Элизабетта приняла решение. Первый раз она поцелуется с Марко Террицци. Она смотрела, как тот у реки проделывал трюки на велосипеде, ездил на заднем колесе, запрокидывал, смеясь, голову — на загорелом лице белели зубы. Густые темные волосы блестели на солнце от помады, на ногах в просторных шортах выделялись мускулы. Он катался с радостью и энергией, бахвалясь своей мужественной грацией. У Марко Террицци была sprezzatura — на редкость непринужденное обаяние, которое делало его неотразимым.

Элизабетта не могла оторвать от него взгляда, как, впрочем, и другие. Они выросли вместе, но он как-то незаметно совершил переход от мальчика к мужчине, от Марко к Марко. Без всяких сомнений, он был невероятно красив, этот обладатель больших орехово-карих глаз, крупного носа, квадратного подбородка, крепкой шеи с выдающимся адамовым яблоком. В классе он был всеобщим любимцем, даже черты Марко казались ярче, чем у остальных. Вот и сейчас солнце заливало юношу светом, и его словно позолотила сама природа.

Элизабетта гадала, каково было бы его поцеловать. Наверняка поцелуй окажется волнующим, даже вкусным, словно впиваешься в спелый помидор, а по подбородку течет сок. Ей уже исполнилось пятнадцать, и она никогда не целовалась с мальчиком; по ночам Элизабетта тренировалась на подушке. Рико, ее полосатый кот, — она с ним спала — уже привык к заведенному порядку, подобно всем кошкам, которые обычно терпят глупости молоденьких девчонок.

Элизабетта не представляла, как заставить Марко увидеть в ней не только друга. Она умела добиваться того, чего хотела, — хороших оценок и тому подобного, но тут был иной случай. Для начала, Элизабетта была слишком резка. Ей недоставало женской хитрости. В детстве она была maschiaccio — сорванцом, — потому и подружилась с Марко. Ей хотелось выглядеть более женственной, но лифчик Элизабетта не носила до сих пор. Мать говорила, он ей и не нужен, но другие девчонки втихомолку над ней посмеивались.

— Элизабетта, спасай, не то утону! — Марко помчался к реке, и Элизабетта хотела было окликнуть его, но удержалась. В колонке советов для женщин она прочла, что мужчинам нужно уделять меньше внимания, это, мол, сводит их с ума, поэтому пропустила его крики мимо ушей, а вот другие девочки встрепенулись.

— Марко, нет! — завопила Лавиния.

— Осторожней, Марко! — ахнула Анджела.

Мальчишки ждали, не случится ли с Марко беды, но тот резко крутанул руль и повернул от берега. Они засмеялись и снова уткнулись в учебники, разложенные на траве. Ребята, вернувшиеся с собрания Балиллы[3] — всеобщей молодежной организации, — делали домашнее задание. Все они были в форме: мальчики в черных рубашках и серых шортах, а девочки в белых муслиновых блузках и черных юбках.

Этот тихий уголок на берегу Тибра к северу от Понте-Палатино стал для одноклассников Элизабетты постоянным прибежищем после уроков; обычно она садилась рядом с Марко или Сандро, отдельно от других девочек. Шанс подружиться с ними Элизабетта почему-то упустила, а теперь уже было поздно, они пренебрежительно от нее отмахивались. Наверняка решили, что она предпочитает мальчиков, но это было не так, Элизабетта с радостью обзавелась бы подругой. В общем, каковы бы ни были причины, Анджела и остальные девочки ее сторонились, а она старалась не слишком об этом тревожиться.

— Смотри, Бетта! — снова окликнул ее Марко, назвав детским прозвищем.

— Зови меня правильно! — крикнула в ответ Элизабетта, выглядывая из-за газеты. Она предпочитала, чтобы ее называли полным именем, поскольку надеялась однажды стать журналисткой. По ночам она и в этом тренировалась — ставить подпись под материалом: «автор — Элизабетта Д’Орфео».

— Элизабетта! — Марко подъехал к ней и, скользя, остановился на траве. — Забирайся на руль, прокачу!

— Нет, я читаю. — Элизабетта спрятала улыбку за газетой.

Тут же вскочила Анджела, отряхивая траву с юбки.

— Я поеду, Марко, меня возьми!

— Ладно! — Марко протянул ей руку, Анджела вскарабкалась на руль, и они укатили вместе.

Элизабетта опустила газету, задумавшись, правильные ли советы дают в женской колонке. Если она хочет покорить Марко, нужен какой-то другой способ. Элизабетта знала, что она довольно хорошенькая — теперь, когда черты ее уже оформились, как говорила мать. Большие глаза зеленовато-карего цвета, густые волосы длиной до плеч — роскошные, темные — лежали волнами. Крупный, но пропорциональный нос подходил широким скулам; губы были пухлыми. Проблема заключалась в ее bocca grande — длинном языке, который мешал в общении с мальчиками, учителем латыни и старой грымзой в газетном киоске.

Элизабетта откинулась на локти, вдыхая запахи Тибра, чьи мутно-нефритовые воды катили волны, увенчанные шапкой пены цвета слоновой кости. К поверхности реки, желая напиться, то и дело ныряли ласточки, вокруг стрекотали цикады, гудели стрекозы. Вдоль берегов росли кусты розового олеандра, пинии и пальмы; от городского шума и гама природный оазис заслоняли каменные стены.

Взгляд Элизабетты остановился на чудно́м зрелище — Понте-Ротто, что высился посреди реки. Столетия назад этот каменный мост соединял берега Тибра, но время оставило от него всего одну арку, которая вздымалась из воды и вела в никуда. Жители Рима прозвали его «сломанным мостом», но Элизабетта считала, что он уцелел, выстоял, несмотря на стихию и Тибр, который пустил по бокам каменной кладки черно-зеленые плети водорослей, словно пытаясь утянуть строение под воду.

За Понте-Ротто лежала Тиберина — единственный остров на реке, где едва хватало места для базилики Святого Варфоломея с потускневшей кирпичной колокольней, церкви Сан-Джованни Чалибита, а также больницы Фатебенефрателли с рядами зеленых ставен на окнах. Напротив больницы стоял бар «Джиро-Спорт», где хозяйничала семья Марко, — они и сами обитали там же, наверху. Элизабетта жила в нескольких кварталах дальше, в Трастевере, богемном районе, который они с отцом обожали. К несчастью, матери Элизабетты все теперь стало не мило.

Вдруг Элизабетта заметила Сандро Симоне, который как раз направлялся к ней и остальным. Сандро тоже был ее другом, как и Марко, — они с детства дружили втроем. Долговязый Сандро приближался знакомой походкой, светло-каштановые кудри развевались у вытянутого худощавого лица. Он был по-своему красив: с более изящными, чем у Марко, чертами, а телосложением напоминал заточенный карандаш, тонкий, но сильный, словно трос, держащий железный мост.

— Ciao, Элизабетта! — Сандро с улыбкой подошел к ней и снял феску. Он вытер со лба пот, сбросил рюкзак и уселся на траву. От солнца он прищурил глаза — небесно-лазурного цвета, будто навесом прикрытые длинными ресницами. У него был вытянутый нос с горбинкой и яркие губы. Сандро жил на восточном берегу реки в еврейском квартале, который назывался гетто. Все свое детство Элизабетта, Сандро и Марко перемещались взад и вперед по этой линии от Трастевере к Тиберине и гетто, ездили на велосипедах, играли в футбол и вообще вели себя так, будто весь Рим был их личной игровой площадкой.

— Ciao, Сандро, — улыбнулась Элизабетта, радуясь встрече.

— Я задержался, чтобы захватить нам перекус. — Сандро вытащил из рюкзака бумажный пакет и открыл его, оттуда повеяло ароматом supplì — рисовых крокетов с томатным соусом и моцареллой.

— Grazie![4] — Элизабетта взяла один шарик и надкусила. Тонкая панировка, в меру соленый томатный соус, а горячая моцарелла так и таяла во рту.

— А где Марко? Я и ему принес.

— Уехал с Анжелой.

— Жаль! — Сандро жевал supplì, заглядывая в ее газету. — Что читаешь?

— Ничего. — Элизабетте нравилось читать газеты, но ее любимые авторы рубрик пропали, и она подозревала, что их уволили. Бенито Муссолини и фашисты верховодили в стране почти пятнадцать лет, так что цензура стала обычным делом. — Опять те же статьи о том, какое у нас замечательное правительство, и дурацкие плакаты вроде этого.

— Дай-ка посмотрю. — Сандро вытер руки о салфетку.

— Гляди. — Она показала ему картинку с итальянской крестьянкой в традиционном наряде, в каждой руке женщина держала по младенцу. Элизабетта прочла ему подпись: — «Истинная фашистская женщина рожает детей, вяжет и шьет, пока мужчины работают или воюют». Это пропаганда, а не новости. И вообще — не все женщины такие.

— Конечно нет. Газеты не всегда правы.

— Нет, не всегда. — Элизабетта снова вспомнила колонку с советами для женщин. Марко и Анджела все еще не вернулись.

— Не забивай голову.

— Да как же не забивать. — Элизабетта была с фашистами не согласна, хотя не обсуждала это ни с кем, кроме Сандро и Марко. Тех, кто был против правительства, могли арестовать или отправить в confino — в ссылку, подальше от дома. Рим, и даже Трастевере, кишели стукачами, и, хотя семья Элизабетты не примкнула ни к одной политической партии, они были людьми творческими, а значит, по своей природе сторонниками левых взглядов.

— Не любишь ты, когда указывают, что делать.

— А кто любит? Ты?

— Нет, но я так близко к сердцу это не принимаю. — Сандро склонился ближе. — Угадай, что случилось! У меня потрясающие новости. Я попал на стажировку к профессору Леви-Чивите в Ла Сапиенцу[5].

— Davvero?[6] — ахнула ошеломленная Элизабетта. — В университет? Ты теперь студент?

— Да, я буду вольнослушателем. — Сандро светился от гордости.

— Поздравляю! — Элизабетта радовалась за него. Сандро был математическим гением, его необычайный дар заметили еще в начальной школе, поэтому Элизабетта не удивилась, что друг будет учиться в Ла Сапиенце, городском кампусе Римского университета. — А профессор, это тот, о котором ты всегда говоришь? Леви-Чивита?

— Да! Жду не дождусь, когда с ним познакомлюсь. Он один из величайших математиков нашего времени. Он изобрел тензорное исчисление, которое Эйнштейн использовал в своей теории относительности. На самом деле профессор Леви-Чивита только что вернулся из Америки, где встречался с Эйнштейном.

— Потрясающе. А как вообще это случилось? Как ты поступил?

— Меня рекомендовала professoressa[7] Лонги, и я ждал ответа. Просто зашел в больницу, чтобы рассказать маме.

— Она наверняка так тобой гордится!

Элизабетта восхищалась матерью Сандро, та была одной из немногих известных ей женщин-врачей — акушеркой в госпитале Фатебенефрателли.

— Конечно, а еще она была удивлена — ведь я не сказал ей, что мою кандидатуру рассматривают.

— Я тоже! Почему ты нам не рассказал? — Элизабетта имела в виду себя и Марко.

— Не хотел говорить на случай, если провалюсь.

— О Сандро… — Элизабетту накрыл прилив нежности. — Ты никогда не провалишься, Леви-Чивите с тобой повезло. Когда-нибудь ты станешь знаменитым математиком.

— А ты знаменитой журналисткой, — ухмыльнулся Сандро.

— Ха! — Кем станет Марко, Элизабетта не знала, но отмахнулась от этой мысли.

— Как ты читаешь на солнце? — Сандро, прищурившись, уставился на ее газету. — Глаза слепит.

— Ага, знаю.

— Дай-ка мне. — Сандро вытянул газету у нее из рук и поднялся.

— Нет, верни! — Элизабетта вскочила и попыталась отобрать, но Сандро отвернулся и стал делать что-то с газетой.

— Там одни некрологи.

— Я люблю некрологи! — Элизабетта всегда их просматривала, считая, что каждый из них был любопытным жизнеописанием — за исключением концовки.

— Ecco[8]. — Сандро протянул подруге сложенную из газеты шляпу, а потом нахлобучил ей на голову. — Побереги глаза от солнца.

— Grazie. — Элизабетта радостно улыбнулась, а Сандро вдруг ее поцеловал. И она внезапно поняла, что целует его в ответ, ощущая на губах теплый томатный соус. Наконец он отодвинулся, улыбнулся, глядя на нее сверху вниз с незнакомым блеском в глазах, который ее смутил. А ведь она только что решила, что первый раз поцелуется с Марко.

— Зачем ты это сделал, Сандро? — Элизабетта осмотрелась, гадая, не видел ли кто. Но одноклассники склонились над домашним заданием, а Марко с Анджелой, которая по-прежнему сидела у него на руле, хоть и приближался, но все еще был слишком далеко.

— А разве не ясно зачем? — усмехнулся в ответ Сандро.

— Но раньше ты никогда меня не целовал!

— Раньше я никого не целовал.

Это тронуло Элизабетту.

— Так почему я? Почему сейчас?

— Да кто такие вопросы задает? Только ты! — рассмеялся Сандро.

— Но я думала, мы просто друзья…

— Правда? Я… — Сандро начал было что-то говорить, но его оборвал Марко, заорав им издалека:

— Ciao, Сандро!

— Ciao, Марко! — крикнул тот в ответ и помахал другу.

Элизабетта моргнула, и все, что возникло между ней и Сандро, вдруг мгновенно исчезло — она даже не поняла, было ли что-то на самом деле.

После реки Марко покатил домой по набережной Пьерлеони — широкому бульвару, что тянулся вдоль восточного берега Тибра. Солнце скрылось за деревьями, бросая последние лучи на город, в котором к концу рабочего дня все еще бурлила жизнь. Сигналили авто, ругались водители, туманили воздух выхлопы. На тротуарах кишел народ, дельцы торопились, пытаясь успеть на трамвай.

Марко поднажал на педали, все его мысли занимала Элизабетта. Он был в нее влюблен, а она держалась с ним будто с другом, как обычно. Марко посадил Анджелу на свой велосипед, а Элизабетта и бровью не повела. Марко оказался в тупике, девочки никогда так с ним не обращались. Выбор у него был, но он хотел заполучить Элизабетту. Она красивая, что само по себе уже достаточная причина, но Марко нравился ее пыл, ее сила, огонь, который в ней горел. Она имела мнение насчет всего на свете и была очень умна, и вела себя с Марко так, словно тот был ей равен по интеллекту. Марко готов был на все, чтобы ее завоевать, он оказался у любви в плену.

Он вспомнил, что видел сегодня с ней у реки Сандро, они стояли необычно близко друг к другу, словно обсуждали что-то важное или обменивались секретами. Марко грызла тревога, он даже ощутил легкий укол зависти, подумав о связи между Сандро и Элизабеттой, ведь они всегда могли поболтать о книгах и всяком таком. Но Марко знал, что ребята всего лишь друзья, к тому же у Сандро не было опыта в обращении с девочками.

Марко свернул на Понте-Фабричио, и шины велосипеда зашуршали по старому известняку. Этот пешеходный мост, выложенный из камня, был старейшим мостом Рима, а поскольку он соединялся с островом Тиберина, это, по сути, и была улица, на которой он жил. Марко увернулся от торговцев и плавно обогнул кота, бросившегося ему под колеса. Въехав на пологую вершину моста, Марко увидел, что у дверей семейного бара «Джиро-Спорт» не стоит, как обычно, Беппе — его отец. Это означало, что Марко опоздал к ужину.

Он промчался к подножию моста, миновал бар и свернул к боковому входу на площадь базилики Сан-Бартоломео-аль-Изола. Он спрыгнул с велосипеда, задвинул его на стойку и вошел в переполненный бар.

Поднявшись по лестнице, Марко сбросил рюкзак и отправился на кухню, настолько маленькую, что она заполнялась паром всего от одной кастрюли с кипящей водой. На стене висели фото в рамках, где был запечатлен его отец на «Джиро д’Италия»[9], и календарь с изображением великого итальянского велогонщика Леарко Гуэрры[10]. На маленькой полочке стоял снимок папы Пия XI, распятие из сушеного пальмового листа и гипсовая статуэтка Богородицы. Мать Марко поклонялась Христу, а отец — велоспорту.

— Ciao, все! — Марко поцеловал старших братьев, Эмедио и Альдо, потом отца; семья уже сидела за столом.

— Марко! — просиял Эмедио, который был копией отца в молодости. Оба были лобастыми, с вьющимися темно-каштановыми волосами, густыми бровями и широко посаженными, темными как угли глазами, крупными носами и губами. Отец Марко, профессиональный велогонщик, был по-прежнему мускулист, кожу его покрывал вечный загар, а верхнюю губу иссекали шрамы, оставшиеся после нападения волка в горном районе Абруццо, где Беппе вырос.

Рассказывали, что отец Марко, которому тогда было всего десять лет, присматривал за овцами, на них напал волк, но мальчик сумел повалить зверя на землю, а потом прогнать. Никто из тех, кто знал Беппе Террицци, не сомневался в правдивости этой истории.

Сандро в одиночестве сидел за обеденным столом. В окно проникал ночной воздух, хрустальная люстра озаряла приглушенным светом тетрадь юноши. Семья только что поужинала, и Сандро следовало бы позаниматься, но все мысли его были только об Элизабетте. Он не понимал, как можно думать о чем-то другом, когда ты влюблен. Он был потрясен — ведь люди испытывают это каждый день. Его никогда в жизни не переполняли столь сильные чувства. Развитый интеллект позволял ему много думать, но, возможно, до сих пор он недостаточно чувствовал.

Его преследовали воспоминания о том, как он поцеловал ее там, у реки. Волнующая близость ее тела — совсем рядом, как никогда раньше. Сандро любил в ней все, особенно то, как она к нему относилась. Когда все узнали о том, как он умен, с ним стали обращаться иначе — к добру ли, к худу ли. Учителя его обожали, но одноклассники считали чудаковатым. Элизабетта не делала ни того ни другого. Сандро с самого начала нравился ей таким, как есть, поэтому с ней он мог оставаться собой.

Сандро посмотрел в окно. Симоне обосновались в одном из домов, что выстроились вдоль элегантной Пьяцца Маттеи на севере гетто. Их квартира располагалась на третьем этаже по диагонали от изысканного Палаццо Костагути, так что Сандро мог видеть в окно своих соседей. Джованни Ротоли делал за столом домашнюю работу, а этажом ниже Нардуно — пожилая пара — читали газету. По вечерам в гетто обычно стояла тишина, которую нарушало лишь журчание воды в Fontana delle Tartarughe — Фонтане черепах.

Сандро нравилось жить в гетто — древнейшей еврейской общине в западном мире. Община была основана почти две тысячи лет назад, когда Иерусалим покорился императору Титу, который разграбил Храм Господень и забрал евреев в Рим — в рабство.

В честь взятия Иерусалима рядом с Римским форумом была возведена Триумфальная арка Тита: гои считали ее грандиозной, а многие евреи — символом рабства. В 1555 году построили гетто, и папа Павел IV приказал окружить этот район стенами с воротами, запираемыми на ночь, и охраной, за которую община должна была платить.

В то время в Риме проживали тысячи евреев: всех их обязали носить желтые символы на одежде и жить в гетто, где было приблизительно сто тридцать домов, занимавших несколько городских кварталов; они покрывали менее трех гектаров, или семи акров[22]. Этот район считался самым неблагоприятным в Риме: он находился в низине, которую каждую зиму затапливал Тибр, неся с собой малярию и прочие болезни. Узкие и темные улицы гетто пропускали недостаточно света и воздуха. У ворот были построены церкви, и евреи были обязаны посещать проповеди, где их убеждали обращаться в христианство.

В 1870 году Рим вошел в состав объединенного государства Италия, и в 1888 году стены гетто снесли, а евреям разрешили его покидать. Гетто очистили, а вдоль берегов Тибра возвели насыпь, чтобы предотвратить наводнения. В 1904 году была освящена великолепная Большая синагога — Tempio Maggiore — с квадратным куполом, выделявшим храм из сотен храмов с круглыми куполами. Поговаривали, что синагога была спроектирована как самое высокое здание в Риме, — ведь базилика Святого Петра находилась в Ватикане; синагога стала духовным домом общины. Многие римские евреи по-прежнему обитали в гетто, хотя те, у кого имелись средства, предпочли переехать. Дом Сандро принадлежал роду его отца на протяжении многих поколений, так что Симоне никогда и не помышляли о переезде, однако семейство жило гораздо лучше соседей.

Мысли Сандро оборвал спор, доносящийся с кухни: препирались мать и его сестра, Роза. Отец, Массимо, был у себя в кабинете; Сандро слышал, как он прикрыл дверь. Роза служила переводчицей в британском посольстве и умела спорить на пяти языках. Сестра внезапно вылетела из кухни, на бегу приглаживая блестящие темные волосы. Она была красавицей — с выразительными карими глазами, прямым носом и губами, что казались очень пухлыми, особенно когда Роза красила их помадой. Она была на десять лет старше Сандро и всегда одевалась по моде: сегодня она надела синий костюм с тонким пояском.

Роза огорченно посмотрела на младшего брата, сидевшего за столом.

— Она меня с ума сводит!

— Что стряслось?

— Я хочу уехать в Лондон. — Роза подошла к столу и села. — У меня отпуск, тратить я буду свои деньги, но она мне все равно запрещает. Я уже взрослая и могу сама решать!

— Если взрослая, зачем спрашиваешь разрешения?

Роза помедлила в нерешительности.

— Если я уеду, она разозлится.

— Она успокоится. В итоге вы всегда миритесь.

— Может, ты и прав.

— Я знаю, что я прав.

Роза посмотрела на его тетрадь.

— Над чем трудишься? Я это пойму?

— Нет. — Сандро стало любопытно: может быть, Роза посоветует что-то насчет Элизабетты. — Если честно, то я почти ничего не успеваю. Я влюбился.

— Ты еще мал влюбляться!

— А ты слишком взрослая, чтобы отпрашиваться у мамы.

Роза засмеялась:

— Но ты такой серьезный. Не похож на счастливого влюбленного.

— Что может быть серьезнее любви? — Сандро не стал добавлять, что Элизабетта — девушка, к которой следует относиться серьезно. Вряд ли сестра его поймет, ведь цинизм — ее конек.

— Ладно, ну и в кого же ты влюбился?

— В Элизабетту. — Сандро нравилось произносить ее имя.

— Да вы с ней и с Марко как три мушкетера. Ты обращаешься с ней как с одним из мальчишек. — Роза посмотрела на него как на помешанного. — Думаешь, женщинам такое нравится, гений?

Сандро сомневался, что кто-то вообще был гением в отношении женщин, кроме разве что Марко.

— Так что скажешь? Дашь совет?

— Конечно. — Роза подалась ближе. — Начни вот с чего: похвали ее прическу или платье, скажи, что она красивая. Так ты заложишь фундамент, и она будет к тебе более благосклонна. Только не говори все сразу. Растяни на несколько дней. Пусть любовь сама все сделает.

— Говоришь так, будто это какая-то магия.

— Ну, в каком-то смысле так и есть. И подари ей что-нибудь. Что ей нравится?

— Читать газеты.

— Я о другом — более романтичном, цветы например.

— Книги — это еще как романтично. Она любит читать.

Роза закатила глаза:

— Ладно, книгу. А потом, когда ты все это сделаешь, скажи ей, что любишь, и поцелуй.

Сандро не знал, что сначала нужно что-то дарить, а уж потом — целовать. Очевидно, существовали какие-то правила, как в математике, и он нарушил порядок действий. Сандро чувствовал себя глупо, и это ощущение ему не нравилось.

— А вдруг я останусь для нее только другом?

— Не теряй надежды. Твои чувства изменились, может быть, и ее чувства тоже.

— А если ей нравится кто-то другой?

Роза тепло улыбнулась:

— Это невозможно. Разве есть кто-то лучше тебя?

— Марко.

— О нет. — Улыбка Розы увяла. — Марко она тоже нравится?

— Марко лучше меня, да?

Роза расхохоталась.

— Нет, я пошутила!

— Правда?

— Правда.

Сандро ей не поверил, но расспрашивать перестал.

Марко ехал на велосипеде позади своего брата Альдо, который поворачивал на набережную Тибра; вечер выдался прохладный. Проспект был забит машинами, и Марко не понимал, зачем брат вырвался вперед. Они всю жизнь тренировались по традиционной методике, поочередно крутя педали друг за другом в воздушном потоке, чтобы сберечь силы. Дыхание Марко стало прерывистым, бедра горели. Если ему тяжело, Альдо, должно быть, едва жив.

Марко ускорился и догнал брата.

— Полегче, Альдо!

— Нет! — Тот как бешеный крутил педали. Пот заливал ему лицо и пропитывал джерси.

— Да что стряслось? Остановись!

— Отвяжись! — Альдо поднажал, Марко тоже. Они неслись вместе — брат рядом с братом, состязаясь друг с другом в скорости.

Марко вцепился в руку Альдо, велосипеды вихляли как безумные, но Марко был сильнее, он крепко держал брата, заставляя того замедлить ход. Велосипеды резко остановились бок о бок, мимо промчался поток машин.

— Да что стряслось? — сердито прокричал Марко. Он склонился над рулем, пытаясь отдышаться, во рту остался привкус выхлопных газов.

— Я не хочу ездить с тобой! — Глаза Альдо в свете фар вспыхнули гневом.

— Потому что папа так велел? Я не виноват! Я не хочу участвовать в гонке!

— Все это знают, кроме него!

— Так я-то при чем?!

Альдо тяжело вздохнул:

— Слушай, Марко, не хотел я говорить, но на самом деле я не тренируюсь по вечерам. Просто притворяюсь. Вот почему у меня ничего не выходит.

— Ты о чем? — ошарашенно спросил Марко.

— Мне надо в другое место, а ты все портишь. Я не могу с тобой сегодня поехать.

— Что ты несешь? Куда собрался?

Альдо нерешительно помедлил.

— У меня есть женщина.

— У тебя, мистер Застенчивость?! — Марко изумленно расхохотался. — Браво, Альдо. Ты слишком долго был одинок, брат!

Настроение Альдо не улучшилось.

— Она замужем.

— Замужем? — взволнованно повторил Марко. Альдо и прежде разбивали сердце, ведь он был чересчур замкнутым, чтобы добиваться своего, а его единственная любовь оставалась неразделенной. Когда у брата дело доходило до общения с противоположным полом, он вел себя как простофиля, и ревнивых мужей было предостаточно.

— Не вздумай об этом трепаться. Маму и папу это прикончит.

— Точно, — кивнул Марко, мать он хорошо знал. Никаких новенн[23] не хватит.

— И давно ты с ней вместе?

— Где-то с полгода. Мы познакомились случайно, на улице. Муж у нее в ночную смену работает, так что мы можем видеться только по вечерам.

— Ты ее любишь?

— Очень сильно. Сложно держаться от нее подальше, любовь сильнее меня.

Марко те же чувства питал к Элизабетте. Она с детства была частью его жизни; если бы его спросили, когда он в нее влюбился, Марко бы ответил: это случилось в одиннадцать лет. Она упала ему на руки во время игры в футбол, он неожиданно ощутил тепло ее прикосновения, и его с головы до пят будто пронзило электрическим разрядом.

Альдо поерзал на сиденье велосипеда.

— Я поеду к ней. Встретимся на мосту в половине одиннадцатого. Приедем домой вместе, и никто ничего не узнает. Пока.

— Пока. — Марко со смесью гордости и тревоги смотрел вслед брату, пока не потерял из виду его белое джерси.

Покинув Марко, Альдо помчался по Виа-дей-Черки, удивляясь тому, что младший брат поверил в правдивость его истории. Врун из него был никудышный, ведь до сих пор Альдо и врать-то не приходилось. Однако он знал, что Марко поверит — поскольку тот сам был влюблен. Но Альдо был совсем другим, и пусть ему не везло с женщинами, он считал, что любовь бывает разной. Любовь к Богу, любовь к родине. В нем было нечто большее, чем думали все члены его семьи. Он шел собственным путем, ставки все повышались, раньше он такого себе даже не представлял. Точка невозврата осталась далеко позади.

Альдо покрепче ухватился за руль и покатил на юг, к тихим окраинам города. Поток транспорта уменьшился, стало больше зелени и деревьев, а потом появились густые заросли. Стало темно — ведь уличных фонарей тут не было, а естественного освещения уже не хватало; у Альдо на лбу выступил пот. Юноша полной грудью вдохнул воздух, который пах травой, сеном и навозом. Проехал мимо Circo Massimo — Большого цирка, пустынного в такой поздний час, и, сохраняя прежнюю скорость, оставил позади развалины терм Каракаллы[24], темные громадины во мраке.

Вскоре он добрался до Аппиевой дороги[25], самой древней дороги в этом древнем городе. Движения здесь было меньше, однако ехать на велосипеде опасно — приходилось следить, чтобы колеса не застряли между булыжниками, сама дорога была узкой и предназначалась для пешеходов, лошадей и даже колесниц. Над головой простирались ветви деревьев, Альдо в темноте едва видел путь. А позже тьма сгустилась, поблизости не было ни домов, ни прочих строений. Если бы не лунный свет, Альдо даже не разглядел бы, куда направляется.

Его джерси промокло, бедра жгло, сердце гулко стучало в груди. Альдо не сбавлял темпа, хотя ветер здесь дул сильнее, а подъем был круче. Он добрался до просторного открытого выгона рядом с карьером по добыче pozzolana — вулканической породы и помчался через выгон по грунтовой дороге. Альдо заметил заросший овраг, у которого росло одинокое дерево, — это и было назначенное место.

Он подкатил туда, спрыгнул с велосипеда, достал из сумки под сиденьем фонарик и включил. Раздвинул заросли и увидел другие велосипеды: те лежали на земле замаскированными. Оставил свой рядом и прикрыл ветками — в этой сельской местности предосторожность излишняя, но рисковать не стоило. Альдо отсчитал тридцать шагов на юг, освещая путь туда, где за ветками был спрятан вход. Он отодвинул их, и показался туннель — не слишком большой, места едва хватало для человека.

Он присел на корточки и забрался в туннель, прикрыв за собой вход. Альдо включил фонарик, освещая себе дорогу; туннель был проделан в земле и вел в древние катакомбы первых христиан, подземное кладбище с тысячами могил, настоящий necropolis — город мертвых. Одни входы были известны всем, другие — нет, так что лучше места, чем катакомбы, для тайных встреч не отыскать.

Альдо полз на карачках по туннелю, спускаясь все дальше и дальше. Добравшись до дна склепа, он оказался в узком проходе с утоптанным полом. Здесь воздух был прохладнее: Альдо во влажном джерси озяб; из уважения к священному месту он осенил грудь крестным знамением. С обеих сторон на стенах располагались loculi — погребальные ниши прямоугольной формы, выдолбленные в tufo — туфе, серовато-красной вулканической породе. Они высились от пола до потолка, то есть весь проход был выложен останками первых христиан, завернутых в саваны, закрытых в нишах, которые после были запечатаны известью. Тут и там виднелись короткие захоронения — детские.

Альдо поспешил вперед по пробирающему до костей холодом лабиринту. Явившись сюда, он взял собственную жизнь в свои руки. Ему исполнилось девятнадцать — достаточно взрослый, чтобы следовать зову сердца, пусть даже оно вело его по темному туннелю. Альдо вступил в ячейку пламенных антифашистов, которые выступали против режима, и таким образом стал врагом государства. Италия кишела стукачами, и всем было известно: тайная полиция Муссолини, ОВРА[26], безнаказанно арестовывала, пытала и убивала инакомыслящих. Альдо старался быть таким сыном, каким хотел видеть его отец, — спортсменом и фашистом, но он сомневался в партии с самого ее зарождения. Однажды, когда он был младше, Альдо шел с отцом по делам, и они увидели, как на улице чернорубашечник избивает сапожника просто за то, что тот над ним пошутил. Отец сказал, мол, в партии есть «бандитские элементы», а Альдо задумался: головорезы — это исключение или правило?

Он заметил, что в школах стали выдавать другие учебники, теперь в них печатали только пропаганду; Муссолини опустил цены на радиоприемники, чтобы его речи могли слушать повсюду. Партия держала курс на ультрапатриотизм, воспевала Рим, Romanità, и Италию, Italianità, и это тоже тревожило Альдо. Он верил не в превосходство одной расы над остальными, а в то, что все люди — возлюбленные дети Господа. Альдо разделял глубокую веру матери, потому он пришел в ужас, когда понял, что фашисты следуют за Муссолини, как за самим Христом, называя его Il Duce[27] и заменив десять божественных заповедей фашистскими декалогами[28].

Ни один смертный не сумел бы стереть Господа из сердца Альдо и из его души. Он видел, как Муссолини пришел к власти, и с каждым днем парень чувствовал себя все хуже, на сердце поселилась тяжесть; Альдо казалось, что он живет не поднимая головы, и наконец он понял: пора встать и начать сражаться за любимую страну.

Он продолжал пробираться по лабиринту, а приблизившись к остальным, услышал, как отдаются эхом их голоса — смесь разных говоров, ведь они приехали сюда со всех концов Рима и окрестностей. Они встречались уже около полугода, однако на случай слежки меняли места явок.

Альдо, влекомый благой целью, ускорил шаг и поспешил к свету в конце коридора.

Утреннее солнце еще только заглянуло в ставни, а Элизабетта уже проснулась. Она гладила своего кота Рико. Мордочка у него была очень пропорциональная: не слишком длинный нос, зеленые, как воды Тибра, глаза, и пасть, из которой иногда выглядывал клык — доказательство его свирепости. Великолепный мышелов, Рико порой кусал и хозяйку, хотя и без злого умысла. В остальном он милостиво принимал ласки, поскольку считал себя самой важной персоной в мире Элизабетты, а возможно, и во всей Италии.

Элизабетта поднялась с постели и сбросила ночную сорочку, помедлив, чтобы оценить, не подросли ли груди. Она обхватила их ладонями, будто взвешивая. На ощупь те были приятными и мягкими, а еще потяжелели, и это ей нравилось. Элизабетта помнила: когда груди только начали расти, они напоминали оливки под кожей, потом увеличились до размера абрикосов, затем лимонов и, наконец, стали как мандарины. И уж конечно, эти плоды были достаточно сочными, чтобы оправдать ношение бюстгальтера.

Она надела форму, затем открыла ставни, вдыхая аромат звездчатого жасмина, который оплел стену. Ее окно выходило на задворки, из него открывался вид на маленькие палисадники, заставленные растениями в горшках, где пышно кустились цветы и травы. Элизабетта обожала цветы и хотела, когда станет взрослой, завести маленький садик, чтобы Рико мог жевать там петрушку.

Небо было ясным, с востока над рекой, над гетто, вставало солнце. Элизабетта знала, что Сандро сейчас тоже поднимается, и ей стало любопытно, думает ли он о ней после того поцелуя. Странно, но с тех пор между ними ничего не изменилось. Марко тоже вел себя как обычно, но, казалось, больше интересовался Анджелой, чем ею, Элизабеттой. Она задумалась, стоят ли мальчики такой головной боли.

Элизабетта вышла из спальни и отправилась на кухню; по пятам за ней следовал Рико, держа хвост, будто восклицательный знак, трубой, — ведь все кошки разбираются в знаках препинания. Он запрыгнул на стол, а хозяйка подошла к холодильнику, которым семья обзавелась после смерти старика из квартиры сверху. Элизабетта нашла банку сардин, наколола на вилку пару рыбин, переложила на тарелку и стала разминать серую жирную мякоть и хрупкие косточки.

Она поставила вариться кофе и достала fette biscottate — сухари. Элизабетта ела, пока Рико жевал и мурчал, издавая звуки, подобные тем, что издает стиральная доска, когда об нее трут одежду. Сварился кофе, Элизабетта выключила плиту и разлила его по чашкам для отца и матери.

— Мама, кофе готов! — крикнула Элизабетта, и мать торопливо вошла на кухню, собираясь на урок пения.

У Серафины, матери Элизабетты, было лицо в форме сердечка, необыкновенные голубые глаза, необычайно изящный нос, высокие скулы и маленький рот. Карамельно-каштановые локоны она убрала в свободный узел, тонкое платье облегало прелестные изгибы ее тела.

Художница, ошеломляюще красивая, как натурщица, — ею она когда-то и была, именно так Серафина познакомилась с отцом Элизабетты, позируя ему на уроках живописи. Она по-прежнему держалась словно женщина, которая знает, какое впечатление производит на мужчин, хотя в последнее время ее тревожило появление морщин, и Серафина часами держала у уголков рта холодную тряпицу, надеясь предотвратить старение. Ее недовольство их жизнью было таким ощутимым, словно оно уже стало членом их семьи.

— Доброе утро. — Элизабетта передала матери чашку с кофе.

Мать отпила его и поморщилась.

— Горячо!

— Мам, я считаю, мне нужен бюстгальтер. Мы можем…

— Нет, говорю же тебе, не нужен. Хватит просить. Когда я была в твоем возрасте, грудь у меня была в два раза больше твоей.

Элизабетта покраснела. Груди матери напоминали грейпфруты, но дело было не в этом.

— Но у меня все равно уже большая…

— Я сказала — нет. Ты слишком маленькая. Бюстгальтеры носят женщины, а не девочки.

— Во всем классе только у меня его нет.

— Быть не может, — нахмурилась мать, поставив чашку с кофе на стол.

— Да! У них через блузки просвечивает, я вижу, а они видят мою и насмехаются.

— Не обращай внимания. Тебе с ними водиться ни к чему. Женщины — завистливые существа. — Мать взяла сухарик и пошла к стулу за своей сумкой, но Элизабетта потащилась следом.

— Мама, ну пожалуйста, я уже взрослая. Тебе даже не придется мне его покупать. Я сошью его сама, если ты позволишь мне оставить жалованье. Учительница шитья говорит, что хлопок стоит…

— Basta[29]. Я опаздываю. — Мать открыла дверь и вышла, затворив ее за собой.

Оправившись от разочарования, Элизабетта взяла чашку кофе и сухарики для отца и направилась в гостиную, где тот прикорнул на диване. Вытянутое худое лицо было небрито, темно-каштановые волосы — всклокочены. Пустая бутылка из-под вина свисала с искореженных пальцев: те плохо зажили после велосипедной аварии, в которую отец угодил, когда Элизабетта была совсем маленькой. Из-за увечья он покончил с карьерой художника и начал карьеру пьяницы. Стены их квартиры были увешаны его яркими акварелями с изображением Трастевере: Людовико удалось передать и очарование района, и загадочность его узких улочек, исчезающих во тьме. Элизабетте не верилось, что эти картины написал отец, — стоило только взглянуть на его нынешнее состояние, — но их яркие краски подсвечивали его душу.

— Доброе утро, папа, пора вставать. — Элизабетта поставила завтрак на столик у дивана.

— Ох, как голова болит… — Отец открыл глаза — карие, налитые кровью, — и улыбнулся. — Какая ты красавица. Я так люблю тебя, милая.

— И я тебя люблю. — Элизабетта на самом деле его любила, хотя мать называла отца ubriacone — пьянчугой. Родители часто устраивали склоки, но теперь уже и ссориться перестали, мать отдалилась от отца. Элизабетта понимала, что она несчастлива, но не разделяла ее чувства. Отец много раз пытался бросить пить и ненавидел себя за неудачи. Элизабетта его не винила, ведь он сам чересчур сурово винил себя; она знала, что папа ее любит. Что у трезвого на уме, у пьяного — на языке, а отец всегда обращался к ней ласково.

Отец погладил ее щеку.

— Моя дорогая малышка Бетта, ты счастлива? Счастлива?

— Да, папа. Вот, выпей кофе. — Элизабетта помогла ему поднести чашку к губам.

— Вкусно. — Отец уселся. — Голова болеть перестанет. Что бы я делал без моей девочки? Сердце у тебя такое же горячее, как у львицы. Это в жизни главное, ты еще вспомнишь мои слова.

— Не сомневаюсь, — улыбнулась Элизабетта — такое он говорил не впервые.

— Скажи-ка, ты уже видела газеты? Что нового придумал этот головорез? Парады и шествия? Ружья и ножи? Эти идиоты как бараны за ним следуют! Но он-то — волк!

— Тише, папа. — Элизабетта боялась, что его услышат прохожие, ведь жили они на первом этаже, а окно было открыто.

— Как сегодня денек? Может, я буду писать al fresco[30]… — Отец снова прикрыл глаза. — Напишу что-нибудь чудесное, я уверен. Кончики пальцев покалывает. Им не терпится снова взяться за кисть.

— Отдохни. — Элизабетта и раньше это слышала. Иногда она гадала: может, он просто ради нее так говорит? Знает ли отец вообще, что не писал уже много лет? — Она поцеловала его в щеку, покрытую седеющей щетиной, и встала, прихватив бутылку из-под вина. — Мне пора в школу. Так что пока.

— Ну конечно, моя дорогая девочка, свет моей жизни, до свидания. Я так сильно тебя люблю.

— И я тебя люблю, папочка.

— Принеси мне бутылку перед тем, как уйдешь, хорошо, милая?

Марко смотрел на пылинки, что кружились в луче солнечного света, а одноклассники тем временем доставали из рюкзаков свои сочинения. Классная комната была душной, маленькой и совершенно ничем не украшенной, кроме итальянского флага, большого деревянного распятия, а также портретов короля Викто́ра Эммануила III и Дуче. На табличке красовался партийный девиз: Credere, Obbedire, Combattere — «Верь, повинуйся, сражайся». В классе, помимо Марко, было еще тридцать учеников, включая Элизабетту и Сандро; каждый был в форме.

Их учительница, professoressa Лонги, — пожилая дама в толстых очках — собирала свои седые волосы в пучок на затылке. На ней было темное платье, украшенное трехцветным символом.

Она попросила класс спеть Giovinezza[31] — партийный гимн. Ребята, уставшие к концу года от заведенного порядка, неохотно поднялись. Professoressa Лонги ничего им на это не сказала. Марко подозревал, что она вступила в партию только ради сохранения рабочего места, — иной раз он замечал, как она закатывает глаза при виде содержания учебников. Среди итальянцев ходила шутка, что одни учителя вступают в НФП — Национальную фашистскую партию, а другие — в НПС, что расшифровывалось как «на прокорм семьи», чтобы только поддержать семью. Втайне он сочувствовал последним, поскольку стал фашистом из-за отца, иного пути Марко не представлял. В глубине души он верил в любовь, а не в политику.

Марко стал петь вместе с одноклассниками — громко, чтобы рассмешить Элизабетту.

Марко повернулся проверить, смеется ли Элизабетта, но та устремила взгляд на Сандро — его парта стояла впереди. На лице у нее было задумчивое выражение, которого Марко прежде не видел, а он всегда внимательно на нее смотрел и знал все гримасы. Прислушиваясь, она поднимала правую бровь, читая газету — хмурилась, громко смеясь — морщила нос. Порой взгляд у нее становился мечтательным — когда в кино она смотрела на экран. Странно, но сейчас она так же уставилась на Сандро.

Марко озадаченно вспомнил тот день, когда увидел Сандро и Элизабетту вместе у реки. А вдруг между ними что-то произошло? А вдруг они теперь не просто друзья? Никто из них ничего подобного ему не говорил, но и он не стал делиться с ними собственными чувствами. Марко не представлял, что ему придется отбивать Элизабетту у Сандро, — немыслимо, чтобы какая-то девушка, путь даже и она, встала между ними.

— Садитесь, ребята, — сказала professoressa Лонги, когда они допели. — Начнем урок. Возьмите свои сочинения.

Марко уселся за парту, достал из рюкзака сочинение и перевернул текстом вниз, чтобы никто не видел его почерк. Буквы у него выходили большие и кривые, как у ученика начальных классов. Учителя считали, что Марко неряшлив и невнимателен, но, по правде говоря, дела обстояли куда хуже. Письмо и чтение, даже в его возрасте, давались ему с трудом. Одноклассники Марко читали с легкостью, хоть про себя, хоть вслух, а он каждый раз, глядя на страницу, видел на ней не текст, а набор бессмысленных загогулин, и о значении их лишь догадывался по смыслу или по словам учителей. Он не узнавал ни единого слова, кроме часто повторявшихся, например «Муссолини», и уже начал бояться, что просто уродился глупым; Марко было очень стыдно. Успеваемость падала, а в прошлом году один из учителей вызвал его мать на беседу и сказал, что Марко должен учиться усерднее. Мать устроила ему взбучку и стала молиться святому Фоме Аквинскому и святому Иосифу Купертинскому, но Марко знал, что лучше бы ей было обратиться к святому Иуде, покровителю отчаявшихся.

— Хорошо, класс, давайте начнем. Кто хочет прочесть свое сочинение вслух?

Прибегнув к одной из уловок, которой он пользовался, желая скрыть свой изъян, Марко поднял руку. Он сам вызывался читать, а не ждал, пока учитель назовет его имя, поскольку ему хотелось самому управлять ситуацией. Дальше он притворялся, будто читает сочинение, водя глазами по строчкам, как другие одноклассники, а на самом деле просто на память рассказывал задание. У Марко была отличная память, он помнил все, что говорили учителя, так что он усваивал информацию, к тому же любил внимание, поэтому был великолепным оратором. Пока никто из одноклассников не разгадал его секрет. Но каждый день Марко тревожился, что из короля класса превратится в шута.

Вчера им задали написать сочинение на тему «Почему я считаю Муссолини великим?», и professoressa Лонги объяснила ученикам, что это должно быть личное мнение, а не повторение общих тезисов, изложенных в новых учебниках, где описывалось, как Дуче командует огромными толпами, стреляет из пистолета, с обнаженной грудью собирает пшеницу, в летных очках управляет самолетом, берет барьеры на лошади, плавает, ходит по горам и даже играет со львенком.

— Марко, — пригласила professoressa Лонги, — прочти свое сочинение. Сандро — потом твой черед, после Марко.

Марко поднялся и вышел вперед, а учительница склонила голову, будто что-то придумала.

— Марко, а давай-ка попробуем что-то новенькое? Почему бы вам не поменяться? Ты прочтешь сочинение Сандро, а он — твое.

— Нет, постойте, — возразил Марко, во рту у него вдруг пересохло, но было уже слишком поздно: Сандро тоже вышел к доске.

— Держи, Марко. — Сандро вручил ему свое сочинение. — А мне давай твое.

— Я писал второпях, тут немного запутано… — Марко отдал Сандро тетрадь.

— Сочинение отличное, видно, что ты писал увлеченно и со рвением, — улыбнулся Сандро, и Марко понял, что друг его прикроет.

Professoressa Лонги поднялась из-за стола.

— Будь добр, Марко, начинай. Прочти нам сочинение Сандро.

— Хорошо. — Марко с ужасом уставился на страницу. Несколько слов он узнал, но прочесть сочинение, написанное аккуратным почерком друга, был не в силах. Сердце Марко колотилось, он сглотнул комок в горле. Подняв взгляд, он увидел, что Элизабетта ласково и выжидающе на него смотрит. Марко не вынес бы, если б ей стало известно, что он и читать-то не умеет. Тогда она его точно не полюбит: Элизабетта обожает газеты и книги. Она станет его жалеть — какое унижение!

— Марко? — неожиданно окликнул его Сандро. — Давай я первым прочту твое сочинение, если ты не против.

— Конечно, — с пылающими щеками кивнул Марко.

Сандро кашлянул.

— Всем известно, что я интересуюсь велоспортом, поэтому я представляю Муссолини именно таким. Как велосипедисту необходимо сохранять равновесие независимо от рельефа местности, так и наш вождь ведет Италию…

Марко с изумлением слушал друга, а тот частично сумел расшифровать ужасный почерк, а остальное придумывал прямо на ходу, вещая о велоспорте и Муссолини: излагая идеи, которые мог бы поведать Марко. Лишь друг, который очень хорошо его знал, был способен на такой подвиг. Класс слушал до самого конца, а потом разразился аплодисментами.

Professoressa Лонги одобрительно покивала:

— Замечательное сочинение, Марко. А теперь ты прочти работу Сандро.

— Конечно. — Марко понял, что тоже может придумать что-то подобное. — Бенито Муссолини отличается литературным талантом, но и математике отдает должное. Математика требует логического подчинения правилам, как и фашизм… — говорил Марко, водя глазами взад-вперед по листку бумаги, а Сандро кивал, словно друг читал именно то, что там и было написано. Закончив, Марко отвесил классу поклон, и все снова зааплодировали.

— Браво, мальчики! — просияла professoressa Лонги. — Какое вдумчивое исследование, Сандро, я прежде такого и не слышала!

Ребята дружно проследовали на свои места. Элизабетта улыбнулась обоим, и Марко, успокоившись, уселся за парту. Наверняка он ошибся, в тот день у реки ничего между Элизабеттой и Сандро не произошло.

Сандро вздохнул, усаживаясь рядом с матерью. За окном сгущались сумерки, на обеденном столе стоял лучший фарфоровый сервиз, столовое серебро и хрустальные бокалы. Сестра познакомилась в Лондоне с новым кавалером, сегодня она должна была привести его на ужин, но они запаздывали, как и отец Сандро — Массимо. Мать злилась; она всегда считала, что опоздания дозволены лишь младенцам, что рождаются позже назначенного срока.

Мать Сандро, Джемма, была элегантной дамой, в тот вечер она надела серое платье с жемчужным ожерельем и подходящие к нему серьги. Седые волосы были красиво уложены, серо-голубые глаза сияли за стальными очками, что сидели на длинном носу. Лицо у нее тоже было вытянутое, но черты тонкие, а шея — в точности как у женщин с картин Модильяни. Рабочий день в больнице выдался утомительным; Сандро гордился ее профессией, хотя соседи судачили, что она не сидит дома, как приличествует настоящей матери.

Из кухни, где экономка семейства Корнелия Росси готовила еду, доносился аромат жареных моллюсков и печеного картофеля.

— Мама, можно уже поесть? — спросил Сандро, у которого урчало в желудке.

— Разумеется, нет, сначала дождемся остальных.

— Dottoressa[33], я не могу так долго держать подогретым первое блюдо! — Корнелия, кряжистая вдова шестидесяти лет, обладающая жизнерадостным нравом, вошла в столовую с блюдом. Она нянчила Сандро в детстве, а когда мальчик подрос, осталась работать у Симоне экономкой, и он любил ее, как вторую мать. У нее были темные глаза с набрякшими веками, широкий нос и неизменная улыбка.

— Понимаю, спасибо, — кивнула мать. — Мы за ним присмотрим.

Корнелия водрузила блюдо на стол.

— Buon appetito[34]. Сандро, я приготовила фаршированные оливки!

— Спасибо! — обрадовался Сандро. Корнелия была родом из городка Асколи-Пичено, ее фирменным блюдом были жаренные в сухарях оливки, фаршированные ягнятиной, говядиной, сыром, овощами и травами.

— Мама, пожалуйста, ну можно?

— Только одну.

Сандро забросил в рот жареную оливку, наслаждаясь вкусом. Панировка была тонкой, золотисто-коричневой и хрустящей, а фарш теплым, пряным и сочным.

— Спасибо, Корнелия.

— Да, grazie. — Мать Сандро тоже потянулась за оливкой.

— Пожалуйста, — улыбнулась Корнелия и вышла.

Джемма повернулась к сыну:

— Итак, как сегодня дела в школе?

— Отлично, а еще я получил новое задание от Энцо, ассистента профессора Леви-Чивиты.

— Хорошо. — Мать задумчиво съела оливку. — Нравится работать?

— Да, но порой непросто.

— Ты справишься, — улыбнулась мать. — Леви-Чивиту уже видел?

— Нет. Он всегда очень занят.

— Может, лучше зайти к нему в кабинет и самому представиться? Уверена, он обрадуется знакомству со столь гениальным юношей.

Сандро хохотнул.

— Однажды Леви-Чивита обнаружил ошибку в расчетах Эйнштейна, которые тот описал в теории Entwurf[35]. Ты и впрямь думаешь, что он обрадуется встрече со способным учеником местной школы?

Мать рассмеялась:

— Может быть, ты станешь следующим Леви-Чивитой? Ты когда-нибудь об этом думал?

— Разве что мечтал. — Сандро не шутил, он и правда мечтал об этом.

— Нужно верить в себя. Ведь Леви-Чивита уже выбрал тебя, верно?

— А еще множество учеников со всего мира.

— А я все равно тобой горжусь. — Мать коснулась его руки. — Знаю, ты считаешь, что я придираюсь, но пойми меня правильно. Нужно продвигаться вперед не ради удовлетворения своих амбиций, а для чего-то более важного. Господь наделил тебя прекрасным даром — умом, и сделал это не просто так. Тебе нужно выяснить, для чего, и следовать намеченному курсу.

Сандро удивленно моргнул: такого он от матери еще не слышал, а ведь он все ее нравоучения выучил наизусть. Не успел он ничего ответить, как разговор прервался: дверь квартиры отворилась, и вошел отец семейства. Массимо Симоне был старше большинства отцов одноклассников Сандро. Поредевшие черные волосы, перемежавшиеся седыми прядями, растрепались. Рост его был так невелик, что в школе его дразнили Минимо и ему приходилось искать утешения в учебе, а это в свой черед помогло ему стать адвокатом по налоговому праву. Отец Сандро часто рассказывал эту историю, желая показать, что недостатки всегда можно обратить в свою пользу.

— Buona sera, sposa e giovanotto[36]. — Отец снял шляпу, сверкнув яркими темными глазами за толстыми стеклами бифокальных очков. — Простите за опоздание, собрание в синагоге затянулось. — Он подошел поцеловать жену. — Угадай, кто стал новым главным юрисконсультом Совета?

— Не ты ли? — с легким неодобрением спросила Джемма.

— Точно так! Возможно, я еще чего-то добьюсь. — Подмигнув, отец уселся за стол.

— Но ты и так очень занят, Массимо.

— Возможно, но это важно, и я им нужен.

— Здорово, папа! — порадовался за отца Сандро.

Еврейской общиной Рима руководил Совет в составе пятнадцати мужчин, которых называли советниками; среди прочего они отвечали за ведение дел, оплату счетов и учет населения. Отец Сандро неофициально консультировал их по юридическим вопросам, он проводил в синагоге все больше и больше времени — и ему было приятно, что его заслуги признали, однако Джемма наверняка была права насчет его занятости.

Снова открылась дверь, и наконец вошла Роза под руку с высоким рыжеволосым мужчиной с ярко-голубыми глазами, приятной улыбкой и веснушками. Он надел темный костюм английского кроя, а Роза, похоже, пребывала в чудесном настроении. Она принарядилась в черное платье, которое берегла для особых случаев.

— Мама, папа, — сказала она, — извините нас за опоздание! Познакомьтесь с Дэвидом Джейкобсом. Он только что приступил к работе в посольстве.

— Добро пожаловать в наш дом, Дэвид. — Массимо поднялся и пожал молодому человеку руку.

— Спасибо за приглашение, синьор Симоне. — Дэвид повернулся к матери Сандро и обходительно приветствовал ее кивком. — Спасибо, dottoressa Симоне.

— Добро пожаловать. Садитесь, пожалуйста. Давайте, я вам что-нибудь положу? Еда остывает. — Джемма укоризненно посмотрела на Розу, но та, не обратив на мать внимания, выдвинула стул для Дэвида. Сандро счел парня Розы любезным, хоть его итальянский звучал несколько шаблонно, однако это было вполне простительно. Они заняли свои места, и Роза подмигнула брату. Тот радовался, что у нее снова горят глаза, и немного раскаивался, потому что так и не набрался смелости подарить что-нибудь Элизабетте, растеряв весь пыл, который вскружил ему голову после поцелуя у реки.

Отец произнес молитву и поднял бокал вина.

— Сегодня особенный вечер, Роза. Не только потому, что у нас гость. Есть новости: меня избрали в Совет. Выпьем же за процветание Италии во главе со мной и Муссолини!

— Браво, папа, — засмеялась Роза.

— Ну ничего себе, — брякнул Дэвид.

Массимо недоуменно моргнул, а Роза наградила своего спутника предупреждающим взглядом. Повисла тишина, все неловко потягивали вино. Джемма начала подкладывать гостям угощение, а Дэвид повернулся к отцу Сандро:

— Простите синьор Симоне. Я не то хотел сказать. Я просто удивлен, что еврей может быть столь пламенным фашистом.

— Извинения приняты, но в них не было необходимости, — улыбнулся Массимо. — А что же до вашего замечания, многие из евреев — гордые фашисты. Согласно статистике, евреи вступают в партию в той же пропорции, что и гои.

Дэвид поджал губы.

— Я удивился, поскольку Адольф Гитлер — явный антисемит. Разве вас это не смущает?

— Да, но национал-социализм к нам никакого отношения не имеет. Мы итальянские фашисты, среди нас нет антисемитов. Дуче пришел к власти задолго до того, как Гитлер появился на политической арене, а не наоборот. Это Гитлер подражает Муссолини.

— И все же Гитлер — канцлер Германии.

Роза поерзала на стуле, и Сандро задумался: может, она пытается пнуть Дэвида под столом, как поступала с братом, когда он был маленьким.

Массимо кашлянул.

— Это неважно. Германия — это Германия, а Италия — это Италия. Мы победили немцев в Великой войне[37]. Я сам служил в армии, в Двадцать девятом Пьемонтском пехотном полку, в нашей партии множество евреев-ветеранов. Нам требовался сильный лидер, и при Муссолини экономика страны шагнула вперед. Он упростил наше запутанное налоговое законодательство, моя практика стала обширна, как никогда прежде. Теперь я представляю множество мелких предпринимателей, и у всех моих клиентов дела идут как по маслу. — Массимо многозначительно взмахнул вилкой. — Один видный еврейский банкир, Этторе Овацца[38], призывает все больше евреев вступать в ряды фашистской партии. Возможно, теперь, став советником, я поеду в Турин, чтобы с ним встретиться.

— Правда, Массимо? — вмешалась Джемма. — Когда?

Дэвид нахмурился:

— Синьор Симоне, вопрос не в том, как вы воспринимаете себя, а в том, как вас воспринимают другие.

Роза снова поерзала на стуле, и на этот раз Сандро заметил, что Дэвид вздрогнул.

Массимо склонил голову набок.

— Скажу вам так: наши соотечественники-итальянцы воспринимают нас как итальянских евреев, коими мы и являемся. Семья Симоне — одна из старейших в Риме, наши предки приехали сюда не только до Христа, но и до того, как был разрушен Храм. — Он облокотился на стол. — Евреи здесь полностью влились в общество, о том же говорит и доля смешанных браков — их почти пятьдесят процентов. Бывший премьер-министр Луиджи Луццатти был евреем, как и бывший мэр Рима Эрнесто Натан. Я могу бесконечно перечислять выдающихся еврейских граждан и предводителей.

Сандро уже слышал эту речь. Его отец подсчитывал добившихся успеха евреев, будто очки спортивной команды, за которую болел.

— Соглашусь с мужем, — поддержала его Джемма.

— Спасибо, дорогая. — Массимо довольно улыбнулся. — Редкая удача!

Все засмеялись, обстановка разрядилась, а Джемма пригубила вино.

— В больнице мне не доводилось испытывать на себе неприязнь, Дэвид, хотя наша больница относится к католической церкви. То же самое и с моими коллегами.

— К тому же Муссолини не антисемит, — добавил Массимо. — У него есть любовница-еврейка.

— Массимо, пожалуйста. — Джемма покосилась на Сандро, который уже знал, кто такая любовница, но отец не остановился.

— Он живет с ней и ее дочерью. Овацца говорил, что он лично знаком с Муссолини, это потрясающе, верно?

Джемма закатила глаза:

— Ты все равно не поедешь в Турин. У тебя нет на это времени.

Дэвид согласно кивнул:

— Хорошо, скажу иначе: поскольку я еврей, то не буду недооценивать антисемитизм…

— Дэвид, давай поговорим о чем-то хорошем, — влезла Роза. — Почему бы тебе не рассказать моим родителям о своей семье в Глостершире. Они с удовольствием послушали бы.

После школы Элизабетта переоделась в платье в сине-белую клетку — форму официантки, а Рико, недовольно щурясь, посматривал на нее с кровати. Она не успевала уделить питомцу внимание: ей нужно было закончить дела по дому и приготовить ужин для отца, который ушел спать.

— Прости, Рико. — Элизабетта почесала кота, но тот не снизошел до мурлыканья. Она вышла из спальни, и тут как раз вернулась домой мать со своей подругой Джулией Марторано. Элизабетта ее обожала. Насколько мать была черствой и мрачной, настолько Джулия — сердечной и жизнерадостной. Элизабетта всегда удивлялась, отчего Джулия водит дружбу с ее матерью, которая дурно с ней обращается и скорее терпит подругу, чем наслаждается ее обществом. У Джулии были большие карие глаза, пухлые щеки и широкая улыбка; блестящие черные локоны обрамляли лицо. Одежду она предпочитала носить тех оттенков, которые хорошо смотрятся лишь на преподавательнице искусств: розово-красная блуза, пышная изумрудная юбка и длинное ожерелье из бусин миллефиори[39].

Элизабетта встретила их на кухне.

— Ciao, мама и Джулия.

— Ciao. — Мать выглядела очень мило в белом пикейном платье, выгодно подчеркивающем ее фигуру.

С тяжелым вздохом она положила сумочку. Элизабетта знала: мать хочет, чтобы ее спросили, что ее огорчило, и уже собиралась это сделать, но Джулия бросилась к ней и обняла.

— Как поживает моя девочка? — Она поцеловала Элизабетту, и та поцеловала ее в ответ.

— Хорошо, grazie.

Джулия просияла в улыбке.

— С каждым днем ты все прекраснее. Мне очень понравилось твое сочинение. Твоя мама дала мне его почитать.

— Спасибо! — Элизабетте похвала пришлась по душе. На прошлой неделе она написала очерк под заголовком «Зачем людям нужны кошки», чтобы отправить его в газету и получить приглашение на стажировку. Идею ей подал Сандро, и Элизабетте захотелось попробовать, хотя прежде она писала только школьные работы, за исключением различных писем в редакцию, которые в газетах так и не появились. Элизабетта мечтала написать на более серьезную тему, например о правах женщин, но она заметила, что немногие публикующиеся журналистки пишут только о семейной жизни, дают советы по домоводству или о том, как поддерживать красоту. Да и вообще, кошки и вправду важны, по крайней мере для Элизабетты.

— Я и не знала, что ты так великолепно пишешь, милая. Текст хорошо продуман, и мысли у тебя нестандартные.

— Вы же это говорите не только потому, что мы знакомы, правда?

— Вовсе нет. — Джулия успокаивающе похлопала ее по руке.

— Думаете, это сойдет для газеты?

— Разумеется. Возможно, тебе даже что-нибудь заплатят.

— Да это неважно. Я бы просто гордилась…

— А должно быть важно, — оборвала ее Серафина, которая сидела на стуле и растирала уставшие ноги. — Нам требуются деньги. Нужно быть практичнее.

— Я уже, мама.

— Вовсе нет. Ты тратишь время в школе.

Элизабетта не желала снова спорить по поводу школы. Ей нравилось учиться, она хотела все же окончить школу.

— Тебе никогда не стать журналисткой, Элизабетта. Они не берут девочек. К тому же им платят меньше, чем официанткам.

— Но я не хочу всю жизнь работать официанткой, деньги — это еще не все.

— Так говорит твой никчемный отец.

Элизабетта покраснела от стыда, что ее мать пренебрежительно отзывается об отце, особенно в присутствии посторонних. Серафина возмущалась, что тот не обеспечивает семью, хотя Элизабетта работала больше нее. Именно жалованье официантки, а не материны уроки пения позволяло платить за квартиру. Но Серафина когда-то мечтала стать оперной певицей и, потеряв шанс, озлобилась.

Джулия сгладила неловкий момент: она порылась в сумочке и протянула Элизабетте ее очерк.

— Вот, держи. Удачи тебе! Только не посылай его в Il Tevere[40] или Il Popolo[41]. Фашистам плевать на точку зрения женщин. Да и на кошек тоже.

— Спасибо. — Элизабетта повернулась к матери: — Мама, а ты что скажешь?

— Я не читала. Говорю же, я была слишком занята. Ты покормила отца?

— Да. Он прилег.

— Ну конечно, — снова тяжело вздохнула Серафина. — Разве тебе не пора в ресторан?

— Ах да. — Элизабетта взяла свою сумочку и убрала туда очерк. — Я лучше пойду. До свидания.

Мать кивнула, все еще растирая ноги.

— До свидания, дорогая. — Джулия поцеловала Элизабетту в щеку. — Надеюсь, скоро увидимся.

— Я тоже.

Выйдя из дома, Элизабетта забыла о горестях, ведь невозможно продолжать хмуриться, шагая по Трастевере. Она любила этот район с маленькими домиками, стены которых были окрашены в милые пастельные цвета; каждое строение — неповторимо: у этого кованый железный балкон со свисающим с перил плющом, у другого в стену встроена маленькая статуэтка Девы Марии, у третьего окно увешано праздничными разноцветными фонариками. Здесь дышалось свободнее, чем в самом Риме, а поскольку здания были не такими высокими, то и неба было больше. Сгущались прозрачно-голубые сумерки, вдалеке приглушенно мерцали звезды, ожидая, когда же придет пора засиять. Элизабетта прошла мимо базилики Святой Марии, изящные арки которой светились, озаряя очаровательный карниз и позолоченную мозаику.

Высокие здания окружали мощенную булыжником площадь — пьяццу, на ступенях фонтана сидели, держась за руки или целуясь, влюбленные парочки. Вечерний час — пора гуляний, passeggiata, когда все выходили на улицы, показывая лучшие наряды. Девушки прохаживались, надеясь, что их заметят, а юноши старались им угодить.

Целуя свою подушку, Элизабетта думала о Марко и Сандро. Но после настоящего опыта с Сандро она, при всем ее буйном воображении, не способна была больше представить вместо сухого хлопка теплый и нежный рот юноши. Но Сандро больше не пытался ее поцеловать, а Марко присвоили Анджела и другие девочки, которые с ним заигрывали. Между тем Элизабетту стали еще сильнее дразнить из-за отсутствия бюстгальтера, а Анджела дала ей прозвище Centesimi — Монетка, твердя, что через рубашку у нее просвечивают соски. И теперь Элизабетта постоянно прижимала к груди учебники или школьную сумку.

Она свернула налево и, пройдя чередой узких улочек, подошла к ресторану «Каса Сервано». Снаружи заведение выглядело совсем непримечательно: старый перестроенный дом в серой обшарпанной штукатурке, со стороны улицы — неказистая коричневая дверь и единственное окно. Ни тебе вывески, ни меню — в «Каса Сервано» ходили только местные, которые знали, что тут подают лучшую во всем Риме домашнюю пасту. Поработав здесь, Элизабетта поняла почему.

Она открыла дверь и вошла в помещение — пока еще пустое, потому что ресторан еще не открылся. В зале стояло всего десять столиков, справа располагалась барная стойка с табуретами. Потолок был жестяной, а белые оштукатуренные стены украшали фотографии семейства Сервано, которое долгие годы владело этим рестораном. В центре каждого снимка была Нонна Сервано, matriarca — глава семьи.

— Ciao, Элизабетта! — улыбнулся ей из-за барной стойки Паоло, сын Нонны. Он протирал бокалы. Невысокий и худой, в свои сорок уже облысевший, Паоло обладал добродушным нравом, который помогал ему в работе управляющего и бармена.

— Ciao, Паоло! Ну как, что за настроение у нее сегодня? Хорошее или дурное?

— Хорошее. Так что я бы поставил на agnolotti.

— А я — на tortellini[42].

Каждый вечер они пытались угадать, какую пасту приготовит Нонна. В хорошем настроении она могла сделать pasta ripiena, то есть пасту с начинкой: ravioli, tortellini, — или caramelle, праздничные, словно подарки, завернутые в свежее тесто. В дурном настроении Нонна готовила простую пасту — spaghetti, bigoli или tagliatelle. Посетители «Каса Сервано», кому посчастливилось урвать столик, ели любую пасту, которую подавала Нонна. Как она часто говаривала: самолетом управляет лишь пилот.

Элизабетта подошла к кухне и толкнула распашную дверь, из-за которой доносились восхитительные ароматы. Жена Паоло, София, склонилась над чугунком, где медленно доходил густой томатный соус с мясом, приправленный свежим базиликом, лавровым листом, луком и чесноком. Кузен Паоло, Вито, пассеровал чеснок, кузен Нино разделывал морского окуня, а еще один кузен, Джованни, вынимал из кости горячий костный мозг. Из огромной кастрюли с кипящей водой валил пар, так что в этом помещении никогда не закладывало нос.

Элизабетта поприветствовала поваров и направилась в буфетную, где на стуле с высокой спинкой за деревянным столом сидела Нонна Сервано и готовила пасту. Вид у нее был столь царственный, что помещение казалось тронным залом. Маленькая головка хозяйки смахивала на яйцо перепелки, тонкие белоснежные волосы были гладко зачесаны в пучок. Очки в стальной оправе восседали на крючковатом носу, темные радужки глаз начали туманиться от катаракты. Щеки прорезали морщины, разбегаясь лучиками от тонких губ, поджатых в тонкую линию от усердия. На Нонне было традиционное черное платье и золотая цепочка с ажурным распятием, уши оттягивали кольца с коралловыми каплями. Она была хрупкой, но вовсе не слабой; и хоть ростом едва дотягивала до полутора метров, не выглядела маленькой. На вид Нонна была старше своих шестидесяти семи лет, но возраст не сказался на ней. Скорее наоборот, как говорила Нонна, он обострил ее способности, и никто не смел утверждать иного.

— Ciao, Нонна. Какую пасту сегодня готовите? — Элизабетта поцеловала старушку в мягкую, словно просеянная мука, щеку.

— Cappelletti. Присядь, девочка. Торчишь тут фонарным столбом и заставляешь нервничать.

Элизабетта присела. Выходит, настроение у Нонны хорошее, но ни она, ни Паоло все равно не угадали. На деревянном столе, присыпанном мукой, лежали толстые пласты теста, желтого от яичных желтков, один из пластов был разрезан на квадраты, рядом лежала деревянная скалка, тоже присыпанная мукой, — длинная, словно дубина. В середине каждого квадрата высилась горка острой рикотты в ожидании, пока Нонна придаст тесту форму. Пальцы у старушки, несмотря на артрит, все еще были проворные — возможно, именно благодаря возне с тестом.

— Guarda, — сказала Нонна, — смотри! — Нонна взяла квадратик теста и сложила его по диагонали. — Следи, чтобы края не совпадали. Оставь немного снизу, затем прижми друг к другу и запечатай. — Она мягко надавила кончиками пальцев на тесто, оставляя слабые следы. — Видишь?

— Да.

В ресторане Нонны Элизабетта узнала, что существует множество видов пасты и соусов. К короткой пасте, которую обычно делают на фабрике, обычно шел густой соус marinara[43]. Fatto a mano — домашнюю пасту — никогда не подавали с aglio e olio, маслом и чесноком, поскольку такая паста впитывала слишком много масла. Легкие томатные соусы и brodo, бульон, более всего подходят пасте с бороздками, cavatelli и radiatori — ведь в них задерживается соус, а его лучше добавлять понемногу.

— А теперь складываю… — Нонна взялась за концы треугольника по длинной стороне и крепко их зажала. Держа его «лицом» к себе, она указательным пальцем провела по внутренней стороне треугольника и приподняла его снизу вверх. Ловко соединила оба конца и защипнула, получился идеальный кружок пасты с начинкой и крошечным торчащим вверх уголком, пельмешек, смахивающий на маленькую шапочку — cappelletto[44].

— Разве я не так складываю салфетки, Нонна? — Элизабетта вспомнила Сандро, который сделал ей шляпу из газеты на берегу Тибра.

— Вовсе нет. Ты невнимательно смотришь. Я не могу останавливаться и объяснять каждую мелочь. Паста станет жесткой. — Нонна взяла следующий квадратик. — Мне нужно обсудить с тобой кое-что важное. Я оказала тебе большую услугу. Пригласила на ужин особенного гостя.

— Кого?

— Твое будущее.

— О чем вы? — Элизабетта уже привыкла к загадочным высказываниям старушки, словно Нонна была strega — ведьмой «Каса Сервано».

— Моро Гуалески — не сомневаюсь, это имя тебе известно.

— Ну конечно, известно! — Элизабетта обожала Гуалески, чьи статьи читала каждый день. — Он пишет для левых газет. Откуда вы его знаете?

— Я всех знаю. Вернее, все знают меня. — Нонна продолжала складывать треугольнички теста. — Левые, правые, центристы — неважно кто. Политики приходят и уходят. А знаешь, что остается?

— Любовь?

— Нет, паста! Как я говорю, sapore, sapere — попробуй и узнаешь. Нельзя узнать меня, не попробовав моей пасты. Нельзя узнать Трастевере, не попробовав нашей пасты. Гуалески предпочитает пасту с начинкой, так что я знаю: он человек с аппетитом, тот, кто наслаждается жизнью. Сначала я решила приготовить для него cappellacci dei briganti.

— Почему?

— Cappellacci dei briganti похожи на шляпу с широкими полями, загнутыми наверх, какие briganti[45] — разбойники — носили после объединения Италии. Но не стала, потому что Гуалески не понял бы шутки. Коммунистам не хватает чувства юмора. — Нонна сложила еще один треугольничек, припудренными мукой пальцами, и желтые cappelletti выстроились перед ней, словно ожидая команды.

Тут дверь распахнулась, и в кухню просунул голову Паоло.

— Мама, он здесь!

Элизабетта подскочила.

— Гуалески в зале? Можно мне с ним познакомиться?

— Не можно — должна!

— Спасибо! — завизжала Элизабетта.

— Не позорь меня. — Нонна отвела взгляд в сторону. — Кстати, тебе нужен бюстгальтер.

Элизабетта покраснела.

— Я пыталась…

— Ascolta[46], я сказала Гуалески, что ты написала статью, и он согласился ее прочитать.

— Мою статью? Откуда вы о ней узнали?

— Да ты трезвонишь об этом без умолку. Думаешь, я глухая? Пошли ее ему.

— Она у меня с собой, в сумочке.

— Тогда просто покажи.

— Считаете, правда стоит?

— Я ведь так и сказала. — Нонна отряхнула пальцы. — Я объяснила ему, что ты великолепно пишешь.

— Но вы-то ее не читали. А вдруг она никуда не годится?

— А ты-то читала, что они печатают? — Нонна защипнула еще один cappelletto. Я сказала ему, что он должен нанять тебя немедленно! Людям всегда интересно мнение молодежи. Как по мне, это ни к чему, но так уж сложилось. — Она стряхнула муку с узловатых пальцев. — Иди и познакомься с ним. Только не трещи без умолку, как обычно. Переходи к делу. Ты слишком болтливая.

— Спасибо, спасибо! — Элизабетта достала статью и направилась к двери. — Подождите, а как он выглядит?

— Как rigatone[47].

Элизабетта поспешно вышла в зал и осмотрелась. Несколько столиков были заняты парочками, но за столиком у входа сидел в одиночестве темноволосый мужчина в очках в тяжелой оправе, на вид он был невысок и широкоплеч. И впрямь смахивал на rigatone.

Элизабетта направилась к столику Гуалески. Ее сердце забилось сильнее: она поняла, что, возможно, делает первый шаг на пути к тому, чтобы писать для настоящей газеты. Элизабетта гадала, будет ли вспоминать этот день и рассказывать о нем как о забавной истории, сидя за столом с коллегами-журналистами. Сандро ждет блестящее будущее — что ж, возможно, и ее тоже.

И оно начинается прямо сейчас.

Она подошла к столику.

— Синьор Гуалески, меня зовут Элизабетта д’Орфео, я обожаю ваши статьи. Читаю их каждый день, а вчерашняя вышла особенно интересная. — Тут она вспомнила совет Нонны не болтать слишком много. — Извините, я много говорю. Просто в голове всегда столько мыслей!

— Никогда не прогадаете, похвалив писателя за его творения. — Глаза Гуалески весело блеснули за очками.

— Вас должны хвалить все! Постоянно.

— Недостаточно, чтобы я остался доволен, или недостаточно подробно! Моя мать считает, что моя квартира слишком велика, но я заполняю ее собственным эго, — хохотнул Гуалески. — В любом случае спасибо на добром слове. Насколько я понимаю, вы написали статью для публикации. Можете прислать ее мне в газету.

— Вообще-то она у меня с собой. — Элизабетта протянула журналисту статью, и он с улыбкой ее взял.

— Великолепно. Прочту за ужином, а потом мы можем ее обсудить, если у вас найдется минутка.

— Мне бы этого очень хотелось.

Внезапно дверь ресторана распахнулась и с грохотом ударилась о стену, фотографии в рамках задребезжали. На пороге стоял отец Элизабетты — настолько пьяный, что ему пришлось держаться за косяк, чтобы не упасть.

— Папа! — вспыхнула Элизабетта. Отец бросился к ней, а Гуалески скривился и отпрянул.

— Бетта, дорогуша, ну ты посмотри, какая красотка! Я пришел попросить у тебя несколько лир. У тебя есть?

Элизабетте стало ужасно стыдно перед Гуалески.

— Папа, пожалуйста, не надо.

— Мне б хоть на стакан красного… А может, нальешь за счет заведения?

Отец, пошатываясь, огляделся, и вся публика в зале обернулась. Он зашатался, и Элизабетта распахнула объятия как раз в тот миг, когда он рухнул на нее мертвым грузом, едва не сбив с ног.

— О нет! — Элизабетта с трудом удержалась на ногах, а Гуалески вскочил и поддержал ее отца за руку.

— Позвольте мне, — сказал журналист, роняя статью.

— Моя Бетта, такая хорошенькая и умненькая, так люблю ее, моего ангелочка… — бормотал отец, не обращая на Гуалески внимания, а потом вдруг начал икать. Элизабетта поняла, что сейчас произойдет. И в следующий миг отца вырвало прямо на нее и Гуалески. И конечно, на статью, которая позабытой лежала на полу.

Марко в сумерках катил на велосипеде по набережной Тибра, разделившись с Альдо, который умчал на встречу со своей тайной возлюбленной. Полная круглая луна смахивала на колесо велосипеда, по всей длине набережной выстроились фонари. С реки дул ветерок, попахивающий рыбой, и его тихий шорох успокаивал.

Марко заметил gelateria, кафе-мороженое, свернул в ту сторону, спешился и вошел внутрь. Очередь была небольшая, в ярко освещенном помещении пахло фруктами, сладостью и свежими сливками.

В зале кафе царила блестящая алюминиевая витрина, а за ней две молоденькие продавщицы зачерпывали gelato — итальянское мороженое.

Марко окинул взором горы зеленого pistacchio, насыщенно-коричневого cioccolato и ярко-желтого ananas[48]. Под каждым стояла рукописная табличка, которую он не мог прочесть, хотя ему это и не требовалось. Он все не мог решить, какой из сортов любит больше всего. Сейчас он предпочитал nocciola, лесной орех, а до этого — fiordilatte, на сливках. А вот Элизабетта любила cioccolato в рожке и никогда не колебалась.

— Чего желаете? — хором спросили продавщицы, когда Марко оказался у стойки.

— Никак не могу решить, что предпочесть.

— Выбирайте, — лукаво улыбнулась одна из девушек. — Мы обе уходим в одиннадцать.

Вторая тут же покраснела.

— Тереза! — воскликнула она.

— Какое щедрое предложение, — улыбнулся Марко, но устоял перед искушением. Он решил, что это признак зрелости или он сходит с ума от своего целомудрия. И все же мороженое он выбрал в честь Элизабетты.

— Два шарика cioccolato в рожке.

Взяв gelato, Марко заплатил и вышел. Он лизнул кремовый шарик, сладкий на вкус, затем вскочил на велосипед и поехал, держась за руль одной рукой. Мороженое начало таять, и Марко принялся искать, где бы остановиться. Он оказался в centro storico — историческом центре, самой старой части города, рядом с Римским форумом на Виа-дель-Имперо — согласно плану Муссолини, эту дорогу расширяли, чтобы продемонстрировать древние руины. В этом районе велись раскопки, транспорт здесь почти не ездил, а значит, было тихо, так что Марко покатил в том направлении.

Он подъехал к деревянному забору, который, как и прочие изгороди в этом городе, был скорее видимостью, чем настоящим препятствием. Марко спрыгнул с велосипеда, прислонил его к забору, затем пролез между досками и поискал, где бы присесть. Место раскопок представляло собой громадную яму в форме квадрата, каждую стену которого поддерживала ограждающая конструкция из деревянных брусьев. На дне ямы виднелся серо-белый мрамор, поблескивавший в лунном свете.

Марко стоял там и ел мороженое, пока глаза привыкали к темноте. Он много раз ездил через этот район, но прежде здесь раскопки не велись, и ему стало любопытно. Он заметил веревку, переброшенную через железнодорожные шпалы, которая служила лестницей вниз. Марко доел gelato, подошел к котловану и стал спускаться на дно. В нос ударил крепкий земляной дух, и чем глубже спускался Марко, тем становилось прохладнее. Звуки города остались позади, котлован окутывала тишина.

Марко спустился дальше: казалось, мраморный пол собирает и отражает лунный свет, создавая спектральную дымку, что висела над поверхностью, будто призраки древних. Марко был ошеломлен; наконец он добрался до дна, и его окружило приглушенное сияние, волосы у него на загривке встали дыбом.

Он шагал по полу среди лежащих массивных колонн: одни украшали вырезанные в мраморе соцветия, другие — фрагменты надписей. Он погладил шероховатую поверхность и осмотрел сломанные участки. На латыни Марко читал не лучше, чем на итальянском, но впервые это его не тревожило. Он сунул палец в одну из букв, чтобы измерить глубину, и тот вошел в мрамор по первую костяшку.

Охваченный благоговением, Марко убрал руку. Он всегда знал о существовании подземного Рима — города под современным городом, — им рассказывали об этом в школе, да и на улицах время от времени попадались образцы древней культуры. Но сегодня, оказавшись здесь, Марко осознал это как никогда раньше. Он наконец-то понял значение этого феномена и почувствовал, что его дух воспарил. Его предки высекли эти буквы, вырубили колонны, воздвигли все это великолепие. Марко не умел читать так же хорошо, как его одноклассники, но теперь понял, что одарен умом от рождения, — ведь он произошел от столь древнего народа. Он сын Лацио[49]. Сын Рима. Марко распрямил плечи и долго стоял, купаясь в лунном сиянии.

Альдо на другом конце города пробирался по холодным катакомбам. Он добрался до cubiculo — небольшого помещения, в котором располагался семейный склеп. Там, на полу, расставив перед собой зажженные свечи, несколько бутылок кьянти и буханок деревенского хлеба, сидели его товарищи — антифашисты. В гробнице собрались мужчины всех возрастов, лица у всех были одинаково напряженные. Каждый знал, что, придя сюда, смертельно рискует, поэтому из соображений безопасности они не раскрывали своих имен даже друг другу, а использовали nomi di battaglia — боевые позывные. Их давали за внешность или манеру поведения — Пучеглазый, Пухляш, Кривозуб, Пожиратель яблок, Курильщик; были и менее очевидные клички — Француз и Царь.

Альдо прозвали синьор Силенцио[50], а их самопровозглашенный предводитель именовался Уно[51]. Имя себе он придумал тоже сам. Альдо о нем ничего не знал, но, судя по его манере держаться и разговаривать, это был интеллигентный человек знатного происхождения, высокий и худощавый, с задумчивыми карими глазами за очками в роговой оправе, с острым носом на гладком лице, с высокими скулами и тонкими губами. На итальянском он говорил без акцента, хотя иногда Альдо казалось, что в речи Уно пробивается миланский говор, — он слышал подобный в баре у заезжих посетителей из Милана. Из-за этого Альдо казалось, что он ниже Уно по положению, ведь снобы часто указывали, что Рим всего лишь средиземноморский город, а Милан — уже европейский.

— Ciao, синьор Силенцио. — Уно вскочил и пожал руку Альдо. Остальные присоединились к нему, приветствуя новоприбывшего.

— Держите, синьор Силенцио. — Жена Уно, которую все называли Сильвией, улыбнулась и протянула ему бутылку вина. Она была единственной женщиной в их антифашистской ячейке, и Альдо в ее присутствии чувствовал себя не в своей тарелке, как и рядом с большинством женщин, тем более что она была красива. Сильвия была в приталенном фиолетовом платье, а ярко-голубые глаза и прямые светлые волосы выдавали уроженку Северной Италии. Альдо догадывался, что она тоже из Милана, но Сильвия почти ничего не говорила, все разговоры вел Уно.

— Grazie. — Альдо уселся на холодный твердый пол склепа.

Уно остался стоять, лицо его едва озарял свет свечи, длинная тень падала на стену.

— Наконец-то все здесь. Начну с того, что это собрание для нас самое важное. Всем вам хорошо известно, что до сих пор мы вели мелкую подрывную деятельность против режима: печатали и распространяли листовки, чтобы привлечь других на нашу сторону, портили машины, припасы и другое оборудование. Однако я все же считаю, что это лишь вандализм и детские проказы, которые ни на что не влияют. У меня есть новые идеи. Сегодня я хочу ими поделиться.

— Да это были детские шалости! — выкрикнул Горлопан, а Пучеглазый и Царь многозначительно переглянулись и кивнули. Альдо был не совсем согласен с Уно, ведь он распространял листовки, и даже это его пугало. Альдо могли сцапать, а если бы его арестовали, отец бы его прикончил.

Уно помедлил.

— Друзья, необходимо усилить сопротивление. Мы готовы удвоить усилия. Пора сделать следующий шаг, благодаря которому мы добьемся цели — избавим Италию от фашистской тирании. Я решил назвать эту операцию «Первый удар».

Мужчины с мрачным видом подались вперед; Альдо видел, что они захвачены опасным течением, которое давно уже его тревожило. Он был последним, кто вступил в ячейку; его завербовал Кривозуб, когда они случайно столкнулись на улице, но теперь Альдо начал понимать, что Уно и многие другие настроены куда воинственнее его. Альдо отхлебнул кьянти, надеясь, что вино уймет тревогу.

Уно расправил плечи.

— Итак, я предлагаю удвоить усилия. Нам известно, что в Fascio — местном отделении фашистской партии — руководит команданте Спада. У меня есть основания полагать, что он решил отойти от дел, и поговаривают о прощальном приеме в его честь. Предположительно, чествование пройдет в ресторане «Белла Донна» за углом от их штаб-квартиры в Палаццо Браски.

Всех охватило волнение, а Горлопан закричал, перебивая остальных:

— А ты все это откуда знаешь, Уно? Это хоть правда?

— Да, — ответил Уно и нахмурился. — Я не могу разглашать, откуда у меня информация, ради вашей же безопасности. Как я уже говорил, вся верхушка партии будет на приеме по случаю выхода Спады в отставку. Нам выпадет шанс, и мы непременно должны им воспользоваться. Предлагаю напасть на ресторан и уничтожить их всех разом.

— Браво! — завопил Горлопан, и остальные тоже разразились криками, дружно сбрасывая напряжение, как паровой клапан.

Альдо к ним не присоединился, от страха у него скрутило живот. Операция «Первый удар» требовала убийства — это было яснее ясного. Убийство есть смертный грех. Альдо прежде никогда не имел дела с насилием. Он и не хотел. Да и не знал, способен ли на это вообще. Альдо снова хлебнул вина, но оно не помогло.

Уно утихомирил товарищей, лицо его помрачнело.

— Знаю, вам кажется, это произойдет еще очень нескоро, однако для подготовки операции требуется время. Нас сейчас двадцать один, а позже, надеюсь, появятся и новые члены. Для реализации плана — более чем достаточно. Все подробности я раскрою позже, в нужный момент. Мы распределим задачи, будем тренироваться с оружием и отрепетируем все до мелочей. Сделаем все возможное, чтобы добиться своего и чтобы при этом никто из наших не пострадал. Наша цель — победить, но не потерять ни единого человека. Согласны, бойцы?

— Согласны! — снова заорал Горлопан, и все, кроме Альдо, подхватили крик.

Уно с улыбкой кивнул:

— Сердце радуется, когда вы так говорите. Я не осуждаю тех, кто не хочет идти вперед. Мы, в отличие от наших врагов, приветствуем разные мнения. Итак, есть ли среди вас несогласные? Если да, то, пожалуйста, заявите об этом, и мы все трезво обсудим.

— Мы все согласны! — прогремел Горлопан, остальные поддержали его криками, вскинув кулаки, отчего воздух так сильно всколыхнулся, что огоньки свечей затрепетали.

Уно воздел палец.

— Великолепно, но я хочу, чтобы высказался каждый. Очень важно мыслить единогласно, ведь сегодня мы заключаем тайное соглашение. Что скажешь, Горлопан?

— Да! Я ответил «да»!

— Хорошо. Пучеглазый? — Уно повернулся к нему, тот ответил «да», и их предводитель обошел всех по кругу, задавая вопрос каждому лично, и все выражали готовность действовать.

Чем ближе подходила очередь Альдо, тем больше он нервничал. Убийство противоречило всему, чему его учили, он боялся за свою вечную душу. Он был служкой в церкви, а его брат Эмедио — священником. Альдо всем сердцем верил в Господа и каждое утро вместе с матерью ходил к мессе. Он даже представить не мог, что ему придется убить человека.

Уно посмотрел ему в глаза:

— Синьор Силенцио? Ты согласен?

Альдо медлил с ответом.

— Уно, это серьезный шаг, правда?

— Да, а ты против?

— Ну, хм… ты чуток выбил меня из колеи. Я пытаюсь решить.

— Будь добр, сообщи нам, — улыбнулся Уго, и Альдо понял, что все повернулись к нему; он взял себя в руки и высказался.

— Уно, мне дорого наше дело, но я человек верующий. Убийство — это смертный грех. Оно противоречит заповеди «Не убий». Я люблю Господа и поступаю по слову Его.

Уно недоуменно заморгал, а собравшиеся помрачнели и отодвинулись от Альдо.

— Трус, — прошипел Горлопан.

Уно перевел на него взгляд на него и нахмурился.

— Без оскорблений. Дайте человеку высказаться.

Горлопан угрюмо посмотрел на предводителя.

— Я не трус, — сказал Альдо, порадовавшись, что Уно его защищает. — Но распространять листовки — это одно, а убийство — совсем другое.

Собравшиеся напряглись, и Альдо понял, что его слова заставили их задуматься.

Уно озабоченно кивнул:

— Синьор Силенцио, я уважаю твои религиозные убеждения, как и все мы, ибо мы тоже верующие. Однако Церковь учит, что убийство не грех, если битва справедлива. Именно такова наша битва против фашизма. — Уно говорил негромко, не распаляясь, глядя на всех сидящих в круге и обращаясь к ним тоже. — Муссолини и его правительство каждый день угнетают наших граждан, они толкают нашу любимую страну на путь войны. Но его войны неправедны, не так ли? Война в Эфиопии не была справедливой. Хуже того: всем известно, что он использовал иприт, отравляющий газ, против этих несчастных. Это просто зверство. Цель Муссолини — уничтожить всех, кто против него.

Товарищи закивали, но никто не прервал Уно.

— Подумайте о бесчисленных жизнях, которые мы спасем, человеческих потерях, которых избежим, если проведем операцию «Первый удар». Местное Fascio — оплот партии в нашем городе. В Палаццо Браски засели самые главные фашисты. Там у них штаб. Только представьте, какое доброе дело мы сделаем, отрубив этой змее голову. Есть ли битва более справедливая?

Альдо размышлял над его словами, разрываясь в душе. Разум подсказывал, что Уно может быть прав, но вера твердила: убийство — самый тяжкий из грехов. Ему хотелось помолиться и поразмышлять над этим вопросом. Он никогда не был настолько сбит с толку, ему не нравилось быть белой вороной — единственным, кто спорит с Уно. Остальные товарищи-антифашисты уже недобро поглядывали на него, даже Кривозуб. Альдо чувствовал их осуждение и опасался, что его сочтут предателем, потому поддался давлению обстоятельств. Сейчас не время и не место для мук совести.

— Хорошо, Уно, я понимаю, что ты хочешь сказать, — удалось выговорить Альдо.

— Я сумел тебя убедить, что наше дело правое?

— Да, безусловно.

Уно просиял в улыбке:

— Значит, единогласно!

— Браво! — оживились все, снова вскинув кулаки в воздух.

Уно воздел указательный палец, призывая к тишине.

— Теперь можем начинать. Первым делом необходимо раздобыть на всех оружие. Я знаю, где в Орвието можно купить пистолеты, но о подробностях лучше умолчать. У них есть оружие, они готовы его продать. Деньги у нас имеются, а встречу я назначу в ближайшие месяцы.

В рядах собравшихся снова поднялась суматоха, и Альдо понял, что ситуация выходит из-под контроля. Не следовало ему соглашаться. Он так и не сумел представить, что направит пистолет в грудь другому человеку. По иронии судьбы обращаться с оружием его научили в фашистской молодежной организации «Балилла». Но стрелок из него был никакой.

Уно продолжил:

— В подходящий момент я доставлю деньги. Однако оружие в тот же день забрать не смогу. Если меня схватят, у фашистов будет доказательство незаконной сделки: деньги в обмен на оружие. Так что придется разделить процесс на два этапа. Сначала деньги, потом пистолеты.

— Хорошо придумано, Уно, — кивнул Горлопан. Альдо задумался, сколько же стоят пистолеты и где Уно взял деньги, но никто ничего не спросил.

— Итак, друзья, после того как я доставлю деньги, нужно, чтобы кто-то махнул в Орвието и забрал пистолеты. — Уно оглядел собравшихся, лицо скрывала тень, но отблески пламени свечей мерцали на стеклах его очков. — Кто бы это ни был, у него при себе будет оружие. Если его поймают, то непременно арестуют. А на поезде в Орвието ехать нельзя, потому что полиция будет за ними следить. Лучше всего отправиться на велосипеде. Расстояние приличное, поэтому нам нужен спортсмен, велосипедист. Кто поедет?

Собравшиеся начали переглядываться, но вскоре все лица повернулись к Альдо. Уно посмотрел на него последним, затем улыбнулся ему — по-новому, по-братски.

— Синьор Силенцио, ты приходишь на наши встречи в велосипедной форме, у тебя самый лучший велосипед. Ты молод и годишься для этого задания. Ты, случаем, не велосипедист-любитель?

— Да. — Сердце Альдо так грохотало у него в груди, что он едва слышал собственные слова. Он сам загнал себя в ужасную ловушку. После предыдущего спора необходимо было доказать свою преданность, да и аргументы Уно не давали Альдо покоя. Несомненно, их дело — правое.

— Синьор Силенцио, когда пробьет час, ты сможешь взять в руки оружие?

Во рту у Альдо пересохло, мысли неслись вскачь. Наверное, это и впрямь война, война за правое дело. Наверное, он должен вызваться, как остальные. Альдо присоединился к ячейке ради любви к своей стране. Нужно набраться храбрости и сражаться, как сражался его отец во время Великой войны. В конце концов, Альдо — сын Лацио. Сын Рима.

— Да, я поеду, — спустя миг ответил Альдо. — Ради Италии.

В платье, забрызганном рвотой, Элизабетта шагала по площади Святой Марии, волоча на себе отца. У нее ныло сердце, когда она вспоминала отвращение на лице Гуалески: работы в газете ей теперь не видать. Она с отчаянием думала об упущенном шансе и стыдилась, что все в ресторане узнали правду о ее отце.

Она на него злилась, но в то же время испытывала вину за свой гнев. По площади прогуливались люди, наслаждаясь летним вечером. Увидев Элизабетту с отцом, они начинали переглядываться, говорить что-то друг другу, прикрывая рты ладонями. Она заметила кое-кого из своих одноклассников и спрятала лицо, надеясь, что на нее не обратят внимания. Слава богу, Марко и Сандро поблизости не оказалось. Ей было бы неприятно встретиться с ними в таком виде.

Элизабетта с отцом вышли с площади и оказались на улице, среди людей, которые входили и выходили из разных магазинов, сидели за столиками у ресторанов. Последние отворачивались, когда д’Орфео проходили мимо. Показался их дом, стоящий на углу, — выкрашенный в лимонно-желтый цвет, с увитым глицинией входом; рядом с кустом висел латунный светильник. Вид у дома был настолько живописный, что туристы часто фотографировались около него. Вот и сейчас группа приезжих позировала у парадной двери.

Элизабетта с отцом подошли, и туристы, повернувшиеся посмотреть, затараторили, указывая на них. Она не понимала, что они говорят, но все и так было ясно. Элизабетта потащила отца ко входу, покрутила дверную ручку, помогла ему войти в холл и прикрыла за собой створку.

Она довела отца до их квартиры, а потом медленно усадила на пол. Он привалился к проему и задремал. Переместить его без помощи матери Элизабетта не могла — отец был слишком тяжелый. Она отперла замок и вошла. На кухне оказалось пусто — видимо, мать уже улеглась спать. Рико, валявшийся на подоконнике, уселся, его хвост круглился вопросительным знаком.

— Мама, помоги мне уложить отца! — Элизабетта направилась в спальню, и тут на пороге возникла ее мать — в своем лучшем выходном платье и накрашенная.

— Ты почему так рано вернулась?

— Папа пришел в ресторан. — Элизабетта заметила на кровати чемодан. — Ты куда-то собираешься?

— Да. — Мать развернулась и взяла чемодан. — Я ухожу.

— Что? — переспросила сбитая с толку Элизабетта. — Куда?

— Не твоя забота. — Мать подобралась и отвела взгляд. — Мне пора. Я тут больше не могу.

— О чем ты? Куда ты идешь? — Элизабетта заметила у кровати материн патефон в полированном деревянном чемоданчике. Это была самая ценная вещь Серафины.

— Я ухожу.

— Уходишь? Из дома? Навсегда? — Элизабетта недоверчиво покачала головой. — Это невозможно!

— Я должна. Это мой последний шанс, и я его не упущу. — Мать взяла вещи и прошагала на кухню.

— О чем ты? — Ошеломленная Элизабетта поспешила следом. — Куда ты идешь?

— Я отдала твоему отцу лучшие годы. С меня хватит. Довольно. — Мать схватила сумочку и пошла дальше. — Если ты не дура, учись на моих ошибках. Удачно выйди замуж.

— Мама! — Элизабетта схватила ее за руку, но мать вырвалась, едва не уронив патефон.

— Пусти, Элизабетта!

— Ты не можешь взять и уйти!

— Могу. Я уже все решила. — Серафина с презрением бросила взгляд туда, где сидел Людовико.

— Он же твой муж…

— Я и так много для него сделала.

— А как же я? — На глаза Элизабетты навернулись горькие слезы. — Ты и меня бросаешь?

— Мне жаль, но так нужно. Ты уже сама о себе можешь позаботиться. Ты ведь выросла — сама мне это сказала.

— Что? Когда? — Элизабетта лихорадочно перебирала в голове недавние события. Что мать имела в виду? Это из-за бюстгальтера? Она уходит из-за бюстгальтера?!

— Прощай. — Мать повернулась и поспешила к выходу, но Элизабетта не отставала, она снова схватила ее за руку и заставила повернуться к себе.

— Разве ты не любишь меня, мама?

— Люблю.

— Но не так сильно, чтобы остаться?

Мать сурово посмотрела на нее, поджав губы.

Элизабетта расплакалась. Она отпустила мать, уронив руку. Серафина повернулась к ней спиной и ушла, не сказав больше ни слова.

Марко и Альдо работали за стойкой бара «Джиро-Спорт»; в зале, как всегда, было людно, в заведении толпились завсегдатаи: Сандро со своим отцом, Массимо, мелкие партийные чиновники и tifosi. Сегодня как раз заканчивался последний этап гонки «Тур де Франс» и по радио транслировали финальный этап. Все внимательно слушали затаив дыхание, и вот наконец диктор прокричал, что француз Роже Лапеби первым пересек финишную черту и выиграл гонку. Итальянец Марио Вичини пришел вторым. Марко и все остальные разразились ругательствами. «Dio, no!», «Non possibile!», «Mamma mia!»[52]

Посетители рухнули на стулья и уставились в бокалы.

— Беппе, как же это стряслось? — прокричал один из них отцу Марко. — Ведь победить должен был Бартали! Нас надули, верно?

— А то! — провозгласил Беппе, стоявший посреди зала. — Во-первых, победить должен был Бартали. В прошлом году он выиграл «Джиро». Все знают — эта гонка была за ним. Но после травмы, которую он получил на восьмом этапе, уже не оправился. Бартали боролся изо всех сил, но не смог удержать лидерство. Бартали конец, но не Италии, верно?!

— Нет, нет, это не конец!

— У нас новый герой — Марио Вичини!

— Его первая гонка — он даже не участвовал в «Джиро», правда, Беппе?

— Esatto![53] — кивнул тот. — Только представьте: Марио Вичини из Эмилии-Романьи участвует в «Тур де Франс», не связанный ни с одной командой. Этап за этапом он подтверждает свою силу. Приходит вторым в генеральной классификации. — Беппе поднял бокал. — Пью за Вичини!

— За Вичини! — взревели все и выпили.

Беппе кивнул:

— Победить должен был Вичини, Лапеби мухлевал на высокогорье.

— Да, Лапеби мухлевал!

— Говорят, на подъемах его подталкивали болельщики.

— Я тоже это слышал, и судьи его за это наказали.

— Но Лапеби сказал, мол, не хотел, чтобы они это делали! Они толкали его по доброй воле.

— Позвольте мне прояснить этот вопрос с точки зрения закона, — вмешался Массимо, сидевший рядом с Сандро. — Лапеби получил помощь со стороны. Как юрист могу сказать, что это было против правил, и Лапеби следовало дисквалифицировать.

— Отличная мысль, синьор Симоне! — воскликнул сидевший за тем же столиком партиец, которого Марко никогда прежде здесь не видел.

— Лапеби тоже был жертвой! — крикнул кто-то еще. — Поговаривают, ему подпилили руль.

Но публика тут же загомонила осуждающе, упрекая посетителя, что он не только ошибается, но и неблагонадежен, а может, и вовсе предатель. Тот возмутился, и вскоре поднялся шум на весь бар; Марко почувствовал перемену настроения: алкоголь и поражение — плохая компания.

Марко поднял бокал красного вина.

— Слушайте, я хочу сказать тост! За Италию!

— За Италию! — дружно подхватили все, поднимая бокалы.

Марко продолжил:

— Друзья, Италия не была сегодня повержена — не для меня! В нашей стране столько сокровищ, особенно в Риме! Сокровищ, которые никто и никогда не сможет у нас отнять!

— Браво, Марко! — крикнул Массимо, и Сандро ухмыльнулся.

Марко принимал происходящее близко к сердцу, хотя Альдо смотрел на него как на помешанного.

— Да в конце концов, какая разница, кто выиграл «Тур де Франс»! Это ведь не «Джиро д’Италия»! Мы не французы — мы итальянцы!

Завсегдатаи разразились восторженными криками:

— Да, у нас есть собственная гонка!

— «Джиро» куда труднее — и честнее!

— Итальянцы не мухлюют! Мы народ отважный!

— Да, и в нашем чудесном городе столько сокровищ! — Марко вспомнил о древностях, мимо которых проезжал прошлым вечером. — Мы проходим рядом каждый день, но часто ли видим по-настоящему? Ценим ли мы их по-настоящему?

По залу разлетелся согласный гул.

Марко указал на открытую дверь.

— Например, у нас поблизости Понте-Фабричио — пешеходный мост, возведенный древними римлянами, и по нему до сих пор ходят. Мы получили его в наследство от древних времен, еще до рождения самого Христа! Это чудо принадлежит нам в силу происхождения.

Публика кивала и одобрительно гудела.

— А колонна Траяна[54], что вздымается в небеса! Вы хоть раз по-настоящему рассмотрели резьбу? Она рассказывает историю. Кто-то ведь вырезал эти фигуры! А знаете кто? Римляне! Мы — римляне! — Энергия Марко била ключом, подпитываясь восхищением публики. — А как же Колизей — величайшая арена мира! Вы видели, как великолепно она сконструирована? Будто большая чаша римского неба.

— Верно!

— Отличный парень этот Марко!

— И к тому же патриот!

— Говорят, и велосипедист он неплохой!

Марко просиял улыбкой:

— Вот о чем я вам твержу. Наш город возник прежде всего остального мира. Мы были первыми в самом важном. Не в дурацких гонках, а во всей западной цивилизации.

Аплодировали все, и даже Альдо.

Марко помедлил, слушая рукоплескания, а потом заметил, как стоящий в глубине зала отец с мрачным видом манит его к себе. Марко пробрался через толпу, затем вышел в коридор, отец отвел его в складское помещение и закрыл дверь.

— Забавляешься над велогонками, Марко? Дурацкими их называешь? Это же наша товарная фишка! — Отец дал ему подзатыльник. — Тебе напомнить, что я финишировал двенадцатым в «Джиро д’Италия»? Это был лучший день в моей жизни, я никогда так горд не был!

— Папа! — обиделся Марко. — Я всего лишь пытался помочь.

Внезапно дверь отворилась, и на пороге появился Массимо с партийным деятелем.

— Извини, Беппе. Позволь представить тебе комендаторе Буонакорсо — он возглавляет местный Fascio. Он хотел с тобой познакомиться.

— Piacere[55], комендаторе Буонакорсо, — сказал отец, протягивая руку.

— Piacere, Беппе. Пожалуйста, зовите меня Романо. — Буонакорсо с натянутой вежливой улыбкой пожал руку отца. Глаза у него были маленькими, карими, тонкие усы блестели от помады, а нос, к сожалению, напоминал картофелину. Он был среднего роста, подтянутый, ухоженный, складки мундира безупречно отутюжены.

— Чем обязан столь приятному знакомству, Романо?

— Ваш сын, Марко, достиг впечатляющих успехов. Могу я переговорить с вами обоими?

Сандро насилу дождался начала лекции профессора Леви-Чивиты. Лекционный зал был самым большим в Ла Сапиенце, и, невзирая на летнюю пору, в него набились битком администрация университета, профессура, сотрудники факультетов математики и физики. Сандро гордился тем, что сидит вместе с Энцо и студентами магистратуры. Вокруг были взрослые, не то что в школе, к тому же Сандро оказался среди самых гениальных математиков и физиков своего времени. На сей раз не он был самым умным в помещении, и Сандро это потрясло. Ему еще многое предстояло узнать, и они могли его научить. Когда-нибудь и он внесет свой вклад в развитие итальянской математики. Сандро понял, что мать была права, теперь ему стало ясно, что она имела в виду. Бог не просто так наделил Сандро даром. Может быть, для того, чтобы он вручил этот дар своей стране.

Сбоку от помоста показался профессор Леви-Чивита; он подошел к трибуне, и аудитория разразилась аплодисментами. Сандро, который до этого дня встречал великого математика всего пару раз, был очарован его внешним видом и манерой держаться. Леви-Чивита скромно улыбнулся, затем поправил микрофон: гений был удивительно невысокого роста, примерно полтора метра. У него были редеющие седые волосы, вытянутое лицо, а за круглыми очками мерцали глаза. Ему шел старомодный костюм в тонкую светлую полоску, с широкими лацканами и воротником-стойкой, а также шелковый шейный платок.

Он заговорил спокойным и негромким голосом, так что вся аудитория подалась вперед, и Сандро тоже зачарованно прислушался. Порой он едва понимал, о чем идет речь, но его внимание было приковано к профессору, он не делал заметок, предпочитая сосредоточиться. Чуть позже Леви-Чивита выкатил доску и начал сопровождать лекцию расчетами. Ум Сандро бурлил, как никогда прежде, лекция настолько его увлекла, что, когда она закончилась и профессор Леви-Чивита отвесил залу старомодный поклон, юноша оцепенел.

Сандро вскочил на ноги и захлопал в ладоши, все присутствующие аплодировали не меньше пятнадцати минут, после чего преподаватели и почетные гости устремились к помосту. Студенты направились к выходу, заполнив проходы между рядами, но Сандро никуда не спешил, ему хотелось остаться в зале и набраться побольше впечатлений.

— Сюда, Сандро! — Энцо тронул его за руку.

— Хорошо, — неохотно ответил он и последовал за Энцо к боковому проходу, и тут кто-то сказал:

— Будь я проклят, если стану аплодировать грязному еврею.

Сандро застыл. Он повернулся посмотреть, кто это сказал, но толпа все время двигалась. Ближе всех к нему стояли двое студентов, достаточно взрослые, должно быть, выпускники. Сандро показалось, что это сказал кто-то из них.

— Что вы сейчас сказали? — спросил он.

— Ничего, — с явным безразличием ответил один из юношей.

Второй пожал плечами.

— Кто-то только что назвал профессора Леви-Чивиту «грязным евреем», — Сандро едва выговорил это оскорбление. От гнева он осмелел, хотя оба парня были его старше. — Это были вы?

Выпускник покачал головой:

— Мы ничего не говорили.

— Брось, Сандро! — Энцо потянул его вперед.

— Нет. — Сандро не сводил глаз с парней. — Может, и не вы, но вы должны были это слышать. Слышали?

— Нет, не слышали. — Студенты поспешили отойти, и чувство справедливости велело Сандро от них отстать, поскольку он не был уверен до конца. Он осмотрел аудиторию, полную хорошо одетых образованных людей, и ужаснулся: ведь кто-то из собравшихся здесь сказал эту гадость. Если Сандро прежде не знал, как выглядят антисемиты, теперь ему было известно наверняка: они выглядят как все остальные.

— Идем. — Энцо вывел его из аудитории, они дошли до вестибюля и остановились; студенты обходили их, покидая здание университета.

Сандро все не успокаивался:

— Разве вы не слышали, Энцо?

Тот посмотрел на часы.

— Мне пора домой, а тебе — забрать следующее задание.

— Вы не удивлены?

Энцо пожал плечами:

— Нет — в наше-то время. В любом случае профессор считает себя агностиком, а его жена — католичка.

— Ну и что? Дело-то не в том. — Сандро никогда не задумывался, еврей ли профессор Леви-Чивита. Теперь он догадался, что, судя по фамилии, математик все же еврей.

— Иди сюда, поговорим в более уединенном месте. — Энцо взял Сандро за руку и отвел к стене. — Это все его политические взгляды.

— Профессора? Кому вообще какое дело до его взглядов?

— Шесть лет назад профессоров университета заставили дать присягу фашистскому правительству. В противном случае их увольняли, — негромко сказал Энцо. — Из тысячи двухсот человек отказались лишь двенадцать. Одним из них был старик Вито Вольтерра[56] — он был членом парламента и социалистом; конечно, он отказался. В итоге его уволили.

— А при чем тут Леви-Чивита?

— Ходят слухи, что он написал руководству университета письмо, где заявил, что математика вне политики и он не считает нужным демонстрировать свои политические убеждения. Говорят, это вызвало большой переполох, и в итоге Леви-Чивита дал присягу только потому, что не хотел увольнения.

— Но ведь он прав. Политика и математика никак не связаны. Можно сделать вывод: он агностик в религии и придерживается независимых взглядов в политике. Так что его позиция логична.

— И все же есть подозрения, что он склоняется к левым убеждениям. Его прошлое свидетельствует против него. Все знают, что в 1925 году он подписал Манифест[57] Бенедетто Кроче против фашизма, опубликованный в газетах.

— Ну и что? — Сандро знал о печально известном манифесте от своего отца, который его не одобрял. — Сотни профессоров, журналистов и людей искусства подписали это письмо. Леви-Чивита ведь не был единственным.

— Я просто тебе объясняю: фашисты не восхищаются профессором так, как мы с тобой.

Сандро не знал, что ответить: ведь он и сам был фашистом.

— Но при чем здесь то, что он еврей?

— Большинство евреев настроены против фашизма, верно?

— Вовсе нет, — выпалил Сандро, но запнулся. Он уже хотел было рассказать, что он еврей и фашист, но не стал. Неизвестно, принадлежит ли Энцо к фашистской партии, но, скорее всего, да. К тому же, скорее всего, сам Энцо не еврей, раз он никак не отреагировал на оскорбление. Наверняка на факультете математики есть и другие евреи, студенты и профессора, просто Сандро никогда об этом не задумывался. Теперь до него дошло, как могут переплетаться политика и религия, несмотря на отсутствие между ними логической связи.

— Мне пора. Забери свое следующее задание у меня из почтового ящика. Увидимся. — И Энцо поспешил к выходу.

Сандро вернулся в вестибюль и пошел налево, в почтовое отделение, небольшую квадратную комнату, уставленную от пола до потолка деревянными почтовыми ящиками. На каждом было маленькое стеклянное окошко с подписанным на табличке именем преподавателя. Сандро открыл почтовый ящик Энцо, достал конверт с заданием и убрал себе в рюкзак. Он уже собирался выйти из комнаты, но остановился.

Сандро изучил таблички на почтовых ящиках с названиями факультетов и нашел нужный. Он выудил из рюкзака блокнот и карандаш, вырвал страницу и написал:

Сандро свернул записку, положил ее в почтовый ящик и ушел.

Марко потел под летним солнцем, которое вовсю припекало; плотная черная ткань рубашки казалась тяжелой и колкой, но на беседу в Fascio — местное отделение фашистской партии — нужно было прийти в форме Балиллы. В тот день в кладовке бара комендаторе Буонакорсо предложил Марко должность своего помощника, а Беппо не преминул воспользоваться шансом пристроить сына в партию. Марко работа заинтересовала, хоть он и знал, что будет лишь portaborse — носителем портфеля. В глубине души он не интересовался политикой, потому служение фашизму его не слишком влекло, однако Марко знал: там платят лучше, чем в баре.

Марко пронесся по оживленной Пьяцца Навона к Палаццо Браски — величественному особняку аристократического семейства Браски, где располагалась штаб-квартира Fascio.

Грандиозное Палаццо в несколько этажей возвышалось на южной стороне площади. Его стены были сложены из крупных серых камней, а фундамент — из узких кирпичей янтарного цвета. Сводчатые изящные арки спереди и позади строения вели во внутренний двор, достаточно просторный: там могли с удобством разместиться даже старомодные конные экипажи.

Марко никогда не был внутри; ко входу с вооруженной охраной он подошел с некоторой опаской. Обменялся фашистским приветствием с караульными и проследовал дальше, к другой паре охранников, что стояли по бокам стеклянной двери, и снова им отсалютовал. Они справились, как его зовут, и провели к стойке, где зарегистрировали в журнале, а затем велели подняться на самый верхний этаж. Марко в глубине души чего-то опасался, шагая по великолепной лестнице серого мрамора, каждая ступенька которой была инкрустирована черными мраморными же треугольниками в золотистом обрамлении. Он едва не споткнулся, засмотревшись на внушительный купол потолка, украшенный крупными цветами; в центре его находилось круглое отверстие, оно напоминало стеклянный глаз неба, что словно присматривал за посетителем.

Добравшись до верхнего этажа, Марко подошел к еще одной стойке регистрации, располагавшейся в небольшой комнате с полом из разноцветного мрамора и потолком, украшенным бордюром со львами, ангелами, римскими богами и богинями. Наконец его провели в большой кабинет: там, позади полированного резного стола, на котором высились стопки аккуратных бумаг, стоял комендаторе Буонакорсо, а по бокам от него — два других офицера, один помоложе, другой постарше.

— Да здравствует Дуче, — сказал Марко, салютуя им.

Неуловимо улыбнувшись, Буонакорсо, облаченный в темный мундир, тоже отсалютовал и подошел к нему, протягивая руку.

— Вольно, Террицци. Ну вот, знакомься. — Он указал на них. — Слева от тебя — команданте Спада, справа — команданте Терранова. Господа, это юный Марко Террицци.

— Террицци, — пробурчал команданте Спада, плешивый военный с изрезанным морщинами лицом, кустистыми седыми бровями и короткими седыми же волосами ежиком. Вид у него был недовольный, а спина скрюченная, как у креветки.

— Добро пожаловать, Террицци. — Команданте Терранова протянул руку, и Марко ее пожал.

У этого офицера были большие светло-карие глаза, крупный нос, полные губы и густые каштановые кудри. Он был крепко сложен, и мундир плотно облегал его, натягивая пуговицы; держался Терранова расслабленно и доброжелательно, легкая улыбка обнажала неровные передние зубы.

— Садись, пожалуйста, Марко. — Буонакорсо указал ему на изысканные стулья по ту сторону стола.

— Спасибо. — Марко уселся, Буонакорсо и остальные тоже.

Буонакорсо одобрительно кивнул:

— Марко, я рассказывал этим господам, как ты гордишься своим происхождением — я слышал, что ты говорил это в баре своего отца. Вдобавок мы побеседовали с капитаном Финестра из твоего отряда Балиллы, и он сообщил, что ты пользуешься успехом среди сверстников и вдобавок настоящий спортсмен. Хотелось ли бы тебе работать у нас, Марко?

— Да, конечно. — Марко был польщен уже тем, что Буонакорсо так уважительно с ним разговаривает.

— Лишь в том случае, если ты подойдешь, Террицци, — нахмурившись, вмешался Спада. — За время моей службы здесь у меня было много, очень много помощников. Ни один не соответствовал моим требованиям. Даже те, кто хорошо справлялся в Балилле, не воспринимают нашу доктрину так серьезно, как следовало бы. Тебе наверняка такие известны.

— Да. — Марко и сам был из них: во время военных занятий он беспрестанно шутил.

Буонакорсо кивнул:

— Как отметил команданте Спада, подойдет не всякий. Понятия не имею, почему мы не привлекаем к работе больше юношей вроде тебя. Может быть, у тебя есть какие-то идеи?

Марко знал, как ответить, потому что сам это испытал.

— Я считаю, что в школе доктрину фашизма нас учить заставляют, поэтому некоторые ученики относятся к ней как к очередному домашнему заданию.

— Верно подмечено. Наверняка тебя отец вдохновил?

— Да, — отозвался Марко, хотя отец больше разглагольствовал о велоспорте, чем о политике.

Снова вмешался Спада:

— Это избитые истины. Давай-ка проверим твои знания, Террицци. Ты выучил декалог?

— Да.

Спада сложил руки на груди.

— Читай.

Марко не колебался. Декалог молодого фашиста — десять правил, составленных по образцу заповедей Божьих, Марко выучил их наизусть, ведь очень часто слышал в школе и собраниях Балиллы.

Он начал:

— Номер один: сначала Бог и Отечество, все прочие привязанности и долг — после. Номер два: тот, кто не готов вручить Отечеству свое тело и душу и беспрекословно повиноваться Дуче, недостоин носить черную рубашку, поскольку фашизм не приемлет слабости в вере и полумер. Номер три… — Марко безупречно отбарабанил все заповеди, пока не закончил.

— Браво, — улыбнулся Буонакорсо.

— Согласен! — поддержал Терранова.

И только Спада прищурил глаза под набрякшими веками.

— Хм… А эти слова на самом деле что-то значат для тебя, парень? Или ты их просто механически повторяешь?

— Эти заповеди для меня — все. — Марко знал, что они хотят услышать, и понимал, что, хоть и не умеет читать книги, способен читать по лицам. — Я знаю, как много фашизм сделал для Италии, особенно большое значение имеет интерес, который партия проявляет к молодежи. Считаю, важно понимать, что не у всех есть такой отец, как у меня, — тот, кто найдет время научить, направить в нужную сторону их ум и сформировать характер.

— Совершенно верно, — кивнул Буонакорсо.

Спада, нахмурившись, подался к Марко.

— К чему ты клонишь, мальчик?

Тот сглотнул тяжелый комок в горле.

— Я хочу сказать, что фашизм может заменить отца таким детям, чтобы они выросли настоящими фашистами. Как Дуче стал отцом для нашей страны, так и наша партия научит ребят служить Италии.

Буонакорсо расплылся в улыбке.

— Марко, я всем говорил, что ты замечательный юноша, и ты это доказал. Верно, господа?

— Согласен, — ухмыльнулся Терранова.

— Возможно, — скривил губы Спада. — Решайте сами, Романо. В любом случае ему не со мной работать. Мне уже пора на покой.

Буонакорсо повернулся к Марко:

— Должность твоя, сынок.

— Огромное вам спасибо. — Грудь Марко переполняла радость, словно он в кои-то веки получил хорошую отметку.

— Пока не начнется школа, будешь приходить каждое утро. Потом — во второй половине дня. Как моему помощнику тебе нужно будет выполнять мои поручения и все такое, а также сопровождать меня.

— Это просто здорово! — Марко казалось, что перед ним открывается совершенно новый мир, гораздо более важный, чем школа. Здесь он сможет добиться успеха.

— И конечно, тебе будут платить.

— Спасибо! — с гордостью отозвался Марко, и все присутствующие пожали друг другу руки, скрепляя договор.

В первый учебный день Элизабетта стояла перед зеркалом, поворачиваясь туда-сюда и рассматривая свое отражение в темной юбке и новеньком бюстгальтере. Он ее совершенно разочаровал. Сверху были нашиты милые фестончики, но чашки смахивали на конусы из учебника геометрии. Полностью их заполнить было нечем, поэтому они мялись на кончиках, будто хмурились. Продавщица заверила Элизабетту, что размер подобран верно, и ей оставалось лишь думать, будто у нее неправильная грудь. Жаль, что некого было об этом расспросить, а мать домой так и не вернулась.

— Как тебе, Рико? — спросила она, и кот, безмолвно сочувствуя, посмотрел на нее.

Элизабетта снова повернулась к отражению и почти решилась запихать в чашечки носки, но так было бы только хуже. Она надела белую рубашку от формы Балиллы, застегнула ее и с облегчением заметила, что под тканью видны контуры бюстгальтера, как бы в подтверждение покупки.

Жесткий хлопок бюстгальтера был достаточно плотным и скрывал соски, так что другие девочки, может быть, наконец заткнутся. Элизабетта оделась, покормила Рико и отца, потом поцеловала обоих на прощание.

Она взяла ранец и покинула дом, выйдя на оживленную, залитую солнцем улицу, где сновали торговцы и школьники, создавая своей формой черно-белый подвижный узор. Ветерок, что дышал осенью, взбодрил Элизабетту, ей не терпелось оказаться в школе, снова начать заниматься и почаще видеть Марко и Сандро. Они встречались и летом, но между ними ничего не происходило — разве что в воображении Элизабетты. Казалось, Сандро поцеловал ее целую вечность назад, и она гадала, всегда ли романтические отношения такие ненадежные. Она надеялась, что новый бюстгальтер изменит ситуацию.

Элизабетта шагала по улицам с цветущими белыми и розовыми олеандрами в глиняных горшках, с навесами из зеленого плюща, которые прогибались под тяжестью свежей поросли. Местами под золотистой, оранжевой и розовой штукатуркой домов проглядывали обнажившиеся участки кирпича, что придавало строениям еще большее очарование. Бакалейная и сырная лавки уже готовились к открытию, железные ставни с грохотом отворялись. Возле табачного киоска мальчишка-газетчик с грохотом уронил свою ношу. Элизабетта не покупала газет и ничего не писала с тех пор, как произошел казус с Гуалески, который больше в ресторан так и не вернулся. Нонна уже забыла о происшествии, а Паоло поглядывал на Элизабетту с жалостью, и от этого ей становилось еще хуже.

Она вовремя добралась до liceo — школы, располагавшейся в неброском строении серого цвета, огражденном невысокой каменной изгородью. Школа стояла на мощенной булыжником largo — маленькой площади. Ученики толпились перед школой, проводя время до первого звонка за болтовней.

— Элизабетта! — окликнул ее сзади Марко, она повернулась и увидела, как он приближается к ней на своем велосипеде. Парень с ухмылкой спрыгнул на землю, черная форма была ему, как всегда, к лицу, за лето Марко, как ей показалось, стал еще сильнее. Темные волосы блестели от бриллиантина, загар потемнел, отчего улыбка парня просто сияла.

— Ciao!

Марко, благоухающий средством для волос, расцеловал ее в обе щеки, и чувства Элизабетты пробудились вновь. Он улыбнулся кому-то позади нее.

— Гляди, а вон наш Сандро! Ciao, брат!

— Ciao, amici![58] — Сандро слез с велосипеда и тоже расцеловал Элизабетту в обе щеки.

В противоположность Марко, от Сандро пахло обычным мылом, и Элизабетта никак не могла решить, какой аромат нравится ей больше. За время каникул лицо Сандро вытянулось и похудело, подчеркивая умные голубые глаза, плечи стали шире, натягивали форму.

— Слушайте, — предложил Сандро, — а давайте после школы вместе пойдем к реке.

— Отличная идея, — кивнул Марко. — Элизабетта, тебе не нужно на работу?

— Только вечером, — радостно отозвалась та. — Я пойду.

Сандро коснулся ее плеча.

— Принесу тебе suppli, как в прошлый раз. Помнишь тот день?

— Да, — ответила удивленная Элизабетта.

— Какой день? — спросил Марко, но Сандро промолчал, а следом прозвенел и звонок к уроку. Вопрос так и остался без ответа, и трое друзей вошли в школу.

На вокзале Термини собралась толпа, оркестр играл музыку, развевались флаги и знамена. Прибытия Муссолини ожидали с минуты на минуту; вождь Италии провел неделю с Гитлером в Берлине. В честь его возвращения по всему городу были запланированы митинги, парады и выступления. Лишь высокопоставленные лица, представители власти и высшие военные чины из Палаццо Венеция[60] имели право находиться на станции, чтобы приветствовать Муссолини, как только тот сойдет с поезда. Увидеть Дуче надеялся каждый — кроме Марко, который находился позади толпы вместе с комендаторе Буонакорсо и команданте Террановой. Марко прислуживал Спаде.

— Держите, синьор. — Марко снял крышку с бутылки, налил воды в стакан и протянул своему подопечному, который вдруг решил, что его мучает жажда. Марко внезапно оказался у Спады в рабстве: список требований старика никогда не заканчивался, а у Буонакорсо их было сравнительно немного. Команданте Спада бесконечно испытывал терпение Марко, требуя то горячий эспрессо, то чай средней температуры, то теплые, непременно свежайшие biscotti[61].

Спада пристально уставился на бутылку.

— Вода точно газированная, как я и просил, а, парень?

— Да, синьор, газированная. — Марко приподнял бутылку, показывая ему, но команданте нахмурился:

— Думаешь, я разгляжу этикетку в таком ярком свете? С моим-то зрением?

— Простите, синьор.

— Ты же знаешь, что газировка улучшает пищеварение.

— Да, синьор. — Марко старался не подавать виду, как ему это отвратительно: когда Спада выпивал свою газировку, он обычно издавал зловонную отрыжку.

— Шевелись, парень. Я едва могу глотать, так в глотке пересохло.

— Держите. — Марко протянул стакан старику, тот его взял, но не стал пить.

— Ты уверен, что стакан чистый, а? Ненавижу пыльные стаканы.

— Да, я уверен.

— Только пыли мне сейчас в горле и не хватает.

— Конечно, синьор. Внутри стакана пыли нет.

— Ты протер его?

— Разумеется, — соврал Марко.

Спада наконец отпил немного воды, и Марко утешился тем, что старик собирается в отставку. Марко считал дни до этого события — по случаю его выхода на пенсию в Fascio планировали устроить команданте праздник в одном из местных ресторанов. Марко предвкушал, как будет праздновать всю ночь.

Буонакорсо повернулся к Терранове:

— Полагаю, поездка Дуче имела ошеломляющий успех, верно? Статьи в газетах были благожелательны, фото вышли великолепными.

— Согласен, — улыбнулся в ответ Терранова.

— А я нет, — фыркнул Спада, сжимая стакан воды. — Терпеть не могу немцев, а они не выносят нас. Они считают нас ниже себя. Нет им доверия.

Буонакорсо от него отмахнулся.

— Визит продлился почти неделю, Спада. Это беспрецедентно. Парады, турне и речь на Олимпийском стадионе. Несмотря на дождь, собрался миллион зрителей. Дуче говорил по-немецки, это просто невероятно, правда?

— А эти ублюдки насмехались над его акцентом. И вместо того, чтобы кричать «Дуче», вопили Dusche. Что означает «душ» по-немецки, как раз с неба и лило, — съязвил Спада. — Ненавижу немецкий язык, от этого лязганья у меня голова болит. Благодарение Господу, я слышу уже не так хорошо, как раньше.

— Не будь таким упрямым, Спада, взгляни непредвзято.

— Слишком поздно. Национал-социалисты подражают нам во всем. Молодежное движение, Министерство пропаганды — все это придумали мы. Все сдирают у нас. Так было с самого начала. Гитлер скопировал «Марш на Рим» своим жалким «Пивным путчем», а добился только того, что его засадили в тюрьму. Они и древнеримское приветствие у нас украли и превратили в свой Sieg Heil.

— А мы украли у них печатный шаг и назвали passo romano, — хохотнул Буонакорсо. — Дуче все равно гораздо умнее Гитлера. В одном мизинце нашего правителя больше силы, чем у Гитлера во всем теле. В Эфиопии мы одержали победу благодаря напору Дуче. Он заставит нацистов служить нашим целям, вот увидите.

— Будем надеяться, — пробурчал в ответ Спада, но Марко мысленно от него отмахнулся. Работая в партии, он много о ней узнал, познакомился с важными людьми, запомнил все имена, факты и цифры. Даже неумение читать ему удалось скрыть, когда его попросили организовать систему учета счетов Fascio. Он не мог прочесть название счета или фамилию поставщика, зато сопоставлял их по цвету и внешнему виду. Делать записи его не просили, у его шефа была секретарша — рыжая, но не такая красивая, как Элизабетта.

Марко хотел выбросить ее из головы, но у него ничего не получалось. Он пытался заставить Элизабетту ревновать, а следовало держаться проще. Марко все ждал, когда она бросится к нему, как Анджела и другие девчонки, но этого не происходило. Возможно, надо бы вести себя с ней понапористее, как Дуче в Эфиопии, и добиваться своего, прямо как на войне.

Элизабетту не завоевать, если не приложить всех усилий.

Пора уже начинать.

Альдо сидел, прислонясь к холодной стене склепа, и не подавал виду, что творится у него на душе. Невыносимо было слушать, как Уно и остальные обсуждают подробности операции «Первый удар». Последние несколько месяцев Альдо беспрестанно тревожился из-за готовящегося нападения на ресторан, где будет проходить прием в честь выхода Спады в отставку, ведь по ужасному стечению обстоятельств Марко теперь работал в Fascio. Брат прислуживал высшим чинам, и это ставило его под удар.

Альдо пытался понять, что делать, но так и не нашел ответа. Ночь за ночью он крутился и ворочался постели. В иные дни даже ел с трудом, терял вес, его мышцы таяли. Отец советовал ему есть побольше печени, мать тревожилась, что он болен, а Марко все еще верил в его тайную интрижку и считал, что брат влюбился.

А Марко между тем каждый вечер за ужином рассказывал семье забавные истории о причудах старика Спады и других членов Fascio, и Альдо беспокоился все сильнее. Он пытался убедить брата бросить работу, говорил, мол, таскать портфель за чинушами скучно, но это не помогло. Марко нравилось получать жалованье, на новой работе у брата, как казалось Альдо, прибавилось гонора, причем как-то чересчур быстро.

Альдо была невыносима мысль, что его политические убеждения идут вразрез с убеждениями младшего брата, а также отца, но это еще полбеды, самое страшное, что из-за операции «Первый удар» жизнь Марко находилась под угрозой. Каждое утро на мессе Альдо просил Бога подсказать ему выход или послать знак, но пока все оставалось по-прежнему.

Альдо гадал, что же делать, но вариантов не находилось. Он не мог рассказать Марко, что принадлежит к антифашистской группе, опасаясь, что брату придется пойти на сделку с совестью. Но и бросить соратников он не мог: тогда он останется в неведении относительно операции «Первый удар». Чем больше он будет знать, тем лучше в нужный час сумеет защитить Марко. Члены сопротивления не подозревали о его терзаниях, ведь никто из них не знал настоящих имен своих товарищей, они и не догадывались, что брат Альдо работает в Fascio.

— Давайте потише! — предупредил Уно. — До операции «Первый удар», которую мы осуществим на приеме по случаю выхода Спады в отставку, осталось немного. С момента нашей последней встречи я кое-чего добился. И вот что могу сказать: деньги на покупку оружия доставлены. Первый шаг сделан.

От этой мысли Альдо стало не по себе. Поездка в Орвието приближалась. Альдо пообещал товарищам забрать оружие, из которого могут подстрелить его собственного брата. Кровь отхлынула от лица Альдо, и он подумал: наверное, в этом склепе он смахивает на призрака. Хотя вряд ли кто-нибудь обратит на это внимание, ведь соратники, и так обычно не замечавшие его, чересчур разволновались, услышав новости Уно.

— А вдруг они нас облапошат? — выкрикнул Горлопан.

— Не облапошат, обещаю. Я лично знаком с нашими товарищами в Орвието и ручаюсь за них. Что касается сроков: нам пришлось ждать до сентября из-за поездки Муссолини в Берлин. Он ехал поездом из Рима, так что маршрут охраняли армия, ОВРА и чернорубашечники. Было бы слишком опасно посылать синьора Силенцио на север.

В ответ раздались восклицания антифашистов:

— Муссолини устроил это все ради пропаганды!

— Красивые фото ему важнее людей!

Уно кивнул:

— Верно. Визит Муссолини — всего лишь театральное представление, однако он расшатал ситуацию. В мире нарастает угроза войны из-за соглашения, которое немцы и японцы заключили против русских.

— Vafanculo![62] — грязно выругался кто-то.

— Согласен, дружище, — хохотнул Уно. — И все же, ребята, я принял другое решение. Даже теперь, когда Муссолини вернулся, следует повременить с отправкой синьора Силенцио за нашим оружием.

Альдо молча возблагодарил Господа, размышляя, не это ли тот знак, которого он так долго ждал. Отсрочка даст ему больше времени на обдумывание плана; будет короткая передышка. Чтобы не вызвать подозрений, Альдо скроил разочарованную мину — такую же, как у окружающих его мужчин.

— Зачем ждать? — завопил Горлопан, и его поддержали остальные.

— К чему тянуть?

— Дайте нам оружие! Нужно еще успеть пристреляться! Я почти забыл, как это делается.

Уно поджал губы.

— Взгляните на ситуацию с более широкой точки зрения. Муссолини подписал соглашение, Италия теперь официально союзник Германии. Муссолини и Гитлер позиционируют себя защитниками западных ценностей против угрозы Советов. Но мы-то знаем, как все на самом деле.

— Это они угроза! — крикнул Царь. — А не большевики!

Уно кивнул.

— Братья, нам нужно, чтобы все улеглось, прежде чем синьор Силенцио отправится в путь. — Он повернулся к Альдо: — Синьор Силенцио, знаю, ты готов действовать, но я не хочу, чтобы ты рисковал попусту. Понимаешь почему?

— Да, Уно, — согласился Альдо, скрывая облегчение. — Я с тобой полностью согласен. Лучше сейчас осторожно выждать, чтобы достичь успеха потом.

— Именно. — Уно нахмурился. — Кстати, вид у тебя какой-то замученный. Набирайся сил, мы на тебя рассчитываем. — Он обратился к остальным: — У меня появилась новая информация насчет приема в честь Спады. Это официальное мероприятие, так что никого из семей руководства партии на нем не будет. Как по мне — новость хорошая, да вы и сами со мной согласитесь. Мы не хотим пятнать руки в крови жен и детей. Они под запретом.

— Отлично! — подтвердили все. — Мы же не животные, как те.

Альдо старался не подавать виду, что взволнован. Другие, может, и не запятнают рук, но не он. Если нападение пройдет как задумано, Альдо станет соучастником в убийстве брата. Нельзя этого допустить.

Уно продолжал:

— Из надежного источника мне известно, что Спада вдовец, его единственная дочь с ним не общается. Насколько я знаю, старый пердун еще больший эгоист, чем большинство фашистов.

Группа засмеялась; Альдо из рассказов брата прекрасно знал о выходках Спады.

— Тогда он заслужил своей участи, — провозгласил Горлопан. — Все они заслужили! Каждому воздастся.

Альдо содрогнулся. У него оставалась последняя надежда, и он заставил себя спросить:

— А кто из офицеров, Уно, по-твоему, там будет?

— Да все, ведь Спада — самый старый. Организация большая, так что и начальников много. Буонакорсо, Терранова, ДеНово и Медальо точно будут. Главная цель — Буонакорсо, он их восходящая звезда, который придет на смену Спаде. Он — будущее Fascio.

И эта информация подтвердила худшие опасения Альдо, хоть тот и старался не подавать виду. Если явится Буонакорсо, то и Марко тоже. Время на исходе. Нужно как-то все устроить так, чтобы брат не пострадал. Оставалось только молиться, чтобы Марко ушел из Fascio до праздника. Альдо продолжал его уговаривать.

Уно расправил плечи.

— События приняли опасный оборот. Нужно вести себя максимально осмотрительно. Тучи сгущаются, нужно действовать! Нужно держаться вместе, народ!

— Вместе! Вместе! Вместе! — принялись скандировать товарищи, притопывая ногами.

Альдо, скрывая отчаяние, присоединился к ним.

Прежде Сандро не доводилось бывать на ночных фашистских митингах; размах зрелища поражал. Поговаривали, что на Пьяцца Венеция собралось сто тысяч человек, толпу скрывала тьма, и лишь лучи прожекторов метались туда-сюда. Вооруженные чернорубашечники стояли в боевом порядке, словно темные тени, подпоясанные белым, солдаты играли на барабанах, размахивали знаменами и поднимали выше фашистские флаги.

Мужчины, женщины и дети заполнили всю площадь, они взбирались на изгороди, вскакивали на цоколи фонарных столбов. Они толпились вокруг Витториано — освещенного беломраморного памятника Викто́ра Эммануила II — и Палаццо Венеция, древнего величественного здания, в котором обитало правительство Италии. С его грандиозного балкона собирался выступить сам Муссолини и объявить о выходе Италии из Лиги Наций. Отец Сандро считал, что это вполне оправданно, ведь Лига наложила на Италию несправедливые санкции из-за войны в Эфиопии.

Собравшиеся в тяжелых пальто стояли плечом к плечу и скандировали:

— Дуче! Дуче! Дуче! — Дружный многоголосый крик громом отдавался в ушах Сандро, и он вторил ему, все сильнее распаляясь. Он пришел на площадь с отцом и некоторыми высокопоставленными членами Совета, но потерял их из виду. Марко тоже был на митинге, со своим шефом и другими офицерами Fascio, но Сандро не видел и его.

Внезапно на освещенный прожекторами балкон вышел Муссолини; Сандро показалось, будто по его телу пробежал разряд тока. С такого расстояния он едва видел Дуче, но лицо Муссолини он знал так же хорошо, как и собственное, по изображениям в учебниках, газетах, кинохронике, на плакатах, банкнотах и монетах, которые его отец хранил в конвертах. Черты Дуче были весьма драматическими: мрачный, свирепый взгляд под покатым лбом, кустистые брови, крупный нос, широкий яркий рот и выдающийся подбородок, как у драчливого бульдога.

Толпа скандировала все громче, размахивала флагами и знаменами, махала шляпами и фесками. Сандро охватил всеобщий энтузиазм, но вот Дуче призвал всех к тишине и начал речь.

— Чернорубашечники! — рявкнул Муссолини, и его голос усилили громкоговорители. — Большой совет одобрил историческое решение, которое вы восторженно приветствовали! Дальше откладывать нельзя. Сколько лет мы проявляли неслыханное терпение! Мы не забыли и не забудем никогда предпринятую в Женеве позорную попытку задавить итальянский народ экономически!

Толпа возмущенно взревела в унисон, и Сандро кричал со всеми.

Муссолини поднял руки.

— Мы думали, что в какой-то момент Лига Наций как-то возместит нам ущерб, но этого не произошло! Они не пошли на это! Просто не захотели! Благие намерения некоторых стран канули в Лету, как только их делегаты влились в смертоносную среду женевского синедриона, которой управляют темные оккультные силы, враждебные Италии и нашей революции!

Сандро был ошеломлен: слово «Синедрион» означало Высший еврейский суд в Иерусалиме. Он никогда не слышал подобного от Дуче, ведь тот намекал, что враждебные силы — это евреи. Сандро смотрел на толпу, голосящую в темноте: никого, кроме него, это не покоробило. Все боготворящие Дуче взгляды были прикованы к балкону.

Муссолини простер руки в стороны.

— В таких условиях мы больше не можем присутствовать на собраниях Лиги Наций. Это оскорбление самой нашей доктрине, нашему образу жизни, нашему воинственному характеру. Пришел час сделать выбор! Уйти или остаться. Остаться?

— No! — закричала толпа, но Сандро не подхватил.

— Уйти? — спросил Муссолини.

— Si! — взревел народ, и Сандро во мраке окинул взглядом лица стоящих вокруг: на каждом светилась злобная радость, губы вздернуты, зубы обнажены, будто у рычащих псов.

Муссолини продолжил выступление, но Сандро теперь смотрел на Дуче и толпу другими глазами. Он вспомнил лекцию Леви-Чивиты, когда кто-то назвал профессора «грязным евреем», подбавив в голос яда. Сандро никогда не ощущал, что происхождение отделяет его от других итальянцев, но сейчас задумался — а прав ли он.

Муссолини заканчивал речь, но Сандро уже растерял весь пыл. Вокруг бесновался народ — вопящий, яростный и непримиримый, открытая демонстрация коллективной мощи, силы и чувств, что раньше так нравилась Сандро. Он чувствовал скрытую угрозу: та же взбудораженная толпа могла бы обратиться и против него.

— Папа! — закричал Сандро, зная, что его голос потонет в окружающем шуме. Он поискал взглядом голову отца, но не сумел найти. До дома было двадцать минут пешком. Он повернулся спиной к Палаццо Венеция, выбрался из толпы и зашагал домой.

Вечерняя смена в «Каса Сервано» была в полном разгаре; Элизабетта вышла из кухни с графином красного вина, обслужила пару за ближним столиком у стены и обвела взглядом зал. И вдруг, к своему удивлению, увидела, что за столиком в дальнем конце помещения сидит Сандро. Заметив Элизабетту, он тут же расплылся в улыбке, и ее окутало счастье. Она не представляла, зачем Сандро пришел, к тому же такой разодетый: в красивом синем свитере с пиджаком, темном свободном шарфе и брюках, как настоящий студент.

Элизабетта подошла к нему.

— Что ты здесь делаешь, Сандро?

Тот просиял.

— Я проголодался.

— Правда? — приняв недоверчивый вид, спросила Элизабетта.

— Ну… Я хотел застать тебя одну, но ты столько работаешь, так что я пришел сюда. — Он достал из рюкзака сверток в серебристой бумаге и вручил ей. — Принес тут тебе кое-что в подарок.

— Как мило! Но с чего бы?

— Хотел тебя порадовать. Разве нужна еще причина?

— О Сандро… — сказала Элизабетта, немного волнуясь. Она развернула бумагу и с удивлением обнаружила там экземпляр романа «Козима» Грации Деледды. — Боже, я так о ней мечтала!

— Знаю, ты говорила. А теперь открой страницу тридцать семь.

Элизабетта открыла нужную страницу и нашла там рекламный проспект кафедры литературы Ла Сапиенцы. Быстро прочитав его, она спросила:

— Что это? Приглашение на лекцию о Деледде?

— Подумал, мы могли бы вместе сходить.

— Davvero? — обрадовалась Элизабетта. Сердце ее бешено забилось. Сандро приглашает ее на первое настоящее свидание! — Это было бы чудесно.

Сандро улыбнулся еще шире, но тут Элизабетту отвлекли крики с улицы: похоже, там звали ее. Она напряглась, встревожившись, что снова пришел отец; гости заведения тоже повернулись на шум. Пара за столиком у окна смотрела наружу, и Паоло поспешил к ним.

Элизабетта подошла к окну, и ее взору предстало столь романтичное зрелище, будто сцена из старомодного фильма. На улице стоял Марко в темной форме с букетом красных роз в руках. В свете фонарей она четко его рассмотрела. Он встретился с ней взглядом, улыбнулся своей головокружительной улыбкой и вдруг опустился на колено, словно собираясь исполнить традиционную итальянскую серенаду.

А потом и правда начал петь «Римскую гитару» — популярную любовную песню о девушке из Трастевере.

От удивления Элизабетта ахнула. Марко пел хорошо и искренне, не так, как дурачился в школе, Элизабетта даже подумала, что он репетировал. Она и не мечтала, что Марко или любой другой парень споет ей серенаду, вот только время он выбрал неудачно. Элизабетта месяцами ждала, кто же наконец обратит на нее внимание, а тут они оба в один вечер проявили интерес.

Ресторан охватило волнение; гости переговаривались друг с другом:

— Какой красивый юноша!

— Он поет официантке!

— Почему ты никогда не пел мне серенад, дорогой?

Прохожие на улице останавливались посмотреть на Марко, который, раскинув руки, во всю мощь своих легких выводил следующий куплет, а Элизабетта раскраснелась от счастья, но в то же время и смущалась: ведь она только что согласилась на свидание с Сандро, а тут Марко устроил грандиозное романтическое представление.

Краем глаза Элизабетта заметила, что Сандро покинул свой столик и присоединился к гостям, которые сгрудились позади нее. Марко как раз закончил петь и вошел в ресторан с букетом. Когда он открыл дверь, посетители разразились аплодисментами. Марко быстро кивнул им, но его взгляд был устремлен только на Элизабетту.

— Всем вина за счет заведения! — крикнул Паоло, поддавшись всеобщему настроению, а посетители с радостными возгласами стали снова рассаживаться по местам.

Марко подошел к Элизабетте, его темные глаза сияли. Он поклонился и вручил ей красные розы.

— Это тебе.

— Спасибо. — Элизабетта взяла букет и смущенно вдохнула сладкий аромат цветов.

Сандро, посмеиваясь, встал рядом.

— Вот это представление, друг!

— Ehi![63] А ты что здесь делаешь? — расхохотался Марко.

Сандро с улыбкой пожал плечами:

— Ну, ты пел не так уж ужасно.

— Благодарю! — Марко снова поклонился. — Элизабетта, я приглашаю тебя на ужин — настоящее свидание. Пойдешь со мной, когда тебе дадут выходной?

— Боже! — выпалила Элизабетта, терзаясь сомнениями. Парни улыбались, будто ситуация казалась им забавной, но ей было неловко стоять там с книгой Сандро в руках и букетом от Марко. Единственное, что могло быть хуже того, что никто из них не обращал на нее внимания, — лишь то, что это внимание обратили сразу оба. Тут ей пришло в голову: а ведь роман с Сандро или Марко дело рискованное, ведь кто-то из них разобьет ей сердце (или она кому-то его разобьет) — и тогда дружбе конец. И вообще, выбрав одного из парней, второго она обязательно потеряет. Это неизбежно. А вдруг она потеряет обоих? Элизабетта и не представляла, что ситуация окажется настолько сложной.

— Она встретится с тобой, Марко, когда сходит на свидание со мной, — снова засмеялся Сандро.

— Или до этого, — парировал Марко.

Сандро пожал плечами:

— Девушке в любом случае нужно есть.

— Да, хорошо, Марко, — ответила смущенная Элизабетта.

Тем временем ее поманил Паоло, намекая, что нужно возвращаться к работе, и Элизабетта повернулась к парням:

— Спасибо вам обоим. Мне пора.

Марко вместе с Сандро вышел из «Каса Сервано», и они зашагали по Трастевере. Вечер выдался холодный, но бары и рестораны были полны народа, по улицам гуляли семьи, влюбленные парочки и туристы. Марко не знал, что сказать, ведь было очевидно: и он, и Сандро начали ухаживать за Элизабеттой одновременно. Ему было не по себе, к тому же друг ни словом не обмолвился о своих намерениях.

По правде говоря, Марко тоже ничего не сказал Сандро, так что ему ли винить приятеля? Ясно одно: проблему следовало как-то утрясти.

— Что ж… — пожал плечами Марко. — Не ожидал тебя там увидеть.

— А я не ожидал увидеть тебя, — засмеялся Сандро, и Марко тоже захохотал. Похоже, напряжение между ними ослабло, и Марко снова почувствовал себя лучше.

Сандро огляделся.

— Итак, насколько я понимаю, наши чувства к Элизабетте изменились.

Марко кивнул:

— У нас обоих прекрасный вкус.

— Вот только время мы выбрали неудачно.

Марко заметил, что Сандро принарядился.

— Надо же, ты хоть раз удосужился помыться.

— Да, — улыбнулся Сандро.

— И шарф модный нацепил?

— Такие носят все студенты Ла Сапиенцы.

— Я так и подумал. Очень симпатично.

— Спасибо. Но я не умею петь как ты. Подумать только, серенада!

— Да, в последнее время я более решителен. Увы, гитары у меня нет. А хорошо бы, ведь песня была о гитаре.

— Зато ты принес цветы. Неплохой ход.

— А ты подарил книгу. Она обожает книги. — Марко покраснел, понимая, что в этом он Сандро не соперник. Ему было любопытно, что это за книга, но спрашивать он не хотел. — Итак, теперь ты подбиваешь клинья к Элизабетте? Я правильно понимаю?

— Да. И ты тоже, верно? Хоть и фальшиво?

— Да что ты несешь, — засмеялся Марко, — я прекрасно пел.

— Прямо как бродячий котяра, — усмехнулся Сандро.

Марко отшатнулся, притворно оскорбившись.

— Я пою с огоньком!

— Ты все делаешь с огоньком.

— Именно. Поэтому я такой замечательный! — Марко вскинул руки, комично торжествуя, а затем резко стал серьезным: — Но что же нам делать, брат? Мы лучшие друзья, и нам нужна одна и та же девушка.

— А что тут можно поделать? — небрежно пожал плечами Сандро.

— Это же очевидно. — Марко лукаво посмотрел на друга. — Тебе следует отступить. Элизабетта занята.

Сандро усмехнулся:

— Извини, но нет. Мое сердце принадлежит ей.

— Почему бы тебе и правда не поухаживать за другой, Сандро?

— Другая меня не интересует. Только Элизабетта.

— Да с каких это пор?

Сандро снова пожал плечами.

Марко спросил:

— В тот день у реки ты ее поцеловал?

— Да, и она ответила, — подмигнул Сандро. — А что же насчет тебя, Марко? Почему бы тебе не приударить за другой? Есть из кого выбирать. Анджела от тебя без ума. Они все по тебе сохнут. Так и валятся к твоим ногам.

— Мне нужна только Элизабетта. Так что предлагаю тебе отойти в сторону и не позориться больше.

— Мне? — театрально выпучил глаза Сандро.

— Да. Принеси жертву во имя любви. Это так на тебя похоже. — Марко захлопал в ладоши. — Браво, благородный Сандро!

— Не ты ли скажешь ей, что мы приняли за нее решение?

— Отличная мысль.

Какое-то время они шагали молча, и наконец Сандро заговорил:

— Как считаешь, корабль нашей дружбы достаточно прочен и может выдержать серьезное испытание?

Марко задумался, ведь вопрос был не праздный.

— Безусловно, — спустя миг отозвался он.

— Тогда я не против немного посоревноваться по-дружески, а ты?

— Хорошо. Если нужно бороться за Элизабетту, так тому и быть. Ты ее достоин. Если не я завоюю ее, это должен быть ты.

— И я думаю точно так же. Пусть победит лучший из нас. — Сандро протянул ему руку, и Марко решительно ее пожал, а потом усмехнулся:

— Ты же знаешь, она выберет меня. А как иначе-то?

— Поразительно, — захохотал Сандро. — Я как раз думал о том же. Только о себе.

Марко улыбнулся:

— Знаешь, у нас так много общего, мы просто обязаны дружить.

— Верно! — Сандро обнял его, и они вместе зашагали домой.

Элизабетта ждала Марко, разглядывая свое отражение в окне. Она выглядела довольно хорошенькой в темно-синем пальто и одном из своих лучших платьев, к нему она надела коричневые туфли — те выглядели поношенными, но Элизабетта протерла их влажной тряпкой. Она накрасила губы красной помадой, которую одолжила у жены Паоло, Софии, отчего стала казаться взрослее. Завила волосы и даже брызнула на себя французскими духами под названием «Хабанита», оставшимися от матери. Их аромат навевал грусть, но Элизабетта выбросила эту мысль из головы.

На Пьяцца Навона вечером прогуливающихся было больше, чем где-либо в Трастевере. Элизабетта никогда не совершала по Риму долгих прогулок и забыла, какая оживленная, захватывающая и многонациональная жизнь протекает по эту сторону Тибра. Женщины красовались в модных шляпках с длинными перьями, а мужчины — в настолько хорошо пошитых костюмах, что казалось, будто в них они и родились. Повсюду звучала речь на разных языках, напоминая о том, что ее родной город знаменит во всем мире; Элизабетта задумалась, будет ли она когда-нибудь жить на этом берегу реки среди высшего класса. Для верности надо бы купить себе новое пальто и обувь получше. Нужно лепить свою жизнь, словно тесто, как советовала Нонна, но Элизабетта не знала, что из этого выйдет. Она не могла позволить себе бросить работу официантки, так что не представляла, сумеет ли вообще выбиться в люди.

— Элизабетта! — К ней направлялся Марко в черной форме, такой красивый, что другие девушки сворачивали головы, когда он проходил мимо.

— Buona sera![64] — отозвалась Элизабетта, и сердце ее забилось быстрее.

— Какая ты красивая! — Марко склонился к ней, притянул к себе ближе обычного и расцеловал в обе щеки. Элизабетта уловила аромат пряного одеколона, которым, по всей видимости, он воспользовался.

— Спасибо.

— Разве не великолепно? — Марко широко простер руки, будто вся Пьяцца Навона принадлежала ему. — Люблю это место.

— Да, очень волнующе. Никогда не видела столько шуб.

— И сколько ты насчитала?

— Четырнадцать.

— Правда считала? — улыбнулся Марко.

— Да.

Он хохотнул.

— Давай-ка я покажу тебе Палаццо Браски, а потом мы поужинаем.

Марко взял ее за руку так, словно это было самое естественное дело на свете. Они вместе подошли к роскошному зданию, фасад которого был отделан камнем цвета теплого янтаря, высокие окна светились изнутри. У изящной арки входа стояли охранники в форме и с винтовками — в такой обстановке оружие выглядело немного неуместно.

— Можешь представить, что раньше здесь кто-то жил? Была одна аристократическая семья, но теперь это наша штаб-квартира. Ты обалдеешь, когда увидишь, что там внутри.

— А ты уверен, что в такой поздний час туда можно?

— Не волнуйся, ты же со мной. — Марко отсалютовал двоим охранникам. — Джузеппе, Тино — познакомьтесь с Элизабеттой. Ну разве она не красавица?

— Certo[65], — ответил первый охранник, тоже ему салютуя, а второй ухмыльнулся:

— Да ты счастливчик!

— Знаю! — Марко провел Элизабетту мимо них в грандиозную парадную с великолепным стеклянным входом и еще двумя охранниками в форме. Они салютом приветствовали Марко, и он ответил тем же.

— Господа, познакомьтесь с моей прекрасной Элизабеттой. Смотрите, но не трогайте!

— Buona sera, Элизабетта! — сказал один из охранников, а другой шутливо толкнул Марко. Тот толкнул его в ответ.

— С дороги! Я хочу показать своей девушке верхний этаж.

— Ma dai![66] — фыркнул охранник. — Если хочешь произвести на девушку впечатление, своди ее поужинать, а не на работу.

— Шутишь, старик? — парировал Марко. — У тебя-то последнее свидание, небось, было в Древнем Риме. Водил подружку в Колизей!

Все рассмеялись, и Марко повел Элизабетту к величественной мраморной лестнице. Они зашагали по ней, и он показал Элизабетте скульптуры на каждой площадке, тонкие детали мраморной лепнины и прекрасные цветы на большом куполообразном потолке с чернильным глазом, обращенным во мрак ночи.

— Разве здесь не красиво?

— Да, красиво, но разве нам можно тут находиться?

— Говорю же тебе — да. Начальство уже ушло.

Они добрались до верхнего этажа, и Марко завел ее в большую приемную, что располагалась справа; Элизабетта увидела сверкающий мрамор на полу, расписные бордюры на стенах и сводчатые потолки, хотя, по ее мнению, фашистские флаги и несчетное множество фотографий Муссолини лишали помещение элегантности. Она никогда не бывала внутри столь большого дворца, казалось невозможным, что когда-то он целиком принадлежал единственной семье.

— Ciao, Марко! — Ему отсалютовал охранник, стоявший возле кабинета, входом в который служила изящная арка.

— Ciao, Бенедетто. Познакомься с красавицей Элизабеттой! Хочу показать ей кабинет Буонакорсо.

Охранник широко распахнул перед ними дверь.

— Вперед, комендаторе Террицци!

— Наконец-то со мной обращаются с должным уважением, — хохотнул Марко и повел Элизабетту в большой кабинет с массивным столом резного красного дерева, по бокам которого высились флаги Италии. На стенах, покрытых штукатуркой, висели масляные пейзажи в золоченых рамах вперемежку с бронзовыми светильниками, а потолок с рельефными перекрытиями украшала роспись, изображающая сцены сельской жизни. На противоположной от входа стороне, между стеклянными дверями от пола до потолка, — портреты короля Викто́ра Эммануила III и Муссолини.

Позади них с громким лязгом закрылась дверь. Они остались вдвоем.

— Ты все заранее продумал? — спросила Элизабетта.

— Ну конечно, я же не какой-то дилетант.

Вид у него стал серьезным, и Элизабетта решила было, что он хочет ее поцеловать, но тут Марко подвел ее к столу.

— Ты должна сесть в кресло моего шефа. — Марко выдвинул из-за стола кресло с блестящей обивкой красной кожи. — Вот, садись и представь, что ты — комендаторе Буонакорсо.

Элизабетта уселась за сверкающий стол полированного дерева; на поверхности не было ничего, кроме двух телефонов, набора затейливых ручек, отделанных эмалью, и золотых часов.

— Давай, прикажи мне что-нибудь. — Марко уселся напротив, притворяясь, будто делает записи в воображаемом блокноте. — Готов служить!

Элизабетта хихикнула:

— Ну… как насчет «веди себя хорошо»?

— Ни за что. — Марко сделал вид, будто подбрасывает блокнот в воздух, потом, вскочив со стула, обошел стол и взял Элизабетту за руку. Он подвел ее к стеклянным дверям, которые вели на балкон, огибающий здание по периметру и выходящий на Пьяцца Навона. — Иди сюда.

— Ты серьезно, Марко? — Элизабетта помедлила на пороге. На балконе был плиточный пол и мраморное ограждение, но высота все равно страшила.

— Не бойся. Отсюда прекрасный вид. Гляди-ка… — Марко помог ей выйти на балкон, Элизабетта подошла к перилам и посмотрела вниз.

Люди на площади казались маленькими фигурками, что толпились вокруг трех прекрасных фонтанов — их зеленую воду подсвечивали декоративные светильники. В центре площади высился египетский обелиск, и горели лампы, что освещали его подножие и барельефную резьбу. Вдоль площади выстроились великолепные здания в четыре и пять этажей, на нижнем уровне каждого дома располагались рестораны и площадки для отдыха. Слева стояла большая базилика Святой Агнессы с роскошным куполом и шпилями по бокам, в темноте она сияла, будто луна. Элизабетте казалось, будто сам Рим лежит у ее ног.

— Разве не красиво? — Марко подался вперед и облокотился о перила.

— Да, очень, — ответила Элизабетта, едва дыша — то ли из-за присутствия Марко, то ли из-за впечатлений, которые он ей подарил, она точно не знала, впрочем, это было совсем неважно.

— Я рад, что ты здесь, cara[67]. — Марко коснулся ее руки и улыбнулся, и она увидела в его красивом лице отражение одновременно маленького мальчика, которым он был, и юноши, которым он стал.

Элизабетта вдруг потянулась к нему и поцеловала, слишком поздно осознав, что не знает, как начать поцелуй. Она просто коснулась рта Марко, и его губы неожиданно оказались такими же, как ее собственные: теплыми, мягкими и чуть приоткрытыми, так что она вдохнула его дыхание. Элизабетта словно перенеслась неведомо куда, и это опять же было неважно, правда, у нее все же закружилась голова, но тут Марко очнулся. Он обнял ее и поцеловал — с опытом, догадалась Элизабетта, ведь она знала, что он не девственник, и это ее взбудоражило.

Она послушно подчинялась, отвечая ему и целуя этого красивого юношу в таком чудесном месте, где-то над волшебным, сумасшедшим, суматошным городом, что подарил жизнь им обоим, Элизабетта ощутила волнение, какого прежде никогда не испытывала.

— Доверишься мне? — пробормотал Марко, выпуская ее из объятий, и у Элизабетты закружилась голова. Наверное, из-за поцелуев, догадалась она.

— Да, а что?

— Смотри. — Марко взобрался на перила, а потом выпрямился во весь рост.

— Марко, нет! — ахнула Элизабетта, хотя тот карабкался по верхотурам с самого детства. Не существовало изгороди, на которую Марко не хотел бы взобраться, или свисающей ветки, мимо которой он прошел бы не подпрыгнув.

Перила были достаточно широки, и ступни на них помещались, но и только. Если он запнется — рухнет на Пьяцца Навона, ведь впереди лежала только ночная мгла и звезды.

Но Марко улыбался, неверный свет падал ему на скулы. Он протянул руку ладонью вверх.

— Иди сюда.

— Нет, это опасно!

— Ну пожалуйста…

— Нет, я не могу.

— Перила широкие. Тут даже не нужно пытаться держать равновесие. Я так все время делаю.

— Правда? А что твой шеф говорит?

— Ничего, ведь при нем я сюда не забираюсь. Давай, иди ко мне.

— Каково это? — спросила Элизабетта, подходя ближе. В глубине души ей тоже хотелось испытать это чувство, а может быть, забыть обо всем или поцеловать Марко снова.

— Ты должна сама проверить. — Он все еще протягивал ей руку, и Элизабетта вспомнила тот день, когда он усадил ее на велосипед и увез. На сей раз он отнесся к ее желаниям более уважительно, так что ей захотелось поддаться, и она вложила ладонь в руку Марко.

— Возьмись за перила, забирайся наверх и медленно поднимайся.

— Говоришь, как будто это легко. — Сердце забилось сильнее, но Элизабетта не понимала, счастлива она, напугана или все сразу.

— Так и есть. Ты все можешь! — Марко казался чрезвычайно спокойным. — Ты самая смелая девушка из всех, кого я знаю. Тебя ничто не остановит.

— Марко… — Элизабетта не знала, что сказать дальше, но, не придумав довод получше, оперлась на перила, ощутив твердый камень под ладонью, и вскарабкалась наверх.

— Браво. Смотри на меня и потихоньку вставай. Только смотри мне в глаза, а не вниз.

Она поглядела на него, и Марко встретил ее взгляд, легонько придерживая Элизабетту. Его глаза были такими темными и горящими, будто угли, и она медленно поднялась, всматриваясь в его кривую улыбку. Встав во весь рост, Элизабетта вдруг поняла, что тоже улыбается; они не отрывали друг от друга взглядов, держась за кончики пальцев и пытаясь устоять на перилах высоко над Пьяцца Навона.

— Ну и каково это, cara? — спросил Марко.

— Не знаю… — Сердце Элизабетты переполняли чувства, которым она не могла дать имя, особенно стоя так высоко над землей.

— Тогда я скажу, каково это для меня.

— И каково?

— Как любовь, — ответил Марко и поцеловал ее.

Сидя возле Сандро, Элизабетта ждала начала лекции, посвященной Деледде. Ей было не по себе в Ла Сапиенце, среди профессоров и студентов, что заполонили аудиторию со сводчатым, будто в церкви, потолком. На ней были те же самые пальто, платье и туфли, в которых она ходила на свидание с Марко, и духами она воспользовалась прежними. София дала ей красную помаду. Кроме Элизабетты в зале присутствовали всего несколько женщин, и выглядели они как профессора — в очках в черной оправе или с лорнетами, с портфелями для бумаг. Одна выводила красным карандашом оценки, другая читала толстый роман; все они казались настолько образованными, что у Элизабетты заныло сердце, и она подумала: а вдруг ей ближе, чем сейчас к получению высшего образования уже не подобраться?

— Как ты? — спросил Сандро, оглядывая зал.

— Напугана.

— Просто успокойся. — Сандро взял ее за руку. От его прикосновения на нее снизошло спокойствие, оказалось, это очень приятно, когда он накрывает ее руку ладонью, будто распахивает над ней зонт.

По аудитории пронесся шепот: профессор Оресте Луччи, худощавый, в темном костюме и очках, подошел к трибуне.

— Благодарю вас, дамы и господа. На нашей лекции мы побеседуем о Грации Деледде, лауреатке Нобелевской премии по литературе. К сожалению, автор скончалась до выхода «Козимы» в свет. Мы потеряли Деледду, но нам от нее осталось замечательное, сложное и в некотором роде тревожное произведение.

Элизабетта, которая обожала «Козиму», оживилась. Она с удивлением выяснила, что эта книга почти автобиографична.

Профессор Луччи продолжил:

— Поскольку роман был опубликован совсем недавно, литературного анализа пока нет. Но я предпочту сегодня не сосредотачиваться на сюжете, который описывает, как девушка становится знаменитой писательницей. В конце концов, не эта банальная сюжетная линия делает роман особенным.

Элизабетта недоуменно заморгала. Сюжет ей не казался банальным. Ей-то роман именно потому и был интересен.

— Вместо этого я хотел бы поговорить о проблемах семьи, которая описывается в «Козиме». — Профессор Луччи поправил очки. — Козима во всем подчиняется братьям — тирану Андреа и пьянице Сантусу. Роман показывает эту болезнь современного общества и демонстрирует, как она разрушает семью, уродует ее до неузнаваемости.

Элизабетта оцепенела, подумав об отце.

— Деледда описывает, как пьянство Сантуса портит Козиме жизнь, и, хотя врачи называют алкоголизм болезнью, я думаю, что Сантус — эгоист. Его любовь к семье сомнительна, и это в лучшем случае. Он волнуется только за себя.

В груди у Элизабетты что-то сжалось. Она не считала отца эгоистом и знала — он ее любит. Взять хоть мать — та любила ее не настолько сильно, чтобы остаться.

— Вспомним сцену, где Сантус переживает delirium tremens[68]. Он бледен, его охватывает дрожь, распахнутые глаза «отливают металлическим блеском». Он воображает, что под кроватью скрывается убийца. Ему кажется, будто стены покрыты извивающимися змеями. Описание необычайно реалистичное и потому новаторское.

Элизабетта вспомнила эту сцену и ужаснулась, как точна она была. Отец много раз пытался бросить пить, и у него случались приступы, Элизабетте приходилось обнимать его, трясущегося в горячке, пока ему являлись демоны, злые духи и фашисты, которые пришли по его душу. Однажды ночью он бредил чересчур буйно, Элизабетта тогда перепугалась, что он сходит с ума. Даже сейчас от этих воспоминаний у нее на глаза навернулись слезы.

Она вскочила с места и принялась пробираться по ряду. Слышала, как позади за ней поспешно следует Сандро, но это ее не остановило. Она добралась до прохода, и к ней стали поворачиваться головы, но Элизабетта заторопилась к выходу из аудитории. Она промчалась через вестибюль, выскочила в двери корпуса и наконец оказалась на крыльце. Элизабетта сбежала по ступенькам, жадно хватая ртом вечерний воздух.

— Что случилось, Элизабетта? — Сандро догнал ее и обнял за плечи.

— Прости, я… Я не могу остаться. — Она промокнула глаза. — Надеюсь, я не поставила тебя в неловкое положение.

— Вовсе нет, но в чем дело? Иди сюда, давай присядем. — Сандро подвел ее к скамейке с живой изгородью по бокам, что стояла в стороне от дороги.

Они присели, Элизабетта попыталась успокоиться. Сандро гладил ее по спине.

— Что тебя так огорчило? Это все я?..

— Нет, не ты, просто ерунда. — Элизабетта не хотела досаждать ему рассказами о выпивохе-отце или сбежавшей матери.

— Эта книга местами тревожная, я знаю. Дело в ней? Мне тоже было не по себе. После сцены, которую описал профессор, мне пришлось сделать перерыв в чтении.

— Ты прочел «Козиму»?

— Конечно. Мы же собирались пойти на лекцию. Если бы я ее не прочел, мы бы не смогли обсудить, к тому же мне хотелось прочесть то же, что и ты.

— Ты такой предусмотрительный. — Элизабетта снова промокнула глаза и взяла себя в руки.

— Я вообразил себя Антонино, блестящим и красивым парнем, в которого влюбилась Козима, — улыбнулся Сандро. — Хотя она считала, что он вечно погружен в учебу. Я прочитал это и подумал: «О нет, неужели и Элизабетта меня таким же считает?»

— Нет! — улыбнулась в ответ Элизабетта. — Я тебя таким не считаю. Антонино умен, сразу ясно, почему Козима в него влюбилась.

— Это хорошо. — Сандро потянулся к ее руке. — Так и знал, что ты будешь от романа в восторге. Помнишь, как она сказала, что любит «магию слов»?

— Да. — Элизабетта помнила эту фразу — та произвела на нее неизгладимое впечатление. Она удивилась, как хорошо Сандро ее знает, в душе поднялась волна симпатии к нему. Рука Элизабетты согрелась в его руке, и убирать ее не хотелось.

— А помнишь, там сказано, что у Козимы в жилах течет кровь амазонки? У тебя тоже она есть — эта сила. И была всегда. Так почему ты так встревожилась, так огорчилась? Это из-за Сантуса? — В голосе Сандро послышалось сочувствие. — Это из-за твоего отца?

— Ты все знаешь? — Элизабетта сгорала от унижения. Ее лицо горело, и слезы навернулись на глаза. Ну как она не догадалась, что Сандро известно о ее отце!

— Послушай, Элизабетта. — Сандро прижал ее к себе. — Не стоит так дергаться из-за отца. Сомневаюсь, что Сантус был эгоистом, как сказал профессор.

— Считаешь, что профессор ошибся?

— Ну… я с ним не согласен. Я могу прочесть книгу по-своему, и ты тоже. Мы оба можем интерпретировать ее как пожелаем. Мне кажется, Деледда описывает его более правдоподобно.

— И мне. Деледда сказала, что Сантус «в глубине души человек добрый и мягкий» и он «сам же больше всех страдает от своего порока». В точности как мой отец. — Элизабетта поняла, что впервые обсуждает с кем-то отца. — Он пьет и из-за этого мучится. Я знаю — он меня любит.

— Уверен в этом. — Сандро снова сжал ее руку. — Так что давай не будем возвращаться в аудиторию. Для одного вечера я многому научился.

— Хорошо, — с облегчением ответила Элизабетта. — А чему ты научился?

— Ну… Я всегда предпочитал математику литературе, поскольку математика совершенна, а литература субъективна. — Сандро посмотрел вдаль, на звезды. — До сегодняшнего вечера я считал, что субъективность — это плохо. Но теперь думаю, это хорошая штука.

— Как так? — Элизабетта положила голову ему на плечо, она чувствовала его тепло и вибрацию в горле, когда он говорил. Ей нравилось звучание его голоса, особенная плавность и хрипотца. Она не знала, можно ли предпочесть один голос всем остальным, но для ее ушей голос Сандро был все равно что музыка.

— Если исходить из того, что трактовка смысла романа — дело субъективное, читателю необходимо его анализировать. У него есть возможность подумать самому, тем самым получая шанс познать какую-то общую, высшую истину. И понял я это не из слов профессора, а из твоих слов.

— Да быть того не может.

— Я бы не стал тебе лгать. Никогда. Мне нравится с тобой разговаривать.

— И мне с тобой. — Элизабетта прижалась к нему, мечтая навсегда остаться здесь, уютно устроившись на скамейке, и разговаривать вдвоем под брызгами белых звезд на черном небе. Сандро теперь часть этого мира, огромного кампуса с лекционными залами, библиотеками и аудиториями, которые ей никогда не увидеть, профессорами, с которыми никогда не познакомиться, учебниками, которые никогда не открыть, но когда Элизабетта была с ним рядом, то представляла, что ей тут самое место.

— Наши семьи не имеют значения. — Сандро посмотрел на нее, его лоб прорезали складки. — Важно лишь то, кто мы есть. Они — прошлое, а мы — будущее.

Элизабетта моргнула, ее сердце встрепенулось.

— У нас с тобой своя жизнь, и мы можем прожить ее как пожелаем. И когда-нибудь, если ты захочешь, мы сможем ступить на этот путь вместе. — Сандро спокойно встретил ее взгляд и серьезно ей улыбнулся. — Знаю, мы друзья, но я тебя полюбил.

— Полюбил? — удивилась Элизабетта, у нее перехватило дыхание.

Сандро нежно ее поцеловал. Элизабетта ощутила его теплые губы на своих губах, как в тот день, у реки. Она поняла, что Сандро целуется не так, как Марко, медленнее и, возможно, не столь умело, но, отвечая ему, Элизабетта будто ощущала его мысли, словно они общались, вели разговор без слов.

Ей нравилось это чувство — понимание, что все поцелуи разные, каждый мужчина целует по-своему, и Сандро своим поцелуем словно отвечал на ее вопрос, говорил ей о своей любви; эта мысль наполняла Элизабетту счастьем, в точности так она ощущала себя с Марко, когда он объяснился с ней на балконе над Пьяцца Навона.

Элизабетта не знала, кого она любит — Сандро, Марко или их обоих, поэтому она отдалась своим чувствам, надеясь, что когда-нибудь ее сердце откроет ей эту тайну.

А пока оставались поцелуи.

Пройдя под цветочным навесом парадной двери дома Элизабетты, Марко вошел и оказался в вестибюле. Она сказала, что будет дома, вот он и решил удивить возлюбленную букетом роз. Марко постучал к ней в квартиру, но открыл отец Элизабетты. Людовико Д’Орфео сонно моргал, словно его только что разбудили, он был в обвисших штанах, выше пояса — обнажен. Волосы сальные, борода давно не стрижена. Марко прежде не доводилось рассмотреть его толком, хотя он всегда подозревал, что отец Элизабетты — выпивоха.

— Марко! — неласково посмотрел на него Людовико и пошатнулся. — Тебе чего?

— Buona sera, синьор Д’Орфео. Простите за беспокойство…

— Цветы? Это еще зачем?

От него попахивало перегаром.

— Это для Элизабетты. А она…

— Нет, ее нет дома! — рассвирепел Людовико. Он вырвал у Марко букет, швырнул на пол, несколько бутонов сломались, лепестки разлетелись повсюду.

— Что вы делаете, синьор Д’Орфео?

— Ты попортил мою дочь?

— Нет, синьор! — отшатнулся потрясенный Марко.

— Не ври! Говори правду!

— Нет, клянусь вам!

— А на кой тогда цветы притащил?

— Я ее люблю.

— Нет! Нет, нет, нет! — орал отец Элизабетты, у которого едва не летели слюни. — Ты не любишь Элизабетту! Ты не можешь ее любить! Я не разрешаю! Ни за что!

— Что вы такое говорите, синьор? — Марко не представлял, откуда такая неприязнь. — Поверьте, у меня честные намерения…

— Не говори мне о чести! У Террицци нет представления о чести! Твой отец кувыркался с моей женой, знаешь об этом?

Марко задохнулся. Невозможно! Его родители были едва знакомы с родителями Элизабетты. Почему ее отец говорит такие мерзости?

— Да уж, представь, твой папаша спал с моей женой. Все это знают, кроме тебя и моей дочери. Великий Беппе Террицци не такой честный малый, каким притворяется! Может, я и пьян — но я честен! Я не подлец какой-нибудь!

— Этого не может быть, — заикаясь, проговорил Марко.

— Еще как может! Твой отец сгубил мою жену! Она так и не стала прежней! Заводила одного любовника за другим! Это было началом конца для меня! Для моей семьи!

Марко отпрянул.

— Отец никогда бы не изменил матери.

— Террицци сгубил мою жену, но ты мою дочь не тронешь! Убирайся из моего дома! Проваливай! А Элизабетте даже заикнуться не смей, иначе я тебя придушу собственными руками! — Людовико показал Марко свои руки с припухшими суставами. — Это я все еще могу! Не сомневайся! Никогда больше ее не увидишь!

Марко развернулся и вышел прочь.

Марко в ярости крутил педали, летя прочь от дома Элизабетты. По его телу струился пот, Марко несся мимо машин, словно помешанный. Его отец изменял матери — да это просто невозможно! Марко ехал на север, в Борго — район за пределами Ватикана, где жил его брат Эмедио. Тот, как старший сын, всегда был конфидентом своей матери: из мальчиков Террицци он вырос самым зрелым и ответственным. Все они считали, что он не просто так поступил на службу, Эмедио родился, чтобы стать священником, это его призвание. Марко точно знал, что Эмедио известна правда.

Разум лихорадочно подыскивал объяснения. Все сказанное отцом Элизабетты — просто ахинея пьяницы. Все завсегдатаи бара несли бред. Они опрокидывали стакан за стаканом, начинали с утра, заказывали по два бокала сразу. Наверняка отец Элизабетты пропил последние мозги, ведь собственный отец Марко — человек честный, добродетельный, он — его герой. У Марко было много причин восхищаться отцом: тот стал одним из лучших велосипедистов в стране, отважно сражался при Изонцо[71], добился успеха и кормил всю их семью.

Марко с бешеной скоростью перебирал ногами, а мысли его неслись вскачь. Отношения у его родителей были самые теплые, Марко сам это видел. Ему случалось заставать их целующимися украдкой или видеть, как отец хватает мать за зад. Их пыл не угас, порой Марко даже слышал, как по ночам они занимаются любовью. Супруги были партнерами — отец работал в баре, мать на кухне, они всячески поддерживали друг друга. Он всегда думал, что именно такой брак будет и у них с Элизабеттой.

На огромной скорости Марко влетел на улицы района, где жил Эмедио. Вдоль дороги выстроились ухоженные дома и росли деревья с пышными кронами. По тротуарам группками ходили священники в черных рясах и монахини в черных или голубых облачениях, поскольку сюда стекались все служащие Ватикана и духовенство. На город мягко опускались сумерки, а с ними и покой, но в душе Марко кипели страсти.

Он промчался по Виа-Бонифацио и увидел, что в окне дома Эмедио горит свет. Миновав перекресток, Марко подъехал к дому, спрыгнул с велосипеда и стал громко звать брата. Тот сразу же выглянул и с улыбкой облокотился на подоконник.

— Я мигом спущусь, — крикнул Эмедио. — Как раз собирался на улицу.

— Быстрее! — Марко пытался взять себя в руки, но у него ничего не выходило. Как только в дверях появился Эмедио, он принялся лихорадочно пересказывать ему все подробности случившегося, не успели братья даже отойти от порога. Эмедио выслушал его, как всегда, внимательно, а когда Марко закончил, посмотрел прямо в большие темные глаза брата, так похожие на глаза их отца.

— Это ведь неправда, скажи, Эмедио?

— Тебе нужно успокоиться, братец.

— Ты должен сказать мне, что это вранье!

— Успокойся. — Эмедио попытался взять Марко за плечи, но тот стряхнул его руки.

— Эмедио!

— Давай-ка пройдемся и поговорим. Мне нужно купить сигарет, да и соседям хватит того, что они уже слышали. — Эмедио пошел вперед, и Марко зашагал рядом, катя за собой велосипед.

— Ну так что?

— Это правда.

Марко казалось, его ударили в грудь. Он застыл будто вкопанный.

— Не верю! Откуда ты знаешь?

— Мама рассказала.

Марко захлестнула волна сочувствия к матери.

— А она как выяснила?

— Застукала их в постели.

— Нет! — в ужасе ахнул Марко. У него было столько вопросов. — Когда это случилось? Как они вообще познакомились?

— Давай пройдемся, Марко. — Эмедио зашагал дальше, склонив голову и сомкнув руки в замок за спиной. При каждом шаге подол его черной рясы поднимался. — Ты был еще ребенком, когда все случилось, но больше я ничего не знаю. Она не хотела говорить, а я не стал настаивать.

— Поверить не могу! — Марко запустил руку в волосы. Он шел рядом с братом, но никогда еще не чувствовал себя таким одиноким. — Папа знает, что ты знаешь?

— Нет, и мы об этом никогда не говорили. Я теперь для него не просто сын, а еще и моральный ориентир. Мама рассказала мне об этом давным-давно и прибавила, что они оба решили обо всем забыть.

— А Альдо знает?

— Нет, и не говори ему. Мама этого не хотела бы. Все в прошлом.

— Но почему ты мне не рассказал?

— По тем же причинам. К тому же я знал, как ты себя поведешь.

Марко вскипел:

— Но это же нормальная реакция!

— Да, только непредсказуемая. И тогда ты был намного младше.

— Но отец превозносит себя выше всех нас. Будто он — само совершенство и у него нет ни малейших изъянов.

— Что ж, теперь ты знаешь, что это не так, но нужно просто смириться. — Эмедио посмотрел ему прямо в глаза. — Ты же не наивный мальчик. Понимаешь, что женатые мужчины погуливают.

— Но не наш отец! Он ведь изменял нашей маме! — Марко потряс кулаком. — Надо сказать ему, что я знаю! Бросить ему это прямо в лицо!

— Пожалуйста, не надо. — Эмедио скривился; они проходили мимо дерева. — Только маму обидишь. Забудь.

Марко понимал, что брат прав.

— Но как она сумела смириться? Почему простила?

— У нее есть вера.

— Вера — это ответ на все вопросы? — невольно огрызнулся Марко.

— Да, вот именно, — посмеиваясь, ответил Эмедио. — Чему я посвятил свою жизнь? Вера — это ответ на все. Вера в Бога, в любовь, в прощение.

— Basta! — рубанул рукой воздух Марко. — Почему ты не злишься из-за нее? Брат Террицци, неужели нашему отцу, который притворяется отличным семьянином, все сойдет с рук? Нашему отцу, который притворяется хорошим фашистом, почитающим закон и порядок?

— Наш Отец — на небесах. Мой смертный отец управляет баром. Он лишь человек, что совершает ошибки. И фашизм — это не гарантия моральной чистоты. Скорее, наоборот.

— Ах да, — проворчал Марко. — Я и забыл, что ты нас теперь ненавидишь.

— Я ни к кому не испытываю ненависти. — Эмедио свернул на Виа-ди-Порта-Кавалледжери, оживленную улицу, где было полно разных контор и магазинчиков. — Пусть Муссолини думает, что война — это сила, я считаю по-другому. И каждый христианин так считает. — Он указал на базилику Святого Петра. — Взгляни, разве это не самое прекрасное на свете зрелище?

Марко посмотрел на собор Святого Петра: его освещенный купол цвета слоновой кости излучал теплое сияние на фоне темнеющего неба, под луной, белой и круглой, словно облатка для причастия. В любой другой вечер Марко нашел бы утешение в этом зрелище, но не сегодня. Сегодня ничто не помогало.

— Я поклоняюсь Князю Мира, Марко, поэтому я не фашист.

— А я, значит, поклоняюсь Князю Войны?

— Давай не будем обсуждать политику. Мне нужна сигарета. — Эмедио поджал губы. — Так что насчет Элизабетты?

— А что с ней? Она не знает о нашем отце и своей матери, и я ей не расскажу, если ты об этом.

— Нет, я не о том. Совсем о другом: ты ведь не собираешься продолжать с ней встречаться?

— Собираюсь.

Эмедио встал как вкопанный.

— Нельзя, Марко. Ты можешь дружить с ней, и не больше.

Марко тоже остановился.

— Но я ее люблю.

Эмедио нахмурился:

— Ты представляешь, как Элизабетта сидит за нашим столом во время воскресного обеда? Скажи, как будет чувствовать себя наша мама, подавая угощение дочери любовницы своего мужа? И о папе подумай. Мама говорит, Элизабетта похожа на свою мать. Это просто безумие.

— Отец все это заслужил! — У Марко заныл живот. — Я люблю ее, мы всегда с ней дружили.

— Но теперь-то ты знаешь правду. Вы не можете быть вместе.

— Я не могу от нее отказаться. — Марко знал, что это действительно так, хоть и понимал возражения Эмедио. — А почему они вообще позволили нам дружить? Зачем?

— Вы учились в одном классе, ничего нельзя было поделать. Они думали, что если вмешаются, то вас только сильнее потянет друг к другу. — Эмедио смягчился. — Послушай, брат, ты молод. Ты можешь заполучить любую девушку, какую только пожелаешь. Вряд ли она так уж много для тебя значит.

— Очень много.

— Как далеко все зашло?

— Что за вопросы ты задаешь, брат? — Марко оскорбился. — Никуда не зашло.

— Ты? Ждешь, когда девушка созреет? — Эмедио приподнял темную бровь. — Не верю.

Марко совсем помрачнел.

— Я имею полное право встречаться с Элизабеттой.

— Дело не в том, что тебе можно, что нельзя, а в том, что ты должен сделать. Отступись.

— Не отступлюсь. Знаешь, Сандро тоже в нее влюблен. Можешь сыграть на его стороне. Полегчало?

Лоб Эмедио разгладился.

— Так пусть она достанется Сандро. Он ей подходит.

— Я ей подхожу! Почему ты считаешь иначе? — Марко помрачнел. — Я для тебя все еще малец, но ты посмотри на меня другим взглядом. Теперь я работаю в партии, меня там уважают. Я знаю всех высокопоставленных чинов Палаццо Браски. Я делаю карьеру!

— Прости, что не салютую тебе, — поджал губы Эмедио.

— Следи за языком! — О вылетевших у него словах Марко тотчас пожалел.

— Это в тебе говорит темная сторона, — нахмурился Эмедио.

— Нет у меня никакой темной стороны.

— У всех она есть. Работая в Fascio, ты позабыл о Гласе Божьем.

Слушать его Марко больше не хотел. Он покатил свой велосипед прочь.

— До свидания.

— Марко, постой…

Но тот вскочил на велосипед и нажал на педали. Он набрал скорость, ему было все равно куда ехать. Все, что он знал о своей семье, оказалось ложью. Его мир рухнул, и Марко не знал, в кого теперь верить, если в отца верить нельзя.

Открыв дверь, Сандро увидел, что все готовятся к седеру — шел первый вечер Песаха[72]. Он приехал из Ла Сапиенцы с прекрасными новостями и обрадовался, что может поделиться ими с семьей в этот особенный вечер — пришла даже Роза. Стол был покрыт лучшей скатертью, его украшали лучший фарфор, бокалы и серебряные приборы, а в самую середину мать как раз водружала вазу с цветами.

По радио негромко звучал скрипичный концерт Вивальди.

— Счастливого Песаха, Сандро! — сказал отец, поправляя перед зеркалом галстук.

Роза и Дэвид, расставляющие вино на буфете, тоже поприветствовали его.

— Всем счастливого Песаха! — Сандро повесил рюкзак на вешалку и расцеловал отца и сестру. Та была одета в темно-синий костюм, оттеняющий блестящую копну русых волос. Она была накрашена, и пахло от нее цветочными духами, которыми Роза стала пользоваться чаще.

— А пахнет от тебя приятнее, чем обычно, — сказал Сандро, поддразнивая сестру.

— Получше, чем от тебя, — улыбнулась Роза в ответ.

— Сандро, рад тебя видеть. — Дэвид пожал ему руку. Сандро он нравился, хотя ни один римлянин не стал бы носить такой теплый твидовый костюм, как у жениха сестры, особенно весной.

Мать тоже обняла Сандро; на ней был серый костюм с жемчужным ожерельем, в ушах — серьги с жемчужными каплями, а седые волосы она уложила в шикарную ракушку. Вошла Корнелия с серебряным блюдом в руках; она принесла харосет — протертую смесь из фиников, изюма, апельсинов и кураги — традиционное угощение на Песах, оно символизировало кирпичи и строительный раствор, которые использовали рабы-евреи.

— Выглядит очень аппетитно, Корнелия!

Та в ответ благосклонно кивнула:

— У нас будет лазанья с мацой и pesce in carpione[73], как ты любишь.

— Замечательно! Подходите все сюда, смотрите, что покажу! — Сандро, раскрасневшийся от счастья, достал из кармана пиджака конверт. — Это письмо от профессора Леви-Чивиты. Я написал ему, и он ответил. Смотрите!

— Дай-ка взглянуть… — Отец поспешил к нему, мать, сестра, Дэвид и Корнелия тоже сгрудились вокруг.

Сандро прочел письмо вслух:

— «Дорогой Алессандро, благодарю за письмо. Я видел ваши расчеты, вы превосходно справились. Вы подаете большие надежды! Возможно, за вами будущее итальянской математики. По окончании школы я хотел бы предложить вам работу, вы будете находиться непосредственно у меня в подчинении. Как только позволит мое расписание, надеюсь встретиться с вами, так что будем поддерживать связь. С наилучшими пожеланиями, Леви-Чивита».

Отец похлопал Сандро по спине.

— Поздравляю! Как здорово, сынок! Ты на пути к успеху!

— Как чудесно! — Мать в восторге прижала руки к груди. — Я так горжусь тобой, Сандро! Я же говорила тебе!

— Великолепно! — улыбаясь, сказал Давид.

— Bravissimo! — воскликнула Корнелия.

— Значит, теперь мы должны звать тебя синьор Будущее итальянской математики?

— Ха! — усмехнулся Сандро, пряча письмо в нагрудный карман. — лучше сразу зовите меня профессор Будущее итальянской математики!

Все засмеялись, особенно Джемма.

— Сандро, — сказала она, — сегодня вечером придут новые заказчики твоего отца, семья Феррара. Ничего, если мы расскажем, какую работу тебе предложили?

— Разве кто-то может тебе помешать? — удивился Сандро, и все снова рассмеялись.

— Они будут просто потрясены. С ними придет их дочь, Рахиль. Она твоего возраста и отлично учится, так что у вас много общего.

— Сынок, я видел ее фотографию, — подмигнул ему отец. — Она просто красавица.

Сандро понял, что его родители занялись сватовством. Ему не хотелось их разочаровывать, но и потворствовать он не мог.

— Мама, папа, я не хочу знакомиться с девушкой.

— Не стоит стесняться, — принялась уговаривать Сандро мать с ободряющей улыбкой. — Ты уже достаточно взрослый и очень способный, тебя ждет блестящее будущее.

Отец кивнул:

— Мама права, Сандро. Какими бы выдающимися ни были твои способности — они не должны мешать тебе жить нормальной жизнью. Мы этого никогда не хотели. Ты много работаешь, но пришло время начать знакомиться с противоположным полом. Когда-нибудь и ты обзаведешься семьей.

Сандро нерешительно помедлил.

— Но я уже встречаюсь кое с кем. С Элизабеттой.

— Д’Орфео? — нахмурился отец.

Мать недоуменно моргнула:

— Но это просто подруга детства. Мы имеем в виду девушку, которая могла бы заинтересовать тебя в романтическом плане.

Отец кивнул:

— У отца Рахиль керамическая фабрика, и дела идут неплохо. Они живут в пригороде — прекрасная семья.

Сандро почувствовал, как у него что-то сжалось в груди. Он был бы рад угодить родителям, но не в этот раз.

— Простите, но меня не интересует никто, кроме Элизабетты.

Улыбка матери растаяла.

— Когда это случилось?

— Сандро, мы и понятия не имели, — смущенно добавил отец. — Я всегда думал, что вы с Элизабеттой просто друзья.

— Но теперь все иначе. Мои чувства к ней…

— Но она не еврейка, — перебил отец, не обращая на слова Сандро никакого внимания.

— Верно, — кивнула мать, и жемчужные серьги закачались. — Сандро, у тебя не может быть серьезных отношений с иноверкой.

— Но почему? — спросил Сандро, и все тут же изменилось. Отец отшатнулся, мать поджала губы. Роза промолчала, а Дэвид опустил глаза. Праздничное настроение исчезло, Корнелия отправилась на кухню. Скрипки продолжали играть Вивальди, но никого это не успокаивало.

— Сандро, это невозможно. — Отец недовольно нахмурил брови. — Вера очень важна для нас. Мы воспитали тебя правоверным иудеем. Для тебя ведь это тоже важно?

До этого момента Сандро не задумывался о религии Элизабетты. Самое главное для него было — завоевать ее сердце.

— Ну конечно, иудаизм для меня очень важен.

— Тогда почему ты не нашел себе еврейскую девушку? — вмешалась помрачневшая мать.

— Я вообще не искал никакой девушки. Все вышло случайно… Однажды — на самом деле это произошло в тот день, когда я получил стажировку у Леви-Чивиты, — я был с Элизабеттой у реки и вдруг понял, что испытываю к ней чувства. Я осознал это, когда у меня появились хорошие новости о профессоре: я хотел рассказать именно ей, после того как рассказал тебе, мама.

Мать нахмурилась:

— Но разве ты не можешь влюбиться в еврейскую девушку?

— Наверное, да, но дело не в том. Мне совершенно все равно, еврейка Элизабетта или нет. Она — Элизабетта, и важно только это. Остальное как-нибудь уладится.

— Когда? — проворчал отец.

— Как? — возмутилась мать.

— Не знаю, — ответил уязвленный Сандро. — Знаю лишь то, что полюбил ее.

— Что? — Глаза его отца вспыхнули.

— Полюбил? — ахнула мать. — Ты любишь ее? Это невозможно!

Вмешалась Роза, коснувшись руки отца:

— Папа, не стоит сейчас устраивать скандал. Сандро ведь не собирается жениться на первой же девушке, с которой вступит в серьезные отношения.

— Не соглашусь, — огрызнулся отец. — Ты знаешь Сандро. Он у нас парень серьезный. Как считаешь, сколько девушек он будет обхаживать до того, как остепенится?

Мать приподняла бровь:

— Роза, разве ты не слышала, что только что сказал твой брат? А вдруг он женится на Элизабетте?

Сандро был благодарен Розе за попытку помочь, но она только усугубила ситуацию. Он и не думал ни о какой женитьбе, но не мог сказать, что не хочет жениться на Элизабетте.

Отец посмотрел ему в прямо в глаза:

— Сынок, если ты женишься на Элизабетте, твои дети не будут евреями, если она не пройдет гиюр[74]. Она готова пройти гиюр?

У Сандро пересохло во рту.

— Не знаю, мы еще не обсуждали это, да и…

— Твои дети должны быть евреями. Мы с мамой хотим, чтобы у нас были еврейские внуки. Ты же знаешь, как важна наша родословная. У нашей семьи здесь своя история. Мы сами здесь — история.

Роза повернулась к отцу:

— Но, папа, Элизабетта — прекрасная девушка, к тому же многие евреи вступают в смешанные браки. Ты сам так говорил в первый раз, когда мы ужинали с Дэвидом, помнишь?

Отец тут же сменил мнение:

— Я говорил в общем, а не применительно к собственному сыну.

Сандро был совершенно сбит с толку. Отец всегда был таким здравомыслящим, но происходящее просто не укладывалось в голове.

— Но какая разница? Неважно, обо мне речь или нет.

— Мы, евреи, не должны вступать в смешанные браки слишком уж часто. Нас и так мало. — Отец поджал губы. — Сын, мы запрещаем тебе встречаться с Элизабеттой.

Мать расправила плечи.

— Отец прав. Можешь с ней дружить, но большего мы не допустим.

Сандро посмотрел на Розу, они переглянулись. Сандро подумал, помнит ли сестра, как он сказал ей однажды, мол, взрослым незачем спрашивать разрешения.

— Мама, папа, простите, я не хотел вас огорчить, но продолжать встречаться с Элизабеттой я буду.

Вдруг с лестничной площадки послышался шум, и все в ужасе повернулись к двери.

— Счастливого Песаха! — раздался голос, заглушая стук в дверь. — Это мы, Феррара!

Марко ждал в приемной директора школы, preside[75] Ливорно. Две секретарши в возрасте, Эдда и Наталина, сидели за столами и так быстро печатали на своих «Оливетти», что удары по клавишам звучали словно пулеметные очереди. Как и остальные кабинеты школы, приемная была обставлена старой деревянной мебелью, всюду высились стопки папок, на стенах — захламленные доски объявлений, итальянские флаги и фотографии короля Викто́ра Эммануила III и Муссолини в рамках. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь грязные окна, в воздухе пахло сигаретным дымом.

Марко поерзал на деревянном стуле. Из-за короля, Муссолини и директора Ливорно он вспомнил об отце, которому не мог смотреть в глаза с тех пор, как узнал о его неверности. Марко был несчастным, потерянным, неприкаянным и, уж конечно, ничему не радовался. По сути, он чувствовал себя так, словно у него нет отца, никто больше не ведет его за собой; Марко изо всех сил старался осмыслить это откровение, но не мог. Самое плохое заключалось в том, что и обсудить произошедшее ему было не с кем: на Эмедио он злился, Альдо говорить было нельзя, а Сандро — стыдно.

Громко прозвенел звонок, возвещая об окончании уроков. Школа взорвалась разговорами, смехом и криками сотен учеников, настолько громкими, что они проникали сквозь стены приемной. Марко выглянул в дверь, верхняя половина которой была стеклянной, и увидел, что в коридоре собралась толпа учеников, они устремились на выход из школы. Вдруг он заметил Элизабетту, шагающую рядом с Сандро.

Марко резко выпрямился, его охватило нетерпение. Ему не хотелось давать им шанс остаться наедине, ведь в школе они с Сандро постоянно соперничали за ее внимание. После обеда Элизабетта теперь уходила на работу, Марко к себе в Fascio, а Сандро — в Ла Сапиенцу, так что беззаботные деньки на берегу реки закончились.

Из кабинета выглянул директор Ливорно с сигаретой, с кончика которой упал столбик пепла.

— А, Марко!

— Синьор, я готов к беседе. — Марко вскочил и, поспешно войдя в кабинет, уселся на стул перед столом директора — он был завален кипами бумаг, школьными документами, тетрадями, и между всем этим угнездилась переполненная пепельница. Позади стола высился стеллаж с книгами и фотографиями семьи Ливорно с пегим пони в коричнево-белых пятнах. В воздухе висел сигаретный дым.

Закрыв дверь, Ливорно затушил сигарету и опустился на свое место. Разделенные на пробор седые волосы вздыбились у него на голове, на ястребином носу сидели тяжелые очки, увеличивая темные глаза с припухшими веками. Старый и сухощавый директор был в поношенном габардиновом костюме с трехцветной эмблемой Италии на лацкане.

— Господин директор, надеюсь, это ненадолго. — Марко хотел перехватить Сандро с Элизабеттой. — Я опаздываю на работу.

— Куда это? — хриплым голосом спросил Ливорно.

— После школы я работаю в Fascio. Я — помощник комендаторе Буонакорсо.

— Придется твоему комендаторе Как-его-там подождать. — Директор сложил шишковатые артритные руки поверх папки из плотной коричневой бумаги. — Марко, я просмотрел записи о твоей успеваемости и очень встревожился. Оценки уже давно снизились. Как считают все учителя, ты совершенно не стараешься. Задания выполняешь небрежно и не перепроверяешь.

Марко слышал это уже много раз и не знал, сколько еще выдержит.

— Отмечу и то, что многие учителя сетуют на твои навыки чтения: они ниже, чем у твоих одноклассников. Я просмотрел кое-какие из твоих последних домашних заданий и вообще усомнился, умеешь ли ты читать.

У Марко в груди все сжалось. Его застали врасплох. Лицо от стыда обдало жаром.

— Это следовало бы выяснить давно, но я не могу отвечать за то, что происходило в школе до меня. Похоже, прежде оценки тебе выставляли неверно. На мой взгляд, проблема может иметь физиологические причины, поэтому я написал письмо, ты должен отвезти его домой, родителям. — Директор Ливорно открыл коричневую папку, достал лист бумаги и передал его через стол Марко.

— Зачем мне отдавать это родителям? — Марко взглянул на письмо, но не смог его прочесть и призадумался, не проверяет ли его директор.

— Нужна их подпись. Я бы хотел, чтобы они дали согласие на твое обследование у невропатолога.

— Невропатолога? — ошарашенно переспросил Марко. Он и не представлял, что может чувствовать себя в школе еще хуже, чем обычно, но оказалось, что это было еще как возможно. — Разве это не мозгоправ?

— Ну да, в каком-то смысле…

— У меня с мозгами все хорошо. Пусть я и не такой умный, как другие, но мозги у меня в порядке!

— Ты меня не так понял. — Ливорно, разволновавшись, приподнял свои тяжелые очки. — Я не говорю, что у тебя что-то не так с мозгами. Напротив, многие учителя говорят, что у тебя отличная память, ты прекрасно находишь выход из сложной ситуации и быстро соображаешь. Невролог, которого я советую, специализируется в относительно новой области, а именно в области проблем с обучением…

— Если кто-то не умеет читать, это не значит, что у него беда с мозгами. — Марко, чувствуя себя униженным, вскочил на ноги. — Я могу ездить быстрее всех, кого знаю, но, если кто-то ездит медленнее меня, это же не говорит о том, что у него ноги не в порядке?

— Нет, нет, я не об этом.

— Как раз об этом! С одной стороны, я вроде как быстро соображаю, но с другой — у меня с головой беда. Какая именно? Как я могу находить выход из сложной ситуации, если у меня мозги набекрень?

— Марко, сядь и позволь мне объяснить. Боюсь, что ты не сможешь преуспеть в школе, если не…

— Нет! — Марко перекинул рюкзак через плечо. — Я отлично справляюсь с работой в Fascio. Я организовал систему счетов. Каждый день занимаюсь отчетами. Мне доверяют конфиденциальные задания. Я самый молодой помощник в Палаццо Браски. В школе больше ни у кого такой должности нет, вы об этом хоть знаете?

— Марко, я уверен…

— И не думайте, что я не заметил вашего пренебрежительного отношения к моему начальству. — В гневе Марко нашел, на что опереться. — Вам повезло: я не собираюсь об этом говорить комендаторе Буонакорсо. Такие неуважительные разговоры, синьор, попахивают предательством.

Директор побледнел, а Марко, увидев это, приободрился. И тут же принял решение.

— Оставьте ваше письмо себе, синьор. И не вздумайте отправлять его моим родителям. Они сочтут его таким же оскорбительным, как и я. Хватит с меня вашей школы. Я ухожу.

— Что? — Ливорно в тревоге вытаращил глаза.

Марко направился к двери, директор вскочил со стула.

— Сынок, ты же не серьезно…

— Прощайте. — Марко покинул его кабинет и поспешил на улицу. Он присоединился к ученикам, выходящим из школы. Сердце колотилось от прилива адреналина. Ему еще никогда не было так стыдно. Слава богу, что никто больше не слышал, что говорил ему Ливорно. У Марко промелькнула мысль, знают ли об этом секретарши, но потом он сообразил: наверняка письмо печатала одна из них.

На глаза навернулись злые слезы, однако Марко их сморгнул. Взяв себя в руки, он стал выискивать на школьном дворе Элизабетту и Сандро. Велосипеда Сандро не было, а Элизабетта всегда ходила в школу пешком, и Марко догадался, что Сандро пошел провожать ее до ресторана.

Марко бросился к собственному велосипеду, вскочил на него и помчался из школы. Он понимал, что делает это в последний раз, и попытался увидеть в произошедшем плюсы. Больше не нужно беспокоиться, что Элизабетта, Сандро или кто-то из одноклассников догадается о его неладах с чтением. Больше не нужно изощренно притворяться. Игры закончились, впереди только будущее. Марко был свободен.

Колеся по Трастевере, он заметил в квартале впереди Сандро и Элизабетту, которые стояли перед сырной лавкой. Марко уже собирался их окликнуть, но тут его внезапно осенило. Раз он бросил школу, теперь у него больше не будет возможности видеться с Элизабеттой каждый день. Сандро и делать ничего не придется, он и так ее завоюет.

Марко помчался к ним, лихорадочно размышляя.

— Элизабетта, Сандро!

Сандро с улыбкой обернулся, и Элизабетта тоже. В новом желтом платье, стоя у высокого глиняного горшка с розовыми, белыми и желтыми цветами львиного зева, она была прекрасна, словно солнце.

— Зачем тебя задержал Ливорно? — спросила она, наклонив голову.

Марко притормозил рядом и ухмыльнулся, притворяясь, что все у него отлично.

— Только представьте: я бросил школу.

— Что? — Прекрасные глаза Элизабетты вспыхнули. — Ты имеешь в виду навсегда?

Сандро нахмурился:

— Ты уверен? Почему? Как это случилось?

Марко, по-прежнему улыбаясь, слез с велосипеда.

— Он вызвал меня к себе в кабинет поговорить о моей работе, и я начал рассказывать ему, как мне там нравится. И чем больше я говорил, тем больше понимал, что в Fascio мне лучше, чем в школе.

Элизабетта недоуменно моргнула:

— Но это же не значит, что нужно уходить навсегда?

— Верно, ведь уже недалеко до получения аттестатов, — кивнул Сандро.

Марко пожал плечами, однако он был тронут. Элизабетта явно встревожилась, а Сандро, лучший друг и соперник в борьбе за ее сердце, искренне разволновался. Ему захотелось их обнять, но пришлось сделать вид, будто ему все равно.

— Да знаю я, но все равно ждать, пока школа закончится, не хочу. Почему бы не бросить учебу сейчас? Как по мне, это вполне разумно. В Fascio у меня неплохое жалованье, а если я буду работать дольше, то больше и получу. Работа — мое будущее, и почему бы не начать прямо сегодня?

Элизабетта с сочувствием кивнула:

— Я тебя очень понимаю. Сама пытаюсь остаться до выпуска, но, может быть, и у меня не выйдет.

— Но, Марко, что же скажет твой отец? — Сандро взглянул ему в глаза.

Марко снова охватила злость на отца.

— Я объясню ему, но, честно говоря, мне все равно. Я уже взрослый, пора самому принимать решения. Понимаешь?

— Как никто. — Сандро помрачнел. — В последнее время часто думаю о том же. Мы не всегда можем поступать по воле родителей. Поэтому должны делать так, как считаем нужным, неважно, что они говорят. Мы ведь взрослые люди.

Теперь Марко чувствовал, что поступил правильно, хотя Сандро его удивил: друг никогда не шел наперекор родителям. Элизабетта по-прежнему молчала, и Марко понял: она давным-давно стала взрослой, ведь ей приходится содержать себя и папашу-выпивоху без поддержки матери. Сердце пронзила боль за нее, и он полюбил Элизабетту еще сильнее.

Сандро взглянул на часы.

— Я опаздываю, мне в университет пора.

— А мне на работу, — кивнула Элизабетта.

Марко переводил взгляд с Элизабетты на Сандро и обратно. Возможно, уход из школы пойдет только на пользу: ему будет проще завоевать любимую, ведь он сможет обеспечить ее средствами на жизнь раньше Сандро. Марко не стал говорить об этом, поскольку не хотел ранить чувства друга. Нелегко любить ту же женщину, что и лучший друг.

И Марко понимал: дальше будет только сложнее.

Элизабетта осторожно вышла из кухни с тарелкой fettuccine alla romana — пастой с колбасками, короткими ребрышками и соусом pomodoro. Поднос обжигал руку, но в «Иль Каччаторе» — самом модном ресторане Трастевере — торопиться запрещалось. Она только начала брать здесь дополнительные смены — Нонна и опыт в «Каса Сервано» помогли ей получить эту работу, чему Элизабетта очень радовалась, ведь жалованье в «Иль Каччаторе» было выше, и она могла приносить домой остатки еды для отца и Рико.

Элизабетта пересекла переполненный зал, который обслуживали еще шесть официанток, несколько уборщиков посуды и сомелье. Отовсюду слышались разговоры, звон тарелок и столовых приборов, разливались запахи обжигающей braciola — местного фирменного блюда, обжаренной на сковороде говядины. Сегодня можно неплохо заработать, ведь Италия только что выиграла чемпионат мира по футболу и весь Рим это праздновал. Кормили в «Иль Каччаторе» отменно, хоть и стоило это дорого; обстановка в зале была безупречна — дорогие белые скатерти на столах, украшенных букетами из свежесрезанных подсолнухов. Солнечный свет лился в большие окна, снаружи окаймленные глициниями, так что получалась великолепная рама.

— Ваша паста, синьор. Buon appetito[76]. — Элизабетта обслуживала семью с двумя маленькими сыновьями.

— Спасибо, — кивнул ей глава семейства.

— Чего-то еще желаете? — спросила Элизабетта, ставя поднос на столик у стены.

— Нет, благодарю, — отозвался мужчина, а Элизабетта оглядела зал — не нужна ли кому-нибудь из ее клиентов помощь.

Она заметила, что за одним из столиков у окна устраивается компания из шести человек, и тут же узнала Сандро с родителями. С ними была еще одна семья — с хорошенькой дочкой возраста Элизабетты. Красавец Сандро оживленно улыбался девушке, и та улыбалась в ответ.

Он ничего не говорил Элизабетте об этом ужине и не знал, что она сегодня здесь работает. А ей и в голову не приходило, что Сандро может заинтересоваться другой девушкой, но, вероятно, так и произошло. Наверняка ему надоело ждать, пока она выберет между ним и Марко. Но Сандро говорил, что любит ее, а Элизабетта твердо знала, что он всегда верен своему слову.

Элизабетта тянула время: ей не хотелось их обслуживать. Сандро уселся рядом с незнакомкой в приталенном синем платье и принялся с ней болтать. У девушки были красивые карие глаза, сияющие темные волосы. Все они — нарядно одетые, с шарфами цветов сборной «Адзурри» — пришли отпраздновать победу Италии на чемпионате. Компания выглядела утонченной, обеспеченной и респектабельной.

Управляющий рестораном подал Элизабетте знак поспешить к столику Сандро. Она набралась мужества, вынула из кармана передника блокнот и подошла.

— Здравствуйте! Добро пожаловать в «Иль Каччаторе», — приветствовала она гостей с профессиональной улыбкой. Симоне принялись читать меню, а отец второго семейства, сидевший во главе стола, посмотрел на Элизабетту.

— Спасибо, мы празднуем победу Италии. Уже в который раз побеждаем! Прекрасный день для «Адзурри» и чернорубашечников, правда?

— Да, чудесный день. — Элизабетта выдавила улыбку. — Принести вам воды? Газированной или без газа?

— Принесите бутылку вашего лучшего просекко! Нам повезло жить в одно время с Меаццей[77]!

— Сейчас же пошлю к вам сомелье. — Элизабетта посмотрела на Сандро: тот уткнулся в меню. Меж тем синьор Симоне и dottoressa Симоне узнали ее: они выглядели неприятно удивленными.

Синьор Симоне натянуто улыбнулся:

— Рад видеть тебя, Элизабетта.

Dottoressa Симоне расплылась в такой же натужной улыбке:

— А это наши друзья, семейство Феррара.

Сандро поднял голову и ухмыльнулся:

— Элизабетта? Вот уж не думал тебя здесь встретить!

«Да уж ясное дело», — подумала Элизабетта.

— Рада вас видеть.

Синьор Феррара встрепенулся:

— О, Сандро, ты знаком с официанткой?

Элизабетта затаила дыхание. Она не знала, что ответит Сандро. Ей захотелось убежать на кухню.

Тут вмешался синьор Симоне:

— Да, это Элизабетта Д’Орфео — одноклассница Сандро.

Dottoressa Симоне кивнула:

— Элизабетта выросла с нашим Сандро, они друзья детства.

— Мам, пап, это не совсем верно. — Сандро повернулся к синьору Ферраре с лукавой улыбкой. — Элизабетта — не просто подруга детства. Я влюблен в нее и надеюсь, что когда-нибудь она станет моей девушкой.

Элизабетта, которую захлестнул прилив счастья, радостно засмеялась. Сандро так отважно и открыто вступился за нее, он был великолепен, а ведь мог просто отмахнуться от слов родителей. Она посмотрела в его сияющие голубые глаза, ощутив, как крепнет их связь.

— Элизабетта, позволь тебя всем представить. — Сандро указал на соседей по столу. — С моими родителями ты уже знакома, а это наши гости — клиенты моего отца, семейство Феррара и их дочь Рахиль.

— Приятно познакомиться, — сказала Элизабетта.

— И нам с вами приятно познакомиться, — вежливо кивнул синьор Феррара.

— Да, очень приятно, — добавила синьора Феррара.

— Ciao, Элизабетта, — мило улыбнулась Рахиль.

— Ciao, — сочувственно отозвалась Элизабетта.

— Рада, что мы все прояснили! — подмигнул ей Сандро.

— Просекко за мой счет, — заявила счастливая Элизабетта.

Сквозь каменную арку Палаццо Браски струилось утреннее солнце; Марко, вспотевший от трудов, поднял тяжелый ящик и понес его в приемную. Носить в такую жару шерстяную форму — просто пытка, а как самый молодой и сильный Марко выполнял в Fascio всю тяжелую работу. Партийных шишек сегодня не было, так что охранники Джузеппе и Тино читали газеты, сдвинув головы, черные кисточки фесок спадали им на лицо.

— Видел статью, Марко? — окликнул Джузеппе.

— Вот это новости, Мадонна! — Тино недоверчиво покачал головой.

— Что? — Марко водрузил ящик на колонну таких же у лифта, в небольшом закутке позади приемной.

— Да сам посмотри. — Джузеппе протянул ему газету с заглавным разворотом, но Марко отвел глаза — ведь он не мог прочесть ни слова.

— Читай вслух, а я пока дальше потаскаю, ладно?

— Ладно. Статья называется «Манифест в защиту расы», его подписали сорок два ученых. В начале тут сообщают очевидный факт: «Человеческие расы существуют». Затем в пункте шестом говорится: «Существует „итальянская раса“ чистой крови», — продолжил зачитывать вслух Джузеппе. — Дальше тут написано: «Существует чистое кровное родство, что связывает сегодняшних итальянцев с поколениями, которые тысячелетиями жили в Италии. Эта древняя чистота крови — величайшая степень благородства итальянского народа».

— È vero[78]. — Марко взял следующий ящик.

— Viva l’Italia![79] — вскинул кулак Тино.

Джузеппе продолжил:

— «Концепция расы в Италии должна быть по своей сути итальянской и иметь арийско-нордическую направленность. Это не означает, однако, что в Италии следует вводить теорию немецкого расизма…»

— Ну конечно, не означает. — Тино приподнял бровь. — Гитлер небось мечтает стать таким, как Дуче.

Марко поставил еще один ящик к остальным. Гитлер ему не нравился, хотя он об этом помалкивал, особенно после митинга на Пьяцца Венеция. В Fascio все чаще говорили о войне, но никто не знал, какую сторону примет Италия: Германии или Великобритании. Несмотря на визит Гитлера в Рим, итальянцы еще в апреле подписали соглашение с англичанами. Все в Палаццо Браски затаили дыхание, ожидая, какой путь выберет Италия, и Марко казалось, его родина похожа на Элизабетту, которая выбирает между двумя ухажерами.

— Ничего себе новости… — кашлянул Джузеппе. — В девятом пункте «Манифеста в защиту расы» сказано: «Евреи к итальянской расе не принадлежат».

— Что? — Услышанное не укладывалось у Марко в голове. Он перестал таскать ящики. — Наверное, ты что-то неправильно прочитал. Конечно, евреи принадлежат к итальянской расе. Они итальянские евреи.

— Уже нет. — Тино приподнял бровь. — Так написано прямо в манифесте. Такова позиция партии на сегодняшний день. Манифест не стали бы публиковать без одобрения партийных шишек из Палаццо Венеция.

— Но ведь это невозможно, — отшатнулся Марко. — Дуче никогда бы так не поступил. Евреи всегда считались итальянцами. Иначе и быть не могло.

— Все меняется, Марко. — Тино бросил на него предостерегающий взгляд. — Вот что Джузеппе пытается тебе сказать.

Его приятель нахмурился, читая дальше.

— Подождите, я почти закончил. Тут говорится: «Евреи — это единственный народ, который никогда не ассимилировался в Италии, поскольку он состоит из неевропейских расовых элементов, абсолютно отличающихся от тех, что породили итальянцев».

— Неправда, — возразил сбитый с толку Марко. Он знал: Сандро от этой статьи придет в ужас. — Евреи от нас ничем не отличаются. Они родились в Италии. Они такие же итальянцы и европейцы. Да мой лучший друг — еврей.

— Хватит, Марко, — понизил голос Тино. — Ты бы об этом помалкивал, capisce[80]?

— Он прав, Марко, — посмотрел на него Джузеппе и поджал губы.

— Ну ладно, покончим с политикой. — Из благоразумия Марко предпочел взять себя в руки. — А не съездить ли мне за biscotti для нас? Я знаю одну отличную пекарню. Что скажете?

— Отличная мысль, — закивал Тино.

— Согласен! — просветлел Джузеппе.

— Пойду за велосипедом, — сказал Марко и вышел.

— Просыпайся, папа! — Элизабетта поставила отцовский кофе рядом с диваном и поцеловала отца в щеку.

Ему явно необходимо было помыться, но отец, несмотря на ее уговоры, уже несколько дней не менял одежду. Людовико страшно исхудал, его небритое лицо пожелтело: недавно ему поставили диагноз cirrosi epatica — цирроз печени. Доктор велел Людовико бросить пить, и с того дня Элизабетта отказывалась приносить ему вино. Увы, это не помогло: он просто стал уходить и напиваться не дома.

Элизабетта потрепала его по руке.

— Папа, я принесла кофе.

— А? — Он заворочался, веки затрепетали и приоткрылись. Взгляд, налитый кровью, остановился на лице дочери, но он будто не видел ее. — Она была прекрасна… какая она… глаза… такие синие…

— Просыпайся, папа. — Элизабетта подумала, что отцу, должно быть, пригрезился сон наяву или это были галлюцинации.

— Она была так невинна и все же… мудра… Изящна и прекрасна. Он любил женщин, самых красивых женщин…

— О чем ты говоришь? — Теперь Элизабетта заволновалась всерьез. Отец смотрел на нее, но не видел. Он никогда так себя не вел, даже когда просыпался пьяным.

— Посмотри на нее, синие глаза… Искушенные и невинные. Синий — это цвет истины…

— Вставай, папа! — Элизабетта легонько потрясла отца.

— Только Рафаэль мог написать это… и «Мадонна на лугу»… его шедевр… sfumato[83], великолепный образец…

Элизабетта догадалась, что он говорит о художнике Рафаэле Санти и о сфумато — технике размывания теней на картине. Это была одна из любимых тем отца, но она не понимала, почему он заговорил об этом именно сейчас. Ее охватила тревога — что-то было не так, но не успела Элизабетта это обдумать, как глаза отца закатились, а голова упала набок.

— Папа! — Перепугавшись, Элизабетта принялась его трясти. — Проснись! Проснись!

— Все хорошо, — пробормотал он, веки его снова затрепетали.

— Может, сходить за доктором Пасторе?

— Нет-нет, — слабо отмахнулся отец, но до конца в себя не пришел. Прежде он не выглядел таким больным, бледная кожа из желтоватой превратилась в серую, и Элизабетта решилась.

— Я иду за доктором, папа, скоро вернусь. — Она вскочила на ноги и бросилась к выходу. Рисковать ей не хотелось, а кабинет врача находился всего в нескольких кварталах.

Элизабетта выскочила за дверь квартиры и с колотящимся в горле сердцем помчалась по улице так быстро, как только могла. Мужчины уступали ей путь, женщины торопились убраться с дороги, а дети цеплялись за юбки матерей.

Элизабетта понимала, что выглядит как безумная, но ей было плевать. Она все бежала и бежала, рвано дыша. Кабинет врача находился в небольшом кирпичном доме с розовыми геранями в ящиках на подоконниках. Она едва не угодила под мчавшийся навстречу велосипед, но умудрилась отскочить в сторону и снова поспешила к дому доктора.

Элизабетта распахнула дверь. Двое пациентов, которые ожидали в приемной, читая газеты, удивленно на нее посмотрели.

Медсестра за конторкой нахмурилась:

— Что вам…

Элизабетта подскочила к ней.

— Где доктор Пасторе? Моему отцу нужна помощь…

— Простите, у него пациент.

— Я не могу ждать! — Элизабетта промчалась мимо нее в конец коридора, где располагался смотровой кабинет, распахнула дверь и увидела невысокого лысого доктора Пасторе в очках — он осматривал пожилого господина, который в одежде сидел на кушетке.

— Элизабетта? — в замешательстве воскликнул доктор.

— Доктор Пасторе, вы должны немедленно пойти к нам!

— Как вы думаете, чем я здесь занимаюсь?!

— Отец проснулся и ничего не соображает! Пойдемте скорее!

— Нет, немедленно выйди отсюда, — отмахнулся от нее доктор Пасторе. — Разве не видишь, что у меня пациент? Тебе сюда нельзя.

— Но отец правда в беде, поверьте! Пожалуйста, он не может ждать! — Элизабетта схватила эскулапа за руку, однако он вывернулся, а пациент на кушетке отодвинулся как можно дальше.

— Еще как может. Успокойся. Его болезнь прогрессирует медленно. Время от времени у него будут случаться приступы, поскольку в результате цирроза в его организме накапливается аммиак, который и изменяет психическое состояние. В этом нет ничего страшного. А теперь, будь добра, уйди.

— Но вы должны пойти со мной! Это срочно!

— Ничего срочного нет!

— Есть!

— Иди домой, и во время обеда я к вам загляну. Ты же видишь — больные ждут.

— Нет, идемте сейчас! — Элизабетта прямо-таки почувствовала, как позади нее возникла ассистентка доктора.

Пасторе тяжело вздохнул:

— Хорошо, дай только закончить с пациентом. Больше я для вас ничего сделать не могу. А теперь убирайся, или я тебя сам вышвырну!

— Спасибо, только придите поскорее. — Элизабетта пронеслась мимо смерившей ее неодобрительным взглядом медсестры, выбежала из кабинета и покинула дом доктора. Она выскочила на мощеную улицу, повернула направо и побежала домой так быстро, как только могла.

В подъезд Элизабетта просто влетела.

— Папа! — Она промчалась через кухню в гостиную. Отец лежал на диване на боку. — Папа, доктор скоро придет. Пусть он тебя осмотрит.

— Со мной все хорошо, Элизабетта. — Отец открыл глаза, и, к ее удивлению, они были полны слез.

— Папа, больно?

— Нет-нет.

— Тогда в чем дело? Почему ты плачешь?

— Моя дорогая девочка, моя малышка, я так тебя люблю.

— И я тебя люблю.

Его взгляд был устремлен на нее, хотя кожа по-прежнему была бледно-серой. Элизабетта указала ему на остывающий кофейник.

— Хочешь кофе? Или что-то съесть?

— Нет. Мне… как-то нехорошо. — Отец закрыл глаза, и Элизабетта обняла его, прижимая к себе, словно пытаясь удержать рядом; ее терзал невысказанный страх самого худшего.

— Доктор скоро будет. Ты поправишься.

— Элизабетта, я был ужасным отцом, мне так жаль. Ты ведь это знаешь, правда?

От чувств у Элизабетты перехватило дыхание.

— Не говори так. Ты чудесный отец.

— Неправда. Я хочу, чтобы ты меня простила. Скажи, что ты меня прощаешь.

— О чем ты? — переспросила ошарашенная Элизабетта. — Зачем ты хочешь это услышать?

— Мне нужно. Пожалуйста, скажи, что прощаешь меня, дорогая. Мне так плохо, я хочу уйти, мне надо уйти, так скажи, что ты меня прощаешь. Прощаешь?

На глаза у Элизабетты навернулись слезы — она не могла признаться даже себе, что отец просит у нее позволения покинуть эту землю.

— Я не буду отвечать тебе, папа. Я не хочу, чтобы ты уходил.

— Пожалуйста, Бетта, скажи, что прощаешь меня, и отпусти. — Отец коснулся ее руки, и Элизабетта расплакалась, осознав, перед каким чудовищным выбором он ее поставил, — ведь кроме отца у нее ничего не осталось, так что был лишь один ответ, даже если ей этого совершенно не хотелось говорить.

— Мне нечего прощать тебе, папа, но я прощаю.

Выражение его лица мгновенно изменилось. Морщины на лбу разгладились, а губы изогнулись в улыбке, которой Элизабетта не видела уже много лет. Веки дрогнули, глаза открылись и посмотрели на нее — они были полны любви, которую она ощутила до самого мозга костей.

— Не бросай меня одну, папа!

Ее испуганный взгляд встретился с безмятежным отцовским взглядом, свет в котором угас, и в темных радужках отца Элизабетта увидела лишь собственное отражение. Она поняла, что он уходит, хотя мысль об этом была невыносима.

— Папа! — Элизабетта потрясла отца, пытаясь его разбудить, но ничего не произошло. Он лежал, откинув голову в сторону, его шея поникла, будто растянулась. Все мускулы на его лице обмякли, рот открылся, челюсть не держалась на месте. Левая рука с края дивана упала на пол.

Элизабетта разразилась горькими слезами, сотрясаясь всем телом от рыданий. Она прижала отца к себе, чувствуя, как его душа покидает тело, возносясь на небеса, где ему и место, где отныне он и пребудет — в раю голубого цвета, как на картинах Рафаэля.

Полуденное солнце, иссушающее и гнетущее, припекало, местный священник проводил службу, а Элизабетта у могилы отца совсем пала духом. Старинное кладбище Верано девятнадцатого века — один из самых красивых в мире погостов, удивительно подходящее место для упокоения художника. Рядом с могилой отца высилось надгробие, которое принадлежало некоему семейству ДиДжулио, на нем стоял мраморный ангел. Элизабетта подумала, что отцу бы это понравилось.

Папин могильный камень был из серого мрамора, небольшой — только такой и могла позволить себе Элизабетта. Поодаль располагались вычурные семейные склепы, но отца похоронили среди более скромных могил, на иных высились громоздкие изогнутые надгробия с выполненными эмалью портретами усопших. Отец в золотую пору своего таланта писал портреты куда лучше.

Элизабетта стояла, понуро склонив голову, черное платье, оставшееся от матери, было ей не по фигуре. Все утро она надеялась, что мать, прочтя некролог в газете, как по волшебству появится в церкви или на кладбище. Но этого не случилось, и Элизабетта корила себя за напрасные надежды.

После смерти отца она выплакала все слезы, а потом взяла себя в руки и принялась рассылать извещения, заказывать цветы, договариваться со священником о мессе, а с гробовщиком — о похоронах. На это ушли все сбережения, да и тех было недостаточно, поэтому фонд помощи неимущим подсобил деньгами, а гробовщик предоставил частичный кредит, что пришлось весьма кстати.

Справа Элизабетту поддерживал Марко, а слева — Сандро, их приход тронул ее до глубины души. Марко в своей черной форме был мрачен, он ненадолго отпросился с работы, а Сандро пришел в темном пиджаке и брюках, позже ему нужно было отправляться в Ла Сапиенцу. Позади с сыном Паоло и его женой Софией стояла Нонна, кроме них на кладбище пришли лишь несколько затрапезного вида собутыльников отца. Элизабетта не могла справиться с обидой на этих людей: даже после того, как отцу поставили диагноз, они, вопреки всем ее усилиям, поощряли его пьянство.

Священник закончил читать молебен, все перекрестились, и Элизабетта поняла: пришла пора окончательно попрощаться с отцом. Слезы туманили взор, но она овладела собой и сумела в последний раз сказать ему, как сильно она его любит и всегда будет любить.

— Да пребудет с вами Господь, — пробормотал священник, подходя к Элизабетте и закрывая требник. Она поблагодарила его, радуясь, что он согласился провести богослужение, хотя они редко ходили к мессе.

— Спасибо, что пришли, Нонна. — Элизабетта обняла старушку, чувствуя, как крепко та обнимает ее в ответ, — хватка оказалась на удивление сильной, а когда Элизабетта отстранилась, глаза Нонны блестели.

— Мои соболезнования. — Нонна промокнула платком влагу, что собралась под очками.

— Спасибо тебе, Паоло, и тебе, София.

— Если нужно, возьми пару дней выходных, не стесняйся, — понимающе кивнул Паоло.

— Нет, со мной все хорошо. Я приду завтра. — Элизабетте нужны были деньги, просто ей не хотелось при всех в этом признаваться.

— Что ж, ладно. — Нонна поджала губы, и Элизабетта поняла, что старушка обо всем догадалась. Когда Нонна и остальные Сервано покинули кладбище, Элизабетта приблизилась к выпивохам — приятелям отца — и из уважения к родителю поблагодарила их за то, что пришли.

— Нам так жаль, Элизабетта, — сказал Марко, взяв ее за руку.

— Да, очень, — подтвердил Сандро, беря ее за другую руку.

— Спасибо вам обоим, — неловко сказала Элизабетта. Они были очень добры, но соперничали, чтобы ее утешить, отчего она чувствовала себя виноватой. — Со мной все будет в хорошо. Разве вам не пора на работу?

— Увы, пора. — Марко нежно сжал ее руку.

— А мне еще нет, — ответил Сандро.

Марко посмотрел на него:

— Позаботься о ней, ладно? Не оставляй Элизабетту одну.

— Ну конечно, — кивнул Сандро, а Марко поцеловал ее в щеку и ушел.

В тот вечер Элизабетта сидела за кухонным столом и смотрела, как ест Рико. Черное платье после похорон она так и не сняла. В тишине пустой квартиры раздавалось лишь мурчанье жующего кота; остро ощущалось отсутствие папы: пусть он и пил, но с ним было неплохо. Теперь ей не о ком заботиться, кроме Рико.

Кто-то постучал, и она испуганно встрепенулась. Поднявшись, Элизабетта пересекла кухню, открыла входную дверь и обнаружила за ней улыбающегося Марко в форме.

— Марко? — удивилась она.

— Идем, Элизабетта!

— Что? Куда?

— Давай же, пошли! — Марко схватил ее за руку, вывел сначала из квартиры, а потом на улицу: ту почти перегородил элегантный черный купе-кабриолет со сверкающей хромированной решеткой радиатора, изогнутыми крыльями, высоко огибающими колеса, и еще более эффектным хромом на бортах.

— Ты знаешь, чья это машина?

— Конечно, это моего шефа. — Марко подошел к пассажирской двери и открыл ее. — Разве она не прекрасна? Это Lancia Astura, модель Пинина Фарины[84]. Садись, прокачу.

— Ты за рулем?

— Меня научили! Это легко!

— Но тебе еще не стукнул двадцать один год. Нужны права на вождение автомобиля. Это ведь незаконно.

— Мы и есть закон, Элизабетта. А теперь, прошу, усаживайся. — Марко жестом указал на открытую пассажирскую дверь, Элизабетта нехотя подошла к машине и забралась внутрь, вдыхая насыщенный запах кожаных сидений.

До этого дня Элизабетта ездила в автомобиле всего несколько раз, ведь в городе в нем не было необходимости. Она задержалась взглядом на приборной панели, на загадочных циферблатах и ручках.

— Поехали! — Скользнув на водительское сиденье, Марко закрыл дверь. Он завел двигатель, и машина понеслась по узким улочкам. — Шеф обожает машины, у него целых три. Я отвечаю за обслуживание и уход. Говорят, Дуче предпочитает Alfa Romeo, но эти седаны в основном берут для официальных поездок, а эта малышка — просто прелесть. Это единственный кабриолет.

— А твой шеф знает, что ты ее одалживаешь?

— Его нет в городе, — ухмыльнулся Марко и покатил дальше, а Элизабетте стало неуютно: ведь их так хорошо видно, да и в кабриолете она никогда не ездила. Сегодня она похоронила отца, и поездка казалась проявлением неуважения, так что Элизабетта надеялась, что соседи не заметят.

— На нас все глазеют.

— Завидуют! — пожал плечами Марко.

— Нет, решили, что ты правительственная шишка.

— Так и есть. — Марко огляделся и немного смягчился. — У тебя сегодня выдался тяжелый день, тебе нужно отвлечься. Поедем по набережной. Мигом долетим.

— Но я не хочу мигом!

— Просто ты еще не понимаешь, — усмехнулся Марко, и машина набрала скорость, поворачивая на набережную Санцио.

Руки Элизабетты невольно взлетели к волосам в попытке уберечь прическу. Автомобиль влился в поток машин, затем притормозил на красный свет, и Марко повернулся к ней.

— Теперь будет веселее, тебе понравится ветер.

— Но мы не сможем разговаривать — тут даже самого себя не слышишь.

— Верно, но разговоры мешают кое-чему другому. — Марко потянулся к ней и чмокнул в губы.

Элизабетта укоризненно покачала головой:

— Мне бы стоило догадаться…

— Но ты не догадалась. Нельзя знать все, cara. Я знаю то, чего не знаешь ты, поэтому я тебе все покажу. Разве такая жизнь не прекрасна?

Элизабетта растаяла. Она не ожидала услышать в кабриолете признаний в любви, но Марко любил выкинуть какой-нибудь фокус. Жизнь с ним — своего рода приключение, он все время помогал ей взбодриться, каждый раз.

Светофор загорелся зеленым, машина рванула вперед. Они быстро выехали из Трастевере, и Элизабетта вдруг поняла, что наслаждается поездкой. Двигатель авто урчал, машина катила на юг, и Элизабетта наплевала на прическу — пусть пряди себе хлещут ее по лицу. После душераздирающего дня оказалось приятно развеяться, мчаться мимо огней и красивых зданий, утопающих в полумраке, древних руин и внушительных городских учреждений. Они покинули Рим, и Элизабетта положилась на Марко, своих планов у нее все равно не было — только пережить день похорон отца.

Теперь вместо зданий вокруг расстилались поля, дизельная вонь сменилась свежим воздухом и запахом почвы, приятным и естественным. Автомобиль ехал по сельской местности, Элизабетта откинула голову на мягкое кожаное сиденье и посмотрела на ночное небо: неосвещенные окрестности были так же темны, вокруг царил мягкий сумрак.

Машина неслась в ночь, и Элизабетте стало казаться, будто они с Марко мчатся вместе сквозь пространство и время. На глаза навернулись слезы. Она вспомнила об отце: где же он сейчас? Возможно, на пути к небесам — так же, как и она, завис во времени и пространстве. Увидеть бы его еще хоть раз…

Марко замедлил ход и съехал на обочину — Элизабетта не поняла почему. Она посмотрела на него, думая, что он будет улыбаться и радоваться их приключению. Но в свете приборной панели увидела, что он выглядит подавленным, а его большие глаза блестят.

— Что стряслось, Марко?

— Мне так жаль, что твой отец умер. Даже не представляю, каково тебе сейчас. И знаю, тебя тревожит многое, особенно деньги. Верно?

— Спасибо, но я сама разберусь.

— Ты не должна проходить через это в одиночку. Я люблю тебя и буду помогать. Дам сколько нужно денег, если понадобится. Все что угодно, лишь бы облегчить тебе жизнь.

Элизабетта была тронута такой заботой.

— Мне не нужны твои деньги, Марко.

— Просто знай: тебе больше никогда не придется справляться одной. Пока я жив, ты больше не одинока.

Ее сердце отозвалось на эти слова, они утешили ее в тот самый день, когда она чувствовала себя как никогда брошенной. Элизабетта потянулась к нему и нежно поцеловала в губы, Марко поцеловал ее в ответ, и она потерялась в этом поцелуе, как всегда, когда он был рядом, его нежность унесла ее далеко. Вскоре Марко выпустил ее из объятий и убрал с ее лица прядь волос.

— Теперь твой черед. — Марко открыл дверь, вышел из авто и жестом поманил к себе Элизабетту. — Иди на место водителя.

Та отшатнулась.

— С ума сошел, Марко? Я и водить-то не умею.

— Это легко. Куча идиотов ездит каждый день.

— Но только не я!

— Оглядись, тут отличное местечко, чтобы поучиться. — Марко указал на проселочную дорогу, темную линию, которая тянулась в ночь. — Машин нет, тебе всего и нужно, что ехать прямо.

— Нет, Марко.

— Помнишь, что я тебе говорил? Ты можешь все! Пойдем. — Марко обошел машину, открыл дверь и, несмотря на ее возражения, вытащил Элизабетту наружу. Он усадил ее на водительское место и закрыл дверь.

— Я не сумею вести машину, Марко. — Элизабетта неуверенно положила руки на руль.

— Конечно, сумеешь, я помогу. — Марко запрыгнул на место пассажира, с кряхтением приземлившись, и они вдруг рассмеялись.

— Да ты просто безумен!

— И тебе бы не помешало. Пощупай ногами педали — справа педаль газа, а слева — педаль сцепления.

Элизабетта нащупала педали, затем опустила на них ступни.

— Ладно…

— Браво! Теперь правой ногой нажми на педаль и опусти вниз, чтобы дать газу, а левую отпускай, чтобы выжать сцепление.

— Что — одновременно?

— Да, но по моей команде. Правая нога вниз, левая — вверх. Я сделаю остальное.

— Что остальное?

— Переключу передачи. Ты об этом не волнуйся.

— Кажется, это нелегко.

— Только поначалу. Ты разберешься.

— Так мне уже нажимать?

— Да, давай.

Элизабетта нажала правой ногой на педаль и стала отпускать левую. Машина затряслась, подпрыгнула и остановилась — двигатель визжал, словно готов был взорваться.

— О нет! Я все сломала?

— Нет, — хохотнул Марко. — Попробуй еще раз. Готова? Давай.

Элизабетта предприняла еще одну попытку, но произошло то же самое, и хотя она испугалась, но уже настроилась решительно.

— Еще!

— Хорошо. Давай!

Элизабетта попробовала еще раз, и, хотя машина дергалась, а двигатель визжал, на этот раз авто покатилось.

— Смотри, смотри! Получилось?

— Продолжай, нажми еще на газ! — Марко пришлось кричать, чтобы заглушить шум двигателя.

— Сцепление больше не трогать?

— Нет, пока я не скажу!

Элизабетта поддала газа, стиснула руль и попыталась ехать прямо. Фары машины казались во тьме конусами света, а глянуть влево или вправо Элизабетта не осмеливалась, полностью сосредоточившись на вождении.

Машина ускорилась, и Элизабетта улыбнулась, чувствуя ее плавный ход, а затем двигатель завизжал еще сильнее, точно кошка, которой наступили на хвост.

— Снова сцепление! Давай!

Элизабетта ничего не понимала.

— Но сцепление уже включено!

— Надави вниз и постепенно отпускай! Давай же!

Элизабетта послушалась, и, видимо, это сработало: машину тряхнуло, она дернулась вперед, и они покатили быстрее.

— Получилось! — радостно крикнула она.

— Еще газа!

— Куда мы едем?

— Вперед!

— Это не опасно?

— Конечно, нет!

Засмеявшись, Элизабетта нажала на газ, потом еще, она выжимала сцепление, когда Марко подавал ей знак. Они неслись по дороге, разбрасывая гравий и грязь, и Элизабетта преисполнилась восторгом от ощущения подвластных ей скорости и мощи.

Она засмеялась, представляя, как мчится на большом черном кабриолете в совершенно незнакомое место. Вот какова теперь ее жизнь: ей известно лишь то, что осталось позади, и кто знает, что ждет в будущем. Элизабетта прибавила газу, и в самом деле чувствуя себя хозяйкой положения, свободной женщиной Рима, а поблагодарить за все это ей стоило Марко.

Элизабетта мчалась по дороге, и машина под ней ревела. А вдруг она влюбилась и в него, и в Сандро? Но если это правда, как же ей между ними выбрать?

Элизабетта продолжала гнать машину вперед, в будущее.

Сандро поставил велосипед в переполненную стойку на школьном дворе. Настал первый учебный день, и все школьники, что выбежали на улицу, сгрудились в кучки. Обычно они болтали, смеялись и дурачились, но сейчас вели себя тихо и казались необычно сдержанными. Мысли Сандро занимала в основном Элизабетта. Он поискал ее в толпе, но она пока не пришла.

Сандро заметил других одноклассников — Карло, Эцио и Витторио, они стояли кружком и рассматривали листок бумаги.

Он подошел к ним.

— Ciao, — сказал Сандро, радуясь новой встрече с приятелями. — Как прошло лето?

Троица подняла глаза от листа бумаги, лица у них были ошеломленные, и никто ему так и не ответил.

— В чем дело? — озадаченно спросил Сандро.

Карло нахмурился:

— Правительство приняло Закон о защите расы, что бы это ни значило.

— Закон о защите расы? — удивился Сандро. — Что это такое?

— Сами не понимаем. — Эцио поджал губы. — Он ужасен. Там говорится, что евреев выгоняют из школы. И учителей-евреев, и евреев-учеников.

— Шутишь? — Сандро ничего не понимал. Это было не смешно.

— Нет, это не шутка. Директор Ливорно с минуты на минуту нам все объяснит. Нас всех известили. Вот, посмотри. — Витторио протянул ему лист бумаги. — Первая часть касается учителей.

Сандро взял листок, сверху было написано: «Меры по защите расы в фашистских школах». Он прочел первый абзац:

Сандро ошарашенно поднял голову.

— Больше у нас не будет учителей-евреев? Это безумие? Что с ними случилось?

Карло покачал головой:

— Мы решили, что их уволили.

Эцио поник:

— Professoressa Лонги плакала. Все учителя расстроены. Никто не понимает, что происходит и почему.

Прочтя дальше, Сандро в ужасе воскликнул:

— О нет!

Сандро изумленно ахнул. Он прочитал еще раз. Если бы он сам не видел эти слова напечатанными черным по белому, то никогда не поверил бы, что такое вообще возможно.

— Не понимаю. Я уже зачислен в школу. Это что, правда? Таков теперь закон? Мне нельзя сюда ходить?

— Наверное, да, — пробормотал Карло. — Не знаю, почему они так поступают. Такого никогда не было. Это неправильно — так отделять евреев без всякой причины.

— Это невозможно! — У Сандро в голове пронеслись сразу миллионы мыслей. — Я еврей и поэтому больше не могу ходить в школу? Что же мне делать? Это же моя школа! Я здесь учусь! Я оканчиваю школу в этом году! Значит, я не получу аттестат? Меня вышвырнут из собственной школы?

— Мы тоже не знаем, — нахмурился Витторио. — Мне очень жаль, Сандро. Может быть, директор Ливорно объяснит. Для нас это какая-то бессмыслица.

— Боже! — Сандро никак не верилось в происходящее. Он хотел поступить в Ла Сапиенцу, получить степень бакалавра и магистра математики. Выучиться, а потом преподавать и публиковать свои работы. Внести свой вклад в науку, как профессор Леви-Чивита. У него были цели, но без школьного аттестата он не достигнет ни одной из них. Вот так, внезапно, исчезло его будущее.

Сандро недоверчиво огляделся по сторонам. Полным страданий взглядом он искал других учеников-евреев, но ему не сразу удалось вспомнить, кто из собравшихся во дворе еврей, а кто нет. В школе это никогда не имело значения ни для него, ни для других. Сандро понятия не имел, почему теперь это стало важно. Он заметил Джулию и Карлотту, которых знал еще по синагоге, — они читали такой же листок, и по их щекам текли слезы.

Сандро снова принялся читать, пытаясь собраться с мыслями. Эцио и Карло молчали, и Сандро изучил третью статью, где говорилось, что учителя-евреи отстранены от работы, а затем четвертую, которая гласила:

У Сандро закружилась голова. Профессор Леви-Чивита был евреем, а если профессора-евреи больше не могут преподавать, значит, и его отстранили от работы. Немыслимо. Безумие. Сандро должен был сегодня после школы пойти в Ла Сапиенцу. Теперь он не знал, найдет ли там профессора Леви-Чивиту, или кого-нибудь из других профессоров-евреев, или студентов-евреев.

Внезапно толпа учеников зашумела и развернулась ко входу в школу: на крыльцо вышел директор Ливорно, а за ним стайка учителей. Ветер развевал его всклокоченные белые волосы, взгляд директора за очками был мрачен. Он горбился в своем костюме-тройке. Все учителя выглядели очень печальными, жались друг к другу, кое у кого глаза были опухшими, словно заплаканными.

— Ученики! — воззвал директор Ливорно. — Пожалуйста, послушайте меня внимательно.

Вдруг кто-то коснулся руки Сандро. Оглянувшись, он увидел Элизабетту. Не говоря ни слова, она взяла его ладонь, с болью и тревогой глядя на него.

Директор Ливорно отдал фашистский салют — все ответили ему тем же, — а затем начал говорить:

— Дорогие ученики, вы уже получили проект этого нового закона, Regio Decreto — королевский указ — за номером 1390. Мне очень жаль, но согласно этому закону еврейским ученикам больше не разрешается посещать нашу школу. Кроме того, еврейским учителям больше не разрешается у нас преподавать.

— Но это неправильно, господин директор! — выкрикнул рассерженный Сандро. — Это неверный закон, вы не можете так поступить!

Начали возмущаться и остальные ученики: «Это нечестно!», «Это неправильно!», «Да как они могут?!», «Это моя школа!», «Вы должны отказаться, директор!»

— Пожалуйста, успокойтесь, — директор Ливорно снова призвал всех к тишине. — Персоналу запрещено высказывать свое мнение по поводу этого закона, поэтому мы воздержимся. Нам поручено следить за его исполнением, и мы будем соблюдать приказ. Нам сообщили, что еврейским ученикам позволено организовать собственные школы.

— Что значит организовать собственные школы? Как мы должны это сделать, директор? Так нечестно!

Лицо директора вытянулось.

— Сандро, нам объяснили, что еврейская община на эти цели получит финансирование. И еще раз: нам очень жаль.

— Но как мне получить аттестат?! — воскликнул Сандро. Остальные поддержали его.

Глаза директора за стеклами очков затуманились.

— Я приношу глубочайшие извинения. Боюсь, больше мне сказать нечего. Из-за закона у меня нет выбора.

Прозвучал звонок, возвещающий о начале занятий, но никто не двинулся с места. Сандро застыл, не зная, остаться или уйти. Это была его школа, и он с таким нетерпением ждал начала учебного года. Последнего года перед выпуском. Который он мог провести с Элизабеттой?

Директор Ливорно воззвал:

— Заходите в школу, начинается учебный день. Всем нашим еврейским ученикам мы желаем удачи на вашем поприще. Все остальные, пожалуйста, идите в классы.

Сандро смотрел, как Карло, Эцио, Витторио и другие его одноклассники направляются в здание школы.

Элизабетта обняла его.

— Мне так жаль, Сандро.

— Они не могут так поступить, правда?

— Я… не знаю.

Сандро отпустил ее.

— Иди, — негромко сказал он. — Тебе пора на уроки.

— Нет, я хочу остаться с тобой.

— Пожалуйста, иди.

— Я остаюсь. — Элизабетта взяла его за руку, но он коснулся ее плеча и отстранился.

— Послушай, мы увидимся позже.

Прозвенел последний звонок, и директор Ливорно снова обратился к ученикам:

— Те, кому разрешено, проходите внутрь. Нам приказано вести занятия по расписанию. Мы не должны начинать позже обычного.

Сандро попытался справиться с потрясением.

— И правда, иди в школу. Я поеду в Ла Сапиенцу и узнаю, как дела у профессора. — Он поцеловал ее в щеку. — Загляну к тебе, как получится.

— Конечно.

Сандро смотрел, как Элизабетта, неохотно повернувшись, идет к двери в школу вместе с другими учениками-гоями и напоследок оглядывается на него. Он заметил, как она переживает за него, поэтому притворился, что не слишком расстроен, и помахал ей на прощание. В толпе она поднялась по ступенькам в школу, двор опустел, остались лишь ученики-евреи, заплаканные и растерянные: Карлотта, Малка, Джулия и другие, чьих имен Сандро не знал.

Двери школы закрылись, а Сандро в немом изумлении так и стоял среди собратьев по несчастью. Из открытых окон доносились шум и разговоры; Сандро представил, как все сейчас ринутся в классы, чтобы спеть Giovinezza. Он и сам пел этот гимн каждый день, но сегодня фашизм отрезал его от школы и всех, кого он знал, включая любимую девушку.

— И что нам делать? — спросила подошедшая Джулия, вытирая глаза платком.

— Не знаю, но мне пора, — ответил Сандро, спеша к своему велосипеду.

После уроков Элизабетта отправилась в «Каса Сервано» и вошла в душную кухню. Она повесила сумочку у буфетной, где за столом сидела Нонна. Четыре пухлые полоски мягкого теста были присыпаны мукой, над ними склонилась седая голова старушки: та резала одну полоску на маленькие части, превращая ее в рядок овальных подушечек.

Элизабетта догадалась, что Нонна готовит ньокки, но Паоло в баре отсутствовал, в угадайку не сыграешь, да и настроения все равно не было. Она без конца тревожилась за Сандро, и день в школе прошел ужасно: все ученики, учителя и администрация были огорчены и злы.

— Ciao, Нонна. — Элизабетта подошла и расцеловала старушку в щеки, вдыхая знакомый запах муки и розовой воды. — Вы слышали, что сегодня случилось с евреями?

— А ты считаешь, я живу в пещере? Муссолини ополчился на евреев, залил весь Трастевере слезами! Выгоняет детей из школ! Учителя лишаются работы! Этот человек — чудовище, сущее наказание! Теперь что касается тебя! — Нонна подняла взгляд от стола, плотно поджав губы. — А ну присядь.

— Я? Муссолини? — Элизабетта присела, ничего не понимая.

— Разве это не моя газета? — Нонна указала на вчерашнюю газету, которая лежала на другом стуле.

— Да.

— Я на тебя зла.

— Почему?

Нонна вдавила указательный и средний пальцы в мягкую подушечку теста, сделала ямку в центре, а затем ловким движением окунула в муку.

— Ты писала на моей газете?

Элизабетта обвела там несколько объявлений.

— Наверное, да. Простите.

— Ты ищешь квартиру?

— Да.

— А меня спросить не догадалась? — Нонна закрутила еще кусочек теста. — Ты хоть представляешь, как меня обидела? Думаешь, у меня не найдется для тебя комнаты? Разве ты не знаешь, что я женщина не бедная? Не знаешь, что у меня есть собственность? И даже очень хорошая комната в одном из домов. С ванной!

— Для меня?

— Конечно, для тебя! — Нонна досадливо нахмурилась.

Элизабетта ничего не понимала. Это прозвучало бы как предложение, если бы не странная старушкина манера выражаться.

— Ну что ж, спасибо. Сколько стоит комната?

Нонна вскинула голову, ее глаза с набрякшими веками сверкнули за очками.

— Элизабетта, за кого ты меня принимаешь?

Та была совершенно ошеломлена:

— Бесплатно? Я не могу принять такую щедрость.

— Тогда ты уволена. Прощайся с «Каса Сервано» и со мной.

— Нет! — поспешно воскликнула растерянная Элизабетта.

— Ты хотела сказать «да»? Да что с тобой такое? Ты не можешь сказать «да»?

— Да! — ответила Элизабетта, радуясь подсказке. Это была не беседа, а минное поле. — Спасибо! А где эта комната?

— Виа-Фьората, 28.

Элизабетта моргнула:

— Но ведь это ваш адрес…

— Я же сказала, что комната моя. Ты меня не слушаешь? — Нонна плюхнула еще одну ньокки в муку. — Я живу на первом этаже. У тебя комната наверху, с собственной ванной.

— Это чудесно, спасибо. — Элизабетту теплой волной захлестнуло облегчение, но Нонна все еще яростно посматривала на нее с ножом в руке.

— Осталась одна проблема. Твой глупый кот.

— Откуда вы знаете про кота? — Элизабетта сглотнула комок в горле. Она ни за что не выбросит Рико на улицу. Лучше отказаться от бесплатного жилья.

— Думаешь, я не замечаю, как ты собираешь объедки? Или не слышу, как ты трещишь о том, какой он умный? Какой красивый? Какой славный?

— Можно мне его взять?

— Он метит?

— Нет.

Нонна посмотрела на нее, решаясь.

— Тогда ладно.

Элизабетта обняла ее, не в силах сдержать чувства.

— Но если он будет метить, я отрежу ему ньокки!

— Роза! — Сандро оторвал взгляд от блокнота, радуясь приходу старшей сестры. Та сняла комнату в квартире и теперь дома появлялась редко. Роза прошла в столовую, положила сумочку и обняла брата. На ней был модный костюм коричневого цвета, волосы убраны в пучок; Сандро уловил от нее угасающий аромат цветочных духов.

— Я слышала, что случилось в школе, Сандро. Мне так жаль.

— Спасибо. То же самое было и в Ла Сапиенце. Леви-Чивита ушел. Я даже не успел попрощаться.

— О нет. Ты, наверное, совсем расстроился.

— Стараюсь держаться, — искренне ответил Сандро. — Не хочу сбиваться с пути.

— Нельзя не сбиться с пути, если правительство собственной страны тебя с него сбивает, — сочувственно нахмурилась Роза. — Муссолини настроен против нас. Манифест и расовые законы говорят о том, что он больше не хочет видеть евреев в Италии. Он собирается так усложнить нам жизнь, что мы сами уедем.

— Но почему это происходит? Почему именно сейчас, после стольких лет?

— Именно это так волновало нас с Дэвидом. Муссолини решил перейти на сторону Гитлера, а если Гитлер против евреев, то и Муссолини с ним заодно. — Роза нежно коснулась руки брата. — Знаю, ты любишь папу, и я тоже, но он не замечает того, что я вижу в посольстве.

Сандро казалось, он разрывается на части.

— Но ведь отец знаком с людьми из партии, он читает газеты.

— Только фашистские газеты. Все его самые близкие друзья — фашисты. Они будут горой стоять за Муссолини несмотря ни на что. — Роза сжала его руку. — В любом случае, если папа так считает, это не значит, что ты должен придерживаться такого же мнения. Фашисты теперь наши враги. После сегодняшнего дня евреи должны выйти из партии. Расовые законы — это последняя капля. Тебя выгнали из школы. Это возмутительно!

— Папа говорит, это все временно.

— Он ошибается. Сандро, ты должен думать о себе.

— Роза! — В комнату вошла Джемма и расцеловала дочь в обе щеки. Следом появился отец.

— Какой приятный сюрприз! — Отец протянул руки обнять Розу, но Сандро заметил, что улыбки у родителей натянутые. Весь вечер они провели, запершись вдвоем в кабинете его отца.

Роза поцеловала их обоих.

— Какой страшный день. Я в ужасе.

— Мы тоже, — сдержанно ответила мать. — Но отец уже занимается решением проблемы. Ты ведь останешься поужинать с нами, правда?

Сандро вмешался:

— Это утешительный ужин для меня, Роза. Корнелия обещала зажарить что-нибудь вкусное.

Роза хохотнула — необычно счастливый звук посреди повисшего напряжения.

— Останусь с удовольствием.

— Хорошо, усаживайся, а я принесу еще приборы. — Мать развернулась и направилась на кухню.

— Да, занимайте места. — Отец подошел к столу, взял бокал и, налив вина, предложил Розе. — Как идут дела?

— Все было отлично до сегодня. — Роза взяла бокал и села. — Папа, что ты думаешь о расовых законах? О чем говорила мама, что за решение?

— Не стоит терять голову, нам нужно двигаться вперед. Существует положение о создании еврейских школ на государственные средства.

— А что ты теперь думаешь о партии? Ты ведь был так ей верен, для тебя это, должно быть, шок. Переворот сознания, верно?

— Я уже говорил Сандро: я потрясен тем, что эти законы приняли. Однако у меня было время вчитаться в закон, обсудить все с членами Совета и сделать несколько звонков.

Роза нахмурилась:

— Но они ужасны, ничто этого не изменит, папа.

— Совет уже изучает возможность арендовать помещение, чтобы проводить уроки, и члены общины приглашают преподавателей на добровольных началах. Ведь у нас много учителей и профессионалов, которые могли бы помочь.

— Но… — запротестовала Роза, однако Массимо остановил ее взмахом руки.

— Учителя-евреи, которых сегодня уволили, звонят в синагогу и ищут работу, а мы составляем список: нам нужно понять, скольким мы можем ее предоставить. Я предложил взять синьору Лонги, учителя математики Сандро. И он тоже будет нам помогать — преподавать арифметику младшим классам. Сын всегда хотел быть учителем, так что нужно хвататься за эту возможность.

— Возможность? — повторила Роза, не скрывая неодобрения. В комнату вошла мать и поставила перед Розой тарелку и приборы, затем присела сама.

— Да, — твердо ответил отец. — Разумеется, ситуация паршивая, но нам следует извлечь из нее максимум пользы. Сандро и остальным незачем терять время, ведь в конце года они все равно смогут сдать государственный экзамен. Если они его сдадут, то получат шанс на высшее образование.

— То есть это уже предусмотрено?

— Да. Самое главное — удовлетворить потребности учеников в учебе. — Отец потрепал Сандро по плечу. — Ясно одно: эта проблема возникла не только в школе Сандро. По предварительным расчетам, пострадают около шести тысяч еврейских учеников, сто семьдесят учителей средних школ и сто университетских преподавателей. Нужно просто приспособиться и жить дальше. В конце концов, выживание — вот что нам, евреям, удается лучше всего.

— Хорошо сказано, дорогой, — поддержала его Джемма, и тут в столовую вошла Корнелия с блюдом carciof alla giudia, жареных артишоков, еврейского деликатеса.

У Сандро загорелись глаза.

— Брависсимо, Корнелия!

— Все для тебя, — улыбнулась та, водружая блюдо на стол. Артишоки выглядели весьма аппетитно. Легкая панировка блестела от оливкового масла и лимона, овощи усыпали крупинки морской соли. Отец прочитал молитву, а Сандро отломил от артишока лепесток и откусил кусочек.

— М-м-м, я официально больше не горюю.

— Ну и хорошо. — Корнелия потрепала его по плечу и вернулась на кухню.

Роза кашлянула, привлекая внимание.

— Мне нужно кое-что всем вам сказать, хотя вечер и так не из легких. Но почему бы не рассказать сегодня. Я закончила работу в международном агентстве гуманитарной помощи, так что все в порядке. Я собираюсь эмигрировать вместе с Дэвидом, и все уже готово. Не хотела вот так вас ошарашить, но мы уезжаем в конце недели.

Новость ошеломила и опечалила Сандро. Прежде ему не верилось, что Роза на это решится. Он не знал, что и сказать. Это стало для него ударом, но Сандро предпочел промолчать.

— Так быстро? — Мать закрыла рот ладонью.

Морщинистое лицо отца вытянулось.

— Как-то неожиданно, правда?

— Не совсем, — отозвалась Роза и смягчилась: — Я выжидала время. Мне не хочется уезжать без вас, но и оставаться я боюсь. И боюсь того, что произойдет, если вы останетесь.

— С нами все будет хорошо, — тихо сказал отец. — Мы живем здесь. Мы здесь работаем.

— Мы должны остаться, Роза, — добавила мать, а потрясенный Сандро уткнулся взглядом в тарелку. Он был согласен с родителями и, конечно, не хотел покидать ни Рим, ни Элизабетту. Но нынешний поворот событий пошатнул его уверенность в будущем.

— Послушайте меня в последний раз. — Роза подалась вперед. — Я тревожусь, что в какой-то момент эмигрировать уже запретят. Я слышала кое-что в посольстве. Знаю, вы отмахнетесь, мол, все неофициально, но сведения достоверные. Евреи по всей Европе боятся нацистов. Знаю, вы скажете, мол, евреи отовсюду едут в Италию, и вы правы, но приехавшие здесь окажутся в таком же ужасном положении. У тех, кто будет пошевеливаться, имеется шанс уехать. Если тянуть время, обстановка станет лишь сложнее и опаснее.

— Опаснее? — фыркнул отец.

— Да, папа. — Роза поджала губы. — Другие страны уже блокируют въезд беженцам. Соединенные Штаты установили квоты на пропуск евреев и вводят новые ограничения. Министерство иностранных дел работает так неповоротливо, что отъезд осложняется задержками. Даже если ты получишь визу, существуют правила насчет той суммы денег, с которой ты можешь покинуть Италию, и, если ее не хватит на твое содержание, никто тебя не примет.

Отец нахмурился, а мать выгнула бровь, но Роза не дала им вставить и слово:

— Никто не желает принимать евреев, и даже Британия требует у соискателей тысячи фунтов за визу в Палестину. Если бы я не работала в посольстве, мне пришлось бы куда сложнее. Пожалуйста, поедем со мной в Лондон. Это ваш последний шанс.

— Нет, спасибо, — ответил отец, покачав головой. — Мы же уже говорили.

— Мне жаль, — добавила мать.

У Сандро сжалось сердце, он видел, что сестра едва не плачет. Он любил ее, поэтому знал, что нужно сказать.

— Я понимаю, почему ты хочешь уехать, Роза. Делай, что должна.

— Спасибо. — Роза улыбнулась ему дрожащей улыбкой и снова повернулась к родителям: — Есть еще кое-что, и вы должны это знать. На прошлой неделе я обвенчалась с Дэвидом в Лондоне, так что теперь я его жена.

— Что? — От удивления отец приоткрыл рот. — Ты вышла замуж?

— Роза? — Мать округлила глаза за стеклами очков. — Боже мой! Почему ты нам не сказала?

Сандро изумленно воззрился на сестру, но та уже взяла мать за руку.

— Мама, я не сказала вам, потому что знала, как вы с папой отнеслись бы к тому, что я вышла не за итальянца. Но разве после всего произошедшего это важно? Согласно манифесту, раз мы евреи, то больше не итальянцы. Ты не находишь это нелепым, папа?

— Нет. — Отец сложил руки на груди. — Манифест — это еще не закон. Нельзя отрицать историю. Мы — итальянские евреи. Мы римляне.

Мать потрясенно качала головой:

— Ты могла бы сказать нам, Роза. Могла бы дать нам знать. Нас даже не пригласили на свадьбу.

Вид у Розы был подавленный.

— Просто я понимала, что вы станете меня отговаривать, и не хотела давать вам такую возможность. Нам нужно было пожениться, чтобы повысить мои шансы на иммиграцию.

Сандро понимал сестру, хотя и огорчился, что не побывал на ее свадьбе. Он был счастлив за Розу, но ее грядущий отъезд из страны его ранил. Чувства бурлили. Отец рассердился, мать растерялась, а Сандро был не в силах дождаться, когда закончится этот ужасный день.

Массимо покачал головой:

— Роза, он же не итальянец. Ну как ты могла?

— Мы любим друг друга, вот так и могла, — нахмурилась Роза. — Он замечательный человек, и мы поженились на еврейской церемонии, с его родителями и братом.

— От этого он итальянцем не стал! — возмущенно вскинул руки отец. — Мы хотели внуков-итальянцев.

И тут у Сандро прорвались так долго сдерживаемые чувства:

— А разве это важно, отец? Сначала ты сказал, что мне нельзя встречаться с Элизабеттой, поскольку она не еврейка. Потом ты говоришь, что Розе нельзя выходить замуж за Дэвида, потому что он не итальянец.

Уязвленный Массимо повернулся к нему:

— У нас с твоей матерью есть планы на вас обоих, и мы имеем на это право. Куда подевалось твое уважение, сын?

— Разумеется, я тебя уважаю. — Сандро понял, что должен думать своей головой, как говорила ему сестра, и принялся отстаивать свою позицию. — Но разве мне нельзя с тобой не соглашаться? Разве случившееся сегодня не доказывает, что ты заблуждаешься? Нельзя разделить людей по категориям, вышвыривать меня из школы из-за того, что я еврей, — аморально. Это причиняет боль — бесконечную боль. Это просто неправильно. Правительство ущемляет наши интересы, так почему мы его все еще поддерживаем? Это безнравственно.

Поднялась с места мать, сжимая салфетку; казалось, она была совершенно выбита из колеи. Брови хмурились, нижняя губа дрожала.

— Ненавижу эти споры! Я лишь хотела увидеть, как моя дочь выходит замуж, а теперь я этого лишена. — Расплакавшись, она закрыла лицо салфеткой и выбежала из столовой, а следом за ней Роза.

Сандро с отцом остались за столом одни, они молчали, даже не пытаясь нарушить повисшую тишину. Сандро уставился в тарелку, пытаясь разобраться в чувствах. Он с неохотой признал, что и правда теряет уважение к отцу, чьи взгляды просто не выдерживали здравого смысла. Раньше Сандро никогда не разговаривал с ним так, за исключением последнего спора об Элизабетте.

Сандро хотелось решить вопрос до конца, поэтому он поднял голову, но с удивлением обнаружил, что отец сидит расправив плечи. Глаза его за стеклами очков скрывала пелена слез, и на Сандро хлынула волна сожаления. Прежде ему не доводилось видеть отца плачущим.

— Папа? — начал он, поднимаясь со стула, но отец жестом велел ему оставаться на месте.

— Вот появятся у тебя дети, сам все поймешь.

Бар «Джиро-Спорт» был набит битком, и Альдо вместе со старшей официанткой, Летицией, стоял за стойкой, разливая кофе. Отец занимался столиками на улице, обслуживая гостей и отгоняя аккордеониста с фотографом, которые пытались подзаработать на туристах. Марко принимал заказ у симпатичных медсестричек, а Альдо с улыбкой за ним наблюдал. Младший брат умел непринужденно обращаться с женщинами, и Альдо часто жалел, что у него нет обаяния, присущего Марко. Но Альдо любил брата слишком сильно и потому совсем не завидовал.

— Due cafè ristretti, — сказала Летиция, имея в виду, что надо приготовить две крохотные порции густого кофе. Альдо взял чашку и повернул рычаг на высокой кофемашине Victoria Arduino со сверкающим значком орла наверху.

Он сварил кофе, в очередной раз вспомнив, какой опасностью грозили планы антифашистов. Приближался прием по случаю выхода Спады на пенсию, и Альдо все больше тревожился за Марко.

К его растущему ужасу, на каждом собрании ячейка отрабатывала нападение, вместо оружия пользуясь палками, — ведь Альдо пока не отправили в Орвието. Каждое утро и вечер он молил Бога о напутствии, но его так и не было.

Альдо передал чашку Летиции и принялся варить следующую порцию, обдумывая ситуацию с Марко. Уговорить брата бросить работу ему пока не удалось, и Альдо изобретал новый план. Звучало безумно, но он на самом деле прикидывал, не накормить ли Марко в день приема подпорченной свининой, чтобы брат заболел и не смог пойти. Одна беда: желудок у Марко железный, и, чтобы свалить его с ног, потребуется внушительная порция, а Альдо не желал, чтобы для брата дело кончилось больницей. И все равно, если только Марко не окажется при смерти, он непременно отправится на прием — ему не терпелось отпраздновать уход Спады.

Альдо передал Летиции вторую чашку кофе и посмотрел на улицу. Его взгляд случайно упал на светловолосую женщину, которая сидела за одним из столиков на улице. Он ее тут же узнал. Это была Сильвия, жена Уно.

Альдо опустил голову, пряча лицо. Сердце бешено заколотилось. Сильвия не догадывалась, что он здесь работает. Увидь она его, то выяснила бы, кто он такой на самом деле.

— Чашку кофе, senza schiuma, — сказала Летиция, имея в виду кофе без пенки.

Альдо решил где-нибудь спрятаться.

— Летиция, можешь меня прикрыть? Мне нужно в уборную.

— Конечно, — согласилась Летиция, Альдо вышел из-за стойки и уже хотел было нырнуть в подсобку, как вдруг понял, что опоздал. Сильвия как раз встала и разговаривала с Беппе, вероятно интересуясь у него, где находятся удобства. В следующий миг она, в красивом голубом платье, облегающем ее грациозную фигуру, вошла в бар.

У Альдо пересохло во рту. Нельзя дать ей себя увидеть. Тем временем на Сильвию обратил внимание Марко — тот никогда не пропускал хорошенькую девушку. Нельзя дать им заговорить! Альдо хорошо знал младшего брата, он сразу начнет хвастаться работой в Fascio, желая произвести впечатление, и все полетит кувырком.

Альдо замер. Сильвия направлялась прямо к нему и Марко. Спрятаться от нее было некуда. Рванись Альдо влево или вправо, она бы заметила движение. Поэтому он отвернулся, словно разговаривал с кем-то из посетителей, но краем глаза заметил, что Сильвия замедлила шаг и смотрит прямо на него.

Обернувшись, Альдо встретил ее взгляд. Сильвия не отрывала от него взора. Странно, но она совершенно не казалась удивленной, а затем кивнула ему, словно подавая знак, и пошла в заднюю часть бара, в узкий коридор со складскими помещениями и уборными. К счастью, Марко отвлек клиент, и брат ничего не заметил.

Альдо последовал за женщиной, лихорадочно размышляя. Он свернул в коридор, где его уже ждала Сильвия.

— Мне нужно с вами поговорить, — негромко пробормотала она.

— Хорошо, идемте в кладовую. — Альдо отвел ее в крошечную комнатку под лестницей, заставленную продуктами. Он быстро закрыл дверь и включил свет. — Что вы делаете здесь, Сильвия?

— Уно прислал меня к вам, Альдо.

Он был потрясен.

— Откуда вам известно мое имя? И что я работаю здесь?

— Уно выяснил — нам очень нужно с вами поговорить. Это срочно.

Альдо от нее отшатнулся.

— Но как он узнал?

— У него есть свои методы.

Альдо постарался не выказывать тревоги.

— Я считал, что наши имена — строгий секрет. Считал, что мы доверяем друг другу и не шпионим за товарищами.

— Да, верно, но вы не представляете, чем приходится рисковать Уно. Вот почему я пришла вместо него. — Сильвия нахмурилась. — Поверьте мне, у него есть веские причины действовать именно так. Я не буду больше ничего от вас скрывать, поэтому скажу прямо: он знает, что ваш отец — фашист «первого часа».

Альдо возблагодарил Бога, что они не знают о Марко. Он овладел собой.

— Уверен, не только у меня в ячейке отец — убежденный фашист. Я живу своим умом и все же предан нашему делу.

— Мы это знаем, но я пришла не за этим. Я пришла вам сказать, что в Орвието нужно отправиться сегодня вечером.

— Сегодня вечером? — Альдо тяжело сглотнул. — Почему сегодня? Что случилось?

— Кое-что произошло, больше я ничего не могу добавить.

Альдо хотелось потянуть время. Чем дольше ему удастся оттягивать поездку за оружием, тем лучше.

— Но я пока не знаю, готов ли к поездке.

— И в чем причина?

Альдо попытался выкрутиться, но врать он никогда не умел.

— Хм, но сегодня и времени-то почти не осталось.

— Ничего не поделаешь.

— Мне нужно подготовиться.

— Подготовиться?

— Подготовить велосипед.

— Он сломан? Вы можете его починить?

— Ну, он не сломан, но…

— Альдо, вы боитесь? Все дело в этом? — Голубые глаза Сильвии с подозрением смотрели на него. — Вы поэтому так похудели, от тревоги?

— Да, — подтвердил Альдо, эта женщина была слишком умна, она не верила ему, как бы он ей ни доказывал обратное. — Просто мне не хотелось признаваться в этом перед остальными.

— Я так и знала. Я замечаю то, что упустил мой муж. — Сильвия потрепала его по руке. — Будьте храбрым. Это опасно, но риск оправдан. Вы обещали поехать, нужно сдержать слово. Мой муж не может делать все один. Выполните свою задачу. Сдержите слово.

— Хорошо. — Альдо смирился, что придется ехать, все равно прием по случаю выхода на пенсию от этого раньше не состоится.

— Браво! — улыбнулась ему Сильвия. — Выезжайте после наступления ночи и к утру вернетесь. Наш связной будет ждать вас в таверне под названием «Пикколо» на Виа-дель-Дуомо неподалеку от Корсо-Кавур.

— Как я его узнаю?

— Его зовут Фабио, он будет в клетчатой кепке. Он передаст вам пакет с шестью пистолетами. Сразу же поезжайте в Рим и спрячьте их в яму в подлеске возле терм Каракаллы, где Виале-делль-Терме-ди-Каракалла соединяется с Виа-Антониниана. Вы знаете это место?

— Нет.

— Я вам только что объяснила. Вы его легко найдете. Если заметите опасность, спрячьтесь где-нибудь или ждите до следующей ночи. Не возвращайтесь в Орвието и не ищите связного. Ясно?

— Да.

— Удачи вам. До свидания. — Сильвия открыла дверь и вышла из кладовой, а Альдо вздохнул. Он не смог толком набрать в грудь воздуха, а ведь у него всегда был отличный объем легких. Он тоже покинул кладовую и направился в бар.

Марко подскочил к нему с лукавой улыбкой.

— Это она, Альдо?

Брат принял Сильвию за другую, догадался Альдо, и это было ему на руку.

— Хм… да.

— Блондинка! Какая красотка!

— М-м… спасибо. — Тут Альдо понял, что, если ему придется ехать в Орвието, он не сможет сегодня прокатиться с Марко. — Она зашла сказать, что ее муж сегодня в отъезде, так что я могу остаться у нее на всю ночь. Прикроешь меня перед родителями?

— Да, конечно. Но как же быть, ведь ты не придешь домой?

Альдо растерялся, но лицо Марко озарила догадка.

— Придумал! Скажу-ка я папе, что тебе полегчало и ты решил потренироваться допоздна, например тренировать выносливость. Тогда они с мамой не будут тебя ждать. Просто утром вернись до того, как они проснутся.

— Отличная идея, — сказал Альдо, выдавив улыбку. Он уловил иронию судьбы: брат помогает ему раздобыть оружие, которое будет против него же и обращено.

— А теперь колись… — Марко подался ближе, сверкая глазами. — Что там у вас было, в кладовой? Успел с ней пообжиматься по-быстрому?

— Нет, Марко! — хохотнул Альдо, хотя его мутило.

— Можно и успеть, брат. Уж я-то точно знаю.

Альдо не ответил, только игриво толкнул младшего.

Утро в баре «Джиро-Спорт» шло неспешно. За стойкой дежурили Марко с Летицией, поскольку Альдо прошлой ночью домой так и не вернулся. Родители удивились, проснувшись и не обнаружив сына; они начали волноваться, поэтому Марко пришлось объяснить, что у Альдо интрижка с замужней дамой: наверняка он проспал. Теперь обоим братьям грозили неприятности: родители злились на них за ложь, а на Альдо особенно — за то, что спутался с замужней. Марко взбесили лицемерные возмущения отца, и в нем закипало раздражение.

Подняв взгляд, Марко с удивлением увидел, что в бар вместе с его отцом входит шеф — комендаторе Буонакорсо. Возможно, Марко решили повысить, ведь он в партии был на хорошем счету. Отец жестом предложил Буонакорсо пройти вперед, Марко попросил Летицию его подменить и приветствовал шефа салютом.

— Рад видеть вас, комендаторе Буонакорсо!

Тот кивнул с необычайно мрачным выражением лица.

— Мне нужно поговорить с тобой и твоими родителями.

Вслед за отцом и Буонакорсо Марко прошагал на кухню, в небольшой закуток с плитой и духовкой. Мать, стоявшая у плиты, подняла голову и вытерла руки о передник. Она вышла вперед.

— Комендаторе, — улыбаясь, произнесла Мария. — Рада вас видеть. Не желаете ли позавтракать?

— Нет, благодарю вас, синьора. — Буонакорсо снял шляпу. — Марко, куда можно присесть?

— Пожалуйста, комендаторе. — Марко взял старый стул и пододвинул к шефу. — Прошу вас.

— Нет, это для твоей матери. — Буонакорсо жестом пригласил ее садиться.

— Пожалуйста, синьора.

— Вы так заботливы. Спасибо. — Мать опустилась на стул: манеры комендаторе явно ее впечатлили.

Буонакорсо кашлянул.

— Беппе, Мария и Марко… Мне жаль, но у меня для вас ужасные новости. И их ничем не смягчить. Мне жаль, но Альдо мертв. Он был антифашистом. Его убили, когда он вез в Рим оружие, предположительно для своих товарищей.

Марко в ужасе ахнул. Это невозможно. Он не верил в то, что услышал.

— Нет! — хрипло сказал отец. — Этого не может быть. Наверняка вы ошибаетесь.

Мать закрыла ладонью рот, ее глаза от ужаса распахнулись, но она не издала ни звука.

— Это произошло вчера ночью, возле Орвието, — объяснил Буонакорсо. — Альдо следовал на юг, в Рим, когда его остановили. В корзине велосипеда нашли пять пистолетов. И при себе у него тоже было оружие. Он сопротивлялся аресту, стрелял в офицеров, одного едва не прикончил. Его убили, защищаясь.

— Этого не может быть. — Отец покачал головой.

Мать закрыла лицо руками.

В голове Марко все перевернулось. Его нижняя губа дрожала, и все же он сумел выговорить:

— Синьор, наверное, это какая-то ошибка. Прошлой ночью Альдо был у своей девушки. Наверняка он все еще там. Клянусь, брат будет дома с минуты на минуту.

— Никакой ошибки, Марко. Все правда.

— Но я точно знаю: он со своей девушкой, он уехал к ней еще вечером. Он заглядывает к ней по вечерам вместо тренировок, Альдо влюбился…

— Он ходил не к ней, Марко, — нахмурился Буонакорсо. — Я не могу разглашать подробности, но ОВРА следит за членами антифашистской ячейки. Предатели собирались по ночам в катакомбах. Установлено, что Альдо регулярно бывал среди них.

Марко открыл рот, но не смог произнести ни слова. Альдо больше не было. Слезы застилали глаза. Он едва слышал, что дальше говорил комендаторе.

— Тело Альдо везут в Рим. При нем было удостоверение личности. Беппе, вас попросят провести опознание и подписать соответствующие документы. Мои соболезнования.

Отец держал себя в руках, вид у него был непреклонный.

— Комендаторе Буонакорсо, поверьте, мой сын, Альдо, не traditore[85]. Альдо любил Муссолини и нашу страну. Вам известно — я фашист «первого часа». Я растил сыновей верными партии. Как верен ей Марко, так предан и Альдо.

— Беппе, я понимаю, для вас это потрясение, поэтому умолкаю. Оставляю вас с вашей скорбью. — Буонакорсо надел шляпу. — В целях безопасности подробности этого дела не будут разглашаться, газеты ничего не узнают. Вместо этого мы сообщим, что Альдо погиб в аварии и его тело обнаружила полиция.

Массимо торопливо поднимался по лестнице синагоги. Сегодня утром вышел еще ряд расовых законов, и Совет кипел от возмущения. Он подошел к Sala del Consiglio — зале заседаний, уставленной книжными стеллажами. Посередине располагался длинный полированный стол со стульями, за ним группами сидели мужчины, держа в руках экземпляры нового закона. Раввин Золли разговаривал по телефону у себя в кабинете, пытаясь составить ответ общины.

За столом Массимо заметил своих друзей Лучано и Армандо. Оба они были коммерсантами: Лучано занимался торговлей недвижимостью, а Армандо — банковским делом. Лучано был высоким и худым, а Армандо — круглым коротышкой. Их лица были одинаково серьезны.

— Ciao, Массимо, присаживайся. — Лучано выдвинул для него деревянный стул. — Спасибо, что пришел так быстро. Это катастрофа. — Лучано со страдальческим видом покачал головой. — Когда я уходил из дому, жена была вся в слезах.

— Да, знаю, происходящее сбивает с толку. — Массимо сел и открыл портфель.

— Сбивает с толку? Это просто ужасно.

Армандо нахмурился:

— Когда я вышел из кабинета, в слезах были мои партнеры. Итак, что скажешь?

— У меня есть план. — Массимо достал свой экземпляр нового закона «В защиту итальянской расы». — Для начала давайте быстро по нему пройдемся, ведь главное в конце. Цель закона заключается в пункте первом «Меры, касающиеся браков» и статьях с первую по седьмую, касающихся межнациональных браков между евреями и неевреями. Отныне «брак итальянского гражданина арийской расы с лицом, принадлежащим к другой расе, запрещен».

— Другими словами, больше никаких межнациональных браков.

— Именно так. — От Массимо не ускользнуло, что согласно новому закону Сандро больше не позволено жениться на Элизабетте. — Пункт два, статья восемь дает определение еврея, а статья девять гласит, что принадлежность к еврейской расе должна быть зафиксирована и внесена в официальные реестры. Если помните, это прежде уже было систематизировано.

— Это дискриминация, — нахмурился Лучано. — Гои не обязаны делать ничего подобного.

Армандо кивнул.

— Согласен. — Массимо вернулся к бумагам. — Эти законы — просто кодекс несправедливости. И все же продолжаем. Статья десять гласит, что евреи не могут служить в армии, выступать в роли опекунов, владеть или руководить компаниями, связанными с национальной обороной, или компаниями любого рода, в которых работает более ста человек. — Он поднял взгляд. — Положение ужасное. Большинство моих клиентов владеют предприятиями, которые подпадают под это определение. У меня больше нет работы.

— И у меня, — застонал Лучано.

Лицо Армандо вытянулось.

— Я банкрот.

Массимо гнул свое. Друзьям нужна помощь, а не его расстроенные чувства.

— Раздел D гласит, что евреи не могут владеть землей стоимостью более пяти тысяч лир, но подобной собственности, полагаю, нет ни у одного из нас. Согласно разделу E, евреи не могут владеть городскими зданиями стоимостью свыше двадцати тысяч лир. Этот пункт затрагивает меня.

Лучано поджал губы.

— Мы живем в пригороде, но дом принадлежит семье моей жены.

Армандо уронил лицо в ладони.

— У меня тоже есть дом, или, вернее, был — до сегодняшнего дня.

Массимо кивнул:

— Можно создать организацию и передать право собственности на имущество ей, вверить его нееврейским членам семьи или друзьям, которым доверяешь. И даже передать благотворительному учреждению.

Лучано кивнул:

— Но разве это не сочтут мошеннической передачей активов?

— В теории да, но не на практике. Я все выяснил: следить за соблюдением закона будет горстка людей. Их просто завалят заявлениями о предоставлении поблажек. Сомневаюсь, что они дойдут до рассмотрения документов на передачу собственности, с которыми на первый взгляд все в порядке.

— Это правда, — согласился Армандо, — производительность римских бюрократов всегда оставляла желать лучшего.

Массимо продолжил:

— Статья двенадцать гласит, что евреи не могут нанимать слуг арийской расы. Нам придется расстаться с нашей экономкой, Корнелией, а ведь ей так нужна работа.

Лучано кивнул:

— А мы взяли младшенькому няню, когда жена заболела.

Массимо поправил очки.

— Статья тринадцать запрещает евреям работать в любых государственных структурах, включая фашистскую партию. Многие из нашей общины потеряют работу. — Он выпрямился. — А теперь мы подошли к самой важной части. Discriminazioni — исключения или особый статус тех, на кого законы не распространяются. Имеется несколько категорий. Во-первых, это ветераны нескольких войн, а под номером четыре перечислены те, кто были фашистами в 1919, 1920, 1921 и 1922 годах, а также во второй половине 1924 года.

Лучано подался к нему.

— Ты подходишь, верно, Массимо? Ты же фашист «первого часа», поэтому на тебя закон не распространяется?

— Почти, да не совсем. Я присоединился к партии в 1923 году.

— Ну а мы не фашисты. Для нас особого статуса не будет.

— Нет, будет. — Массимо указал на последний пункт. — Вот в чем моя стратегия. Исключение составляют любые евреи с «чрезвычайными заслугами перед отечеством», которые будут оцениваться согласно статье шестнадцать.

Армандо фыркнул:

— Это обобщающий термин. Он ничего не значит.

— Позволь с тобой не согласиться, — возразил Массимо. — Статья шестнадцать — это наше спасение. Налоговый кодекс работает точно так же. Он полон правил, которые предполагают неопределенность, и когда я замечаю подобное, то превращаю этот недостаток в преимущество. — Он провел пальцем по странице. — Например, я думаю, что вам обоим могут предоставить особый статус за чрезвычайные заслуги. Вы оба участвовали в Великой войне, и, полагаю, один из вас даже получил медаль за отвагу, верно?

— Это я, — гордо ответил Лучано.

— Чем же еще является медаль, как не чрезвычайной заслугой? Я служил офицером в Двадцать девятом Пьемонтском пехотном полку и обязательно упомяну военную службу в заявлении. Кроме того, вы оба — не последние люди в деловых кругах, что само по себе уважительно. — Массимо воодушевился. — Понимаете? Этот пункт там не просто так! Нам нужно лишь придумать обоснование и истолковать его таким образом, чтобы исключить большинство членов общины.

Армандо нахмурился:

— Но ведь этот закон направлен против евреев. С чего бы им делать для нас поблажки за помощь своим?

— Верно подмечено, но этот закон также распределяет евреев по категориям, о чем свидетельствует его пункт, который дает определение еврея. Поэтому мы подадим заявление на особый статус для как можно большего числа евреев и продемонстрируем, насколько они ценны. — Массимо жестом обвел комнату. — Все сидящие здесь — деловые люди, ученые и профессионалы. Мы можем найти доводы в пользу всех них.

Темные глаза Лучано загорелись.

— А ведь мы могли бы присваивать людям титулы, которые бы показывали, как те обязанности, что они выполняют, приносят пользу общине или Риму.

— Хорошая идея! — Армандо распрямил плечи, овладев собой.

— Великолепная! — просиял Массимо. — Здесь, в синагоге, мы объединим наши усилия. Все смогут прийти сюда, а мы проведем опросы, соберем полезные сведения и составим заявления на особый статус.

Армандо заморгал.

— Но, Массимо, мы же не адвокаты. Ты должен взять руководство на себя.

— Хорошо, — согласился Массимо, хотя никогда не руководил никем, кроме своей секретарши. — Синьоры, я знаю, насколько этот закон несправедлив и в каком ужасном положении мы оказались, но мы — первые лица нашей общины. Все на нас рассчитывают. Необходимо отыскать решение. Потребуется много усилий, но мы справимся, ведь вопрос со школами уладили.

— Массимо, поднимайся, сейчас же. Слушайте все! — Лучано встал и хлопнул в ладоши, чтобы заставить людей прислушаться. Все начали к ним поворачиваться, и наконец каждый человек в зале уставился на Массимо.

Тот, не привыкший к такому вниманию, остался на своем месте, но Лучано потянул Массимо за руку, помог подняться и заговорил:

— Друзья, как вы, наверное, знаете, Массимо Симоне — один из лучших адвокатов в городе. Он только что объяснил, как можно справиться с этими ужасными расовыми законами.

— О чем вы? — воскликнул один, и тут же подхватили остальные:

— Говорите же нам!

— Что мы можем предпринять?

— Массимо все вам расскажет! — отозвался Лучано, отходя в сторону.

— Я? — заметно нервничая, спросил Массимо.

— У тебя выйдет лучше моего. Давай, скажи им.

Массимо дрожащей рукой взял блокнот.

— Что ж, начну с объяснения закона…

Марко плелся по Пьяцца Навона куда медленнее бурлившего на площади потока коммерсантов, лавочников и торговцев. Шел первый день после похорон Альдо, Марко пал духом, горе его сломило, он едва сумел заснуть. С отцом он не разговаривал, они друг друга избегали. Мать поковыляла в постель совершенно опустошенная.

Марко подошел к величественной арке Палаццо Браски и отдал честь.

— Доброе утро, Нино.

— Соболезную смерти твоего брата. — Нино непривычно и по-казенному устремил взгляд вперед.

— Спасибо. — Марко прошел под изогнутой аркой входа и повернул направо к стеклянным дверям, где в карауле стояли Джузеппе и Тино, которые встретили его столь же прохладно.

Марко отсалютовал и им.

— Доброе утро.

— Доброе утро, Марко. Соболезную.

— Спасибо. — Марко догадался: наверняка они знают, что Альдо был членом антифашистской ячейки, но суровые взгляды однопартийцев его не беспокоили. Он пошел к широкой мраморной лестнице и поднялся на верхний этаж, залитый солнечным светом из огромных, в пол, окон, а затем направился к кабинету комендаторе Буонакорсо, где всегда отмечался перед началом рабочего дня.

— Доброе утро, — сказал Марко Паскуале, который дежурил у арки, и они отсалютовали друг другу.

— Мои соболезнования, — ответил тот, а Марко зашагал к кабинету начальника и постучал в дверь красного дерева.

Буонакорсо пригласил его войти, Марко открыл дверь и отдал честь, но ошеломленно застыл. Шеф сидел за своим столом, а рядом с ним стоял офицер ОВРА — с лысой головой и свирепым взглядом, он смахивал на медведя. ОВРА — это тайная полиция Муссолини, сам себе закон.

Марко, охваченный страхом, подошел к столу.

— Комендаторе Буонакорсо, доброе утро. Принести вам чего-нибудь?

— Нет, — махнул ему Буонакорсо. — Садись.

— Да, синьор. — Марко сел, а офицер ОВРА, не представившись, пристально воззрился на него — плохой знак.

Буонакорсо нахмурился:

— Ты уволен, Марко. Поскольку нам стало известно, что твой брат — предатель, ты не можешь продолжать работать в штаб-квартире Fascio.

Марко отпрянул.

— Поверьте, Альдо вовсе не такой.

— Да как ты можешь его защищать? — Темные глаза Буонакорсо вспыхнули. — Он покушался на представителя закона. Он был ярым антифашистом и участником коммунистического заговора. Он перевозил оружие, намереваясь использовать его против нас.

— Может, и так, только он дорого за это поплатился и…

— Так и должно быть, — сурово отрезал Буонакорсо.

— Я не мой брат, синьор. Я и не догадывался о его левых взглядах. Мы никогда это не обсуждали. Он о таком помалкивал.

— Это правда? — Буонакорсо выгнул бровь. — Ты не знал?

— Клянусь, синьор, не знал. Вы не можете уволить меня за то, что натворил брат.

— Это вопрос доверия, Марко. Я больше не могу тебе доверять.

— Можете, синьор. Я доказываю вам это каждый день. Мне сообщали конфиденциальные сведения. И я о них никому за пределами здания не рассказывал.

Бам! Хлопнув мощной рукой по столу, офицер ОВРА подошел к Марко и наклонился к его лицу.

— Твой брат был предателем-провокатором! А значит, и ты из них!

— Но я не такой.

— Конечно, такой! — Офицер ОВРА впился в Марко взглядом. — Он был в антифашистской ячейке, значит, и ты в ней состоял!

У Марко пересохло во рту.

— Клянусь вам, я ничего об этом не знал. Я патриот, добропорядочный фашист, я люблю Дуче и нашу партию. Я бы никогда не пошел против…

— Я тебе не верю! Ты с братцем заодно!

— Нет, нет, клянусь вам…

— Ты специально устроился сюда работать, чтобы за нами шпионить!

— Нет, это неправда. Я не знал.

— Ты выпендривался в баре перед комендаторе Буонакорсо! И обманул его, заставив поверить, что ты патриот!

— Я искренне люблю родину! — Марко едва успевал отвечать на стремительный поток обвинений.

— Считаешь, мы поверим, что он тебе ни разу не проболтался? Ты жил со своим братом! Вы повсюду раскатывали с ним на велосипедах!

— Он говорил, что встречается с замужней женщиной.

— Вы домой приходили в одно и то же время! Вас видели!

Марко пытался одолеть все более усиливающийся страх.

— Мы нарочно все так продумали, для моего отца. Мы ему врали.

— Так ты признаешь, что врал! Значит, и нам врал! Ты был в сговоре со своим братом и другими грязными свиньями! Кто они?

— Не знаю, говорю вам, я понятия не имел, что он с ними встречался.

— Вот почему твой отец врезал тебе на похоронах? Узнал, что ты антифашист?

— Альдо тут ни при чем. Мы повздорили из-за моей девушки. — Марко вспомнил об Элизабетте, а потом о девушке Альдо — или кем она там была.

— Погодите-ка, послушайте, в тот день в бар пришла одна из его ячейки. Красивая блондинка, та самая, с которой, по словам Альдо, у него был роман, замужняя…

— Ты ее видел? — Офицер ОВРА моргнул. — Женщину из антифашистской ячейки?

— Да. — В своем горе Марко совсем о ней забыл. — Это с ней вам нужно поговорить.

— Как ее зовут?

— Не знаю, он мне не сказал.

— Где она живет?

— Не знаю.

— Ты с ней сговорился! — Офицер ОВРА ткнул Марко в лицо кулаком. — Этого хочешь? Могу отвезти тебя в квестуру[87] хоть сейчас! И буду дубасить, пока не заговоришь! Я так и хотел, да твой шеф против. Он джентльмен, а я нет!

— Подождите, послушайте. — Марко пришла в голову идея. — Я могу узнать, кто она такая. Это докажет, что я не с ними.

Офицер ОВРА обдумал предложение.

— Действуй! У тебя двадцать четыре часа! Мы с тебя глаз не спустим! Понятно?

— Понятно.

— Двадцать четыре часа!

Элизабетта стояла на кухне своей квартиры, утирая лоб и оглядывая проделанную работу. Она наконец-то закончила собирать вещи для переезда, и ее окружали груды коробок. От всего, чего ей было не жаль, Элизабетта избавилась — материных платьев, туфель и сумочек. За них Элизабетта выручила кругленькую сумму у торгашей в гетто. За одежду отца дали гораздо меньше, и из уважения к его памяти она сохранила прекрасные акварели, оставшиеся со времен расцвета папиного таланта.

Бо́льшая часть мебели исчезла, поскольку Элизабетта распродала все ненужное. Отныне комната у нее будет только одна, но и жить так гораздо проще. Элизабетта старалась смотреть в будущее, а не оглядываться на прошлое. Эти мысли были куда созидательнее, чем размышления о смерти отца. А с тем, что без матери ей будет лучше, она уже смирилась.

Элизабетта опустилась на деревянный стул, впервые осознав, насколько эта комната маленькая. Кухня всегда казалась ей большой, но вот вам парадокс: опустев, она вдруг будто съежилась. Странно, но такова была правда. Элизабетта увидела свой дом свежим взглядом, понимая, что оставляет эту часть своей жизни позади, теперь она взрослая и будет жить своим умом. С Рико.

Кот смотрел на нее с высокой стопки коробок; он не сводил с Элизабетты взгляда — не одобряя и не осуждая, просто наблюдая. Рико был довольно умен и понимал: хозяйка уезжает, и он с нею, ведь кот видел, как она собирает его плошки, наверняка это развеяло его тревоги, если они у него имелись.

— Не волнуйся, Рико, — на всякий случай сказала ему Элизабетта, но кот лишь моргнул, затем привычным манером размялся: сначала вытянул передние лапы и выгнул спину, потом задние, а хвост поднял вверх восклицательным знаком.

Он присел, глядя вниз с коробки, и Элизабетта догадалась, что кот вознамерился прыгнуть на стол, но Рико был слишком высоко, а стол — слишком далеко, в другом конце комнаты, — опасная траектория.

— Нет, Рико, — предупредила его Элизабетта.

Рико снова уселся, не слишком довольный тем, что она помешала ему проявить смелость и атлетические умения. Кот будет ей прекрасным компаньоном, а кроме того, есть еще Марко и Сандро. Элизабетта не хотела рисковать — терять одного и обижать другого, что непременно произойдет, если она примет решение.

Рико прервал эти размышления, все же решившись спрыгнуть с башни из коробок на стол. Несмотря на опасность, он отлично приземлился, а затем сел и обвил себя хвостом, сотворив им идеальный круг и поставив точку в конце предложения.

Элизабетта захихикала, восхищаясь тем, как отважен Рико и как он верит в себя. Возможно, и ей стоит чему-нибудь у него поучиться. Доверяй она себе больше, наверняка сумела бы выбрать между Сандро и Марко. Элизабетта вспомнила, как Нонна сказала, мол, ее сердце уже знает, кого она на самом деле любит, и когда она будет готова слушать, то откроет свой секрет.

Она вдруг поняла, что сидит среди коробок в пустом доме, а совета ей дать некому, кроме кота. Элизабетта закрыла глаза, отогнала мысли прочь и широко распахнула сердце, чтобы оно выдало свою тайну и та выпорхнула наружу, словно голубь из клетки, устремившийся в небо.

В тот же миг Элизабетта сделала выбор, и сердце тут же подтвердило, что решение верное, ибо оно нашло отклик у нее в душе. Элизабетту захлестнула радость, и ее счастливый взгляд встретился со взглядом Рико.

«Prego»[88], — одними глазами сказал ей кот.

Промчавшись по Понте-Фабричио, Марко прибежал домой. Отец обслуживал столики на улице. Они все еще не разговаривали, но дело было срочное. С трудом переводя дух, Марко отвел Беппе в сторону.

— Папа, помнишь блондинку, которая приходила в бар в день, когда убили Альдо? Красотка. Сидела на улице. Она в тот день с ним разговаривала.

Отец нахмурился:

— Нет, не помню. А что?

— А кто тот фотограф, который снимал туристов за деньги? Которого ты всегда прогоняешь?

— Ты про Коррадо?

— Да. Он в тот день был здесь?

— Не помню. От него просто житья нет.

— А где он живет, ты знаешь?

— Нет, но работает он в фотомагазине в Трастевере. На Виа-делла-Лунгаретта.

Марко сорвался с места и со всех ног помчался через Понте-Честио в Трастевере. Он пронесся мимо матерей с детьми и разносчиков с тачками, повернул налево и нырнул под заросли плюща. Он бежал, пока не заметил впереди магазин фотоаппаратов с большим окном и раскрашенной вручную вывеской.

Марко ворвался в дверь, перепугав пожилого хозяина — невысокого человечка с растрепанными белыми волосами. Хозяин, читавший газету с лупой, выглянул из-за витрины, на которой стояли подержанные фотоаппараты Leica, Bencini и Kine Exakta.

Рассусоливать у Марко времени не было.

— Синьор, работает ли здесь человек по имени Коррадо? Мне нужно с ним поговорить.

— Он в подсобке, в лаборатории. — Хозяин магазина опустил лупу. — Но он занят.

— Мне некогда ждать. — Марко обошел прилавок, и хозяин магазина попятился, подняв изуродованные артритом руки.

— Не трогайте меня! — закричал старик, и Марко не сразу догадался, в чем дело. Он и забыл, что некоторых его форма пугает.

— Я не причиню вам вреда, синьор. Мне нужно без промедления с ним поговорить. Дело срочное, касается моей семьи.

— Хорошо, я вам покажу. Нельзя, чтобы свет попал в лабораторию. — Хозяин магазина подвел Марко к тяжелой занавеске, отодвинул ее в сторону и постучал в дверь.

— Коррадо, к тебе тут пришли. Говорит, дело срочное.

— Ладно, — отозвался из глубины лаборатории Коррадо.

— Там есть вторая дверь. — Торговец отодвинул занавеску, Марко прошел в дверь и оказался в темном закутке, где виднелся еще один вход. Марко закрыл первую дверь за собой. Открыв следующую, он попал в совершенно темную комнату, где горела крошечная оранжевая лампочка, освещавшая полку с бутылками и кувшинами, а также стол с подносами, наполненными какой-то жидкостью. В воздухе витал едкий химический запах. На бельевой веревке сушились отпечатанные фото и длинные полосы негативов, закручивающихся книзу.

Дав глазам привыкнуть к темноте, Марко подошел к Коррадо, который стоял у увеличителя, откуда на лист фотобумаги падал конус белого света.

— Коррадо, меня зовут Марко Террицци.

— И что? — Коррадо выключил белый свет, погрузив помещение в темноту, осталась гореть лишь оранжевая лампа.

— У моей семьи — бар «Джиро-Спорт», вы обычно фотографируете клиентов на улице. Вы были там в четверг днем?

— Обычно я там снимаю, пока ваш отец не прогонит.

— Мне нужно посмотреть фотографии, которые вы сделали в тот день.

— Я только проявил негативы. Я не печатаю фото, если никто не заказывает, а никто не заказал.

— Тогда дайте мне посмотреть негативы.

— Это стоит денег. — Коррадо вынул из машины фотобумагу, прошел через темную комнату к лоткам с химикатами и опустил лист в жидкость. — Если вам нужны отпечатки, тоже придется заплатить.

— Заплачу. Но мне они нужны прямо сейчас.

— И за это тоже приплатите. За срочность.

— Хорошо.

Коррадо отвернулся и начал просматривать негативы, висящие на веревках. Жесткие полосы, касаясь друг друга, шуршали. Он остановился на одной ленте.

— Кажется, эта пленка отснята в тот день.

— Можно посмотреть? — Марко подошел к нему, щурясь в темноте, Коррадо отстегнул полоску с негативами и протянул ему, держа ее за края.

— Глядите, не размажьте, вдруг мне позвонят. Я раздаю клиентам карточки со своим номером, порой они могут передумать.

— Хорошо. — Марко взял ленту пленки, а Коррадо протянул ему лупу фотографа.

— Идите в коридор. Там есть световой короб. Сами и посмотрите.

— Спасибо. — Марко вышел в коридор, где стоял плохонький столик с ящиком наверху. Марко нащупал на коробе выключатель, и внутри зажегся свет. Марко положил на короб ленту пленки и увидел кадры, высветившиеся в негативе: на месте темных участков были белые, и наоборот.

Марко поставил на пленку лупу, и изображения увеличились. На первых кадрах оказались фото случайных женщин на улице, затем парочек в уличных кафе. Он отсматривал изображения одно за другим, и наконец появился остров Тиберина, затем площадь Сан-Бартоломео-аль-Изола. Ближе к концу пленки появились кадры, снятые возле бара «Джиро-Спорт».

Сердце Марко быстро забилось. На первом была пожилая пара, на втором — семья, улыбающаяся в камеру. На третьем запечатлена проходившая мимо симпатичная девушка, а на заднем плане виднелся пустой столик. Марко подумал, не за ним ли сидела красотка-блондинка до того, как ушла с Альдо в кладовку.

Марко перевел лупу на следующий кадр. Это оказалась фотография другой симпатичной девушки, идущей мимо, но на заднем плане была четко видна блондинка, снимок был сделан, когда она выходила из бара.

Марко охватило облегчение. Теперь он сможет доказать свою преданность партии и невиновность. Лицо блондинки было хорошо различимо, а если фото увеличить, ее можно будет даже опознать.

Он смотрел на нее в лупу, и лицо незнакомки в негативе уставилось на него в ответ, жуткое, словно череп. Марко знал: как только он ее выдаст, девушку арестуют и примутся выбивать из нее сведения.

Марко помедлил, размышляя. Альдо хотел бы, чтобы он защищал блондинку, а не наоборот.

Однако Марко злился. Блондинка манипулировала братом. Она послала его в Орвието за оружием. Альдо был бы жив, если бы не она и ей подобные.

Следовало подумать и о себе. Ему нужно было оправдаться. Вернуть свою работу. Он поставил на партию свое будущее.

Марко принял решение.

— Коррадо! — позвал он, выключая световой короб.

Элизабетта спешила в гетто, надеясь увидеться с Сандро. Она была уверена, что он ее избегает. Он вел уроки в еврейской школе, и она заходила к нему после окончания занятий, но Сандро всегда говорил, что ему некогда. Нельзя допустить, чтобы они провели еще один день порознь.

Элизабетта торопливо прошла по улице и оказалась у школы. У входа собрались дети всех возрастов: толпа мальчиков и девочек в шарфах и с рюкзаками. На верхней ступеньке вместе с другими учителями Элизабетта заметила Сандро, и сердце ее радостно забилось. Он был таким красивым в коричневом твидовом пиджаке, белой рубашке и коричневом галстуке, совсем как профессор.

— Сандро! — окликнула его Элизабетта, и он повернулся к ней. Их взгляды встретились. На лице Сандро мелькнула боль, и он исчез в дверях школы.

Элизабетта поспешно взбежала по ступенькам, перескакивая по две за раз, влетела внутрь и заметила его в конце коридора. Сандро вошел в класс. Она промчалась по коридору и прошла за ним — в тесное помещение, в котором едва помещались столы, переделанные под парты, и старые стулья. Левую стену занимали неровные книжные стеллажи, а справа находились два окна, откуда лился холодный свет.

— Сандро, нам нужно поговорить…

— Нет. — Сандро, стоя у старого учительского стола, доставал из рюкзака толстую пачку бумаги. — Не могу, я занят.

— Ты отвечаешь так каждый раз.

— Потому что это правда.

— Не знаю, почему ты меня избегаешь… — Элизабетта подошла ближе и коснулась его руки. Теперь стало заметно, как он похудел, лицо у него осунулось.

— Я тебя не избегаю, — поджал губы Сандро.

— Избегаешь. В чем дело? Я что-то натворила? Это из-за Марко?

— Нет, нет. — Сандро отвел взгляд.

— Я все время думаю о тебе. Я скучаю…

— На это больше нет времени. У меня слишком много дел, мне некогда слушать о том, как ты по мне скучаешь.

— Я пришла не из-за себя, а ради тебя. Я знаю, ты ужасно страдаешь, по глазам видно.

Сандро снова отвел взгляд, переминаясь с ноги на ногу.

— Да что толку, Элизабетта? Все равно ты ничем не поможешь.

— Я могу выслушать тебя, побыть рядом.

— Это ничего не меняет.

— Но это помогает. — Сердце Элизабетты болело за него. — Помнишь, мы с тобой беседовали после лекции, посвященной Деледде? Я рассказала тебе все о своем отце, а ты выслушал. Мой отец не изменился, но разговор мне помог. А после похорон отца? Мы всегда с тобой разговариваем, и от этого становится легче.

— Это осталось в прошлом, теперь все изменилось. Мой мир изменился. Отец теряет своих клиентов. Мать совсем измучена. Роза уехала в Лондон. Корнелия ушла. Все изменилось.

— Но не мы, у нас все еще есть мы.

— Люди меняются. Люди предают. — Лицо Сандро заострилось, и в голосе его зазвучала горечь. — Сейчас между евреями и всеми остальными разверзлась пропасть. Стены гетто вот-вот возведут заново. Ты — по другую сторону. Тебе не понять.

— Так объясни мне. Расскажи о своих чувствах, расскажи, каково это. — Глаза Элизабетты налились слезами, но она их сдержала, потому что плакать тут стоило Сандро, а не ей. — Сначала выгнали из школы, потом этот новый закон…

— Тот, который запрещает смешанные браки?

— Да, все в этом законе неправильно, все…

— У меня больше нет тех же прав, что у остальных. Я не могу жениться на ком захочу. Мне нельзя брать в жены женщину из гоев, теперь ты во всех отношениях превосходишь меня.

Элизабетта была ошеломлена:

— Нет, не говори так, это неправда. Я не такая, мне плевать на закон.

— Конечно, не плевать, это же закон.

— Для нас закон не важен. — Элизабетта выдержала его взгляд. — Месяц назад его не существовало, и кто знает, останется ли он спустя еще месяц.

— Я знаю. Останется.

— Ты этого не знаешь. — Элизабетта не понимала, как до него достучаться, да и выйдет ли у нее вообще. — Ты не знаешь, что ждет нас в будущем. Может, оно куда лучше.

— А может, и хуже.

— Я хочу сказать, что законы — это всего лишь политика. Они появляются и исчезают. Но наши с тобой чувства никуда не денутся, они здесь. Я здесь, рядом.

— Что это значит?

— Я люблю тебя, — ответила Элизабетта, вкладывая в эти слова всю душу. — Я люблю тебя и буду любить, когда этот закон исчезнет, и когда мы станем старше, и что бы еще ни случилось, и что бы ни принесло время.

— То есть ты выбираешь меня? — Сандро недоуменно моргнул. — Не Марко?

— Да. Это ты, Сандро. Это всегда был ты.

— Как вовремя, Элизабетта. Именно тогда, когда мы не можем быть вместе, я стал тебе нужен. — Сандро нахмурился и покачал головой. — Какая ирония. Закон запрещает наши отношения. Мои родители запрещают, и…

— Для меня это совершенно неважно. — Элизабетта подошла ближе и положила ладонь ему на руку.

— Для меня важно. Все заканчивается.

— Это не кончится никогда. Это любовь, а она все длится и длится.

— Уже нет — не для меня. Теперь я не испытываю к тебе тех же чувств, что и раньше. — Сандро выпрямился, стиснув зубы. — Прости.

В груди у Элизабетты все заледенело.

— Ты просто так говоришь.

— Нет, я серьезно. — Сандро посмотрел на нее, в его голубых глазах появился холодок. — Ты выбрала, но и я выбрал тоже.

— Сандро, ты правда так думаешь? — спросила Элизабетта, ее сердце просто разрывалось.

— Да. — Сандро взглянул на дверь, в коридоре зашумели ученики. — Класс возвращается. Пожалуйста, не устраивай представление.

— Умоляю, дай нам шанс.

— Нет, Элизабетта. Тебе пора.

Вытирая слезы, Элизабетта выбежала из класса и поспешила по коридору мимо учеников. Сердце ее неровно билось, душа болела. Она любила его, но приняла решение слишком поздно. Сама виновата. Теперь Сандро ей не видать.

Элизабетта выбежала из школы и поспешила через гетто, сдерживая слезы. Она добежала до Трастевере, там добралась до дома и вошла внутрь, пройдя мимо спальни Нонны внизу. Поднявшись наверх, она ворвалась к себе в комнату и рухнула на пол.

И наконец дала волю слезам.

Сандро сидел за столом — следовало бы проставить оценки ученикам, но он был слишком взвинчен. Мать смотрела в окно, несомненно, в точно таком же состоянии. Первое блюдо ужина, concia di fori di zucca — жареные цветы кабачка, остывало на столе, исходя ароматами. Отец опаздывал; Сандро понимал, что это сводит его мать с ума больше обычного, и не зря.

На столе лежал белый конверт — все еще запечатанный, его доставили по почте. На обратном адресе значилось: Demorazza — государственное учреждение, в ведомстве которого находились расовые законы, так что в конверте должно было содержаться решение этого ведомства о предоставлении их семье особого статуса. Отец подал заявление от имени всех Симоне, и они надеялись, что прошение будет удовлетворено. Они ждали решения и молились, чтобы чиновники пошли им навстречу. Сандро хотел вскрыть конверт, чтобы не сидеть тут в полном ступоре и не гадать о его содержимом. Но мать считала, что право открыть конверт принадлежит отцу.

Поэтому они ждали.

Мать разгладила облегающее фигуру платье, потеребила жемчужное ожерелье и сцепила изящные руки перед собой. Сандро молча отложил тетради, не в силах ничем заниматься. В этом конверте лежала судьба его семьи. Если им не предоставят особого статуса, то они лишатся жилья, поскольку, согласно расовым законам, евреи не могут владеть собственностью. А отец потеряет адвокатскую практику, поскольку и своего дела у евреев быть не может. Отцу запретят работать, а значит, доход семьи снизится. А самое главное — потеря дома, которым их семья владела многие поколения, разобьет родителям сердце.

Сандро вздохнул. К несчастью, даже если бы им предоставили особый статус, в школу он все равно не вернулся бы, поскольку отступления от правил распространялись только на имущественные положения закона. И на Элизабетте, о которой он постоянно думал, жениться было по-прежнему запрещено. Он все еще не мог поверить, что она предпочла его Марко, мечты претворились в жизнь. Но было слишком поздно. Он прогнал Элизабетту ради ее же блага. Пришлось ей солгать, сказав, что больше он ее не любит. Но, конечно же, Сандро все еще любил ее, всегда любил. Однако он больше не годился ей в супруги: у него не было ни работы, ни перспектив, они и пожениться-то не могли. По иронии судьбы он любил ее слишком сильно, чтобы в этом признаться, и теперь Сандро был несчастен и опустошен, охвачен странной скорбью, что отравляла ему всю жизнь.

Мать потянулась к письму и поднесла его к люстре, пытаясь прочесть, что в конверте.

— Не могу разобрать, что там написано.

— Просто открой его.

— Нет, твой отец хотел вскрыть его лично, и я заверила, что мы уважаем его пожелания. — Мать положила конверт обратно на стол. — Это его победа.

— Надеюсь, что так.

— Считаю, нам непременно дадут особый статус, — сказала мать, словно успокаивая их обоих. — Ведь отец — почти фашист «первого часа», он был офицером, участвовал в Великой войне, служит нашей общине.

— Не сомневаюсь, нам дадут этот статус, — сказал Сандро, хотя и не был в этом уверен.

— Жаль, что это все равно не вернет тебя в школу.

— Все хорошо, — заверил Сандро, хотя на самом деле все было наоборот.

— Как тебе в еврейской школе?

Сандро знал, что следует ответить:

— Мне нравится учить, нравится вносить свой вклад в жизнь общины.

— Но ты же наверняка скучаешь по друзьям и работе в Ла Сапиенце?

— Жизнь полна компромиссов.

Мать помолчала.

— Верно, я тоже всегда так говорю.

— Знаю, потому и сказал, — улыбнулся Сандро.

Мать улыбнулась в ответ, пристально посмотрев на него из-под очков.

— Интересно, что это означает: что ты меня слушаешь — или перестал прислушиваться?

— Слушаю.

— Как Марко?

— У него все хорошо, много работает.

Мать снова помолчала.

— А Элизабетта? Как она?

— Прекрасно, наверное. Я с ней не вижусь. Она меня больше не интересует.

— О. — Мать моргнула, лицо ее смягчилось. — Надеюсь, ты понял, почему мы возражали.

— Да, но я с вами не согласен.

— Даже после всего, что случилось? Эти жуткие расовые законы запрещают смешанные браки! — Мать указала на белый конверт, и Сандро не сумел подавить зародившееся в душе негодование.

— Если уж на то пошло, мама, это должно бы заставить тебя усомниться в своих взглядах.

— О чем ты? Расовые законы доказывают: евреи должны сплотиться. Над общиной нависла угроза.

— Я предпочитаю не уподобляться тем, кто проводит политику дискриминации. Это дело принципа…

— Прекрасно, Сандро, — огрызнулась мать. — Где-то ты умен, а где-то не совсем, но не хочется спорить. Неужели нужен еще повод для огорчения? Мне и с этим конвертом волнений хватает, стоит ли больше переживать?

— Так давай его откроем. — Сандро с досадой схватил конверт. — Не хочешь ты — открою я.

— Нет, Сандро, я тебе запрещаю. — Мать потянулась к конверту, и Сандро в тот же миг отдернул руку. Конверт разорвался надвое — половина осталась в руках у Джеммы, а вторая — у Сандро. Как раз в этот миг открылась дверь и вошел отец. Он улыбался, пока не понял, что Сандро с матерью ссорятся. Массимо поставил свой портфель и поспешил в столовую.

— Что у вас здесь происходит, — озадаченно спросил он. — Что это за бумаги?

— Это из Demorazza. — Мать забрала вторую половину конверта у Сандро и обе передала мужу. — Прости.

— И я прошу прощения, папа, — быстро сказал Сандро. — Это я виноват. Хотел открыть его, а мама запретила.

— Что вы натворили? Это важный юридический документ! — Отец в ужасе извлек части белого листа из половинок конверта, а затем положил обе стороны на стол и совместил. Мать встала за его левым плечом, а Сандро — за правым. Опустив взгляд, он увидел, что половинки документа совпали неравномерно, но надпись была разборчивой — и ужасающей.

NEGATO[89] — гласили большие буквы рукописного шрифта.

— Нет, — прохрипел отец.

Мать ахнула.

Сандро остолбенел.

Отец подвигал обе половинки листа вверх-вниз, пытаясь снова их совместить, будто это могло повлиять на результат.

— Нет, нет, нет, нет… — повторял он снова и снова.

— Ох… — Его мать положила руку на костлявое плечо отца, но тот, казалось, ничего не заметил.

— Они не могли отказать нам! Они бы так с нами не поступили! Они не стали бы так поступать со мной! — Отец все продолжал прилаживать друг к другу две половинки приговора. — Я ведь почти фашист «первого часа»! Я изо всех сил старался помогать партии! Они не могут так обращаться с моей семьей! Со мной!

— Пожалуйста, Массимо. — Мать похлопала отца по спине. — Мы найдем способ…

— Дуче не поступил бы так со мной. Моя страна… — Отец поднял голову, покачал головой, его взгляд был безумен, губы дрожали.

Сандро встревожился: он никогда не видел отца в таком отчаянии. У матери на глаза навернулись слезы, и она попятилась, разволновавшись, как и Сандро.

Он понял, что должен что-то предпринять. Сандро взял отца за плечи и повернул лицом к себе.

— Папа, давай подумаем вместе, как обычно. Мы найдем решение.

— Его нет, нет, нам конец! Не знаю, что делать.

Сандро был совершенно обескуражен, но не подал виду.

— Мы можем подать апелляцию? Можно ли обжаловать это постановление, как в обычном суде?

— Нет, нет, нет, ничего подобного в законе нет! Решение окончательное! — Отец смотрел на сына, не видя его, — или так Сандро показалось.

— Папа, давай подумаем. Должен быть какой-то способ решить проблему, и мы его найдем.

— Я для стольких людей добился особого статуса, как мне могли отказать? Почему мне отказали? Почему?

— Ты уверен, что постановление окончательное? Оно ведь написано от руки. Не очень-то похоже на официальное. Может быть, это просто какая-то отметка, или…

— Нет, нет! Это окончательное постановление, многим приходят написанные от руки отказы. Эти решения принимают чиновники! Они не юристы, а бюрократы! Потому там такие каракули! — Отец снова покачал головой. — Возможно, мой случай сомнительный, ведь я не вступил в партию в 1923 году, а списки открыли только в 1924-м. Но почему они опираются именно на это — простую формальность? Почему они выступили против одного из своих? Это же фашистский орган, который отказал одному из самых преданных фашистов в общине, да и во всем Риме! Столько людей получило особый статус — ведь я сам писал заявления, а они были гораздо менее достойны! Как они могли отказать нам? Это катастрофа!

— Значит, по закону выхода нет?

— Нет!

Сандро лихорадочно обдумывал ситуацию.

— А что, если действовать не совсем по закону?

— О чем ты?

— Думаю, выход есть, — ответил Сандро, овладев собой.

Беппе с облегчением выпроводил из бара последних посетителей. Ему бы отправиться спать, ведь последнее время его совсем измучила тоска по Альдо. Горе тянуло к земле, однако он молча сносил отцовское бремя. Иногда казалось, что этот груз его сломит; порой происходящие напоминало о временах Великой войны. Он служил в Третьей дивизии берсальеров, пехотном подразделении элитных велосипедистов, которые несли на спине не только рюкзак, но и велосипед. Он участвовал в битве при Изонцо в заснеженных Доломитовых Альпах и при Капоретто[90] — жестоком разгроме их армии, который до сих пор снится ему в кошмарах. Битва при Капоретто печально известна своим отступлением, но Беппе в те дни упрямо продолжал сражаться — день за днем, борясь с врагом и собственным отчаянием. То же самое он чувствовал и скорбя по Альдо.

Заканчивая уборку, Беппе ломал голову, что же пошло не так с Альдо? Как он упустил столько знаков? Почему его средний сын предал свою страну? Беппе казалось, будто он вовсе не знал этого мальчика, свое любимое дитя. Ему не верилось, что Альдо мог решиться на насилие — по любой причине, тем более повернуть против собственного правительства. Как отец он подвел Альдо.

Беппе взял грязное полотенце и отнес на стойку. Марко, который чистил кофеварку, поднял взгляд, но ничего не сказал. После потасовки на похоронах Альдо они с Марко разговаривали только по крайней необходимости. Этот разрыв казался Беппе еще одной потерей, отчего он еще больше впадал в уныние. Его жена, Мария, слегла, и ни Эмедио, ни его молитвы не могли ее утешить. Террицци никогда не были так несчастны, и это Беппе тоже воспринимал как собственную неудачу. Он обязан был сделать семью счастливой, не только добывать для них кусок хлеба.

Он уже направился к двери — запереть бар, но увидел Массимо и Сандро, которые торопливо шагали по Понте-Фабричио в его сторону. Час для гостей был уже поздний, однако Беппе помахал им рукой, и Массимо помахал в ответ. Когда Симоне оказались у подножия моста, Беппе распахнул дверь им навстречу.

— Buona sera, Массимо, Сандро.

Те поприветствовали его и поспешно зашли внутрь. Массимо хмурился, явно чем-то встревоженный.

— Прости, что вторгаемся к тебе так поздно.

— Вовсе нет. Проходите. — Беппе затворил за ними дверь и перевернул табличку на двери — «закрыто». — Спасибо, что пришли на похороны Альдо.

— Как мы могли не прийти? Прими наши глубочайшие соболезнования. Такой замечательный парень был… — Массимо похлопал Беппе по руке, и тот был благодарен другу, что ему хватило такта не упоминать о ссоре с Марко.

— Пожалуйста, садитесь. — Беппе выдвинул стулья из-за ближайшего стола, Массимо и Сандро сели, и к ним подошел Марко с подносом, на котором стояли четыре бокала красного вина.

— Buona sera. — Марко поставил перед ними вино и тоже уселся.

Симоне поздоровались с Марко, и Беппе понял, что Массимо что-то гнетет. Его старый друг сделал большой глоток вина.

— В чем дело, Массимо?

— Мне нужна твоя помощь.

— Значит, я помогу тебе, брат.

— Конечно, — кивнул Марко.

Массимо и Сандро, казалось, успокоились, их плечи опустились. Массимо посмотрел Беппе в глаза:

— Ты слышал об этих новых расовых законах, которые запрещают евреям владеть собственностью или своим делом?

— Да, и ты знаешь, что я по этому поводу думаю. Это позор. Я ненавижу эти законы. Я категорически против преследования итальянских евреев! Наша партия, да и вся Италия идут в неверном направлении.

— Спасибо за твои слова. К сожалению, случилось худшее. Мне отказали в особом статусе.

— О нет! — Его слова потрясли Беппе. Они с Массимо никогда не сомневались, что Симоне получат особый статус, и друг, безусловно, это заслужил.

— Если не сумеем отменить постановление, мы разоримся. Мы потеряем дом и мою практику.

— Можно ли как-то обжаловать их решение?

— По закону — нет. — Массимо нахмурился. — Я апеллировал к лояльности к партии. Помнишь первый день нашей встречи, когда родился Сандро?

— Разумеется, такое не забудешь. — Беппе жестом обвел бар. — Мы встретились прямо тут, на этом самом месте. Ты только что вышел из больницы, где пробыл всю ночь, ожидая, пока Джемма родит Сандро. Мы стояли вон там. Это был Марш на Рим, в 1922 году.

Массимо кивнул, его глаза блеснули.

— А потом мы пошли на Пьяцца Венеция, где выступал Дуче. Народу набилось битком. И ты уже был членом партии.

— Да, я вступил в 1919 году. — Беппе пронзила боль. С тех пор многое изменилось, и далеко не в лучшую сторону. Фашизм обратился против евреев, Муссолини решил воевать вместе с Гитлером. Альдо больше нет, а Марко обвиняют в соучастии.

— Для фашистов «первого часа», таких как ты, сделано исключение из расовых законов. Те, кто вступил в партию с 1919 по 1922 год и во второй половине 1924 года. Я вступил в 1923 году, хотя на собрания ходил с первых дней. Так что, как видишь, в особом статусе мне отказали лишь по формальным причинам.

— Да, верно. Ну, чем смогу — помогу. Что мне нужно сделать?

— Ты многих в партии знаешь, Беппе. Я хотел попросить тебя переговорить с кем-нибудь и засвидетельствовать мою благонадежность с первых дней. Уверен, это изменит ситуацию. — Массимо повернулся к Марко: — А ты, Марко, работаешь в Fascio. Ходят слухи, что ты там на хорошем счету. Может, и ты сумеешь замолвить за нас словечко? Комендаторе Буонакорсо меня знает; если помнишь, это я вас и познакомил. Может быть, ты напомнишь ему о моей преданности?

— Конечно, мы с кем-нибудь поговорим, — поспешно вмешался Беппе, хотя время для этого было самое неподходящее. После предательства Альдо они с Марко утратили в партии всякое влияние, но рассказать Массимо и Сандро правду о гибели сына Беппе не мог. Это была его постыдная тайна.

Марко поджал губы.

— Я тоже спрошу.

— Спасибо вам обоим, — вздохнул с облегчением Массимо.

— Большое спасибо, — улыбнулся Сандро.

Беппе похлопал товарища по руке.

— А теперь давайте выпьем за старых друзей.

— За старых друзей, — поднял свой бокал Массимо.

— За старых друзей, — сказал Марко своему лучшему другу Сандро, поднимая и свой бокал.

— Да, за нас, — спустя миг отозвался Сандро.

На следующее утро Марко сидел рядом с отцом на обитой парчой скамье у кабинета комендаторе Буонакорсо. Они отдали Буонакорсо фотографию белокурой антифашистки — знакомой Альдо; им было велено ждать у дверей. Прошло два часа, за это время в кабинет заходили и выходили разные офицеры, Марко с ними не был знаком.

Он напряженно сидел на самом краю. Отец, в костюме, который надевал на похороны Альдо, был мрачен. Друг другу они не сказали ни слова. Марко приказал себе успокоиться, но это было невозможно. Слишком многое стояло на кону.

— Синьоры, — сказал выглянувший из кабинета офицер, — комендаторе Буонакорсо зовет вас.

— Спасибо, — хором ответили Марко с отцом. Они вошли в кабинет и отдали фашистский салют, Буонакорсо ответил тем же, а затем указал на два мягких кресла перед своим столом.

— Прошу вас, синьоры. Садитесь. — Они сели, а Буонакорсо занял свое место. — Не ожидал тебя здесь увидеть, Беппе.

— Я пришел поддержать Марко. Никто из нас не подозревал, на какое предательство способен Альдо. А ведь я его отец, мне следовало знать. Если кто и виноват, так это я. Если кого и наказывать — так меня.

Марко посмотрел отца, тронутый его словами.

— Папа, я сам могу за себя ответить.

Отец не обратил на него внимания, пристально глядя на Буонакорсо.

— Мы с вами оба ветераны войны и все понимаем. Уверяю вас, Марко так же предан партии, как и я. Что и доказывает принесенное им фото.

Буонакорсо отрывисто кивнул:

— Я ценю это Беппе. Нам известна ваша преданность. Ваша прямота. Теперь-то мы знаем: никто из вас не догадывался, что Альдо предатель. Наши друзья из ОВРА получили снимок, они проведут расследование в отношении этой женщины. Мы рады, что Марко не сотрудничал с Альдо и другими антифашистами.

— Спасибо. Ну так тогда это означает, что он вернется на работу в Fascio?

Марко был ошеломлен тем, как смело заступался за него отец.

Буонакорсо пригладил усы, затем посмотрел на Марко.

— Что ж, Марко, работа снова твоя. Мы оставим этот прискорбный эпизод в прошлом и больше не будем о нем вспоминать.

— Спасибо, синьор. — Марко с облегчением улыбнулся. — Вы не пожалеете, синьор.

— Я за этим прослежу, — снова вмешался отец.

— Спасибо.

Позади открылась дверь, и Буонакорсо посмотрел им за спину. Марко догадался, что кто-то вошел: он учуял запах сигаретного дыма.

— У меня есть еще просьба, комендаторе, — сказал Беппе, воздев палец. — Вы знаете нашего общего друга Массимо Симоне. Ему отказались предоставить особый статус в связи с новыми расовыми законами, на что, как мне кажется, он имеет полное право. Уверен, вы со мной согласитесь.

— Отказались, говорите? Массимо?

— Да, и эту несправедливость нужно исправить. Ему следует предоставить особый статус, учитывая его многолетнюю службу и преданность партии. Я за него ручаюсь и надеялся, что вы ему поможете.

Буонакорсо пожал плечами:

— Беппе, я не имею права решать такие вопросы, как бы мне ни хотелось помочь. Это вне моих полномочий.

— Я об этом догадывался, поэтому написал письмо в защиту Массимо. Надеюсь, вы передадите его в нужные руки. — Отец полез в карман пиджака, достал конверт и положил на стол.

— Обязательно, благодарю.

Буонакорсо взял конверт, и в этот момент от дверей раздался резкий смех.

Марко с отцом обернулись: к столу шагали два офицера ОВРА в форме, каблуки их черных ботинок звонко стучали по паркетному полу. Марко вздрогнул, узнав в одном из них громилу из ОВРА, который расспрашивал его об Альдо. Второй был тощим коротышом, в тонких пальцах он зажал сигарету. Марко не знал его, но незнакомец сверлил пристальным взглядом отца.

— Помнишь меня, Беппе? — спросил тощий.

— Кармине Веккио, — спокойно ответил отец.

— Ну что, теперь я выше тебя по званию, удивлен?

— Мне прихлебатели не начальство.

Марко тяжело сглотнул, такое ОВРА с рук не спустит.

— Bah! — Веккио затянулся сигаретой. — Да ты не изменился, старая кляча.

— Благодарю, — без улыбки отозвался отец.

— Не сметь! — рявкнул Веккио, из ноздрей у него вылетели струйки дыма. — Мог бы проявить уважение ко мне, а также к моему коллеге Стефано Претианни. — Он жестом указал на громилу, но тот никак не отреагировал. — И кстати, ты не в том положении, чтобы просить за своего дружка-еврея.

Отец Марко и ухом не повел.

— Это не просто просьба, он имеет заслуги перед родиной. Массимо Симоне — верный фашист. Он служил нашей стране в…

— Да что ты знаешь о верности, Беппе? Твой сын Альдо снабжал оружием предателей прямо у тебя под носом. И один Бог знает, на что на самом деле способен Марко.

Тот порывисто вскочил на ноги.

— Я предан партии, как и Массимо Симоне. Он заслужил особый статус!

Отец поднялся и встал рядом, он хранил самообладание, не отрывая взгляда от Веккио.

— Опять ты, Кармине, затеваешь ненужную драку, а я все так же не поддаюсь.

— Какую ненужную драку, Беппе? Как было в Капоретто? Поэтому ты трусливо сбежал?

— Ничего подобного.

— Докажи.

— Я не обязан тебе ничего доказывать.

— Вы, Террицци, меня не проведете. Я буду присматривать за вами в оба глаза. За вами обоими.

— Наслаждайся зрелищем.

Отец отвернулся и вышел, а Марко последовал за ним. Террицци вышли из кабинета, пересекли прихожую и миновали пост охранников. Спустились бок о бок по величественной мраморной лестнице — они были примерно одного роста и телосложения, каждый безошибочно угадал бы в них отца и сына. Но после произошедшего Марко задумался. Да знает ли он отца на самом деле?

Они спустились на первый этаж, прошли через арку и покинули Палаццо Браски. Пьяцца Навона заполонили спешащие по делам пешеходы; отец и сын остановились, чтобы попрощаться.

— Мне пора обратно в бар. — В солнечном свете глаза Беппе смотрели сурово.

— Я останусь здесь, — сказал Марко, ему было неловко. При других обстоятельствах он бы обнял отца, желая отблагодарить за то, что он помог ему снова получить работу. Но отношения были испорчены, так что это было невозможно. — Кстати, откуда ты знаешь Кармине Веккио?

— Это не важно.

— Как считаешь, Симоне дадут особый статус?

— Должны. Я немало заплатил.

— О чем ты? — удивился Марко.

— Что, по-твоему, было в том конверте, сынок?

Массимо сидел в кабинете, обхватив голову руками. На столе перед ним лежал новый свод расовых законов. Согласно сегодняшнему королевскому указу, членом фашистской партии он больше не являлся. Его выдворили из рядов фашистов. Он перечитал основное положение манифеста, надеясь, что постановление изменится. Однако все осталось по-прежнему, напечатанным черным по белому:

«Граждане Италии, которые, согласно закону, относятся к еврейской расе, исключаются из НФП, Национальной фашистской партии».

Массимо никак не мог осознать то, что видел собственными глазами. Его, юриста, этот закон сбивал с толку. Фашисты его предали, хотя он и другие евреи помогли Дуче прийти к власти. Массимо верил в Дуче, даже любил. Но и Дуче его предал. Газеты называли это «чисткой».

Дверь в кабинет была закрыта, но Массимо слышал, как на кухне разговаривают Джемма и Сандро. Закон их огорчил, но не опустошил, как его. Если он не фашист больше, то кто? Массимо не знал. Для него состоять в партии было не просто политическим решением. Партия была мерилом жизни, словно сама являлась законом, организованной системой правления, которая позволяла людям полностью реализовать свои способности.

Он вспомнил Марш на Рим — самое начало расцвета партии. Это было всего шестнадцать лет назад. У него с тех времен еще остались галстуки. И даже туфли. В тот год родился Сандро, и тогда Массимо был полон надежд, ведь он стал новоиспеченным отцом новорожденного сына и видел, как во главе его страны также становится новый отец. В ту пору он верил, что его жизнь складывается удачно, тем более что эпоха была благоприятная, особенно для римлянина.

Его взгляд бродил по кабинету: дипломы в рамках, стеллажи, заполненные учебниками и книгами по налоговому законодательству. То были артефакты прошлой жизни налогового адвоката, словно фрагменты мраморной колонны с Римского форума. Массимо превратился в развалину.

В окне он поймал собственное отражение. Он выглядел перепуганным и именно так себя и чувствовал. Массимо снова вспомнил об особом статусе, который ему не удалось получить. Если бы он добился успеха — мог бы остаться членом партии, но подвел себя и свою семью.

Массимо молился, чтобы Беппе и Марко смогли переломить ситуацию.

Элизабетта и Нонна по вечерам завели обычай выпивать по рюмочке anisette — сладкой анисовой наливки. Наступили трудные времена: все только и говорили, что о надвигающейся войне. Дела в «Каса Сервано» шли неважно — поток туристов почти иссяк, а евреи Трастевере пострадали от расовых законов, к которым местные обитатели питали отвращение.

Элизабетта все время думала о Сандро, у нее было разбито сердце: он больше ее не любил. Она-то любила по-прежнему, плакала ночами, тосковала по нему и тревожилась. Марко она избегала, не желая напрасно его обнадеживать, ведь теперь Элизабетта знала, что Сандро — ее единственный. К счастью, Марко все время пропадал в Палаццо Браски.

— Какой ужасный день. — Нонна опустилась на стул у орехового стола, на который проливала свет лампа из молочного муранского стекла. Окно было открыто, но теплый ветерок едва шевелил кружевные занавески. Ночью на Виа-Фьората обычно бывало тихо, вот и теперь слышалось лишь мурлыканье Рико: кот лежал в мягком кресле на салфетке, что защищала сиденье от шерсти. Он закрыл глаза, подогнул лапы, живот его был набит остатками branzino — морского окуня.

— Все наладится, Нонна.

— Но сначала станет куда хуже, девочка.

Элизабетта потягивала анисовую наливку из крошечной резной рюмочки — у Нонны таких была добрая сотня. Оказалось, старушка коллекционирует всевозможную стеклянную посуду: у нее было без счета наборов старинного фарфора, а также разных горок, комодов и шкафов для хранения этой коллекции. Шкафы стояли в каждой комнате маленького веселого дома, в них бок о бок громоздились наборы фарфора Royal Doulton, лиможского и минтонского фарфора, майолики, «Каподимонте» и многое другое. Выглядело несколько чудаковато, но дом становился удивительно уютным.

Постучали в дверь. Элизабетта поднялась, пересекла гостиную и открыла — у порога стоял Марко в форме, с широкой улыбкой на лице, держа под мышкой большую, празднично завернутую коробку.

— Buona sera, Элизабетта! — Марко приобнял ее свободной рукой и поцеловал в щеку.

— Какой сюрприз! — взволнованно сказала она. — Рада тебя видеть.

— Элизабетта, где твои манеры?! — крикнула из столовой Нонна. — Кто там? Почему не приглашаешь войти?

— Входи, пожалуйста, Марко. — Элизабетта открыла створку пошире, и Марко вошел в гостиную, молча осмотрев громоздкие шкафы. Она проводила его в столовую.

— Нонна, это Марко Террицци, Марко, а это…

— Синьора Сервано. — Нонна прищурила глаза с набрякшими веками. — Не твой ли это отец, Беппе, управляет баром «Джиро-Спорт»?

— Да. — Марко приятно улыбнулся.

— Это не ты ли пел Элизабетте серенаду в моем ресторане?

— Да, — кивнул Марко.

— Значит, ты ухаживаешь за Элизабеттой?

— Да, — просиял он.

— И каковы твои намерения? Благородные или так, побаловаться?

Элизабетта вздрогнула.

— Нонна!

— Конечно, благородные. — Марко расправил плечи. — Я люблю ее.

Его слова тронули сердце Элизабетты — к ее удивлению, оно откликнулось.

Нонна нахмурилась:

— Но жених из тебя не слишком заботливый, верно, Марко?

Тот моргнул:

— Простите?

— Ты ведь еще не был здесь, верно? Она живет со мной уже давно, ты знал об этом?

— Да, но мне нужно было работать.

— Так почему ты заявился в такой поздний час?

— Мне пришлось задержаться на службе, и…

— Ты же не думаешь, что она прямо сегодня пойдет с тобой на свидание?

— Beh, я надеялся, что мы поедим gelato.

— Разве ты не знаешь, что ей утром на работу? Считаешь, что можешь вот так прийти и сделать все по-своему?

— Нет, нет, я не…

— Запутался? Capito[92]. Ты же знаешь, что она хорошая девочка, верно? Не такая, как другие, понимаешь?

— Я знаю, что она не такая, как другие.

— Но почему ты так с ней обращаешься? Если у тебя благородные намерения, зачем приходить так поздно, да еще в самый первый раз?

Элизабетте хотелось убежать, но Нонну уже было не остановить. Она махнула на обернутый бумагой подарок Марко.

— А там у тебя что?

— О, это для Элизабетты. — Марко вытащил из-под мышки коробку.

— Ты же понимаешь, что тебе ее не купить, правда? Элизабетта, может, откроешь подарок?

— Открою. — Элизабетта совсем растерялась и даже не посмотрела Марко в глаза, когда он вручал ей свой дар. — Спасибо, Марко. А что за повод?

— Если я скажу тебе, ты поймешь, что…

— Basta! — оборвала его Нонна. — Говори побыстрее! Я хочу спать! Поторапливайся!

Элизабетта расхохоталась, а с ней и Марко. Она оборвала серебристую бумагу, он скомкал обертку, Элизабетта подняла крышку коробки и сняла слой белой папиросной бумаги.

Нонна чуть не свернула шею.

— Мне не видно! Поднимите повыше!

Убрав папиросную бумагу, Элизабетта ахнула: под ней оказалось прекрасное розовое платье, без рукавов и с круглым вырезом, из тонкого шифона с розовой атласной лентой на талии. Она подняла его; наряд был легче воздуха, словно создан для ночи, которой у нее никогда не будет, для жизни, которой ей не видать, такой изящный, роскошный и модный — он предназначался для принцессы, а не для официантки.

— И куда же она это наденет? — фыркнула Нонна.

— Нонна, пожалуйста… — Потрясенная Элизабетта прижала платье к груди. — Большое спасибо, Марко. Оно прекрасно!

— Не за что. — Марко тепло улыбнулся, его темные глаза сияли. — Меня пригласили на шикарный прием, и я решил пригласить тебя. Ты можешь надеть его туда.

— А как же туфли? — снова вмешалась Нонна. — Думаешь, у нее есть туфли для такого наряда? Или, может, ей пойти босиком?

— Я сама куплю себе туфли, Нонна. — Элизабетта все еще тосковала по Сандро, но на шикарном приеме наверняка будет весело, а она так давно не веселилась: каждый день напролет работала и вечером рано ложилась спать.

Марко коснулся ее руки.

— Ты пойдешь со мной, Элизабетта?

— Да, — горячо ответила Элизабетта.

— Ну хватит! — Нонна нахмурилась, указывая ему на дверь. — Спокойной ночи, Марко! Тебе пора! Добрых снов!

— И вам спокойной ночи, синьора Сервано, — хохотнул Марко.

Элизабетта убрала платье обратно в коробку, аккуратно сложив его и разгладив подол.

— Я провожу тебя до двери, Марко.

— Нет, не проводишь, — замахала на нее Нонна. — Марко сам выйдет, правда? Это ведь несложно? Глаза-то все видят? Ноги ходят?

— Да, синьора Сервано, спасибо. Спокойной ночи, Элизабетта. — Марко взял руку Элизабетты и нежно ее поцеловал, затем отправился к двери и покинул их дом.

Ей казалось, что ее сердце проснулось, хотя Элизабетта и не подозревала, что оно спит. Марко по-настоящему ее любил, и она готова была взять то, что он предлагает, но что это — просто развлечение, легкий роман или подлинная любовь, — Элизабетта не знала. Знала только, что чувствует себя счастливой. Она посмотрела на Нонну, но та хмурилась.

— Что случилось, Нонна? Он тебе не нравится?

— Он не для тебя, — ответила старушка, приподняв бровь. — Я ведь уже это говорила. Вам нельзя быть вместе.

— Но почему? — озадаченно спросила Элизабетта. — Почему он тебе не нравится?

Взгляд Нонны стал печальным.

— Присядь, дорогая.

Сандро спешил домой: ему только что стало известно о выходе очередного расового закона. Отныне евреям запрещалось зарабатывать на жизнь десятком профессий, включая врачебные специальности. Сандро боялся, что мать потеряет работу, поскольку евреев, не получивших особого статуса, надлежало внести в elenchi speciali — специальные списки, и их профессиональную практику приказали ограничить исключительно еврейскими клиентами. Мать трудилась в католической больнице Ospedale Fatebenefratelli, вряд ли там хватит пациентов, чтобы оправдать ее жалованье.

Сандро шагал по гетто мимо лавочников, сгорбившихся над газетами, и плачущих домохозяек, сбившихся в группки. Работу потеряло такое количество евреев, что улицы заполонили попрошайки, торговцы тряпьем и новоиспеченные бедняки, которые распродавали свое имущество. Из улицы, где прогуливались счастливые семьи, Виа-дель-Портико-д’Оттавия превратилась в торговые ряды отчаяния.

Магазины закрылись, мясная лавка не работала, поскольку расовые законы запрещали продажу кошерного мяса, чтобы помешать евреям исповедовать свою религию. Еврейские газеты перестали издавать, а евреи, состоявшие в смешанных браках, подавали прошения на получение особого статуса, чтобы быть причисленными к гоям. Люди эмигрировали, община уменьшалась; уезжали и раввины. Шквал фашистских законов, которые были направлены на то, чтобы исключить евреев из повседневной жизни страны и вовсе изгнать их из Италии, делал свое грязное дело.

Сандро вдруг понял, что идет не в том направлении: ноги сами несли его к старому дому на Пьяцца Маттеи. Им так и не удалось добиться особого статуса, так что адвокатскую практику отца закрыли, и дом свой они потеряли. Симоне переехали в маленькую квартирку в здании поменьше, сером и унылом, с потрескавшейся штукатуркой, как и многие другие на этой улице, такой убогой по сравнению с изысканной Пьяцца Маттеи.

Сандро добрался до дома, взбежал по разбитым ступенькам на третий этаж и открыл дверь в их новую квартиру. Воздух в помещении был спертым, Сандро бросил рюкзак на пол в тесной кухне, которая служила одновременно гостиной и столовой. Гостиную же отвели под спальню родителей, а Сандро досталась комнатушка, где едва помещалась кровать. Пусть и тесноватая, зато, по крайней мере, солнечная, поскольку заднее окно выходило на юг.

— Мама, я слышал новости. Тебя уволили из больницы? — Сандро подошел к родителям, с мрачным видом восседавшим за кухонным столом.

— Да, — тихо ответила мать. Ее глаза покраснели и опухли, на отрешенном лице залегли морщины. Джемма надела серое платье и жемчуг, пытаясь хотя бы выглядеть достойно, хотя сердце ее наверняка разрывалось.

— Мне так жаль. — Сандро обнял мать, а затем сам сел за маленький деревянный стол. Они продали почти всю мебель — кроме книжного стеллажа, заставленного учебниками по математике Сандро, старинными романами Розы и древними профессиональными пособиями его родителей, — и все свои ценные вещи, только семейная менора и серебряные подсвечники приткнулись в шкафу.

Мать помолчала, поджав губы.

— Когда до нас дошли эти новости, я как раз приняла чудесную малышку, такую крупненькую. — Она сглотнула комок в горле. — Сложно смириться, что все закончилось. Я так долго там работала. Я любила свою работу! Любила медсестер в родильном отделении, они особенные.

— Знаю, — кивнул Сандро, который слышал это много раз.

— Ужасно, что у моих пациенток больше не будет возможности попасть к врачу-женщине. Особенно у первородящих. Со мной им было куда спокойнее. Жаль, я не смогу больше им помогать.

Сандро знал, что матери приходилось бороться с ущемлением ее профессиональных прав со стороны других врачей.

— Всех врачей-евреев уволили?

— Да.

— И в других отделениях тоже?

— Да, во всех.

— Еще до даты вступления закона в силу, — перебил отец, качая головой.

Он, как обычно, был при галстуке и в костюме, но лацканы уже выглядели поношенными.

— Начальство я не виню, — со вздохом добавила мать. — У них и выбора-то нет. Они должны исполнять закон. Джанкарло сказал, что им это очень тяжело далось, а Моро плакал, когда я забирала документы. После всего Альберто пригласил нас всех на кофе. Сестра Анна Доменика и другие медсестры плакали.

Сандро знал их всех. Он познакомился с большинством коллег матери, забегая в больницу после школы.

— Это я виноват. — Его отец взъерошил волосы. — Добейся я для нас особого статуса, ты бы сохранила работу, Джемма. Я должен был его получить. Я его заслужил. Мы все заслужили.

— Ты старался изо всех сил, как и Беппе. Мы все сделали что могли.

— Неправда! — покачал головой отец. — Знаешь, о чем поговаривают? Ходят слухи, что некоторые дают за особый статус взятки. Что заместитель министра внутренних дел Буфарини затеял махинации. Он ярый антисемит, но наши деньги ему вполне по душе. — Он снова покачал головой. — Я подвел тебя, дорогая.

— Не подвел, Массимо. Нет никаких гарантий, даже со взятками.

— Это все моя вина, все. Я полагался на разум. Закон. Правосудие. До сих пор не верится, что мне отказали.

Слушая родителей, Сандро все больше тревожился за отца: после того как его выгнали из партии, тот впал в тоску. То и дело вспоминал о том, что ему не удалось получить особый статус, снова и снова винил себя. В последнее время даже начал носить с собой папку с записями, это превратилось в навязчивую идею. Вот и сейчас, как Сандро и предполагал, отец открыл ее и начал зачитывать вслух:

— Вот последние данные о предоставленных на сегодняшний день статусах, которые подтверждают мою точку зрения. Согласно последней переписи населения, право на особый статус имеют три тысячи пятьсот две еврейские семьи. Это четыреста шесть семей погибших в бою, семьсот двадцать одна семья добровольцев, одна тысяча пятьсот девяносто семь семей награжденных за воинскую доблесть и три семьи пострадавших за партию. — Отец очеркнул ногтем строку своих заметок. — Итак, на сегодняшний день семьсот двадцать четыре семьи фашистов-ветеранов получили особый статус, среди них должны были быть и мы. Мы должны были там быть! Это могли быть мы, так просто. Если бы закон не толковали столь строго!

Мать вздохнула:

— Мы сделали все, что могли, и даже без моего жалованья мы не бедствуем. У нас остались сбережения и облигации, которые нам вручили, когда забирали дом.

— Верно, — с облегчением кивнул Сандро. По закону право собственности на их старый дом отходило специальному правительственному учреждению, EGELI[93], взамен родители получили тридцатилетние облигации. Сделка оказалась невыгодной: облигации не имели справедливой рыночной стоимости, а срок их погашения наступал только через тридцать лет.

— Не волнуйся, Массимо. — Мать обняла отца за плечи. — У нас достаточно средств, нам хватит на пропитание на целый год, а там, возможно, этот кошмар уже закончится. Ты распоряжаешься деньгами, так что тебе лучше знать.

— Джемма, кхм, мне нужно тебе кое-что сказать. — Морщинистое лицо отца побледнело. — У нас не так много денег, как тебе кажется. Осталось меньше половины.

— О чем ты? — озадаченно нахмурилась мать.

У Сандро заныло в животе, но он не стал перебивать родителей.

— Beh, это трудно объяснить. — Отец принялся рыться в своих бумагах. — Я веду учет денег, которые снимал. Все где-то здесь.

— Что? — Мать отпрянула в ужасе. — Ты снимал деньги с нашего счета? Зачем?

— Я выдавал ссуды в синагоге.

— Кому? — Глаза матери за стеклами очков распахнулись.

— Я одалживал средства своим клиентам до тех пор, пока они не получат особый статус — или в случае, если им его не предоставят. — Отец продолжал рыться в бумагах, бормоча все быстрее и неразборчивее. — Джемма, так много людей, которым еще хуже, чем нам, и, когда я сижу прямо перед ними, зная, что у нас есть деньги, а у них нет, я протягиваю руку помощи. Как сказано в Торе, это tzedakah — праведное подаяние, справедливое пожертвование, средства на благотворительность, — мы должны делиться тем, что у нас есть, и я решил, что ты не будешь против.

— Но они никогда не смогут вернуть долг. Ни у кого больше нет работы.

— Просто я не думал, что тебя уволят, но даже если так — нам должны были выдать особый статус, вот в чем дело, такая вышла ошибка. Давайте я покажу вам свое заявление…

— Не стоило раздавать деньги, Массимо, или одалживать — везде только и говорят о войне. Если она грянет — нам понадобится каждый грош.

— Послушайте меня… — Сандро встал, на него будто снизошло спокойствие. — Мы не можем жить прошлым. Хватит вспоминать об этом статусе, папа. Мама, может, ему и не стоило одалживать деньги, но теперь их у нас нет. Нам нужно начинать с нуля и шагать вперед.

Мать подавленно простонала:

— Но нам не на что жить!

— Но я тоже зарабатываю. У нас еще осталась половина тех сбережений. Я сяду, подведу баланс и все расскажу. Я неплохо умею считать, если помнишь.

— Подождите, дайте-ка я еще раз все проверю. — Отец снова полез в свою папку, но Сандро вырвал ту у него.

— Теперь папка будет у меня, папа.

— Мои записи? Нет, нет, нет. — В глазах отца загорелся тревожный огонек. — Сынок, мне нужны мои записи…

— Я сберегу их для тебя.

Отец молча воззрился на него, а Сандро осознал, что теперь он встал во главе семьи.

— Спасибо, Сандро, — сказала мать, натянуто улыбнувшись.

Казалось, Элизабетта должна быть счастлива, а она не могла вдохнуть полной грудью. Они с Марко отправились на роскошный прием в Палаццо Браски, присоединившись к толпе разодетых пар, что входили внутрь. Она все еще была потрясена рассказом Нонны о ее матери и отце Марко, об их романе, который они закрутили во времена ее детства. Элизабетта всегда подозревала, что мать неверна отцу, но никогда бы не догадалась, что она изменяла с Беппе.

Люди оборачивались полюбоваться новоприбывшими, и Элизабетта подумала — наверняка они очень красивая пара: она в чудесном розовом платье и новых туфлях и Марко с блестящими волосами, загорелым лицом и в темной форме. Элизабетта сомневалась, рассказывать ли ему о родителях и стоит ли вообще с ним встречаться. Нонна была категорически против, но Элизабетта решила действовать по ситуации. Ей нравилось общество Марко, и мысль о приеме ее тоже пленяла. Последнее время она жила будто старушка — вся в работе, а еще грустила после разрыва с Сандро. Хватит по нему тосковать. Его больше нет рядом.

Пока они стояли в очереди к Палаццо, Марко держал ее за руку и развлекал забавными историями, а когда оказались у входа, он кивнул на элегантный фасад дворца, украшенный трехцветными лентами и большим флагом с фашистским littorio[94] — символом Рима.

— Красивое убранство, правда? Я помогал устанавливать.

— Оно великолепно.

— Я так рад, что ты согласилась пойти. Я скучал по тебе. — Марко ослепительно ей улыбнулся, и Элизабетта задумалась: возможно, мать была так же очарована его отцом. Ей стало не по себе: она не хотела походить на мать даже в мелочах, происходящее ее вдруг покоробило. Она рассчитывала, что справится, но теперь засомневалась. Посетители теснились у входа, в нос били запахи сигаретного дыма и тяжелых духов. Элизабетту слегка замутило.

— Будет очень весело, правда? Мой шеф пошел на повышение. — Марко сжал ее руку, взглянул на нее и склонил набок голову. — Что с тобой, Элизабетта?

— Мне так жаль. — Она выпустила руку Марко, развернулась и пошла через толпу в обратном направлении.

— Элизабетта! — Марко поспешил за ней, но она не остановилась. Он догнал ее перед фонтаном и снова взял за руку. — Что стряслось? Куда ты?

— Мне нужно уйти. Я не могу остаться с тобой. Мне и приходить не стоило.

— Почему? Что происходит, cara?

Секрет словно обжигал Элизабетту.

— Ты не все знаешь. Нонна мне кое-что рассказала о моей матери…

— Уже знаю. — Марко осторожно сжал ее руку, нежно посмотрел на нее. — Я знаю о моем отце и их романе.

— Что? Как? — Лицо обожгло жаром. Элизабетте стало неловко, словно ее в чем-то уличили. — Такой позор…

— Пожалуйста, присядь. — Марко, не выпуская ее руки, потянул Элизабетту к бортику фонтана.

— Мне за нее так стыдно!

— И мне тоже. Никогда бы не подумал, что отец на такое способен. Даже разговаривать с ним больше не могу. И все же что бы между ними ни произошло — к нам это не имеет никакого отношения.

— О чем ты? Это же наши родители.

— Именно. Мы — не они.

— Нонна сомневается, что мы сможем быть вместе.

— Ты взрослый человек, Элизабетта. — Марко посмотрел на нее; взор его темных глаз был необычайно уверенным. — Мы с тобой знаем друг друга с самого детства. Клянусь, с тех пор я тебя и люблю. Мы — Марко и Элизабетта. Такие, какие есть, между нами все по-прежнему.

— Не знаю. — Элизабетте хотелось с ним согласиться, но она совсем растерялась. — Как теперь нам встречаться? Что скажут твои родители? Твоя мама? Нонна говорит, у нас ничего не выйдет.

— Ты слишком тревожишься. Мы здесь, ты и я. Это настоящее, а не прошлое. В этом платье ты такая красавица, мы идем на роскошный прием. — Марко медленно ухмыльнулся, в глазах блеснул озорной огонек. — И мы будем танцевать…

— Нам не стоит…

— Смотри! — Марко обхватил ее за талию и поднял в воздух, закружив так, что платье задорно взметнулось; в голове у Элизабетты зашумело, она засмеялась, а он все вращал ее, подбираясь ближе к Палаццо Браски. Роскошную публику, толпившуюся у входа, Элизабетта видела будто сквозь дымку, она прижалась к Марко, обхватив его руками за шею, а когда они оказались у дверей, Марко поставил ее под арку и нежно поцеловал, отметая возражения.

Марко спешил на встречу с Сандро; он подслушал кое-какие разговоры коммерсантов: они сбивались в тревожные группки, и все судачили о начале войны. В начале месяца Гитлер вторгся в Польшу; в Европе повсюду вспыхивали вооруженные столкновения и процветал страх. Великобритания и Франция объявили войну Германии, и римляне находились в подвешенном состоянии. Италия еще не вступила в войну, но Палаццо Браски пребывал в состоянии повышенной боевой готовности. Марко работал круглые сутки, предсказать что-либо было невозможно.

Он подошел к Пьяцца Бокка-делла-Верита, которая находилась в стороне от дороги; рядом раскинулся небольшой парк, необычайно тихий и спокойный. Площадь эта находилась в одной из самых старых частей города, сразу за гетто, и из-за обилия древних невысоких зданий открывался вид на широкое солнечное небо. Ему встретилось лишь несколько прохожих, да и транспорта на Виа-Луиджи-Петроселли и Виа-Санта-Мария-ин-Космедин было немного.

Он заметил Сандро, который ждал его на каменной скамье, но вид друга встревожил Марко. Сандро, сгорбившись, читал газету. Он был сам на себя не похож: сутулился и казался старше в этом поношенном коричневом пиджаке и галстуке. Марко волновался за него, потому и пригласил встретиться.

— Сандро! — окликнул друга Марко. — Помнишь, как мы здесь играли?

Сандро поднял голову, отложил газету и улыбнулся.

— Как в старые добрые времена, да?

— Да. — Марко поприветствовал его и присел рядом. — Голова так и шла кругом, пока мы бегали вокруг храма. — Он имел в виду храм Геркулеса Непобедимого, небольшое круглое здание из мрамора, огороженное высокими колоннами, что поддерживали крышу из красной черепицы. — Просто чудо, что нас не стошнило.

— Тебя как раз и стошнило, разве не помнишь? Вырвало!

— Забыл, — хохотнул Марко. — Мы проводили здесь больше времени, чем в школе. И веселились мы в те дни больше.

— Эй, ты сейчас разговариваешь с учителем, не забывай.

— Ах, верно. — Марко оглянулся и с беспокойством посмотрел на Сандро. — Как дела, брат?

— Ужасно.

— Dimmi tutto[95].

— Мать уволили, теперь она подвизается акушеркой. Отец весь день торчит в синагоге. — Сандро пожал плечами. — Он помогает людям, но что-то с ним не так. Он не в себе, что-то с головой. Похоже, потеря дома не прошла для него даром.

— О нет. — У Марко заныло в груди. — Мне так жаль, что не удалось получить для вас особый статус. Мой отец хочет еще попробовать.

— Спасибо. — Сандро улыбнулся, качая головой. — Вряд ли что-то выйдет. Папа говорит, они чинят препоны. Это так ужасно — чувствовать, что тебе не место на твоей родине. Теперь я еврей, а не итальянец. И это все меняет.

— Для меня ты всегда будешь итальянцем. Мы с тобой одинаковые — ты и я.

Сандро поджал губы.

— Нет, мы не одинаковые, я точно знаю. Теперь я это понимаю, как и многое другое.

— Что ты имеешь в виду? Мы остались прежними. И всегда были такими.

— Нет, я еврей, и всегда им был. — Сандро спокойно посмотрел ему в глаза. — Ты считаешь, будто все осталось по-прежнему, но ты не в том положении. Твоя жизнь не изменилась, а моя пошла наперекосяк. По мнению фашистов, мы не равны.

— Не все фашисты поддерживают расовые законы.

— И все же именно они за это в ответе.

— Но я — нет, — уязвленно отозвался Марко. Он вдруг остро ощутил на себе черную рубашку. — Моя форма — это не я, к тому же и ты когда-то был фашистом.

— Но теперь уже нет, и мой отец тоже. Он все еще этого хочет, но его вышвырнули из собственной партии.

Марко будто ударили в грудь, он не знал, что ответить, и Сандро смягчился:

— Слушай, я не против отличаться. Я горжусь тем, что я еврей. Но мне хочется быть равным — как раньше. Когда тебя принижают, это ужасно. Я не могу об этом не думать. Я чувствую себя неполноценным, хуже других. На отшибе. Официально.

— Понимаю, — сказал Марко, но сомневался, что на самом деле понимает. Или что мог бы понять.

— Знаешь, что еще хуже? Мне страшно выходить за пределы гетто. Даже сюда, где мы раньше играли. Я опасаюсь всего в своем родном городе.

— Мне очень жаль, правда. Со мной тебе бояться нечего.

— Знаю. — Сандро улыбнулся, но улыбка быстро угасла. — Мир изменился с приближением войны. Как считаешь, мы тоже будем воевать? На работе ничего такого не говорят?

Марко вздохнул, потому что этот вопрос мучил и его.

— Ходят слухи, будто Дуче полагает, что у нас нет золотого резерва для войны. Он хочет, чтобы Италия сохранила нейтралитет.

— Если только он не передумает, как с ним это все время случается.

— Что? — Марко, который сам встречался с Дуче, оскорбился. Ему никогда не забыть тот вечер на балу, когда он взобрался на колонну. Муссолини пожал ему руку, лично поблагодарил и сказал, что он — великолепный образчик молодого итальянского фашиста. Но Марко не посмел бы сообщить это Сандро. Это лишь еще больше обидит друга, к тому же на балу с ним была Элизабетта, и весть о ней тоже причинит Сандро боль.

— Он ведь передумал насчет расовых законов, правда? До этого Муссолини не волновали евреи. Вот почему мой отец ему верил, да и я тоже. А он от нас отвернулся. Это настоящее предательство.

Марко сглотнул комок в горле. Это правда, и нужно ее признать.

— Ты прав, но вряд ли он изменит свое мнение о войне.

— Страшно подумать, что Италия когда-нибудь станет союзником Гитлера. — Сандро содрогнулся. — Нацисты — безжалостные антисемиты, очень жестокие. Они истребляют немецких евреев, поговаривают даже, что нападают и на польских.

— Здесь такому не бывать.

— Я все равно опасаюсь.

— Не надо. — Марко коснулся его руки. — Чем я могу помочь, Сандро? Что могу сделать?

— Ничего, спасибо.

— Теперь я получаю жалованье. Если вам что-то нужно, я могу…

— Нет, нет, у нас все хорошо. — Сандро выпрямился, и Марко сменил тему, чтобы не обидеть друга.

— Как Роза?

— Все еще в Лондоне. Ее муж поступил на службу в Королевский военно-воздушный флот. Иногда от нее приходят письма. — Сандро прикусил губу, нахмурился. — Надеюсь, она цела. Если Италия вступит в войну, нам придется воевать с ее мужем.

— Этого не будет.

— Надеюсь, что нет, — сказал Сандро с явным беспокойством, и Марко охватила грусть. Он и не догадывался, что в столь юном возрасте им с Сандро придется задаваться вопросами жизни и смерти. Они помолчали, но поняли друг друга без слов, как понимают лишь старые друзья.

— Давай перекусим, — предложил Марко, разрушая чары. — Умираю от голода. В обед пришлось работать.

— Хочешь куда-нибудь пойти?

— Нет, я для нас кое-что захватил. Марко потянулся к рюкзаку и достал бумажный пакет с supplì, испускающий восхитительный аромат.

— Supplì? — Сандро нахмурился, приоткрыв рот.

— Ага. Я их обожаю, а ты?

— Конечно, — спустя миг согласился Сандро. — Но я не голоден.

— Точно? — удивился Марко. — Я взял четыре.

— Спасибо, не надо.

— Как хочешь. — Марко откусил supplì, ощутив восхитительный вкус панировки, риса, помидоров и сыра.

— Я должен кое-что сказать тебе насчет Элизабетты. — Сандро помолчал. — Я уже не испытываю к ней прежних чувств. То, что было раньше, прошло.

— Davvero? — Ликующий Марко обнял друга. Он влюблялся в Элизабетту все сильнее и обрадовался, что больше не придется соперничать за нее с Сандро. — Но что случилось?

— Не знаю, разлюбил. — Сандро пожал плечами, но у Марко появилась догадка:

— Ты повстречал другую? Давай, говори всю правду.

Сандро помедлил, потом улыбнулся:

— Да, повстречал.

— Чудесная новость! Как ее зовут? — Марко был счастлив за друга, ведь Сандро сам не догадывался, как нуждался в женщине. Каждому мужчине она нужна.

— Анна.

— Где вы познакомились?

— В школе. Она только что переехала сюда со своей семьей. Очень красивая.

— И ты ей нравишься?

— Да.

— Браво, Сандро! — Сердце Марко воспарило от радости за них обоих. — Значит, мы больше не соперники? Клянешься?

— Да, — кивнул Сандро. — Элизабетта твоя.

— Спасибо, друг! Теперь мы будем счастливы! — Марко охватило облегчение. — Я почти не спал, тревожился, что она выберет тебя.

— Нет, Марко. Это всегда был ты. — Сандро снова улыбнулся — вышло немного грустно.

— Пусть у вас с Анной все сложится.

— И у вас с Элизабеттой.

— Мы друзья навек, Сандро. Несмотря ни на что.

— Несмотря ни на что, — повторил Сандро, скрепляя узы дружбы.

Полуденное солнце пробивалось сквозь кружевные занавески в спальне Нонны; Элизабетта вошла проведать старушку. Нонна заболела бронхитом и лежала в постели в ночной рубашке в розовый цветочек, накрытая белым стеганым покрывалом. Спальня была уютной, хоть и тесной: здесь уместилось четыре разнокалиберных шкафа с фарфором, а также простая кровать, стул с перекладинами на спинке, ночной столик из сосны и комод. Над изголовьем висело керамическое распятие, а рядом — выцветшая фотография предыдущего папы, менять ее на портрет папы нынешнего Нонна отказывалась. Она была римской католичкой, но высшей властью почитала себя.

— Как вы себя чувствуете, Нонна? — Элизабетта поставила стакан с водой на ночной столик.

— Недавно спрашивала, уже забыла?

Элизабетта разгладила одеяло, скрывая тревогу.

— Цвет лица у вас сегодня получше. Идете на поправку.

— Ну а ты как думала! И когда я смогу снова работать?

— Когда доктор позволит.

— Да что он там знает!

— Побольше нашего. — Элизабетта потрепала Нонну по руке. Если старушка ерничает, значит, наконец приходит в себя. — Что-нибудь принести, пока я не ушла?

— Может, хватит расспрашивать?

— Хорошо. Постараюсь вернуться пораньше.

— И снова меня терзать?

— Ну конечно, — улыбнулась Элизабетта. — Пока меня нет, Паоло за вами присмотрит.

— А куда это ты направляешься? И почему так разоделась?

— У меня встреча с Марко. — Она зашла домой переодеться после работы и надела бледно-голубое хлопковое платье с перламутровыми пуговицами.

— Неужели? — Нонны прищурила свои глаза с набрякшими веками. — А как же его отец и твоя мать?

— Это не важно, — невозмутимо ответила Элизабетта, и уже не в первый раз.

— Разве ты не знаешь, что совершаешь большую ошибку?

— Я же говорила, что мы решили не жить прошлым.

— Нельзя жить настоящим, не зная своего прошлого, — усмехнулась Нонна. — Все римляне живут одновременно в прошлом и настоящем. Пройдись по старой базилике Санта-Мария в Трастевере. Нельзя притвориться, что ее не существует.

— А это тут при чем? Храм — это просто строение.

— Ну так что? От этого оно лишь заметнее. — Нонна ткнула в нее узловатым пальцем. — Если бы прошлое Марко было строением, ты бы не смогла отрицать его наличие. Ты и впрямь не понимаешь, о чем я тебе твержу? Как примет тебя его отец? А его мать?

Элизабетте не хотелось из-за этого тревожиться.

— Это не прошлое Марко, это прошлое его отца.

— Если выйдешь за него — выйдешь за всех Террицци.

— Нонна, мы о женитьбе даже не думали.

— Но с этого все и начинается. Разве ты не знаешь, что я всегда права?

— Нонна, это будет единственный раз, когда вы ошибаетесь. Ну все, мне пора.

— Ну почему ты меня не слушаешь?

— Слушаю, Нонна. Просто не всегда слушаюсь. Ciao. — Элизабетта поцеловала старушку в щеку и погладила кота, который устроился в изножье кровати. — Ну, веди себя хорошо, Рико.

— А когда это он себя плохо вел? — Нонна пошевелила под одеялом пальцами ноги, играя с котом. — Он куда лучше тебя. Он слушается!

— Вовсе нет. — Элизабетта вышла из комнаты, улыбнувшись на прощание. — До свиданья!

— Он меня слушается! — прокричала ей вслед Нонна.

День выдался солнечный, хоть и холодный; Роза радовалась возвращению на родную землю. Сердце ее забилось, когда она увидела пальмы, выстроившиеся вдоль Тибра, — зрелище, которого в дождливом Лондоне ей так не хватало. Темзе ни за что не сравниться с этой рекой — ярко-зеленой, обласканной солнцем. Роза шагала по набережной Ченчи мимо людей на тротуаре, наслаждаясь музыкальными переливами родной речи и отмечая эмоциональность соотечественников, которые жестикулировали во время разговора. Она не понимала, насколько итальянцы другие, пока не оказалась в Лондоне, и пусть Роза любила Дэвида и ей нравился круг их британских друзей, она была рада вернуться домой, даже в таких обстоятельствах.

Роза улетела из Лондона посольским рейсом, ей повезло приобрести билет до Рима, ведь поездки были ограничены. Дэвид служил в Королевском военно-воздушном флоте, а она следила за новостями о расовых законах на родине, которые систематически отнимали у итальянских евреев гражданство, профессию и собственность. Она поняла, что нужна родителям, хотя те в своих письмах об этом умалчивали.

Оказавшись у гетто, Роза прошла мимо маленькой белой церкви Сан-Грегорио-делла-Дивина-Пиета — древнего храма, знакового для евреев, особенно теперь. В 1500-х годах евреев из гетто каждое воскресенье заставляли ходить сюда на мессу, чтобы обратить в христианство. На фасаде цвета слоновой кости был изображен распятый Иисус, а под ним — библейское изречение, укоряющее евреев: «Всякий день простирал Я руки Мои к народу непокорному, ходившему путем недобрым, по своим помышлениям, — к народу, который постоянно оскорбляет Меня в лицо»[96].

Роза, содрогнувшись, отвела взгляд. Она посмотрела на Темпио Маджоре — Большую синагогу, что стояла прямо напротив, — ее яркая лимонная штукатурка в лучах солнца окрасилась золотом. Разноцветные витражи на квадратном куполе сияли, но Розу восхищала сама незыблемость этого здания. В этом строении она черпала силу.

Роза зашагала дальше по Виа-дель-Портико-д’Оттавия, неухоженный вид гетто ее потряс. Мужчины и женщины продавали бывшую в употреблении обувь, одежду, кастрюли и сковородки с тележек, тачек и лотков. Прежде на этой улице располагались оживленные магазины, но теперь большинство из них было закрыто. Люди перебирали товары, бродили вокруг, разговаривали друг с другом и даже попрошайничали. Все прохожие в старой или требующей починки одежде казались ей потрепанными. Исчезли счастливые, здоровые и шумные семьи, несущие домой полные продуктов сумки, из квартир больше не доносились аппетитные ароматы pollo arrosto — жареной курицы и pesce fritto — жареной рыбы.

Роза чувствовала себя не в своей тарелке, словно никогда здесь раньше не бывала; люди стали оглядываться на нее, когда она проходила мимо. Она поняла, что отличается от других в своем красном шерстяном пальто с модной баской на талии, шляпке и коричневых туфлях. Так одеваются в Лондоне, а не в гетто.

Розе стало неловко, и она ускорила шаг. Она шла мимо лотков, и вдруг ее взгляд привлекла стопка подержанных книг. Женщина склонилась, распаковывая томики, и Роза заметила ее седые волосы, закрученные в узел. Прическу она узнала мгновенно. Онемев от потрясения, Роза поняла, что эта женщина — ее мать. А книги, которые та продает, — ее собственные.

Джемма сильно постарела, на милом лице появились новые морщины, а по бокам рта залегли глубокие складки. Ее старый коричневый плащ был весь в пятнах, а черные кожаные туфли — растоптаны. Мать закончила расставлять книги на лотке, раскрыв их для устойчивости, затем подняла взгляд и заметила Розу.

— Роза, это ты? Вернулась? — Мать раскинула руки, ее глаза за очками в проволочной оправе светились счастьем.

— Да, мама! — Роза спрятала тревогу, поставила чемодан и обняла мать. — Я так рада тебя видеть!

— Я тоже рада, дорогая! Я так по тебе скучала! — Мать крепко ее обняла. Роза почувствовала, что та сильно похудела, но, не подав виду, высвободилась из объятий матери.

— Я решила сделать тебе сюрприз. Не знала точно, улечу ли.

— Поздоровайся со всеми! Помнишь Ванду делла Сета ди Вероли? А вот Селеста Сермонетта! Смотрите все — моя Роза дома!

Мать начала заново знакомить ее со всеми, ведя светскую беседу, словно все шло как обычно, и Роза натянуто улыбнулась. Лица казались постаревшими, одежда обтрепанной, а мужчины, которые прежде днем работали, все были здесь. Роза догадалась, что ее соседей и родителей ее друзей уволили. Раньше они были ремесленниками, учителями, электриками, бухгалтерами, перевозчиками грузов, торговцами утилем, владельцами магазинов, портными, точильщиками ножей, сапожниками и пекарями.

Тут Роза вспомнила про свой чемодан. Она повернулась его взять, но чемодана и след простыл.

В гетто стояла глухая ночь, начал моросить дождик, и Марко на велосипеде прибавил ходу. На улицах не было ни души, все спали, поэтому он всегда выполнял свое секретное задание в такой час. Он уже несколько месяцев доставлял продукты и деньги к дверям Сандро. Марко доезжал до их новой квартиры, взбегал на третий этаж, вешал сумку на дверную ручку и исчезал. Они с отцом не хотели, чтобы Симоне знали, от кого гостинцы, — им было бы неловко.

Марко катил по Виа-Каталана, широкой улице, проходившей мимо синагоги, резиновые колеса подпрыгивали на брусчатке. Светлая штукатурка синагоги хорошо была видна в темноте, квадратный купол возвышался под грозовым небом. Марко свернул направо, на Виа-дель-Темпио, и проехал мимо жилых домов, ставни которых были закрыты от холода. В одном из дверных проемов устроилась на ночлег семья, укрывшись одним одеялом.

Марко отвел взгляд. Тяжело было видеть, какие лишения испытывали люди на улицах гетто, и он опасался, что может стать еще хуже. Его шеф и все остальные в Палаццо Браски считали, что Муссолини передумает и что Италия вступит в войну на стороне Германии.

Марко рулил домой по набережной Ченчи, и огни, что горели вдоль берега Тибра, в тумане были едва различимы. Он склонил голову, прячась от дождя. Движение было небольшим, и он выехал из гетто. В форме Марко там больше не появлялся, даже ночью. На него обращали внимание, и на лицах прохожих отражались то испуг, то отвращение. Его коробило, что евреи боятся фашистов, но он их не винил.

Марко прибавил ходу, приближаясь к Понте-Фабричио. Он стал плохо спать. Он все еще верил в фашизм, но антисемитизм отторгал, и это разрывало его изнутри. Марко не знал, чем еще может помочь семье Сандро, кроме как позаботиться, чтобы они не голодали.

Его отец с ним согласился. Теперь это было единственное, что их объединяло, хотя они по-прежнему почти не разговаривали.

Марко уже почти добрался до Понте-Фабричио, когда заметил, что позади едет машина. Он с досадой прибавил скорость. Машина тоже покатила быстрее. Оглянувшись через плечо, Марко увидел темный седан. Не понимая, зачем машина пристроилась за ним, Марко поднажал, рискуя поскользнуться на мокрой мостовой.

Двигатель взревел, и автомобиль пронесся мимо; Марко выругался. Внезапно преследователь вильнул вбок и резко остановился, подрезав Марко.

От потрясения Марко вскрикнул. Нажать на тормоз он не успел. Между ним и машиной не хватало места. Он безотчетно дернул руль вверх. Велосипед вылетел на тротуар, едва не задев решетку радиатора автомобиля. Марко соскочил с сиденья, удержавшись на ногах. Велосипед врезался в каменную стену набережной Тибра.

— Что за черт?! — Марко в ярости обернулся. Автомобиль был черным седаном. Он вспомнил, что на таких ездит ОВРА, тайная полиция.

Водитель и пассажир выскочили из авто, их темные силуэты были едва различимы во мраке. Они побежали к нему. Он узнал медвежий силуэт водителя. Стефано. Вторым — тощим — был Кармине.

— Ах ты кусок дерьма! — Стефано схватил Марко за воротник и прижал к каменной стене. Кармине, подбоченившись, наблюдал. Тем временем раздался гудок автобуса, которому седан преградил путь. На набережной собралась пробка — автомобили не могли проехать.

— Пусти! — Марко вырвался, рубашка порвалась. Они могли убить его на месте, и им сошло бы это с рук. ОВРА все сходило с рук.

— Зачем в гетто ездил? Жидолюб!

— Не ваше дело! — Марко потянулся к велосипеду, но Стефано снова его сцапал.

— Думаешь, мы не знаем, чем ты занимаешься? Обедаешь с дружком-евреем? Ездишь туда по ночам? Сношения с евреями наказуемы! Решил, что правила не для тебя? Сдохнешь, как твой брат!

От горя и злости Марко просто взорвался. Он вмазал Стефано, и тот ударил в ответ. Сцепившись, они упали на мостовую. Марко, словно сорвавшись с цепи, обрушил на здоровяка град тумаков. Тот, хрипя, начал бить сильнее. Движение на набережной встало, загудели клаксоны.

Марко лупил Стефано, не обращая внимания на жгучую боль. Кармине закричал на товарища. Стефано оторвался от Марко и бросил его на мостовой. Тот, пошатываясь, поднялся на ноги. Кровь с лица капала на тротуар. Дождь лил ему на спину. Стефано и Кармине запрыгнули в машину, захлопнули двери и умчались.

Элизабетта ждала за дверью спальни Нонны, пока доктор Пасторе закончит осмотр: у старушки снова обострился бронхит. Элизабетта тревожилась за Нонну, ей вспомнился день смерти отца. Сам доктор об этом разговора не заводил, и она старалась забыть о том ужасном утре.

Доктор Пасторе с тех пор полысел и потолстел еще сильнее, а с Элизабеттой стал держаться более неприветливо, хотя приходил всегда, когда Нонне требовалась помощь, даже по вечерам — старушку в округе все уважали.

— Доброй ночи, Джузеппина. — Доктор Пасторе появился на пороге, держа свой видавший виды черный саквояж. — Вам нужно отдохнуть.

— Тогда что ж вы мне мешаете? — отрезала Нонна, но доктор Пасторе покинул спальню и закрыл за собой дверь.

— Как она? — спросила Элизабетта и затаила дыхание, ожидая ответа.

— Вредничает, как обычно. — Доктор Пасторе направился к выходу, а Элизабетта пошла за ним, торопясь вступиться за Нонну.

— Она не любит болеть. И знает, что нужна в ресторане. Нонна очень ответственная. К тому же болезнь затянулась…

— Она поправится, со временем. Сейчас ей нужен отдых и лечение.

— Но почему она не поправляется? Что с ней такое? Это длится несколько месяцев.

— У нее пневмония.

— О нет… А пневмония хуже бронхита или лучше?

— У нее слизь в легких. — Доктор Пасторе уже открыл входную дверь, но Элизабетта задержала его, уцепившись за рукав пиджака.

— Я волнуюсь. Когда я пришла домой с работы, Нонна была вялой. Это так на нее не похоже.

— Буквально только что она держалась бодряком, — невозмутимо отозвался доктор Пасторе.

— Оживилась из-за вашего прихода и ради сына. — Иногда Элизабетте казалось, что лишь она в целом свете по-настоящему понимает Нонну. — Я вижу ее каждый день. Она скрывает, что ей плохо, вот что меня тревожит. Нонна ведь уже немолода.

Раздался крик Нонны:

— Нельзя ли потише, Элизабетта? Я больная, но не глухая!

Доктор Пасторе закатил глаза:

— Видишь? Никакой вялости. Лечение требует времени. А теперь мне и правда пора. До свидания.

— Я позвоню, если ей станет хуже?

— Хорошо. — Доктор Пасторе развернулся и зашагал по улице.

— Доброй ночи. — Элизабетта уже собиралась закрыть дверь, как вдруг заметила, что к ней спешит Марко в нарядном пиджаке и брюках. Они хотели прогуляться вечером, но Элизабетта обо всем забыла, вернувшись домой и обнаружив, что Нонне стало хуже.

— Buona sera, Элизабетта! — Марко быстро поцеловал ее в губы; от него пахло пряным лосьоном после бритья, обычно ей нравился этот аромат, но не сегодня.

— Прости, Марко, я сегодня не могу.

— Почему? — Лицо у Марко вытянулось. — Такой чудесный вечер.

— У Нонны пневмония, доктор только что ушел. Ей нужно отдохнуть. Я должна остаться.

— Хорошо. Тогда, может быть, я войду? Не обязательно куда-то идти.

— Нет, не стоит. Мы потревожим Нонну, а ей нужно отдохнуть.

— Тогда быстро прогуляемся? — Марко нежно коснулся ее руки.

— Не хочется оставлять ее одну…

— Мы ненадолго, просто вокруг квартала.

— Уходи или оставайся, — прокричала из своей комнаты Нонна, — только будь добра, дай мне поспать!

Марко улыбнулся и взял Элизабетту за руку.

— Идем, cara.

— Хорошо. — Она позволила ему вытащить себя из дома и закрыла за собой дверь.

На Виа-Фиората — одной из самых очаровательных улочек в Трастевере — выстроились двухэтажные дома, окрашенные в персиковый, розовый и мятно-зеленый. В цветочных ящиках росли маргаритки и плющ, каскадом струившийся вниз. В воздухе пахло свежестью, по ночному небу рассыпались звезды, но мысли Элизабетты были заняты Нонной и ее воспалением легких.

— Ну, как ты поживала? — Марко поцеловал ей руку.

— Заботилась о Нонне.

— Знаешь, ты ведь не обязана.

Элизабетта удивленно посмотрела на него:

— Я люблю ее, Марко.

— Да, но все равно ты за нее не в ответе. У нее есть Паоло.

— Но живу-то с ней я.

— Знаю, но нельзя жить ради нее.

— Ничего подобного и нет, — огрызнулась, защищаясь, Элизабетта.

— Правда? — Марко сжал ее руку. — Мы могли бы видеться куда чаще, но ты всегда предпочитаешь сидеть дома и присматривать за ней.

Элизабетта понимала, что он прав, но ей стало обидно.

— У меня есть обязательства, которых у тебя нет.

— А еще у тебя есть мое кольцо. И я хотел бы, чтобы ты его носила. — Марко поднял ее руку, разглядывая пальцы без украшений. — Оно тебе так пойдет.

Элизабетта не нашлась с ответом. Кольцо она хранила у себя в шкатулке и время от времени примеряла. Но никогда не надевала надолго.

— Так что ты решила насчет свадьбы? Ты уже готова?

— Прости, пока нет, — неохотно выдавила Элизабетта.

— Но почему?

— По той же причине, по которой не могу так часто гулять с тобой. У меня много обязанностей. Мне сейчас непросто.

Марко остановился и ласково посмотрел на нее своими темными глазами.

— Для того я и нужен — чтобы облегчить тебе ношу. Мне хочется помогать тебе до конца жизни. Ты так много трудишься, я хочу разделить с тобой этот груз.

Его слова тронули Элизабетту, но отмахнуться от собственных чувств она не могла.

— Я ценю твое предложение, и все же мне нужно справляться самой.

— У нас не так уж много времени. Похоже, война непременно будет, — нахмурился Марко. — В такие тяжелые дни разве не хочется иметь рядом надежное плечо? Мы с тобой — муж и жена… Могли бы жить отдельно…

— Но я не могу переехать от Нонны. У нее, кроме меня, никого нет.

— Ну вот опять. Паоло мог бы получше расстараться. Ты не из их семьи.

Непонятно почему Элизабетту эти слова уязвили.

— Но она мне все равно что родная.

— Нет. Кровь есть кровь.

— У Паоло жена и собственная семья, так что дел у него побольше моего. Нонна одна, Марко. Я живу с ней и не могу от нее отвернуться. Да и не хочу.

— Хорошо. — Марко взял ее за руку. — Но я все равно не понимаю, почему ты не носишь мое кольцо.

Элизабетта сглотнула тяжелый комок в горле.

— Я еще не готова согласиться.

Марко огорченно вздохнул:

— Это из-за Сандро?

— Нет, — ответила Элизабетта, но голос ее прозвучал неуверенно. — Прежде чем выйти замуж, мне нужно кое-чего добиться.

— Например?

— Например, стать журналисткой или писательницей.

— Но ты ведь сейчас ничего не пишешь?

— Сейчас не пишу — но только потому, что у меня много дел. Для меня помочь Нонне сейчас важнее собственных желаний и важнее свадьбы. Ну как ты не понимаешь?

— Не понимаю, — мягко, но настойчиво возразил Марко. — Но могу поддержать тебя, чтобы тебе не приходилось так много работать.

— Но это мой долг. Моя жизнь. — Элизабетта была настроена серьезно, но ей было больно видеть разочарование, мелькнувшее на красивом лице Марко. — Хочешь, я верну тебе кольцо?

— Нет. Конечно, нет. Пусть оно будет у тебя, cara. — Марко раскрыл ей объятия, притянул к себе и поцеловал в лоб. — Я потерплю.

— Спасибо. — Элизабетта прижалась к его груди. — Пожалуйста, постарайся понять.

— Постараюсь, — покорно вздохнул Марко.

На улице было многолюдно, Марко спешил к Пьяцца Венеция, и сердце его гулко билось от предвкушения. Его вызвали к комендаторе Буонакорсо, которого перевели на работу в Partito Nazionale Fascista — Национальную фашистскую партию. Личный кабинет комендаторе теперь находился в Палаццо Венеция, главной резиденции фашистов — в самом сердце Рима. Даже у Дуче был там свой кабинет, Муссолини выступал с речами с легендарного балкона дворца.

Десятки фашистских офицеров в черной форме поспешно входили и выходили из палаццо Венеция, садились в ожидавшие их машины или целыми группами удалялись прочь. Военных в столице стало намного больше, в воздухе реяло волнение — война неумолимо надвигалась. Палаццо Венеция стало самым важным зданием во всей Италии, и Марко не терпелось заглянуть внутрь. Дворец построили в 1400-х годах, так что вид у него был средневековый: зубцы на крыше напоминали парапет замка, а башня взмывала в голубое небо.

По бокам у входа стояла вооруженная охрана — строгие образцовые служаки, не то что развеселые караульные в Палаццо Браски. Марко решительно отсалютовал им, они ответили тем же, а после проводили его в кабинет службы безопасности, где он назвал свое имя. Повсюду туда-сюда сновали фашистские офицеры с серьезными лицами, все разговоры велись приглушенно. Никакой болтовни, смеха или шуточек, как в палаццо Браски.

Марко отвели в Зал подвигов Геракла — великолепный сводчатый холл из мрамора, покрытый расписными фресками с изображением Геракла, сражающегося со львами, быками, гидрой, ланью и кентаврами. Он с благоговением взирал на величественные фрески, понимая, что оказался совсем рядом с кабинетом Муссолини, Sala del Mappamondo — Залом карты мира. Дуче славился тем, что усердно трудился, поэтому свет в его кабинете горел до поздней ночи, хотя некоторые сплетничали, что это просто показуха. К кабинету Дуче примыкала отдельная спальня, где, как утверждалось, он спал со своей любовницей и другими женщинами.

Марко напряг слух, пытаясь уловить голос Дуче: возможно, вождь как раз говорит по телефону или с кем-то беседует, — но в холле царила тишина. Он не знал, верить ли сплетням, поскольку Дуче многие завидовали, каждый рассказывал о нем свое. И сам Марко ощущал связь с Муссолини, ведь ему удалось пожать ему руку. Конечно, Марко питал отвращение к антисемитским расовым законам, но, возможно, поступи он сюда на службу, сможет добиться их отмены.

Сандро не имел представления, отчего Марко пожелал встретиться с ним на Испанской лестнице, которую в этот приятный вечер заполонили студенты и богема. Он поискал своего лучшего друга среди скопища народа, который болтал, пил вино, курил, пел, целовался, играл на гитарах и фотографировался перед Кьеза-Тринита-деи-Монти — стоявшей на самом верху лестницы церковью Пресвятой Троицы на Горах, с ее алебастровым фасадом и шпилями-близнецами.

Марко пока не было.

Сандро спустился на площадку, где люди сидели, тесно прижавшись бедрами. Марко тут тоже не оказалось. Вниз вела примерно сотня ступенек, и Сандро стал пробираться мимо сидящих.

И опять нигде не было видно Марко.

Наконец Сандро заметил друга у стены, тот примостился среди группы голландских туристов в ярко-оранжевых кепках. Марко слился с голландцами — он тоже был в оранжевой кепке. Сандро подумал, что Марко решил подшутить, подошел к нему и, втиснувшись, уселся рядом.

— Что за кепка, Марко?

— Она новая. — Марко достал точно такой же головной убор и натянул на голову Сандро. — Держи и ты.

— Смеешься? Мне не нужна кепка.

— Не снимай. Тебе идет. Осторожно, дамы!

Сандро рассмеялся:

— Что происходит? Почему ты выбрал это место? Здесь так шумно, что я тебя почти не слышу. Ты просто был рядом?

— Нет. — Марко оглянулся через плечо.

— Тогда почему?

— Хочу узнать, как ты поживаешь, мы давно не виделись.

— Кажется, неплохо, — ответил озадаченный Сандро. — Роза вернулась, она помогает.

— Это хорошо. А родители как? Отец передает привет.

— Нам непросто, но мы справляемся.

— А Анна?

— Кто?

— Анна, та девушка, которая тебе нравилась.

Сандро уже и забыл о мнимой подружке.

— А… у нее все отлично.

— Ты влюблен?

— Почти.

— Нельзя почти влюбиться, — рассмеялся Марко. — Мужчина либо любит, либо нет.

Сандро захотелось сменить тему.

— А у тебя как дела?

— Хорошо. Возможно, мне удастся получить место в Палаццо Венеция. Шефа повысили, и он пытается забрать меня к себе.

— Davvero? — выдавил Сандро, но развивать тему не стал. — Рад за тебя.

— Спасибо, но я знаю, что ты чувствуешь. — Вид у Марко даже в этой дурацкой оранжевой кепке сделался серьезным. — Надеюсь, однажды я займу высокий пост и смогу бороться с этими ужасными расовыми законами.

— Я тоже на это надеюсь, — ответил Сандро, хотя и не мог представить Марко, обладающего подобной властью.

— На службе все ходят взвинченные, так что соглашусь с тобой насчет войны. Прежде я ошибался, а теперь думаю, мы точно будем воевать.

— Да уж. — Сандро боялся, что, если Италия вступит в войну, евреям придется совсем туго, хотя, казалось бы, куда уж хуже. Ни у кого в гетто не было работы, еды не хватало, а новые расовые законы, похоже, выходили каждый день.

— Не волнуйся. Я дам тебе знать. Как только что-нибудь выясню — сразу сообщу. — Марко просиял. — Только представь, я сделал предложение Элизабетте!

— Поздравляю! — Сандро похлопал Марко по спине, скрывая боль. Он и не догадывался, что Марко сделает ей предложение так быстро, а стоило бы. Он будет любить Элизабетту вечно, но порвать с нею было верным решением. Ему нечего предложить Элизабетте, а вот Марко может дать ей все. Если она выйдет за Марко, останется цела и невредима и будет счастлива.

Марко поджал губы.

— Правда, она пока не согласилась, но и не отказала. Говорит, ей нужно время все обдумать.

— Так дай ей его. — Сандро гадал, не связано ли поведение Элизабетты с ним. С одной стороны, он надеялся, что нет. А с другой стороны — что да.

— Я так и делаю, просто не понимаю зачем. — Марко закатил глаза. — Нам нужно пожениться без промедления. Я люблю ее, она любит меня. Элизабетта слишком самостоятельная, как обычно. Я и так волновался за нее, а теперь Нонна заболела, и ей приходится заботиться о старушке.

— Но к чему такая спешка?

— Хотелось бы поскорее обрести свое счастье, а ты бы не хотел? Я люблю ее, просто обожаю. К тому же у меня есть потребности, — разочарованно фыркнул Марко. — В Риме полно красивых девушек, но я жду Элизабетту. Мой брат давал обет целомудрия, но я-то — нет.

— Просто будь с ней терпелив. — Сандро невыносима была сама мысль о том, что Элизабетта окажется в постели с Марко. Он отогнал ее.

— А еще она твердит, будто хочет стать писательницей или что-то в этом роде.

— Она хочет написать роман. — Сандро вспомнил, как после лекции, посвященной Деледде, они с Элизабеттой сидели на улице и разговаривали. Теперь те времена казались волшебными.

— Неужели мне придется ждать, пока она закончит писать роман, который даже не начат?

— Ну, раз Нонна больна, Элизабетта наверняка слишком занята, писать ей некогда.

— Ха! Если бы она хотела писать, писала бы.

Сандро переживал и за Марко, и за Элизабетту. Он любил их обоих и хотел, чтобы Элизабетта была счастлива и не подвергалась риску. Сандро вдруг подумал, что Марко может ее уберечь, а вот сделать счастливой — только он сам. И тут его осенило:

— Хочешь совет?

Марко криво улыбнулся:

— Ты будешь советовать мне, как вести себя с женщиной?

Сандро осекся. Он никогда не признается Марко, что Элизабетта выбрала его.

— Брат, чего бы это тебе ни стоило — поощряй ее писать.

— Как?

— В следующем месяце у нее день рождения. Подари ей красивый блокнот.

— И как это сподвигнет ее к замужеству?

— Никак.

— Тогда зачем это мне?

— Это сподвигнет ее начать писать, и она будет счастлива. Разве ты не этого хочешь?

— Я и так могу сделать ее счастливой. Ей всего-то и нужно сказать мне «да».

— Писательский труд сделает ее счастливой, а если она будет счастлива, то, возможно, быстрее примет решение.

— Мне пора. — Марко резко бросил взгляд назад. — Когда я встану, забери мой рюкзак.

— Зачем?

— Это для твоей семьи.

— А что там?

Марко подтолкнул рюкзак ногой.

— Продукты и прочее.

Сандро разрывался на части. Семья нуждалась в продуктах, но ему не хотелось брать подаяние.

— Спасибо, не надо. О семье я позабочусь сам.

— Пожалуйста, возьми рюкзак, Сандро. Отец прибьет меня, если я вернусь с ним домой.

— Объяснишь, что я не согласился. У нас есть деньги, мы можем что-то выменять. Как все. Один из клиентов отца приносит нам еду в обмен на помощь с налогами.

Марко поджал губы, и Сандро сразу все понял, ведь друг никогда не умел скрывать свои чувства.

— Значит, это ты оставляешь продукты у нашей двери, Марко? А деньги?

— Да, но это пустяки.

Сандро был благодарен другу, но и стыдился, что ему оказывают помощь.

— Почему ты мне не сказал?

— Ты бы не взял. — Марко снова оглянулся через плечо, и Сандро понял, в чем дело.

— Они знают, что ты помогаешь нам, правда? За тобой следят? Мы встретились на этой лестнице, где никогда не бываем, в этих кепках… Нет, так нельзя. — Сандро снял кепку и толкнул рюкзак обратно к Марко.

— Забери его, пожалуйста.

— Нет, благодарю.

— Ради нашей дружбы. — Марко встал. — Пожалуйста. Мне пора. Я не могу больше с тобой спорить.

Сандро со вздохом сдался:

— Ладно. Спасибо.

— Хорошо. Я оставил велосипед за углом, кажется, за мной не следили. Но ты все-таки подожди пять минут, а потом уходи.

— До свидания, Марко. Береги себя.

Сандро смотрел, как Марко пробирается сквозь толпу студентов, засовывает оранжевую кепку в задний карман и исчезает в скопище народа.

Сандро тяжело вздохнул, охваченный отчаянием, — вот до чего дошло. Его семья в беде, а Марко рискует головой, им помогая. Раньше он и не представлял, какая жизнь ждет его и Марко, и Элизабетту. Сандро молился, чтобы они все уцелели, что бы ни ждало их в будущем. Ему было страшно: казалось, они втроем скатываются к войне, в зияющую пасть чудища, которое поглотит их целиком, словно кит Иону.

Сандро совсем пал духом. Он подхватил рюкзак и ушел.

Элизабетта проснулась, услышав кашель Нонны внизу, и стала ждать, пока тот утихнет. Она то шла на поправку, то ей становилось хуже, но доктор Пасторе заявил, что теплая погода пойдет старушке на пользу. Элизабетта сбросила одеяло и уже собралась вставать, но вдруг вспомнила, что сегодня у нее день рождения. Она снова укрылась, решив еще немного поваляться в постели.

Солнечный свет озарял спальню, и взгляд Элизабетты упал на акварели отца с видами Трастевере — они висели как раз напротив ее кровати. Без него в день рождения ее счастье было неполным. Отец в этот день всегда устраивал переполох, хотя у него не было денег на подарки. Из-за него Элизабетта чувствовала себя особенной, и она до сих пор по нему горевала.

Как обычно, ей вспомнился Сандро, но Элизабетта отмахнулась от этих мыслей — зачем о нем думать, если она ему не нужна. Марко пригласил ее на ужин сегодня вечером, Элизабетта с нетерпением этого ждала, но знала, что он снова будет спрашивать о кольце. Она любила Марко, однако страшилась, что он снова будет настаивать, поскольку пока не могла дать ему тот ответ, который был ему нужен.

К ней с мурлыканьем подошел Рико; Элизабетта погладила его по спине, чувствуя скрытые под шерсткой позвонки. Кот был худым, но его это не волновало, поскольку он, как свойственно всем кошкам, считал, что хорош собой.

— Элизабетта! — окликнула ее снизу Нонна, и она с тревогой сбросила одеяло.

— Уже бегу! — Элизабетта вскочила, набросила халат и заторопилась вниз по лестнице, за ней по пятам следовал Рико. Она направилась в спальню Нонны, открыла дверь и увидела утопающую в подушках Нонну. На коленях она держала крошечного белого котенка.

— С днем рождения!

— О боже! — воскликнула Элизабетта, совершенно очарованная малышом. — Котенок! Спасибо!

— Хорошенькая, правда? — Нонна погладила котенка с идеальной треугольной мордочкой, круглыми, голубыми как море глазами и мягкими белыми ушками.

— Очень! — Элизабетта присела к ней на кровать и погладила котенка, который тут же мурлыкнул — приятный звук. — Где вы ее взяли?

— У Терезиной кошки родились котята, их нужно было куда-то пристроить. Тереза принесла ее сегодня утром.

— Но вам нельзя вставать с кровати. А если бы вы упали?

— Думаешь, я уже и ходить не могу? — Нонна взяла сонного котенка и опустила на колени Элизабетты. Рико поглядывал на них от двери, изогнув хвост вопросительным знаком.

— Ох, но что же скажет Рико…

— Я ее ему уже показывала. Пусть привыкает, я ведь к нему привыкла. Мы, старые коты, иногда можем и передумать. — Нонна хохотнула, но смех быстро перерос в кашель.

— Как вы?

— Сегодня я вполне неплохо. И как же ты назовешь котенка?

— Не знаю. Она белая, как мука, и пухленькая, как клецка.

— Тогда, может, Ньокки?

— Великолепно, — рассмеялась Элизабетта.

— Я знаю, что ты будешь хорошо о ней заботиться, как заботишься обо мне.

— Спасибо, Нонна. — Элизабетта поцеловала старушку в щеку. — Я люблю вас.

— И я тебя люблю. С днем рождения. Только не говори, что пойдешь праздновать с Марко. — Нонна пригрозила ей искореженным артритом пальцем. — Гляди, будешь продолжать в том же духе, он сделает тебе предложение.

Элизабетта почувствовала укол вины. Она не рассказала Нонне, что Марко уже позвал ее замуж, поскольку сама еще не решила, что делать.

— Тогда я ему отвечу, что мне нужно время подумать.

— Прекрасная мысль! Ведь итальянские мужчины такие терпеливые, — фыркнула Нонна. — Кстати, он заходил утром и оставил тебе подарок. Я увидела сверток, когда забирала котенка у Терезы.

— Подарок? От Марко?

— Да. Вот уж расстарался, правда? — Нонна повернулась к тумбочке у кровати, взяла там завернутый в серебряную бумагу подарок и протянула Элизабетте.

Та прочла открытку, прикрепленную сверху, сразу узнав крупный и кривой почерк Марко, некоторые буквы были развернуты не в ту сторону:

Элизабетту захлестнула волна любви к нему, она поняла, что он пытается сподвигнуть ее к написанию книги. Она сорвала оберточную бумагу, и под ней оказался блокнот с линованными страницами и подсолнухом на обложке.

— Ну разве не мило?

— Почему он так плохо пишет? Неужели глуп?

— Нет, — вскинулась Элизабетта, защищая Марко. — Он очень умный.

— Тогда почему писать не умеет? Пишет как ребенок.

— У всех мальчиков плохой почерк. — Элизабетта прижала блокнот к груди; на кровать запрыгнул Рико. Элизабетта с Нонной внимательно следили, как Рико примет новенькую. Ньокки первая вызвалась познакомиться и подошла к Рико, а тот громко мурлыкнул.

— Смотрите, она ему понравилась!

— Говорю же тебе, он меня слушается.

Раздался стук в дверь, и Сандро, проставляющий оценки в работах учеников, поднял взгляд. Семья уже поужинала, Роза с матерью мыли посуду, отец делал какие-то пометки в своей толстой папке.

— Я открою. — Сандро подошел к двери, отворил ее и потрясенно застыл: на пороге стояла Элизабетта. Ее глаза покраснели, словно она плакала, но в розовом платье она была прекрасна как никогда. Он едва удержался, так ему хотелось притянуть ее в объятия.

— Мы можем поговорить наедине, Сандро?

— Я скоро! — бросил он через плечо, а потом закрыл за собой дверь, пытаясь сообразить, что делать. — Прости, тут трудно найти уединенное место.

— Может, тут поговорим?

— Они все услышат.

— На улицу?

— Еще хуже. Давай спустимся на площадку.

Элизабетта стала спускаться по ступенькам, оставляя за собой шлейф чудесного аромата, и Сандро пошел следом; сердце его болело. Было невыносимо больно снова ее видеть, и чувства, которые он так долго подавлял, нахлынули с новой силой. Они остановились на лестничной площадке, Элизабетта повернулась, строго сложив руки перед собой, будто собиралась что-то сказать.

— Это ты оставил у моей двери блокнот, Сандро, подарок ко дню рождения? И подделал записку, чтобы я подумала, будто это от Марко?

Она ошеломила его. Элизабетта догадалась верно, он не знал, что ответить. Сандро и подумать не мог, что она сообразит, кто это сделал. Он подарил ей блокнот, зная, что Марко вряд ли его подарит. Сандро просто хотел, чтобы Марко в ее глазах был хорошим парнем.

— Ответь, пожалуйста, Сандро.

— Он любит тебя, Элизабетта. Выходи за него замуж.

— Не выйду. Я с ним сегодня порвала.

Сандро мученически вздохнул:

— Я же говорил, что больше тебя не люблю.

— Не верю, — возразила Элизабетта, прижалась к нему и поцеловала. Сандро ответил на поцелуй, чувствуя, как разбитое сердце наполняется любовью.

— Какого черта? — На площадке внизу стоял Марко с раскрасневшимся от возмущения лицом. — Значит, вы встречались за моей спиной?

Сандро отскочил от Элизабетты.

— Марко…

Она покачала головой:

— Послушай, Марко…

— Нет! — Его полные боли глаза затуманили слезы. — Ты нарочно это провернул, Сандро! Оставил блокнот под дверью и не сказал мне! Хотел меня подставить! — Уязвленный, он указал на Элизабетту. — А ты предала меня с лучшим другом! Удачи вам!

Марко развернулся и помчался вниз по лестнице. Сандро бросился за ним, но тот уже выскочил на улицу.

— Подожди, Марко! — Сандро поспешил в погоню, краем глаза заметив соседей, прильнувших к окнам.

— Отвяжись! — Марко развернулся на бегу. — Забирай ее! Хватит с меня вас обоих!

Сандро остановился. Он знал, что Марко в таком состоянии ничего не соображает, друг всегда подчинялся порывам сердца.

— Все вы евреи брехуны! — прокричал Марко. — Грязные брехуны!

Сандро вздрогнул, услышав мерзкое оскорбление, эхом разлетевшееся среди домов. Соседи отошли от окон, закрыв ставни. Сандро стоял, глядя, как Марко исчезает во тьме и его черная форма сливается с ночью.

Он повернулся и пошел домой.

Отослать прочь Элизабетту — снова.

Марко торопливо шел по гетто с затуманенными от слез глазами. Сердце колотилось, грудь тяжело вздымалась. Он трясся от злости, спотыкаясь о брусчатку. Никогда еще ему не было так больно. Элизабетта и Сандро вместе. Он сам видел.

Какой-то прохожий шарахнулся от него, и Марко опустил голову. Он так сильно любил и Элизабетту, и Сандро. Беспрекословно им доверял. Их предательство вонзилось в него точно нож.

Марко, потрясенный и разозленный, отбросил волосы назад. Вино дурманило голову. Не стоило так громко выкрикивать оскорбления. Лишь об этом он сожалел. Ему хотелось причинить Сандро такую же боль, какую тот причинил ему.

Он торопливо прошел мимо синагоги, утирая глаза, и вдруг услышал позади шум. Обернувшись, он увидел вышедших из тени Кармине и Стефано, офицеров ОВРА, которые шагали за ним по пятам.

— И снова ты в гетто, да? — Стефано опустил руку на правое плечо Марко, а Кармине — на левое.

— Топай дальше, парень.

Марко пронзил ужас. Офицеры ОВРА, держась от него по бокам, повели его вперед. Наверняка за ним следили. Марко не знал, что делать. Они были вооружены, а он — нет. Должно быть, он совсем рехнулся, если отправился к Сандро. Марко был пьян, зол и ослеплен любовью. Теперь ему это дорого обойдется.

— Что ж, Марко, — пробормотал себе под нос Кармине. — Похоже, у тебя наконец открылись глаза на евреев.

— Давно пора. — Стефано подгонял его идти быстрее.

— Куда мы направляемся? — спросил Марко, скрывая страх.

— В Палаццо Венеция. Буонакорсо желает тебя видеть.

— Зачем? — удивился Марко.

— Завтра Италия вступит в войну.

Марко стоял в коридоре второго этажа Палаццо Венеция, дворец заполонили фашистские офицеры, члены Совета и персонал. Муссолини должен был произнести речь со своего балкона и объявить войну Великобритании и Франции. У Марко голова шла кругом от поворотов судьбы, изменившейся всего за одну ночь.

Уже на следующее утро после того, как он пал с неизмеримой высоты, застав невесту в объятиях лучшего друга, Марко снова оказался на вершине. От предательства его мутило, но он взял себя в руки. И поклялся никогда больше с бывшим другом и бывшей невестой не видеться.

Прошлой ночью Марко работал, ни на секунду не сомкнув глаз. Ему приказали подносить кофе, воду в бутылках, еду, телеграммы и все, что потребуется сегодня Буонакорсо и остальным. Марко не верилось, что он находится здесь в такую важную минуту. Огромная толпа на площади Венеции скандировала так громко, что внутри дворца отдавалось эхо.

— Дуче, Дуче, Дуче! — кричали они.

Офицеры, что заслоняли ему обзор, рвались к балкону, а Марко смотрел на все это со своего места, надеясь хоть мельком увидеть Муссолини. Слухи о войне ходили уже давно, и Марко выдался шанс наблюдать за торопливыми обсуждениями, телефонными звонками и офицерами, склонившими головы над картами. Волнение электрическим разрядом пробежало по его телу. Он стоял на пороге великих приключений, как и его страна.

— Дуче, Дуче, Дуче!

Офицеры вокруг Марко замолчали, а с балкона послышалось начало речи Муссолини. Толпа в ответ взревела так громко, что военные заткнули уши и повернулись друг к другу, переглядываясь, ухмыляясь и широко распахнув глаза. Толпа ревела и ревела, пока Дуче не заговорил снова.

— Бойцы на земле, на море и в воздухе! — воззвал Муссолини. — Чернорубашечники революции, легионы! Мужчины и женщины Италии, империи и Королевства Албания! Слушайте!

Марко завороженно слушал речь Дуче, чей голос, усиленный громкоговорителями, транслировали с помощью радио на весь Рим и все крупные итальянские города.

— Для нашей Родины пробил час, назначенный судьбой! Час бесповоротных решений! Объявление войны уже вручено послам Великобритании и Франции…

— Марко, — сказал кто-то позади него, он повернулся и увидел офицера Ди Филлипо, из писарей. — Сходите в диспетчерскую. Для меня пришла телеграмма без грифа секретности. Принесите ее.

— Да, синьор. — Марко пробился к выходу и зашагал вниз по широкой лестнице под звуки голоса Муссолини, рикошетом разлетавшегося от мраморных стен. Марко спустился в подвал, прошел по коридору в диспетчерскую, оказавшись в помещении без окон, заставленном телеграфными аппаратами. В комнате не было никого, хотя вчера вечером там дежурил пожилой работник, который собрал для Марко все нужные телеграммы — что было хорошо, ведь сам он не мог их прочитать.

Марко подошел к первому аппарату, но телеграмм в нем не обнаружил. Проверил следующий, но и там ничего не нашлось. Пуст был и третий. Марко предположил, что их кто-то забирает, поскольку в прошлый раз их было очень много. Он заметил дверь в дальнем конце помещения, направился к ней и распахнул, перепугав симпатичную секретаршу, которая сидела за своим столом и печатала документы, между делом лакомясь панна-коттой.

— Боже, синьор, чем я могу вам помочь? — Секретарша так и подскочила, а потом заслонила собой десерт, будто пытаясь его спрятать.

— Да, я искал телеграмму для офицера Ди Филлипо.

— О, я только что ее вытащила из аппарата. — Секретарша взяла телеграмму и протянула Марко, торопливо вытирая крем с нижней губы.

— Спасибо. Можешь не прятать от меня свой десерт. — Марко улыбнулся, разглядев прекрасные зеленые глаза незнакомки, темно-рыжие волосы, волнами спускающиеся к плечам, и округлости фигуры, которые подчеркивала военная форма.

— Пожалуйста, не говори моему шефу. Мы готовили угощение для приема, но предполагается, что оно для высших чинов.

— Кто бы устоял перед панна-коттой? — Марко вдруг понял, что впервые за долгое время флиртует. Он чувствовал себя неловко, ведь в кармане у него все еще лежало обручальное кольцо Элизабетты.

— Только не я. Я ее обожаю.

— И я. Как тебя зовут?

— Фиорелла. А как тебя зовут, я уже знаю — Марко, — улыбнулась Фиорелла. — Я видела, как ты вскарабкался на колонну на приеме комендаторе Буонакорсо. — Ты был великолепен.

— Правда? — оживился Марко. Ему стало хорошо, как в старые добрые времена. Фиорелла — красивая девушка, а он так долго воздерживался от сладкого. Отныне он будет лакомиться всем.

— Я знакома с Тино из Палаццо Браски, он говорил, что у тебя есть девушка.

— Уже нет. — Усилием воли Марко вышвырнул Элизабетту из головы. — А у тебя есть парень?

— Нет.

— Ну и повезло мне сегодня. — Марко убрал прядь волос, что заслоняла ее прекрасные глаза. — Можно попробовать твою панна-котту?

— Конечно. — Фиорелла потянулась к тарелке, но Марко остановил ее легким прикосновением, а затем склонился к ней, чтобы поцеловать.

Женщины собрались за длинным столом в «Каса Сервано», Элизабетта подала всем кофе. Война шла все лето, Лондон и другие города подверглись ужасным бомбардировкам. Рим пока не пострадал, и повседневная жизнь в столице продолжалась почти без изменений. Местные предприятия процветали благодаря наплыву важных шишек и военных. Не хватало мужчин и продуктов, но последнее тревожило Элизабетту больше. С любовью она покончила.

Нонна, уже выздоровевшая после воспаления легких, восседала во главе стола.

— Усаживайтесь, дамы. Пора начинать.

Элизабетта заняла свое место за сияющей черной «Оливетти» — пишущей машинкой с красивыми белыми клавишами с черными буквами. Женщины успокоили малышей, взяв их на руки, — это были матери, которые, проводив мужей на войну, управляли ресторанами в Трастевере. Нонна основала неофициальный союз рестораторов, чтобы им помогать, ведь ее завалили вопросами. Теперь старушка тоже распоряжалась в «Каса Сервано» одна, ее сына Паоло призвали в армию.

— Начнем с того места, где остановились. Элизабетта, пожалуйста, прочти нам протокол последнего заседания.

— «У представителей ресторанного бизнеса в настоящий момент возникли перебои с получением муки, оливкового и сливочного масла от постоянных поставщиков», — прочла Элизабетта. — «На эти продукты, а также рис и макароны введена продажа по карточкам. Наша главная проблема сейчас — добиться у постоянных поставщиков муки по разумным ценам. Италия всегда в изобилии выращивала пшеницу для производства муки. Возможно, вам уже известно, что правительство разработало план по заготовке продукции, согласно которому фермеры — производители пшеницы передавали ее в центральную организацию, а та следила, чтобы продовольствие распределялось равномерно…»

— То есть равномерно распределялись взятки… — вмешалась Нонна, и все рассмеялись, а Элизабетта продолжила:

— «Фермеров отправляют воевать, их хозяйства закрываются, страдает производство продуктов. Люди в провинции голодают. — Элизабетте было обидно за свою страну, которая славилась своей едой. — Поставки пшеницы и муки сокращаются, что сказывается на нас. Существует черный рынок, но нам он не подходит, поскольку в ресторанах требуются большие объемы. Цены совершенно нелепые, например: мука — 260 лир за килограмм. Сахар — 450 лир. Масло — 700 лир. Масло — 800 лир. Пармезан — 600 лир. Соль — 350 лир. Рис — 250 лир. Яйца по 15 лир за штуку».

Нонна фыркнула, а прочие дамы покачали головой. Малыши на коленях у матерей хлопали ладошками по скатерти или играли с салфетками.

— На последнем собрании вам раздали список поставщиков, цены которых в «Каса Сервано» считают самыми невысокими, это надежные партнеры. Не стесняйтесь к ним обращаться. Итак, по прошлому заседанию все. Переходим к следующему… — Услышав звук открывающейся двери, Элизабетта замолчала и подняла голову. Она удивилась: в ресторан вошел Беппе Террицци.

Его крупная мускулистая фигура заслонила дверной проем, залитый солнечным светом, телосложением он напоминал Марко, только более взрослого. Все женщины уставились на него, привлеченные мрачным обликом сильного мужчины. Элизабетта сразу же поняла, что нравилось в нем ее матери, ведь она сама любила в Марко то же самое. Эта мысль ее встревожила, и она склонилась над пишущей машинкой.

Нонна кивнула ему в знак приветствия.

— Ciao, Беппе. Давно не виделись.

— Да уж, Джузеппина. Я тут услышал о вашей встрече, так что решил к вам присоединиться, помочь, чем смогу.

— Хорошо. Не стесняйся, присаживайся.

— Спасибо. — Беппе взял себе стул и устроился во главе стола, напротив Нонны.

Нонна указала на него.

— Дамы, познакомьтесь с Беппе Террицци, хозяином бара «Джиро-Спорт» с острова Тиберина. Представьтесь и назовите свой ресторан.

— Я Изабелла, из ресторана «У Франко», — начала одна из дам, и Элизабетта окунулась в свои мысли. После своего дня рождения она не виделась ни с Марко, ни с Сандро и отодвинула обоих на задворки памяти. Она всех вокруг расспрашивала, известно ли им о том, как фашисты сломали ее отцу руки. Никто ничего не знал, даже Нонна.

Наконец со знакомством было покончено, и Нонна обратилась к Беппе:

— На прошлой неделе я раздала всем список добропорядочных поставщиков, с которыми я сотрудничаю. Непременно передам тебе такой же.

Беппе поднял бровь:

— Ты делишься своими поставщиками с конкурентами?

Нонна недоуменно моргнула:

— Мы друг другу не конкуренты. Мы переживаем взлеты и падения вместе. Надеюсь, на следующее собрание и ты принесешь нам список своих поставщиков.

Беппе с невозмутимым видом кивнул.

— Итак, есть ли у вас какие-то новые идеи? — Нонна оглядела собравшихся.

— Я кое-что придумала, — сказала Гайя, юная темноволосая женщина, которая держала на коленях малыша. — Вот кое-какие объявления… Сдается мне, они привлекут к нам клиентов.

— Великолепно, — улыбнулась Нонна, а остальные закивали.

— Я напечатала для всех. Мой дядя работает в типографии, он сделал их бесплатно. Я покажу… — Гайя порылась в большой сумке, достала стопку листков и продемонстрировала один из них. Negozio ariano, или «Арийское заведение», — гласила надпись, означавшая, что ресторан принадлежит не евреям.

Элизабетта перестала печатать.

Нонна кашлянула.

— Я никогда не повешу такое объявление на окно. Это оскорбительно. У нас в Трастевере много евреев.

Гайя нахмурилась:

— При всем уважении, я все же ее у себя повешу. Кто-нибудь хочет взять листовку бесплатно?

Леандра подняла руку.

— Мне дай, пожалуйста. Семья для меня важнее.

Изабелла тоже подняла руку.

— Мне троих детей нужно кормить. Сейчас не до щепетильности.

Джианна кивнула:

— Я возьму два объявления, одно для себя, второе для соседки. У нее магазин платьев.

Нонна подалась вперед, положив на стол искореженные артритом руки.

— Дамы, подумайте хорошенько. В Трастевере живут художники, музыканты, писатели — это настоящее прибежище людей искусства. После выхода расовых законов евреям пришлось туго. Им запрещено работать на радио, в театре, трудиться музыкантами или выполнять частные заказы. Нельзя пользоваться учебниками, которые написали авторы-евреи, картами, которые начертили евреи. А ведь они наши соседи, наши друзья.

— Верно, — кивнула Элизабетта.

— Конечно, ты с ней согласна, ты же у нее работаешь, — усмехнулась Гайя, баюкая малыша. — Не мы писали эти законы. Нам нужно работать.

Нонна, не скрывая досады, поджала губы.

— Когда я основала этот союз, я хотела спасти Трастевере, а не только наши рестораны.

— Если мы выживем — выживет и Трастевере, — огрызнулась Гайя.

— Нет, — нахмурилась Нонна. — Стоит смотреть дальше своей тарелки. Община состоит из людей, всех людей.

Гайя пригладила волосы своей малышки.

— Джузеппина, все знают, что у тебя в этом районе много домов. У тебя всегда будет крыша над головой. У меня дела обстоят иначе.

Женщины за столом закивали в знак поддержки.

— Se posso…[99] — начал было Беппе, но все женщины посмотрели на него, поскольку он был известен как видный фашист. — Мне листовка не нужна.

В итоге все хозяйки ресторанов разобрали листовки. Единственными, кто остался в стороне, были Нонна и Беппе, которые обычно друг с другом не соглашались.

Сандро и Роза шагали по Виа-дель-Портико-д’Оттавия, над головами их серело небо. Они отправились купить хлеб у своего связного на черном рынке, и, чтобы провернуть дело, требовалось присутствие обоих. Сандро покупал хлеб, а Роза следила за обстановкой, поскольку евреев, пойманных на черном рынке, штрафовали, а если им нечем было заплатить, то арестовывали. Покупать они могли только на черном рынке, ведь еды и других предметов первой необходимости не хватало, особенно в гетто, где многие магазины закрылись.

По пути они здоровались с соседями, но главная улица была пуста как никогда. Никто больше не продавал ничего на тротуаре, ведь очередной пакет расовых законов запретил любую торговлю с рук, так что дохода лишились даже торговцы тряпьем. Хуже всего было то, что на прошлой неделе Муссолини приказал всем евреям покинуть Италию. Большинство из них не подчинились, поскольку были слишком бедны и не могли отправиться ни в одну страну, которая готова была их принять.

— И что, по-твоему, нам делать с этим новым законом? — спросил Сандро, посмотрев на сестру. Они часто обсуждали важные дела вне дома, чтобы не расстраивать родителей, особенно отца.

— Мне кажется, фашисты хотят, чтобы мы убрались вон. Теперь это уже официально. — Роза покачала головой. Волосы она завязала в хвост, ее лицо было по-прежнему красивым, хоть и осунувшимся. Как и все Симоне, сестра похудела, так что красное пальто свободно на ней болталось. Яркий цвет потускнел, а на лацкане разошелся шов.

— Даже если бы мы захотели уехать, денег на это у нас нет.

— Верно. — Сандро точно знал, сколько у них денег, и это не давало ему спать по ночам. Он растягивал каждую лиру, что у них осталась.

— Да и после начала войны уезжать просто некуда. В Британию или Францию мы отправиться не можем, а Польша и Нидерланды уже под властью нацистов. — Роза огляделась по сторонам. — Осталась только Палестина, но говорят, там на въезд чересчур большая очередь.

— Не верится, что до этого дошло. До сих пор не верится.

— А я верю.

— Все это время ты была права, а я ошибался.

— Не кори себя. Конечно, тебе не хотелось в это верить. Ты же любишь свою страну. Как тебе могло прийти в голову, что она от тебя отвернется? — Роза пожала плечами. — Что такое страна, если не ее народ?

— Точно. — Сандро почувствовал прилив уважения к сестре. — Знаешь, не стоило тебе возвращаться. Снова во все это вляпалась.

— Я со своей семьей. — Роза улыбнулась, но Сандро знал, что она всего лишь храбрится.

— Папе хуже, тебе не кажется?

— Да, он постоянно нервничает.

— Не знаю, чем ему еще помочь.

— Ничем, Сандро. Ты и так помогаешь.

Брат и сестра повернули направо, потом налево и вышли из гетто, и Сандро показалось, будто они попали в другой мир. Снаружи процветали магазины и кафе, хорошо одетые римляне занимались повседневными делами, живя той жизнью, которой прежде жили Симоне.

Роза шла опустив голову, хмурый вид исказил красивые черты.

— Мне написал один из моих британских друзей, он говорит, что в Лондоне сейчас ужасно. Город бомбят, по ночам жители прячутся в метро. Теперь, когда Гитлер захватил Францию, Британия противостоит ему одна. Черчилль никогда не сдастся, но я не знаю, сумеют ли британцы остановить нацистов.

— Как страшно, — содрогнулся Сандро.

— Меня пугает, что Италия на стороне Гитлера, а я замужем за британцем. Моя собственная страна пытается убить моего мужа. Как такое возможно?

— Все перевернулось с ног на голову. Союзники на правильной стороне, а мы — не на той.

— Пришли новости о Дэвиде. Его перевели в ОСН, отряд специального назначения. Они отправляются за линию фронта, чтобы любыми способами помешать врагу, взрывают железнодорожные пути и все такое.

Сандро испугался, но не подал виду.

— Но он же дипломат…

— За дипломатические навыки и знание языка его туда и взяли. Так говорят наши старые друзья из посольства. Остальное — под грифом секретно. Я даже не знаю, где он. — Роза закусила губу, и Сандро, видя, как она встревожена, остановил ее и тепло обнял.

— Все будет хорошо.

— Правда? — Роза отпустила его, ее глаза затуманились слезами. Они зашагали дальше, и Роза вздохнула. — Сандро, мы все время говорим о нас с Дэвидом. Но никогда — о тебе и Элизабетте. Каждый раз, как я о ней заговариваю, ты меняешь тему. Что произошло тогда, в день ее рождения?

— Ничего. — У Сандро заныло в груди.

— Да брось. Врешь ведь. — Роза приподняла бровь. — Ты упоминал, что она выбрала Марко, но я сама слышала, что она сказала тебе в тот вечер. Она выбрала тебя, а ты ее прогнал.

— Это для ее же блага.

— Она так не считает. Ты ей нужен, она тебе так и сказала.

— Ей лучше быть с Марко.

— Это ей решать, а не тебе. Ты ее любишь. Следовало ей об этом сказать.

— Почему?

— Это правда. Для правды причины не нужны.

— Да если бы все было так просто!

— Нам запрещено видеться, даже если бы я захотел. Теперь за смешанными парами тщательно присматривают. Нельзя допустить, чтобы ОВРА следило за нами. Иначе мы не сможем встречаться с нашим связным. Как бы мы доставали еду или что-то необходимое?

Роза ненадолго умолкла.

— Мы бы нашли выход. Элизабетта никогда от тебя не отступалась. И наверное, до сих пор не отступилась.

Сандро не хотелось верить, что это на самом деле так. Не хотелось думать, что можно вернуть любимую, ведь от этого было только больнее. Причина их расставания никуда не делась, и неважно, с Марко Элизабетта или нет.

— Ты должен пойти к ней, Сандро, и признаться в любви, а дальше будь что будет.

— Вот, значит, каков твой любовный совет? — улыбнулся Сандро, вспоминая счастливые времена, когда сестра давала ему советы насчет Элизабетты.

— Да, и подари ей цветы, — улыбнулась в ответ Роза.

— Я подарил ей книгу. Сработало.

— Ха!

Сандро заметил их связного, маленького чумазого мужичка в кепке, который околачивался на углу улицы.

— Вот он. Ждет нас.

— Нужно рассказать Элизабетте, Сандро.

— Хватит об этом. Следи за полицией.

Беппе принес два бокала с вином к столику Массимо в глубине пустого бара. У них сложился свой ритуал: после закрытия Массимо проскальзывал через черный ход, съедал что-нибудь на месте и уносил домой пакет с продуктами.

— Как тебе panino? — Беппе уселся рядом, заметив, что от сэндвича не осталось ни крошки. Старый друг похудел, и видавший виды коричневый костюм сидел на нем мешком. Его неизменная папка с документами лежала рядом с хозяином, она стала еще толще.

— Очень вкусно. Мария приготовила? — Массимо отодвинул тарелку.

— Нет, Летиция.

— А как дела у Марии? Так и сидит наверху?

— Да, но уже выходит ненадолго. Выбралась на мессу. Эмедио отвел ее.

— Должно быть, это очень тяжело. Мне так жаль.

— Из-за войны все еще хуже. Она читает газеты, видит сообщения о погибших. Кто-то из них ровесник Альдо, кто-то моложе или старше. Мария оплакивает их как родных.

— Какое горе…

— Странно сидеть дома во время войны, правда?

— Да.

Беппе и Массимо встретились взглядами — солдат с солдатом. В этот раз Беппе не призвали из-за старой травмы колена, а евреям служить было запрещено.

Массимо тяжело вздохнул:

— Однако должен признаться: когда я слышу, что у нас на фронте дела идут туго, я не знаю, плакать мне или радоваться.

— Понимаю. — Беппе отпил вина. — Мы не слишком удачно начали на Средиземном море. Поражение флота при Таранто[100] — просто позор. Надеюсь, на египетском фронте дела пойдут лучше, но у меня тоже смешанные чувства.

— Ясно. — Массимо открыл папку, достал из кармана ручку и что-то написал.

— С другой стороны, больно признавать успехи немцев. Их блицкриг — такого мир прежде не видел. Гитлер оккупировал бо́льшую часть Западной Европы.

— Ага. — Массимо снова сделал пометку.

— Жалею о том дне, когда мы объединились с нацистами. Теперь мы лишь вассалы Гитлера, только и всего. — Беппе следил, как Массимо пишет в своей папке, все чаще оставляя пометки. — Что ты пишешь, Массимо?

— Важные вещи, которые следует запомнить. — Массимо развернул папку и показал Беппе строчку цифр. — Видишь, это перепись населения в августе 1938 года. Было подано пятнадцать тысяч заявлений на получение особого статуса согласно расовым законам.

— Массимо, — перебил друга Беппе. — Ты мне уже много раз об этом говорил.

— Правда? — Массимо заморгал. — Я показывал тебе фамилии лиц, которые получили особый статус на основании чрезвычайных заслуг перед родиной?

— Да. Массимо, как ты себя чувствуешь, брат?

— Как и следовало ожидать. — Массимо снова развернул папку к себе. — Я горжусь своей работой, я могу послужить на пользу общине. Знаешь, я для многих семей добился особого статуса. Его предоставили по заявлениям, которые я сам готовил или курировал. Жаль, я не смог добиться его для собственной семьи, ведь я это заслужил. Не хватило какого-то года. Жаль, я не вступил в партию раньше, как ты.

— Мы уже много раз это обсуждали. Ты не виноват. — Беппе помолчал. — Я за тебя тревожусь. Ты сам на себя не похож. Тебе нужен перерыв.

— Перерыв? — Глаза Массимо за очками вспыхнули. — Это совсем не то, что моя прежняя практика. Я нужен общине, люди страдают. Все сидят без работы и без денег, мы вынуждены ежедневно бороться за еду. — Он говорил все быстрее, слова становились неразборчивее. — Я обучил других подавать заявления. В синагоге под моим началом трудятся шестнадцать человек, но каждый раз, когда мы подаем заявление для одной семьи, тут же находится другая, которая тоже в этом нуждается. Это бесконечный процесс.

— Это ясно, но нельзя решать все в одиночку. Сдается мне, ты пытаешься искупить вину за то, что сам не получил особый статус.

— Может, оно и так, но что в этом плохого? Я не хочу, чтобы кто-то оказался в таком же положении.

— Я скажу тебе, что в этом плохого, — без малейшего осуждения продолжил Беппе. — Ты пытаешься искупить свою вину за то, чего не совершал. При этом забываешь о семье. Больше бывай дома. Там твое место.

— Но я не могу просто все бросить.

— Я не говорю бросить. Я говорю — сократить. — Беппе закрыл папку Массимо. — Ты все время думаешь о работе.

— Вот и Сандро так говорит, — нахмурился Массимо.

— Твой сын прав. Давай поговорим лучше о нем, а не об этой твоей папке. Как поживает Сандро?

— Мы с ним редко видимся. Я в синагоге. Он с Розой или в школе. Теперь он заправляет нашим домом.

— О чем это ты?

— Сандро взял на себя заботы о наших счетах, чтобы я мог работать.

— Но это не его задача, — возразил Беппе. — Ты — глава семьи Симоне. Вспомни, кто ты. Займи в семье подобающее место. И все сразу устаканится. Это пойдет тебе на пользу.

— Может, я так и сделаю. — Массимо выпрямился и заморгал. — Как Марко?

— Служит в Палаццо Венеция, ему там нравится, по вечерам гуляет с девушками. — Беппе помолчал. — Еще раз прости за то, что он наговорил у вас дома. Мне за него так стыдно.

— Ну конечно, он не всерьез. Ты уже извинился. Наступили мрачные и тяжелые времена. Кругом страдания и война.

— Но войны заканчиваются. Уж мы-то знаем. Мы это пережили.

— Да, заканчиваются, — поджал губы Массимо. — А потом начинаются снова.

Элизабетта и Нонна сидели за обеденным столом, потягивая на ночь anisette. В доме царили тишина и покой, бриз, что залетал в открытое окно, раздувал кружевные занавески. Рико спал на своем стуле, а Ньокки — на своем. Сиденья были застелены белыми салфетками, чтобы избежать попадания кошачьей шерсти на подушки, но это было бесполезно.

Нонна кивнула:

— На этой неделе мы хорошо потрудились. Работаем без убытка, так что держимся на плаву.

— И хвалить за это нужно вас, — улыбнулась довольная Элизабетта.

— Разве я возражаю? Вовсе нет! — засмеялась Нонна, и Элизабетта тоже развеселилась. «Каса Сервано» спасся благодаря стратегии Нонны — она решила подавать только фирменное блюдо, пасту. Остальные позиции убрали из меню, и Элизабетта обменяла все, что у них было, на муку и яйца. Другие члены их торгового союза последовали примеру Нонны и стали готовить собственные фирменные блюда. Беппе больше ни разу на встречу не пришел, хотя и оставил им свой список поставщиков.

— Как продвигается книга, Элизабетта?

— Все хорошо, спасибо. — Элизабетта допила последние капли anisette, отдающей лакричной сладостью. Книгу она начала писать в тот вечер, когда впервые принесла домой «Оливетти», поначалу больше забавляясь, но теперь завела установленный порядок. Она шла писать после их привычной рюмочки на ночь и останавливалась, только напечатав пятьсот слов. Иногда она заканчивала в час ночи, а иногда — трудилась почти до рассвета.

— Когда ты дашь мне ее прочитать?

— Когда закончу, — решительно ответила Элизабетта, поскольку разговор об этом заходил часто.

— Почему так долго?

— На это нужно время.

— Ты же не будешь писать ее бесконечно.

— Надеюсь, что нет. — Элизабетта с улыбкой встала. — Мне пора за работу.

— Почему ты не даешь прочесть прямо сейчас? Разве не понимаешь, что я могу дать ценный совет?

— И не сомневаюсь. Дадите их, когда я закончу. — Элизабетта хотела забрать рюмку Нонны, но старушка ее остановила.

— Думаешь, я не умею мыть посуду? Лучше расскажи, о чем твоя книга?

— Скоро увидите. Спокойной ночи. — Элизабетта поцеловала Нонну в щеку, взяла «Оливетти» и пошла наверх, мысленно уже окунувшись в работу. История полностью захватила ее воображение, и она поняла, что Нонна была права: когда она занялась книгой, ей стало не до Сандро или Марко.

Элизабетта вошла к себе в спальню, включила свет и поставила «Оливетти» на стол. Переоделась в ночную сорочку, чтобы не помять платье, уселась и достала свою рукопись, положив ее рядом с пишущей машинкой. «Болтливая девчонка» — гласила надпись на титульном листе, а под ней было то, что она хотела написать уже много лет: «Элизабетта Д’Орфео».

Она провела рукой по гладкой прохладной странице, а затем положила ладонь на рукопись, будто пытаясь уловить биение ее сердца. Главной героиней была девушка по имени Зарина, очень похожая на саму Элизабетту, хотя такой задумки у нее не было. Сюжет она придумывала на ходу — так Зарина обзавелась самовлюбленной и безответственной матерью, любящим, но беспомощным папашей и домашним питомцем, которого она очень любила, только это была не кошка, а попугай. А потом Зарина влюбилась в юношу, который ее бросил, и Элизабетта поняла: она пишет все, что таит в своем сердце, все, о чем думает, но молчит. Ее осенило: это она та болтливая девчонка, которой не с кем поговорить.

Дойдя до середины романа, Элизабетта обнаружила, что пишет об ангеле, что явился из ниоткуда, и это было весьма странно, ведь Элизабетта не намеревалась включать в повествование магические элементы. Но потом она вспомнила, что в романах Грации Деледды такие элементы присутствуют, успокоилась и продолжила работу, а когда Зарина попала в самую страшную беду, к ней прилетел ангел, взял ее за руку и указал путь к спасению. Тут-то Элизабетта и догадалась, кто этот ангел.

Она взяла листок, вставила его в пишущую машинку и провернула ручку подачи бумаги. Хотя она сказала Нонне, что книга еще не готова, та была закончена, не было лишь посвящения. Над ним Элизабетта размышляла весь день, поскольку хотела, чтобы получилось превосходно.

Она напечатала:

Глаза Элизабетты затуманились слезами, а сердце наполнилось благодарностью. С помощью Нонны она отпустила все, что терзало ее душу, простила мать, которая ее бросила, и пьяницу-отца. Элизабетта вырвалась на волю и наконец-то могла свободно дышать. Так она и поступила, сделав глубокий вдох и выдох.

Прекрасно.

Вот и все.

Она вытащила из машинки страницу с посвящением, подсунула ее под титульный лист и подровняла стопку бумаги. Взяла рукопись, вышла из спальни и босиком спустилась по лестнице, чтобы порадовать Нонну новостями. Подойдя к двери старушкиной комнаты, Элизабетта увидела свет — Нонна всегда читала допоздна.

Элизабетта вошла в спальню, но Нонна уже спала с очками на носу и раскрытой книгой на груди. Элизабетта положила рукопись на кровать и подошла к старушке. Она спала, слегка повернув голову вправо. Элизабетта помедлила, не желая ее будить, но она знала: Нонна бы этого хотела.

— Просыпайтесь, Нонна.

Та не пошевелилась, спала она крепко.

— Нонна? — Элизабетта потрогала ее за плечо, и голова Нонны упала. Старушка так и не проснулась.

Взгляд Элизабетты упал на тело Нонны: оно не шелохнулось. Ее грудь не двигалась, и обычного храпа не было слышно.

Элизабетта взяла Нонну за руку, но и тогда старушка не проснулась.

Элизабетта поняла, что произошло. В груди от тоски заныло. Она вцепилась в руку Нонны, будто пыталась привязать ту к земле, но она уже стала ангелом — на сей раз по-настоящему.

— Я закончила свою книгу, — с трудом выдавила Элизабетта и смахнула слезы с глаз. — Простите, что тянула и не показывала ее вам.

Нонна, конечно, ничего не ответила, и Элизабетта поняла, что должна сделать, ведь сегодня они в последний раз вместе. Она отпустила руку Нонны, сняла с носа старушки очки, аккуратно сложила их и убрала на тумбочку. Потом взяла с ее груди книгу и тоже убрала на тумбочку.

Она крепко сжала свою рукопись.

— Нонна, моя книга называется «Болтливая девчонка», и вы наверняка поняли, что она обо мне, пусть это и выдумка. — Элизабетта всхлипнула, но овладела собой. — Я прочту ее вам, знаю — вы все услышите, потому что сейчас вы со мной, в нашем доме, с нашими кошками и фарфором. И я знаю, что вы никогда не бросите меня, никогда. Потому что вы всегда любили меня, Нонна, любили больше всех.

Элизабетта промокнула глаза рукавом ночной рубашки. На чтение книги уйдет вся ночь, и только закончив, Элизабетта прочтет посвящение, хотя наверняка Нонне и это уже известно.

— Глава первая, — откашлявшись, сказала Элизабетта.

В пасхальное воскресенье бар «Джиро-Спорт» был закрыт, Марко торопливо поднимался по лестнице домой, опаздывая на праздничный обед. Со вчерашнего дня он не был дома и пропустил мессу, проведя утро в постели с отнюдь не богобоязненной женщиной. Марко вошел на кухню — за столом сидели отец и Эмедио, которые уже расправились с первым блюдом. Они неодобрительно посмотрели на Марко, но тот притворился, что не заметил.

— Buona Pasqua[101], Эмедио. — Марко подошел к брату и обнял его. — Совсем нас не навещаешь. — Неужели этот папа сам ничего сделать не может?

Эмедио, облаченный в черную рясу, отпустил брата; вид у него был осуждающий.

— Почему ты не пришел на мессу? Это самый важный день.

— Мне нужно было работать, — соврал Марко. Он не мог сказать правду при матери.

— На Пасху? Вы работаете?

— Не официально. Просто мне нужно было кое-что сделать для начальства.

— Это не оправдание.

— Теперь ты мне папочка, святой отец? — пошутил Марко, а затем подошел к Беппе, по случаю праздника принарядившемуся в костюм и галстук. — Buona Pasqua, папа.

— И тебе, Марко. Ты бы побрился…

— Прости. — Отношения у Марко с отцом были по-прежнему прохладные, только теперь это тревожило его меньше. Все свое время он проводил в Палаццо Венеция, где стремительно поднимался по служебной лестнице. Все были от него в восторге, Марко стал самым молодым помощником в управлении снабжения. Его новый начальник был выше рангом, чем Буонакорсо, и Марко тоже готовили к руководящей должности.

— Buona Pasqua, figlio[102]. — Мать принесла abbacchio — ногу ягненка, запеченную с розмарином, белым вином и анчоусами; подавали ее с жареным картофелем.

— Buona Pasqua, мама. Прости, что опоздал к началу. — Марко поцеловал Марию в щеку и взял у нее тяжелое блюдо, вдыхая восхитительный аромат. Он поставил его на стол рядом с кольцом золотисто-коричневого пасхального хлеба, окруженного крашеными вареными яйцами — розовыми и зелеными. Марко было приятно думать, что изобилие еды в доме — это его заслуга, ведь это он принес домой со службы дополнительные талоны на продукты.

— Ты пропустил мессу? — Мария начала резать ягненка. Похоже, настроение у нее улучшилось, возможно, из-за праздника. Она надела свое лучшее черное платье, а темные волосы заплела в косу.

— Прости.

— Наш Господь пожертвовал Собой ради тебя.

— Знаю, мне очень жаль.

— Мы поставили свечи за Альдо. — Мать закончила подавать мясо и уселась на свое место.

— Хорошо. — Марко тоже уселся, невольно покосившись на стул Альдо, где лежала только газета.

Эмедио перехватил его взгляд.

— Тяжело праздновать без него.

— Нет, — огрызнулся Марко. Он изменил отношение к Альдо, когда больше узнал об антифашистах в Палаццо Венеция. Они убивали солдат, выводили из строя боевую технику и оборудование. Марко приходилось работать вдвое усерднее, чтобы начальство забыло о поступке Альдо. А благодаря сплетням завистников знали о нем многие.

— Альдо был нашим братом, — примирительно сказал Эмедио. — Мы до сих пор о нем скорбим.

Мать нахмурилась:

— Марко? О чем это ты…

Отец поднял руку, не давая ей продолжить.

— Мы все скорбим по нашему Альдо.

Мать осенила себя крестным знамением.

— Конечно, скорбим. И всегда будем скорбеть. Упокой, Господи, его душу. Эмедио, пожалуйста, прочти молитву.

Марко молчал, пока Эмедио произносил молитву.

Отец кивнул, беря вилку.

— Давайте приступим.

Марко попробовал ягнятину, мясо оказалось сочным, с насыщенным вкусом благодаря анчоусам.

— Ну что, Эмедио, как вы там поживаете?

— Из-за войны мы в курии[103] очень заняты.

— У Италии дела плохи, — вмешался отец. — Мы потерпели поражение в Египте, нас вытеснили из Греции и Албании.

Марко был в курсе подробностей, и куда больше отца.

— Верно, но немцы оказались ценными союзниками. Роммеля и его Африканский корпус отправили в Северную Африку, чтобы ее отвоевать. Мой новый шеф говорит, что Роммелем восхищаются даже англичане…

— Марко, — нахмурившись, перебил его отец. — Успехи нацистов — не наши успехи. Мы — не немцы.

— Понимаю. — Марко забыл, что отец ненавидел немцев еще со времен Великой войны. — Я говорю лишь о том, что они нас поддерживают. Они вошли в Грецию и Югославию, их много в Палаццо Венеция. Я подружился с одним из помощников. Он моего возраста, зовут Рольф Страттен.

Отец, стиснув зубы, уставился в свою тарелку.

Мать молча ела.

— Так ты теперь дружишь с нацистами? — Эмедио взял газету, что лежала на стуле Альдо, и показал ему первую страницу. — Ты это видел?

Марко напрягся. Прочесть заголовок он не мог, но узнал фото города Любляны в Словении[104].

— Только взгляни! «Гордый обмен посланиями между Дуче и Фюрером». Что скажешь?

— К чему ты клонишь? — пренебрежительно отмахнулся Марко.

— Прочти, и все поймешь.

— Мне и не нужно. Как считаешь, откуда газеты берут информацию, которую печатают? Я работаю в Палаццо Венеция, брат. Я знаю об этой войне больше, чем ты. И нравится нам это или нет, но немцы — наши союзники.

— Хватит о немцах, — нахмурился отец. Марко страшился того, что придется сказать ему дальше.

— Папа, мой новый начальник очень интересуется тобой. Подозреваю, что сведения у него от Кармине.

— Кто такой Кармине? — влез Эмедио.

— Кармине — офицер ОВРА, который знает, что папа снабжает Массимо продуктами и деньгами. ОВРА это не нравится. Как и моему новому начальнику. Он мне уже несколько раз об этом говорил.

Отец прожевал еще кусочек мяса.

— Ну и пусть говорит, Марко. Это его обязанность. Так заведено у офицеров. Им важна лишь субординация. В Палаццо Венеция сидят шишка на шишке.

— Может, и так, папа, но нужно остановиться.

Отец, склонившийся над своей тарелкой, ничего не ответил.

— Ты хочешь, чтобы папа перестал помогать Симоне? — в ужасе переспросил Эмедио.

— Да. — Марко не испытывал сочувствия к семье Симоне. Он ни за что не простит Сандро, который предал его с Элизабеттой. Со временем боль не утихала, а становилась все сильнее. Как ни парадоксально, он скучал по ним обоим. За это Марко их тоже ненавидел.

Отец молча продолжал есть.

Мать не отрывала взгляда от тарелки.

Марко не унимался:

— Папа, если ты будешь продолжать помогать Симоне, у меня будут неприятности. Ты ставишь под угрозу мою карьеру.

Отец поднял голову и невозмутимо посмотрел на сына темными глазами.

— Сегодня праздничный день. Мать приготовила для нас угощение. Из уважения к ней и нашему Господу я спущу тебе с рук то, что ты тут наговорил.

Марко смело посмотрел на отца.

Мать закусила губу, но ничего не сказала.

Молчание нарушил Эмедио:

— Ты молодец, папа. Если можешь помочь Симоне, продолжай в том же духе. Гонения на евреев безнравственны.

Марко посмотрел на него.

— А как евреям помогает Церковь?

— Наш святой отец выступает против фашистов как раз потому, что они антисемиты. Если вы помните, не так давно, когда он был государственным секретарем Ватикана, он помог написать энциклику для немецких церквей — Mit Brennender Sorge. В отместку нацисты выступили против его избрания папой римским. Лишь Германия из всех стран не прислала своего представителя на его инаугурацию.

— Ты не ответил на мой вопрос. Что кардинал Пачелли, став папой Пием XII, сделал для евреев?

Эмедио нахмурился:

— Разве ты не слышал его наставление, которое сегодня передавали по радио? Он назвал войну «прискорбным зрелищем человеческого конфликта». А происходящее — «беспощадной и чудовищной битвой». Он просил проявить милосердие в тылу.

— Но была ли его проповедь посвящена евреям? Сомневаюсь.

Эмедио поджал губы.

— Это потому, что Ватикан должен сохранять нейтралитет. У нас есть опасения, причем обоснованные, по поводу коммунистической угрозы. Мы боимся, что, если святой отец выскажется слишком прямо, это приведет к расправе над евреями. И все же среди нас есть те, кто призывает Церковь предпринять какие-то действия, и я один из них. Я осуждаю Муссолини за расовые законы. Они причиняют людям безмерные страдания.

В груди Марко разгорелся гнев.

— Разве это не лицемерно — просить отца продолжать помогать евреям, когда Ватикан не шевелит и пальцем? Почему моя карьера должна страдать из-за семейства Симоне?

Эмедио распахнул темные глаза:

— С каких пор тебя тревожит карьера, а не судьба лучшего друга?

— Он мне не друг. Пусть к чертям проваливает, мне плевать.

— Марко! — Мать дрожащей рукой поставила стакан на стол. — Что на тебя нашло? Нельзя осуждать нашего святого отца, тем более в Пасху! Ты слишком легко примкнул к этим безбожникам…

Отец вновь поднял руку.

— Мария, позволь мне. Марко и Эмедио, сегодня неподходящий день для подобных разговоров. Хватит уже об этом.

Эмедио напрягся.

— Я просто пытаюсь понять, отец, когда Марко так сильно изменился.

— Я не менялся. Я всегда был фашистом.

— Ты обожал Сандро, а теперь от него отвернулся. Якшаешься с нацистами и выполняешь все, что говорит Муссолини.

— Муссолини всегда прав, — отозвался Марко и сам понял, что ответил словами из декалога. — А ты как смеешь обвинять меня в том, что я беспрекословно следую за нашим лидером? Как насчет тебя?

— Меня? Я священник. А ты в этой форме ведешь себя как шишка на ровном месте.

— Так же, как и ты в своей.

— Я служу Богу, — скривился Эмедио. — А ты кому?

— Дуче и Италии.

— Я слишком хорошо тебя знаю, братец. Дело не в любви к своей стране. Ты слишком любишь себя.

Уязвленный, Марко вскочил на ноги.

— Я мог бы и про тебя то же сказать! Идеальный сын, идеальный пастор, всегда следует правилам…

— Да что на тебя нашло?! — Эмедио тоже поднялся. — Твое сердце стало таким же черным, как твоя рубаха!

— Неправда! — Марко понял, что уже обходит стол, чтобы добраться до Эмедио, но тот, сверкая глазами, стоял на своем. — Ты как один из той толпы, которая распяла Христа вместо Вараввы. Фашисты слепо идут за своим предводителем…

— А ты кто такой, чтобы судить меня? Ты просто священник, а не Господь Бог!

— А ты слишком глуп, чтобы усомниться… — начал было Эмедио, но Марко схватил его за плечи и толкнул к стене кухни, где тот сбил спиной спортивный календарь.

Отец вскочил на ноги.

Мать вскрикнула.

— Как ты смеешь! — Марко с яростью набросился на изумленного Эмедио, но отцу все же удалось его оттащить.

Мать закрыла лицо руками.

Под звуки ее рыданий Марко выбежал из квартиры.

Элизабетта подмела гостиную, стараясь, чтобы дом выглядел как можно респектабельнее. Сегодня днем в ресторане София, жена Паоло, сказала ей, что в старую комнату Нонны переезжает одна из кузин, беженка из какой-то деревни. Элизабетта с ужасом думала о том, что кто-то будет спать на кровати Нонны в ее уютной маленькой комнате, среди ее прекрасного фарфора. Права голоса Элизабетта не имела, потому она говорила себе, что стоит быть более милосердной, ведь война опустошала провинции и народ перебирался в города. Жилья не хватало, и население Рима выросло с полутора до двух миллионов человек.

Элизабетта смела мусор в совок, на сердце у нее поселилась тяжесть. Нонна скончалась совсем недавно, и горе стало частью тела Элизабетты, проникло ей в душу, как яйцо растворяется в тесте. Рико и Ньокки тоже горевали по Нонне, тревожно искали ее в спальне или вдруг начинали мяукать посреди ночи. А еще они по пятам ходили за Элизабеттой и даже сейчас наблюдали за ней из столовой, свернувшись калачиком на своих стульях поверх салфеток. Она никогда их не ругала, кошки не то что люди — могут выражать свои чувства как пожелают.

В дверь энергично постучали, и у порога раздались громкие голоса. Поставив веник и совок к стене, Элизабетта, приглаживая волосы, пошла открывать. За дверью она с удивлением обнаружила двух женщин средних лет, высокую и коротышку, а с ними восемь чумазых ребятишек, мальчиков и девочек разного возраста. Они были в замызганном тряпье, с грязными мордашками, а в руках держали туго набитые мешки и свернутые одеяла — свои пожитки.

Элизабетта ждала только одну кузину, но было бы невежливо заявить им это прямо в лицо.

— Piacere[105], я Элизабетта, а вы, должно быть…

— Madonna![106] — Высокая женщина, разинув от удивления рот, вошла в дом. Лицо у нее было очень простое, с обветренной кожей, а длинные темные волосы она по-деревенски заплетала в косу до пояса. Гостья бросила свой мешок на пол. — Какой красивый дом!

— Che bella![107] Ты на ковры глянь, а мебель какая! — Следом за ней вошла костлявая коротышка с изможденным лицом и всклокоченными каштановыми волосами, в видавшем виды коричневом платье. Она с удивлением озиралась по сторонам. За женщинами ввалились дети и побросали на пол свои мешки; все это смахивало на небольшое вторжение. Они бросились к шкафам и принялись открывать и закрывать двери, пачкая грязными пальцами стекла.

Взволнованная Элизабетта во все глаза смотрела на детей.

— Я — Недда Ротунно, а моя невестка — Мартина Беллио. — Высокая рассматривала шкафы с горящими от восторга глазами. — Джузеппина жила как королева! А мы везунчики. Нам здесь нравится.

Элизабетту охватило смятение, но она не подала виду.

— То есть вы все въезжаете? Внизу только одна спальня, а наверху — моя. Мне сказали, приедет только одна…

— Как-нибудь поместимся. — Недда в восторге повернулась к Мартине: — Вот это удача привалила! На фарфоре можно неплохо заработать. Разбогатеем!

— Что, простите? — в ужасе спросила Элизабетта. — Нельзя продавать фарфор Нонны. Это антиквариат.

— Конечно, можно. — Недда обвела рукой комнату. — Это же золотое дно. Все нужно продать, и шкафы тоже. Да мы состояние сколотим!

— Нет-нет… — У Элизабетты заныло в груди. — Нонна коллекционировала этот фарфор. Она тщательно выбирала каждую тарелку, каждый узор. Некоторым из них — не один десяток лет. Она годами скупала…

— E allora?[108] — отмахнулась Недда. — Теперь-то ее все равно нет.

— Но это неуважение, — поежилась Элизабетта. — Нельзя так говорить, нельзя продавать ее коллекцию. София не разрешит.

— Уже разрешила. Она все и устроила. На этой неделе приедет оценщик и скажет, что почем.

— Не может быть! — Элизабетта в ужасе отшатнулась. — Мне София ничего не говорила, у нее нет законного права распоряжаться имуществом Нонны. Только у Паоло.

— Beh, Паоло ведь не здесь?

— Он на войне, но вернется домой. — Элизабетта сдерживала слезы. — Нонна обожала этот фарфор. Он принадлежал ей, она ни у кого ничего не просила и все заработала сама.

— Не лезь-ка ты не в свое дело, Элизабетта. Ты всего лишь приживалка, — нахмурилась Недда, но тут одна из маленьких девочек уронила на пол тарелку — одну из любимых тарелок Нонны — стаффордширскую с синими узорами. Та разбилась.

— О нет! — Элизабетта взяла веник и бросилась наводить порядок. Она присела, собрала кусочки и сложила их в совок. Осколки стучали, будто кости самой Нонны — ведь фарфор делали из костей и пепла.

— Ах ты, криворучка! — Недда влепила пощечину малышке, и та разревелась. — Хоть знаешь, сколько она стоила! Мы бы на это неделю жрать могли! Не трогайте тарелки!

— Не трогайте тарелки! — повторила за ней Мартина, и дети всей оравой понеслись в столовую.

— Глядите, белый кот! — завопил мальчишка и потянулся к Ньокки, та в испуге спрыгнула со стула, метнулась под стол и выгнула спину.

— Нет, не лезь к ней! — Элизабетта бросила веник и побежала в столовую.

— Там два кота! — закричала одна из девчонок, обнаружив на стуле Рико. — Два! Два!

— Хватай их, хватай! — завизжал мальчишка, и дети бросились в погоню. Рико ловко проскочил к лестнице, догадавшись, что этих маленьких грязнуль следует избегать любой ценой.

— Стойте! — Элизабетта преградила детям путь, пока Рико и Ньокки удирали вверх по лестнице. — Оставьте котов в покое!

— Коты! Коты! Два кота! — возбужденно верещали дети. — Один белый, другой — полосатый!

— Недда, Мартина, пожалуйста, прошу вас… — Придется найти способ как-то ужиться с этими людьми. — Пожалуйста, не позволяйте детям хватать кошек. Они привыкли к спокойной жизни.

— Beh, — усмехнулась Недда. — Детишки всего лишь играют.

Мартина кивнула:

— Они любят кошек. У нас тоже была кошка.

— Мы ее съели! — воскликнул один из малышей.

Потрясенная Элизабетта отпрянула.

— Вы ведь шутите?

Мальчишка расхохотался.

— Нам понравилось! Было вкусно!

— Не задирай нос, Элизабетта, — фыркнула Недда. — Нашу ферму разбомбили. Всех коров и коз поубивали. Мужья ушли в армию. Я забочусь о своей семье, и Мартина тоже. У тебя семьи нет, так что держи-ка ты свое сопливое мнение при себе.

— Ладно, — обороняясь, сказала Элизабетта. — А вы держите детей подальше от кошек. Нельзя их трогать. Они мои и Нонны.

— Она не твоя nonna[109], — ухмыльнулась Недда.

— И не ваша вообще-то. София ждала только одну кузину, а у вас обеих другие фамилии.

— За собой следи! — разозлилась Мартина. — Не то на улицу вылетишь! Мы все Софии расскажем!

— Удачи, — огрызнулась Элизабетта. — София без меня с рестораном не справится, так что никогда меня не выгонит.

— Вот и узнаем.

— Вперед. А пока пусть дети не лезут к кошкам.

— А ты проваливай наверх! И держись от нас подальше, дрянь!

— А вы держитесь подальше от меня. — Огорченная Элизабетта направилась к лестнице.

— И не лезь на кухню! Нечего тебе там делать!

— Я все равно ем в ресторане. — Элизабетта побежала наверх и заперла дверь своей комнаты, решив, что кошкам вниз теперь путь заказан. Отныне она будет кормить их здесь и сюда же перенесет их туалет. Элизабетта села на кровать, погладила кошек и попыталась успокоиться. Все трое прислушались к шуму, доносившемуся с первого этажа.

Вдруг Элизабетта вспомнила, что рядом с ее комнатой есть кладовка, где Нонна хранила слишком большие для шкафов внизу супницы. Нельзя допустить, чтобы их тоже продали. Она вышла из спальни и поспешила к кладовке. Взяв супницу, Элизабетта отнесла ее к себе, затем проделала то же самое много раз, пока не перенесла все супницы в безопасное место.

Закончив, она закрыла за собой дверь и пересчитала красивые супницы, что покрывали весь пол. Их было тридцать четыре, у всех подходящая крышка и половник. Элизабетта с любовью смотрела на них, вспоминая, как Нонна рассказывала ей о каждой, о том, какие они старинные и откуда взялись. Вот вычурная супница Capodimonte, сделана в Италии, украшена розовыми и желтыми цветами и ручками в виде лебединых шей. Старинная супница из майолики, с яркими оранжевыми и зелеными цветами, с рифленой чашей. Лиможская супница Haviland с розовыми цветами и золочением на ободке, ручках и основании. Больше всего Нонна любила подлинную минтонскую супницу из коллекции по мотивам рококо, с редким узором из голубых и белых цветов, изящной крышкой с бороздками и золотым ажурным рисунком.

— Ладно, пошли, — сказала Элизабетта котам. Она взяла одну из супниц и направилась к маленькой двери в дальней стене спальни — запасному выходу. Та вела на крышу, где Элизабетта разбила сад с травами для ресторана. Попасть туда можно было только через комнату Элизабетты, так что ни у кого, кроме нее и кошек, доступа туда не имелось. Рико и Ньокки обожали свое уединенное убежище, и они побежали туда, задрав хвосты, как восклицательные знаки.

Элизабетта поднялась на крышу и поставила супницу среди горшков, затем спустилась к себе за следующей. Она носила их до тех пор, пока все они не оказались на крыше, а когда наконец закончила, выдохнула с облегчением. Сад станет еще прекраснее, ведь теперь здесь в память о Нонне будут стоять ее супницы.

Элизабетта устремила взгляд вверх, к куполу ночного неба, формой напоминавший изнанку крышки супницы. Она знала, что Нонна смотрит на нее с небес; она наверняка понимала, что Элизабетта больше ничего не могла сделать, лишь спасти тридцать четыре супницы и двух кошек.

Сандро стоял у скромного многоквартирного дома на задворках Остиенсе на юго-западе Рима. Всего несколько дней назад в этом доме умер профессор Туллио Леви-Чивита. Ему было шестьдесят восемь лет, жизнь его оборвал сердечный приступ. Теперь Сандро редко выбирался из гетто, но, прочтя в газете неприметный некролог, он приехал сюда. Леви-Чивите не воздвигли заслуженного памятника — это был скромный маленький человек, гигант в своей области. Сандро гадал, узнает ли когда-нибудь мир о Леви-Чивите, или фашистам удастся полностью стереть профессора из истории.

Мимо прошла хорошо одетая пожилая женщина, она окинула его взглядом, и Сандро увидел себя ее глазами: тощего парня с ввалившимися щеками в потрепанном кашне и поношенных тряпках. Интересно, опознает ли она в нем еврея — ведь теперь он ощущал себя евреем больше, чем когда-либо, — вот каков был парадоксальный эффект расовых законов.

День выдался холодный, и Сандро плотнее намотал шарф, рассматривая дом. Он следил за успехами Леви-Чивиты, вернее, за тем, что от них осталось, когда изгнали еврейских профессоров. Леви-Чивите запретили преподавать, но папа Пий XII пригласил его вести передачи на ватиканской радиостанции о новых достижениях в науке. Леви-Чивита стал первым евреем, которому удалось подобное, но Сандро не мог его слушать, потому что в это время сам вел уроки.

И вот он, одинокий скорбящий, как мог выражал Леви-Чивите свое почтение. Не только он потерял профессора — но и страна, которую они любили. Никто уже не узнает, какие грандиозные открытия тот сделал бы, если бы ему позволили работать, преподавать и публиковать свои труды. Неизвестно, кому из студентов Леви-Чивита стал бы наставником и кто из них тоже чего-то добился бы, ведь наука растет сама по себе, как кирпичная кладка. Сандро надеялся оказаться среди его учеников, но это время минуло.

Он вспоминал других профессоров, изгнанных из Римского университета, будто шел по кладбищу и читал надгробные надписи. Среди них был Энрико Ферми, получивший Нобелевскую премию по физике в 1938 году. Его жена, Лаура, была еврейкой, поэтому он эмигрировал. Лео Пинчерле, внук математика Сальваторе Пинчерле, основателя функционального анализа в Италии. Федериго Энриквес, Бруно Росси, Эмилио Сегре, Серджио Де Бенедетти, Уго Фано, Эухенио Фубини, Бруно Понтекорво, Джулио Рака, Франко Разетти — и многие, многие с других факультетов университетов Рима, а также Турина, Болоньи, Павии, Падуи, Триеста и Милана.

Сандро задавался вопросом, а совершил бы он когда-нибудь столь же гениальные открытия, как Туллио Леви-Чивита. Вряд ли… Но Сандро точно знал, что хотя бы попытался. С самого детства он к этому стремился, с того дня, когда professoressa Лонги рассказала ему о самостоятельном обучении. Он никогда не забудет тот день, когда получил записку от самого Леви-Чивиты.

Сандро в последний раз окинул дом взглядом. Строение окружала невысокая серая стена с колоннами, обрамлявшими железные ворота. Он подошел к воротам, катя свой велосипед, тихо помолился, а потом, вынув из кармана маленький камешек, положил его на столб.

На вечную память от одного еврейского математика другому.

Элизабетта пересчитала деньги и продуктовые карточки, вырученные после ужина, и порадовалась, что они снова вышли в плюс, — удача в такие непростые времена. Ресторанный бизнес страдал от нехватки продовольствия, но Элизабетте удавалось держать «Каса Сервано» на плаву — она сама делала пасту, наняла всего одну официантку, прибегая время от времени к помощи Софии. Сахар и кофе было не достать, но она варила эрзац-кофе из цикория и растягивала муку, добавляя в нее мякину и перетертую картофельную кожуру. Элизабетта приносила свежую зелень из своего сада на крыше, который по-прежнему оставался убежищем для нее и кошек, где они спасались от Недды, Мартины и детей.

В кухню, снимая фартук, вошла София. Когда-то она была красавицей, но с тех пор, как Паоло ушел на войну, постарела. Карие глаза выглядели усталыми, наружные уголки их опустились, а в темной шевелюре начала пробиваться седина.

— Я прибрала в зале. Пора и домой.

— А у меня хорошие новости. Мы заработали столько же, сколько вчера вечером. — Элизабетта положила лиры в холщовый мешочек и протянула ей.

— Спасибо. — София взяла свою сумочку и со вздохом убрала туда мешочек с деньгами. — Как же я ненавижу немцев, которые у нас ужинают. Их каждый день все больше. Обращаются со мной как с мусором.

— Beh, им же хуже, ведь они нам платят. — Элизабетта тоже ненавидела немцев, поэтому подняла цены. В их ресторане высшие нацистские чины стали завсегдатаями, здесь бывал даже посол Германии в Ватикане, барон Эрнст фон Вайцзеккер.

— Знаю, они наши союзники, но этот союз с самого начала был обречен, — нахмурилась София. — А Паоло пишет, что дела все хуже. Говорит, мы проигрываем. Каждую ночь молюсь, чтобы война поскорее закончилась. Даже если проиграем — плевать.

— Да, и я так считаю. Похоже, близок конец, хоть пропаганда в газетах трубит обратное. — Элизабетта понимала, что после поражения в Сталинграде и Тунисе удача отвернулась от фашистов. Поговаривали, будто это Муссолини сбил страну с пути. Элизабетта порой задавалась вопросом, предан ли Марко фашизму как раньше, но запрещала себе о нем вспоминать. Она так и не выяснила, как именно ее отец сломал руки.

— Я все время беспокоюсь о Паоло.

— Не сомневаюсь. — Элизабетта тоже все время тревожилась о Сандро. Евреи Рима находились под гнетом расовых законов, она даже не представляла, чем кормятся Сандро и его семья. Она часто захаживала в гетто, надеясь хоть мельком его увидеть, но потом перестала. И все же она его по-прежнему любила. Фашисты не могли ей это запретить.

— И ребятишки по отцу скучают. Я не включаю радио, а то они задают столько вопросов.

— Мне так жаль. — Элизабетта обняла Софию. — Хочешь, я плюну нацистам в пасту?

— Правда? — удивленно расхохоталась София.

— Нонна подсказала. Я училась у лучших.

— Да, верно. — София с симпатией посмотрела на нее. — Я тоже по ней скучаю.

— Ради нее мы и продолжаем наше дело, — ответила Элизабетта, похлопав подругу по спине. — Доброй ночи.

— Доброй ночи.

София ушла, и на Элизабетту навалилась печаль. Она оглядела кухню, задержавшись взглядом на буфетной — тронном зале Нонны. Зайдя туда, она погладила пальцами крышку стола, ногтем царапнула муку, застрявшую в волокнах дерева. Казалось, она прикасается к самой Нонне, будто они так и остались вместе, в жизни и в смерти.

Позади послышался какой-то шум.

— Забыла что-то, София? — спросила она и повернулась, но там была не София. Посреди кухни стоял рослый темноволосый мужчина. Элизабетта перепугалась, догадавшись, что после закрытия не заперла входную дверь. В Риме теперь свирепствовала преступность, но мужчина вовсе не казался злодеем. Он был тощим, как скалка, потрепанный пиджак и брюки болтались на нем.

— Пожалуйста, уходите, синьор, — спокойно попросила Элизабетта.

— Умоляю, если у вас есть хоть немного еды, я буду вам благодарен. Ферму разбомбили, и жена погибла, а больше у меня ничего нет. Я служил в армии, но потом мне прострелили ногу.

— Мне очень жаль, но мне нечем вам помочь, мне надо следить за рестораном.

— Поверьте, не для себя прошу, для своих детей. Два мальчика и крошка-дочка. Они не много съедят, клянусь. Накормите их хотя бы раз, и я больше никогда вас не потревожу. — Мужчина кивнул на зал ресторана. — Они на улице, кожа да кости. Взгляните сами, если не верите.

— Конечно, верю, — сдаваясь, сказала Элизабетта. — Пожалуйста, синьор, присядьте. Я приготовлю вам пасту.

Ей не требовалось смотреть на детей.

Она и так знала, как они выглядят.

Марко поравнялся со своим другом Рольфом, и они зашагали вдоль Тибра по набережной Сангалло. Марко сутки напролет пропадал в Палаццо Венеция, но сегодня выдался чудесный денек, и ему требовалась передышка. Солнце высоко стояло в ярко-голубом небе, у реки — естественного оазиса среди шума, движения транспорта и забот — Марко всегда набирался сил. Вдоль каменной стены, которая возвышалась над берегом реки, выстроились высокие пальмы. Знакомый влажный ветерок, что дул с воды, шелестел их листьями.

Марко полной грудью вдохнул свежий воздух, а Рольф отхлебнул из своей серебряной фляги. Ямочки на щеках придавали ему мальчишеский вид, и это нравилось женщинам, хотя от пристрастия к пиву у него вырос живот, натягивающий пуговицы мундира. В остальном Рольф обладал атлетическим телосложением: в своем родном городе Оснабрюке, что на севере Германии, он был выдающимся футболистом.

— Ты сегодня не очень-то разговорчивый, Марко, — по-немецки сказал Рольф, посмотрев на приятеля, узкие карие глаза сверкнули под лакированным козырьком черной фуражки. Он поджал тонкие губы, что было ему несвойственно.

— Я устал, — отозвался Марко тоже на немецком. Рольф научил его этому языку, и теперь он изъяснялся свободно. Но когда Марко уставал, это требовало усилий. — Ничего, если мы перейдем на итальянский?

— Ничего, — отозвался Рольф, легко переключаясь. Благодаря Марко на итальянском он говорил как на родном.

— Шеф просто сводит с ума. Сегодня мне очень нужна была передышка.

— Держи. — Рольф протянул флягу Марко, но тот покачал головой.

— Шеф сразу учует. Иногда он подходит так близко, что я чувствую, как от него несет чесноком.

— Мой никогда не догадается. — Рольф закрыл фляжку.

— Немцы не подходят так близко, как итальянцы.

— Genau[110], — сказал Рольф — немцы использовали это слово столь же часто, как итальянцы свое allora. Он с улыбкой огляделся вокруг. — Город такой красивый!

— Раньше было еще лучше, — произнес Марко, но до тех пор, пока не услышал собственные слова, он и не подозревал, что так думает.

— Как это?

Марко не ответил: он видел, насколько переменился Рим с тех пор, как Италия вступила в войну. Город продолжал функционировать, магазины работали, но очереди за едой и другими предметами первой необходимости были бесконечными, а римляне выглядели измученными, на лицах у них застыло напряжение. Все ходили в поношенной одежде, тротуары и улицы заполонили военные, люди в форме и их автомобили были повсюду. Марко скучал по беззаботным красавицам, прогуливающимся то в одну, то в другую сторону, по влюбленным, целующимся в кафе, и по шумным школьникам с gelato, стекающим по пальцам. Раньше в Риме царило brio[111] — жизнь и дух, присущие только этому замечательному городу, — но теперь все пропало.

— Марко? — позвал озадаченный Рольф.

— Все просто стало другим.

— Ну, мне тут нравится. Когда война закончится, я, может быть, даже перееду сюда, как фон Вайцзеккер. Он любит Рим.

Марко понял, что Рольф говорит о бароне Эрнсте фон Вайцзеккере, немецком после в Ватикане, — время от времени тот приезжал в Палаццо Венеция. Вайцзеккер искренне любил итальянцев, в отличие от своих нацистских военачальников, которые держались со всеми откровенно заносчиво. Вступление Соединенных Штатов в войну немного сбило с них спесь, но немцы по-прежнему были уверены в победе.

— Мой начальник рад, что все для нас так удачно складывается.

— Правда? — Марко вспомнил об отце: как выяснилось, тот кое в чем оказался прав. Люди по-разному относились к войне в зависимости от того, немцы они или итальянцы. — Бомбардировки союзников уничтожают Южную Италию и Сицилию. И союзники на этом не остановятся.

— Они атакуют юг, потому что тот поддерживает Североафриканский фронт.

— Какова бы ни была причина, это губит Италию. — Марко понял, что Рольф не испытывает тех же чувств, что и он, ведь речь не о его родине.

— Взгляни на это с другой стороны. Крупные города вроде Рима, Венеции и Флоренции не бомбят. Сомневаюсь, что они посмеют.

— Но бомбили Геную, это большой город. Кроме того, шеф сказал, что союзники выбирают не только цели, но и то, как бомбить. Они совершают больше вылетов, сбрасывая большее количество мелких бомб. — На днях Марко подслушал его разговор по телефону. — Это жестокая, безжалостная кампания. Нет ни еды, ни укрытий. Итальянцы в ужасе. Ничего подобного они не ожидали. Они чувствуют себя преданными. Они теряют храбрость и веру в победу. — Марко сказал «они», но ведь и сам был итальянцем, так что стоило сказать «мы».

— Союзники пытаются заставить Италию отказаться от участия в войне, чтобы истощить Ось[112]. Они считают Италию слабым звеном.

— Это не так, — огрызнулся, защищаясь, Марко.

— Значит, у них ничего не получится. Италия не выйдет из Союза.

— Конечно, нет, — сказал Марко, хотя вовсе не был уверен. В атмосфере Палаццо Венеция повисло подспудное напряжение, в воздухе веяло упреками, процветали подковерные интриги, высказывались сомнения в правильности происходящего. Его шеф за закрытыми дверями сетовал, что Италия была не готова к войне, а Дуче проводит дни в личной опочивальне с дамами, — раньше и помыслить нельзя было сказать подобное вслух.

Марко начал сомневаться в наиболее фундаментальных фашистских заповедях. Возможно, Муссолини все-таки не всегда прав.

— Давай постоим здесь минутку. — Рольф снял фуражку и положил ее на стену. Утер пот со лба, взъерошив свои короткие каштановые волосы.

Марко смотрел, как текут воды Тибра. Ему нравился их мутновато-нефритовый цвет и белые шапочки пены на волнах. Он вспоминал, как лениво и беззаботно проводил здесь время с Элизабеттой, Сандро и ребятами из класса. Сейчас думать об этом было больно.

— Куда ты смотришь?

— Никуда, — пожал плечами Марко. — На этом берегу я проделывал трюки на велосипеде, чтобы понравиться одной девушке.

— Ты ее заполучил?

— Нет, — немного подумав, ответил Марко.

— Даже не верится. — Рольф вытащил пачку сигарет и сунул одну в рот. — А что случилось?

— Уже неважно. — Марко хотел оставить Элизабетту в прошлом.

— Ну так ей же хуже, верно?

Марко промолчал. Хуже было ему — и будет всегда. Расстроившись, он снова окинул взглядом Тибр и заметил группку мужчин, которые сгребали песок на набережной ниже по течению. Они были обнажены до пояса, некоторые надели на голову платки для защиты от солнца. Один из них нахлобучил шляпу из свернутой газеты.

У Марко промелькнуло воспоминание. Когда-то Элизабетта красовалась у реки в такой же шляпе. Он пошел вдоль стены, чтобы получше разглядеть рабочего.

— Куда ты? — Рольф прикурил сигарету, прикрыв ее от ветра ладонью.

— Хочу посмотреть, что они там делают. — Подойдя достаточно близко, Марко остановился. Парень в бумажной шляпе знатно отощал, но Марко узнал бы его где угодно. Это был Сандро.

Марко остолбенел. Он знал, что евреев из гетто, согласно расовым законам, отправляют на принудительные работы, но прежде об этом не слишком задумывался. Его пронзила жуткая мысль: его старый друг, настоящий гений, копает землю как простой работяга. Сердце сжалось от любви к Сандро, которая до сей поры, должно быть, дремала.

Сандро вдруг поднял голову и посмотрел на Марко, задержав на нем взгляд. У Марко пересохло во рту, и в этот миг он увидел себя глазами Сандро: за ним наблюдает фашист, стоящий рядом с нацистом. И Марко сам себя не узнал.

Сандро продолжил копать, а на Марко снизошло прозрение. Теперь он больше не понимал, кто он такой. Он не знал, кем стал. В прошлом году он так хорошо проявил себя в Палаццо Венеция, был там восходящей звездой. Но его отец оказался прав и еще кое в чем: над начальниками всегда стояли другие начальники, эта лестница никогда не заканчивалась. И Марко уже не понимал, зачем ему по ней карабкаться. Он даже не представлял, куда она ведет.

Его охватил стыд за все, что он сказал и сделал, за то, в кого превратился. Когда-то Марко уверял Сандро, что он — это не его форма. Марко ошибся. Он стал ее воплощением и теперь был сам себе противен.

— Ты знаешь их, Марко?

Марко потрясенно заморгал.

— Да. Вот того, в бумажной шляпе.

— Кто это? — Рольф выпустил струю дыма.

— Мой лучший друг.

— У тебя был лучший друг еврей?

— Да. — Марко отвел взгляд. — Пошли.

— Куда? На службу?

— Не знаю, — ответил потерянный Марко.

Элизабетта направлялась в Сан-Лоренцо на встречу с новым связным с черного рынка. Сан-Лоренцо был более оживленным районом, чем Трастевере. По заполненным толпой тротуарам спешили куда-то торговцы, матери тащили детей за руку, а старушки катили за собой тележки, на широких улицах сигналили автомобили, автобусы и трамваи.

Она свернула на Виа-Чезаре-де-Лоллис, улицу, которая проходила мимо Ла Сапиенцы, и вспомнила о Сандро. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, когда она посещала с ним здесь лекцию, посвященную Грации Деледде. В те времена тревожило ее лишь одно: как выбрать между двумя такими замечательными парнями.

Внезапно из громкоговорителей послышалась сирена воздушной тревоги. Воздух завибрировал от жуткого гула. Элизабетта в страхе посмотрела наверх, как и все прохожие. В небе кружили американские бомбардировщики, их орудия были нацелены прямо в Сан-Лоренцо. Летающие крепости[113]. Она узнала их по фотографиям в газете.

Начался хаос. Женщины пронзительно верещали от ужаса. Кричали мужчины. Все куда-то мчались, чтобы побыстрее убраться с улицы. Завывали сирены. Самолеты устремились вниз. Их двигатели гудели все громче и громче, издавая устрашающий рев.

Элизабетта завертелась на месте, высматривая укрытие. Разбегающиеся во все стороны люди толкали ее. Вместе с паникующей толпой она побежала к ближайшему зданию — обувному магазину. Мужчины и женщины яростно и отчаянно сражались за место внутри.

Повинуясь инстинкту самосохранения, Элизабетта стала тоже туда протискиваться. Рев самолетов оглушал. Все закрывали уши, визжали, кричали, молились, плакали. Матери, сжавшись в комок, прижимали к себе детей. Самолеты заполонили все небо и затмили солнце

Бум!

Посреди улицы взорвалась оглушительная вспышка. Ударная волна подбросила Элизабетту в воздух. Словно при извержении вулкана, отовсюду посыпались кирпичи и камни. Она приземлилась на землю вместе со всеми остальными — ошеломленной массой людей, голосивших, рыдающих, кричащих, стонущих и истекающих кровью.

Элизабетта оставалась в сознании. Голова у нее раскалывалась от боли. Она ничего не слышала — словно оглохла. Она велела себе начать двигаться. Необходимо найти укрытие. Элизабетта попыталась встать, но ее придавила какая-то неподвижная женщина.

Элизабетта попыталась дозваться ее, но та не отвечала. И тогда она поняла, что женщина мертва. Рядом копошилась маленькая девочка с окровавленной головой.

Последовал второй взрыв, затем еще один. Земля содрогалась. Повалил черный дым. Крыша магазина просела и рухнула.

От ужаса Элизабетта закричала. Все еще не слыша себя, она с трудом поднялась на ноги. Все тело было в песке и осколках камня. Руки и ноги покрыты порезами. Сумочка исчезла. Одна туфля потерялась.

Бум-бум-бум!

По всему району рвались бомбы. Земля тряслась от взрывов. Повсюду валялись обломки. Из витрин магазинов вылетали стекла.

Дым заслонял обзор. Начали вспыхивать пожары, среди руин зданий расцвели жуткие оранжевые всполохи. Воздух перегрелся. Над развалинами клубился черный дым, тяжелый от пыли. Глаза щипало, ноздри забились. Элизабетта кашляла, задыхаясь. Раненые шли, пошатываясь, будто тени в аду.

Взрывы продолжались. Она метнулась в одну сторону, потом в другую, сталкиваясь с перепуганными, несущимися прочь людьми. Все куда-то бежали с криками. Элизабетта завертелась на месте, не разбирая дороги. Вдруг она услышала плач и поняла, что плачет она сама. Колени подкосились. Элизабетта рухнула на обломки и потеряла сознание.

Марко стоял среди толпы мрачных офицеров-фашистов на втором этаже Палаццо Венеция. Рано утром Большой совет выдвинул Муссолини вотум недоверия, и теперь Дуче выпроваживали к парадной мраморной лестнице. Многие говорили, мол, Муссолини настал конец, а командование армией возьмет на себя король Викто́р Эммануил III. Итальянцы надеялись, что война для Италии закончится. Снаружи, на Пьяцца Венеция, праздновали тысячи людей.

Марко безотрывно смотрел, как Муссолини проходит мимо него. Дуче в помятом синем костюме выглядел изможденным, в нем не осталось и следа того властного, магнетического господина, который правил страной более двадцати лет, а однажды, в знаменательный вечер, пожал ему руку. После вторжения союзников на Сицилию и бомбардировки Сан-Лоренцо Италия понесла серьезные потери. В результате бомбардировки, длившейся свыше двух часов, погибли две тысячи человек, и еще тысячи были ранены. Союзники направили около девятисот бомбардировщиков на железную дорогу в Сан-Лоренцо и Литторио, а также на две авиабазы в Чампино. Как сообщалось, один из бомбардировщиков B-17 пилотировал американский актер Кларк Гейбл.

Марко услышал, что снаружи тоже раздались крики, значит, автомобиль Муссолини покинул Палаццо Венеция. Шум не смолкал, больше никто не скандировал «Дуче, Дуче, Дуче», люди свистели, вопили и посылали вслед проклятия. Все винили Муссолини за то, что втянул Италию в войну.

Марко спускался по мраморной лестнице, не обращая внимания на носившихся вверх-вниз военных. Им предстояло выполнить непосильную задачу — исправить положение, в котором оказалось правительство страны. Поговаривали, будто король собирается назначить новым премьер-министром маршала Бадольо, но Марко с детства слышал, как его отец на все лады костерил этого человека. Он был слабым кадровым офицером, именно он был повинен в унизительном поражении при Капоретто во время Великой войны. Бадольо предстояло договориться об условиях капитуляции Италии, не провоцируя нацистов на ответный удар и не навлекая на себя гнев союзников. Никто в Палаццо Венеция не верил, что он справится с этой задачей.

Марко махнул на все рукой и медленно зашагал вниз по ступенькам. Хватит с него на сегодня. Завтра — полная неизвестность. Он так ошибался в Муссолини. Марко пребывал в смятении, ведь и он когда-то поддерживал войну, которая привела к смерти, голоду и разрушениям. Множество областей его родины лежали в руинах. Турин, Милан, Болонья, Палермо, Мессина, Брешия, Катания и Неаполь подверглись бомбардировкам. Погибло полмиллиона итальянцев.

Марко вышел из Палаццо Венеция и остановился, остолбенев: повсюду ликовал подвыпивший народ, заполнивший залитую солнцем площадь. Мужчины, женщины и дети танцевали, размахивали флагами и знаменами, пели, поднимая вверх плакаты с изображением короля, играли на трубах и рожках.

Выбиваясь из сил, он торил себе дорогу. В воздухе порхали конфетти, люди высоко поднимали бутылки с вином. Взбирались по лестницам на здания и срывали фашистские флаги. Плакаты с изображением Муссолини содрали с будок. Из окна вылетел гипсовый бюст Дуче и рухнул на улицу под раскаты пьяного хохота. Мимо пронесся грузовик, полный ликующих мужчин, которые размахивали итальянскими флагами и знаменами короля.

Марко выбирался из толпы. Какая-то женщина поцеловала его, другая протянула ему бутылку вина, и он ее с жадностью выхлебал. Наконец Марко оказался на краю площади, радуясь, что теперь-то толпа окажется позади, но со всех сторон на улицы высыпали новые и новые люди. Он не мог разделить их радость, ведь они праздновали возвращение домой мужей и сыновей, а Марко мог думать лишь о тех, кто уже не вернется. Он не знал, за что погибли его соотечественники-итальянцы. Все они одинаково и трагически заблуждались.

Но только не Альдо.

Глаза залило слезами. Марко наконец осознал: больше он никогда не увидит Альдо, не прокатится с ним на велосипеде, не вступит в дружескую перепалку за ужином. Он таил любовь к брату под спудом, вместе с любовью к Элизабетте и Сандро, в нем накопилось столько любви — слишком много, в сердце его она уже не помещалась, теперь ничто не могло ее удержать.

Он швырнул бутылку с вином в какое-то здание, и та разлетелась на осколки. Женщина хрипло расхохоталась, а Марко с трудом поковылял дальше, пробираясь сквозь необузданную толпу. Он дошел до Понте-Фабричио, поднялся на вершину, а затем спустился по мосту и у бара «Джиро-Спорт» увидел отца в длинном фартуке; Беппе пытался успокоить буйную толпу.

Марко еще никогда так не радовался отцу, отчего его кольнула вина. Они давно не разговаривали друг с другом, но он доверился собственным ногам, и те понесли его вниз по склону, он мчался, точно автомобиль, у которого закончилось топливо.

— Папа? — окликнул Марко, отец тут же повернулся к нему, и на лице у него отражалась точно такая же любовь, страдание и сожаление. Отец бросился к нему и сгреб сильными руками в объятия, обхватив так, словно Марко вновь превратился в маленького мальчика. Марко зарылся лицом в широкую, теплую, потную шею отца и заплакал.

— Знаю, сынок, — тихо сказал отец. — Знаю.

Сандро смотрел на счастливую толпу перед домом: услышав удивительные новости, все выбежали на улицу — отпраздновать. Муссолини ушел, и казалось, что война для Италии окончена. Перед евреями гетто забрезжил конец их долгих мучительных испытаний. Семья Симоне тоже была среди соседей, которые пели, смеялись, обнимались за столами, накрытыми для внезапной вечеринки.

Улочка была слишком узкой, и солнце сюда почти не заглядывало, но им хватало и лучика. Лишней еды ни у кого не было, но они делились друг с другом. Не было ни вина, ни настоящего кофе, но они разлили по стаканам воду и все, что нашлось. Они мучились пять лет, у них отняли гражданство, профессии, работу, дома и сбережения. Они оказались на грани голодной смерти, страдали от болезней и лишений. Им было отказано в справедливости и всех правах, но евреи уцелели и дожили до этого славного дня.

— За Италию! — провозгласил Сандро, поднимая стакан с водой.

— За Италию! — Его отец, мать и Роза подняли свои стаканы.

Сандро отпил воды. Он с трудом представлял чувства сестры. Наверняка тревожится за Дэвида, ведь с тех пор, как он поступил в отряд специального назначения, от него не было вестей. Даже если для Италии война закончится, Британия и союзники продолжат сражаться с Германией и Японией.

Сандро коснулся ее руки.

— Роза, поверь, Дэвид скоро будет дома.

— Верю, — храбро улыбнулась в ответ Роза. — Конец уже виднеется.

— Да, дорогая, — поддержала мать, обнимая ее.

— Так и должно быть. — Глаза отца сверкали за стеклами очков. — Надеюсь, в первую очередь отменят расовые законы. Община уже направила посланника к правительству Бадольо.

— Я бы с удовольствием снова занялся учебой, — просиял Сандро, он мечтал, что еврейские преподаватели вернутся в Ла Сапиенцу, хоть Леви-Чивита и не дожил до этого дня.

— А я смогу снова работать в больнице, — сказала мать, и ее усталые черты осветились восторгом.

— Я снова открою практику, — усмехнулся отец.

Сандро подался вперед.

— Итак, папа, сколько времени уйдет на переговоры о прекращении боевых действий?

— Точно не знаю. Дело это непростое. Всем заправляет Бадольо, так что предвижу проблемы. Если он будет тянуть время, союзники надерут ему зад.

Мать кивнула:

— Будем надеяться, что все решится быстро.

Сандро снова подумал о Марко и том дне, когда он копал песок на берегу реки, — подняв взгляд, он увидел Марко с нацистом. Сандро ужаснулся, хотя в глубине души знал: его лучший друг все еще где-то там, под фашистской формой. Скорее всего, они никогда не будут близки по-прежнему, ведь Марко считал, будто Сандро встречался за его спиной с Элизабеттой.

При мысли о ней у Сандро рвалось сердце. Он вспомнил, как в пустом классе она призналась ему в любви. А теперь у нее наверняка другой, возможно, она даже вышла замуж. Его женой Элизабетта никогда не станет, но сердце Сандро навеки принадлежит ей.

— За светлое будущее! — провозгласил отец, поднимая стакан.

Уже почти наступила полночь, Марко в полном изнеможении шагал домой. Он вернулся на службу в Палаццо Венеция, но успел пожалеть о своем решении. Правительство Бадольо все еще не укрепило позиции и до сих пор не подписало перемирие. Беспомощный Бадольо никак не мог выбрать, чью сторону принять — немцев или союзников, он пытался добиться объявления Рима «открытым городом», то есть нейтральной зоной. В результате обе стороны теряли терпение. Немцы под командованием фельдмаршала Кессельринга[114] отступили к окраинам Рима, а союзники сбросили на город листовки, предупреждая, что возобновят бомбардировки, если Бадольо не подпишет соглашение.

Марко ступал по Понте-Фабричио, не в силах стряхнуть одолевшее его уныние. Он по-прежнему не понимал, кто он теперь такой. Он был фашистом так долго, что другим себя не мыслил. Правительство Бадольо не предлагало ничего иного.

Он прошел мимо счастливого семейства и задумался, будут ли у него когда-нибудь жена и дети. Он спал с женщинами, но ничего его не радовало. Марко все еще вспоминал Элизабетту, порой ему доводилось бывать рядом с ее рестораном. Он любил ее, но знал, что она любит Сандро. Даже если они не встречаются, Марко все равно ее потерял.

Перейдя через мост, он увидел, что отец убирает столики на улице. Марко подошел к нему и сказал:

— Давай я возьму фартук, папа, и помогу прибраться.

— Я уже закончил. Налей нам вина и подожди меня в баре.

Марко отправился в бар, налил им по бокалу красного и отнес на столик сбоку от входа. Он уселся и отпил вина, но настроение не улучшилось. Вошел отец, запер дверь и, подойдя к нему, тяжело опустился на стул.

— Что стряслось, Марко?

— Палаццо Венеция. Офицеры и политики. Бадольо — дурак набитый, ты верно подметил.

Беппе пригубил вина.

— Так почему бы тебе не уволиться? Работай на меня.

Марко не хотел с ним ссориться. Они только недавно стали ладить.

— Только не обижайся, папа, но я не хочу всю жизнь работать в баре. Это дело твоей жизни, не моей.

— Так чем же ты хочешь заниматься?

— Если скажу, что не знаю, ты огорчишься. Да, я не оправдал твоих ожиданий. Почти не езжу на велосипеде, работаю в Палаццо Венеция. Название должности изменилось, но работа-то та же самая, — сказал Марко.

«А я едва умею читать», — про себя добавил он, однако об этом умолчал.

— И что с того? Ты — не твоя работа, сынок. Жизнь редко оправдывает наши ожидания. Думаешь, у меня все сложилось, как я хотел? А Муссолини оправдал наши ожидания? — Отец покачал головой, вид у него был осунувшийся. — Я совершил ужасную ошибку.

— И я такую же.

— Но я-то должен был догадаться! Тебя учили верить Муссолини, а я сам его выбрал. Вот и спрашиваю себя — почему. Снова и снова. И кажется, я все понял.

— Почему?

— Когда-то давно нас пытались сделать единой Италией. Но мы не представляли, что это значит. Не имели понятия о национальном самосознании. — Отец с горечью посмотрел ему в глаза. — Итальянцы должны были понять, что их страна из себя представляет, и Муссолини внушил им, что величие их страны породило Рим. Может, он и прав, только сбился с пути.

Эти слова откликнулись в душе Марко. Он тоже пытался понять, кто он такой. И тоже заплутал, как и его любимая страна.

— Муссолини — просто бандит. До конца жизни я буду жалеть, что вступил в его партию. Когда он ввел расовые законы, у меня появились сомнения, но я остался с ним. И столько людей пострадало… Бедный Массимо.

— Как он? — Марко знал, что его отец по-прежнему тайком передает Симоне еду и деньги.

— Молится, чтобы Бадольо отменил расовые законы.

— А как дела у Сандро?

— Неплохо. — Отец помолчал. — Так что, на мой взгляд, мы совершили ошибки, но у нас есть возможность все исправить. Сам знаешь, что я всегда говорю: не в каждой битве стоит сражаться. Но в некоторых — да. Сейчас нам нужно драться за Италию.

— Верно. Так я и говорю сослуживцам, но меня не слушают.

— Они политики. Знаешь, кому политика не нужна?

— Кому?

— Нацистам. — Беппе пригубил вина. — Нацисты не выпустят Рим из своих лап. Этот город — ценный приз. Колыбель западной цивилизации. Дом Ватикана. Вечный город. Кессельринг обожает Италию. Он хочет присвоить Рим, завладеть им. Он попытается захватить его, и произойдет это скорее рано, чем поздно.

В словах сквозила злость.

— О чем ты?

— Я собрал группу, в основном из ветеранов Великой войны. Туда-то я и хожу по вечерам, когда говорю, что встречаюсь с торговцами.

— Чем вы там занимаетесь? — удивленно спросил Марко.

— Диверсиями.

— Так ты антифашист? — удивленно приоткрыл рот Марко.

— Да, мы основали свою ячейку, партизанскую сеть. Сейчас много людей сбиваются в группы. The Fronte Militare Clandestino della Resistenza — подпольный фронт сопротивления под командованием Монтедземоло. Комитет национального освобождения. В Палаццо Венеция больше нет властей предержащих. Политики и офицеры только треплются. А мы защищаем город.

У Марко участился пульс.

— И сколько это длится?

— Несколько месяцев.

— А мама знает?

— Нет. И для нее же лучше ничего не знать.

— А мне почему не сказал?

— Ты не был готов. А теперь наоборот. Я понял это, увидев, как ты сегодня шагал домой по мосту. Я с самого твоего детства за тобой там наблюдаю. Помнишь, как ты увернулся от кошки, когда ехал домой? Тогда я догадался, что ты готов к гонкам. А теперь знаю, что ты готов к борьбе. Присоединяйся ко мне.

Марко осознал, что тоже всегда высматривал отца с вершины моста.

— Я сражался за фашизм, теперь буду сражаться за Италию.

— Браво, — улыбнулся Беппе. — Но будешь подчиняться мне. Я главный.

— Согласен. — Марко поднял бокал, и тут у него мелькнула мысль, что разрывала ему сердце. — За Альдо.

Отец тоже поднял бокал.

— За нашего Альдо.

Вместе с отцом и другими партизанами Марко засел в подвале в Тестаччо — районе, что лежал к югу от центра Рима. К городу приближались немцы. Накануне прошел слух о вторжении. Позор, но маршал Бадольо и король Викто́р Эммануил III бежали из столицы в Бриндизи, подальше от опасности. Бадольо даже не оставил плана битвы для защиты города. Итальянская армия была предоставлена самой себе, а поддерживали солдат только партизаны.

— Держи, Марко. — Отец протянул ему винтовку M91, и Марко осознал, насколько серьезная встала перед ними задача. В Балилле ему доводилось стрелять из ружья, но он никогда не сталкивался с живым противником.

Беппе внимательно посмотрел на собравшихся.

— У кого есть вопросы перед тем, как мы выступим?

— Сколько собралось добровольцев, Беппе? — спросил один из партизан.

— Несколько тысяч по всему городу.

— А с нами сколько?

— Может, еще тысяча.

— Какие дивизии нашей армии будут с нами сражаться?

— На юге с нами будут дивизии «Пьяченца» и «Гранатьери ди Сардинья». А насчет немцев: сюда надвигаются регулярные подразделения вермахта и десантники. Большинство из вас наслышаны об их репутации элитной пехоты. Наши войска значительно превосходят их по численности. — Отец помолчал, ожидая новых вопросов, затем продолжил: — Господа, я не любитель трепаться. Наша задача ясна: удержать Порта Сан-Паоло. Не дать немцам войти через эти ворота в город. У нашей пехоты имеется тяжелая военная техника. Мы будем вести огонь с крыш и домов. У нас есть план сражения, и мы будем ему следовать. Бой может продлиться весь день, но когда он закончится — мы победим. Мы сражаемся за свободу и наш великий город. Защитим Рим! Viva l’Italia! Viva Roma!

Все дружно подхватили клич. Марко забросил винтовку на плечо и проглотил тяжелый комок в горле. Партизаны вышли из дома и трусцой побежали по улице. Это был небогатый район с неприметными строениями и скотобойней поблизости. В домах и лавочках царила тишина, ставни и железные решетки были закрыты. Местные ожидали начала боя, поскольку знали, что немцы попытаются прорваться в город именно отсюда. Со времен Древнего Рима так поступали все захватчики, начиная с вестготов.

Марко мчался по улице, вглядываясь вперед. Порта Сан-Паоло — Ворота Святого Павла — массивное сооружение из кирпича, которое также называли Castelletto[115], поскольку оно с виду походило на средневековый замок с зазубренной стеной и двумя большими башнями по бокам от ворот в центре. От ворот шли две дороги, ведущие в Рим: с запада Виа-Мармората и Виалле-делла-Пирамиде-Цестиа на востоке. Главной магистралью с юга была Виа-Остиенсе, и именно здесь ожидалось нападение немцев. Рядом с Порта Сан-Паоло находилась древняя пирамида Цестия, которая была встроена в стену Аврелиана — часть самых древних укреплений города. Ее белый мрамор сиял в лучах раннего утра, а вершина упиралась в восходящее солнце.

Итальянская армия занимала позиции вокруг Порта Сан-Паоло и пирамиды. Солдаты в рассредоточенном боевом порядке проверяли снаряжение. Перед воротами выстроился целый отряд итальянских танков и моторизованных штурмовых машин, один танк заехал под арку ворот. Солдаты зарядили самоходные орудия, стомиллиметровые гаубицы, у ворот поставили стрелков, а вдоль Виа-Остиенсе — треноги для пулеметов.

— Идем, Марко, — позвал его отец.

Марко торопливо последовал за отцом и его старым другом Арнальдо, еще одним ветераном. Остальные партизаны, согласно плану Беппе, разбились на небольшие отряды и разошлись по домам, стуча в двери и прося жителей пустить их к окнам и на крышу.

— Открывайте! — крикнул отец, колотя в обшарпанную створку двери в южном конце квартала.

— Нет! — донесся изнутри дрожащий голос. — Нам неприятности не нужны!

— Мы защищаем вас и вашу семью! Откройте! Это ваш долг как гражданина Италии!

Дверь открылась, на пороге стояла встревоженная и изможденная старуха. Отец Марко уговорил ее разрешить им войти, самой велел спрятаться в подвале и отправился на крышу — та оказалась плоской, за исключением небольшой будки, куда выходила лестница.

Беппе махнул своим спутникам.

— Арнальдо, ты идешь со мной на южную сторону. Марко, на тебе северная, только укройся за будкой. Спрячься.

— Но как же так, отец? Я думал, мы будем сражаться вместе.

Отец строго посмотрел на него.

— Делай, как велено. И не стреляй, пока я не отдам приказ.

Марко хотел было возразить, но не стал.

— Когда появятся немцы?

— Посмотрим. Война — это ожидание. Иди на свой пост.

Марко поспешил к сараю и занял позицию одновременно с отцом, который встал с другой стороны здания. Немцы должны были подойти к Виа-Остиенсе с юга, так что отец и Арнальдо были ближе к месту событий. Отец защищал его, отправив в тыл. Но Марко решил: когда начнется стрельба, он проберется вперед. Он пришел сюда не для того, чтобы прятаться.

Марко посмотрел сквозь прицел своей винтовки на Виа-Остиенсе. Представил себе, как немецкие войска и их танки врываются в его город. Марко не верилось в происходящее. Он отсиживался в тылу всю войну, а когда объявили перемирие, отправился сражаться.

«Лучше поздно, чем никогда», — подумал Марко.

Стояло теплое пасмурное утро; Элизабетта торопилась на работу. Немцы оккупировали Рим. Прошлой ночью пьяные захватчики грабили магазины, учиняя кругом разбой, — праздновали победу. Римляне в ужасе попрятались по домам, закрыв ставни. По набережной Санцио ехали немецкие грузовики и танки, где-то вдалеке слышались редкие выстрелы.

Элизабетта торопливо прошла мимо булочной, где несколько женщин уже выстроились в очередь. Большинство магазинов сегодня были закрыты, их окна во избежание дальнейших разрушений заколотили. Землю сплошь усыпали стекла и разбитые цветочные горшки, столики в уличных кафе были сломаны. Ее райского уголка Трастевере больше не существовало.

Увидев в конце улицы двух немцев, Элизабетта свернула направо, решив пойти длинным путем, лишь бы их избежать. Они были повсюду, хотя Рим объявили открытым городом. Немцам следовало оставаться у своего посольства, римской радиостанции и немецкого коммутатора.

Добравшись до «Каса Сервано», Элизабетта открыла дверь. София в коричневом платье, но без фартука уже поджидала ее у барной стойки.

— Ciao, София.

Та подошла к ней, явно взволнованная.

— Я думала, мы сегодня не откроемся. Боялась сюда идти.

— Нам нужно работать. Нельзя еще день терять. Мы почти ничего не зарабатываем.

— Но Ринальдо не придет. Мы не успеем так быстро нанять другого повара.

— Тогда я сама буду готовить. А Мишель придет?

— Сомневаюсь.

— Что ж, обслужим столики сами. Придется нам самим заняться рестораном.

— Но это опасно. Представь, кто явится!

— Кто бы ни явился, я его накормлю. Люди надеются, что мы откроемся. Для нас важна репутация. Мы продержались так долго, хотя другие не справились. Я не выживу, если ресторан закроется, а ты?

— Мне приходит жалованье Паоло.

Ее ответ застал Элизабетту врасплох.

— Значит, мы с тобой в разном положении. Я сегодня откроюсь.

— И я не смогу тебя отговорить?

— А зачем это тебе?

София поджала губы.

— Ты прямо как Нонна — отвечаешь вопросом на вопрос.

Элизабетта промолчала, ей не нравились колкие замечания Софии в адрес Нонны. В глубине души она так и не простила Софию за то, что она продала старушкин фарфор.

— Ascolta, Элизабетта, у меня дети. Я опять их с соседкой оставила. — София взяла сумочку и сунула ее под мышку. — Я не хочу больше работать. Прости, я ухожу.

— Насовсем? — с тревогой спросила Элизабетта. — А как же ресторан? Что скажет Паоло? Он ведь принадлежит его семье.

— Паоло поймет. И будь ты матерью, тоже поняла бы.

Для Элизабетты ее детьми были Рико и Ньокки, но никто, кроме нее, не считал, что это одно и то же.

— Что ж, ну… спасибо.

София, нахмурившись, посмотрела ей в глаза:

— Тебе не надоело выпрашивать у торговцев оливковое масло? Тебя ведь постоянно надувают на черном рынке, где ты берешь яйца и муку. Газа едва хватает для готовки. Да мы же спички по одной считаем! Иной раз соли нет неделями. А чай из листьев ежевики и сушеных апельсиновых корок? Не проще ли все бросить?

— А разве это выход?

К барной стойке «Джиро-Спорта» подошел немецкий солдат, и Марко напрягся. Один только вид формы вермахта вызывал у него лютую ненависть. На прошлой неделе подписали перемирие, и от вида немцев, заполонивших всю Тиберину, Марко мутило. Всего несколько дней назад он расстреливал врагов с крыши, а теперь ему приходилось принимать у них заказы на кофе.

— Kafe, bitte[116], — попросил солдат, подойдя к стойке.

— Danke[117], — автоматически отозвался Марко.

— Sie sprechen Deutsch?[118]

— Nur ein bisschen, — ответил Марко, имея в виду, что говорит немного.

Он нажал кнопку на сверкающей кофеварке, подогревая воду под давлением. Сегодня в Палаццо Венеция царило смятение: верхушка фашистской партии еще не опомнилась после вторжения нацистов. Марко отправился туда, чтобы разнюхать какие-нибудь полезные партизанам сведения.

— Держите, — сказал Марко на итальянском, передавая посетителю кофе.

Тот взял чашку, но платить и не подумал.

— Должны будете.

Немец рассмеялся и отвернулся от него.

У Марко в груди вспыхнул гнев. Он поймал взгляд отца: тот с мрачным видом вышел из кладовки, где слушал нелегальные передачи по радио, и как раз приближался к стойке.

— Есть новости. — Еле слышно пробормотал отец, подойдя к Марко. — Немцы спасли Муссолини. Его держали в Гран-Сассо.

Марко старался не подать виду, как потрясен, — вдруг кто-то из клиентов заметит.

— Теперь он вводит фашистский режим на севере. Он назвал это «Республикой Сало́» — в честь города Сало́. Это марионеточное правительство, его поддерживают нацисты.

— Он хочет вернуть себе власть?

— Да. — Отец взял тряпку, притворяясь, будто занят делом. — Бадольо при поддержке некоторых офицеров попытается править югом.

Марко был ошеломлен:

— Значит, теперь в Италии будет два правительства — соперники друг другу?

— Да, кроме того, из тюрьмы выпустили фашистов, которые голосовали за то, чтобы Муссолини остался у власти, среди них и Буонакорсо. Отныне тебе опасно быть с партизанами.

Мысли Марко неслись вскачь.

— Зато я смогу выяснить больше прежнего. Буонакорсо мне доверяет.

— Знаю, но мне за тебя тревожно. Я и без тебя справлюсь. Так что выбирай, сын.

— Я — с тобой, — без колебаний ответил Марко.

Отец положил руку ему на плечо, и Марко от этого прикосновения стало тепло. Больше они не произнесли ни слова. Время для разговоров прошло. Наступила пора действовать. Нацисты вторглись в Рим, и у партизан появились новые цели.

Марко был готов. На сей раз правосудие свершится.

В Союзе итальянских еврейских общин Сандро чувствовал себя не в своей тарелке. Во главе отполированного до блеска стола заседаний сидел Данте Альманси, президент Союза. В прошлом, при Муссолини, он занимал пост заместителя начальника полиции. Рядом с ним сидел Уго Фоа, президент еврейской общины Рима, в прошлом — фашистский магистрат.

Напротив них — главный раввин Рима Исраэль Золли, мужчина с опущенными уголками глаз, что прятались за круглыми очками в роговой оправе. Главный раввин Золли попросил отца Сандро присутствовать на заседании в качестве его консультанта.

Сандро приткнулся на резном стуле у стены, вдоль которой стояли книжные шкафы красного дерева, заставленные томами в кожаных переплетах на иврите и итальянском. За остекленными дверцами хранилась старинная серебряная менора — вычурный подсвечник — и множество других бесценных иудейских реликвий. Изысканные парчовые шторы обрамляли высокие окна, открытые нараспашку, — полдень выдался теплым.

— Итак… — вежливо улыбнулся президент Альманси. — Главный раввин Золли, я всегда рад вам, но зачем вы всех нас собрали? К тому же в такой спешке. Мы с президентом Фоа даже несколько встревожились.

— Прошу прощения, но для нашей общины настали тяжелые времена, сейчас не до ерунды. — Раввин Золли подался вперед. — Рим оккупировали нацисты, и евреям грозит страшная опасность. Я тщательно изучил вопрос и пришел вот к чему: необходимо способствовать эвакуации и эмиграции нашего народа. Итальянским евреям нужно рассеяться по миру.

Альманси испуганно отшатнулся.

— Что за крайности! Я не разделяю ваших опасений.

— Как и я, — вставил Фоа, нахмурившись. — О чем вы вообще? Нам нужно бежать? Мы здесь живем! И даже если так, главный раввин, куда нам всем податься? У кого есть средства на путешествие или переезд?

Сандро понимал, что ни Альманси, ни Фоа не согласятся с раввином Золли — тот всегда был для них отщепенцем. Сами они родились в знатных итальянских семьях, а главный раввин Золли переехал в Италию из Восточной Европы и получил гражданство; Альманси и Фоа вели себя сдержанно, а Золли легко поддавался волнению. Даже отец Сандро не был с ним согласен.

— Я все могу объяснить, — встревоженно отозвался раввин Золли. — Я предлагаю закрыть синагогу и представительство, снять деньги с банковского счета общины и пустить их на обеспечение безопасного отъезда наших сородичей. Еще мы можем надавить на Ватикан, чтобы они прятали больше евреев в своих монастырях и обителях. Нужно действовать немедленно.

Альманси недоверчиво приоткрыл рот.

— Закрыть синагогу? А как же служба на Дни трепета[119]?

— Нужно все отменить. Отправлять службы чересчур опасно, нацисты могут схватить нас всех. Мы слишком уязвимы, не стоит собираться в одном месте.

Альманси воздел руки.

— Нет нужды идти на столь отчаянные меры. Вы лишь посеете страх и панику. Кроме того, лишний раз спровоцируете нацистов.

— Рабби Золли, вы зря тревожитесь, — вмешался Фоа.

Главный раввин Золли нахмурился:

— Я не тревожусь, я хоть что-то предпринимаю. Вы же не делаете ничего!

Седая бровь Альманси приподнялась.

— Нет необходимости что-то делать. Нам не нравится оккупация, но это не повод бросаться в бега. Нацисты ввели военное положение, поэтому в городе царит порядок. Следует придерживаться курса…

— Вовсе нет! — огрызнулся раввин Золли. — Вы недооцениваете угрозу. Нацисты захватили Рим, и итальянских евреев ждет беда. По улицам гетто даже ходить страшно! Многие из моей паствы тоже опасаются. Об облавах в других городах вам и без меня все известно.

Альманси покачал головой:

— Рим всегда стоял особняком. Так все и останется благодаря Ватикану.

— Вынужден повторить: я и впрямь считаю, что вы недооцениваете угрозу.

Альманси начал сомневаться:

— Так уж и быть, признаюсь вам, главный раввин Золли: нас убедили, что ничего страшного не произойдет, это сообщили нам те, в ком мы уверены твердо, — высокопоставленные лица в правительстве.

Главный раввин Золли фыркнул:

— Тогда я настоятельно прошу вас уничтожить списки евреев, проживающих в Риме. Как вам известно, у общины существует два списка: первый список лиц, которые платят общине подоходный налог, в него входят почти все евреи города. Во втором списке — имена, адреса, дни рождения и родословная каждого римского еврея.

— Уничтожить их? Не может быть и речи! — Припухшие глаза Альманси вспыхнули гневом. — Это служебные документы общины. В них изложена вся история наших членов.

— Тогда я не буду спрашивать вашего разрешения. Согласны вы или нет, я намерен уничтожить эти списки, закрыть синагогу и распустить свою паству…

— Нет, вы не можете так поступить и не поступите! — нахмурился Альманси. — Рабби, вы не имеете подобных полномочий. В вашем ведомстве — вопросы религии нашей общины. А то, что вы намереваетесь сотворить, никакого отношения к религии не имеет. Это вне вашей юрисдикции.

Главный рабби Золли повернулся к отцу Сандро:

— Массимо, это действительно так?

— Позволь, я проверю. — Отец подозвал Сандро, тот подошел к нему с тяжелым портфелем, поставил его на стол и отстегнул крышку. Отец порылся в папках, извлек пачку бумаг; Сандро вернулся на свое место.

Отец прочел бумаги, затем поднял взгляд.

— Главный раввин Золли, президент Альманси и президент Фоа правы. Все полномочия по управлению и административным вопросам находятся в их ведении. Вы занимаетесь только религиозными вопросами.

— Пфф… — Главный раввин Золли снова повернулся к Альманси и Фоа: — И все же, неужели вы станете мешать мне, прикрываясь юридической формальностью? Я — глава своей паствы. Юридические тонкости не могут быть важнее моего мнения.

— И все же мы не согласны. — Альманси поджал губы. — В такие времена нужно сохранять спокойствие. Следует показать уверенность в себе и своих силах. Мы переживем оккупацию так же, как всегда переживали тяготы, — всей общиной.

— Но…

— Встреча закончена.

— Пойди сюда, Марко. — Его подзывал отец, который вошел в бар через черный ход. Заведение только что закрыли, Беппе был на встрече с партизанами.

— Что такое? — Марко выбрался из-за стойки и отправился за отцом в кладовку. Они прикрыли за собой дверь.

— Смотри… — Беппе снял рюкзак и вытащил оттуда массу спутанных железок, похожих на мусор. Он извлек из кучи большую железяку и протянул ее Марко.

— Что это?

— Quattropunto — гвоздь с четырьмя концами. Сделан из двух длинных гвоздей, согнутых посередине и соединенных. Все четыре конца заострены.

— А для чего он?

— Пробивает покрышки. Если бросить его на дорогу, одно острие всегда будет торчать вверх. А три других служат опорой, как тренога. Примитивно, зато действенно. Это оружие известно со времен Древнего Рима. Мы использовали его в Великой войне, но я как-то о нем забыл.

— Такое простое. — Марко проверил остроту на ощупь и тут же уколол палец, на котором вздулся пузырек крови.

— После битвы при Порта Сан-Паоло один из наших бойцов, Линдоро Бокканера, прятался в тамошнем военном музее. Он заметил выставку артефактов времен Великой войны, среди них были и quattropunto. Линдоро подал идею снова начать их изготавливать.

— И где ты их взял?

— У кузнеца в Трастевере. Специально для нас делает.

Трастевере… Марко отвлекся, подумав об Элизабетте. Этот район, который Марко обходил стороной, всегда будет о ней напоминать.

— И теперь мы нанесем удар… — Дверь открылась, отец замолчал, посмотрев на Марко.

На пороге показалась Мария, волосы ее после уборки на кухне немного растрепались. Ей постепенно становилось лучше, хотя Марко казалось, что мать уже не будет прежней. Отец говорил ему: после битвы при Порта Сан-Паоло она догадалась, что они партизанили, но закрывала на это глаза. Но Марко сомневался, что мать отмахнется от происходящего сейчас.

— Мария, закрой, пожалуйста, дверь, — сказал Беппе.

— Не указывай мне, что делать в моем собственном доме. — Мать смерила их холодным взглядом. — Что это за мусор?

— Quattropunti.

— Оружие?

— Да.

— Опять что-то задумал? — Она с прищуром воззрилась на мужа.

— Да.

Мария поджала губы.

— Беппе, если с Марко что-нибудь случится, домой не возвращайся.

— Понятно, — согласился отец.

— Никогда.

— Знаю.

Мать закрыла за собой дверь, не сказав больше ни слова.

Марко натянуто улыбнулся:

— Она ведь не всерьез, правда?

— Еще как.

— Не может быть!

— Ты не знаешь ее так, как я.

— Что она сделает, вернись ты домой без меня? Выгонит?

— Нет. Просто убьет. — Отец хохотнул, но Марко, который вспомнил о его измене, стало не смешно.

— Папа, а что было у вас матерью Элизабетты?

Отец помрачнел.

— Я этим не горжусь.

— Как это случилось?

— Все началось с Людовико, отца Элизабетты. Тогда она была совсем малышкой, как и ты. — Отец устроился на горке ящиков, опустив quattropunte на пол. — Я познакомился с Людовико, когда он пришел на площадь Сан-Бартоломео-аль-Изола расписывать базилику. Он был очень талантливым художником. Я приносил ему кофе. Однажды, возвращаясь домой, он закрасил на стене в Трастевере эмблему партии. Вместо нее он оставил там великолепное изображение базилики.

— О нет…

Отец помрачнел.

— Знаешь, в те времена Рим кишел бандитами. Одним из них был Кармине Веккио.

Марко навострил уши.

— Офицер ОВРА?

— Да. Он увидел картину, но не знал, кто это сделал. Стал расспрашивать, не приходил ли кто-нибудь расписывать Базилику, но я сказал ему — нет. В тот вечер я предупредил Людовико: он должен убраться из города. Тогда-то я повстречал Серафину и… влюбился.

Марко было тяжело это слышать.

— По-настоящему?

— На меньшее я бы не разменивался. Но она оказалась не такой, какой я ее представлял. Эгоисткой. Теперь-то все ясно. Мне еще повезло.

— Вы с мамой счастливы?

— Да. Супружеская жизнь — тяжкий труд, но оно того стоит. — Отец с явным облегчением улыбнулся. — В общем, я велел Людовико и Серафине уезжать из города, но он слишком рано вернулся и угодил в засаду. Я подозревал Кармине и Стефано Претианни, но так и не сумел ничего доказать. Они сломали Людовико руки, и больше он не мог рисовать. Это было жестоко и несправедливо.

Марко вздрогнул. Значит, рыжий рассказал Элизабетте правду.

— Их наказали?

— Нет, повысили. — Отец покачал головой. — Людовико после этого покатился под горку. Он не мог писать картины, не мог зарабатывать деньги. Начал пить. Я помогал ему как мог. И неотступно думал о Серафине. Тогда-то все и завертелось. — Отец поджал губы, но смотрел в глаза Марко и не отводил взгляда. — Стыдно признаться, но я предал доверие Людовико и твою мать.

— Как она узнала?

— Однажды вечером она пошла за мной с ножом.

— Мама, с ножом? — недоверчиво переспросил Марко.

— Не стоит обманываться на ее счет. Твоя мать — просто нечто. Она защищает свою семью. — Отец вздохнул полной грудью. — Я совершил ужасную ошибку. Разбил ей сердце. Теперь проведу остаток жизни, пытаясь загладить вину.

— А как узнал отец Элизабетты? Это он мне все рассказал.

— Людовико? Наверное, Серафина ему призналась. Говорят, она бросила его ради другого. Наверняка он винил во всем меня, и я не стану возражать. Но все осталось в прошлом.

Марко не согласился:

— Нет, папа.

— Еще как.

— Будь это так на самом деле, тебе было бы наплевать, что я встречаюсь с Элизабеттой. Ты же был против, потому что она дочь Серафины. Ты поэтому вмазал мне на похоронах Альдо, верно? Твое прошлое стало моим настоящим, папа.

Отец поежился.

— Ты прав. Мне было стыдно, что ты все узнал.

— Значит, ты меня понял.

— Конечно. Ты с самого детства так и не научился скрывать свои чувства. В твоих глазах светилась ненависть. Неуважение ко мне.

Марко охватила любовь к отцу.

— Это прошло.

— Что касается Элизабетты, тебе без нее лучше, — улыбнулся отец.

Марко не смог промолчать:

— Нет, папа, не лучше.

В воскресный вечер Массимо, выбираясь из автомобиля вместе с президентами Альманси и Фоа, старался не подавать виду, как встревожен. Их вызвали к оберштурмбаннфюреру Герберту Капплеру, главе СС в Риме, на виллу Волконской — старинный особняк на юге города, где теперь размещалось немецкое посольство. Альманси и Фоа попросили Массимо сопровождать их в качестве консультанта, но зачем их пригласили — даже не догадывались.

Охрана пропустила визитеров на территорию; Массимо прошел мимо большого нацистского знамени с черной свастикой на кроваво-красном поле. Его охватил ужас, но он напомнил себе, что нужно сохранять спокойствие.

По каменной дорожке гостей проводили к внушительному особняку, который до войны был резиденцией британского посла. Парк вокруг дома выглядел очень ухоженным; Массимо было невыносимо смотреть на итальянское сокровище в руках нацистов.

Вилла Волконской стояла на холме Эсквилин[120] и занимала около пяти гектаров. Угасающий солнечный свет лился сквозь листья пальм, в воздухе витал аромат лимонных и лаймовых деревьев. Чуть поодаль виднелись тридцать с лишним арок римского акведука, построенного императором Клавдием, а впереди стояла сама вилла Волконской, великолепная постройка с квадратными крыльями, классической балюстрадой наверху и входом с портиком.

Они подошли к парадному входу — массивной двери с немецкими солдатами на карауле по бокам, далее их препроводили в элегантный кабинет с антикварным столом, украшенным резьбой. Сердце Массимо гулко заколотилось: из-за стола поднялся оберштурмбаннфюрер Капплер и направился к ним. В своем сером мундире нацист выглядел грозным, на черном воротничке красовались сдвоенные буквы SS в виде рун. На вид ему было около сорока, у него были светло-каштановые волосы с вдовьим мыском и широкое лицо с большими глазами, прямой нос, тонкие губы, крепкий подбородок и шрам, прорезавший левую щеку.

— Добрый вечер, господа. — Оберштурмбаннфюрер Капплер протянул руку, и Фоа, кивнув, ее пожал.

— Я президент Фоа. Добрый вечер.

— Благодарю за ваш визит. Хорошо, что мы встретились лицом к лицу. Пожалуйста, представьте меня своим коллегам.

Фоа представил всех, потом Капплер пожал руки Альманси и Массимо — тот от прикосновения нациста едва не передернулся.

Капплер указал им на стулья у своего стола.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Фоа, Альманси и Массимо послушно присели, а Капплер устроился во главе стола. Позади кресла, рядом с книжными шкафами орехового дерева, что были заставлены томами, возвышался нацистский флаг.

— Господа, сожалею, если этот визит причинил вам какие-либо неудобства.

Фоа кивнул:

— Рады услужить.

— Пожалуйста, сначала предоставьте мне некоторые сведения. Сколько в Риме проживает евреев?

— Примерно двенадцать тысяч, — ответил Фоа. — Во всей Италии, наверное, около пятидесяти тысяч.

— А мне казалось, в Риме вас больше. — Капплер склонил голову набок. — В основном они живут в гетто?

Фоа покачал головой:

— Нет, многие переехали.

— Но ведь верно и обратное, не так ли? Все, кто живет в гетто, — евреи?

— Да.

— Хорошо… — Лицо Капплера помрачнело, словно внезапно налетела буря. — Что ж, перейду к делу. Пусть вы итальянцы, но для меня и Германии это не имеет никакого значения. Мы считаем вас евреями, независимо от вашей национальности. Так что вы — наши враги. И мы будем обращаться с вами соответственно.

Фоа ничего не ответил, как и Альманси. У Массимо пересохло во рту.

Капплер хмыкнул:

— Я пригласил вас, чтобы предъявить наши требования. Для нового оружия нам необходимо золото. В течение тридцати шести часов вы заплатите нам пятьдесят килограммов золота. Если успеете, никто из вас не пострадает. В противном случае двести евреев будут арестованы и высланы в Германию, а затем отправлены на границу с Россией или куда-то еще.

Фоа и Альманси в ужасе переглянулись. Массимо скрывал страх, чтобы не радовать Капплера. Нацист выдвинул требование так, словно речь шла о ерундовой деловой сделке, словно золото можно было обменять на людей. Пятьдесят килограммов — астрономическое количество золота, и Массимо сомневался, что евреи из гетто сумеют его раздобыть за столь короткий промежуток, если им вообще это удастся. При фашистах расовые законы довели их до нищеты, при нацистах все стало еще хуже. Среди ссыльных могут оказаться Джемма, Роза, Сандро или он сам. Его соседи, друзья, клиенты. Кто угодно из общины — любой.

Капплер нарушил молчание:

— Господа, если у вас нет вопросов, можете идти.

Фоа кашлянул.

— Есть пара. Когда начинается отсчет тридцати шести часов?

— Прямо сейчас.

Фоа в ужасе отшатнулся.

— Но, господин Капплер, невозможно найти столько золота за такой короткий срок. Неужели нет возможности как-то его продлить?

— Зависит от обстоятельств. — Капплер откинулся на спинку стула. — Если вы будете действовать со сноровкой, то и я буду благосклонен. Возможно, даже одолжу вам транспорт для безопасной перевозки.

— Благодарю, не стоит. — Фоа помолчал. — А что, если вместо золота мы соберем соответствующую сумму в лирах?

— Нет. Подойдут американские доллары или британские фунты, но не лиры. Ваших денег я и сам напечатаю сколько угодно.

— А если мы все же не сумеем собрать золото к сроку, в эти две сотни евреев войдут перешедшие в католицизм или дети от смешанных браков?

— Мне нет разницы, — поджал губы Капплер. — Все евреи — враги Германии. Я уже провел несколько подобных операций, и до сих пор все шло неплохо. Только раз сорвалось. И тогда несколько сотен евреев поплатились жизнью.

Фоа и Альманси были ошеломлены, а Массимо изо всех сил старался держать себя в руках.

Капплер поднялся и указал на охранника.

— Господа, наша встреча подошла к концу. Увидимся во вторник в полдень — с золотом. А пока прощайте.

Массимо был потрясен до глубины души; охрана проводила гостей через сад к выходу. Массимо шел с гордо поднятой головой, но ноги его дрожали. Всех троих отвели к автомобилю, и они уехали. Никто не произносил ни слова, пока вилла Волконской не исчезла из отражения зеркала заднего вида.

Фоа, который вел машину, заговорил первым:

— Как мы соберем столько золота? К полудню вторника? Это невозможно!

Альманси покачал головой:

— Если зло имеет лицо — это лицо Капплера.

— Позвольте кое-что предложить, — донесся с заднего сиденья голос Массимо, который наконец собрался с мыслями. — Для начала будем работать всю ночь. Вызовем немногих наших состоятельных членов. На втором этаже синагоги организуем сбор пожертвований. Далее, завтра утром проведем собрание совета. И завтра же оповестим всю общину, чтобы каждый мог внести свой вклад. Мы сделаем все возможное.

— Согласен, — помолчав, сказал Альманси. — Хорошо ты придумал, Массимо.

— Да, — кивнул Фоа, взглянув на Массимо в зеркало заднего вида.

В голове Массимо пронеслась мысль:

— И еще нужно позвонить в Палаццо Венеция и Ватикан. Надавить на них, чтоб оказали помощь.

— Верно, — дружно отозвались Фоа и Альманси.

Массимо посмотрел в окно. Автомобиль несся в сторону гетто, темнота сгущалась. Троица снова замолчала, каждый отдался собственному страху. Более невыполнимую задачу и представить нельзя. Им было необходимо защитить невинных мужчин, женщин и детей. Всеми силами, всем сердцем они стремились помочь.

Стоял вечер воскресенья.

Времени им отмерили до полудня вторника.

Часы отмеряли счет.

Услышав торопливые шаги на лестнице, Сандро понял: что-то не так. Он в этот момент занимался документами и настороженно поднял взгляд. Роза заложила пальцем страницу книги, которую читала. Мать вытерла руки полотенцем для посуды, и тут в дом ворвался Массимо. Его жидкие волосы растрепались, сам он пребывал в панике.

— У нас есть хоть какое-то золото? — спросил он с округлившимися от тревоги глазами.

— Золото? — недоверчиво переспросила Джемма. — Ты сошел с ума?

— Подумай, дорогая. У нас должно быть хоть что-то. А твои драгоценности? Обручальное кольцо?

— Ничего не осталось, сам знаешь. Обручальное кольцо я пожертвовала на сбор для войны в Эфиопии, а остальное мы потом продали.

— У нас должно быть где-то золото! — Отец бросился к Розе. — А у тебя что-нибудь есть? Возможно, подарки Дэвида?

— Нет, мы и мое обручальное кольцо продали. У меня не осталось ничего ценного. Но что стряслось?

— Община к полудню вторника должна собрать пятьдесят килограммов золота. Если мы не успеем, нацисты увезут двести евреев.

Джемма от ужаса ахнула:

— Что ты такое говоришь? Это немыслимо!

Роза медленно встала.

— Нацисты хотят заключить сделку? Пятьдесят килограммов золота? За людей?

— Да, и нельзя терять время. — Отец сглотнул тяжелый комок в горле, адамово яблоко дернулось вверх-вниз на худой шее. — Мы говорили с ювелиром, Анджело. Он сказал, что пятьдесят килограммов золота — это примерно двенадцать тысяч колец.

Рука Джеммы взлетела ко рту.

— О нет!

Роза пришла в ярость:

— Это банальное вымогательство! Откуда бы нам взять столько золота?

Сандро молчал, изо всех сил стараясь держать себя в руках. Он знал: община не соберет столько золота за такой короткий срок. Ни у кого не было ни денег, ни тем более золота. После того как нацисты оккупировали Рим, все стало только хуже. Евреи гетто каждый день пытались раздобыть продовольствие, многие голодали. В тесных каморках свирепствовал туберкулез, младенцы, которых принимала Джемма, рождались мертвыми. Все молились о спасении, считая дни, когда же Штаты, которые вели бои к северу от Сицилии, войдут в Рим.

— Зачем им столько золота, Массимо? Почему именно сейчас?

— Им нужны деньги на военные нужды. Джемма, некогда обсуждать. Давайте искать золото. — Отец прошел к застекленному шкафчику возле кровати, где раньше хранилась фамильная менора и старинные подсвечники.

— Но расскажи, как так вышло? — спросила мать, следуя за ним.

— Капплер вызвал нас с Фоа и Альманси на виллу Волконской. Он выдвинул нам свои требования. — Отец принялся рыться в шкафу, где хранились его бумаги и одежда.

— Массимо, ты встречался с Капплером?

Сандро охватил страх. Жестокого главу СС Капплера знали все, его штаб-квартира располагалась на Виа-Тассо, где людей избивали, пытали или еще что похуже. Поговаривали, будто крики мучеников разносились по всему району.

Роза застыла неподвижно, в глазах отражался ужас.

— Папа, как немцы будут выбирать эти две сотни? И куда потом их увезут?

— Я больше ничего не знаю. Помогите искать! Может, найдется сережка или какая-то безделушка, амулет, пусть даже маленький. — Отец стал рыться в шкафу, выбрасывая бумаги и рубашки. Роза и Джемма принялись ему помогать.

Сандро смотрел на них и знал, что поиски не принесут плодов. Он не понимал, что делать. Сандро считали гением, но у него не было ответов. Он не представлял, кого из них немцы могут увезти из города. Знал только, что Элизабетта в безопасности.

— Помогай, Сандро! — прикрикнула мать. — Шевелись!

К утру понедельника весть о том, что нацисты требуют золото, разлетелась по гетто, и всех охватила паника. Президенты Фоа, Альманси и отец Сандро всю ночь обзванивали семьи, прося сделать пожертвования. Они обратились и к городским властям Рима, но получили отказ. Площадь перед синагогой заполонила толпа: люди ждали, когда откроются двери, чтобы отдать то немногое золото, которое у них было.

Внутри синагоги царила суета. Фоа и Альманси в своих кабинетах продолжали обзванивать граждан, а Сандро с отцом организовали в Зале Совета пункт сбора пожертвований. Они передвинули стол для заседаний так, чтобы по одну сторону стояли дарители, а по другую — сборщики, среди них ювелир Анжело Антиколи с двумя помощниками, которые должны были взвешивать золото и проверять его качество, а также Ренцо Леви — ragioniere — бухгалтер, ему предстояло вести учет каждого пожертвования. В обязанности Сандро входила перепроверка расчетов; он устроился в конце стола, разложив перед собой остро заточенные карандаши и бумагу, словно для самого важного экзамена в жизни.

— Итак, начинаем, — сказал Массимо, и голос его был пронизан властностью, какой Сандро в нем никогда не слышал.

Внизу открылись двери синагоги, мужчины и женщины поднялись на второй этаж и выстроились в очередь, чтобы сделать пожертвования. Это были евреи из гетто, ведь они жили ближе всех. С искаженными страхом лицами, в потрепанной одежде, они принесли свои скудные дары в кошельках или сумках, держали их в стиснутых кулаках. Некоторые снимали с себя звезду Давида или другие ожерелья, иные вынимали из ушей маленькие золотые серьги. Один старик достал изо рта вставную челюсть с золотыми зубами.

При каждом пожертвовании сердце Сандро словно воспаряло. Все у стола наблюдали, как взвешивают каждое кольцо, брошь или цепочку, проверяют качество, выписывают квитанцию и перепроверяют расчеты. После нескольких пожертвований кто-нибудь обязательно спрашивал, сколько уже собрали золота, и Сандро начал объявлять цифры.

Отец здоровался с людьми, стоявшими в очереди. Мать с Розой тоже пришли помочь. Сандро и остальные сборщики выражали благодарность каждому, сколь бы его вклад ни был ничтожен. Община была сплоченной, Сандро знал здесь всех. Асколи, Сермонетта, Пиперно, Пьяцца, Соннино, Лиментани, Фиорентино, Фунаро, Кавилья, Ди Тиволи, Дель Монте, Сабателло…

Сандро рос вместе с ними, и до того, как расовые законы отняли у них жилье и средства к существованию, они были лавочниками, жестянщиками, пекарями, торговцами, кожевниками и лоточниками. Они вместе ходили в школу, вместе ходили за покупками и на богослужения. Они были его друзьями и соседями, и он с ужасом думал о том, что двести из них могут куда-то увезти.

Время шло, и первоначальный восторг начал стихать. В очереди осталось только несколько человек, последней оказалась женщина с медальоном. Простой подсчет намекал Сандро, что если они будут собирать золото такими темпами, то на сбор необходимого количества у них уйдет целый месяц. Он перестал объявлять счет, поскольку это лишь усиливало всеобщую тревогу. Семьи гетто отдали все, что имели, но имели они слишком мало.

Сандро мрачно переглянулся с отцом, который стоял вместе с Джеммой и Розой. Никто не произнес ни слова, но жуткая правда и так была очевидна. Повисло мертвенное молчание. Лица у всех стали напряженными — смертельный срок подходил все ближе.

Отец подошел к Сандро и прошептал ему на ухо:

— Голову выше! Ради всех нас…

Сандро натужно улыбнулся.

— Мне надо уйти, сынок. Через пару часов вернусь.

— Куда ты?

— Потом расскажу. Продолжай трудиться и верь.

Запыхавшись от быстрого шага, Массимо добрался до Ватикана и поспешил по величественной Виа-делла-Кончилиационе. На площади Святого Петра собралась толпа, и среди людей Массимо заметил Эмедио, который ждал его перед базиликой. Массимо позвонил ему, рассказал о требовании Капплера и попросил помощи.

Массимо с развевающимся галстуком бросился к Эмедио; тот рванулся ему навстречу, ряса святого отца взметнулась в воздух. Они встретились на полпути, крепко сжав друг друга в объятиях чуть дольше, чем нужно, как порой поступают мужчины в трудную минуту.

Массимо разжал руки.

— Спасибо, что пришел.

— А как иначе! Мне жаль, что вас постигла такая беда.

— Это ужасно, но мы стараемся изо всех сил. Спасибо, что откликнулся, Эмедио. — Массимо запнулся. — Прости, может, лучше называть тебя здесь отцом Террицци?

— Нет, не стоит. — Эмедио тепло улыбнулся. — Пойдемте. Знаю, время уже на исходе.

— Да, верно. — Массимо посмотрел на часы: было уже пять минут третьего.

— Сюда. — Эмедио указал налево от базилики, и они зашагали в сторону колоннады Бернини. — Говорят, Альманси и Фоа уже обратились к Его Святейшеству с просьбой о помощи. Полагаю, они только что ушли.

— Что он сказал? Поможет ли Ватикан?

— Надеюсь, да, но меня в такие дела не посвящают. Я рад, что вы позвонили. Порой неофициальным путем можно добиться большего, особенно у нас в Ватикане. Дипломатия здесь на первом месте.

— Именно так я и подумал. — Массимо прибавил шагу, чтобы успевать за длинноногим Эмедио. — Буду благодарен за любую помощь. Пятьдесят килограммов — это огромное количество золота.

— Да, знаю. Идемте сюда. — Эмедио провел его под колоннадой Бернини. — Мы направляемся в Collegium Teutonicum — Тевтонский колледж[121].

— В сам Ватикан? — Массимо прежде не доводилось бывать в стенах Ватикана.

— Не совсем. Тевтонский колледж располагается за его стенами, как и Тевтонское кладбище, и Священная канцелярия, где я работаю.

— О… — Массимо был по-прежнему взволнован происходящим; они торопливо прошли под аркой, у которой стояли швейцарские гвардейцы[122] в боевом облачении. — Так что ты задумал?

— Я хочу представить вас монсиньору Хью О’Флаэрти. Он помог многим иностранным евреям укрыться в монастырях и обителях. А некоторым даже перебраться в Ватикан.

— Евреи живут в Ватикане? — переспросил изумленный Массимо. Они миновали небольшое кладбище, расположенное на травянистом холме, в окружении вытянутых кипарисов и изящных пальм.

— Да, — кивнул Эмедио. — В Священной Коллегии живет много евреев. В Ватикане более тысячи комнат, но заняты только двести или около того. Монсиньор О’Флаэрти также разместил евреев в квартирах по всему городу, они живут там свободно.

— Как ему это удается? — Массимо торопился, стараясь идти в ногу с Эмедио. Они направлялись к величественному строению мягкого золотистого цвета, возвышающемуся примерно на шесть этажей. Два яруса сводчатых арок отмечали вход, путь к которому пролегал через великолепный внутренний двор с ухоженной зеленью.

— Монсиньор О’Флаэрти занимает в Ватикане должность scrittore — секретаря, но он делает все, что считает необходимым, по собственной инициативе. Между нами говоря, сомневаюсь, что это было бы возможно без молчаливого одобрения Его Святейшества. Монсиньор создал тайную сеть padroni di casa[123], они помогают ему — это около пятидесяти священников и студентов-теологов.

— Но как же он снимает квартиры?

— Пользуясь фальшивыми именами и фальшивыми документами.

Массимо подумал, что это гениально.

— А где он берет деньги?

— У богатых меценатов, желающих оказать содействие. У него много знакомых в высшем обществе, потому что он великолепный гольфист. Он даже учил играть графа Чиано, зятя Муссолини.

— Но как же немцы? Как ему удается выходить сухим из воды?

— Опасность велика. — Эмедио встревоженно нахмурился. — Капплер лично нацелился на монсиньора, но наш отец Хью О’Флаэрти предан своему делу. Выходя на задание, он всегда маскируется, за что мы прозвали его Алым Первоцветом Ватикана[124].

От прилива надежды сердце Массимо воспарило.

— Кажется, он невероятный человек. Думаешь, он поможет?

— Не могу ничего обещать, но полагаю, вы сумеете его убедить.

— И я так считаю, — согласился Массимо, хоть сам и мучился сомнениями. Они подошли ко входу в Тевтонский колледж, около которого небольшими группками собрались священники и монахини. В одном из арочных проемов стоял монсиньор в низко надвинутой черной шляпе, круглых проволочных очках и черной мантии с красной отделкой. Примечательно, что сложен он был как спортсмен мирового класса и рост его составлял около ста девяноста сантиметров.

— Вот монсиньор О’Флаэрти, — указав на него, сообщил Эмедио.

— Он такой невероятный!

— Как и вы, Массимо.

— Ну разве что в глубине души.

— Но ведь важно именно это, верно?

Сандро перепроверил данные о золотом ожерелье, которое принесла семья Де Вероли, поблагодарил их за пожертвование и вручил квитанцию. Они были последними в очереди. Других дарителей просто не осталось.

Мать и Роза продолжали улыбаться, но Сандро видел, что улыбки натянуты. Все присутствующие не знали, куда девать глаза, избегая смотреть друг на друга. Служащие за столом принялись кто перекладывать бумаги, кто стряхивать пыль. Анджело кашлянул — и больше ничто не нарушало тишину. В помещении будто сгустился мрак, казалось, сам воздух приобрел вес, который можно измерить на весах ювелира.

Поэтому, когда появились новые дарители, все разволновались. Сандро поднял взгляд и увидел Беппе, Марию и Марко. У него перехватило горло — приход семейства Террицци тронул его до глубины души. Взгляды Марко и Сандро встретились, и Сандро увидел, что лучший друг смотрит на него с состраданием.

Джемма и Роза бросились обнимать Террицци.

— Мария, Беппе — спасибо вам! — сказала Роза, утирая глаза под очками.

Мария обняла ее.

— Мы очень хотим помочь.

Суровое лицо Беппе смягчилось.

— Нам очень жаль, Джемма. Возмутительно, что такое происходит в Риме.

До этой минуты Сандро не понимал, как сильно скучал по своему лучшему другу. Увидев Марко, он вспомнил прежние, добрые времена, общее прошлое, катание на велосипедах, гонки по улицам, как они прогуливались вместе по Риму с тех самых пор, когда были еще детьми.

Джемма подвела всех Террицци к столу.

— Сандро, посмотри, кто пришел, — сказала она, пытаясь успокоиться.

— Марко… — начал было говорить Сандро, но ему не хватило слов. Он поднялся, обошел стол и обнял старого друга.

— Я скучал по тебе, брат. Мне тоже жаль, что все так получилось. И прости меня за то, что я сказал тем вечером.

— Спасибо тебе. — Сандро, искренне растроганный, отпустил Марко. — И насчет Элизабетты… Хочу, чтобы ты знал: я никогда…

— Все это уже неважно, — мягко оборвал его речь Марко, сжимая руку Сандро; глаза его блестели. — Мы с тобой — ты и я — лучшие друзья. Мы говорили так прежде, но я забыл о нашей связи. Теперь я рядом. Мы вместе.

Сандро, охваченный похожими чувствами, моргнул. Его старый друг повзрослел.

— Спасибо.

— Вот, держи. — Марко снял с шеи золотую цепочку с маленьким распятием, которую Сандро помнил еще с детства.

Мария тоже сняла с шеи цепочки: одну с филигранным распятием, другую с corno[125] — рожком.

— И мои возьми тоже.

Беппе протянул толстый конверт, затем снял с шеи цепочку с распятием и золотым медальоном с изображением святого.

— Надеюсь, деньги пригодятся, если потребуется купить еще золота.

Сандро взял конверт и драгоценности.

— Спасибо всем вам.

Марко вместе с родителями вышел из синагоги; они пробивались сквозь заполонившую площадь толпу — обезумевшие от тревоги люди собрались здесь группами, утешали и обнимали друг друга. Марко сочувствовал им всем сердцем, стыд за то, что он носил форму фашиста, накрыл его глубокой волной. Он никогда не простит себе причиненный им вред.

Внезапно на площадь выехал черный лимузин с шофером — невероятное зрелище в гетто. Автомобиль остановился, все головы повернулись к нему, и Марко с родителями переглянулись, увидев, что из задней двери лимузина выходит не кто иной, как Массимо, на лице которого застыло нетерпеливое выражение.

Он закрыл дверь лимузина, поспешно кое с кем поздоровался, но тут увидел семейство Террицци. С распахнутыми объятиями он бросился к ним.

— Беппе, Мария, Марко! Вы здесь?

— Конечно. — Отец Марко обнял Массимо. — Мы примчались, как только узнали. Мы поздоровались с Сандро и внесли пожертвования.

— Спасибо, я вас так люблю! Эмедио тоже очень помог. Посмотрите, что у меня есть… — Массимо сунул руку в карман и извлек оттуда пригоршню золотых цепочек, которые стекали у него между пальцев. — Это от друзей монсеньора О’Флаэрти. Один из них даже попросил своего водителя меня подвезти.

— Браво, Массимо! — восхитились родители Марко. Сам-то он смотрел на драгоценности, боясь, что их вес не слишком велик в сравнении с непомерным количеством золота, которое требовали нацисты.

— Мне пора! — взглянув на часы, Массимо спрятал цепочки в карман.

— Удачи, — пожелал ему Марко, выдавив улыбку.

К ужину зал в «Каса Сервано» был полон, Элизабетта с самого утра хлопотала на кухне. Меню, в котором значилось единственное блюдо, стало привычным, а после начала оккупации с продуктами стало совсем туго. Сегодня подавали spaghetti alle vongole — спагетти с моллюсками. Элизабетта приготовила спагетти, почистила моллюсков и порубила свежий чеснок, орегано и петрушку.

Кухню окутали клубы пара, Элизабетта утерла лоб: она стояла у видавших виды котлов с кипящей водой, один предназначался для варки пасты, второй — для моллюсков. На третьей конфорке ждал тяжелый сотейник для соуса, где медленно нагревалось оливковое масло — но не слишком сильно, чтобы не сжечь чеснок. Самое главное, верно рассчитать время; Нонна всегда твердила, что spaghetti alle vongole — это блюдо, которое умеют готовить правильно лишь немногие лучшие повара.

На кухню влетела Антония, новая официантка, — миловидная девушка с широким лицом, темными глазами и кудрявыми волосами, которые она заплетала в косу. Она была беженкой, недавно перебравшейся в Рим, ее руки загрубели от сбора пшеницы.

— Две порции, Элизабетта! — Антония убрала тарелки с подноса и подскочила к плите. — Я усадила гостей за седьмой столик, пришел тот знаменитый немецкий барон. Ну, знаешь, из завсегдатаев.

— Барон фон Вайцзеккер. — Элизабетта опустила две порции пасты в кипящую воду, в котел для варки на пару бросила моллюсков, прибавила огонь под сотейником с оливковым маслом и насыпала в него свежий чеснок.

— Точно. Он тут еще с одним наци. Я такое услышала — ни за что не догадаешься!

— Что? — рассеянно спросила Элизабетта, помешивая деревянной ложкой спагетти. Судя по запаху, доносившемуся из котла, посолила она правильно — не слишком сильно.

— Немцы пригрозили евреям. Ежели к завтрему гетто не отдаст им пятьдесят килограммов золота, они заберут у них двести человек.

Элизабетта в ужасе посмотрела на нее. Она сразу же подумала о Сандро.

— Быть не может! Ты точно все правильно поняла? Ты так хорошо знаешь немецкий?

— Я и раньше это слышала. Думала, просто сплетни.

До Элизабетты никакие слухи не дошли — она весь день провела в ресторане.

— Дай-ка мне свой поднос. Я сама их обслужу.

— Зачем?

— Увидишь. — Элизабетта забрала у нее поднос, а когда спагетти сварились, слила кипяток и выложила пасту на тарелки. Сверху поместила моллюсков, сбрызнула горячим оливковым маслом с чесноком, все перемешала и посыпала свежей петрушкой. Она поставила тарелки на поднос и поспешно покинула кухню.

Барон фон Вайцзеккер сидел за столом с другим офицером в форме. Сам Вайцзеккер был в костюме, а не в мундире, как заведено у немцев, однако по своему обыкновению прицепил на лацкан нацистский значок.

Элизабетта прямиком направилась к их столику.

— Добрый вечер, барон фон Вайцзеккер. Рада вас видеть. Сегодня у нас одно из ваших любимых блюд.

— До меня дошли слухи, Элизабетта! Alle vongole! — Фон Вайцзеккер улыбнулся, показав ровные зубы. Он обожал Италию. У него была аристократическая внешность: жидкие белокурые волосы с проседью, близко посаженные глаза под нависшими веками, породистый нос и тонкие губы.

Элизабетта поставила перед ним тарелку.

— Buon appetito, барон.

— Grazie. Великолепно оформлено. Петрушка такая свежая.

— Спасибо. Я выращиваю зелень для ресторана в своем садике.

— Ну конечно! Все просто идеально. — Фон Вайцзеккер указал на своего соседа по столу, крепкого немца со шрамом на левой щеке. — Элизабетта, это оберштурмбаннфюрер Капплер.

— Приятно познакомиться, господин Капплер. — Элизабетта про себя содрогнулась. Ужасающий Капплер служил главой гестапо, и если он поблизости, значит, вести о гетто, скорее всего, правдивы.

— Рад знакомству, — сухо кивнул Капплер.

Фон Вайцзеккер вмешался:

— Элизабетта, я как раз говорил оберштурмбаннфюреру, что в «Каса Сервано» готовят самые вкусные блюда в Риме. Нонна делала лучшую пасту, а ты — весьма достойная ее протеже.

— Благодарю. Buon appetito, господин Капплер. — Элизабетта с исходящей паром тарелкой потянулась через стол и сделала вид, будто споткнулась. Тарелка взлетела в воздух, перевернулась и приземлилась вверх тормашками на колени Капплера.

Тот, скривившись, подскочил.

— Ох! — Брюки его в промежности были перепачканы горячим маслом — казалось, будто он обмочился; даже если бы Элизабетта это спланировала, и то не вышло бы лучше. Он стряхнул пасту со штанов, и раковины застучали по полу.

— О нет! — отпрянул фон Вайцзеккер. Остальные гости ресторана вытянули шеи, пытаясь рассмотреть происходящее, и по ресторану прокатился встревоженный ропот.

Элизабетта задушенно ахнула:

— Господин Капплер, простите! Я такая неловкая!

— Тащи тряпку, Элизабетта! — приказал фон Вайцзеккер.

— Да, синьор, — пробормотала она и умчалась в кухню.

До роковой минуты оставалось всего несколько часов. Изможденные Сандро с семьей, президенты Фоа и Альманси, Анжело Антиколи со своим помощником, бухгалтер Ренцо Леви и секретарь Розина Сорани собрались в Зале Совета. Столько времени они собирали золото буквально по крохам. Их надежды взлетали и обрывались, но они упрямо звонили по телефону, стучались во все двери, разыскивали каждого члена общины, прося о пожертвовании. На собранные деньги они купили еще пятнадцать килограммов золота.

И вот они стояли вокруг стола и ждали оглашения результатов — получилось ли у них достичь цели. Анжело положил на весы оставшуюся серьгу. Коромысло еле слышно скрипнуло; все затаили дыхание.

Анжело с ухмылкой выпрямился.

— Готово!

Все разразились ликующими криками. Сандро обнял отца. Женщины расплакались, тоже бросившись обниматься. Альманси и Фоа обменялись рукопожатием, сияя от радости. Анжело, его помощник и Ренцо похлопывали друг друга по спине.

Вопреки всему им удалось добиться успеха, и быстрее, чем ожидалось. На столе стояли десять ящиков, полных золота, по пять килограммов в каждом. У Совета осталось достаточно денег, чтобы положить 2 021 540 лир в сейф общины в синагоге. Прошлым вечером Ватикан предложил ссудить им недостающую сумму, но община надеялась справиться собственными силами.

— Сынок… — Отец отпустил Сандро, глаза его блестели за стеклами очков. — Какой ты молодец.

— Ты тоже, папа.

Фоа кашлянул, прочищая горло.

— Благодарю всех за ваш титанический труд. Мы справились вместе. Это доказательство любви, силы и могущества нашей общины.

Альманси кивнул:

— Я позвоню в Ватикан и поблагодарю папу, но я очень горд, что мы не опустили руки. Однако у нас еще есть время, поэтому я бы пока не спешил объявлять наши чудесные новости общине. Как бы мне ни хотелось облегчить страдания людей, считаю, что нам все же следует продолжать сбор, чтобы подстраховаться. А еще, сдается мне, нужно позвонить господину Капплеру и попросить отсрочки. Я не хочу, чтобы он думал, будто мы справились слишком легко.

— Весьма мудро. — Фоа повернулся к отцу Сандро: — Массимо, вы согласны?

— Да, по всем пунктам. Если мы скажем немцам, что выполнили их требование, они просто попросят еще, и мы вернемся к тому, с чего начали. — Он повернулся к Сандро: — Что скажешь, сынок?

— Согласен, — ответил тот, польщенный, что его мнением поинтересовались.

Перед рассветом небо в сельской местности окрасилось у горизонта теплым золотисто-оранжевым оттенком, который, редея, постепенно остывал до синевы. Серп луны светился тонкой, едва заметной белой дугой, словно на негативе. Марко с отцом и другими партизанами только что заняли огневую позицию. Они лежали на животе, приподнявшись на локтях, вдоль пустынной грунтовой дороги под склоном крутого холма. Они ждали в засаде немецкую колонну, которая должна была пройти здесь через полчаса.

Марко смотрел в прицел винтовки, наведенной на холм. Вчера поздно ночью отец узнал о конвое, так что партизаны собрались мигом. Они прятались за насыпью у дороги, а позади них раскинулась заброшенная лимонная роща. В воздухе разливался запах гнилых плодов. Над головой Марко кружили пчелы.

Отец, затаившийся рядом, посмотрел на него:

— Когда все начнется, ты, Марко, главное, голову пригибай.

— А ты кого больше боишься, немцев или мать?

— Еще спрашиваешь… — усмехнулся отец.

Марко показалось, что они близки как никогда.

— Ты тоже поберегись, папа.

— Я выжил в Капоретто и что угодно переживу.

Марко удивился, ведь отец никогда Капоретто даже словом не упоминал.

— Готовься. — Отец снова прицелился. — Идут.

— Откуда ты знаешь?

— В груди отдается вибрация.

Замолчав, Марко тоже это ощутил. И вскоре с дальнего склона холма донесся тяжелый гул двигателей. Партизанам сообщили, что конвой состоит из трех грузовиков с тентом, которые сопровождают два армейских «кюбельвагена»[126] — один впереди, второй позади. Грузовики тяжело взбирались по дальнему склону, двигатели ревели.

Марко сосредоточился, поправляя прицел. Шум моторов усилился, Марко ждал приказа открыть огонь — его должен был отдать отец. План боя у партизан был такой: не стрелять до тех пор, пока вся колонна не окажется на спуске.

Марко посмотрел в прицел и напомнил себе, что следует набраться терпения.

В следующий миг на вершине холма показался «кюбельваген». Марко сглотнул тяжелый комок в горле и пригнулся. В «кюбельвагене» сидели четыре немца. Автомобиль стал спускаться, набирая скорость.

Сердце Марко бешено заколотилось. На холм взобрался грузовик с двумя солдатами в кабине. Он ехал сразу за «кюбельвагеном». Показался второй грузовик, затем и третий.

У Марко пересохло во рту. Еще один «кюбельваген» с немцами взобрался на холм. Колонна быстро спускалась по длинной дороге на склоне.

Внезапно партизаны, что затаились у подножия холма, швырнули на дорогу целую россыпь quattropunti. Немецкие машины набрали слишком большую скорость и не могли остановиться. Первый «кюбельваген» налетел на шипы. Колеса у него тут же лопнули и стали спускать.

— Огонь! — крикнул отец. Марко и партизаны открыли стрельбу.

Застигнутые врасплох немцы в «кюбельвагене» едва успели потянуться за оружием и тут же были убиты.

Первый грузовик, слишком тяжелый и сильно разогнавшийся, не сумел затормозить и врезался в «кюбельваген». В ту же кучу угодил второй грузовик. Третий попытался свернуть.

Холмы с обеих сторон дороги преграждали немцам путь. Водитель второго «кюбельвагена» хотел было развернуться, но сила инерции увлекла авто в общую кучу.

Партизаны обрушили на колонну град пуль. В воздухе разливался дым. Немцы попытались открыть ответную стрельбу, но их осыпали шквалом выстрелов.

Марко и партизаны продолжали стрелять. Нацисты выпрыгивали из грузовиков и тут же падали замертво. Вскоре никто из них уже не пытался сопротивляться.

— Прекратить огонь! — крикнул отец, давая знак партизанам. Они остановились. Одного из ребят ранили в руку, но отряд не потерял ни единого бойца.

Бой был окончен. Адреналин схлынул, и Марко тут же затрясло. Он опустился на землю и положил винтовку. Окинул взглядом кровавую бойню. Quattropunti сделали свое дело. Партизаны победили.

Отец присел рядом с ним, обняв его за плечи. Оба хранили молчание. Партизаны помчались к дороге и нырнули под тент грузовиков — посмотреть, что внутри.

Немцы — кто уже мертвый, кто еще умирающий — лежали повсюду, застыв в жутких позах. Невидящие глаза смотрели в небо. Мундиры вермахта почернели от крови. Над бойней вился дым, и запах пороха перебил аромат цитрусов.

Марко не мог оторвать глаз от жуткой сцены. Этот бой вышел совсем не таким, как в Порта Сан-Паоло. Теперь Марко был рядом с убитыми им же солдатами. Он видел их лица: это были такие же парни, как и он. Совсем недавно они были его союзниками. Его друзьями. Рольф…

Да, они победили, но Марко охватило отчаяние. Он верил в фашизм, а они — в нацизм. И все же он был жив, а они мертвы. По сути между ними не было никакой разницы. Все они были молодыми ребятами, которые заблуждались.

Марко молился, чтобы эта война оказалась последней, но знал: этому не бывать. Мужчины порой ошибались и часто сбивались с пути. Ему казалось, он понял нечто такое, что отец знал уже давно, но оба не проронили ни слова.

Начался восход, и золотые лучи солнца пробились между кипарисами и лимонными деревьями. Отец и сын невольно повернулись посмотреть.

Марко не сводил взгляда с солнца, пока у него не заболели глаза.

Элизабетта спешила на работу. Она тревожилась из-за Сандро и всю ночь не сомкнула глаз. В газетах не было никаких новостей о том, что нацисты требуют у евреев золото, по радио тоже ничего не сообщили. Элизабетта поинтересовалась у двух мужчин на улице, не знают ли они, успели ли евреи к сроку, но ни один из них не понял, о чем она говорит.

Она заметила прохожего — маленького старичка в темном костюме и кипе, традиционном еврейском головном уборе. Она догнала его и тронула за локоть.

— Простите, синьор, можно вас спросить?

— Конечно, юная леди.

— Вы не знаете, удалось ли гетто собрать золото?

— Да, — ответил он, и изрезанное морщинами лицо осветилось улыбкой. — У нас получилось.

— Слава богу! — И Элизабетта от счастья обняла его.

Вроде бы он и не возражал.

Настал канун Рош ха-Шана. Сандро с отцом с утра пораньше отправились в синагогу, вместе с секретарем Розиной они наводили порядок в Зале Совета. Сандро был счастлив и горд, что евреи из гетто преодолели испытание. Отец сумел справиться с невероятно сложной задачей, и Сандро им восхищался как никогда.

Внезапно откуда-то с площади донесся рокот моторов. Сандро посмотрел на отца; глаза Розины тревожно вспыхнули. Все трое поспешили к окнам и в ужасе посмотрели на улицу.

К дверям синагоги подкатили танки с длинными стволами, за ними ехали полные немцев «кюбельвагены» и два больших грузовика с тентом.

Розина испуганно вскрикнула.

— О нет! — Сандро охватил страх.

— Что они делают? — спросил отец, вцепившись в подоконник.

Они смотрели, как нацисты в мундирах вермахта выпрыгивают из транспорта, вытаскивают из грузовика козлы и оцепляют площадь. Подъехал черный автомобиль с нацистскими флагами, из задней двери вышли немецкий офицер и явно встревоженный президент Фоа. На площади за оцеплением начала собираться толпа.

— Идемте. — Массимо повел всех за собой, и они торопливо спустились по лестнице на первый этаж, где и встретились с вошедшими в двери синагоги Фоа и нацистом.

Взбудораженный Фоа указал на немца.

— Это гауптштурмфюрер Майер из СС. Господин Майер, позвольте вам представить…

— Нет времени расшаркиваться, — резко оборвал его Майер. — Нам нужно обыскать синагогу на предмет радиоаппаратуры. Мы считаем, что вы, евреи, поддерживаете тайные контакты с правительством Бадольо.

Фоа тут же вставил:

— Люди господина Майера утром обыскали мой дом в поисках подобных доказательств. Конечно, ничего не нашли. Я заверил его, что ни у кого из нас нет таких контактов.

— Конечно, нет. — Отец Сандро повернулся к Майеру: — Вам незачем обыскивать синагогу. Это место богослужения. Здесь нет никакого радиооборудования или чего-то подобного. Просто возмутительно!

Сандро, испугавшийся за отца, прикусил язык. Немецкие солдаты с автоматами уже ворвались в двери и встали позади Майера, демонстрируя смертельную угрозу.

— В сторону! — велел Майер и прогавкал приказы на немецком.

Солдаты наставили оружие на Сандро с отцом и Розину.

Массимо расправил плечи.

— Не нужно угрожать нам, господин Майер. Я лишь намеревался объяснить…

— В сторону!

Они повиновались, и тогда Майер отдал еще один приказ, солдаты опустили оружие. По следующей команде они заполонили святилище, побежали по проходам в своих черных сапогах и принялись обшаривать резные деревянные сиденья. У каждого сиденья имелся запертый деревянный ящичек с молитвенниками, и немцы разбивали крышки прикладами автоматов.

Охваченные ужасом, потрясенные, Сандро и остальные наблюдали за происходящим. Несколько нацистов бросились к ящикам для подаяния, те тоже были заперты, но и их сломали. Другие помчались к противоположной стороне синагоги, по ступенькам взобрались на биму и бросились к ковчегу, где за парчовой занавеской хранились свитки Торы и другие священные книги.

Сандро вцепился в руку отца, и они ошеломленно и недоверчиво смотрели, как нацисты отдернули полог, за которым скрывались святыни. Они взяли два свитка и с резкими криками швырнули их на пол.

Отец Сандро ахнул:

— Господин Майер, это же вандализм! Солдаты находятся в священном месте, куда допускаются лишь раввины! Там нет никакой радиоаппаратуры.

Фоа встревоженно вытаращил глаза:

— Так нельзя, господин Майер! Это нарушение еврейского закона, я не могу позволить…

— Молчать! — рявкнул Майер. — У меня приказ обыскать синагогу сверху донизу. Вы проиграли войну и теперь находитесь на военном положении. Заткнитесь. Или отправитесь на Виа-Тассо.

Сердце Сандро бешено колотилось в груди, он бросил полный ужаса взгляд на лестницу, кишащую немцами, которые бегали по ней туда и сюда.

— А теперь все поднимаемся наверх! — Майер указал на лестницу, Сандро и остальные прошли за ним на второй этаж, где им открылось жуткое зрелище.

Немцы в конференц-зале рылись в книжных шкафах, швыряя книги и бумаги прямо на пол. Обнаружив запертую картотеку, они взломали ее и принялись изучать содержимое.

Другие солдаты принесли картонные коробки и начали упаковывать туда документы.

Массимо нахмурился:

— Господин Майер, это записи общины. Почему их конфискуют? Вы упоминали только обыск.

— Мы более внимательно просмотрим документы вне этих стен. — Майер указал на шкафы у дальней стены. — Что там за тома в переплете, Фоа?

Тот ответил не сразу:

— Протоколы заседаний Еврейского совета и бухгалтерская документация.

Майер быстро отдал приказ на немецком, солдаты сгребли содержимое тех шкафов и поместили его в коробки.

— Что это за картотека, Фоа?

Морщинистое лицо Фоа вытянулось.

— Имена, адреса и родословные членов нашей общины.

Майер снова отдал приказы, и солдаты принялись упаковывать картотеку.

— Я знаю, что в вашей общине есть сейф, Фоа. Где он?

Фоа покорно вздохнул:

— У меня в кабинете.

— Показывайте. Синьора, пожалуйста, останьтесь здесь. Остальные — за мной.

Фоа направился к себе в кабинет и открыл дверь, за ним последовали Сандро с отцом. В комнате стоял письменный стол, заваленный бумагами, деревянный шкаф и книжный стеллаж с книгами, фотографиями и серебряной менорой с гравировкой. Сандро никогда раньше здесь не бывал.

Фоа открыл дверь шкафа, за которой скрывался черный сейф.

— Вот он.

— Отоприте.

— Ключ у меня в столе. — Фоа открыл ящик стола, достал маленький золотой ключ и отпер им сейф.

Майер заглянул внутрь.

— Сколько здесь денег?

— Около двух миллионов лир.

— Выйдите. Мне нужно позвонить. — Майер указал вынужденным молчать евреям на дверь, и Сандро переглянулся с отцом. Тот никогда еще не выглядел таким сердитым. Немцы вокруг них рылись в шкафах, изымали документы, бумаги и картотеку. Сандро изо всех сил вслушивался, пытаясь разобрать, что говорит по-немецки Майер, но у него ничего не вышло.

Через пару минут Майер открыл дверь и указал на сейф.

— У меня новый приказ от оберштурмбаннфюрера Капплера: конфисковать эти деньги. Возьмите небольшую коробку и все упакуйте.

Фоа от ужаса так и разинул рот.

— Но это наши деньги… Мы собрали их, когда у нас потребовали золото.

Вмешался Массимо:

— Господин Майер, у вас нет законных оснований для изъятия собственности общины. Вы называете это конфискацией, но это обычный грабеж — преступное деяние.

Майер зло зыркнул на него:

— Отказываетесь повиноваться? Я доложу о вас оберштурмбаннфюреру Капплеру, Симоне.

Сандро дернулся, испугавшись за отца.

— Господин Майер, — выпалил он, — мой отец адвокат, он лишь пытается защитить общину.

— Господин Майер, пожалуйста, я согласен… — Фоа схватил со стола коробку с корреспонденцией, но Майер выхватил ее у него и вывалил письма на ковер.

— Убирайтесь вон, мы сами разберемся! — Майер снова указал им на выход, и они посторонились, а он принялся отдавать приказы солдатам, которые притащили еще несколько коробок и начали сгружать туда все обнаруженное в кабинете Фоа.

Все утро Майер и солдаты перетаскивали документы общины, досье, протоколы и бухгалтерские записи в грузовики с тентом, стоявшие на площади. Сандро с отцом, Фоа, Розина и прочие присутствующие — среди них Джемма и Роза — в ужасе наблюдали за грабежом.

Сандро вдруг подумал, что сегодня Рош ха-Шана, еврейский новый, 5704 год[127]. Сандро надеялся, что тот будет лучше. Но теперь опасался, что худшее еще впереди.

Сандро с отцом и президентом Фоа стояли в храме; плотники ремонтировали ящики, портнихи сшивали разорванные портьеры, а уборщики мыли пол. Нацисты устроили тут большой погром, и Сандро все утро разыскивал оставшиеся бухгалтерские книги, пытаясь сообразить, как общине платить за ремонт, ведь немцы отняли у них все деньги.

Внезапно с площади донесся рев моторов подкативших к синагоге машин, и Сандро испугался. Он, его отец и Фоа повернулись к открытым дверям, работа встала. Все в синагоге остолбенели, увидев нацистов, которые подъехали на «кюбельвагенах».

Фоа покачал головой:

— И что им теперь нужно?

— Наверное, все ценности. Библиотеки, argenterie[128], — ответил Массимо.

Сандро повернулся к нему:

— Неужели мы не можем остановить их, папа?

— Можем попробовать. — Отец повел его за собой, и они пошли по проходу навстречу двум немецким офицерам, которые как раз входили в синагогу впереди отряда вооруженных солдат. Оба офицера были безбородыми и румяными, без оружия и даже в мундирах вермахта не выглядели вояками. Сандро они на вид показались учеными, как профессора, с которыми он познакомился в Ла Сапиенце.

Отец подошел к ним, но руки не протянул.

— Господа, я Массимо Симоне, а это — президент Фоа и мой сын, Сандро. Какова причина вашего визита?

Высокий немецкий офицер поджал тонкие губы.

— Мы из штаба рейхсляйтера Розенберга, это подразделение вермахта, которое отвечает за сбор культурных ценностей и редких книг. Мы востоковеды, я — профессор с кафедры иврита Берлинского университета. Насколько нам известно, у вас имеются два важнейших архива: Biblioteca della Comunità — библиотека еврейской общины и Biblioteca del Collegio Rabbinico Italiano — библиотека итальянского раввинского колледжа. Мы хотели бы взглянуть на эти книги.

— Для чего?

— У нас имеется научный интерес.

Массимо покачал головой:

— Невозможно. Это тайные архивы, они находятся в частном владении…

— Покажите нам архивы. — Офицер указал на солдат у себя за спиной. — А вздумаете отказаться, мы применим силу.

— Если вы настаиваете, — резко отозвался Массимо.

Фоа добавил:

— При обращении с такими ценными книгами следует соблюдать определенные меры предосторожности.

Офицер фыркнул, словно оскорбившись:

— Мы знакомы с процедурой обращения с подобными предметами. У нас при себе имеются тканевые перчатки.

Фоа, Массимо и Сандро поднялись с немцами по двум лестничным пролетам и вышли на третий этаж. Сандро еще ни разу здесь не бывал: вход туда был запрещен. Лестница выходила в небольшой конференц-зал с круглым столом красного дерева и стульями. Позади стола располагалась большая комната с наполовину застекленной стеной, и Сандро видел, что находится внутри. Помещение с книжными стеллажами и шкафами с документами, с окнами, закрытыми зеленоватыми шторами, которые не пропускали солнечный свет, больше походило на зал редких книг, чем на архив.

Фоа направился туда.

— Как я уже говорил, необходимо соблюдать предосторожности…

— Позвольте мне представить факты, — прервал его высокий немец. — Насколько нам известно, Biblioteca della Comunità — один из ценнейших архивов в Европе. Говорят, там хранятся редкие тексты, иллюстрированные свитки и манускрипты времен римских императоров, а также оригинальные рисунки самых первых пап. Это правда?

— Да, — неохотно признал Фоа, подходя с немцами к библиотеке.

— А правда ли, что в совокупности эти ценности представляют собой артефакты и историю раннего иудаизма и раннего христианства?

— Да, — вздохнул Фоа, доставая из кармана связку ключей.

— Есть ли каталоги этих сокровищ?

Фоа указал через стекло.

— На книжной полке слева, хотя мы еще не все описали.

— Мы изымаем каталоги.

— Что? — отшатнулся Фоа.

— Но вы же сказали, что хотите только полистать. Вы не можете конфисковать ничего из архива, — вмешался Массимо.

— По сути, каталоги не являются частью архива. Ведь это указатели, вами же составленные. Сейчас мы войдем в библиотеку. Вы остаетесь здесь. — Двое офицеров вошли в библиотеку и закрыли за собой дверь.

Сандро, его отец и Фоа стояли по ту сторону стекла и наблюдали. Один из немцев подошел к каталогам, а другой начал внимательно рассматривать книги. Сандро ощутил себя таким беспомощным, и мысль об этом была невыносима. Отец явно вскипел: он разнервничался, его тонкая кожа покрылась пятнами, а взгляд не отрывался от нацистов.

— Катастрофа, — простонал Фоа. — Нельзя позволить им разграбить архив. Они все переправят в Германию. Если они украдут эти ценности — для общины, да и для всей итальянской культуры, они будут потеряны навсегда. Это наше достояние.

Массимо кивнул:

— Мы дадим им отпор, обрушимся всей силой закона. Сегодня же подготовлю документы для суда, чтобы запретить им изъятие любых ценностей. Прошение отдам на подпись Альманси, ведь только Союз еврейских общин может распоряжаться архивом.

Фоа кивнул:

— Нам нужна поддержка. Отправлю письмо в Ватикан. Наверняка им небезразлична судьба архивов. Questura и правительство Бадольо должны быть заинтересованы в том же.

— Мы можем даже позвонить в Ла Сапиенцу и другие университеты, — вмешался Сандро. — В их интересах оставить архивы в Риме. Они имеют огромную образовательную ценность.

— Верно, — воодушевился Фоа. — Когда приступим?

— Немедленно! — хором отозвались Сандро с отцом.

Марко шел по тротуару, спеша выполнить поручение начальника. Он завернул за угол, и путь ему преградила огромная толпа. Стоя к нему спиной, они, похоже, высматривали что-то на той стороне улицы. Настроение у людей было самое мрачное, они топтались на тротуаре и проезжей части. Движение было перекрыто — весьма необычно для этого оживленного района.

Марко догадался: там что-то происходит. На другой стороне улицы находилась штаб-квартира carabinieri — карабинеров, военной полиции Рима. Он распихал толпу, и ему открылось ужасное зрелище. Немцы окружили здание, нацистов там собралось не меньше сотни. Перед штаб-квартирой стояли грузовики с тентом, машин было около пятнадцати, вереница из них растянулась еще на пару кварталов. Рядом были припаркованы и «кюбельвагены». Выставив козлы и оцепив строение, немцы охраняли свой транспорт.

Потрясенный Марко увидел, как из штаб-квартиры вышел отряд немцев, ведя три десятка карабинеров в наручниках. Он не понимал, что происходит. Невозможно представить, чтобы карабинеры учинили что-то противозаконное. По толпе пролетел сердитый ропот, люди осыпали нацистов ругательствами и показывали непристойные жесты. Солдаты затолкали карабинеров в грузовик.

Марко продолжал ошеломленно смотреть: вот из здания вывели еще одну партию арестантов. Немцы посадили их в следующий крытый грузовик и выводили все новых и новых людей. Как только в машину отправляли одну группу заключенных, грузовик их увозил, подъезжал следующий, выводили новую группу карабинеров, и все повторялось опять.

Марко с ужасом понял, что немцы арестовали всю полицию. До сих пор даже мысль об этом казалась невероятной. Это была крупная операция в самом сердце Рима, но нацистам удалось застать итальянцев врасплох. В Палаццо Венеция он ничего об этом не слыхал. Партизаны тоже ничего не знали.

Марко опасался за любимый город и за соотечественников-римлян, которые теперь будут совершенно беззащитны перед оккупантами. Люди в страхе, прижав руки ко рту, наблюдали за происходящим. Одни грязно ругались, другие плакали, третьи в отчаянии отворачивались.

На пятистах арестованных Марко сбился со счета. Вряд ли много карабинеров осталось внутри, если хоть кто-то вообще остался. Он помчался домой, чтобы рассказать отцу.

Сандро вместе с Розой и матерью, а также другими убитыми горем людьми стоял за ограждением, которое немцы возвели вокруг площади. Вход в синагогу охраняли вооруженные солдаты, воплощая собой ужасающую смертоносную силу. Немцы изымали содержимое еврейских архивов и библиотеки — около десяти тысяч бесценных томов и артефактов. Попытки противостоять грабежу юридически ничего не дали, ведь нацисты были неподвластны любому закону. Ни одно учреждение не вмешалось: ни Ватикан, ни правительство Бадольо, ни Questura, ни Ла Сапиенца.

Отец Сандро, а также Фоа и Альманси были внутри синагоги, они отчаянно пытались воспрепятствовать нацистам. Но Сандро знал: это бесполезно. Оставалось лишь одно утешение: в последние дни, догадавшись, что законные методы ни к чему не приведут, отец и сотоварищи взяли дело в собственные руки. Они спрятали кое-какие из наиболее ценных артефактов у себя дома или в садах, а также передали их некоторым доброжелателям по всему Риму. А еще осушили микву — ритуальную купальню — и наняли плиточника, чтобы спрятать ценности в ее стенах.

Но нынче утром, проснувшись, жители гетто внезапно обнаружили напротив синагоги на путях кольцевой троллейбусной линии на набережной Ченчи поезд с двумя большими товарными вагонами. Вокруг поезда установили еще одно ограждение. Его охраняли вооруженные солдаты, они же перенаправляли уличное движение с обычно оживленного бульвара. На поезде была эмблема немецкой национальной железной дороги, поэтому все знали, откуда и куда он едет. Нацисты наняли международную транспортную компанию Otto & Rosini для перевозки архива в Германию, и работники этой компании упаковывали библиотеку в синагоге.

Отец Сандро вышел из синагоги и пересек площадь. С высоко поднятой головой он прошагал мимо немецких солдат; если Массимо и боялся, то не подавал виду. Сандро восхищался отцом. В эти темные времена тот укрепил авторитет, община стала считать его своим лидером.

Отец с мрачным выражением лица подошел к ограждению вокруг площади, и люди, галдя, бросились к нему, наперебой засыпая вопросами:

— Массимо, неужели они заберут наши архивы? Книги принадлежат общине!

— Мы заплатили им золотом! Что еще они у нас отнимут?

— Ты можешь им помешать? Это же кража посреди белого дня!

Массимо жестом призвал их к спокойствию:

— Друзья, у меня печальные новости. Мы не смогли предотвратить конфискацию, хотя старались изо всех сил. — Он помолчал, глядя на людей, которые роптали и стенали, а затем продолжил: — Однако мы предупредили их, что в случае продажи любого экспоната коллекции после того, как он покинул страну, мы будем обращаться в судебные инстанции. Немцы заверили, что не намерены этого делать. Кроме того, мы официально потребовали после войны вернуть ценности…

Все разом заговорили, перебивая друг друга, и тут из дверей синагоги вышел рабочий транспортной компании с коробкой в руках. За ним еще один, и еще. Рабочие направлялись к вагонам, относя туда в коробках хрупкие книги и древние манускрипты, словно обычные кастрюли и сковородки.

Вдруг с верхнего этажа синагоги, из открытого окна, вылетела книга. Томик раскрылся в воздухе, старинные страницы затрепетали, будто оборванные крылья птицы.

Массимо так и подскочил.

— Нет, она же порвется! — закричал он и помчался к синагоге, протягивая руки; Сандро хватал ртом воздух. Удивительно, но отцу удалось поймать книгу на лету.

Собравшиеся восторженно ахнули и зааплодировали.

Немцы, непонятно по какой причине, внезапно швырнули из другого окна еще одну бесценную книгу. Массимо развернулся, бросившись ловить и ее. Он успел вовремя, до того, как томик упал на мостовую. И тут сверху полетела еще одна книга.

Восторженные крики толпы стихли: немцы продолжали швырять из окон старинные книги, причем все быстрее и быстрее. Отец в своем костюме с развевающимся галстуком бегал туда-сюда. Он стремился поймать все книги, но усилия его пропадали втуне. В мгновение ока редкие тома дождем сыпались из окон. Отец едва не падал, с трудом пытаясь удержать уже пойманное.

— Хватит, папа, остановись! — просил потрясенный Сандро. Нацисты устроили унизительную забаву. Люди разразились гневными криками. Солдаты в ответ наставили на них оружие. Ситуация становилась взрывоопасной. Нужно было что-то предпринять.

— Синьор! — обратился Сандро к одному из солдат. — Позвольте мне забрать отца, хорошо?

— Давай, — нахмурился тот, махнув стволом автомата.

Сандро пролез под ограждением, поспешно подскочил к отцу и забрал у него несколько книг. — Перестань, папа…

— Этим книгам сотни лет! — задыхаясь, простонал Массимо, очки у которого съехали набекрень.

— Прекрати. — Сандро с отцом отдали книги, которые поймал Массимо, перевозчику, тот как раз подошел с коробкой. Немцы все так же выбрасывали архив из окон. Из томов вылетали страницы, медленно проплывали по воздуху и, словно мусор, опускались на землю.

Сандро взял отца за руку, и они поспешили обратно к ограждению. Вокруг них драгоценные книги падали на мостовую и разбивались о камни, корешки лопались. Толпа бросилась вперед, пытаясь подобрать выпавшие страницы.

Солдаты, наставив на людей автоматы, кричали по-немецки. Толпа, плача и молясь, в страхе затихла. Сандро торопливо завел отца за ограждение, мать и Роза тут же принялись хлопотать вокруг него, поправлять ему очки и галстук. Массимо быстро взял себя в руки, и люди окружили его, снова забрасывая вопросами.

У дальнего края толпы Сандро заметил девушку, которая стояла отвернувшись. Темные локоны блестели на солнце, на ней было красивое синее платье в клетку, как когда-то носила Элизабетта. Сердце Сандро мигом подскочило к горлу, и он решительно направился к ней.

— Элизабетта? — позвал Сандро, но тут девушка обернулась и оказалась вовсе не Элизабеттой.

— Простите?

— Извините… Я принял вас за другую. — Сандро попятился в толпу. Мог бы и сам догадаться. Он прогнал Элизабетту, так что вряд ли она о нем вспоминает. Она его разлюбила.

Сандро вспомнил тот вечер в Ла Сапиенце, когда они целовались под звездами. Он задумался: написала ли она ту книгу, о которой мечтала?

Отмахнувшись от этих мыслей и стараясь выбросить ее из головы, Сандро направился к семье.

Он стоял у кровати Розы, волнуясь за сестру. Уже больше недели ей нездоровилось: болел живот. Она почти ничего не могла есть. Красивое лицо исхудало и побледнело, а глаза потеряли блеск.

Мать потрогала ее лоб ладонью.

— Дорогая, у тебя слишком высокая температура. Пора нам отправляться в больницу, пока ты еще можешь ходить.

— Я скоро поправлюсь, — слабо сказала Роза.

— Нет, тебе нужно лечиться.

Сандро был с матерью согласен.

— Но чем она болеет, мама?

— Нельзя поставить правильный диагноз без анализов. Причин может быть множество.

— Что же делать? Папы не будет до позднего вечера.

Массимо остался в синагоге наводить порядок после разграбления архивов.

— Мы с тобой сами ее отведем. Не хочу ждать папу. Оставим ему записку. — Мать с целеустремленным видом выпрямилась, поджав губы.

— Хорошо, идем, — кивнул Сандро.

— Нет, мама, не стоит, — покачала головой Роза. — Тем более после комендантского часа. Сандро, скажи ей. Комендантский час…

— Не волнуйся. Если нас остановят, мы объясним, что тебе срочно требуется помощь врача.

— Как будто им не все равно, — пробормотала мать.

Перед тем как лечь спать, Элизабетта с кошками отправилась на крышу; в руке она несла свечу в банке. Днем, пока она работала в ресторане, шел дождь, так что цветы в супницах чувствовали себя неважно: у них не имелось дренажа. Пришлось слить воду, чтобы не сгнили корни. Наверняка именно по этой причине бесценные супницы и не использовали в качестве цветочных горшков.

Поставив банку со свечой на стол, она принялась за работу, наклоняя супницы, чтобы вода стекала прямо на пол. Ньокки и Рико пробирались по крыше, аккуратно переставляя изящные лапки и обходя лужи. Они втягивали носиками воздух, считывая информацию, доступную лишь кошачьим, ведь способности животных, особенно кошек, намного превышают людские. И тем более это было верно для Рико и Ньокки — гениальных созданий даже среди им подобных.

Элизабетта подошла к супнице Capodimonte и заметила, что Ньокки направляется к узкому бортику, который проходил по периметру крыши. Она не любила, когда кошки ходили там, очень боялась, что они могут упасть.

— Ньокки, пожалуйста, слезай, — попросила Элизабетта, но та и не думала отказаться от своих намерений, даже таких опасных. Слишком она была сильна духом и самоуверенна.

Элизабетта осторожно подошла к краю, опасаясь стать причиной того самого бедствия, которое хотела предотвратить. Она опустилась на колени и протянула руку, однако нахалка Ньокки лишь отвернулась, продемонстрировав ей пушистый didietro[129].

Элизабетта глянула вниз и удивилась, увидев перед домом мужчину. Он был высоким и худым, со светлыми волосами, на которых блестел лунный свет. Несмотря на темноту, чутьем она догадалась, кто это. Элизабетта задумалась: на самом ли деле видит Сандро, или это ей снится наяву? С чего бы ему торчать посреди ночи у нее перед домом?

И тут мужчина упал на колени.

— Сандро? — ахнула Элизабетта.

— Элизабетта? — Сандро поднялся, глядя на нее. — Это правда ты?

— Да! А это правда ты?

— Где ты? Почему ты наверху?

— Почему ты внизу? — взволнованно закричала Элизабет. — Иди ко мне! Пройди два дома вниз по улице и обойди сзади, там есть переулок.

— Я сейчас! — И Сандро побежал.

Элизабетта вскочила на ноги и поспешила к пожарной лестнице. Через несколько минут она увидела, как по переулку мчится тень Сандро, устремляясь к ней, и в ее сердце вновь вспыхнула любовь, которую она так долго к нему питала.

— Я люблю тебя! — воскликнул Сандро.

— Я тоже тебя люблю! — Душа Элизабетты наполнилась счастьем, а Сандро тем временем добрался до пожарной лестницы, ухватился за нижнюю перекладину и взобрался на первую площадку. Он взлетел по ступенькам, Элизабетта потянулась к нему, а он подхватил ее на руки, перенес на крышу и поцеловал — раз, а потом еще раз.

Элизабетта обняла его и поцеловала в ответ — горячо, страстно. В его объятиях растаяли вся ее боль, страх и тревога, в душе Элизабетты вспыхнула радость, и тут он поставил ее на ноги, посмотрел на нее с улыбкой и взял ее лицо в ладони, словно какую-то драгоценность, хрупкую, как старинный фарфор.

— Я так по тебе скучал, Элизабетта.

— Я о тебе тревожилась.

— Мы выжили. Кажется, худшее позади.

— Слава богу, — быстро отозвалась Элизабетта, словно боялась, что они не успеют все наверстать.

— Слыхала о золоте?

— Да, я приходила — отнесла деньги.

— Деньги? Но почему ты не сказала мне?

— А как же supplì — они тебе понравились?

— Какие supplì? Ты о чем? — Сандро погладил ее по щеке.

— Я так рада, что ты пришел! Не могу поверить, что ты и правда здесь, у меня на крыше.

Сандро восхищенно огляделся вокруг.

— Что это за место? Какой чудесный запах! Что тут есть? Цветы? Растения? Кажется, пахнет базиликом!

— Я выращиваю тут травы…

— Перцы? Помидоры? Еда! — Сандро отпустил ее и повернулся к кусту помидоров. Он схватил плод и, смеясь, его надкусил. — Боже, как вкусно! Так вкусно, слезы наворачиваются! Ты выращиваешь всю эту еду? И базилик? Обожаю свежий базилик! Я по нему скучаю!

— Да, вот. — Элизабетта отщипнула веточку базилика и сунула ту в петлицу его пиджака. — Не хуже любого цветка.

— Лучше! А эти цветы? Пахнет как в раю! Боже мой, Элизабетта, это рай! Оазис! Ты просто мечта!

Элизабетта потянулась к нему, вновь целуя его и ощущая вкус томата на его губах и языке; Сандро обнял ее, целуя в ответ, разжал руку и бросил помидор на крышу. Тело Элизабетты в жажде обладания сминали его ладони, его пальцы, такие же голодные, как и он сам.

— Послушай, Элизабетта, — мягко произнес Сандро. — Можем мы сегодня забыть прошлое, отбросить все, что было раньше, и все, что случится потом? Я не знаю, что ждет нас в будущем. И предложить тебе мне нечего, только мою любовь, такую сильную, что таится в глубине моего сердца, самого моего существа. Это все, что у меня есть, любимая. Готова ли ты ее принять? Дашь ли мне взамен свою любовь? Подаришь ли мне этот вечер?

— Да, да, да…

Сандро целовал ее, и Элизабетта со всей страстью целовала его в ответ, а когда пришло время, отвела к кушетке с мягкой обивкой и подушками, скрытой под навесом из глицинии, которая окружала их, словно благоухающая комната из цветов. Даже когда легли, они не перестали целоваться, и Сандро, занявшись с ней любовью, показал всю свою нежность и пыл, а Элизабетта приняла этот дар и подарила ему свой в ответ.

А потом они уснули в объятиях друг друга, под звездами, среди цветов, растений и кошек.

Сандро проснулся, держа Элизабетту в объятиях. Он ощутил на ногах холодные капли и понял, что начинается дождь. Оба лежали нагими на кушетке, их прикрывал навес из глициний. Небо до сих пор было темным, правда, Сандро не представлял, который час. Свеча в банке еще не догорела. Ему не хотелось уходить, но отец дома тревожился за Розу.

— Элизабетта? — тихо позвал он, но та не шелохнулась. Сандро отодвинулся, быстро оделся и собрал ее одежду. Подошел к шезлонгу и поднял любимую на руки, прижав к груди.

Она что-то пробормотала во сне, зарывшись лицом ему в шею, и Сандро понес ее вниз по пожарной лестнице, а кошки отправились следом. На первой площадке была приоткрытая дверь, он вошел в маленькую спальню, опустил Элизабетту на кровать и укрыл одеялом. Окинул взглядом ее комнату — та оказалась под стать его ожиданиям: аккуратной и красивой, с письменным столом и комодом у стены.

Сквозь приоткрытую дверь проникал слабый свет, и Элизабетта отвернулась. Сандро задержался ненадолго, впитывая взглядом каждую ее частицу, желая запомнить навеки.

Ее платье Сандро бросил на спинку стула, а потом поискал на столе карандаш, чтобы написать ей записку. Там он заметил блокнот, который оставил у двери Элизабетты в день ее рождения. Сандро открыл его, думая, что блокнот сплошь исписан ее почерком, но страницы оказались пустыми. Он написал Элизабетте записку, вернулся к кровати и нежно поцеловал любимую в щеку. От ее волос все еще веяло ароматом глицинии.

— Я люблю тебя, — прошептал Сандро, и Элизабетта что-то невнятно пробормотала.

Он ушел, затворив за собой дверь. Спустился по пожарной лестнице, а добравшись до низа, ухватился за последнюю перекладину и спрыгнул на землю. Дождь зарядил сильнее, и Сандро с новыми силами торопливо зашагал по переулку. Он пронесся по темным улицам Трастевере, пребывая в собственном мире, — это был рай, куда попадают юные влюбленные, место, где не существует комендантского часа и нацистов.

Он помчался к дому, взбежал по лестнице в квартиру и, открыв дверь, обнаружил отца, который задремал в кресле прямо в своем поношенном костюме и при галстуке. Свет не горел, на коленях у Массимо лежала газета. Сандро подошел к нему.

— Папа? — позвал он.

Отец тут же открыл глаза.

— О… Должно быть, я задремал. Как Роза? — встревоженно спросил он. — Я бы приехал в больницу, но комендантский час… А где мама?

— С Розой все хорошо. У нее что-то с кишечником, и мама решила остаться в больнице.

— Ладно. — Отец нахмурился. — Я думал, ты придешь раньше. Ты так долго был в больнице?

— Нет. — Сандро не стал раздумывать. — Я был у Элизабетты, и, прежде чем ты что-то скажешь, я люблю ее, а она любит меня. Как только отменят расовые законы, мы поженимся.

Отец поднял седую бровь:

— Мазл тов[130].

Сандро недоверчиво моргнул:

— Ты не возражаешь?

— После всего, что мы пережили? Я устал от этой войны. Если любишь ее — женись. Ты замечательный сын. Ты должен быть счастлив. — Отец раскрыл ему объятия, и Сандро, который был тронут до глубины души, его обнял.

— Спасибо, папа.

— А теперь идем спать.

Так они и поступили, и Сандро заснул под шум дождя, крепко и покойно. Но прошло всего несколько часов, и их с отцом разбудил стук в дверь.

Сандро проснулся. Он не сразу понял, что кто-то стучит в дверь. Сандро уснул так крепко, что у него разболелась голова. Всего несколько часов назад он был с Элизабеттой в ее саду на крыше.

Он вскочил с кровати, включил свет и поспешил к двери. Отец поспешно направился следом, заправляя дужки очков за уши. Сандро начал догадываться: творится что-то неладное. Внизу плакали мальчики Понтекорво. Снаружи раздавались крики на немецком. Грохотали по мостовой сапоги. Вдалеке ревели двигатели грузовиков.

Сандро повернул ручку, и как раз в этот миг дверь открылась. В квартиру ворвались два немца в касках — длинный и коротышка, вооруженные автоматами.

— Mani in alto![131] — крикнул коротышка, направив оружие на Сандро с отцом.

Сандро задохнулся от страха. Они в ужасе подняли руки, оба стояли в одних трусах. Несмотря на свой страх, Сандро пытался сообразить, что происходит. Он не знал, чего хотят немцы. Возможно, это все из-за ссоры с Майером? Но шум снаружи намекал: пришли не только за ними.

Коротышка держал автомат на изготовку. Его каску и шерстяную куртку усеяли капли дождя. Высокий подошел к телефону и перерезал провода, а затем начал обыскивать квартиру.

Сердце Сандро бешено забилось. Он не смел взглянуть на отца. По крайней мере, мать и Роза были в безопасности.

Коротышка покопался в кармане куртки, достал смятый лист бумаги и молча протянул им.

Сандро с отцом, все еще держа руки поднятыми, посмотрели на бумагу. Это оказался список всех жильцов их дома, с указанием возраста и даты рождения. Должно быть, его составили по документам общины, конфискованным в синагоге. Имена Сандро и отца стояли рядом с именами матери и Розы.

— Wo? — Коротышка указал на их имена. — Wo? Wo?

Сандро знал, что по-немецки это означает «где». Нацист спрашивал, где его мать и Роза.

— Todt, — быстро ответил он, что означало «мертва».

— Was ist?[132] — Высокий ткнул пальцем в сторону кровати Розы, которую втиснули рядом с кроватью Сандро.

Сандро быстро сообразил:

— Todt — обе, на прошлой неделе.

— Hier![133] — Коротышка протянул Сандро еще одну бумагу.

Сандро и его отец в ужасе прочитали:

У Сандро задрожала рука, державшая листок. Их везли в трудовой лагерь.

— Zwanzig minuten! — крикнул коротышка, и немцы ушли, захлопнув за собой дверь.

Сандро потянулся к отцу, и они крепко обнялись. Никогда еще отец не казался ему таким худым и хрупким. Сандро хотелось плакать, но он взял себя в руки.

— Слава богу, мама и Роза в больнице. Они в безопасности.

— Да, но мы же договаривались с Капплером. — Отец, разволновавшись, отстранился от Сандро. — Мы выполнили свою часть сделки.

— Значит, они заберут двести человек? Вот, значит, что происходит?

— Наверняка. Они не соблюли условия сделки. Повели себя недобросовестно. Это существенное нарушение закона.

— Но что мы можем поделать? Надо идти. Мы не можем тут спорить о законности их действий.

— Но ведь есть закон. Есть понятие чести. Мы встречались с самим Капплером.

— Папа, нужно собираться. На юридические дискуссии нет времени. Закон нам сейчас не поможет. Теперь закон — это немцы. — Сандро поспешил к своей кровати.

— Мы заключили устный договор, сынок. — Отец стоял неподвижно, качая головой. — Мы выполнили свою часть договора. Это явное нарушение.

— Папа, пора одеваться. — Сандро положил удостоверение личности и одежду в рюкзак, а отец подошел к шкафу и достал рубашку.

— Полагаю, Альманси и Фоа позвонят Капплеру. Ему придется нам многое объяснить, это уж точно.

— Не забудь удостоверение личности. — Сандро сложил в рюкзак стаканы и продуктовые карточки. — Остальное я захвачу.

— Интересно, как Капплер будет оправдываться. Это ведь просто немыслимо.

— Ключи я взял. — Сандро достал их из ящика и положил в карман. — Мы оставим дверь незапертой для мамы и Розы.

— Ну конечно, вмешается Ватикан. — Отец надел рубашку и покачал головой. — Со временем справедливость восторжествует. Нас выпустят из трудовых лагерей. Слово Капплера нерушимо.

Сандро вырвал страницу из блокнота и взял карандаш, вдруг подумав, что это уже вторая записка, которую он пишет за сутки. Он начал было выводить имена матери и Розы, но вспомнил, что сказал немцам, будто те мертвы. Вместо этого Сандро написал:

Он отложил карандаш.

— Готов? — спросил Сандро отца.

— Почти. — Тот затянул галстук. — Положи записку в банку с чаем, так мама ее точно найдет. Она ведь так любит чай, сам знаешь.

— Хорошая идея, — сказал Сандро, удивляясь ходу мыслей отца. Вряд ли мать бросится заваривать чай, когда вернется домой и обнаружит, что они пропали.

Он оставил записку на столе.

Проснувшись, Марко увидел отца: уже одетый, тот склонился над его кроватью.

Почему-то в спальне горел свет.

— Что такое, папа?

— Вставай, нам пора. — Отец был мрачен. — Немцы что-то затевают в гетто.

Марко сразу же подумал о Сандро. Он откинул одеяло и вскочил. Слышно было, как мать молится в родительской спальне.

— То-то вчера вечером было слишком тихо. — Отец поджал губы и покачал головой. — И как я не догадался, что они что-то замышляют…

— Остальные придут? — Марко подошел к стулу, взял штаны и быстро натянул.

— В свое время. Мы ближе всех, так что пойдем первыми. Немцы оцепляют гетто. Они выставили караулы возле синагоги, на Виа-дель-Портико-д’Оттавия, Виа-ди-Сант-Анджело-ин-Пескерия, Пьяцца Костагути и Пьяцца Маттеи.

От страха в груди Марко все сжалось. Семья Сандро жила недалеко от Пьяцца Костагути. Он накинул рубашку и застегнул пуговицы.

— Колонна немецких грузовиков едет по набережной Ченчи.

Марко быстро обулся.

— И много их?

— Около тридцати, с ними сопровождение. А будет еще больше.

Отец вышел из комнаты, и Марко бросился за ним.

— О нет. Это огромная операция.

— Да, и грузовики пустые. Нацисты набьют их людьми. — Отец и Марко спустились по лестнице.

— Как такое могло случиться? Евреи отдали им золото, они заключили сделку.

— Похоже, сделка была лишь уловкой, чтобы потянуть время. Они и не собирались соблюдать условия.

— Что? Но почему?

— На организацию столь крупной операции требуется время. Должно быть, они ее давно планировали. Вот почему арестовали карабинеров. — Отец спустился по лестнице и направился в кладовую, Марко шел за ним по пятам.

— Ты считаешь, они заберут двести человек?

Отец открыл дверь в кладовую и включил свет, но ответа не последовало.

— Папа? Они все равно заберут двести человек?

Отец посмотрел на него с выражением, которого Марко никогда у него не видел: на его лице отпечаталась смесь печали, гнева и решимости.

— Сынок, сдается мне, для двухсот человек грузовиков слишком много.

— О чем ты? — с бешено колотящимся сердцем спросил Марко. — Что ты хочешь сказать?

— Похоже, что нацисты заберут всех евреев. Они вывезут всех из гетто, как в Германии. Это rastrellamento[134].

Марко выругался себе под нос.

— Нет! Не может быть! Всех?

— Всех. — Отец потянулся к полке, где за банками они прятали пистолеты.

И без того потрясенный Марко онемел от ужаса. Но затем испытал еще более мрачное чувство — чистую ярость.

Отец достал два пистолета, один спрятал себе в карман, а второй протянул Марко.

— Он заряжен.

— Идем, — сказал Марко, беря пистолет.

Марко с отцом взбежали на Понте-Фабричио. Лил сильный дождь, их головы и плечи сразу промокли. Они поднялись на вершину моста, и им открылся вид на гетто. Зрелище их ужаснуло и разъярило.

На том берегу собрались сотни немцев. От остального Рима гетто отгородили козлами. Длинная вереница крытых грузовиков перекрыла набережную Ченчи. Повсюду стояли «кюбельвагены». Нацисты выставили охрану у подножия моста, где собралась толпа.

Марко понял: отец был прав. Это точно rastrellamento — облава на евреев из гетто. Слишком много немцев, слишком много грузовиков и слишком много возни — иное просто невозможно. Не верится, что кому-то, пусть даже нацистам, может сойти подобное с рук — и это в Риме, прямо под носом у Ватикана!

Марко с отцом спустились по мосту и, замедлив шаг, приблизились к обезумевшей от горя толпе. Мужчины и женщины утешали друг друга, обнимались, молились и плакали. Марко изо всех сил старался держать себя в руках. Моторы грузовиков ревели, работая на холостом ходу и извергая выхлопные газы. Нельзя допустить, чтобы Сандро и его семью затолкали в кузов и увезли в трудовой лагерь.

Марко прошептал отцу:

— Нужно что-то делать!

— Нет. Будем ждать.

— Чего? Нельзя просто стоять здесь! — Пальцы Марко обхватили рукоятку пистолета в кармане.

— Не надо. Из-за тебя нас всех поубивают. Потерпи.

Вдруг с северной стороны гетто, оттуда, где жил Сандро, донесся выстрел.

— Нет! — испуганно вскрикнул Марко.

Отец бросил на него взгляд. По толпе пробежала волна страха. Женщины охали, мужчины на все лады костерили нацистов. Какой-то старик качал головой, его мутные глаза заливали слезы. Женщина со всхлипом закрыла лицо руками.

— Папа, я, кажется, придумал…

— Что?

— Идем.

Сандро вместе с отцом вышел из дома, прихватив с собой небольшую сумку с вещами и хлебом. Пьяцца Костагути была полна немцев: держа овчарок на коротком поводке, они выкрикивали приказы, подталкивали испуганных людей, заставляя строиться в шеренги. Крики и плач доносились и с других улиц. Где-то уже стреляли.

Сандро с отцом встали в ряд, что протянулся поперек площади. Нацисты навели на них автоматы, лица их было не разглядеть из-за касок. Под проливным дождем перепуганные насмерть семьи прижимались друг к другу.

Отец вздрогнул. Сандро подавил в себе ужас. В том же ряду он заметил других жильцов их дома. Понтекорво со своими тремя мальчиками — Джакомо, Карло и Датилло, который все время плакал. Ланзаны с девочками, Амелией и Аидой, и мальчиками, Альваро и Джузеппе.

Нацисты выгоняли людей из домов. Семья ДиКонсильо — Эстер с шестилетней Адой, Марко, которому всего четыре, малышка Мирелла, той не было и года. Семья Сабателло — Джованни с Грациеллой, Летицией, Италией и Франко. Восьмилетняя Лиана.

Сандро увидел кое-кого из своих учеников, на их юных лицах отпечатался ужас. Семьи прижимались друг к другу. Мужья утешали жен. Матери укрывали детей от дождя, словно наседки, расправившие крылья. Все держали в руках чемоданы и небольшие сумки. Их заставляли ждать, пока другие евреи под дулами автоматов становились в шеренгу.

Сандро понял, что нацисты не считают людей. А значит, они заберут не только двести человек. На Пьяцца Костагути собралось куда больше.

Он огляделся и пришел к ужасающему выводу. Похоже, нацисты увозят всех евреев из гетто. Немыслимый кошмар, но это было очевидно. Мужчины, женщины, дети, все без исключения. Старые и молодые, трудоспособные и немощные, которых выносили на стульях члены их семей. Доказательства были повсюду. Это rastrellamento — облава.

Сандро поборол страх. Нельзя ему поддаваться. Нужно спасать отца и спасаться самому. Он боролся с паникой, пытаясь найти способ сбежать.

Сандро внимательно осмотрелся. Их шеренга стояла лицом к югу, в сторону Виа-дель-Прогрессо. Нацисты, вероятно, погонят их по этой улице, а затем выведут на Виа-дель-Портико-д’Оттавия, где расположен главный вход в гетто. На набережной Ченчи наверняка стоят грузовики, которые их и увезут. Вот почему воздух, даже под дождем, пронизан механическим гулом.

Сандро лихорадочно размышлял. Должен быть выход! Несколько солдат стояли в карауле на Виа-Аренула, отрезая улицу, что вела на север. Он сосчитал, сколько их было. Десять. Слишком много…

Впереди лежала небольшая узкая улица — Виа-ин-Публиколис, которая выходила на Виа-дель-Пьятто. В дальнем конце Виа-ин-Публиколис на посту топтался одинокий немец, но других поблизости не было. Солдаты на Пьяцца Костагути не смотрели в ту сторону. Да и никто не смотрел. Все внимание было приковано к Виа-дель-Прогрессо.

Сандро не сводил глаз с часового на Виа-ин-Публиколис. Вереница семей продвинулась вперед, но он взял отца за руку и незаметно придержал. Они продолжали стоять на месте, пропуская других.

Отец вопросительно посмотрел на него. От дождя стекла его очков покрылись каплями, редкие волосы прилипли к голове.

Сандро слегка покачал головой: «Нет». Он гадал, смогут ли они с отцом одолеть немца. Шанс был невелик.

И все же он был.

В окно палаты стучал дождь; Джемма проснулась на стуле у койки Розы. Выспалась она на удивление чудесно, ведь в больнице прошлым вечером их обеих накормили — и это была первая хорошая еда за очень долгое время. Она с облегчением увидела, что дочь по-прежнему мирно спит, а лицо ее немного порозовело.

На пороге с мрачным видом возник Сальваторе. Белый халат доктора немного помялся — смена его уже подошла к концу. Он поманил ее за собой в коридор, Джемма тут же встала и вышла.

— Что случилось, Сальваторе? Готовы результаты анализов?

— Нет, у меня ужасные новости. — Сальваторе уверенно взял ее за плечо. — Нацисты устроили облаву в гетто. Она идет с самого утра.

— Что? — переспросила ошеломленная Джемма. Слезы навернулись ей на глаза. Она покачала головой. — Нет! Rastrellamento? Не может быть, просто не может! Массимо и Сандро дома. Мне пора бежать.

— Нет, Джемма, не надо, здесь гораздо безопаснее. У нас есть план.

— О чем ты?

— Немцы уже едут сюда. Они хотят забрать еврейских пациентов. Мы собираемся перевести Розу в другую палату, причем немедленно.

— Нет! — потрясенно ахнула Джемма.

— Нужно действовать быстро. Мы устроим еврейских пациентов в изоляторе…

— Что? — отшатнулась от него Джемма. — Подготовить все для нацистов?

— Неужели ты нас так плохо знаешь? — мягко упрекнул Сальваторе, сочувственно посмотрев на нее. — У Джованни есть план, как спасти Розу и всех остальных.

— Как? Что за план? — Джемма поняла, что он имеет в виду доктора Джованни Борромео, заведующего больницей. Джованни был великолепным врачом и профессором медицины, но ей хотелось узнать подробности.

— Позволь, я все объясню.

— Вот что я придумал… — Марко вместе с отцом пересек обратно Понте-Фабричио. — Со стороны набережной Ченчи немцы выставили кордон. Именно там стоят грузовики. Туда они всех и поведут. Так?

— È vero[135]. — Отец спешил, не обращая внимания на дождь. Они добрались до Тиберины, пробежали мимо бара «Джиро-Спорт» и миновали Понте-Честио.

— Значит, нужно зайти с северной стороны гетто, с Пьяцца Костагути. С противоположного конца, подальше от основного сборища. Там тоже будет охрана, но не такая сильная.

— Понятно. Немцы будут заняты на южной стороне гетто, а не на северной.

Они свернули направо и побежали по набережной Ангильяры, вдоль западного берега Тибра.

— Да, и на севере живут Симоне. Если немцы выгнали всех из дома, то Сандро с семьей будут именно там.

Отец огляделся, с его темных кудрей капала вода.

— Прибавим-ка ходу…

Марко побежал быстрее. В домах вдоль реки зажигались огни. Скоро зазвонят телефоны. Людей разбудят ужасные новости.

Его сердце мерно стучало. Ноги упорно двигались. Дыхание стало ритмичным. Капли дождя омывали его лицо, затуманивая зрение. Марко стряхнул их и продолжил мчаться вперед.

Он бежал вровень с отцом, бок о бок.

Сандро не сводил глаз с одинокого немца, охранявшего выход на Виа-ин-Публиколис. Вереница людей продвинулась довольно далеко вперед. Они с отцом были прямо у поворота на нужную улицу.

Сандро посмотрел на нацистов, сопровождавших их шеренгу. Те стояли в отдалении, недалеко от начала строя. В его сторону они не смотрели.

Он снова бросил взгляд на Виа-ин-Публиколис. Тот немец тоже отвернулся. Пришла пора действовать.

Сандро подал отцу знак, сжав ему руку. Взглядом указал Массимо направление. Они шагнули в сторону Виа-ин-Публиколис.

Но тут к одинокому караульному подошли еще двое солдат. Один из них зажег сигарету, прикрывая ее от дождя.

У Сандро обмерло сердце. Теперь бежать было слишком рискованно. Он быстро подтолкнул отца обратно к другим семьям.

Сандро принялся искать другой способ бегства. Нужно придумать какую-то уловку. А если сказать нацистам, что он оставил включенным газ на плите? Газ зажигали во время готовки, а сейчас как раз время завтрака. Нацисты побоятся пожара, который может все здесь спалить.

Он решил, что ничего не выйдет. Нацисты, скорее всего, не дадут им обоим вернуться в квартиру, только Сандро. А он боялся бросать тут отца.

Шеренга становилась все длиннее, растянувшись почти на всю площадь. Сандро окинул взглядом другие семьи. Он знал их всех. Дедуля Анджело Форнани с сыном Альберто и маленьким шестилетним внуком, тоже Альберто. Бабушка Тереза Кампаньяно с Вито и крохой Донато. Аугусто Капон, пожилой господин, чья дочь вышла замуж за лауреата Нобелевской премии, физика Энрико Ферми.

В строй подтолкнули семью Скади, но Маттео Скади с трудом управлялся со своей старой матерью, Аурелией, она была совсем дряхлая и часто несла что в голову взбредет. Сейчас ей вздумалось костерить на чем свет стоит нацистов, и Маттео попытался заставить ее замолчать, зажав ей рот. Сандро с отцом и другие в тревоге обернулись на них.

Солдаты бросились к Маттео и Аурелии и оторвали их друг от друга. Аурелия еще громче стала ругать нацистов. Маттео умолял ее замолчать. Вдруг один из солдат ударил старушку прикладом по голове. Брызнула кровь. Она упала на булыжники, забилась в конвульсиях, а потом застыла.

Маттео закричал, жена схватила его за плечи, отворачивая от мучительного зрелища. Аурелия была мертва.

У Сандро на глаза навернулись слезы. Массимо в ужасе закрыл рот ладонью. Шеренга отпрянула, дети заплакали громче. Дождь заливал тело старушки, и ее кровь вместе с дождевой водой впитывалась в щели между булыжниками. А солдаты просто через нее перешагнули. Так и бросили ее лежать там.

Сандро, потрясенный и напуганный, отвел взгляд. Он лихорадочно размышлял. Нужно что-то придумать. Нужно уносить ноги.

И как можно скорее.

Джемма поспешно вытолкнула каталку с Розой в больничный коридор. Немцы были уже на подходе. Согласно плану Джованни, Розе и другим еврейским пациентам дали успокоительное, чтобы они вели себя как можно тише. Джемме оставалось надеяться, что все пройдет как надо. На кону стояла жизнь Розы.

Джемма старалась не думать о том, что происходит в гетто. Она молилась лишь, чтобы Массимо позаботился о Сандро и о себе. Она не могла покинуть больницу, пока не спрячет Розу. Джемма разрывалась между своими детьми, им обоим грозила смертельная опасность.

А ведь Сандро прошлым вечером хотел остаться с ней. Если бы Джемма согласилась, он был бы здесь, в безопасности. Вчера она едва поцеловала его на прощание. Джемма попыталась вспомнить, что сказала ему напоследок. Вроде бы просто «молодец». А нужно было сказать: «Я люблю тебя». Почему она не сказала сыну, что его любит?

Джемма свернула направо, в другой коридор, который располагался возле ее старого отделения акушерства и гинекологии. Долгие годы она в нем работала. Вот знакомые белые стены, выкрашенные свежей краской. Натертая до блеска плитка на полу. Доска объявлений с плакатами лекций: Джемма обычно бывала слишком занята и не ходила на них. Тогда у нее было предназначение, но по сравнению с происходящим сегодня все было неважно.

Вся больница приступила к делу, воплощая в жизнь план Джованни. Монахини и медсестры обустраивали изолятор. Искали пациентов-евреев и переводили туда. Персонал работал как единое целое, ведь, когда приходит беда, врачи и медсестры справляются с ней лучше всех.

Она повернула налево и встала в очередь вместе с другими врачами, монахинями, медсестрами и санитарами. Здесь были знакомые доктора из отделений эндокринологии и ревматологии, монахини и медсестры из родильного отделения. Все они переводили евреев в изолятор. Джемма была польщена тем, что оказалась среди них.

Подошел их черед, и Джемма перевезла Розу в изолятор, на кровать у окна. Роза крепко спала, и Джемма поцеловала ее в лоб, стараясь держать себя в руках. Бог даст, она целует дочь не в последний раз.

Марко с отцом мчались вверх по Понте-Гарибальди. На спуске с моста они припустили быстрее. Дождь порывами хлестал Тибр. Небо затянуло тучами.

Рим просыпался. На улицах появились люди, они прятались под зонтами; начал ходить транспорт.

Марко боялся, что им не хватит времени. Он прибавил ходу, и отец тоже. Они добрались до подножия моста и побежали по Виа-Аренула, главной дороге к северу от гетто.

Отец оглянулся, его широкая грудь вздымалась.

— Нам не поспеть, Марко. Сделаем по-другому. Бежим по Виа-дель-Пьянто.

— Ладно.

— И все равно времени может не хватить.

— Нужно хотя бы попытаться.

— Конечно.

Джемма и Сальваторе стояли у закрытой двери изолятора. Согласно плану Джованни, Сальваторе притворялся главным врачом отделения, а она переоделась в хабит[136] сестры Анны Доменики. Маскировка вышла превосходная: объемные черные складки монашеского одеяния скрывали нездоровую худобу Джеммы, а строгий плат и покров прятали ее волосы.

К ним направлялись Джованни и немецкий офицер в сопровождении отряда солдат. Джемма задохнулась от страха, и даже вид ее старого друга Джованни не успокаивал. Ему было около сорока лет, у него были редеющие седые волосы, большие миндалевидные темные глаза, седые усы и умиротворяющая улыбка. Немец — грузный мужчина с квадратной челюстью, в залитом дождем плаще — возвышался над ним.

Джованни указал на немца.

— Господин Вебер, познакомьтесь, пожалуйста, с доктором Кристабелло и сестрой Анной Доменикой.

— Рад познакомиться с вами, господин Вебер, — сказал Сальваторе, протягивая тому руку.

— Я тоже. — Вебер пожал ее.

Джованни кашлянул.

— Доктор Кристабелло, господин Вебер и его люди пришли арестовать наших еврейских пациентов. Я объяснил, что мы не отмечаем в картах вероисповедание больных. Его отряд обыскал палаты. Они не нашли ни одного еврейского пациента. Ваш изолятор для пациентов с синдромом «К» — единственное непроверенное место. Однако я сообщил ему, что синдром «К» чрезвычайно заразен.

— Спасибо, доктор Борромео. — Сальваторе повернулся к немцу, держась исключительно профессионально. — Господин Вебер, я отвечаю за изолятор и…

— Расскажите-ка мне об этом вашем синдроме «К».

— Если говорить доступным обывателю языком, синдром «К» — это смертельно опасный и хорошо передающийся вирус. Если вы или кто-то из ваших людей войдет в изолятор, вы непременно заразитесь. Кроме того, если зараженный солдат принесет вирус в свою часть, он заразит всех, кто окажется поблизости.

Джемма держала рот на замке. Синдрома «К», разумеется, не существовало. Это была гениальная уловка, придуманная Джованни, который сыграл на гермафобии[137] нацистов. Название псевдовируса было шуткой для своих: буква «К» здесь означала фельдмаршала Кессельринга, командующего немецкими войсками в Риме.

Вебер кивнул, плотно сжав губы.

— Как распространяется вирус?

— Воздушно-капельным путем — самым смертоносным способом передачи. Мы пришли к выводу, что он поражает мозг. Первые симптомы проявляются уже через пару дней. Пациента начинают терзать мучительные головные боли, затем наступает паралич и, наконец, смерть. — Сальваторе откашлялся, прочищая горло. — Мы подозреваем, что синдром «К» солдаты привезли к нам из Африки. Вам известно, что итальянцы там воевали. Ливия, Эль-Аламейн, Бенгази. Мы можем только представить, с какими микробами они оттуда вернулись, а штамм «К» чужд для европейца. Он настолько смертоносен, что ни один врач не заходит в палату. Даже семьям этих пациентов не разрешается их навещать.

— И как же вы их лечите? — спросил Вебер, когда солдаты, стоявшие позади него, обменялись встревоженными взглядами.

— Есть одна пожилая монахиня, которая вызвалась помочь. Она входит только в соответствующей маске и халате, но для защиты этого мало. У нее уже начались головные боли. Скоро она сама станет пациенткой.

— Да вы просто трус, доктор!

Сальваторе и глазом не моргнул.

— Я должен думать о благе больницы. Мы не можем позволить себе терять врачей. Идет война, нам не хватает кадров. Честно говоря, этим беднягам все равно ничего не помогает. Через две недели они умирают в страшных муках.

Вебер нахмурился:

— Я хотел бы убедиться лично.

Сальваторе не шелохнулся.

— Молю вас: не входите туда. А взглянуть можно через окно.

Вебер заглянул в палату через стекло. Холодные голубые глаза немца обшарили все помещение, в том числе и койку Розы. Сердце Джеммы забилось сильнее. Секунды тянулись часами.

— Да они просто спят, — фыркнул Вебер.

— Поверьте, они умирают. Им просто вкололи морфин.

— Там есть евреи?

— Не имею представления. Это католическая больница. Мы лечим больных. Мы обязательно передадим вам список фамилий пациентов. Полагаю, секретарь готовит его прямо сейчас.

— Мне уже сообщили, но все тянется слишком долго. У меня приказ: арестовать пациентов-евреев, независимо от того, насколько они больны. — Вебер нахмурился, а солдаты у него за спиной стали тревожно переглядываться.

Сальваторе сложил руки на груди.

— Приказ… Понимаю. Однако вынужден предупредить, что ваши люди погибнут, выполняя его. Стоит ли убивать их ради одного еврея, который все равно умрет? Не обвинит ли вас ваше начальство, если само заразится синдромом «К»? Что будет с вами в этом случае?

Вебер замолчал, задумавшись.

Джемма затаила дыхание.

Солдаты беспокойно топтались на месте.

Вебер кивнул:

— Мы уходим, доктор.

— Разумный выбор, господин Вебер.

Сандро усиленно размышлял, но план побега не придумывался.

Повсюду толпились нацисты с оружием и собаками. Выхода не было. Их же расстреляют. Все больше людей под дулами автоматов становились в строй. Никого не сочли слишком юным или слишком старым.

Сандро пытался подавить панику, гадая, на самом ли деле их отвезут в трудовой лагерь. Он не понимал, как дети или младенцы будут работать. Все дома опустели. Сандро подвинулся вперед: в шеренгу встала семья Спиццичино. Сеттимия, Аделаида, Аллегра и Альберто с детьми Энрикой, Франкой и малышом Марио, который только начал ходить.

Взгляд Сандро упал на отца, который стоял рядом, склонив голову от дождя. Струйки ручейками стекали по затылку, показалась розовая кожа. Шея так исхудала, что было непонятно, как он вообще держит голову.

Сандро обнял отца, и тот посмотрел на него сквозь заляпанные дождем очки.

— Я люблю тебя, папа, — просто сказал Сандро.

— Я тоже тебя люблю, сынок, — слабо улыбнулся отец. — Это ведь они у нас не отнимут, правда?

— Не отнимут, — отозвался Сандро.

И подумал: «Даже если отберут все остальное».

Она помчалась к выходу из больницы, отчаянно мечтая добраться до Массимо и Сандро. Черное одеяние развевалось позади: Джемма так и осталась в монашеском хабите для маскировки. Она не успела попрощаться с Розой, ведь та все еще находилась под действием успокоительного, но Джемма была уверена, что дочь в безопасности, — уловка с синдромом «К» сработала.

Подойдя к парадной двери, Джемма распахнула ее и бросилась под ливень. Со стороны Трастевере доносился гул тяжелых двигателей. Бар «Джиро-Спорт» был закрыт. Она побежала вверх по Понте-Фабричио к гетто. На подъеме моста Джемма никого не заметила. Холодный дождь промочил ее покров. Из гетто слышались беспорядочные выстрелы. Сердце Джеммы бешено колотилось от ужаса.

Она побежала вверх по мосту так быстро, как только могла. Одежда, намокая, становилась все тяжелее; Джемма выбилась из сил. Она добралась до вершины моста Понте-Фабричио, и от ужаса у нее перехватило дыхание.

Нацисты оцепили все гетто. За ограждением под дулами автоматов, словно серые тени под дождем, выстраивались мужчины, женщины и дети. Они тесно жались друг к другу, а нацисты загоняли их в грузовики, перегородив набережную Ченчи.

Джемма поняла, что среди них могут оказаться Массимо и Сандро. Она была слишком далеко — под ливнем не разглядеть.

От страха слезы вновь навернулись ей на глаза. Внутри у нее будто что-то щелкнуло. В больнице ее готовили к нештатным ситуациям, но к таким — никогда. Такого ужаса она и представить не могла. Массимо и Сандро забирают? И всех евреев гетто? Всех, кого она знала?

Джемма помчалась вниз по мосту, подбежала к толпе зрителей и протиснулась вперед. Мужчины и женщины быстро расступились перед ней, осеняя себя крестным знамением.

Джемма продолжала идти, захлебываясь рыданиями. Ей казалось, она теряет рассудок. Не верилось, что подобное происходит на самом деле. Нужно добраться до Массимо и Сандро!

Наконец Джемма пробилась к ограждению, у которого стояли в карауле вооруженные немцы.

— Массимо, Сандро! — Джемма ухватилась за козлы и попыталась их оттащить.

Нацисты развернулись к ней.

И подняли автоматы.

Марко с отцом добрались до Виа-дель-Пьятто, узкой, мощенной булыжником улицы на северной стороне гетто. Они остановились отдышаться. Здесь не было выставлено поста, только одинокий немец охранял проход, повернувшись к Пьяцца Костагути. Марко коснулся пистолета в кармане. Он уже подумывал прикончить нациста, но отец придержал его за руку.

— Не надо. Мы опоздали. Смотри.

Марко посмотрел в сторону площади. Там, за солдатом, вереница людей уходила к погрузочной зоне на южной стороне гетто.

— Планы изменились.

— Что?

— После того как немцы задержали карабинеров, они увезли их в Collegio Militare — Военное училище, — перед тем как отправить на север. Сейчас они занимаются тем же. Немцы — рабы привычек. Да и нигде, кроме Военного училища, нельзя держать под охраной такое количество людей.

— Верно, — кивнул Марко. Работая в Палаццо Венеция, он много раз бывал в Collegio Militare. Министерство обороны обучало там своих офицеров, а красивый внутренний двор училища не раз использовался для проведения особых церемоний. Марко даже представить не мог его переполненным сотнями убитых горем гражданских.

— До Военного училища, если бежать через Понте-Мадзини, — пятнадцать минут. Если рванем прямо сейчас, успеем до прибытия грузовиков.

Марко был не согласен:

— Наверняка так, но я хочу вернуться ко входу в гетто. Я хочу увидеть Симоне своими глазами. Еще есть шанс, что их не заберут.

— Ни малейшего шанса, сынок.

— Но я знаю Сандро. Он придумает, как сбежать.

— Не в этот раз. — В глазах отца светилась боль. — Заберут всех.

— Я хочу увидеть Сандро. — Марко говорил искренне. — Мне очень нужно.

— Хорошо, значит, возвращаемся. — Беппе повернулся, и они пустились бежать по Виа-Аренула, через Понте-Гарибальди и на набережную Ангиллара. Немецкие грузовики неслись по улицам Трастевере, забирая евреев и там.

Марко с отцом мчались все быстрее, их подгоняло отчаяние. Они были отличными спортсменами и выносливыми велосипедистами. Они преодолевали километр за километром по проселочным дорогам и городским улицам. Никогда прежде они не требовали от своих тел так много. Никогда им это и не требовалось.

Они неслись и летели. Грудная клетка вздымалась от напряжения, но Террицци не обращали на это внимания. Бедра горели, но они этого не чувствовали. Их нес ветер. Они сжигали энергию.

Они мчались навстречу дождю и буре.

Джемма попыталась отодвинуть козлы, и нацисты направили на нее автоматы. Один из солдат угрожающе замахнулся прикладом.

Она невольно пригнулась, а толпа тут же разразилась возмущенными криками:

— Стойте, это же монахиня!

— Нельзя в нее стрелять!

— Бог покарает вас, нацистские свиньи!

Немец снова замахнулся на нее прикладом, но кто-то из толпы успел отдернуть Джемму назад. Приклад пролетел мимо головы, зато угодил в предплечье. Джемма вскрикнула от боли — та ее ошеломила.

Зрители с ужасом смотрели на происходящее, крича на солдат, а они грозили толпе оружием.

Мужчины протащили Джемму обратно сквозь толпу. Слезы лились у нее из глаз, от рыданий сотрясалось все тело. Думать она могла лишь о Массимо и Сандро. Джемма хотела было вернуться к ограждению, но ее подвели к краю моста и усадили.

— Как ваша рука, сестра? Не сломана? Эти ублюдки вам ее сломали?

— Отпустите меня! Мне нужно вернуться! — Джемма покачала головой, всхлипывая. — Массимо! Сандро!

— Нельзя, сестра. Они вас застрелят. Оставайтесь здесь.

Вдруг Джемма увидела две фигуры, бегущие по мосту, и безошибочно узнала их очертания. Это были Беппе и Марко. Они остановились, услышав ее крики, затем повернулись.

— Джемма? — Беппе, ничего не понимая, направился к ней.

Марко, Беппе и Джемма стояли на Понте-Фабричио и смотрели, как нацисты творят свое черное дело. Под дулами автоматов они направляли вереницу людей к грузовикам, грозя спустить на арестантов собак. Отцы пытались защитить детей, которые рыдали от ужаса. Жены прижимались к мужьям и плакали. Старухи закрывали ладонями лица. Инвалидов и немощных несли на руках или на деревянных стульях.

Нацисты грузили их как скот. Когда кузов наполнится, грузовик поедет по набережной Ченчи в сторону Военного училища.

Марко, Беппе и Джемма стояли обнявшись и молились, чтобы среди этих людей не оказалось Массимо и Сандро. Они онемели от страха, наблюдая, как семьи одна за другой забираются в грузовики и машины уезжают на север. Казалось, очередь со временем начала уменьшаться, а Массимо и Сандро все не было видно.

Наперекор всему Марко воспрял духом. Может быть, Массимо и Сандро сбежали, как Джемма и Роза, и прячутся где-нибудь в безопасном месте…

Но тут они увидели отца и сына Симоне, идущих бок о бок под дождем. Джемма застонала от страха, и Беппе крепко ее обнял.

— Сандро! — крикнул Марко и замахал руками.

Услышав его, Сандро повернулся, заметил Марко и кивнул. Массимо, который шел с ним рядом, слабо им помахал, душераздирающе подняв ладонь, а потом отца и сына заставили забраться в грузовик.

Джемма лишилась чувств, Беппе поднял ее на руки и понес домой.

Марко остался смотреть на происходящее. Сандро с отцом увозили, а он ничем не мог им помочь. Никогда в жизни он не ощущал такой злости и беспомощности. Глаза его налились влагой.

Немцы до отказа забили людьми кузов грузовика, куда поднялся Сандро, и опустили брезентовый полог, будто преступление можно скрыть обычной тканью.

Марко видел, как грузовик покатил по набережной Чечни, набрал ход и исчез из виду, направляясь вместе с остальными к Военному училищу.

Из глаз Марко, словно дождь, полились слезы.

Элизабетта спала как младенец, и снилось ей, что они с Сандро женятся. Она видела себя в красивом белом платье, Сандро — в темном костюме, вокруг них собрались гости, улыбающиеся и счастливые, даже Нонна.

И родители Элизабетты тоже пришли, они смотрели на нее и довольно улыбались, причем были вместе, как пара. Ее мать была очень хороша, и отец по-богемному привлекателен, с подстриженной бородой и живыми искрящимися глазами, не затуманенными выпивкой.

И Марко был в этом сне — мрачный и красивый в темном костюме, он был дружкой жениха и некоторым образом ее другом тоже. Элизабетта всегда будет любить Марко, а он — ее, и они с Сандро и Марко всегда будут любить друг друга, как любили с тех пор, как себя помнили.

Ньокки и Рико наблюдали за ней из собственного облака — а края крыши нигде даже не было видно, зато повсюду росли высокие кусты помидоров, перца, базилика и орегано, белые розы взбирались по шпалерам, розовые бугенвиллеи покрывали стены, фиолетовые и белые глицинии ниспадали с благоухающей беседки, стоявшей среди кипарисов и высоких, клонившихся к земле пальм.

В ее сне любовь была садом, который она взрастила для Сандро.

Марко с отцом оставили Джемму у них дома вместе с Марией и помчались по набережной Санцио. Крытые грузовики выехали из гетто по направлению к набережной Ченчи, а затем свернули налево к Понте-Маццини.

Марко бежал по набережной Санцио вместе с отцом, оставив Джемму в доме с матерью. Крытые грузовики выезжали из гетто, направляясь по набережной Ченчи и поворачивая налево на Понте-Маццини.

Наконец показалось Военное училище — громоздкое прямоугольное здание, нижний этаж которого был выложен серым камнем, а второй покрыт более светлой штукатуркой. Прямоугольные окна были закрыты решетками с крестами, отчего Пьяцца делла-Ровере приобрела мрачный вид; всего в километре оттуда находилась базилика Святого Петра в Ватикане.

Марко гадал: что же сейчас творится за стенами Святого Престола? Он надеялся, что Эмедио и другие не сидят сложа руки. Он молился, чтобы папа вступился за евреев. Прежде никто и пальцем не пошевелил, даже после принятия расовых законов. Евреев бросили на произвол судьбы.

Марко, охваченный ужасом, бежал дальше.

Элизабетта бежала по Трастевере, повсюду были немцы на мотоциклах. По всему району искали евреев. Ставни домов и магазины сегодня остались закрытыми. На улицах ни души. Она торопилась в гетто. Элизабетта мчалась, перепрыгивая через лужи, и наконец добралась до Тиберины. Перебежав через Понте-Честио, она свернула налево и пронеслась мимо бара «Джиро-Спорт». Свет внутри не горел, заведение было закрыто. Марко и его семья наверняка уже все знают.

Обезумевшая от горя, Элизабетта побежала дальше. Только бы не rastrellamento, молилась она, надеясь, что не опоздала. Она стала взбираться на Понте-Фабричио. Дождь хлестал ее по лицу, платье промокло насквозь.

Оказавшись на вершине моста, Элизабетта увидела жуткое зрелище. Перед гетто выставили ограждение. Нацисты принуждали мужчин, женщин и детей забираться в крытые грузовики, которые, заполнившись, сразу отъезжали. Испуганная Элизабетта помчалась по мосту туда. Перед ограждением стояла толпа. Элизабетта принялась подпрыгивать, надеясь хоть мельком увидеть Сандро. Но его она не заметила.

Тогда она обратилась к старушке, которая стояла рядом:

— Боже мой, что происходит? Это… rastrellamento?

— Да, — мрачно ответила женщина. — Только что моего старика-приятеля затолкали в грузовик, как скотину какую-то.

У Элизабетты оборвалось сердце.

— Нет, нет, это неправда! Они же не всех забирают? Так нельзя!

— Говорю тебе, хватают всех без разбора. Я стою здесь все утро. Они забирают каждого, кто им под руку попадется. Вывозят все гетто.

Элизабетта старалась не поддаваться панике.

— Мой парень живет на Пьяцца Костагути. Жителей северной стороны уже увезли?

— Не знаю. Мой тебе совет: иди в Военное училище. Туда немцы всех везут. Может, твой парень уже там.

Элизабетта повернулась и пошла прочь.

Сандро изучал внутренний двор Военного училища, пытаясь придумать способ сбежать. Он никогда здесь не бывал, но уже начал понимать, что к чему. Здание было великолепным, оно состояло из двух этажей, внутри располагались классные комнаты с окнами от пола до потолка, каждое венчала затейливая резьба. Просторный мощеный двор по периметру опоясывала сводчатая колоннада, и пять передних изящных арок сверху украшал девиз на латыни: Romana virtus romae discitur — «Римская доблесть познается в Риме».

За красотой строения таился ужас, для которого его использовали. Классы заполнили перепуганные люди, те, кто не поместился внутри — такие как Сандро и его отец, — находились во дворе. Они ютились под арками, пытаясь спрятаться от дождя. Сидели группками, прикрывая головы куртками, одеждой или газетами. Женщины держали на руках детей и кормили младенцев. Мужчины стояли в кругу и молились, поскольку был Шаббат.

Немцы болтали у пропускного пункта у ворот или расхаживали по двору, размахивая оружием и запугивая арестантов. То и дело подъезжали новые грузовики, и во дворе, и без того переполненном, скапливалось все больше перепуганных мужчин, женщин и детей. Родственники, друзья и соседи узнавали друг друга и со слезами на глазах обнимались.

— Пожалуйста, отдохни немного, Сандро. — Отец сидел под аркой, прислонившись к стене здания.

— Со мной все нормально.

— На что ты смотришь?

— Просто смотрю.

— Хорошо, что мама с Розой в больнице. Осталось лишь молиться, чтобы они были целы и невредимы. Пожалуйста, присядь.

— Я не устал, папа. — Сандро окинул взглядом двор, гадая, нашла ли Элизабетта его записку. При мысли о том, что ему придется бросить ее, Розу и мать, сердце у него разрывалось.

— Синьор, я не еврейка! — крикнула женщина, пробираясь сквозь толпу к охранникам у входа.

Сандро видел, как она переговорила с нацистами, а затем подошла к группе людей, выстроившихся слева. Он понял, что немцы освобождают случайно попавших в облаву гоев.

Сандро моргнул. Может быть, все-таки есть выход?

Элизабетта промчалась по Понте-Фабричио и направилась к Военному училищу. Сердце ее колотилось прямо в горле. Думать она могла об одном лишь Сандро. Она добралась до Тиберины и свернула к набережной Санцио.

В голове у нее бурлили вопросы. Когда он ушел? Почему она не проснулась? Элизабетту окутало чувство вины. Если бы она не спала, то убедила бы его остаться. Задержала бы его! И тогда Сандро был бы сейчас с ней, в безопасности.

Элизабетта запнулась и чуть не упала, но сумела удержаться и побежала дальше. Нужно добраться до него. Узнать, можно ли ему помочь. Нужно сказать ему, что она его любит и всегда будет любить. Элизабетта изо всех сил помчалась под дождем.

Марко с отцом добрались до Военного училища; вход охраняли вооруженные немцы. За ограждением собралась убитая горем толпа. Мужчины и женщины размахивали в воздухе записками, надеясь связаться с близкими, что томились внутри.

— Послушай, Марко… — Отец притянул его к себе, он тяжело дышал, грудь вздымалась. — Оставайся здесь, а я пойду на ту сторону. Надеюсь, кто-нибудь из наших будет здесь.

Марко понял, что отец имеет в виду их товарищей по партизанскому отряду.

— Я тоже поищу.

Отец ушел, а Марко обвел взглядом толпу, но не увидел ни одного партизана. Он пробился вперед и там подслушал разговор двух солдат, которые стояли по ту сторону ограждения и болтали между собой на немецком языке. Немец слева говорил, что любит cervelatwurst[138], а нацист справа предпочитал bratwurst[139], хвастаясь, мол, его жена никогда их не пережаривает.

Марко пришла в голову идея. Он подошел к солдату справа — у того были узкие карие глаза и усыпанное подростковыми прыщами лицо.

— Верно говоришь, друг, — сказал Марко по-немецки. — Ненавижу пережаренные сардельки.

Солдат удивленно посмотрел на него:

— Здорово говоришь по-немецки!

— Я немец. Вырос там, но еще в детстве меня перевезли сюда. Я с севера, из Оснабрюка. — Марко знал об этом городе по рассказам своего приятеля Рольфа. — Прекрасный город. Мы часто ездили в Бремен на выходные.

— Я из Кельна, — ухмыльнулся немец, но Марко ничего не знал о Кельне, поэтому сразу перешел к делу:

— Меня мать послала. Надеюсь, вы мне что-то подскажете. У одной из ее подруг есть знакомый еврей, которого забрали сюда. Куда их отсюда отправляют? Просто скажите мне что-нибудь, чтобы я ее успокоил. Сами знаете, какими ворчливыми бывают матери.

Солдат кивнул:

— Из Италии их отправят в трудовой лагерь на севере.

— Когда?

— В понедельник утром, около девяти.

Марко не подал виду, что встревожен. Он и не думал, что отправка состоится так быстро.

— Пожалуйста, окажи мне еще услугу? Можно мне как-нибудь поговорить с одним парнем? Его зовут Сандро Симоне.

Немец фыркнул:

— Нет, это запрещено. Там около тысячи евреев, так что я все равно его не отыщу.

— Я отыщу, если пропустите.

— Ха! А у тебя есть яйца, приятель! — Немец подошел к своему другу, и тут Марко услышал женский крик из глубины толпы:

— Сандро, Сандро!

Марко обернулся и увидел под дождем ее: подпрыгивая, она размахивала в воздухе запиской. И как он сам не догадался, что она придет? Даже с мокрыми, прилипшими к лицу волосами Элизабетта выглядела красавицей.

— Элизабетта!

— Марко?

Он направился к ней, и Элизабетта поспешила ему навстречу. Растроганный ее слезами, Марко обнял подругу.

— Сандро здесь? — спросила она, всхлипывая, когда он ее отпустил.

— Да, с отцом. Его мать у нас.

— Что будем делать? — Элизабетта вытерла глаза.

— Пойдем к нам домой, там все обсудим.

— Нет, сначала я хочу передать ему записку. Поможешь?

— Попробую, но, даже если я смогу уговорить охранника ее взять, они его все равно не найдут.

— Найдут. У него базилик в петлице пиджака. Я вставила его туда прошлой ночью.

У Марко пересохло во рту. Он не знал, когда Элизабетта и Сандро настолько сблизились, но даже дураку было ясно, что она сильно влюблена.

— Тогда давай записку сюда.

— Спасибо. — Элизабетта протянула ему скомканный листок бумаги. — Там написано, что я его люблю.

— Я так и подумал, cara, — сказал Марко, скрывая боль.

В кухне Террицци за столом собрались Марко с родителями, Элизабетта и Джемма. Мария подала булочки с вареньем; все уже допивали по второй чашке эрзац-кофе. Марко и Беппе сменили промокшую одежду, а Мария одолжила дамам свои платья: Элизабетте темное, а Джемме — в цветочек. У последней глаза за очками без оправы были совсем опухшими. Руку Джеммы покрывали синяки, и на плечо ей приладили мешочек со льдом. Бар «Джиро-Спорт» был закрыт — впервые после похорон Альдо.

— Итак, давайте все обдумаем вместе, — с тяжелым вздохом начал Беппе.

— Да. — Мария обняла поникшую Джемму. — Не будем терять надежды. Я все утро молилась.

— Спасибо, Мария, — всхлипнула Джемма. Она была такой грустной в этом веселеньком платье, что казалась сломанным букетом. Она объяснила, как врачи спасли Розу и других евреев с помощью трюка с синдромом «К». В других обстоятельствах это показалось бы им забавным.

Мария добавила:

— Я позвонила Эмедио и попросила его выяснить, как можно помочь Массимо и Сандро. Он сказал, что поговорит с власть имущими.

Джемма вытерла слезы под очками.

— Невыносимо думать, что Массимо и Сандро окажутся в трудовом лагере. Об этих лагерях ходят жуткие слухи.

Беппе похлопал Джемму по руке.

— Мы этого не допустим. Мы их освободим.

— Вы попытаетесь? — с надеждой спросила Джемма. — Правда?

— Конечно. Мы придумаем как. — Отец взглянул на Марко. — Скажи, сын?

— Да, — без колебаний отозвался Марко. Он вспомнил, как Сандро заталкивали в грузовик, как Массимо ему помахал, и ощутил укол боли.

— Беда вот в чем… — Беппе допил кофе. — Военное училище слишком хорошо защищено, охрана слишком надежная, вряд ли Массимо и Сандро смогут оттуда выбраться. Просто катастрофа…

Джемма поникла, уголки ее рта опустились.

— В понедельник утром их отправят поездом на север. — Беппе задумчиво нахмурился. — Однако поезд не сразу покидает страну, по пути есть остановки. У партизан с севера можно узнать, где он будет останавливаться, и устроить на одной из станций засаду.

— Ничего не выйдет, папа, — покачал головой Марко.

— Знаю. Погибнет слишком много невинных, к тому же невозможно выяснить, в каком вагоне будут перевозить Массимо и Сандро.

— Жаль, их не отправят в трудовой лагерь в Италии — например, в Фоссоли. Там у нас был бы шанс.

Отец озадаченно моргнул:

— В Фоссоли есть лагерь, сынок?

— Транзитный лагерь — для временного размещения. Нацисты отправляют туда военнопленных. Мой шеф из Палаццо Венеция приглядывал за строительством. Его построили в прошлом году, он всего в шести километрах от станции Карпи. Последнее, что мне о нем известно, — там построили новую секцию.

— О, я знаю Фоссоли! — оживилась Джемма. — Это рядом с Карпи, маленьким городком возле Модены. Я выросла в Реджио, мои родители держали acetaia, они делали balsamico[140].

— Верно, это там.

Беппе поджал губы.

— Это неважно. Их туда не отправят. Евреев увозят из Италии.

Элизабетта резко вскочила.

— Мне пора.

Джемма озадаченно посмотрела на нее:

— Куда ты?

— Зачем? — встревоженно нахмурилась Мария.

Марко тоже поднялся.

— Одна ты не пойдешь. Это опасно.

Беппе тоже поднялся.

— Никто из вас никуда не пойдет без меня.

— Идите оба, если хотите. — Элизабетта упрямо стиснула зубы, схватила сумку и поспешила к лестнице. — Но действовать буду я.

Кабинет, в который проводили Элизабетту, был отделан с большим вкусом: парчовые шторы, стулья, обитые дамасской тканью, повсюду стеллажи с книгами в кожаных переплетах, на стенах — тосканские пейзажи маслом в тяжелых золоченых рамах. Она попросила Марко и Беппе дождаться ее на той стороне улицы, поскольку с бароном фон Вайцзеккером ее связывало личное знакомство, он был завсегдатаем в «Каса Сервано». Она знала, что барон к ней расположен, и надеялась воспользоваться его симпатией, чтобы помочь Сандро и Массимо. Элизабетта придумала план, поделилась с Марко и Беппе, и те согласились, что дело может выгореть. Это был первый шаг.

Вайцзеккер, чья седая шевелюра была уложена волосок к волоску, поднялся ей навстречу из-за украшенного резьбой письменного стола. При виде Элизабетты глаза Вайцзеккера под набрякшими веками сверкнули оживленно, хоть и несколько озадаченно. Одет был барон, как всегда, элегантно: в темный костюм с серым шелковым галстуком. В Вайцзеккере чувствовалась аристократическая стать, и раньше Элизабетта застеснялась бы своего скромного происхождения, но война все изменила. Положение в обществе потеряло для нее свою ценность, теперь она понимала, что на войне имеет значение лишь один класс — выжившие.

— Входи и присаживайся, Элизабетта. — Он улыбнулся ей, продемонстрировав красивые ровные зубы, и указал на стул напротив своего стола.

— Благодарю. — Элизабетта присела, и барон тоже опустился в свое кресло.

— Я привык видеть тебя с подносом с закусками, а не за письменным столом, — пошутил он.

— Верно. — Элизабетта натянуто улыбнулась. — Спасибо, что согласились выслушать меня.

— Не за что. Так чего же ты хотела?

— Для начала — извиниться за то, что случилось во время вашего последнего визита в ресторан, происшествие с господином Капплером. Простите, я такая неловкая.

— М-да? — приподнял седую бровь Вайцзеккер. — Сомневаюсь, что это была случайность.

Обезоруженная Элизабетта не сразу нашлась с ответом.

— Вы правы, барон. Мы с вами давно знакомы. Нонна всегда считала вас джентльменом. Господин Капплер — совсем не такой.

— Благоразумие велит мне держать собственное мнение при себе. — Вайцзеккер поджал губы. — Итак, для чего ты хотела меня видеть?

— Я пришла, чтобы просить вас об услуге, барон. Сегодня в гетто устроили облаву на евреев. Их увезли и доставили в Военное училище. Среди них мой друг, Сандро Симоне, и его отец — Массимо.

Вайцзеккер помрачнел, но перебивать не стал.

— Сандро — гений математики, его отец — уважаемый адвокат. Возможно ли как-то забрать их оттуда?

— Нет, — нахмурился барон, откидываясь на спинку кресла. — Вы ошибаетесь, у меня иные должностные обязанности. Я — посол Германии при Святом Престоле, член Министерства иностранных дел. Я дипломат и поэтому должен сглаживать противоречия, а не создавать их.

— Но вы должны что-то предпринять. Вас так уважают, вы важная персона. У вас есть на них влияние. Пожалуйста, помогите Симоне. Умоляю! — Элизабетта подалась вперед, не в силах скрыть тревогу, но Вайцзеккер и бровью не повел.

— Не могу, даже если бы хотел. Это просто вне моих полномочий.

— Но то, что произошло сегодня, — просто ужасно! Это неправильно, преступно! И вы, барон, это знаете. Вы не можете одобрить подобное. Нельзя так обращаться с римскими евреями. Уверена, папа не…

— И еще раз: у меня нет полномочий, которые позволили бы их отпустить.

Элизабетта сглотнула тяжелый комок в горле, стараясь держать себя в руках. Если она не добьется успеха — все будет кончено.

— Тогда у меня есть просьба попроще. Если вы не в силах освободить Симоне, быть может, у вас получится отправить их в трудовой лагерь в Италии, а не за границу? В Фоссоли есть такой лагерь. Это рядом с Карпи, недалеко от Модены.

— Повторяю, ты ошибаешься. — Вайцзеккер развел руками. — Лагерь в Фоссоли — вовсе не трудовой. Это транзитный лагерь, перевалочный пункт перед высылкой.

— Но ведь туда отправляют итальянских евреев, правда?

— Да, но только временно.

— Насколько я знаю, в лагере строят новую секцию. Наверняка в строительстве участвуют заключенные, верно?

— Понятия не имею. — Вайцзеккер с любопытством склонил голову. — Откуда ты все это знаешь?

— Порасспрашивала тут и там. Я должна помочь Сандро и его отцу. Пожалуйста, барон, не могли бы вы отправить Симоне в Фоссоли? Они будут помогать на стройке. Они оба сильные и дельные.

— Какая тебе разница, куда их отправят — в Фоссоли или за границу?

— Если их отправят в Фоссоли — это даст мне больше времени, чтобы подать прошение об их освобождении. Буду обращаться к кому только смогу. Среди наших завсегдатаев много важных людей — таких, как вы. И я каждого намерена просить о помощи. Если Сандро и его отца увезут в Фоссоли, у меня останется шанс, а если за границу — нет. — Она помолчала. — А еще у меня в Карпи есть друзья. Мы покупаем у них бальзамический уксус для ресторана. Вам он так нравится. Нонна покупала только лучшее. Так что, если Сандро отправят в Фоссоли, может, я смогу его там навестить.

— Ты ставишь меня в ужасное положение.

— Знаю, но ничего не могу поделать. — На глаза у Элизабетты навернулись слезы. — Я люблю Сандро, а он любит меня.

Вайцзеккер нахмурился, но ничего не ответил.

— Я обращаюсь к вам как к джентльмену, барон. У нас ведь с вами сложились свои отношения, верно? Основанные на взаимном уважении… Если вы откажетесь выполнить мою просьбу, как вы сможете потом смотреть мне в глаза?

Вайцзеккер приподнял бровь, мягко усмехаясь.

— Ты берешь «Каса Сервано» в заложники?

— Да, — без улыбки ответила Элизабетта. Она поняла, что соотношение сил между ними совсем немного, но изменилось. Теперь она противостояла ему, а не умоляла. — Если вы мне откажете — больше никогда не будете ужинать у меня в ресторане.

Беппе вместе с Марко и Элизабеттой, которые шли позади него, поднялся к себе в квартиру. Войдя на кухню, он увидел такое, от чего у него перехватило дух, — так он разозлился. Стефано Преттиани — здоровенный, будто медведь, громила из ОВРА — держал Джемму, прижимая к ее горлу нож. От страха она вытаращила глаза. Мария сидела в кресле; от ужаса бедняжка онемела, а за спиной у нее, опустив ей на плечо руку, стоял Кармине Веккио.

Головорез ухмыльнулся:

— Добро пожаловать домой, Беппе.

Беппе подавил разгоревшуюся в груди ярость. Чутье подсказывало ему, что нужно действовать осторожно.

— Отпустите женщин. Деритесь со мной.

— И со мной, — добавил Марко.

Темные глаза Кармине сверкнули злобой.

— Наконец-то я тебя прищучил, Беппе! Теперь возьмусь за все твое семейство! Ты прячешь еврейку. Она получит по заслугам!

— Нет! — закричал Беппе, но Стефано вдруг полоснул ножом поперек горла Джеммы, перерезав его.

Глаза Джеммы вспыхнули от боли. Из жуткой раны хлынула кровь. Послышался омерзительный булькающий звук.

Беппе с ревом ринулся на Кармине и Стефано. К нему на подмогу бросился Марко. Стефано отпустил Джемму, и та, истекая кровью, рухнула на пол.

Закричав от ужаса, Мария и Элизабетта кинулись к ней. Беппе врезал Стефано по роже. Бандит отшатнулся, из носа у него хлынула кровь, нож он выронил.

Марко ударил головой Кармине, и тот упал, оглушенный. Марко принялся колошматить его, но тут Беппе заметил, что Кармине сунул руку в карман. Беппе догадался, что там у него пистолет, и рванулся к нему. Пистолет с ужасающим грохотом выстрелил.

Вцепившись в уши Кармине, Беппе приложил его головой о стену, и бандит потерял сознание. Падая, он успел выстрелить еще раз.

Беппе схватил с пола нож Стефано и всадил его глубоко в грудь Кармине. У того глаза полезли из орбит.

Тем временем Марко занялся Стефано, а тот лупил его в ответ — все сильнее и сильнее. Наконец Марко дрогнул и пошатнулся. Стефано развернулся к выходу, надеясь удрать.

Беппе бросился на него, схватил здоровяка и швырнул в стену головой вперед, сбивая с ног. Удар оглушил громилу. Подоспел Марко и снова ему врезал, отбросив назад.

Стефано уже не сопротивлялся. Он со стоном повалился на пол, из разбитого носа хлестала кровь.

Беппе взял стул, подошел к нему и стал колошматить стулом по голове до тех пор, пока не показалась черепная кость. Стефано затих без движения, и Беппе с грохотом уронил стул.

— Беппе! — закричала Мария, стоявшая позади. — У тебя кровь! Ты ранен!

— Со мной все нормально, — отмахнулся Беппе, но теплая кровь булькала у него в горле. Он помнил этот медный привкус со времен Великой войны.

— Папа, нет! — широко распахнув глаза, закричал Марко.

— Не волнуйся. — Беппе опустил взгляд и увидел, как на груди у него причудливыми цветами распускаются багровые пятна. Он ничего не чувствовал, но знал, что быстро теряет кровь.

— Беппе! — Мария бросилась к мужу.

Беппе рухнул на колени. У него наступал шок. Беппе успел увидеть рану — он все понял. В Капоретто от таких ран умирали.

— Не покидай меня, Беппе, — всхлипывала Мария.

Он хотел было утешить ее, но упал на бок.

Она присела рядом и перевернула его на спину. На лицо ему капали ее слезы.

— Люблю тебя, жена, — пробормотал Беппе, захлебываясь в крови.

— Папа! — Убитый горем Марко тоже присел рядом. — Нет!

Беппе взял сына за руку.

— Позаботься о матери.

Он закрыл глаза, поняв, что душа вот-вот его покинет и устремится в руки Господа. Он верил, что вскоре увидится с Альдо; оба они погибли за правое дело — это его утешало.

Он перестал цепляться за свою земную жизнь, за годы, что ходил по мостовым Рима и каменистой почве Абруццо. Дни, дарованные ему Богом, подошли к концу; каждый из них он провел в Италии, стране, которую любил, за которую проливал кровь, — стране страстей и чувств, столь же славной и бурной, как человеческое сердце.

Его душа вознеслась к высшей и лучшей жизни.

К той, что никогда не закончится.

На кухне Террицци лежали четыре покойника. Вид у них был жуткий, и Марко, как бы он ни был охвачен горем, пришлось пошевеливаться. Он позвонил Эмедио и рассказал брату ужасные новости, тот сразу пришел и стал успокаивать мать. Затем Марко позвонил Арнальдо — старому боевому товарищу отца. Арнальдо приехал на машине, помог завернуть тела Кармине и Стефано в одеяла, вывез на окраину города и утопил в Тибре. Этот план придумал Марко; по иронии судьбы он воспользовался случаем: карабинеров в городе не было, а нацисты были очень заняты, безжалостно истребляя евреев.

После Марко позвонил Нино Венути — местному гробовщику. Тот согласился не выдавать правды о смерти его отца. Всем сообщат, что Беппе Террицци, бывший профессиональный велогонщик и известный всем хозяин бара «Джиро-Спорт», внезапно скончался у себя дома от сердечного приступа. Прощание с покойным состоится в понедельник, тело будет лежать в открытом гробу, облаченное в костюм, скрывающий раны. Заупокойная месса и погребение пройдут на следующее утро, никто и не заподозрит, что случилось на самом деле.

Марко предпочел бы, чтобы Джемму хоронил еврейский гробовщик, но нацисты всех забрали. Пришлось и ее поручить заботам Нино, который прибыл в дом Террицци с двумя помощниками — такими же, как он, лысеющими стариками в черных костюмах.

— Боже! — Нино в ужасе оглядел кухню.

Чтобы не размякнуть, Марко отвел взгляд.

— А как же dottoressa Симоне? Я говорил вам — она еврейка. По телефону вы сказали, что сделаете все для нее как надо.

— Мы похороним ее завтра утром, как положено по иудейским законам. У нас есть простой сосновый гроб и участок поблизости от еврейской секции в Верано. Боюсь, в еврейском квартале ее хоронить слишком опасно. Свидетельство о ее смерти я подделал. Больше в подобных обстоятельствах мы ничем помочь не можем.

Мария подняла на него полные слез глаза:

— Спасибо, Нино. Джемма была нам очень дорога.

— Примите мои глубочайшие соболезнования, Мария. — Нино кивнул на тело Джеммы. — А теперь, если позволите, мы с помощниками займемся синьорой Симоне.

— Мы уже с ней попрощались, — кивнула Мария, но они с Элизабеттой снова разрыдались, увидев, как Нино с помощником подошли к Джемме с черным бархатным мешком, отделанным золотистой тесьмой. Они расстелили его на полу, расстегнули молнию и осторожно положили внутрь тело. Застегнув мешок, они разместили тело Джеммы на полотняных носилках и понесли его вниз.

Марко кашлянул.

— Я хочу попрощаться с папой, пока его не забрали.

Мать, всхлипывая, посмотрела на него:

— Сейчас не нужно. Они еще дадут нам время проститься.

— Верно, — кивнул Эмедио, приобнимая ее, и Марко понял, что не успел рассказать им о своем плане.

— Извини, мама, но я не смогу задержаться на прощание и, возможно, не вернусь на похороны.

— Что? — ошарашенно переспросила мать. — Ты о чем? Ты обязан пойти! Это же похороны твоего отца!

— Не могу. Похоже, Элизабетта убедила барона фон Вайцзеккера отправить Массимо и Сандро в Фоссоли, а не за границу. А значит, мне нужно поспеть туда раньше их поезда. И выезжать прямо сегодня.

— О нет… — Мария совсем пала духом. Нижняя губа у нее дрожала, и Эмедио крепче обнял мать. И все же она кивнула, соглашаясь. — Отец бы понял.

— Да, он бы понял. Мы с ним как раз обсуждали это по пути домой, до того как… — договорить Марко не сумел.

— И Джемма тоже. Ты почтишь ее память, помогая Массимо и Сандро. — Она нахмурилась, вытирая слезы. — Но ты же не поедешь в Фоссоли один? Разве Арнальдо не отправится с тобой?

— Нет, ему надо разобраться с Кармине и Стефано.

— Я с ним поеду, — вмешалась Элизабетта, и все посмотрели на нее.

Марко покачал головой:

— Нет, Элизабетта. Это рискованно.

— Значит, рискнем вместе.

Марко долго смотрел на нее, а затем повернулся — с лестницы донесся звук шагов, это поднимались Нино с помощниками.

Гробовщики вошли в кухню с носилками и еще одним черным бархатным мешком. Мать снова тихонько заплакала, и они положили мешок на пол рядом с телом Беппе. Его уже собирались поместить в мешок, но Марко шагнул вперед.

— Позвольте мне это сделать, — услышал он собственные слова.

Нино с сочувствием на него посмотрел:

— Не стоит, Марко. Мы справимся.

— Я сам. — Марко подошел к отцу, опустился рядом с ним на колени, приподнял большое отцовское плечо и передвинул его на бархатный мешок. Затем проделал то же самое со вторым плечом, понемногу перемещая тело.

Отец был тяжелым, но Марко не отступал. Он бережно передвинул тело отца, затем натянул на него мешок. Прикрыв тело тканью с обеих сторон, Марко до половины застегнул молнию снизу.

Он слышал, как плачут мать и Элизабетта, как молится Эмедио, но Марко сосредоточился на своей задаче. Только когда его слезы закапали на бархат, он понял, что плачет. Марко застегнул молнию до самого отцовского подбородка.

Марко в последний раз посмотрел отцу в лицо. Беппе Террицци был крупным мужчиной с резкими чертами, загрубевшая под солнцем кожа носила следы возраста, на губе все еще виднелся шрам — в детстве его укусил волк. Глядя на этот шрам, Марко понял, что у Беппе было большое сердце, — оно боролось и любило одинаково яростно, а значит, они с отцом должны были время от времени неизбежно сражаться, но и любить друг друга столь же сильно.

Марко знал, что из трех сыновей Террицци именно он был больше всех похож на отца, и именно потому Беппе возложил на него столько надежд. Ведь столь же много он требовал от себя.

Марко поцеловал отца в лоб, ощутив еще исходящее от кожи тепло.

— Я люблю тебя, папа, — сквозь слезы прошептал он.

Марко знал, что отец его услышал.

Роза всхлипнула, слезы наконец унялись. В больницу пришла Мария — рассказать ей, что мама умерла, и Беппе тоже, а отца с Сандро увезли немцы. Новости ошеломили Розу, и она погрузилась в тоску и скорбь. Мария ее утешала, они даже поплакали вместе, и Роза немного приободрилась. Весть о гибели Джеммы дошла до доктора Кристабелло, сестры Анны Доминики и остальных коллег; все они заглянули выразить Розе соболезнования. Даже сейчас монахини в черных одеждах, резко выделяющихся на фоне белых стен, сочувственно смотрели на Розу, проходя через ее палату.

Роза вытерла слезы, пытаясь постичь свою утрату. Она даже не попрощалась с матерью, но все рассказывали ей удивительную историю о трюке с синдромом «К» и том, как ее мать переоделась в одежды сестры Анны Доминики.

Мама рисковала жизнью, чтобы спасти жизнь дочери; Роза очень ее любила. Ей хотелось, чтобы Дэвид был здесь, но он тоже где-то рисковал собой. Она так боялась за него, что ей снова захотелось плакать.

— Мне очень жаль. — Мария держала ее за руку, ее глаза опухли и покраснели. На ней было черное платье без украшений; Роза вспомнила, как она пожертвовала свое золотое распятие, чтобы помочь евреям выполнить требования нацистов, но все это оказалось жестокой ложью.

— Ужасный день.

Роза прижала к глазам платок, который дала ей Мария.

— И папа, и Сандро тоже…

— Я не хотела тебя тревожить, ты так больна. Но понимала, что нужно сообщить новости как можно скорее.

— Спасибо, это для меня очень важно. — Роза высморкалась, глаза жгло. В груди словно разверзлась дыра, во рту пересохло. У нее все еще был жар, но собственное здоровье ее сейчас не беспокоило.

Мария сжала ее руку.

— Не могу представить, что твоей матери больше нет, и Беппе. Немыслимо.

— Жаль, что это случилось с Беппе. — Роза никогда не была так близка с Марией. Семьи давно дружили, но отныне их навеки связала общая трагедия. Волна отчаяния захлестнула ее: она вдруг поняла, что ни за убийство матери, ни за убийство Беппе никого не настигнет правосудие. Война прокладывала путь самым чудовищным преступлениям и покрывала их.

— Беппе пытался спасти Джемму. Он умер так, как хотел бы умереть: как воин.

Роза похлопала ее по руке.

— Он был замечательным человеком, настоящим исполином, мой отец тоже его любил.

Мария кивнула, натянуто улыбнувшись.

— Марко совершенно опустошен. Ему очень тяжко, ведь мы уже потеряли Альдо.

— Это верно. — Роза с болью в сердце вспомнила Альдо. — Я благодарна Марко, что он пытается спасти Сандро и моего отца. — Она помолчала, в голове от горя все расплывалось, будто в тумане. — Но кто помогает Марко, если Беппе нет?

— Элизабетта.

— И все? — Роза не скрывала отчаяния. Должен же быть хоть какой-то способ помочь. Она начала подниматься, но пошатнулась — от слабости у нее закружилась голова. — Может быть, я уговорю доктора…

— Нет, тебе нужно поправляться. — Мария потрепала ее по руке. — После выписки Эмедио подготовит тебе фальшивые документы и найдет жилье в Ватикане.

— Как же я брошу отца и Сандро в беде?

— Ты должна — ради них самих. — Мария с горящим взором подалась вперед. — Твой отец и Сандро тебя любят, если ты окажешься в безопасности, им будет легче.

— Откуда они узнают, где я?

— Марко доберется до них и найдет способ с ними связаться. Подумай о матери, Роза. Я сама мать и знаю точно: она хотела бы, чтобы ты жила той жизнью, которую даровал тебе Господь. Если ты уцелеешь, это и будет ей наградой. — Мария упрямо вскинула подбородок, в глазах у нее стояли слезы. — Живи в память о ней!

Роза внимала Марии затаив дыхание. Она почти слышала, как те же слова произносит ее мама.

— Роза, я знаю, мы исповедуем разные религии, но и ты, и я верим в справедливого и любящего Господа. Я знаю, это Он нас соединил, и теперь мы будем друг другу семьей. — Мария посмотрела на Розу: ее глаза полнились страданием, но в них светилась любовь. — И подумай о своем отце. Мы не раз пили с ним вино у нас в баре. Какой тост он произносит чаще всего?

Роза знала ответ:

— Лехаим.

Мария кивнула:

— За жизнь…

Слезы наполнили глаза Розы. Теперь казалось, что поплакать будет правильно, и она дала им пролиться.

Элизабетта стояла рядом с Марко на вокзале в ожидании поезда на Карпи. Ужасные события этого дня ее подкосили, а ему было еще хуже. Оба хранили молчание, Элизабетта никогда не видела Марко таким угрюмым.

Его глаза оставались сухими, но мрачный взгляд все метался, словно не мог найти покоя даже на мгновение. Обычно прямая спина Марко ссутулилась, словно под непосильным грузом.

Вокруг на платформе мужчины и женщины беседовали, курили, читали книги и газеты. Элизабетта присмотрелась к заголовкам, но новостей о rastrellamento не заметила. Ватикан до сих пор не сделал никакого заявления, и Элизабетта уже начала опасаться, что и не сделает.

Элизабетта гадала: действительно ли им с Марко удастся спасти Сандро и его отца? У Марко был план, однако он им с Элизабеттой пока не поделился, а она не стала настаивать, ведь у него случилось такое горе.

Похоже, Марко был партизаном, следовательно, у него, в отличие от Элизабетты, имелся боевой опыт. Это девочек в Балилле учили крутить обручи, а мальчиков — стрелять из винтовок.

Она взглянула на часы, тревожась, что поезд еще не подошел. Повернулась к расписанию, которое висело на доске под стеклом.

— Посмотри, Марко. Ведь поезд уже должен отправляться… Еще десять минут назад. Может, что-то случилось?

Марко даже не взглянул на расписание.

— Не знаю. Хочешь, спрошу у кого-нибудь?

— Нет, и так сойдет. — Элизабетта заметила, что он даже не повернул головы в сторону расписания поездов. Ей тут же вспомнился его корявый почерк с кучей ошибок.

— Ну вот и поезд. — Марко указал на пассажиров, устремившихся к вагонам, а потом они с Элизабеттой присоединились к толпе. Он помог ей подняться по ступенькам, а затем вскарабкался сам. В вагоне было жарко, грязно и накурено. Они нашли два места и сели.

Поезд тронулся, отъезжая от перрона, и Элизабетта выглянула в окно — тоже чумазое. После полудня небо потемнело, в Карпи они должны были приехать только к позднему вечеру.

Марко поерзал на сиденье.

— Тебе лучше бы поспать. Ночью не до того будет.

— Я не устала.

— Еще как устала.

— А ты откуда знаешь?

— Я знаю, какой вид у тебя бывает, когда ты устаешь. У тебя глаза становятся как щелочки. Ты щуришься.

Неужели он прав? Она посмотрела на него, но Марко разглядывал других пассажиров, которые болтали, курили или читали. Поезд ритмично загрохотал, набирая ход, и вскоре Рим остался позади.

— Закрывай глаза, Элизабетта. Как приедем, я тебя разбужу.

Однако Элизабетта не могла спать и знала, что Марко тоже не до сна.

— Соболезную. Жаль, что так вышло с твоим отцом.

— Спасибо.

— Если хочешь, можем поговорить об этом. Я знаю, как ты его любил. Он был замечательным человеком.

Марко посмотрел на нее:

— И твой отец тоже. Теперь я это знаю.

Элизабетта ничего не поняла.

— Ты о чем?

— Помнишь тот вечер, когда мы собирались вдвоем поужинать? Мы столкнулись с тем рыжим типом, который на тебя накричал? Он еще сказал, что руки твоему отцу сломали фашисты?

— Да… — припомнила Элизабетта и с любопытством посмотрела на него. В тот вечер она вернула Марко кольцо.

— Он говорил правду. Отец мне все рассказал.

— Серьезно? — недоверчиво переспросила Элизабетта и нетерпеливо поерзала на сиденье. — Так что именно произошло?

— Твой отец закрасил фашистский лозунг в Трастевере. За это они и сломали ему руки. Мой па его предупреждал, и Людовико даже уехал из города, но вернулся слишком быстро. — Марко понизил голос. — Видела тех громил из ОВРА, которые убили отца и Джемму? Это они и были.

— Боже… — содрогнулась Элизабетта. — Я и понятия ни о чем не имела…

— Твой отец не хотел, чтобы ты знала. Так сказал тот человек. Людовико врал, чтобы тебя защитить.

— Я даже не подозревала, что он меня обманывает. Я ему верила. — От сожаления у Элизабетты заныло в груди. — Как же я ошибалась…

— Нет. Конечно, ты верила своему отцу. Ты ведь его любила.

— Но совсем не ценила. Мне казалось, я хорошо его знаю, но это было не так. Я горжусь им, только вот поняла это слишком поздно.

— Еще не поздно. Ты можешь всю жизнь им гордиться. Здорово, что ты все узнала, пусть хотя бы сейчас.

Элизабетта, охваченная болью, покосилась в окно, на проносящийся за ним деревенский пейзаж.

Марко с хрипом кашлянул.

— Те же самые чувства испытываю и я, думая об отце. Я всегда буду им гордиться.

На глаза Элизабетты навернулись слезы, но она сумела их удержать. Ей стало очень горько за отца, за Марко, за его отца, за Джемму. За Сандро и Массимо. За Нонну. За всех евреев гетто. За Рим.

— У меня есть план. Подробности расскажу, когда приедем на место. Тебе нужен Сандро, значит, я его для тебя вытащу. — Марко не сводил с нее взгляда. — Ты ведь любишь его, правда?

— Да.

— И я его люблю. Я бы тоже его выбрал. — Марко помолчал. — Но это не значит, что я не люблю тебя.

Элизабетта посмотрела на него.

Марко нерешительно ей улыбнулся:

— А теперь поспи, cara.

Сандро с отцом весь день провели во дворе. Дождь перестал, но небо все еще было пасмурным и хмурым. Люди сбивались в кучки, их терзали голод, жажда и страх. Сандро наблюдал за ними весь день, и наконец у него созрел план.

— Вставай, папа.

— Зачем?

— Я тут кое-что придумал. — Сандро протянул ему руку и поднял отца на ноги.

— Что?

— Гляди, немцы отпускают всех неевреев. — Сандро указал на переднюю часть двора, где нацистские офицеры разместили охрану. Там выстроилась короткая очередь из гоев и Mischlinge — так немцы называли метисов, полуевреев-полугоев, — которых собирались отпустить.

— Мы не можем притвориться гоями. Я член Совета общины, моя фамилия — во всех списках.

— Знаю, но ты послушай… — Сандро склонился к отцу. — Я наблюдал за происходящим весь день, здесь наши друзья и соседи. Я подмечал тех, кто здесь, но потом понял, что ошибаюсь. Надо искать тех, кого здесь нет.

— Что ты имеешь в виду? — Отец заинтересованно поднял голову.

— Знаешь, кого я не видел? Маттео и Джованни Ротоли. Их здесь нет.

— Тех, что жили напротив?

— Да.

Массимо пожал плечами:

— Должно быть, когда пришли немцы, их не было дома.

— Точно. — Сердце Сандро забилось быстрее. — Маттео и Джованни здесь нет, так что мы можем прикинуться ими. Маттео ведь не еврей, просто женат на еврейке — Ливии. Значит, Джованни, его сын, еврей лишь наполовину. Если нацисты найдут Маттео и Джованни Ротоли в каком-нибудь списке, они сочтут их Mischlinge. Мы можем выдать себя за них. Мы знаем о них все.

— Верно! — Отец заулыбался, расправляя плечи. — Нужно попробовать!

— Иди за мной. — Сандро пробился сквозь толпу, отец шел позади. Они добрались до выхода, где за трибуной стоял немецкий офицер.

— Чего вам? — Немец в фуражке хмуро взглянул на них.

Сандро изо всех сил старался держать себя в руках.

— Синьор, меня зовут Джованни Ротоли, а это мой отец, Маттео. Я — Mischlinge, а мой отец — гой, он итальянский католик. Мы живем на площади Костагути, нас забрали случайно.

— А раньше чего молчали?

— Мы были в одном из классов. Пожалуйста, мы не должны здесь находиться.

— Покажите удостоверения личности.

— В спешке мы оставили их дома. — Затаив дыхание, Сандро смотрел, как немец роется в бумагах на трибуне. Солдаты позади него выстраивали гоев в очередь на освобождение. Расстояние между гибелью и спасением исчислялось жалкими сантиметрами.

— А, вот… Ротоли. — Нацист указал на фамилию Ротоли в бумагах, затем поднял взгляд. — Отлично. Вставайте в очередь, да побыстрее. Топайте.

Сандро с трудом скрыл облегчение. Он повернулся взять отца за руку, и они вместе обошли другого солдата, который присматривал за очередью на освобождение.

— Встать в строй! — велел немец, а затем присмотрелся к Сандро. — Эй ты, что это у тебя в петлице?

Сандро опустил взгляд на свою куртку. В петлице висел поникший базилик из сада Элизабетты. Она вручила ему веточку вчера ночью.

— Просто базилик.

— Где ты его взял?

— Моя девушка подарила, — ответил недоумевающий Сандро.

— Ха! Она передала для тебя записку. Ты Сандро Симоне?

Сандро замер при звуке своего настоящего имени. Его отец в ужасе оглянулся.

Немец за трибуной повернул к ним голову.

— Симоне? Ах ты, грязный еврей, прикинулся Ротоли! — Он выдернул Сандро из очереди, а затем занес руку, чтобы его ударить.

Сандро, защищаясь, закрылся локтем.

Но удар уже был нанесен.

Марко и Элизабетта вышли в Карпи, на маленькой станции с заброшенным зданием вокзала, больше смахивающим на навес, открытый с трех сторон. Горела всего одна тусклая лампочка без абажура под потолком, в воздухе витали запах конского навоза и странный кислый аромат, возможно, бальзамического уксуса. Марко достал из рюкзака фонарик и компас.

Элизабетта огляделась.

— Вот уж правда глухомань.

— Здесь только виноградники, как и говорила Джемма. — Марко охватила мимолетная грусть, но он от нее отмахнулся. Предстояло выполнить сложное задание, и Джемма первая бы пожелала ему удачи.

— Так в какую сторону нам идти?

— Подожди. — Марко сверился с компасом и зашагал вперед, поманив Элизабетту за собой. — Сюда. Транзитный лагерь в Фоссоли, это на северо-востоке, в стороне от Карпи.

Элизабетта пристроилась рядом, Марко подсвечивал фонариком путь. Они шли по грунтовой дороге, по обе стороны от нее не было ничего — ни домов, ни виноградников. Примерно в двух километрах впереди виднелся Карпи — небольшое скопление огней и темных черепичных крыш.

Элизабетта оглянулась.

— Так что же дальше?

— Нужно как можно ближе подобраться к транзитному лагерю, посмотреть на местности обстановку и разнюхать, как там все устроено.

— Сколько нам идти?

— Наверное, час. Может, меньше.

Они пошли дальше и через некоторое время оказались у перекрестка, где был указатель со стрелками, направленными в разные стороны.

— Смотри, знак, — кивнула на него Элизабетта.

— Вижу.

— Фоссоли прямо.

— Туда мы и идем. — Марко шагал дальше, вдыхая деревенский воздух: тот напоминал ему об Абруццо, откуда были родом его родители.

Они с семьей время от времени приезжали туда навестить бабушку и дедушку. Отец всегда рассказывал, как они с матерью влюбились друг в друга и переехали в Рим, вся жизнь казалась им грандиозным приключением.

— Марко, почему ты не говорил, что не умеешь читать?

У него пересохло во рту. Щеки обдало жаром.

— Стыдиться тут нечего.

Марко не знал, что ответить. Стыдиться, конечно, было чего. Он шел прямо, и Элизабетта не видела выражения его лица.

— Марко?

— Я умею читать.

— Прости, но сомневаюсь, — сочувственно, а вовсе не обвиняюще сказала Элизабетта, отчего ему стало только хуже.

— Умею.

— Тогда что написано на том указателе?

— Мне он не нужен. Я полагаюсь на компас. Я прекрасно умею по нему ориентироваться.

— Просто скажи, что там написано.

— Там написано, что мы идем в правильном направлении.

— Ты же знаешь, я спрашиваю о другом. Там были названия городов поблизости и расстояние до них.

— Ладно, признаюсь: я читаю не так хорошо, как ты или Сандро. Ты прочла много книг, а он гений. Я тоже умный, просто не такой умный, как вы.

— Еще какой.

— Вовсе нет. — Марко хотелось верить, что она права, но это было не так. Его выдало чертово расписание поездов.

— Ну хватит, Марко, ты очень умный. Я тебя знаю, вижу, на что ты способен. Да взять хоть сегодня.

— Сегодня умер мой отец.

Элизабетта коснулась его руки.

— Ты сочинил историю для гробовщика, придумал план для Арнальдо. Ты здорово говоришь по-немецки и одурачил того солдата. Он даже согласился передать Сандро мою записку.

— Он согласился только потому, что ты красивая. Даже немцам нравятся красивые девушки. — Марко покачал головой. — Сомневаюсь, что он отдал ее Сандро.

— Я хочу сказать, ты очень умный.

— Тогда в чем дело? — выпалил Марко, ведь и он тоже задавал себе этот вопрос снова и снова. — Почему мне так трудно читать?

— Расскажи, что происходит, когда ты читаешь.

Уязвленный Марко вздохнул:

— Не знаю.

— Что ты видишь на странице?

— Какую-то белиберду.

— Может быть, дело в плохом зрении? Может, тебе нужны очки?

— Нет, вижу я хорошо. — Этот вариант Марко уже отмел.

— Что происходит, когда ты пишешь?

— Я не знаю, что писать. Не знаю, как это должно выглядеть.

— Уверена, что смогу тебе помочь.

— А я уверен, что нет. — Марко зашагал быстрее. — Давай я лучше расскажу тебе план. Это сейчас самое главное.

Марко и Элизабетта добрались до Фоссоли, отыскали виноградник и улеглись на живот между рядами винограда, скрывшись за густым кустарником. Транзитный лагерь располагался прямо напротив, но достаточно далеко, чтобы их не заметили. Огни лагеря, неестественно яркие во мраке деревенской местности, освещали ночное небо. Обзор был свободным, поскольку виноград уже собрали, а землю между рядами обработали.

Марко, проводя рекогносцировку, изучал транзитный лагерь в бинокль. Лагерь представлял собой длинный прямоугольник, вытянутый вдоль Виа-деи-Грилли с востока на запад и окруженный забором, в три ряда обмотанным колючей проволокой. Не было ни сторожевых вышек, ни будок охраны. Тюремные бараки — длинные кирпичные строения с маленькими квадратами окон — располагались рядами на восточной стороне лагеря перпендикулярно дороге. В одном ряду было десять бараков, а всего рядов — восемь. В центре лагеря лежал проход, который шел параллельно Виа-деи-Грилли.

Марко перевел бинокль на западную сторону лагеря, где располагались небольшие строения, — очевидно, штаб и казармы для охраны. За лагерем с юго-западной стороны, вдоль Виа-Ремезина, находилась строительная площадка, похоже, там немцы возводили новую секцию. Они вырыли котлован под фундамент, выложили его досками. Рядом с настилом и лопатами, кирками, совками и другими инструментами были сложены кирпичи, доски и прочие строительные материалы.

Марко снова наставил бинокль на лагерь. Уже стемнело, заключенных не было видно, похоже, они ушли в бараки. Немцы охраняли периметр лагеря, часовые стояли у каждого восьмого столба. Кое-кто из караульных наблюдал за обстановкой, другие курили. Один направился к южным воротам, исчез в темноте и вскоре появился снова, застегивая ремень: похоже, ходил отлить.

— Что видно? — прошептала Элизабетта.

— Лагерь, всякие детали. Чего-то такого я и ждал.

— Можно посмотреть?

— Ага. — Марко протянул ей бинокль, и Элизабетта поднесла окуляры к глазам.

— Какой он большой…

— Да не очень.

— И охраны много.

— Не так уж и много.

— Уверен, что все получится? — Элизабетта нахмурилась, опустив бинокль.

— Угу, — ответил Марко, хотя уверен он вовсе не был. — Давай я пойду один. Говорю же: это слишком опасно.

— Нет, я хочу с тобой. Для успеха тебе нужна я!

— Я могу и другой план придумать. Точно идешь?

— Да. — Элизабетта снова подняла бинокль.

Элизабетта шла по Виа-Ремезина, покачивая бутылкой вина, которую несла в руке. Над виноградниками жужжали пчелы, в воздухе пахло перебродившим уксусом и свежевскопанной почвой. Стояло солнечное воскресенье, отличный денек для юной девушки, желающей навестить бабушку и дедушку: такова была легенда. Это был следующий шаг их плана, и его успех зависел только от нее. Элизабетта почистила платье и причесалась, ведь ей нужно было выглядеть превосходно. Марко в овраге наблюдал за ней в бинокль.

При виде солдат с собаками возле лагеря ей стало не по себе. Несколько немцев охраняло группу заключенных, которые трудились на стройплощадке на задворках лагеря. Рядом стояли грузовики с перепачканными грязью шинами, тут и там лежали доски и инструменты. Элизабетта подошла к стройке, и собаки залаяли на нее.

Охрана и заключенные смотрели, как она проходит мимо. Узники вскоре снова занялись делом, а немцы улыбались или подмигивали ей. Один даже послал Элизабетте воздушный поцелуй, и та в душе передернулась, но помахала ему в ответ.

Она шагала дальше, неустанно напоминая себе, что должна сыграть важную роль. Узнав, как отцу сломали руки на самом деле, она обрела новые силы. Больше Элизабетта его не стыдилась, напротив, она им гордилась. Он пожертвовал собой в борьбе с фашистами. И теперь, внося свой вклад в борьбу с нацистами, она еще больше ощущала себя его дочерью.

Элизабетта дошла до конца стройплощадки, прошагала вдоль обочины лагеря и свернула направо на Виа-деи-Грилли, направляясь к главному входу. Немцы, что сновали в штаб и обратно, останавливались посмотреть, как она идет мимо, они улыбались и махали ей. Элизабетта тоже улыбнулась и помахала в ответ. Ворота были открыты для проезда машин на стройку, и группа солдат выскочила наперерез Элизабетте, приветствуя ее на немецком и ломаном итальянском.

Она улыбалась, махала им и смотрела в глаза как можно большему числу солдат, поскольку ей требовалось, чтобы ее запомнили. Она никогда не умела флиртовать, но в этом не было необходимости: немцы, похоже, истосковались по женскому вниманию. Внезапно один из псов, оскалившись, бросился на нее.

Элизабетта испуганно отскочила назад.

— Ой!

— Прости, прости, фрейлейн! — залопотал немец на ломаном итальянском. Он отругал пса, и тот затих. — Он очень дружелюбный! Хочешь погладить?

— Вот уж нет, спасибо, — скорчила забавную мордочку Элизабетта. Немцы, явно ею очарованные, рассмеялись.

— Живешь поблизости, мисс?

— Нет, тут бабушка с дедушкой живут. Иду в гости! — Элизабетта была рада, что сумела произвести на них впечатление. — Ну, мне пора. До свидания.

— Может, еще к нам заглянешь?

— Постараюсь, — ответила Элизабетта, зная, что вернется куда раньше, чем они думают.

Уже почти наступила полночь. Марко и Элизабетту, которые плашмя лежали в овраге, окутала темнота. Марко смотрел в бинокль, наблюдая за лагерем. Заключенных развели по баракам. На стройплощадке царила тишина. Немцы охраняли периметр лагеря.

— Ну что там? — спросила Элизабетта, выглядывая из оврага.

— Ничего. — Марко наблюдал за солдатами: кто рассматривал свои ногти, кто чистил мундир, кто курил одну сигарету за другой. — Просто торчат там и глазеют на одни и те же виноградники ночь за ночью. Это поможет нам, когда придет время. Им до смерти скучно.

— Вот почему они так обрадовались мне сегодня.

Марко опустил бинокль.

— Не поэтому. Ты красивая девушка, идешь с вином. Об этом мечтает каждый мужчина.

— Мужчины так любят вино?

— Нет. Мужчины обожают женщин, которые так любят вино. — Марко снова посмотрел в бинокль. — Но ты молодец. Такая храбрая!

— Спасибо.

— Дальше будет сложнее, к тому же не исключено, что барон фон Вайцзеккер все же не отправил сюда Сандро с отцом. Если он нас подвел, нам крышка.

— А мне кажется, отправил.

— Почему?

— Я делаю лучшую пасту в Риме.

Марко улыбнулся, влюбляясь в нее снова. Его сердце болело за Элизабетту, и он боялся, что это чувство навсегда останется с ним.

Он украдкой покосился на нее в лунном свете, но она безотрывно смотрела на лагерь.

На следующий день Марко c Элизабеттой спрятались в овраге, замаскировавшись под кустарник. Уже наступил вечер, а они все еще ждали, когда же появятся Сандро и его отец.

Если поезд вышел из Рима этим утром, то Симоне должны уже приехать, если, конечно, они были в том поезде.

Марко старался не падать духом. Элизабетта стала совсем молчаливой. Он направил бинокль на Виа-Ремезина, что вела от станции Карпи. На дороге никого не было видно.

Пока что по ней и по Виа-деи-Грилли проезжали только повозка с мулом, фермер на лошади и старый грузовичок из acetaia.

Он повернул бинокль налево, к транзитному лагерю. Все выглядело как обычно: вдоль забора по периметру стояла охрана.

Несколько солдат охраняли стройплощадку, на ней трудились заключенные. Никаких приготовлений к приему новых узников не велось, и это тревожило Марко.

Он наблюдал и ждал, но вот наконец заметил, как что-то движется по Виа-Ремезина в сторону лагеря. Вскоре он рассмотрел, что это было: несколько «кюбельвагенов», немецкий конвой.

Должно быть, они едут из Модены или откуда-то еще. Возможно, именно потому и произошла задержка.

Сердце Марко бешено забилось. Машины подъехали ближе. Стало видно, что позади них тащится процессия измученных мужчин, женщин и детей.

— Идут! — Марко не отрывал бинокль от глаз.

— Видишь Сандро? — разволновавшись, спросила Элизабетта.

— Пока нет. — Марко наблюдал за чередой семей, бредущих по дороге. Они уныло цеплялись друг за друга. Он вглядывался в лица, надеясь отыскать Сандро или его отца. Головы покачивались и проплывали мимо — шевелящаяся людская масса.

Тут Марко заметил Сандро: он шел, приобняв Массимо, который слегка прихрамывал.

— Вот он!

— Слава богу! Дашь посмотреть?

— Пока нет. Боюсь потерять его из виду.

«Кюбельвагены», а за ними и строй узников повернули за угол ко входу в транзитный лагерь. Немцы открыли ворота и пропустили машины. Другие солдаты подбежали к несчастным семьям и с оружием и собаками погнали арестантов внутрь.

Марко видел, как они проходят на территорию лагеря. Вскоре настал черед Сандро и Массимо, которых тоже заставили войти. Нацисты поторопили оставшихся и заперли ворота. Люди столпились перед бараками, неосознанно сбившись в кучу. Собаки лаяли и рвались с поводка, пугая детей. Матери укачивали младенцев, отцы взяли на руки малышей постарше.

Нацисты с оружием в руках отделяли мужчин от женщин и детей, отправляя их в разные стороны лагеря. Жен и мужей отрывали друг от друга, они плакали. Дети взывали к отцам и дедушкам. Их принуждали разойтись под дулом пистолета или грозя прикладом автомата.

— Что там происходит?

— Немцы разделяют мужчин и женщин.

— А Сандро?

— Они с отцом ждут, пока их отправят в барак. — Марко нужно было увидеть, в какой именно барак пойдут Симоне. Вскоре их направили к третьему бараку с востока и заставили встать перед ним в шеренгу. На строении висела белая табличка. Надпись Марко не смог прочитать.

— Пожалуйста, дай посмотреть…

— Ладно. Он стоит у третьего барака с конца слева. — Марко отдал ей бинокль. — На каждом бараке белая табличка. Какой номер у их барака?

Элизабетта взяла бинокль.

— Вижу его! У него все еще мой базилик! Интересно, ему передали мою записку?

— Какой номер у их барака?

— Пятнадцатый. Жаль, мы не можем пойти туда прямо сейчас.

— Только когда стемнеет. Надо придерживаться плана.

— О нет! У него что-то с лицом, — простонала Элизабетта. — Наверное, его били…

При мысли об этом Марко охватила ярость.

Пришла пора действовать, он с нетерпением ждал наступления темноты.

Луна скрылась за облаками, и в полной темноте Элизабетта и Марко стали пробираться вперед. Одежда у них была темная, что помогало раствориться во мраке. Они помчались через пастбище к восточной стороне лагеря. Вокруг — ни виноградника, ни оврага, где можно укрыться. Окутанные одной лишь завесой ночи, они были уязвимы.

Пригнувшись, Марко и Элизабетта подобрались к лагерю. Они остановились у высокой пинии, что росла возле задних ворот, поблизости от барака Сандро.

В лагере царила тишина. Узников заперли в бараках, в этот час они спали. Охранники, как обычно, стояли на своих постах. Элизабетта не видела под касками лиц, но ей и не было нужды их запоминать. Главное, чтобы они помнили ее — деревенскую девушку с бутылкой вина.

У пинии Элизабетта и Марко разделились, не произнеся ни слова. Им и не требовалось ничего говорить, план был известен. Она осталась за деревом, а Марко побежал к стройплощадке с западной стороны лагеря. По периметру стройки не было ограждения, и ночью ее никто не охранял. На столбах висело несколько фонарей, но они не горели.

Элизабетта пряталась за стволом пинии. С минуты на минуту Марко доберется до стройки. Там он разожжет небольшой пожар, а пока тот разгорится, Марко успеет вернуться к ней.

Ей нужно было отсчитать пять минут, а потом приниматься за дело. Сердце глухо билось в груди, но Элизабетта заставила себя медленно считать. Она изо всех сил старалась держать себя в руках. Она сделает что угодно для спасения Сандро.

Элизабетта не видела Марко, но верила, что тот подоспеет вовремя.

Она отсчитала две минуты, потом три, четыре и, наконец, пять.

Пора.

— Эй, там! — позвала Элизабетта ближайшего к ней солдата, с улыбкой выступая из-за дерева. Тот поднял автомат, и все ее тело пронзил страх. — Это же я! — махнув ему, воскликнула она.

Немец опустил оружие, и Элизабетта вздохнула с облегчением, вспоминая немецкие фразы, которым ее научил Марко.

— Я тебя помню, красавчик. А ты меня?

— Natürlich[141], — ответил тот приглушенно. Он оглянулся, проверяя, не смотрит ли кто на них.

— Ты мне больше всех понравился. Мне нужен мужчина. — Элизабетта боролась со страхом, изо всех сил вспоминая немецкий. — Мне так одиноко.

Солдат застыл, не отвечая и не двигаясь.

Элизабетта затаила дыхание. Она не знала, что делать. Придется импровизировать. Она задрала юбку спереди, безошибочно выдавая свои намерения.

— Пожалуйста, ты мне больше всех понравился. Мне нужен мужчина. Мне так одиноко…

Солдат повернулся в сторону другого часового, а затем быстро крикнул ему что-то по-немецки. Элизабетта молила Бога, чтобы он не выдал ее. Второй солдат лишь кивнул: значит, не выдал. Немец направился к задним воротам лагеря, затем вышел за них, расстегнув ремень, словно собирался помочиться.

Элизабетта снова отошла за дерево, глядя на приближающегося солдата. Сердце гулко билось в груди. Она бросила взгляд в сторону стройки. Огня пока видно не было. Ей оставалось лишь надеяться, что Марко успеет к ней вовремя.

Жуткая фигура немца, подсвеченная сзади, надвигалась на нее. Элизабетте захотелось кричать, но она выдавила непристойный смешок. Тень немца становилась все больше. Слышно было, как он хихикает от возбуждения. Звякнула пряжка ремня, потом молния штанов.

Элизабетта изо всех сил старалась не поддаваться панике. Немец уже почти подошел к ней, бормоча что-то на своем языке. Нужно было протянуть руки ему навстречу, но она слишком перепугалась. Марко нигде не было видно.

Солдат грубо обнял ее. Крепко поцеловал вонючим от сигарет ртом. Полез рукой под платье, подбираясь по бедру к трусикам.

Элизабетта пыталась не сопротивляться. Немец засунул свой язык ей в рот. У Элизабетты на глаза навернулись слезы. Солдат повалил ее и прижал к земле. Элизабетта отползла от него и остановилась. Немец решил, что она его дразнит. С хихиканьем он стал подбираться ближе. Схватил ее за руку, подтянул к себе и взгромоздился на нее всем весом.

Вдруг голова его запрокинулась. Тяжесть чужого тела исчезла. Над немцем возник Марко, который держал солдата за голову.

Тот от страха выпучил глаза. Марко ловко свернул ему шею, с хрустом ломая позвонки.

Элизабетта, заглушая крик ужаса, откатилась в сторону.

Немец рухнул замертво.

Марко зашагал к задним воротам лагеря. На лицо он надвинул каску мертвого солдата. Форма пришлась ему впору; на подходе к лагерю он застегнул ремень, будто только что помочился. Другой часовой открыл ему ворота, Марко еле слышно его поблагодарил. Он вошел в лагерь и направился на место мертвого немца, заступая на пост.

Марко покосился в сторону стройки, молясь, чтобы пламя разгорелось быстрее. Он разжег огонь за грудой кирпичей рядом с электрическим проводом, поблизости бросил горючий растворитель и промасленные тряпки. Пожар никто не заметит, пока не полыхнет, и нацисты решат, что это результат чьей-то халатности, а не намеренный поджог. Марко не хотел, чтобы это выглядело как диверсия, иначе лагерь оцепят караулом.

Марко стоял за бараком Сандро, внутри было тихо. Пока что все шло как надо. К Элизабетте он подоспел вовремя. Та перепугалась, но с задачей справилась. Марко покосился в сторону пинии — за ней Элизабетта пряталась, приходя в себя.

Посмотрел в сторону стройки. За горой кирпичей виднелся слабый оранжевый огонек. Наверное, загорелись тряпки. Сейчас полыхнет.

Марко повернулся, обошел барак Сандро и заглянул в окна, как это делали часовые. Заглянул в первое окно, затем во второе. Во мраке еле виднелись спящие фигуры, что лежали на грубо сколоченных деревянных кроватях, стоявших в ряд. Он надеялся найти Сандро, но было слишком темно.

Марко прошел мимо третьего окна и услышал храп — отчетливый звук человеческого дыхания, и у него защемило сердце. Ему хотелось спасти каждого из узников.

Марко вернулся на свой пост. Взглянул на стройку. Огонь стал сильнее. Никто из немцев в ту сторону не смотрел.

Марко вспомнились слова отца: «Война ждет своего часа».

Сначала Марко хотел прогнать мысли об отце, но потом решил воспользоваться воспоминаниями, чтобы собраться с духом. Уж конечно, отец пребывал рядом с ним в эту минуту и присматривал за сыном. Все, что Марко узнал о добре и зле, справедливости и несправедливости, — он узнал от отца.

И сегодня Марко молился о том, чтобы ему удалось восстановить справедливость.

— Пожар! — закричал один из немцев. Часовые переполошились. Все головы в касках повернулись к стройке, в сторону костра, от которого уже занялись растворитель и тряпки. Оранжевое пламя взметнулось в небо, облизывая ночной воздух.

— Пожар, пожар! — показывая на огонь, подхватил Марко, который безупречно владел немецким. Все часовые покинули свои посты и побежали туда, куда он указывал.

Марко помчался к бараку Сандро и распахнул дверь. Узники барака скорчились в ужасе, но нельзя было давать им понять, что он не настоящий нацист. Нельзя рисковать, неизвестно, как поведут себя люди. Нельзя допустить, чтобы что-то пошло наперекосяк.

— Назад! — рявкнул Марко по-немецки. Он лихорадочно высматривал Сандро и его отца. Пленники сбились в кучу, съежившись от страха. Наконец Марко заметил у стены Сандро и Массимо, который пытался нацепить очки.

— Вы двое, а ну сюда! — Он бросился к ним, схватил Сандро за одну руку, а Массимо за другую, потащил их к двери и выглянул наружу, желая убедиться, что никто не заметит их ухода. Все солдаты были на стройке, пытались погасить пожар. Некоторые били его одеялами, другие тащили воду. Нельзя было терять время.

— Сандро, Массимо! — прошептал Марко, выводя их на улицу. — Идемте со мной. Быстрее!

— Марко? — У Сандро отвисла челюсть. Он взял отца за руку. — Папа, он нас выведет.

— Но я не могу идти! Моя нога… — Массимо хромал. — Еще больнее, чем раньше.

— Нам уже пора. — Марко бросил взгляд в сторону стройки. Пламя взметнулось высоко, немцы пытались с ним справиться. Огонь полыхал все сильнее. Никто в их сторону не смотрел.

Массимо удрученно повернулся к сыну:

— Идите без меня, сынок. Я слишком медленно хожу. Мне за вами не поспеть.

— Я без тебя не уйду, — покачал головой Сандро.

— Нужно. Иди. Я тебя люблю.

— Пожалуйста, Массимо… — Марко лихорадочно озирался.

— Забирай его, Марко. — Глаза Симоне-старшего блестели. — Ради меня. Умоляю…

— Нет, — стоял на своем Сандро, но Массимо выдернул из его руки свою руку и бросился обратно в барак.

— Папа!.. — Сандро рванулся за ним.

— Сандро! Пошли! Быстро! — Марко схватил друга за руку, не оставляя ему выбора. Все немцы были заняты тушением пожара. Пока что им не до беглецов, но это ненадолго.

Марко потащил Сандро к выходу, распахнул ворота и закрыл их за собой. Не отпуская Сандро, он повел его к пинии. Из-за ствола вышла Элизабетта и подбежала к ним.

— Сандро!

— Элизабетта? — потрясенно спросил тот.

Но времени на разговоры не осталось.

Марко, Сандро и Элизабетта помчались в темноту.

Сандро со слезами на глазах бежал прочь от транзитного лагеря. За одну руку его держала Элизабетта, за другую — Марко, увлекая вперед. Отец остался в лагере, и Сандро терзала невыносимая боль. От груза вины подкашивались ноги. Он знал, что должен идти с Марко и Элизабеттой, но ему хотелось только развернуться и бежать обратно.

— Отец… — Сандро не сумел закончить.

— У нас нет выбора.

— Надо было его заставить…

— Нет.

— Хоть попытаться…

— Нет, Сандро. Он бы не смог бежать. Надо еще час мчаться без остановки через пастбища и виноградники. Он бы не выдержал.

— Они ведь не станут ему мстить?

— Они проверяли ваши фамилии перед отправкой в бараки?

— Нет, просто посчитали по головам.

— Значит, они не знают, кто сбежал. Твой отец очень умен. Он сам о себе позаботится.

Элизабетта стиснула его руку, придавая Сандро сил бежать дальше. Слезы текли по его щекам. Вокруг сгустилась тьма. Он едва перебирал ногами. Дышалось с трудом. Сердце колотилось от напряжения. Он изо всех сил старался не отставать.

— Cлушай, Сандро, — сказал Марко на бегу. — Немцы поймут, что часовой пропал. Труп они найдут быстро. Обыщут весь лагерь и дома в Фоссоли и Карпи. Нельзя тут задерживаться.

— Да, точно, — тяжело дыша, отозвался Сандро.

— И на вокзал Карпи нам нельзя. Они того и ждут.

— И куда мы?..

— На юг, на вокзал в Модене. Последний поезд на Рим через час пятнадцать минут. Мы подгадали время побега, чтобы успеть на поезд. Если пропустим его, нам придется где-то скрываться всю ночь.

— Ладно. — Сандро все уяснил. Нужно успеть на поезд. Вопрос жизни и смерти.

— Вряд ли солдат из Фоссоли отправят в Модену. У них нет лишних людей.

— В Модене тоже могут быть немцы.

— Знаю. Мы приготовили тебе фальшивые документы. Теперь тебя зовут Джованни Лонги.

— В честь нашей синьоры Лонги. — Сандро вспомнил свою учительницу математики, это было словно вечность назад.

— Мы захватили тебе одежду. На вокзале мы разделимся. Ведите себя так, будто мы незнакомы. Вы с Элизабеттой поедете вместе. Притворитесь парой.

Элизабетта посмотрела на Сандро:

— Мы и так пара.

Марко задыхался.

— Я буду за вами приглядывать, но вы сами по себе.

— Немцам в Модене сообщат о побеге?

— Наверняка да. Надеюсь, они решат, что мы спрячемся в окрестностях Фоссоли, а не попытаемся прорваться в Модену. Так что эффект неожиданности на нашей стороне. Побежим на юг через поля, и все будет хорошо.

Элизабетта сжала руку Сандро.

— Это все придумал Марко. Как вывести тебя из лагеря, вообще все.

— Вот уж нет. — Марко покосился на них. — Просто Элизабетта готовит отличную пасту.

— Что? — спросил запыхавшийся Сандро. — Спасибо, Марко. Не знаю, как смогу тебе отплатить.

— Позаботься о ней, вот и все.

Элизабетта взяла Сандро за руку, и они пошли по булыжной мостовой Модены в сторону железнодорожного вокзала. Марко шел на квартал впереди них; мимо проходили мужчины и женщины. Сандро переоделся в белую рубашку и темные брюки Марко, подпоясанные ремнем, и очистил обувь от грязи. Он выглядел прекрасно, если не считать вздувшейся полосы на правой щеке, которая осталась от удара немца.

Элизабетте было не по себе оттого, что они бросили Массимо в лагере; Сандро мрачно молчал. Марко впереди присоединился к людям, направлявшимся в здание вокзала — длинное прямоугольное строение с арками на фасаде. Она знала, что ему будет трудно найти нужную платформу, ведь Марко не сумеет прочесть расписание поездов. Элизабетта надеялась, что он сам догадается или спросит кого-нибудь.

Элизабетта и Сандро перешли улицу и тоже вошли в здание вокзала. Потолок был сводчатым, помещение большим, на дальней стороне виднелись двери, которые вели к платформам и путям. В зале оказалось всего несколько путешественников с саквояжами и газетами. И, к счастью, ни следа немецких солдат.

— Давай проверим, какой у нас поезд, Джованни, — сказала Элизабетта, назвав Сандро фальшивым именем на тот случай, если кто-то их услышит. Он поджал губы — наверняка нервничал, и она крепче стиснула его руку.

Сандро взглянул на расписание.

— Наш поезд с минуты на минуту прибудет на седьмой путь. Мы как раз вовремя.

— Хорошо. — Элизабетта оглянулась и увидела, что Марко удаляется к выходу на платформу. — Давай подождем снаружи, ладно? Вечер чудесный, а билеты купить можно и в поезде.

— Хорошая идея. — Сандро улыбнулся, они вышли на улицу и направились на платформу седьмого пути. Вдалеке с грохотом показался поезд; круглый луч света от его фонаря стремительно приближался. Пассажиры оживились и выстроились в неровную линию.

Элизабетта была счастлива. Им с Сандро оставалось лишь сесть в поезд и вести себя как влюбленная пара, которой они и были. Они почти добрались до дома.

Вдруг со стороны вокзала, покуривая сигареты, вышли два немца. Элизабетта заметила их краем глаза, но улыбаться не перестала. Сандро, должно быть, тоже их увидел. Он отвернулся и будто окаменел.

Элизабетте стало за него тревожно. В порыве чувств она его поцеловала. Сандро, который явно такого не ожидал, поцеловал ее в ответ и вскоре тоже вспыхнул страстью. Она прижалась к нему со всей любовью.

— Я люблю тебя, — пробормотал Сандро, разжимая объятия.

— Я тоже тебя люблю, — отозвалась Элизабетта.

Поезд, скрежеща двигателем, въехал на станцию, колеса замедляли ход. Пассажиры, которые направлялись в Рим, выстроились в очередь на посадку. Элизабетту и Сандро обступила толпа. Она не спускала глаз с Марко: тот держался сбоку и немного позади, притворяясь, будто читает газету. Элизабетта знала: он заметил солдат и не сядет в вагон, пока не удостоверится, что они с Сандро в безопасности.

Немцы подошли к платформе — видимо, тоже собирались ехать этим поездом. Они непринужденно болтали и курили, но Сандро таращился прямо перед собой, неестественно расправив плечи. Элизабетта встревожилась из-за него и посмотрела на Марко. Они переглянулись, и она поняла: Марко тоже волнуется. Вдруг он бросил газету на скамейку.

Пассажиры встали в очередь и начали продвигаться вперед, на посадку. Элизабетта и Сандро тоже направились следом, причем Сандро смотрел строго вперед. Немцы встали позади них, хохоча в голос, будто говорили о чем-то смешном. Элизабетта не понимала о чем, а Марко, который знал немецкий, был слишком далеко.

Сандро продолжал смотреть прямо перед собой. Элизабетта погладила его по руке, пытаясь успокоить. Марко стал подбираться ближе к ним, на ходу снимая рюкзак.

Элизабетта знала, что там Марко держит пистолет.

Очередь еще продвинулась вперед.

Элизабетта подошла ближе к поезду, и Сандро тоже. Немцы шагали следом, и тут один из них заговорил с Сандро.

Марко сунул руку в рюкзак. Пальцы обхватили рукоятку пистолета. Он заставил себя не спешить. Немцы стояли позади Сандро и Элизабетты. Один из них что-то говорил Сандро, пытаясь привлечь его внимание.

Сандро неестественно застыл.

Марко подошел поближе, чтобы услышать, о чем они говорят.

Первый немец хихикал.

— Твоя фрейлейн вмазать тебе? — спросил он Сандро на ломаном итальянском.

Сандро на негнущихся ногах повернулся. Он не улыбался. Во рту у него пересохло.

— Нет… э-э-э… я ударился, когда…

— Он со ступенек свалился, — влезла Элизабетта, расплывшись в озорной ухмылке. — Если б я ему вмазала, синяк был бы побольше.

Немцы расхохотались. Сандро попытался улыбнуться, но вышло неубедительно. Марко положил палец на спусковой крючок.

Первый немец подмигнул Элизабетте:

— Не верю! Это она била!

— Вот так! — Второй замахнулся, притворяясь, что хочет ударить Сандро, тот от страха инстинктивно вздрогнул.

Первый перестал улыбаться.

— Боишься?

Другой солдат смерил Сандро пристальным взглядом:

— Покажи удостоверение личности.

— Конечно. — Сандро сунул руку в карман, достал фальшивое удостоверение и протянул немцу, но рука его заметно дрожала.

Элизабетта напряглась.

Марко по-прежнему держал палец на спусковом крючке.

Фашист и не подумал пошевелиться и взять документ. Вместо этого он смотрел на дрожащую руку Сандро, продлевая мучительный момент.

Из двери вагона выглянул проводник.

— Поднимайтесь, поднимайтесь!

Немец наградил его суровым взглядом:

— Задержите поезд. Мы еще не готовы ехать.

Кондуктор нервно кивнул и скрылся из виду.

Нацист отнял взгляд с дрожащей руки и посмотрел Сандро в глаза:

— Похоже, ты очень испуган. Что-то скрываешь? Что натворил?

Сандро сглотнул комок в горле.

— Ничего…

— Сомневаюсь. Врешь ты все. — Немец вырвал удостоверение у Сандро, пролистал и хотел было вернуть, но, как только Сандро потянулся за удостоверением, нацист отнял его, явно забавляясь.

Рука Сандро задрожала, зависнув в воздухе.

Марко навел на немцев пистолет, не доставая тот из рюкзака.

Нацист прицелился в Сандро.

— Ты идешь с нами.

Марко вынул пистолет.

Немец мгновенно перевел оружие на Марко, прицелился и нажал на спусковой крючок.

— Нет! — Сандро бросился под пулю, и та угодила ему в грудь.

Рубашка Сандро словно взорвалась и тут же окрасилась кровью. Он попятился, руки безвольно упали.

От ужаса Элизабетта закричала.

Марко моментально выстрелил в обоих солдат. Те замертво упали на платформу.

— Нет! — Элизабетта кинулась к Сандро: тот лежал на платформе, истекая кровью. Она упала на него, сжала в объятиях и разразилась слезами, крича и всхлипывая.

Марко в ужасе подбежал к Сандро. Голубые глаза друга, застыв, смотрели в небо. Тело было абсолютно неподвижно. Сандро уже с ними не было, а из смертельной раны в груди еще вытекала кровь.

Сердце Марко словно разрывалось на части. Его лучший друг погиб, отдав за него жизнь.

— Нет, нет, нет! — плакала Элизабетта, прижавшись щекой к груди Сандро. Все ее лицо было перепачкано его кровью.

Марко, охваченный горем, заставил себя думать трезво. Поезд поспешно уехал — очевидно, машинист хотел избежать неприятностей. Пассажиры с платформы устремились в здание вокзала. Он только что прикончил двух немцев. Скоро придут другие.

Нужно было уводить Элизабетту. Куда и как — Марко не знал. Он убрал пистолет, надел рюкзак и принялся в отчаянии озираться по сторонам.

Загрохотали рельсы. Показался товарный поезд, который шел в южном направлении. Паровоз темной тенью несся к станции. Он уже приближался, но ехал слишком быстро, без остановки в Модене. Это был их единственный шанс.

Марко схватил Элизабетту за плечи.

— Нужно идти!

— Я не могу его тут бросить! Нет!

— Нам пора! Сейчас же! — Марко оторвал Элизабетту от Сандро и перекинул ее, плачущую и кричащую, через плечо. Он спрыгнул с платформы вместе с ней и поспешил через пути.

Навстречу им с ревом несся товарный поезд, он грозно гудел, предупреждая всех убираться с дороги.

Марко присмотрелся к вагонам. Сначала шли деревянные, с закрытыми дверями, но дальше к ним был прицеплен угольный вагон с открытым верхом и лестницей сбоку.

С грохотом подлетел паровоз, на подъезде к станции он слегка замедлил ход. Марко крепче прижал к себе Элизабетту. Ветер, грязь и дым летели ему в лицо.

Марко приготовился. Элизабетта закричала. Поезд взревел гудком. Вагон с углем приближался.

Марко вместе с Элизабеттой бросился к лестнице.

Поезд во тьме мчался на юг, Марко и Элизабетта лежали на горах каменного угля. Он обнял ее, и она зарыдала, содрогаясь всем телом. Рев поезда заглушал ее плач. Мимо проносился город за городом.

Их обдувал ветер, разнося повсюду частицы угля, залепляя им глаза и забивая ноздри. Уголь перепачкал одежду и покрыл их руки, окрасив в черное, словно в знак траура.

Марко смотрел на небо, мучаясь от потери друга. Облака скрыли луну и звезды. Сверху нависла лишь непроглядная тьма. Марко гадал, где кончается эта чернота и кончается ли она вообще, как и само горе, которое не имело конца и края, — оно было безмерным, безграничным и со всех сторон окружало его.

Элизабетта плакала, и Марко страдал вместе с ней, ведь он поехал в Фоссоли, чтобы вернуть ей Сандро. Она любила Сандро, а Сандро любил ее, они принадлежали друг другу. Марко хотел пожертвовать собой ради Сандро, но план провалился. Вместо этого Сандро погиб ради Марко. Умер не тот человек, и Марко это знал.

Он посмотрел на черное и пустое небо.

Закрыл глаза и увидел ту же пустоту.

Он плакал вместе с Элизабеттой до самого Рима.

Марко сидел за столом на кухне, он был совершенно разбит. Угольная пыль покрывала всю его одежду и щипала глаза. Мать поставила перед ним очередную чашку кофе. Он рассказал ей, что произошло в Модене, и она расплакалась вместе с ним. Вид у Марии был совершенно опустошенный и измученный, она все еще не сняла черное платье, которое надела на поминки мужа.

Эмедио тоже сидел за столом и молча плакал. Элизабетта по-прежнему рыдала в ванной комнате.

Мать присела рядом, коснулась его руки.

— Пей кофе, Марко.

— Не хочу, спасибо.

— Ты сделал все, что мог. Не вини себя. Сандро бы точно не стал тебя укорять. Он тебя любил.

Эмедио, такой же опустошенный, кивнул:

— Мне очень жаль, брат.

Марко пригубил кофе, но тот не в силах был смыть угольную пыль во рту — это раздражало и постоянно отвлекало. Горе, вина и ярость слились в комок, который застрял в глотке. Марко посмотрел на брата, сидевшего на противоположном конце стола.

— Как мило, Эмедио. А ты будешь молиться? Молиться за Сандро.

Тот недоуменно моргнул:

— Ну конечно.

— И что это дало? Чем помогли твои молитвы Сандро? Чем они помогли Массимо и другим евреям? Или папе, или Джемме?

— Марко, ты расстроен…

— Да, расстроен. Почему никто ничего не делает? Если бы все не сидели сложа руки, Сандро был бы жив. Папа и Джемма тоже. Массимо был бы с нами. Это безумие! Почему никто их не остановит? — Марко, кипя от гнева, вскочил. — Не надо молиться, брат! Не сочувствуй мне! Папа сражался за то, во что верил! И я тоже! Я бы убил всех немцев до единого голыми руками! Сандро погиб, потому что никто ничего не сделал!

— Нет, — успокаивающе сказал Эмедио. — Тебе нужно отыскать любовь и Бога…

— Не будь таким наивным! — взорвался Марко. — В мире не осталось никакой любви, только ненависть! Где был Бог, когда пуля пронзила сердце Сандро? Почему Бог не забрал меня? Я молил Его об этом!

— Не говори так, Марко! — ахнула мать.

— Послушай, брат. — Потрясенный Эмедио посмотрел на него. — Сандро сделал выбор — он решил спасти тебя. Бог был там, прямо в нем. Сандро дарил любовь, а не ненависть. Не предавай его сейчас. Не отвечай ненавистью на его любовь.

Слова Эмедио ошеломили Марко. Он замолчал. И устыдился, что кричит на мать и брата в поминальный вечер отца. Их лица, искаженные страданием, говорили ему, что он неправ.

Марко снова опустился на стул. Он был растерян, опустошен, раздавлен.

Он опустил голову на руки. Взгляд уткнулся в пятно, темнеющее на половицах. Это была кровь отца.

Позади открылась дверь ванной, оттуда вышла Элизабетта в свежем платье, она была совершенно разбита.

— Я хочу домой, — тихо сказала она.

Элизабетта, окаменевшая от горя, поднялась по лестнице в свою спальню. Марко проводил ее домой, но они не обменялись ни словом. Они вдвоем оказались в аду, но каким-то образом тот был у каждого свой.

Она добралась до спальни, отперла дверь и закрыла за собой. В комнате сгустилась темнота, только в окно проникал луч луны, настолько слабый, что казался призрачным.

Замяукали Ньокки и Рико — отчасти приветствуя хозяйку, отчасти упрекая. Рико остался сидеть у подножия кровати — темной тенью, словно уголь в том поезде.

Ньокки Элизабетта видела хорошо, ее белый мех переливался в лунном свете.

Элизабетте хотелось заплакать, но слез не осталось. Только пустота и разрывающая грудь боль, словно ей тоже прострелили сердце. Поступок Сандро, который нырнул прямо под пулю, ее потряс — а между тем он был ожидаем. Таким уж был Сандро, как всякий мужчина. И Марко тоже. Каждый из них отдал бы жизнь за другого и за нее, вот почему Сандро так поступил.

Она начала расстегивать платье, подошла к своему креслу и заметила на столе раскрытый блокнот. Странное дело… Элизабетта включила свет и увидела записку, там говорилось:

У нее перехватило дыхание. Слезы снова навернулись на глаза. Она провела пальцами по строчкам, чтобы почувствовать отпечатавшиеся на бумаге буквы. Взяла блокнот и прижала к груди. Элизабетта знала, что тоже будет любить Сандро всегда. Любовь не пройдет оттого, что его не стало.

Она вдруг поняла, что идет к черному ходу. Поднялась по пожарной лестнице в сад, пересекла его и опустилась в свой шезлонг с блокнотом, по-прежнему прижатым к груди. Закрыла глаза, полные слез, и вдруг услышала в небе над головой шелест хлопающих крыльев.

Она посмотрела наверх и увидела, что под луной летают сотни скворцов, их силуэты поворачивались, кувыркались, объединяясь в немыслимые изящные фигуры. Она знала, что это называется мурмурация — природный феномен, обычное для этого времени года явление, и все равно это было удивительно. Их прилет в эту душераздирающую ночь был похож на знак от Сандро, такой же верный, как записка, которую она прижимала к груди.

Она наблюдала, как скворцы, летая по небу, образуют вытянутые параболы и эллипсы — математические фигуры, которые он так любил. И тогда Элизабетта поняла: Сандро по-прежнему с ней и всегда будет с ней, даже если он наверху, а она — внизу, он — в небесах, а она — на земле, среди растений, цветов и животных.

Вместе они — это земля и небо, весь мир.

И этот мир полон любви и потерь.

Марко с матерью и Эмедио стояли в проходе открытой усыпальницы, где находилась гробница его отца. Шли похороны. На них явились почти две сотни скорбящих, места внутри на всех не хватило, и многим пришлось выйти на солнце. От полуденной влажности и жара людских тел аромат венков, что выстроились вдоль стен, стал еще удушливее. От него у Марко чуть голова не пошла кругом. Всю прошлую ночь он не сомкнул глаз; хоть он и был совершенно измотан морально, уснуть не представлялось возможным.

Отца хоронили в одной из серых мраморных гробниц, что размещались внутри усыпальницы по обе стороны прохода, уложенные в пять ярусов. Каждая занимала квадратный метр, а глубина составляла три метра. Впереди крепилась бронзовая табличка с выгравированным именем покойного и датами жизни, которые Марко не сумел прочитать. Мемориальная доска его отца была еще не готова, поэтому Нино прикрепил туда лист бумаги с именем покойного. Марко все не мог отделаться от ощущения, что отец заслуживает гораздо большего. Склеп напомнил ему картотеку в Палаццо Венеция.

Рядом с Марко, опершись на Эмедио, стояла мать, которая проплакала всю заупокойную мессу. Марко почти не слушал проповеди, хотя в нужный момент преклонял колени и говорил вместе со всеми, когда требовалось, а затем нес покров с гроба отца и принимал соболезнования от скорбящих. Среди них были партизаны, ветераны Великой войны, старые друзья отца по велоспорту, соседи, завсегдатаи бара, торговцы, персонал больницы, бывшие фашисты и tifosi.

Последние, называя отца его полным именем — Джузеппе Террицци, произносили о нем памятные речи, показывали фото и рассказывали о рекордах Беппе.

— Он мог бы стать одним из великих, — сказал какой-то фанат.

— А он таким и был, — выпалил Марко и замолчал, боясь сказать что-то не то.

В последнее время он только и делал, что говорил что-то не то. Его план провалился. Из-за него погиб лучший друг. Элизабетта пришла сегодня на похороны, и Марко оценил это, но так и не сумел посмотреть ей в глаза. Он не знал, как жить дальше. Он оплакивал Сандро, своего отца, Джемму и Альдо. В его скорбящей душе все эти потери накладывались одна на другую, и он загибался под их весом.

После кладбища в баре «Джиро-Спорт» состоялся поминальный обед, во время которого Марко едва мог ворочать языком. Он присутствовал там только телом, все делал механически. Мало ел, потом помогал убирать со столов, а когда все закончилось, понял, что ему нужно. Он подошел к матери и положил руку ей на плечо.

— Мама, можно я пойду расскажу Розе?

Массимо приободрился, подумав, насколько ему повезло с невысоким ростом. Из транзитного лагеря людей везли в деревянном товарном вагоне, в котором раньше транспортировали скот. С одной стороны вагона откололась доска, и получилось небольшое отверстие — Массимо прижался к дыре носом, жадно вдыхая свежий воздух. Нежданная удача, ведь в вагоне стоял тошнотворный смрад, поскольку людям пришлось мочиться и испражняться по углам.

Поездка была сущим кошмаром, в полнейшей темноте. Массимо не ел уже несколько дней, как и остальные. От жажды кружилась голова. Колени пару раз подгибались, но упасть было некуда, а вывихнутая лодыжка постоянно пульсировала от боли. Дети уже перестали просить еды и воды, только младенцы все еще плакали, разрывая всем сердце. Один малыш рядом с Массимо умер у матери на руках.

Он дремал стоя, но время от времени выглядывал в дыру и видел, где они едут, — в основном это была сельская местность, затем показались горы, несомненно, это были Альпы.

Массимо не знал, куда их везут, но решил, что на север, поскольку становилось все холоднее. Пассажиры вагона привыкли к более теплому климату и были одеты слишком легко. Массимо снова подумал, что ему повезло, поскольку он не лишился пиджака и был единственным мужчиной в галстуке, — все, что у него осталось от былого достоинства.

Ритмичный стук колес начал затихать. Массимо догадался, что они подъезжают к южной границе Польши. Похоже, их везут в трудовой лагерь, поскольку до него дошли разговоры, будто туда отправляют и других евреев из гетто. Он обрадовался: появилась надежда, что там будет еда и питье. Возможно, нацисты дадут им отдохнуть перед работой. По слухам, лагерь этот назывался Освенцим.

Массимо рассчитывал, что в лагере понадобятся услуги адвоката. Он решил дать знать властям о своей профессии. Был уверен, что даже немцы поймут, как он полезен, и отправят его заниматься счетами, учетными книгами или чем-то вроде того. Он всегда умел обратить любой недостаток в преимущество. И этот раз не станет исключением.

Пассажиры заметили, что поезд замедляет ход; в вагоне поднялся нервный шум, полились испуганные слезы. Семьи прижались друг к другу, но Массимо снова подумал, что он везунчик: его-то семье удалось не попасть в трудовой лагерь. Сандро успел сбежать из Фоссоли как раз вовремя. Мертвого охранника немцы обнаружили, но кто сбежал, так и не выяснили. На следующее утро Массимо и других евреев согнали на станцию в Карпи, там погрузили в товарные поезда и отправили на север.

Стоило Массимо подумать, что Сандро, Джемма и Роза остались в Риме, его охватывало облегчение — теперь они вне опасности, в больнице или у Террицци. Как отец, он мог быть спокоен только тогда, когда знал, что его семья цела и невредима. Еще он знал, что может рассчитывать на Беппе, тот обязательно позаботится о Сандро, Джемме и Розе, пока сам он не вернется из Освенцима.

Массимо надеялся, что время в лагере пролетит быстро. Даже если ему придется заняться ручным трудом, он выдержит. Он пережил фашизм, переживет и нацизм. Война закончится, и вся их семья снова встретится в Риме, где Симоне жили уже несколько веков.

Поезд с грохотом остановился. Массимо прильнул глазом к дыре — посмотреть, что происходит. Стояла темнота.

Но где-то вдалеке виднелся свет.

На кухне ресторана Элизабетта трудилась одна — она явилась слишком рано, до прихода остальных. Она готовила пасту «волосы ангела» и сейчас добавила в тесто яйца и разминала его. Пластичная масса размягчалась и согревалась у нее в ладонях, почти как живое существо — человеческое сердце, которое Элизабетта сформировала собственными пальцами.

Она горевала по Сандро, но все держала в себе. Элизабетта не могла перестать думать о том, какая жестокая ему выпала смерть. Не могла смириться, что пришлось бросить его на той станции. Порой ей вспоминались счастливые времена: когда они сидели вместе в Ла Сапиенце или впервые поцеловались на берегу реки. Но приходили ли ей на ум радостные события или печальные, она все равно плакала. И то, что счастье и печаль могут служить одинаковой причиной для слез, ей казалось парадоксальным.

Элизабетта сыпанула на тесто еще муки и продолжила замешивать. Работать-то все равно нужно. Она каждый день приходила в ресторан, выпрашивала у поставщиков товары, торговалась на черном рынке и вела бухгалтерские книги. Страдания, как поняла Элизабетта, — это часть войны, часть жизни. Страдали все. Мужчины, женщины и дети из гетто пока не вернулись. Она скучала по Массимо, Джемме, семейству Диорио, которые прежде жили на той стороне улицы, по своим еврейским клиентам — все они исчезли в тот день. У нее не хватало духу вернуться в гетто. Там царила невыносимая пустота.

Она почти закончила месить. Элизабетта старалась не слишком увлечься мыслями, а то тесто станет слишком жестким. После смерти Сандро немцы стали сильнее притеснять людей, сделались более суровыми. Каждый день выпускали новые указы. Аресты и избиения посреди белого дня на улице превратились в обыденность. Все молились о спасении, веря, что к зиме в Италию войдут союзники, но уже почти наступило Рождество. С каждым днем прибывало все больше беженцев, переселенцев и голодающих.

Она отряхнула с рук муку и подумала о Марко. Только он один и понимал, как ей плохо, да и ему приходилось не легче. Онемев от горя, он исполнял свой долг в баре «Джиро-Спорт» — так же, как и она. Марко заглядывал к ней в ресторан пару раз в неделю, Элизабетта стала учить его читать. Они начали с его имени и усердно тренировались. Она не понимала, почему у него выходит так плохо, но знала, что он старается изо всех сил.

Элизабетта вытерла руки о посудное полотенце, направилась в крошечный туалет при кухне и закрыла за собой дверь. Натягивая трусики, она обратила внимание на их белизну.

Месячные так и не пришли.

У нее никогда не было задержек.

До сих пор.

Месяцем позже Элизабетта вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Она направилась в зал: тот был пуст, только Марко в одиночестве сидел за столом, за которым готовился к уроку. После закрытия ресторана на ночь у них с Марко был свой распорядок. Он приходил под конец рабочего дня, Элизабетта выдавала ему лист с упражнениями по чтению и письму, а потом, пока она убирала на кухне, он их выполнял. Обычно, написав упражнение, он уплетал тарелку пасты, приготовленной днем, но сегодня его любимого блюда, spaghetti a cacio e pepe — спагетти с перцем и сыром пекорино романо — ему не досталось.

Элизабетта подошла к столу: Марко склонился над листом с заданием. На нем был шерстяной свитер и брюки, свет от лампы падал на темные густые волосы. Марко сосредоточенно водил карандашом, закусив кончик языка, как когда-то в школе.

— Как дела? — спросила Элизабетта, садясь напротив него.

— Уже закончил.

— Показывай!

Марко развернул к ней листок, чтобы она могла прочесть написанное. Буквы были крупными, но разборчивыми:

— Браво! — обрадовалась Элизабетта. — У тебя получилось!

Марко, польщенный, улыбнулся.

— Долго пришлось повозиться, верно?

— Это неважно. Мы ведь не на гонке.

— Гонки куда легче, — фыркнул Марко. — Письмо — это сущая пытка! Я тут еще кое-что написал.

— Уже? Дай-ка посмотрю.

— Держи. — Марко достал из рюкзака лист бумаги и положил перед ней. Там крупными, несколько неловкими буквами было написано:

— Что это, Марко? — ахнула она.

— Прочитать? Я могу. Мне помогала мама. — Марко посмотрел на нее очень серьезно, впиваясь в нее своими темными глазами. — Элизабетта, я люблю тебя и всегда любил. Знаю, ты выбрала Сандро, и я тоже его любил…

На Элизабетту нахлынула волна горя и вины, словно она предавала Сандро уже тем, что выслушала предложение от Марко, но перебивать его она не стала.

— Скажу честно: в прежние времена я ненавидел быть на вторых ролях после кого угодно, даже после него. Но все изменилось. Это были самолюбие и гордость, а не любовь. Теперь все это неважно. Я не против быть для тебя вторым, если в итоге стану твоим мужем.

Элизабетту захлестнуло столько эмоций, что она не в силах была в них разобраться. Слова Марко нашли отклик в ее сердце. Столько всего произошло с тех пор, как он попросил ее выйти за него замуж в Апельсиновом саду. Она выбрала Сандро, а не его, и носила ребенка от Сандро, хотя этого еще никто не замечал. Элизабетте было очень неловко, она не представляла, как сообщить ему о своей беременности.

Элизабетта взяла себя в руки.

— Послушай, ты не все знаешь…

— Я знаю, что ты беременна.

— Что? Но как?!

— Я смотрю на тебя с самого детства. Я замечаю все изменения. Платье стало туго сидеть на талии, лицо округлилось, появились щечки и подбородок. — Марко потянулся к ее руке, погладил пальцы. — Думаешь, я бы не увидел? Еще как увидел бы. Я смотрю на тебя всю жизнь.

Элизабетта не знала, что ответить. Она стыдилась, и все же наконец ее состояние заметили, и Марко ее понял.

— Это ребенок Сандро.

— Ну конечно, cara. Я помню, что ты была с ним в ту ночь. Ты мне сама рассказала. — Марко нежно ей улыбнулся. — Знаю, тебе будет нелегко, ведь он погиб совсем недавно, но мы можем помочь друг другу. Мы оба его потеряли, и мы оба его любили. Вот о чем я думаю, и мне становится легче. Это придает мне сил, дарит надежду на будущее.

Сердце Элизабетты наполнилось счастьем.

— Но разве не тяжело тебе будет растить ребенка Сандро?

Марко сжал ее руку и посмотрел ей в глаза:

— Я хочу растить ребенка Сандро. Никто лучше нас с тобой не воспитает этого малыша.

Элизабетта будто онемела. Марко всегда был таким, он постоянно ее удивлял, а сейчас казался более зрелым, даже мудрым.

— Разве не этого хотел бы Сандро, Элизабетта? Чтобы мы с тобой поженились, любили друг друга и воспитывали его ребенка как нашего собственного? — Глаза Марко сияли, он смотрел на нее нежно, но настойчиво. — Клянусь, я буду любить ребенка Сандро так же, как любил его самого. В память о нем.

Марко обуревали чувства, и Элизабетта поняла, что он открыл ей свое сердце и душу.

— И знаешь, что еще у меня на уме, Элизабетта? В каждой паре есть тот, кто ждет. Однажды я сказал тебе, что буду ждать тебя вечно, но тогда у меня не вышло. Я был нетерпеливым. Гордым. Много о себе мнил.

Элизабетта улыбнулась, удивляясь тому, что Марко сумел в таком признаться.

— Теперь я изменился, изменилось все. Я стал другим даже в глубине души. Все, что случилось, сломало меня. Я потерял брата, отца, лучшего друга — черт возьми, Элизабетта, я проиграл войну. Я ошибался в Муссолини и много в чем еще. Это научило меня смирению. — Марко встал, подошел к ней и опустился на одно колено. — Послушай. Я буду тебя ждать. Буду ждать столько, сколько потребуется. Я верю, что однажды ты полюбишь меня так, как люблю тебя я. Возможно, не сейчас, и даже не тогда, когда родится ребенок, но когда-нибудь это произойдет. И я умею ждать.

Элизабетту захлестнула волна любви к нему, а Марко, не отводя от нее взгляда, сунул руку в карман и достал кольцо с бриллиантом, которое уже дарил ей прежде. Свет лампы упал на драгоценный камень в оправе, и тот сверкнул.

— Пожалуйста, на этот раз прими кольцо. Пожалуйста, стань моей женой. Я люблю тебя всем сердцем. — Марко по-прежнему смотрел ей в глаза. — Ты выйдешь за меня?

И Элизабетта с замиранием сердца ответила:

— Да.

Мария сочла, что блюда к свадебному застолью удались: rigatoni с соусом pomodoro, обжаренный на гриле ягненок с запеченным картофелем и свежей морковью, петрушкой, базиликом и томатами из сада Элизабетты. Собрались только самые близкие, и Мария с радостью принимала гостей в зале бара «Джиро-Спорт», который по такому случаю закрыли на весь день.

Роза пришла в красивом синем платье, она сидела рядом с Эмедио — именно он провел чудесную церемонию в церкви. Эмедио благословил трапезу и налил в бокалы игристое вино, но тут все растерялись, не зная, кому же говорить тост, ведь у Элизабетты не было родителей, а Беппе погиб.

— Простите… — Мария поднялась с места, разглаживая нарядное платье. — Наверное, я должна что-то сказать. Ну кто-то же должен — в такой-то день. Не умею я произносить речи и тосты. Никогда в жизни не доводилось. Но кому-то из старших придется. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Беппе тоже не любил речей. Я знаю, что бы он сказал сегодня, но не стану этого говорить. Он сказал бы коротко. Я так не могу, зато могу по-простому. Скажу, что думаю, вот и все.

Все смотрели на Марию, подбадривая ее улыбками. Возможно, ей стоило заранее обсудить с ними свою речь, но она сомневалась, что у нее хватит смелости для тоста в день свадьбы. Как выяснилось, смелости не хватило, но она все равно поднялась.

— Я смотрю на всех, кто собрался за этим столом по такому чудесному поводу — венчанию молодых, Марко и Элизабетты. Они любят друг друга. Мы за них счастливы! Мы любим Марко и рады, что Элизабетта вошла в нашу семью.

Марко и Элизабетта — идеальная пара — улыбнулись. Марко был очень красив в темном костюме и галстуке. А Элизабетта просто сияла в свадебном платье, которое подарила ей Мария, — она сама выходила в нем замуж за Беппе. Элизабетта носила его с гордостью, что порадовало Марию. Прошлое было забыто.

— Месса была чудесная, Эмедио. Мы благодарны Господу, что Он благословил эту семью. Сегодня мы счастливы. — Мария помолчала, набираясь отваги для дальнейших слов. — И все же, глядя на тех, кто собрался за этим столом, я вижу глаза, полные слез. Дрожащие улыбки. Мы ранены в самую душу. Мы страдали. Мы потеряли столько любимых. Беппе, Альдо, Массимо, Джемму, Сандро, Нонну, Людовико, Серафину, наших друзей и соседей. Мы их очень любили. Мы их потеряли. Нам их так не хватает. Здесь нет их — но есть мы. И не будем притворяться, что праздник не отдает легкой горечью.

Мария заметила, что Роза опустила глаза, пытаясь держать себя в руках. Роза жила в Ватикане, а Массимо так и не вернулся из лагеря, и о нем не было никаких вестей.

Мария кашлянула, прочищая горло.

— Не все из вас хорошо меня знают. Я всегда на кухне. И в баре я на кухне, и у себя дома там торчу. Кажется, вообще оттуда не выхожу — хоть на втором этаже, хоть на первом.

Все захихикали — Мария такого и не ожидала.

— Я не знаменитый шеф-повар и не мастак готовить пасту, как наша Элизабетта, моя замечательная невестка.

Элизабетта улыбнулась ей.

— Да и «Джиро-Спорт» — это бар, а не ресторан. Меня и поварихой-то взяли, потому что платить не нужно было.

Все снова засмеялись, и Марию это обрадовало. Она поняла, что произносить речь — значит просто общаться с людьми и говорить им правду; эта мысль ее приободрила, и она продолжила:

— Так вот, я лишь простая кухарка, как любая мать, любая женщина. Каждый день, перед тем как что-то готовить, я открываю холодильник и смотрю, что у меня есть. И всегда чего-то не хватает — тех ингредиентов, которые очень нужны. Все время чего-то недостает. А во время войны — уж тем более. И потому каждый день, перед каждой трапезой, я задаю себе один и тот же вопрос. Что я могу приготовить из того, что есть? — Мария кивнула, чувствуя, что говорит верные слова. — Я задаю себе этот вопрос всякий раз перед тем, как приступить к готовке. Так было всегда, даже когда мальчики были маленькими. Что я могу приготовить из того, что есть?

Марко, Элизабетта и Роза внимательно слушали. Эмедио хмурился: он переживал за нее или, возможно, пытался угадать, к чему она клонит. Мария и сама этого не знала, но говорила от чистого сердца. Она не знала, удастся ли ей донести свою мысль.

— И все равно каждый день, во время каждой трапезы, я беру все ингредиенты, которые у меня имеются. Любые обрезки или остатки, все кусочки. Варю из того, что осталось, и еда всегда получается лучше, чем я ожидала. Это удивляет меня все время. Каждое блюдо. Только вы, пожалуйста, не думайте, я не заношусь. Мы знаем, что все это — заслуга Бога. Это с его помощью я каждый раз в конце концов получаю блюдо, которым можно гордиться.

В голове у Марии прояснилось, нервозности как не бывало.

— Так и жизнь скорбящих. У нас нет того, чего мы хотим. Нет того, что нам необходимо. Нам этого так не хватает. Не хватает наших любимых. Нас постоянно терзает боль.

У Марии задрожали губы; она засомневалась, что сможет продолжить, но все же проглотила комок в горле и взяла себя в руки.

— Но я смотрю на собравшихся за этим столом — и вижу чудесные ингредиенты. — Она любящим взглядом окинула Марко, Элизабетту, Эмедио и Розу — всех по очереди. — Я вижу ингредиенты, которые очень хорошо сочетаются с другими ингредиентами. И знаю, что если мы будем держаться все вместе, как сейчас, то с Божьей помощью приготовим прекрасное, вкусное блюдо, которое напитает нас всех взаимной любовью друг к другу.

Тут все заулыбались, а на глаза Марии навернулись слезы — скорее счастливые, чем печальные. Она сказала ровно то, что хотела.

Мария подняла бокал.

— Я произношу тост за моего любимого сына Марко и его новоиспеченную жену Элизабетту. Мы любим их, с уважением относимся к их браку и семье, которую они создали сегодня. Пусть их будущее будет настолько прекрасным, что удивит даже их самих. За Марко и Элизабетту!

И все подняли бокалы.

Изумленный Марко с такой же изумленной Элизабеттой стояли у застекленного окна детского отделения. По ту сторону стекла находился их крошечный розовый сын, который родился посреди ночи, опередив свой срок. Малыш спал под белым одеяльцем, черты его лица удивительно напоминали Элизабетту в миниатюре. Сложением он больше походил на Сандро, и Марко охватила глубокая грусть оттого, что друг не дожил до рождения сына. Он знал: Элизабетта думает о том же, они не раз это обсуждали. Из-за рождения ребенка их общее горе снова всколыхнулось, хотя теперь и смешалось с радостью.

— Сын. — Марко положил ладонь на стекло, глядя на младенца.

— Сын, — со счастливым вздохом повторила Элизабетта. — С ним точно все будет хорошо? Он здоров? Доктор так и сказал?

— Да, он здоров. Он просто такой же нетерпеливый, как я.

— Ты рад, что он родился?

— Очень. Нет никого счастливее меня, cara. — Марко поцеловал ее, и Элизабетта прильнула к его плечу.

— Ничего, если мы назовем его Алессандро?

— Конечно, — согласился Марко. — Алессандро Террицци. Замечательное имя.

Элизабетта прижалась к нему крепче, и Марко притянул ее к себе. Они были одни в этом крошечном коридорчике без окон наружу, но с улицы сюда все равно доносились смех и радостные крики, ведь сегодня праздновала вся Италия. Именно в этот день в Рим вошли союзники, и весь город ликовал. Война для Рима наконец-то закончилась.

Марко усмехнулся:

— Более исключительного дня рождения и не придумаешь, правда?

— Весь Рим празднует, что он родился, — засмеялась Элизабетта. — Я так благодарна тебе, Марко.

— И я. — Марко обхватил ее обеими руками и крепко притиснул к себе.

Тут в Ватикане зазвонили колокола собора Святого Петра, и толпа у больницы разразилась радостными криками, воплями и пением, все это сопровождалось ревом двигателей машин, грохотом грузовиков и танков.

Элизабетта с улыбкой разжала объятия.

— Наверное, они на набережной. Может, хочешь пойти посмотреть? Рассказать всем о малыше?

— Ты уверена? — спросил Марко, разрываясь надвое. — Я могу остаться с тобой.

— Пожалуйста, иди, мне нужно отдохнуть. — Элизабетта погладила его по щеке. — Я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

— Отправляйся и отпразднуй за нас обоих, ладно?

С довольной улыбкой Марко стоял в фартуке за барной стойкой. Утро выдалось спокойное, светило солнце, клиенты уже занимали столики снаружи для завтрака. Марко полюбил управлять баром, и он уже внес первый взнос за другой ресторанчик в Трастевере. Он переименовал бар «Джиро-Спорт» в «Террицци» и мечтал основать сеть заведений под этим именем, которые будут обслуживать tifosi в память о его отце. Он был не только истинным сыном Лацио, но и сыном Беппе Террицци.

Как выяснилось, Марко оказался превосходным бизнесменом, так что вскоре они скопили достаточно денег и смогли переехать в собственную квартиру. Его проблемы с чтением доктор диагностировал как «словесную слепоту», иначе — дислексию, неврологическое заболевание, которое не имело ничего общего с умственными способностями. Когда Марко узнал диагноз, ему сразу полегчало, к тому же доктор прописал ему упражнения, благодаря которым навыки чтения значительно улучшились.

Марко бросил взгляд на берег реки: там, около Тибра, малыш Сандро играл с друзьями. Его светло-каштановые волосы за лето выгорели, несколько прядей золотились на солнце, этот мальчишка — самый высокий и худой в своем классе — телосложением напоминал заточенный карандаш, в точности как его отец.

Сердце Марко наполнилось покоем, мысли текли свободно. Он сдержал клятву, что дал Сандро: любил Элизабетту всем сердцем, а Сандро-младшего считал собственным сыном. Сандро и Марко были очень близки, хотя они с Элизабеттой еще не сказали мальчику, кто его отец. Они собирались это сделать, но право решать, когда же придет время, Марко оставил за женой.

Годы войны опустошили страну, и пусть те времена остались позади, память всегда была с ним. Марко каждый день думал о своем отце, об Альдо, Сандро, Массимо и Джемме, чью могилу он перенес на еврейское кладбище. Роза и Дэвид теперь жили в Лондоне со своими двумя детьми, время от времени они приезжали в Рим в гости. Мать по-прежнему трудилась на кухне, она радовалась внукам и хранила память о погибших.

Массимо так и не вернулся, а мир узнал об ужасах холокоста. Евреев римского гетто, которые подверглись rastrellamento 16 октября 1946 года, увезли в Освенцим. Из тысячи двухсот мужчин, женщин и детей, высланных из города в тот день, выжили только шестнадцать человек — пятнадцать мужчин и одна женщина, Сеттимия Спиццичино. Нацисты и дальше организовывали свои облавы, но все-таки из двенадцати тысяч евреев Рима выжили, спрятавшись в Ватикане, монастырях, католических школах и чьих-то домах, около десяти тысяч человек.

Марко не переставало тревожить, что не состоялось никакого большого суда, наподобие Нюрнбергского, где бы осудили убийц, устроивших расправу в гетто. Военный трибунал в Риме судил подполковника Капплера, тот получил пятнадцать лет тюрьмы за вымогательство золота у евреев. Его также приговорили к пожизненному заключению за другое преступление — массовое убийство, которое было совершено по его приказу в Ардеатинских пещерах[142]. Марко с удивлением узнал, что Капплера в тюрьме постоянно навещал монсиньор Хью О’Флаэрти, которого Капплер так старался уничтожить. Монсиньор и нацист свели знакомство, и со временем Капплер принял католическую веру.

— Ты разрешил ему играть у реки, Марко? — Хитро усмехаясь, рядом появилась Элизабетта.

— А почему бы и нет? Мы же играли. — Марко обнял ее, притягивая к себе. Сегодня жена надела его любимое платье — в желтую клетку. Элизабетта была прекрасна как никогда, ведь у нее шел уже третий месяц беременности. Оба радовались, что у Сандро появится братик или сестричка. Марко было все равно, какого пола будет ребенок, лишь бы любил велосипеды.

— Но как ты его дозовешься, если что-то случится?

— Ничего не случится. И вообще, я ждал, когда ты придешь. У меня для тебя сюрприз. — Марко поцеловал ее в щеку, затем взял большую коричневую сумку, что лежала поблизости, достал из нее толстый пакет и положил на столешницу. — Кажется, это твое.

— Моя старая рукопись? Как забавно! — улыбнулась Элизабетта, погладив титульную страницу. «Болтливая девчонка». Где ты ее откопал?

— В подвале, в одной из коробок из твоего старого дома. Ты говорила, что написала книгу, но мне ее никогда не показывала.

— Она не удалась.

— Вот уж не верю. Ты же говорила, что хочешь стать писательницей.

— Все девчонки об этом мечтают. — Элизабетта пожала плечами, но Марко заметил, как в ее прекрасных глазах мелькнула искра искушения.

— А ты разве уже не мечтаешь?

— Нет, я слишком занята, да и ребенок скоро родится.

— Но ведь ты бываешь в ресторане только по утрам, к тому же я буду помогать больше. Я точно знаю, с чего тебе нужно начать. — Марко снова залез в сумку, достал оттуда старую пишущую машинку в тонком черном чехле из плотного картона и водрузил на каменную столешницу.

— Моя «Оливетти»? — изумленно рассмеялась Элизабетта.

— Да, я только что ее забрал. Машинку починили. — Марко снял чехол, и на солнце блеснула черная крышка. Он улыбнулся про себя, вспомнив, как в свое время Сандро уговаривал его подарить Элизабетте блокнот. Марко вспомнил о его совете, и ему пришла в голову эта идея, так что друг все еще ему помогал.

— Ну и зачем ты отдал ее в починку?

— Чтобы она стала как новенькая. Я купил ленты и бумагу. Разве ты не хочешь снова писать?

— Не говори глупостей, — отмахнулась от него Элизабетта, но Марко догадался, что ее нужно лишь подбодрить.

— Почему бы и нет?

— Я уже и не знаю, о чем мне писать.

— Ты просто боишься. Но не надо, не бойся. Помнишь, как ты забралась на перила балкона в Палаццо Браски? Или как рулила машиной моего шефа? Тогда ты тоже боялась, но справилась, как всегда. Просто рискни. — Марко кивнул на старую рукопись. — Кроме того, если ты написала одну книгу, напишешь и другую. Ты все время читаешь и постоянно говоришь о новой писательнице. Как ее зовут, ту, которая еще премию получила?

— Эльза Моранте. Она получила премию Виареджо[143].

— О чем она пишет?

— О семье и о любви.

— А как насчет другой писательницы, постарше, которой дали Нобелевскую премию?

— Грация Деледда.

— О чем она писала?

— О семье и о любви.

Марко усмехнулся, но промолчал.

Элизабетта улыбнулась ему в ответ:

— Хочешь сказать, я должна писать о семье и о любви?

— Если тебе это нравится — то да. — Марко снова закрыл машинку чехлом, сверху положил рукопись и вручил все это Элизабетте. — Начинай прямо сейчас. Я присмотрю за Сандро. Ты станешь еще одной великой итальянской писательницей.

— Это не так-то просто.

— Ты справлялась с задачами посложнее. Иди наверх и поработай. Там тихо. — Марко перенес сад Элизабетты на крышу бара «Террицци». Вся семья, включая Ньокки и старикана Рико, с удовольствием выращивала там свежую зелень и цветы. — Ты просто начни, и посмотрим, что получится. А я прослежу, чтобы пацан не свалился в Тибр.

— Возможно, так я и сделаю, — просияла Элизабетта. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — сказал Марко и поцеловал ее еще раз. Довольная Элизабетта пошла наверх, а он смотрел ей вслед, думая про себя: «Спасибо за совет, Сандро. На этот раз я к нему прислушался».