотом произнес Элиот, едва сдерживая смех. – Я хочу, чтобы ты примерила кое-что другое.

Улыбку с моего лица смыло, будто в меня плеснули ледяной водой. Щеки и скулы под лентой запылали. Какой позор! Элиот притянул меня к себе за подбородок. Его губы прильнули к моим, пальцы скользнули от щеки к шее и ключице… А потом он просто пожелал мне хорошей примерки и исчез, велев камеристкам не развязывать мне глаза до прихода визажистов, а после прикрыть платье шалью, чтобы я не увидела его раньше времени.

Под руками визажистки мое лицо в зеркале становилось бледнее, красивее, но что-то давило в груди, будто хотелось заплакать. Завернутая в шаль, я пыталась по ощущениям понять, что под ней: переливчатый атлас с пышным подъюбником окутывал ноги, бока обнимал жесткий корсет, нежная ткань покрывала руки и открывала плечи. Как это будет выглядеть? Не потеряю ли я себя?

– Все готово, мадемуазель, – объявила дама средних лет, помогла мне встать и бережно сняла шаль.

Кремово-белый шелковый лиф обнажал шею, ключицы, низко открывал декольте. Рукава-крылья струились до пола. Корсет утягивал талию, а пышная длинная юбка заставляла ее казаться еще тоньше. Пальцами, унизанными сверкающими перстнями, я коснулась широкого округлого колье. В груди под ним зарождался плач, тоска по печальной девушке в синем костюме, какой я себя знала.

– Я ожидал, что ты будешь в нем прекрасна, но даже подумать не мог, что настолько, Софи, – послышался позади голос Элиота.

Зачарованный, он стоял в дверях, а потом направился ко мне и обошел вокруг. С собранными на затылке волосами, в белой сорочке под иссиня-черным фраком и в бордовом галстуке он выглядел так же элегантно, как в первую нашу встречу. Он смотрел на меня, будто видел впервые, а затем приник губами к моей руке.

– Тебе нравится? – спросил он обеспокоенно, коснувшись моей щеки. – Выглядишь грустной. Всё в порядке?

Я кивнула и попыталась улыбнуться, но внезапно в носу защекотало, а глаза наполнились влагой. Элиот тут же выхватил из нагрудного кармана аккуратно сложенный носовой платок и приложил уголком к моим глазам.

– Что такое?

– Ничего, – прошептала я, часто моргая. – Просто… много мыслей.

– Ну, в этом я не сомневаюсь. – Он улыбнулся и подул мне на веки. – Что за мысли такие?

– Не хочу тебе говорить. Вернее, не знаю, как это сказать.

Он чмокнул меня в нос.

– Ты думала о нас? Или, может, о себе?

– Да, наверное, – согласилась я. – Сначала вспомнила себя в костюме и подумала, что теряю себя, надев это платье. Потом решила, что неуверенность заметна даже в красивой одежде. Затем мне стало стыдно за то, что я так одета. Что я для этого сделала? Чем заслужила? Ничем… А сейчас вот думаю… Ведь легко мужчине любить, когда женщина такая красивая… Но будет ли он любить ненакрашенную, растрепанную, плохо одетую? Какой-то злой голос говорит мне, что нет, – усмехнулась я, поднимая на Элиота глаза.

На его лице изобразилось смятение, даже растерянность. Он заторможенно моргнул. Затем взял мои ладони и приложил к своим щекам. Щеки у него горели.

– Буду ли я любить тебя, если ты будешь не накрашена, растрепана, плохо одета? Конечно, буду. Я же тебе уже говорил… – Он растянул губы в грустной улыбке.

Я погладила его по щекам и прошептала:

– Спасибо.

– Другое дело, я часто думаю о том, полюбила бы ты меня, если я был бесполезен, слаб и нищ? Если бы у меня пропали эти деньги, дома, знатная фамилия?

– Конечно, – сказала я. – Ты ведь и без этого – ты.

– Я?

– Да.

Он задумчиво похлопал глазами.

– Часто я чувствую неуверенность, которой не имею права показать. Знаешь, что это за неуверенность? Вот ты – и в мятой домашней сорочке, и в синем костюме, и в этом бесподобном белом платье – всегда будешь собой. Ты полагаешься не на оболочку, которая охраняет твое сияющее ядро, а на само ядро. А я как будто полагаюсь на оболочку. Однако ядро без оболочки не перестанет жить, а вот оболочка без ядра – перестанет.

Он высвободился из моих ладоней и горько усмехнулся.

– Прости. Я не должен все эти тяжелые мысли перекладывать на тебя, на твои хрупкие плечи. – Элиот скользнул кончиками пальцев по моим ключицам и плечам.

Я обвила его руками, прижавшись к груди.

– Не извиняйся. Рассказывай все что хочешь. Я это очень ценю. Очень. И ты сильно заблуждаешься на свой счет.

– Спасибо, моя милая, – обнял он меня в ответ, и я впервые за долгое время почувствовала, что я, такая маленькая в таком большом мире, в безопасности.

В главном, некогда бальном синем зале с позолотой на лепнине уже сверкал приборами торжественный стол, вдоль которого выстроилось пар двадцать дубовых резных стульев с высокими готическими спинками. Под почти двухметровой хрустальной люстрой блестела пирамида бокалов, в пять ярусов. Темно-синие стены украшали морские пейзажи и портреты предков Элиота. Их всех объединяли властные взгляды, длинные волосы и богатые узорами одежды.

В северной части зала, под куполом, подобным куполу древнегреческого Пантеона, всю пятиметровую стену занимал величественный орган. В канун Рождества, на свой день рождения, Элиот играл на нем неизвестную долгую мелодию – мятежную, тяжелую, жуткую, точно черная ночь в самом сердце разъяренного моря. Вокруг выли волны. Из мрака рос шторм. Этим штормом управлял Элиот, сидящий за прямоугольным инструментом. Гибкие пальцы бегали по четырехуровневой клавиатуре, а ноги ловко управлялись с широкими педалями. Казалось, он играл всем телом. Казалось, он сам – и мелодия, и море, и нечто большее, чем человек. Глубокий звук завораживал, утягивал на дно, откуда он и доносился, – страшный, но не устрашающий. Когда Элиот выдержал последний аккорд и просиял улыбкой, я поняла, что влюбилась в это произведение. «Токката и фуга ре минор», – простодушно ответил он мне потом, даже не подозревая, что породил в моем сердце.

– На самом деле я влюбилась вовсе не в произведение…

– В его день рождения, говорите… Не знала, что вы влюблены в него так недавно, – проговорила Виктория Ричмонд, выслушав мое воспоминание. – Орган – это совсем новая, но очень сильная страсть Элиота, – добавила она будто и не об органе вовсе.

Она обвела зал строгим взглядом, точно хотела о чем-то меня спросить конфиденциально. В отличие от мужа, который приветствовал гостей у подножия парадной лестницы, она поднялась к нам. «Вряд ли просто так», – подумалось мне. Я осторожно рассматривала ее, пытаясь не встречаться с ней глазами. Что, если она уже знает, что мы с Элиотом зашли намного дальше, чем требуют приличия?

– Я знаю… – вдруг проговорила она.

– Что? – Мое сердце пропустило удар.

– Я знаю, что вы не любите платья. Вы ведь не обязаны их носить в угоду мне или моему сыну. Если вам это не нравится, не стоит игнорировать свои желания.

– О нет, мадам Ричмонд, это платье и мне самой нравится. Очень.

– Понимаю, оно роскошно. Я говорю так, на будущее, просто предупреждаю вас заранее, потому что, кажется, вы легко поддаетесь страстям. По крайней мере одной. – Она метнула взгляд на Элиота, который в это время проверял стол и давал указания служанкам в синем. – Мне передавали, что вы с ним уже успели спуститься на самые нижние палубы. – Это прозвучало насмешливо и одновременно осуждающе.

Чувствуя, как горят щеки, шея и грудь, я опустила голову. Губы пересохли от стыда, в голове эхом отозвались опасения Элиота, что в его домах все докладывается Артуру Ричмонду. И, видимо, его жене тоже.

– Мадам Ричмонд, я все могу…

– Все хорошо? – послышалось за спиной, и на мое горячее плечо легла рука Элиота.

– Все хорошо, – улыбнулась ему Виктория Ричмонд и посмотрела на меня. – Мы с Софи уже поговорили, и я рада, что времена меняются. В отличие от меня, вы вольны выбирать, юная леди. Не торопитесь.

Я подняла на нее глаза, пытаясь понять: иронизирует она или все же разочарована во мне? Мать Элиота продолжала смотреть на меня в упор, но во взгляде ее чувствовалась скорее снисходительность, чем недовольство.

– В мое время войти в святилище, жрицей которого тебя назначили, и увидеть, что стены там обшарпаны, а алтарь разрушен, было обычным делом. Нынешние дамы могут избежать этой участи, – проговорила она, изящно склонив голову, и, шелестя темно-синим подолом, уплыла из залы.

Элиот проводил ее оторопелым взглядом, а лицо у него вытянулось, и он заморгал, точно ребенок, услышавший нехорошее слово. Какая интересная женщина! Я, еле сдерживая смех, улыбнулась Элиоту:

– Так вот в кого ты такой.

– О чем это вы беседовали? – Он вскинул брови.

– Как о чем? О святилищах, – усмехнулась я.

Спустя полчаса старинные напольные часы с арочным фронтоном и блестящими витринами сперва сыграли Вестминстерский перезвон башни Виктории, а потом пробили восемь часов. В тот же миг швейцары открыли двери зала перед важным Освальдом с Алексисом на руках и веселыми Найджелом и Винсентой. Костюмы молодых людей роднила узкая белая полоска: у Найджела этот узор оживлял строгий иссиня-черный костюм, а у Освальда – синий галстук в тон пиджаку. Прически у обоих были строгие, гладкие, даже челки зафиксированы аккуратными завитками.

Платье Винсенты сияло и переливалось: стразы были звездочками рассыпаны по пышной юбке, корсету и рукавам-фонарикам. Сквозь полупрозрачную ткань рукавов, нежно подобранных на запястьях, проступал абрис тонких, гибких рук. Выпрямленные русые волосы были распущены, пряди у висков украшали волшебные цветы, собранные из страз, а белоснежные шею и грудь оттеняло ожерелье-чокер и уходящие от него к эполетам цепочки. Мы с Винни долго с восторгом рассматривали друг друга. Крепко обняться нам теперь мешали пышные юбки и украшения.

«Господи, что за мука!» – воскликнула Винсента, падая на диван у органа. Мы удобно расположились и принялись болтать о ее ссоре с Найджелом и о нашей с Элиотом встрече в Ложе. Осушив по бокалу, заключили, что во всех бедах виноваты мужчины, и двинулись изучать замок.

Винсента провела меня в ярко освещенную, огромную двухъярусную библиотеку, где я замерла у первого же стеллажа с гностическими текстами в кожаных позолоченных переплетах. Запах старых книг одурманил меня, и я обо всем забыла, унесенная во времена, когда меня еще не звали Софи. Нас с трудом отыскала камеристка Винни, чтобы сообщить, что гости в сборе, в том числе Келси и улизнувший от жандарма Валентин. И они уже впрямь были у стола: Келси в синем костюме с бордовыми ромбами, как у Арлекина, и Валентин в не менее необычном одеянии – белом средневековом плаще-накидке поверх синего костюма. «Правила, похоже, не для них», – мысленно усмехнулась я.

– Простите, я показывала Софи здешние укромные уголки вроде альковов в библиотеке! – воскликнула Винсента, когда мы вбежали в зал.

– Спасибо за участие, Винни, но я с большим удовольствием возьму этот труд на себя, – подмигнул Элиот.

Ос с Найджелом прыснули, а Келси толкнул Элиота в грудь, смеясь глазами: «Бесстыдник!» Элиот же невинно развел руками: «А что?..»

Винсента опустилась между Освальдом и Найджелом с правой стороны стола, а Келси, Валентин, Элиот и я расположились напротив. Месяц назад я и представить не могла, что буду сидеть между Валентином, который тогда в ресторане требовал от меня покинуть стол, и Элиотом, который к тому же стал мне ближе всех мужчин на свете. Что мой смех будет сливаться с их смехом, что они наперебой будут предлагать мне попробовать очередное экзотическое блюдо.

Ухоженные красивые служанки в синих одеждах каждые пятнадцать минут выкатывали в зал новые тележки со сверкающими сервизами. Ягоды, закуски, аперитивы. Вторые закуски. Супы. Горячее – рыба с пятью гарнирами на выбор… Еще перерыв на череду тостов, обновление бокалов… Обязательное обсуждение козней, которые строят против Капитанов Пауки…

– Вчера Великая Ложа заявила, что Леванта не нашли. След простыл. Вероятно, он уехал в Россию. Однако мы не знаем точно, поэтому предлагаю держать руку на пульсе и не пренебрегать охраной. Будьте осторожны. Сообщайте при малейшем подозрении на слежку или преследование. Я обеспечу безопасность Софи и по возможности Келси. – Элиот посмотрел на нас. – Келси проследит, чтобы никто не повторил нападения на Валентина. Вы, – обратился он к Винни, Освальду и Найджелу, – пожалуйста, присматривайте друг за другом в Москве. Я уж не знаю, реальна ли угроза покушения на дочь Шторма, но учитывая, что между Левандовскими и Штормами, как мы узнали, есть кровь, это звучит правдоподобно.

– Смотрите только, чтобы в вас не отрикошетило, – добавил Келси и без перехода поинтересовался у девушки, которая обновляла его бокал: – Скажите, а когда будет бифштекс? А малиновый сок?

– Келси! – воскликнули мы чуть ли не в один голос.

В глубоких суповых тарелках плескалось солнце – оранжевый суп сяке дзиру с горсткой белых нитевидных грибов. Когда солнце согрело наши желудки, на небосклон застолья взошла луноподобная рыба дорадо. После во рту таяло нежное мясо палтуса. Затем каждому из нас на тарелку, на кусочек румяной трески, обведенный черным соусом, слуги синхронно опустили симпатичный лепесточек шпината. Аромат зимнего моря от прозрачных устриц на дымном раскрошенном льду смешивался со сдобным благоуханием горячего багета.

Объединенные гастрономическим возбуждением, мы отдали должное блюдам и расслабленной болтовне. Обсуждали детство, студенческие годы, неудобную одежду. Освальд расслабил галстук, а Найджел пробормотал, что с удовольствием сейчас сидел бы в одной сорочке. Винсента на это рассмеялась и продемонстрировала туго зашнурованный корсет, а я добавила, что в белом платье приходится есть как птичка, чтобы ненароком его не испачкать.

– На такой случай есть нагрудники, – возразил Элиот, и сию минуту служанки повязали каждому из нас темно-синие салфетки с вышитой золотом эмблемой Лиги Компаса. Теперь есть стало так удобно, что я и не заметила, как закончились перемены горячих блюд, на фарфоре заалели раскрытые гранаты, а свет люстр мягко отразился в нефритовых боках виноградин и заиграл в хрустальных розетках с малиновым муссом. Элиот наклонился и шепнул мне, что скоро пойдем фотографироваться. В его руке блеснула коробочка. Интуиция подсказывала мне, что там, должно быть, брошь, но сердце против воли замирало в предвкушении иного подарка…

В левом крыле зала, у стены с позолоченной лепниной, картинами и вазами, стояли два фотоаппарата и низкий диван, который лакеи тут же убрали. Мы с Винсентой первыми встали перед камерой и принялись дурачиться: корчили рожицы, приподнимали юбки, изображали томных дев с картин Джона Уильяма Говарда. То и дело сверкала вспышка, и Элиот, выныривая из-под черной мантии фотокамеры, заверял, что получилось отлично. Мужчины тоже сделали общий портрет – торжественный, даже пафосный: в торжественных синих костюмах, с брошами Лиги Компаса на лацканах, они надменно и серьезно смотрели в камеру.

– Ну вы хоть улыбнитесь, что ли, – дразнила их Винсента.

– Капитаны не улыбаются, – с наигранной суровостью проговорил Найджел. – Ладно, шучу. Улыбаются, конечно же.

Освальд рядом с ним прикрыл глаза и поджал губы, чтобы не рассмеяться. Позади еле сдерживали улыбку Келси, Валентин и Элиот. Глядя на их светлые лица, сразу становилось понятно: это и есть благородство, которое проносится через века.

Похожие, как братья, они всё же были разными. Валентин, намного выше Элиота и Келси, будто нарочно сутулился, чтобы над ними не возвышаться – или чтобы не выделяться. Впрочем, Келси лишь немного уступал ему в росте, восполняя эту разницу атлетическими плечами. Элиот был чуть ниже Валентина и уступал Келси комплекцией, но благородная выправка делала его фигуру чарующей. А когда он вытянул из небрежного пучка белую палочку и волосы плавной волной легли ему на плечо – все, кроме него, для меня померкли. В сочетании мягкости и суровости, утонченности и мужественности ему не было равных.

После новой вспышки в кадре остались только Келси и Валентин. Как только Элиот встал за аппарат, они шагнули к центру, но остались в таких же статичных позах, строго глядя в камеру.

– Сделали бы хоть что-нибудь, – пробормотал Элиот.

– Просто сфотографируй нас, и все, – неохотно отозвался Валентин.

Элиот посмотрел на них озадаченно:

– Келси, ты что, так и снимался? У тебя на лице соус.

– У меня? Где?

Валентин нахмурился и стал всматриваться в лицо Келси; Келси в ужасе прикрыл рот ладонью. Полыхнула вспышка, раздался довольный смех Элиота. А спустя секунду, когда сиреневый дым развеялся, мы увидели, как его испепеляют две пары возмущенных глаз.

– Ничего, мы еще отыграемся, – пригрозил Келси, когда их сменили Найджел с Винсентой.

Ос двинулся за ними хвостиком, поглаживая сидящего на руках Алексиса, и чуть не врезался в Найджела, когда тот остановился и виновато пробормотал:

– Ос, мы хотели сделать фото вдвоем.

– Да и я хотел вдвоем, но ведь Леша не помешает?

Найджел красноречиво кивнул на Винни. Ос оторопело приоткрыл рот и сделал шаг назад.

– Ты! Как ты мог отречься от философской жизни ради женщины?.. – С театральным огорчением он повернулся к нам и под общий смех вышел из кадра.

Пока Ос пытался поймать Алексиса – тот прятался то под столом, то под диваном, – Найджел и Винни фотографировались с плюшевыми котятами, которых подарили друг другу: у Винсенты был серенький, как Алексис, а у Найджела – бело-рыжий, чуть побольше и посмешнее. Затем я забрала у них игрушки, и они взялись за руки. Покружились, как в танце. Взглянули друг на друга. Поцеловались. Застыли в объятии. А после встали как молодожены: Найджел позади Винсенты, его ладони – на ее животе.

– Нет, давай по-другому. А то мы как будто ждем ребенка, – убрала его руки Винни.

– Да я после такого ужина вообще как будто троих уже жду. – Найджел рассмеялся.

Элиот предложил поставить стул, чтобы Найджел сел, а Винсента встала рядом и положила руку ему на плечо. Они замерли в этой позе, и снимок вышел эффектным и характерным. После этого их сменил Ос: он прижал к щеке Алексиса и выдавил вежливую улыбку.

Когда облако дыма рассеялось, он хотел было уйти, но Винсента с Найджелом с двух сторон подхватили его под локти и вернули. Он удивленно глянул на них и закачал головой – мол, не надо, – но они достали своих плюшевых котят и прижали их к щекам, как Ос прижимал Алексиса. Втроем они столько времени провели перед аппаратом, что в итоге Элиоту пришлось выглянуть из-под мантии и показать им руками крест.

После этого он предложил мне руку и подвел к стене, служившей фоном для всех фотографий. Он пригладил лацканы пиджака, откинул волосы назад, потом поправил мою прическу. Обошел меня кругом, красиво раскладывая подол, шлейф и рукава, затем достал из внутреннего кармана пиджака плоскую коробочку, открыл – и в ней сверкнул окрыленный серебряный штурвал. Он закрепил его в центре моего колье и приподнял мне подбородок.

– Теперь тебя никто не тронет. А если попробуют – мы сделаем все, чтобы они сильно пожалели, – проговорил шепотом Элиот. И добавил, улыбаясь: – Носи с гордостью, моя дорогая.

– Ну, поцелуйтесь еще, – проворчал Келси за камерой.

Элиот ехидно улыбнулся:

– Любой каприз. – И, раскрыв перед нашими лицами взявшийся из ниоткуда, как по волшебству, веер, он подхватил меня за талию и прильнул к моим губам. Затрещала вспышка, Элиот отстранился, сложил веер и снова улыбнулся.

– Ты должен мне сотню. – Валентин хлопнул Келси по плечу и рассмеялся.

Было так радостно и странно видеть на его лице улыбку и слышать его смех.

Потом мы сделали общий портрет: лакеи вернули к стене диван, мы с Винни сели, Освальд и Найджел опустились на подлокотники по обе стороны от нас. Элиот, Валентин и Келси встали сзади, и теплая рука любимого легла на мое плечо. Место за аппаратом занял камердинер Жак. Он немного скорректировал наши позы, а потом на счет три нажал на затвор, и вспыхнул магний.

Время как будто замедлилось. Я вспомнила все ночи, когда, лежа дома в постели, плакала от страшного ощущения, что дома у меня нет. Как пряталась под столом, сжимая разламывающуюся от боли голову, а никому не было дела. Я была за бортом, тонула в темной воде, совсем одна, и солнце не касалось моей кожи.

Но потом тень, в которой я замерзала, стала благой тенью могучих кораблей, что защищали меня от врагов. Эти корабли – люди, организация, которая незримо держала линию защиты, даже когда я еще не знала об этом.

– О чем задумались? – послышалось у меня над головой, и все посветлело.

Винсента и Найджел уже кружились в танце. Освальд гладил Алексиса и наблюдал, как Келси с Элиотом, держа в руках по бокалу, с серьезным видом рассматривают завернутые в белые полотенца бутылки вина. Перед глазами проплыла ладонь. Надо мной стоял Валентин, озадаченно меня разглядывая.

– Вы здесь?

– Ах, простите, ускользнула на секунду в Компас. – Я встала и поправила платье. – Теперь здесь.

Мои слова вызвали у него теплую улыбку. Он протянул мне руку:

– Ну, теперь вы и впрямь Капитан.

– А может, Капитанесса? – улыбнулась я, отвечая на его пожатие.

Живо обсуждая новую статью о деле сестер Мартен, мы с ним присоединились к дегустации вин. Келси вальяжно передал нетронутый хрустальный бокал Валентину, и тот сделал осторожный глоток. Тут же поморщился и вернул бокал, и Келси передал его лакею со словами:

– Мне, пожалуйста, малиновый сок. А тебе, Вал?

– А мне чего-нибудь покрепче, – сказал Валентин.

Потом он попросил у Элиота ключ от бассейна: они с Келси решили поплавать. Элиот неохотно вытащил из внутреннего кармана связку плоских ключей. Когда Валентин и Келси покинули нас, Элиот обвил мою талию рукой и запечатлел на щеке горячий поцелуй:

– Ты ведь не возражаешь против купания?

– Это что, обряд инициации? – усмехнулась я.

– Он доступен только привилегированным членам клуба. – Элиот поцеловал мою руку. – Ладно, я шучу.

С того дня я принадлежала к элитному старинному клубу. К тайному обществу, или, точнее, обществу с тайнами.

Обрывки слухов рисовали его просто роскошным закрытым клубом, и в целом описание подходило: отдых, достаток, шумные банкеты. Но помимо достатка материального общество аккумулировало и духовный, политический, общественный капитал. Участников Лиги Компаса объединяли бесценные секреты – некоторые из них мы не узнаем никогда.

Они были в силах согнать солнце с неба в морские волны и заменить его фамильным бриллиантом, а после, с помощью прочих драгоценностей, подкупить свидетелей, чтобы молчали о пропаже. В их мире все имело цену, и в этом заключались одновременно добродетель и порок.

Капитаны презирали тех, кто надменно выплевывал: «Цена вопроса?» – однако и сами порой вели себя так же. Они порицали излишества, но мерзлым утром нежились в шелковых простынях, ожидая, пока слуги наполнят горячей водой роскошную ванну, и выманить их из спальни мог лишь аромат свежей сдобы, поданной к завтраку.

Они следили за стрелкой компаса своей души, но нередко придерживались другого курса, если он вел к успеху. Бывало, находили любовь, но бывало, что и отвергали ее, ведь и у любви есть своя цена. Они прожигали жизнь, как прожигали взглядом каждого, кто смел взглянуть на них свысока. Пламя их щедрых душ горело высоко, но оно же сжигало их дотла. Потому они и обменивали родных на золото, презирали бедных за убожество, не замечая, как сами убоги в своей гордыне.

Но бывало все же, что они протягивали руку помощи утопающим – когда огонь в душе шептал им старинный девиз: «Свобода нужна, чтобы освобождать других». Как бы там ни было, под этим девизом Капитаны много веков вписывали свои страницы в историю человечества: перекраивали карты, меняли судьбы, и вот теперь – возможно, случайно, но что с того? – изменили и мою.

Я коснулась окрыленного штурвала на ожерелье и прошептала:

– Добро пожаловать в Лигу Компаса, Софи.

Казалось бы, книжка про тайное общество – это уже провокационно. А что, если я спрошу, верите ли вы в переселение душ?

В теософии считается, что перед каждым индивидуумом есть задача пройти путь совершенствования. В процессе он должен притянуть к себе все старые эмоциональные, умственные и кармические образы, тем самым сформировав на них личность в этом «новом» воплощении. С тех пор, как я узнала это, мне нравится думать, что Капитаны – это основа моей души. Осколки старой памяти. Жизни, которая принадлежала им, но почему-то собралась именно в моей личности. Поэтому я и чувствую долг о них рассказать. «Человек за бортом» – это одна из их жизней, которую я запомнила очень хорошо.

Привиделась она в далеком 2012 году, когда я впервые побывала во Франции еще ребенком. Помню, что это ощущалось так странно – быть где-то впервые и в то же время всем нутром чувствовать, будто возвращаешься туда, где ты уже был. Вспоминать несуществующие улицы. Слышать в них эхо призрачных карет. Еще ничего не понимая, я знала, что уже знаю ее, Францию. И она знает меня, даже несмотря на то что теперь у меня другое лицо и имя. Потому что родное узнается всегда.

Студенткой МГИМО я специально выбрала французский. Более того, вспомнила, что в подобном заведении училась не я одна, но и Капитаны (как мило, да, КИМО – МГИМО). Университет дал мне потрясающую языковую базу, благодаря которой я говорила не хуже Элиота или Софи. Друзья, которых я там встретила, могли бы одеть меня так же роскошно, как Винсенту, – в карминовое платье, бриллианты – и отправить в казино Монте-Карло в сопровождении красавчиков из Tuxedo Society. Однако роман о напускном гламуре вряд ли бы был тем, что хотели от меня Капитаны, для которых при всей их помпезности и блеске всегда в приоритете было одно – душа.

Когда работа над романом шла к завершению, меня осенило: это книга о людях, готовых заменить свет маяка в бушующую ночь. Это роман о стране, которой нет и уже больше не может быть. Это история – о ностальгии. О моментах, которые теперь живут лишь в памяти. И о том, как от осознания этого становится невыносимо больно. «Человек за бортом» – это книга о тоске по временам, в которых нас никогда не было. И о том, что времена не выбирают.

Конечно, после таких слов думается лишь одно: наверное, я написала грустную книгу. Но хочется верить, что грусть ее светлая. И что это грусть, от которой на душе становится легче, как от искренних слез. Такая грусть бывает, когда ты понимаешь, что кого-то, кого больше нет, действительно больше нет, но от отсутствия человек не становится менее реален. Наоборот, ты видишь его во всем, а самое главное – в себе. Потому что такие люди есть, даже если они уплыли за горизонт. И они будут, даже если мы их не видим. Они могут покинуть этот мир, но отправиться в другой, более справедливый и чистый – наше сердце. «Человек за бортом» тоже об этом – одновременно о кораблекрушении и о вечной жизни в этом корабле памяти.

С Капитанами меня связывает дружба, которая не просто перенеслась из столетия в столетие, но и из нескольких душ – в одну. Глядя на них, я пытаюсь писать о том невесомом, что желает каждый. О привязанности. О поддержке. О дружбе и о любви. Пока я работала над романом, любовь не только светила мне с небес, где живут Капитаны, но и была вполне ощутима здесь, на земле, когда семья, друзья, коллеги, знакомые помогали мне в, казалось бы, обычном для них деле.

Но то, что обычно для одних, совершенно необыкновенно для других, и я знаю точно, что ничто не прошло мимо меня, пока я писала эту книгу. Напутствия коллег приободряли в дни грусти. Смех друзей заряжал радостью, а бережные поцелуи моей любви успокаивали мятежное, тревожное сердце. Крепким объятием мои любимые родители заверяли: «Большому кораблю – большое плавание», – и смотрели вслед еще очень долго, грустные оттого, что их кораблик уплыл, чтобы стать по-настоящему большим и вернуться великим. И он обещает, что вернется.

Бельэтаж (фр.). Второй, обычно лучший, парадный этаж здания (особняка, дворца и т. п.). Здесь и далее примечания автора.

Карл Вильгельм Оскар фон Тиме. Глава фирмы Thieme Pharma (англ.).

Владислав Ко. Официальный представитель Российской империи в Корейской империи (англ.).

Еврейка (фр.).

Село царей (фр.).

Вина (фр.).

Pot-de-vin (фр.) дословно переводится как «бокал вина», но также означает и выражение «давать взятку». Восходит оно к старой французской традиции давать чаевые за вино или в целом за обслуживание.

Человек за бортом (фр.).

Валентин Грант-Сирин: правда, которую никогда не рассказывали (фр.).

Софи Мельес (фр.).

Если бы не арест, был бы еще шатобриан (англ.).

Котенок, передай своим друзьям, что мы уже нашли следующую жертву (англ.).