Влажным и теплым, по обыкновению, был тот октябрь. Два года назад, до войны, в такую пору завершался курортный сезон. Конец его называли отчего-то бархатным, хотя на дальние гребни гор уже оседал снег и часто начинало штормить. Отдыхающие увозили с собой самшитовые трубки, шкатулки, инкрустированные мелкими ракушками, открытки «Привет из Сочи», на которых подрабатывал наш сосед, поджарый, вечно не успевающий куда-то дядя Костя.

Два года назад лоточницы еще настойчиво предлагали обратить внимание на горячие пирожки с мясом, на эскимо в шоколаде, а нынче в школе мы ждем не дождемся большой перемены, когда каждый получит по стакану соевого молока с булочкой. Кажется, что во всем белом свете ничего вкуснее этого не осталось. А может, вовсе и не было. Всю жизнь скулили в порту сирены, на пляжах гулял только ветер, всю жизнь над санаториями не увядал запах жженых бинтов и карболки.

Наш двухэтажный, обвитый зеленью дом стоит особняком. Запущенный овраг, пустырь, приморский сквер, сквозь который светится море, и бывший санаторий через дорогу — вот и все соседство.

Когда-то госпиталь считался тыловым, и раненых, привезенных издалека, встречали, как челюскинцев, с цветами и музыкой. Сейчас полуразбитые туристские автобусы ходят к самой передовой, но только невыспавшиеся санитарки дежурят в ожидании их да мы, пацанва, не устаем жадно вглядываться в череду обожженных порохом лиц, пытаясь прочесть в них больше, чем написано в газетах.

По нескольку раз в день мы чиним расправу над Гитлером: прокалываем насквозь, обезглавливаем его и четвертуем, потом лепим из глины эскадрильи неуязвимых краснозвездных «ястребков». А фашисты все наступают, изредка бросают бомбы на город. Ходят слухи, что курорт берегут для фюрера. Как-то зябко становится от одной мысли об этом. И всей нашей бескомпромиссной, несокрушимой веры в победу не хватает, чтобы поправить настроение у мам.

В нашем доме почти не осталось мужчин. Мы — за них. Старшему, Гарьке, уже двенадцать. Он крутит втихаря самокрутки и сплевывает сквозь редкие зубы так длинно, как не удается больше никому. Мне и Токе — по десять. Ваке пошел восьмой. Его только что обрили наголо и расписали зеленкой голову от болячек — узнаешь за километр.

Толька и Валька — братаны. Оба лобастые, ершистые, предприимчивые. Заводилой чаще бывает Тока, а расплачиваются они вдвоем, за компанию или для острастки, не знаю. Вся процедура отрепетирована до мелочей. Сначала в открытые окна доносится длинный речитатив тети Вали, а братья молчат. Затем потихоньку начинает подвывать Вака. Это значит — расправа близка и вот-вот запричитает Тока, что «больше никогда, никогда сроду такого не повторится». Под конец клянет безотцовщину и плачет их сердобольная мама, а сыновья ее успокаивают.

Однажды на проспекте, где до войны проходили праздничные демонстрации, заиграла труба. Раскатилась по кварталам душу веселящая звень. Мы добежали до угла в тот момент, когда под разлапистыми, роскошнолистными пальмами неспешной иноходью проплывала первая шеренга конников. Припорошенные пылью лица и гимнастерки были одного цвета с шинельными скатками. Понуро переступали исхлестанные грязью, иссушенные дальней дорогой кони. А труба звала и звала куда-то, напоминая о временах, когда гарцевали по асфальту на Первомае холеные рысаки с белой перевязью на лодыжках. Послушные трубе, привставали над седлами всадники с подчеркнуто прямыми спинами.

Рассмотреть горниста нам не удалось. Он уже проехал вперед. Покачивались рядом с буркой командира узкие вздернутые плечи. Я решил, что трубач совсем юн, как тот барабанщик, про которого сложили песню. Быть может, он одногодок Гарьке. От этой мысли сделалось сладостно и тревожно.

Штаб кавалерийской бригады расположился в здании нашей школы. Отныне мы стали ходить в среднюю, за два квартала. Парты уплотнили так, что в проходах было не разойтись. Но никто не роптал. А мы с Токой были особенно довольны, что учительница в объединенном классе осталась наша.

Лукерья Семеновна, казацкая дочь, запомнилась мне большой и доброй. Чем-то былинным веяло от ее широкой в кости фигуры, облаченной в просторный ситцевый сарафан, от сочного грудного голоса, которым привораживала она, беседуя с нами. А когда удавалось уговорить ее спеть что-нибудь из старины, класс замирал.

Начинала она негромко, склонив над столом перевитую косой голову. И вливалась в наши души вместе с напевом забубенная лихая тоска по вольнице, по степному неоглядному раздолью и еще по чему-то не виданному и не прожитому нами.

Этой осенью пение вела у нас другая учительница, совсем еще девчонка. Лукерья Семеновна объясняла задания глухо, больше спрашивала, и на переменах украдкой глотала какие-то таблетки. Шел октябрь. На Кубани, в ее станице хозяйничали немцы. А мы никак не могли вдолбить «старичкам» из средней, что не всегда Лукерья наша бывает такой скучной.

Однажды Лукерья Семеновна вернулась с перемены оживленной, нетерпеливой в опросе. У нее хватило терпения лишь в конце урока объявить нам новость. Сам командир кавалерийской бригады, наверное, тот, в бурке, просил нас, школьников, помочь в сборе желудей. Коннице не хватает фуража.

— А разве лошади едят, хи-хи… желуди? — прочирикали с задней парты, где сидели «старички».

— Еще как едят! Только хруст стоит. Чтоб мне!.. — забожился с места наш очкарик Венька по прозвищу Сухарь, покраснел, как будто это ему не поверили.

— Да, Сухарев, да, желуди питательнее, чем картошка. Только на корм их обычно дробят. Чтоб были кони сытые, выносливые! Чтоб всю мразь на полном скаку, сплеча…

Тугая, сжатая в кулак рука взмахнула перед нами и сразила наотмашь кого-то ненавистного.

— Ну-ка, кто вспомнит?..

Голос у Лукерьи дрогнул и подсел, будто надломился. Лицо побледнело вдруг, но песню уже поддержали несколько голосов:

Я не пел — скорее кричал, такие уж были слова, что чем громче они, тем сильнее желание заглушить всех своей решимостью.

загорланил весь класс.

За два дня в окрестных кварталах не осталось на виду ни одного желудя. Их сносили на школьный двор в портфелях, сумках, за пазухой и в карманах — литые коричневые пули, каждая — в Гитлера.

Лишь мы с Токой не торопились нести свою долю. Такого большого дуба, как в нашем дворе, наверное, не росло больше ни у кого. Морщинистый, будто обожженный временем ствол начинался напротив крыльца и уходил в небо столь высоко, что, когда с вершины валился желудь, он успевал отстукать по веткам целую мелодию.

Собрав под дубом первую дань, мы с Токой почувствовали себя богатеями. И, как все богатеи, захотели награбастать желудей еще больше: полный мешок, чтоб еле сошлись тесемочки.

После обеда братья перелезли с ведром через санаторную ограду. А я отправился с корзиной в соседний сквер.

Сиротели аллеи. Лишь кое-где в траве поблескивал желудевый глянец. С моря наволакивало липкую сырость. Капли ее свисали с приувядших былинок. Под пустыми скамьями бродили куры.

Долговязая Зойка, музыкантшина дочь, стояла у обрыва и делала вид, что любуется прибоем, хоть каждому понятно — сторожит хохлаток. Ничего в том постыдного не было. Мне тоже досталось летом пасти здесь кроликов — ужасных обжор и разгильдяев, норовивших от меня улизнуть.

Я хотел посочувствовать Зойке — прохладно все же, коленки у нее из-под платья посиневшие торчат. «Здравствуй», — сказал. А она — ни слова. Только лопатки на спине как крылышки приподнялись. Ну и пусть это будут не ее куры, мне-то что.

— Красивые волны, — сказал я, хоть плескалась внизу, под обрывом, одна серятина.

— Да? — недоверчиво переспросила Зойка, покосившись краешком глаза.

— Роскошный вид, — щегольнул я любимой фразой фотографа дяди Кости.

— Врешь ты все.

— Ну и подумаешь…

Зойка засмеялась своей проницательности и повернулась ко мне совсем.

— А у нас во дворе два дуба растут, и желудей этих… — Она размахнула руками, и я подумал: «Ну, сейчас соврет так соврет». — Желудей этих — не то что здесь. Прямо идешь по ним, а они щелкают.

— Покажешь, а?

— Сейчас не могу, — поскучнела Зойка. — Вечером приходи, может, я их даже в кучку сгребу, чтоб не давили. Это для лошадей, да?

— Для кавалерии.

Чтобы совсем успокоить Зойку, я рассказал ей про кроликов. Она смеялась так, будто потешней ничего отродясь не слышала. В глазах так и прыгали веселые чертики.

Конечно, никуда я вечером не пошел. Внушил себе, что никаких там желудей вовсе и нет, а на самом деле просто сробел. Я стеснялся девчонок, и с Зойкой заговорил лишь потому, что рядом никого не было. А так, в открытую, при всех, прийти к ней домой — да я скорее под танк с гранатами брошусь.

Засыпал я под сладкую канонаду.

— Бам! — падал на жестяную крышу желудь и катился до самого желоба где-то над головой. — Р-р-р.

Все замерло во мне от ожидания. Хоть бы ветер дунул посильней, чтоб сразу очередью, как из пулемета… Вот сейчас, ну… Пожалуйста…

Утром я чуть ли не кубарем скатился с лестницы и замер на крыльце. В глазах зарябило от палых листьев. Они лежали рыжими, нежно-лимонными, шоколадными заплатами на земле, сливались в причудливые узоры. Но чужда была мне их красота; ведь лошади не едят дубовых листьев. А желуди кто-то уже собрал. Хоть бы один остался в насмешку. Без сомненья, это была Вакина «работа». Он был добытчиком по призванию: таскал домой незрелые сливы, запалы от гранат, слепых щенков и выброшенную прибоем щепу на растопку. Карманы его кургузого френчика походили на кладовые и смешно полнили в бедрах его щупловатую фигуру.

Тоскливо прошелся я по двору, пробрался через чердак на крышу, гремящую, с прохладной пустотой за воронками водостока. Длинный желоб исправно хранил все, упавшее с дуба. Даже заплесневевшие кусочки коры. Корзинка быстро загрузнела. И этого было бы довольно для счастья, если бы перед глазами моими не стояло видение рассветной, усыпанной желудями земли.

Днем меня снова ожидал парк. Я все-таки надеялся увидеть там Зойку, хоть и старался не признаваться себе в том. Хорошо бы с ней полукавить. Интересно, как она угадывает, о чем ты сейчас подумал. Одно смущало — что ответить, если спросит, почему за желудями не приходил.

Сквозь тонкую наволочь облаков просеивалось солнце. Блики его дрожали на неухоженных, забитых листьями газонах. В истоме цепенели кусты с блекловатыми, запоздалыми соцветиями. Над влажной землей боролись запахи отмирающего былья и прели.

Пожалуй, сегодня в самом деле было красиво. И море ластилось присмиревшее, с теплым зеленоватым отливом. А поделиться словами не с кем.

Лишь у обрыва, где мы стояли с Зойкой, пожилой солдат покачивал здоровой ладонью, как ребенка, перевязанный обрубок руки. Я прошел совсем рядом, вороша палкой листья, и услышал его тихий говор:

— Ты погоди чуток, не ной… Потерпи, говорю, маленько. Вот приедем к Антонине, она еще рада будет.

По ночам взрослые несли дежурство во дворе согласно какому-то постановлению. Когда настала очередь дежурить маме, я упросил ее взять меня в напарники.

Было уже за полночь. Мы сошли по пропитанным сыростью ступеням крыльца, и темные волосы мамы вместе с плюшевой, такой ласковой на ощупь жакеткой слились с чернотой. Город притаился, не выдавая себя ни единым отблеском огня. В тишине визгливо пропели и замерли наши шаги.

— Бам! — я вздрогнул. — Р-р-р, — проворчало по крыше.

— Ты не бойся, мам, — сказал я, нащупав в кармане заржавелый осколок от фугаски.

— Тебе не холодно?

— Нет.

Мы обошли весь двор до самого сквера, откуда терпко сквозило морем. Желтый язык прожектора вылизал нависшие облака.

Под навесом, где висела на проволоке снарядная гильза — сигнал тревоги, обняв меня, мама стала рассказывать про зимние забавы своей юности.

Я еще помнил снег. От него пахло свежестью. И вовсе не трудно было представить, как летишь на санях, придавленный кучей малой, с самой вершины горы. Грудь мою забивал стылый, режущий воздух. От гиканья парней и визга полозьев замирало нутро. И медленно отходили колени на ледяном, нескончаемо длинном раскате реки…

— Ма, вот бы опять на Урал?

— Да… Мы бы с тобой в лугах саранок накопали. Самое лакомство для ребят.

Мне нравилось сидеть вот так, вдвоем с мамой, особенно в те вечера, когда она брала в руки гитару. Склонив голову на плечо, так что темно-карие глаза ее были почти вровень с моими, она раздумчиво перебирала струны и пела про судьбу-кольцо, про то, как «сидел рыбак веселый на берегу реки, а перед ним по ветру качались тростники». Рыбак-то был веселый, а мелодия протяжная, грустная. Но мне все равно еще и еще раз хотелось услышать историю его необыкновенной любви. Подобно большинству мальчишек, на людях я стыдился всяких нежностей. Погладь меня мама по голове при ком-нибудь из ребят — тотчас отшатнусь, как от ожога. А дома, наедине, нисколько не стыдно было и самому прижаться к ней и чувствовать всем существом своим, что есть у меня самый добрый и понятливый в мире человек — мама.

Гитара и в том году висела на стене нашей комнаты, мама часто обтирала пыль с нее, семиструнной, а в руки давно уже не брала, говорила, что гитара расстроена…

То была до обидного спокойная ночь. Не летали самолеты. Молчала гора Батарейка — городской бастион. Никто из шпионов не рискнул выползти из соседнего оврага, где свирепствовали заросли ежевики и крапивы.

Когда чуть-чуть развиднелось, я сбегал за корзинкой и собрал под дубом долгожданную ночную дань. Очень скромной оказалась она, и все же мне очень хотелось увидеть Ваку в тот момент, когда он придет за желудями. То-то поскучнеет сразу.

Захлопали двери. От сараев, где стояли печурки, потянуло дымком. Я уже собрался уходить, когда из-за угла; позевывая, нарисовался Тока с жестяной банкой в руке.

— Здорово, — небрежно бросил он, словно мы каждый день встречались с ним спозаранку под дубом. Но на корзину все-таки зыркнул и небрежно бровью повел. Вот только с банкой не знал, что делать. В руках ее повертел и так и эдак:

— Слыхал, будто школу нам опять освобождают?

— А как же желуди?.. Ты что говоришь?

— Гарька трепанул. Но вроде точно, приказ им такой. — Тока махнул рукой в сторону гор, откуда погромыхивало иногда в тихую погоду, и прилизал волосы пятерней. Так он всегда делал, чувствуя за собою неловкость.

— А когда они?

— Наверное, чухаться не будут. Сам знаешь, у них раз, два — и ваших нет.

Мы взяли большой мешок, тот самый, с которым тетя Валя ходила в горы менять одежду на кукурузную муку, и сыпали, сыпали в него желуди, поражаясь прожорству дерюжной пасти. Когда подоспевший Вака выгреб из своего кармана последнюю горсть желудей, собранных спозаранку за санаторной оградой, мешок не вырос и наполовину. Мы огорошенно потоптались вокруг. Еще бы хоть полведра. Да где найдешь, если даже овраг обыскан сверху донизу не однажды.

Тогда-то я и бухнул про Зойкин двор. Спохватился, что напрасно сболтнул, но остановиться не смог, и совсем уже невкусно промямлил, как ходят там прямо по желудям, а они щелкают под ногами.

— Г-где это? — От волнения у Ваки вытянулась худая шея.

— Давай беги, как же… Зойка… — В знак небрежения к моим словам Тока хотел поэффектнее сплюнуть, как Гарька, но цыкнул себе на рубаху и заелозил рукавом. — Ждали нас там.

Прекрасный был повод замять разговор. Я даже согласился, что, может, сейчас в том дворе действительно ничего нет.

— И не было, — напирал Тока, уловив мою слабину. — Нашел кому верить. Зубы ее видал?.. Какие, какие! Редкие. Значит, вруша.

Новость ошеломила меня. Но и обидно стало за Зойку. Разве она виновата, что у нее такие зубы? Да и на врушу она совсем непохожа. Наоборот, глаза ясные, в сторону не косят.

Я вспомнил Зойкины глаза и почувствовал, что если сейчас соглашусь с паршивой Токиной приметой, то никогда уже не смогу запросто подойти к Зойке, сказать ей «здравствуй» и после долго буду презирать себя.

— Есть там… желуди.

— Сейчас есть? — поразился Тока.

— Ну конечно! — радостно подхватил Вака. — Много-премного. Аж под ногами — тах! тах!

— Сам не видел и говоришь, что есть? — дожимал меня Тока.

Мы поспорили. Проигравший обязан был провезти победителя на закорках вокруг всего дома, и я уже ощущал у себя под ребрами стоптанные Токины каблуки.

Свирепо скрутив горловину мешку, дернул его на себя. Мешок даже не шевельнулся.

Братья засмеялись, не очень, правда, заливисто.

Солидно поплевав на ладони, взялся за дело Тока. Желуди помотались, погремели немного сверху и затихли.

Втроем, пыхтя и подбадривая себя криками, мы проволокли мешок по дорожке метра полтора, а может, и целых два. Вот это порося откормили! Самое время было напыжиться от гордости. А мы запереглядывались в растерянности: как же теперь с ним, с мешком-то?

Час спустя из нашего двора выехала обтянутая линялым дерматином детская коляска, еще не столь давно служившая персональной каретой Ваки. Она непристойно повизгивала на всю улицу. Одно колесо тилипалось и восьмерило, но наш почетный эскорт хранил полнейшую невозмутимость. Более того, хотелось, чтобы навстречу попалось полгорода знакомых. Но в такое прохладное воскресное утро пацанва еще отсиживалась по домам, а редкие прохожие не проявляли любопытства: чего только не везли в колясках в те годы!

Зойкин двор лежал не по пути в школу, но ехали мы сначала туда. Чем ближе к нему, тем явственней рисовалась передо мной картина: наш кортеж въезжает в калитку, и пацаны, играющие у сараев в чику, тотчас переключают внимание на нас. Мы держимся независимо, осматриваем двор, где, конечно, давно уже собраны желуди, и тут на порог, улыбаясь и протягивая мне руку, выходит Зойка. Я подхожу, говорю: «Здравствуй», и как только ощущаю прохладные Зойкины пальцы, от сараев несется на разные голоса:

— Жених и невеста. Тили-тили тесто.

— Дураки! — кричу я. — Мы же просто за желудями.

А за спиной кривляются и верещат:

— Тесто засохло.

— Невеста сдохла.

— А невеста-то, ой, мамочки, выше жениха!

Я шел за коляской, приволакивая ноги, как за гробом, и колеса заунывно подпевали мне скрипом.

Зойкин дом с улицы не разглядишь. Старинная каменная постройка спряталась за стеною деревьев и виноградных лоз. Двор широк и запущен. У сараев растут два дуба да корявая алыча. Остриженный под уголовника сибирский кот — жертва надвигающейся зимы — диковато поглядывает с карниза. И больше во дворе ни души: бальзам на мою расхристанную душу.

— Где же твои желуди?

Я пожал плечами. Пробежка вокруг дома с Токой на плечах представилась мне в эту минуту приятнейшей из забав. Дубы на месте — значит, Зойка не соврала.

Тока не успел закрепить свою победу нравоучением, как у сараев зашелестели дубовые листья. Предприимчивая натура Ваки не терпела покоя.

— Мальчик, тебе кого? — окликнули его из окна.

— Мне? — удивился Вака. — Никого. — И показал на ладони заморенный желудь сначала женщине, потом нам.

Реакция была странной. Голова тотчас исчезла, а на обвитой плющом веранде появилась другая женщина в восточном, небрежно запахнутом халате. На худощавом, резко очерченном лице откровенное любопытство.

— Вы за желудями, — не спросила, а как бы утвердилась в мнении она, — к Зое.

Оставалось лишь согласиться с ней.

— Так это ты был в парке?

Я опустил голову.

— А Зоя ждала, что ты придешь.

У меня заполыхали уши. Даже шею пощипывать стало. Женщина еще что-то говорила. Слова были приветливые, а поставленный голос резковат, как будто она сердилась. Сдается, нас приглашали зайти в дом, но твердо я уловил лишь одно: Зойка заболела, лежит в больнице.

— Подождите минутку, — попросила женщина, когда мы зачастили отходную: извините и прочее.

Проводив взглядом шуршащее разноцветье, я покосился на братьев. Вака нашел время заняться болячкой на голове. На обветренных губах Токи вызревала ухмылка. Все, теперь дожидайся какого-нибудь прозвища. За ним не заржавеет. Но, странное дело, мысль об этом уже не была столь прилипчива, как прежде. Мелькнула и пропала. Откуда-то издалека нашептывал мне Зойкин голос: «Приходи», и снова по шее прошлись иголочки.

Я поддал Ваке по руке, чтоб не позорил общество. Он не обиделся:

— Знаешь как чешется.

Женщина спускалась во двор, туго перетянутая поясом халата, отчего ее высокая, тонкая в талии фигура стала очень похожа на Зойкину. В такт шагам покачивались два ведра… с желудями.

— Это вам всем от Зои. Вы ведь обещали прийти за ними?

Братья уставились на меня, как будто увидели впервые. Получалось, что знал я все это заранее и скрывал. А если не знал и не догадывался, а Зойка собирала желуди просто так? Без моей просьбы, и ждала? Что ж она, дурочка?

— Все некогда было, уроки, — сказал я смурным голосом.

Высыпая желуди в коляску, так что она наполнилась до краев, Зоина мама хвалила нас за старание, а сама все медлила, словно ждала от нас еще чего-то, кроме «спасибо» на разные голоса.

Вот уж разровняли руками наше сокровище. Передали пожелание Зойке, и скрипнуло колесо. Мы пошли со двора тесной кучкой. Я обернулся. Зоина мама стояла на том же месте и грустно глядела нам вслед.

— Скажите, пожалуйста, а где… та больница?

Лишь по улыбке, озарившей худощавое, такое пронзительное лицо, я понял, как нужны были именно эти слова.

— Сейчас к ней нельзя, карантин. Но я обязательно передам, что вы были.

Теперь мы тянули осевшую по самые оси коляску со всеми предосторожностями, как возят тяжелобольных. Вровень с бортами плескалось желудевое половодье. На нас заглядывались мальчишки и взрослые. Но мы смотрели только вперед.

— А она девчонка — ништяк, — признался Тока. По его шкале ценностей это тянуло на четыре с плюсом.

Тревога закралась, когда мы еще не въехали во двор средней школы. Реденькая стежка из желудей тянулась от дороги к сараю, куда все сносили их. Двери были распахнуты настежь. На земляном полу валялся рваный брезент. Раздавленная сердцевина желудей успела потемнеть. Верно, все забрали еще вчера вечером.

Я поднял одну из побуревших половинок и попробовал ее на вкус. Во рту надолго осталась вязкая горечь.

Нет, не могла уехать так скоро кавалерийская часть. Мы наверняка еще застанем бойцов за сборами и там вручим прямо из рук в руки все, что столь бережно собирали. Уверенность эта задавила отчаяние, но не уничтожила его совсем, и до самого здания старой школы погоняло нас в спины то и другое чувство.

Мы с Токой впряглись в коляску вдвоем, а Вака бежал вперед и распугивал прохожих диковатыми выкриками:

— Эй-эй!.. А ну дорогу!.. Эй-эй!

На выбоинах асфальта коляску подкидывало, что-то кувыркалось и постукивало за нами, но останавливаться было нельзя. Только бы успеть. Быть может, как раз сейчас они садятся в седла…

У ворот школы нас не задержал часовой. На физкультурной площадке валялось полподковы, кому-то на счастье. От брошенной масленки растеклась по крыльцу жирная запятая. Мы медленно объехали притихший двор и остановились с похоронными лицами.

— Ну вот, — сказал Тока.

Ясно, что «ну вот». Опрастывать надо коляску где-то здесь, у оврага. А у кого поднимется рука? Вот если б вернулись конники передохнуть после боя хоть на часок или другая часть…

Мне даже послышался стук копыт, отдаленный, но четкий, как барабанная дробь. Прострочил и оборвался. Но почему вдруг Вака перестал колупать свои болячки?

Раскатисто громыхнуло еще, прорвавшись между деревьями и домами, затем еще, и с разворота прямо на нас обрушился конский топот. У крыльца кони всхрапнули, осаженные сильной рукой, колеса брички протащились по песчаной дорожке боком, две пары сапог — кирзачи да хромки — порхнули по ступеням, и все стихло.

В сказке то было, наяву ли? И не сама ли коляска подкатилась под конские морды: уплетайте, родимые…

Позванивая удилами, гнедые косились на нас заносчиво, даров не принимали.

Потом началась суета, как при эвакуации. Прямо с крыльца сталкивали в бричку какие-то ящики, стопы чистой бумаги, перемазанную краской флягу. При этом утопающий в галифе пожилой уже человек все взывал к осторожности, а сам, едва не уронив короб, стал растирать платком жилистую шею.

Становилось ясно, что в бричке не останется места. Привстав за деревянным бортом, я изо всех сил старался встретиться глазами с пожилым. Неужели не видит, с чем мы сюда пришли. Ну что ему стоит подойти и положить ладонь на затылок, как делал отец, или слово самое нехитрое сыскать. Мне больше и не надо б за все труды. А он, как нарочно, трет свою шею и трет.

— Товарищ командир, — набрался храбрости Тока. — Мы вот тут…

Запыленные хромовые сапоги посторонились, уступая дорогу чему-то громоздкому, завернутому в мешковину. Солдат тоже смотрел очень прямо, нацеленно перед собой. Наверное, до войны он работал грузчиком. Уж очень ловко прирастали тяжести к его округлой спине. Отряхнувшись, он доложил, что все чин чинарем, стало быть, можно ехать, и как-то очень неловко покосился на скорбное Вакино лицо. Видел он нас, конечно, еще как видел.

— Так что у вас, сынки? — спросил наконец пожилой. — Фураж привезли? А коней-то… — Он развел руками. — Война ждать не любит. Спасибо вам за старание…

— Товарищ политрук…

— Едем, едем, некогда варежку жевать, — перебил солдата пожилой, взбираясь на козлы.

— Негоже хлопцев забижать.

— Ну давай краску выбросим, листовки на желудях заквасим. Так?

— Да они ж места не займут, — обрадовался солдат, — и весу-то — вона!

Прежде чем я успел сообразить, что к чему, солдат рванул коляску на грудь, выдохнул с натугой: «Ого!»

— Отставить! — закричали с козел.

Но желуди с веселым перестуком уже разбегались по днищу брички.

— Повторить приказание! — побагровел пожилой.

Осторожно опустив пустую коляску, солдат вздохнул. Мы сжались от окрика, как будто это нас за ослушание могли подвести под самый что ни есть трибунал. Все, что угодно, я готов был сделать в ту минуту для солдата, но не мог сладить даже с собственным языком. Стыдясь своей слабости, я стиснул кулаки и выдохнул, как учила нас Лукерья Семеновна, казацкая дочь:

Мне казалось, от избытка чувств порвутся какие-то там связки. А голос просочился тонко, дрожаще. Но странная была сила у этой песни. Она вытянула братьев в струну, завела назад худые плечи и заставила подпевать:

Пожалуй, мы все же орали, а не пели, глядя на тех двоих, заглушая недосказанное между ними.

На седоватом виске политрука набухла змеистая жилка. Он развернулся к нам и смотрел в упор то на одного, то на другого, словно стараясь запомнить каждого. Зашарила по козлам тонкая в запястье ладонь:

— По коням! По коням приказ был, какого рожна!..

Солдат суетливо заскочил в повозку, гикнул на развороте и, приподняв пилотку над рыжим бобриком волос, помахал нам. Лицо его было светло и озорновато.

Всклубилась из-под копыт, обдала нас мелким прахом земля, и долго я чувствовал на своих губах ее горьковатый привкус.

Иприт — стойкое отравляющее вещество кожно-нарывного и общеядовитого действия, имеет запах хрена или горчицы, поражает кожу, глаза, дыхательные пути человека. Действие наступает через двенадцать часов…

Люизит — стойкое отравляющее вещество кожно-нарывного и общеядовитого действия. Имеет слабый запах герани. При попадании на тело сначала образуется язвочка…

Фосген — бесцветный удушающий газ, сильно действующий на слизистые оболочки дыхательных путей, имеет запах прелого сена, создает остросмертельные заболевания с критическим периодом около трех дней…

Осенью сорок первого я знал все эти нарывные и удушающие так, что их преподлейшие свойства, как говорится, только от зубов отскакивали на уроках военного дела. И не очень удивился, когда однажды в присутствии пожилого мужчины и совсем молоденькой женщины с осоавиахимовскими значками на гимнастерках — так называемой комиссии — меня первого вызвали отвечать к морщинистому стволу шелковицы. Занятия тогда часто проводили под открытым небом, откуда в случае тревоги проще простого было добежать по оврагу до темной дыры бомбоубежища.

Я бойко расправился с устройством противогаза, объяснил, как поступать в случае, если такового под рукой не окажется, а враг применит химическое оружие. И тогда седовласый, осанистый осоавиахимовец, поправив пенсне на орлином носу, задал коварнейший из вопросов: как поступлю я, если вдруг увижу летящий навстречу фашистский самолет?

— Спрячусь в бомбоубежище, — тотчас ответил я. — …Ну тогда в щель.

В ту пору в каждом дворе были отрыты защитные, наподобие окопов, укрытия… И щели нет рядом?.. В канаву лягу… И канавы нет?

«Ну влип так влип», — подумал я и, видно, очень разволновался, потому что мужчина взялся успокаивать меня, повторяя:

— Да ты спокойнее, спокойнее, тебя никто не торопит. Самолет еще далеко, а ты один на дороге, идешь из школы домой.

— Да, ты идешь из школы домой по нашему цветущему городу-саду, и вдруг издалека, — изящно показала узкой ладошкой женщина, — совсем низко…

Приятель мой, Владик, отчаянно тыкал пальцем куда-то вверх.

Учительница Лукерья Семеновна, отчего-то приятно улыбаясь, уверяла, что я, конечно же, знаю, как поступить в таких случаях, просто растерялся немного.

Я повернулся к мужчине и с надеждой спросил:

— Совсем-совсем низко летит?

— Ну да.

— А я по берегу иду…

— Хорошо, пусть по берегу.

— Тогда б я его, гада, камнем!

Все так развеселились, словно я им язык показал. Мужчина потрясся, потрясся грузным, осанистым телом и принялся протирать стекла пенсне, точь-в-точь таких, какие, судя по кинофильмам, носили лишь белогвардейские офицеры. Одному мне было не смешно, потому что, оказывается, всем хотелось, чтобы я спрятался под ближайшее дерево, только и всего. Я представил, как иду из школы обычным путем по тротуару, под сплошным зеленым пологом, сквозь который едва-едва пробиваются солнечные лучи, и подумал о том, что эти взрослые совершенно не представляют, что такое война в условиях курортного города.

После уроков вся наша пацанва обычно играла на пустыре — большой площадке возле дома, куда весной рабочие завезли песок и глину, дранку и кирпич, а начать ту стройку не успели. Мы быстро нашли применение этим материалам: из кирпичей и песка сооружали крепости, из глины лепили пушки и самолеты, из дранки получались превосходные кинжалы и сабли.

В тот день мальчишки нашего дома готовились к большому сражению, создавали боезапас — катышки из глины. Нанижешь такой на конец гибкого прута, взмахнешь им порезче, и летит катыш во врага — ну что тебе пуля. Дело двигалось споро, но как ни увлечены мы были, ухо привычно уловило едва обозначившийся, чуждый звук с неба. Самолет летел высоко, на частом, прерывистом дыхании: «Уа, уа» — так загнанно гудит только «Хейнкель-111».

Все прислушались и согласились, что это «хейнкель», хоть сирены в порту молчали и не надрывались на вокзале паровозы. Видно, ПВО решила пренебречь одиночкой. Заслонившись от солнца, мы искали знакомый силуэт, а обнаружили нечто невиданное и странное: за светлой, подвижной точкой тянулась белая полоса. Она все расширялась и медленно оседала на город.

— Газы, — тихо сказал я.

— Газы, — оробев, подтвердил Тока. А Вака, человек действия, тотчас огласил эту новость на весь двор истошным, проникающим до печенок голосом:

— Га-а-а-зи!

Что тут началось!.. Изо всех дверей вылетали насмерть перепуганные мамы, тети и бабушки, крепко хватали нас за руки, а дальше не знали, куда бежать и что делать. И пока мы популярно излагали суть опасности, тыча пальцами в небо, жена майора госбезопасности тетя Нина Олферова взяла командование на себя. Хрупкая, как девочка, с лицом мадонны, она, по моим понятиям, совершенно не походила на командирскую жену, тем более в военное время. Одно оправдание — всего за неделю до вероломного нападения сыграли свадьбу они. И голос у тети Нины был тонкий, но уверенней, чем у остальных, когда она предложила:

— Давайте все ко мне, у нас комната большая и изолированная.

Ветер дул с гор и медленно сносил белесый, все расширяющийся шлейф как раз на самое побережье. Точно рассчитал, паразит!

С оглядкой на небо все до единого жильцы дома успели сбежаться в просторную комнату Олферовых, захватив с собой харчи да кое-какие вещи, словно в эвакуацию собрались. А мыла не взяли. Бог с ним, что лишь по карточкам его и дают, что в цене каждая четвертинка — жизнь дороже. И чем, как не мылом, следует изолировать помещение от окружающей среды, отравленной боевыми ОВ. Всякому грамотному человеку должно быть ясно — только мылом.

Пришлось бежать обратно. В мгновение ока по кухням реквизировали куски и обмылки. Теперь все зависело лишь от проворства наших рук: успеем замазать пазы и щели в комнате — выживем.

Трещали чьи-то старые рубахи и майки — драли их на лоскуты и тотчас пускали в дело; одержимо постукивали о дерево ножи. Взгромоздившись на венские стулья, мы с мамой тоже конопатили и шпаклевали рамы, колупая от душистого розового брусочка с надписью «Тэжэ». Концы ножниц в моей руке то и дело тыкались мимо щели. Быстрей, быстрей!

Одна лишь бабушка Тюрина, вот уже два месяца не получавшая писем с фронта, куда ушла санитаркой ее дочь, сидела среди узлов сгорбленная, с восковым, заострившимся носом, вперясь взглядом куда-то в угол. Ее оставили в покое после того, как она прошелестела, что не надо суетиться перед смертью — грешно это: чему быть, того не миновать.

А мне о смерти не думалось. Все происходящее очень походило на большую игру, в которой столь дружно участвовали и взрослые и дети. Вот так же бывало до войны на сборе винограда, когда все соседи собирались во дворе с тазами и ведрами и начинался самый настоящий праздник. Приставив лестницы к дому, мужчины штурмовали стены и, срезая на вышине огрузшие, налитые дымчатым соком грозди, кидали их в фартуки женщин. Приподнимаясь на цыпочках, срывали терпкую изабеллу и мы, ребятня. Со всех сторон сносили виноград на чистую большую холстину, и когда клали сверху самую красивую гроздь, она приходилась едва ли не вровень с моим лицом. Урожай делили «по головам», а потом: расставляли в увитой лозами беседке у кого какие находились вино и закуска, и застольннчали, и пели песни, и, просто дурачились от избытка веселья, что большие, что малые.

Бабушка Тюрина тоже, бывало, пускалась в пляс, путаясь в долгом подоле платья и помахивая испятнанной виноградом кистью руки, как платочком. А теперь сидит нахохлившись, словно уже и не с нами вовсе она, а там…

Не то от усердия, не то от испуга, прижало Ваку:

— Пи́сать хочу.

— Боже, горшка-то не взяли, — огорчилась тетя Валя, продолжая проворно работать пальцами.

Вака пострадал немного, покривился и, не встретив больше сочувствия, принялся замазывать замочную скважину. Никто на нее внимания не обратил, а он, глазастый, узрел.

Все одолели, все замуровали, лишь мыла хватило едва-едва, последний переплет окна промазали уже кремом от загара. Все равно газоубежище получилось на славу. Расселись кто на чем в большой, на минуту онемевшей комнате, заговорили отчего-то вполголоса, словно кто мог подслушать. Лишь тетя Нина все не могла успокоиться: присаживалась на уголочек тахты и тотчас вскакивала, чтобы убрать какую-то одежду, то и дело заглядывала в окна, в которые ничегошеньки не было видно, кроме разросшихся кустов жасмина. Дядя Костя, ее муж, нес службу в городе, а там сейчас…

Посидели, принюхались. Вроде бы не отдавало пока ничем, кроме устоявшихся запахов парфюмерии да съестного: чьей-то мамалыги, кабачков на постном масле и, похоже, мясной тушенки, хотя откуда бы ей взяться, если по карточкам в нашем магазине тушенку не отоваривали уже лет сто или двести. Об еде я постарался не думать — сразу вязко становилось во рту.

— Да-а, вам хорошо, — снова заканючил Вака, — а я пи́сать хочу.

— Навязались вы на мою шею… — привычно начала тетя Валя, больше так, для острастки, — все равно уж привстала с места. Но женщины не дали ей ни попричитать вволю, ни развернуться — захлопотали все разом, раздобыли где-то стеклянную банку из-под компота, и Вака утешился, в уголке в полное свое удовольствие. Журчал, журчал, конца тому не было.

Я сидел под деревянным, не окрашенным снизу подоконником и время от времени ощущал, как по тонкой шее моей соскальзывает едва внятная, щекотливая струйка воздуха. Я ежился, заглядывал вверх — никакого просвета; подставлял ладонь — ничегошеньки. Только усаживался поудобней, а она опять змеисто так — юрк за спину.

— Что ты вертишься как юла? — раздраженно спросила мама.

Пришлось сделать вид, что ничего особенного не происходит, и продолжить дознание носом. Я украдкой нацеливался вверх то одной ноздрей, то другой, пока не пролился в меня сторонний, текучий и сладостный аромат.

Пахло цветами… Да, безусловно пахло цветами — той самой геранью, слабый запах которой несет с собой удушье и смерть. Правда, я не мог бы поклясться «на зубариках», что четко помню, как благоухает герань. Но ведь и тот, кто сочинял наставление по химзащите, тоже не был уверен, чем в точности отдает иприт — горчицей либо хреном, так честно и написал: или — или.

Чем больше вдыхал я ноздрями тот воздух, пытаясь вспомнить, как пахнет герань, тем больше дурманил он мою голову, и почему-то хотелось глотать его еще и еще, а не кричать во всю глотку об опасности. Представить только, какая тут паника начнется — боже мой!

— Ты можешь сидеть потише? — просто так, по привычке спросила мама.

До чего же изощренный народ эти немцы — то разит от их газов обыкновеннейшим прелым сенцом, то горьким миндалем, а то цветами, в которые столь приятно бывает зарыться на пустыре с головой и слушать стрекот кузнечиков…

Прошла вечность, и еще немного. Вполне достаточный срок, чтобы вымер весь город. Уже, все страхи пережив, не шептались наши мамы ни о мужьях, ни о немецких листовках, ни о том, что кому-то пришло письмо с тщательно вымаранными тушью строчками. Притихли, осоловели и мы, мелкота, часто дыша ртами. Один только я, исподтишка заткнувший тряпицей пазуху подоконника, доподлинно знал, что все мы, затаившиеся здесь, уже отравлены.

Воздух загустел, хоть режь его на кусочки. Отяжелела дурманом полная голова.

— Доколе сидеть-то будем? — ворохнувшись, подала голос бабушка Тюрина.

Никто не ответил ей.

И вдруг мне почудилось, как по ту сторону стены, где перестало существовать все живое, скрипнула галька… Вот чьи-то шаги отпечатались по ступеням, и дрогнула запертая на крючок дверь.

— Нина! — раздался голос с того света, очень похожий на дяди Костин.

Все молча пережидали, когда исчезнет наваждение.

— Нина… открой же!

Стряхнув оцепенение, тетя Нина бросилась к порогу и, прильнув к двери, выдохнула:

— Костик, ты жив!

— Ну что за шутки?! — осерчал голос.

— Там все уже кончилось?

— Открой же, ну что случилось?

— Но газы, Костик…

— Значит, я мертвец! — помедлив, отчетливо сказали за дверью.

Тетя Нина решительно поддала снизу кулачком, крючок с лязгом отскочил, полетело на пол тщательно промазанное рванье, и на пороге нарисовалось сердитое, широкоскулое лицо дяди Кости. Оно явно удлинилось при виде всех нас, сидящих и стоящих кто где в обществе разнокалиберных кастрюль, и мисок, и баулов. Веснушчатый, лопаткой нос страдательно сморщился:

— Да, газов здесь действительно многовато.

Женщины захохотали сразу, облегченно и радостно, а мы, мальчишки, погодя, но уж зато разошлись, раскатились, подвывая и размазывая слезы, — не остановить. Так здорово не смеялись мы даже на «Веселых ребятах», когда подглядывали эту комедию, повиснув на перилах веранды в госпитале.

— Га-зы, — с удовольствием повторил дядя Костя. — Кто это у вас такой бдительный нашелся?

Все закрутили головами и уставились на меня, как будто я все еще стоял здесь во весь свой рост, а не превратился в махонького, с ноготь величиной человечка. Но Ваке показалось этого мало, и, выставив скользкий от мыла палец как пистолет, он пригвоздил паникера к стенке:

— Во! Он!

Лучше бы сгноили меня в ту минуту всеми боевыми отравляющими: ипритом и люизитом, фосгеном и дифосгеном вместе.

Спасибо Токе, выкрикнул он те слова, что застряли у меня где-то пониже горла:

— А белый хвост! Ведь все же видели, «хейнкель» летел, а за ним… Ведь все же видели!..

— Это отработанные газы, — спокойно пояснил дядя Костя. — Говорят, у фрицев с горючкой плоховато…

Мы выходили на волю будто из склепа. И, ах, как сладок, до головокружения, показался мне воздух, пропитанный яростными ароматами душистого табака, — да, да, конечно же, табака, а никакой не герани, — подгнивших остатков яблок и близкого отсюда моря. Какое это, оказывается, благо — дышать полной грудью и чувствовать, сколь чисто небо над головой, сколь ярка и трепетна готовая опасть листва, сколь безогляден вокруг тебя мир, в котором все только начинается.

Я поймал этого полосатого зверя в овраге, среди колючего хитросплетения терновника и повилики. Когда мне удалось наконец загнать его в сырую и глинистую расселину, откуда бежать было некуда, он выгнул спину и зашипел так злобно и угрожающе, что я застыл в нерешительности: хоть пяться или деру давай. Я закрыл глаза и бросился вниз животом…

До самого дома котенок царапался, норовя укусить меня тонкими, словно иглы, зубами. И лишь в темноте подъезда сжался в молчаливый, вздрагивающий комок.

— Боже, на кого ты похож! — всплеснула руками мама, завидя нас вдвоем.

По-моему, я был похож на самого счастливого человека в нашем городе, хоть на рубахе и зияла дыра, а штаны из светло-серых стали желты от глины. Ведь я так давно мечтал, чтобы у нас в квартире кто-нибудь гавкал или мяукал, как у всех нормальных людей.

Мама отмывала нас в корыте по очереди: сначала меня, потом котенка. Я держал его за лапы, облепленного шерсткой, тощего, как крысенка, а он извивался, и дрыгался, и мяукал так истошно, словно над ним вершили расправу. Потом, по нашим понятиям, следовало напоить котенка молоком. Однако напрасно я пытался сунуть его, бестолкового, мордой в блюдце — он упирался всеми лапами и отряхивался так брезгливо, словно поимел дело с какой-то гадостью. Зато в рыбу котенок вцепился с урчанием.

— Дикарь дикарем, — жалостливо сказала мама. — И кто его, такого малого, бросил?

Но оказалось, что поймал я вовсе не дикаря, а дикарку. Мы назвали ее Чучей.

Чуча прожила у нас год, когда началась война. К тому времени она выросла в красивую кошку с гладкой, в дымчато-коричневых полосах шерстью, с коротким хвостом и острым взглядом зеленовато-желтых с дичинкою глаз. Пожалуй, только глаза и напоминали в ней то злющее существо, которое жило в овраге.

За год я тоже подрос, пошел в первый класс и окончил его. Весной каждое утро по нешироким тротуарам курортного городка до самой школы меня провожала Чуча. Она вышагивала чуть впереди меня, так важно задрав хвост, словно сопровождала кронпринца. Редкие прохожие оглядывались на нас, и я в самом деле чувствовал себя баловнем судьбы. Но стоило нам войти в школьный двор, как роли тотчас менялись.

— Ур-ра! Чуча пришла! — кричали ребята и бежали не ко мне — к ней. И сам я тоже орал со всеми вместе:

— Ур-ра! Чуча!

Она испуганно вздрагивала и прижималась ко мне, ища защиты, хоть знала, что здесь ее не обидят. Напротив, от школьных завтраков, которые давали родители каждому из нас, ей всякий раз перепадали разные лакомства.

Незадолго до начала нового учебного года в круглом павильоне, поблизости от морского вокзала, еще продавали без карточек горячие пирожки с джемом. К зиме и по карточкам в магазинах отоваривали скудно. А первой военной весной стало и вовсе голодновато.

Никто из одноклассников моих уже не подзывал к себе Чучу, пряча в кулаке огрызок окорока или колбасы. И однажды я с грустью заметил, что иду в школу один, без провожатой.

Привыкшая к мясу, Чуча сама стала добывать себе пищу. В двухэтажном деревянном нашем доме давно уже перевелись мыши, и теперь, играя в войну с ребятами, все чаще я встречал Чучу то замершей под дуплистым дубом в овраге, то мягко и бесшумно скользящей в зарослях барбариса, у самого обрыва к морю.

Едва на пригорках пробудилась трава, по нашему дому прокатилась настоящая эпидемия — все завели кролей. Пасли их в парке, словно каких-нибудь коз. Только живший под нами старик Гайда, всегда затянутый в китель, как в мундир, решил быть оригиналом: принес с базара дюжину цыплят да петуха с курицей и выпустил их во двор. С этих цыплят все и началось.

Однажды средь бела дня пропал один желтоклювый. Гайда был человеком дотошным, принципиальным, как он сам любил подчеркнуть, и не успокоился до тех пор, пока не нашел за сараями кучку перьев. С этими перышками, зажатыми в мосластый кулак, он и пришел к нам искать управу на Чучу. Почему именно на нее, а не на того бездомного пса, который рыскал по окрестным помойкам, Гайда объяснить толком не мог, но пригрозил, что если еще обнаружит потраву, то открутит голову кошке.

Понять его расстройство было нетрудно, кому понравится такой разбой средь бела дня, да еще в столь трудное время. Для острастки мама потыкала Чучу мордой в те перышки и взгрела ее рукой. Дня два кошка не показывалась нам на глаза — обиделась. Потом все пошло как прежде. Мы подкармливали Чучу чем могли. И хотя дома она по-прежнему сидеть не любила, порой пропадала где-то до самой ночи, однако цыплят больше никто не трогал. Они росли и набирали силу на радость старику Гайде.

Похоже было, что затея с цыплятами сделала его разговорчивее, чем прежде. Спозаранку он беседовал с выводком:

— Ну, ну, живчики, все под себя гребем? Натуры у вас кулацкие, как я погляжу, а нынче это не модно…

Потом тем же тоном продолжал говорить с тетей Валей:

— Ну, ну, Демьяновна, как настроение в свете событий?.. Живы будем не умрем?.. Курей еще не надумала завести для ребятишек?

— Кормить-то их чем?

— Сами найдут — не баре. Травку, козявку, то да се…

— Ну да, травку-козявку… Своих небось жмыхом подкармливаешь.

— Есть маленько, — нимало не смутясь, соглашался Гайда.

Еще осенью привез он откуда-то на тачке три мешка подсолнечного жмыха — макухи — и теперь распаривал ее по утрам, мешая с зеленью. Макуху все мы, пацаны, уважали. Если удавалось раздобыть обломок коричневатой плитки, то грызли и сосали его вместо леденцов, долго смакуя горьковатый привкус жареных семечек. Обломки перепадали нам небольшие, поэтому три мешка жмыха представлялись таким богатством…

Война теснее сплотила жильцов нашего дома. Сначала во время воздушных тревог мы вместе отсиживались в укрытии, успевая переговорить обо всем, позднее просто выходили во двор, где, стоя под дубом, выискивали в небе вражеские самолеты. Вместе обсуждали последние сводки Совинформбюро и письма с фронта. Вместе окапывали во дворе деревья и виноградник. И только там, где начинались заботы о хлебе насущном, каждая семья обособилась больше, чем прежде: ни гостей, ни складчины, как в былые времена. У каждого своя печурка перед сараями, своя кучка дров, свои кроли, свои цыплята, своя грядка редиски, охраняемая с придирчивой ревностью. Вспоминаю о том не в укор — само время делало людей сплоченней и бескорыстней, но одновременно и жестче, и нетерпимей, чем прежде.

…Голову от второго цыпленка тетя Валя случайно углядела в траве. Гайда тут же собрал и пересчитал свой выводок. Точно: десять осталось. Речь, которую он держал после этого, хорошо слышна была и по ту сторону оврага, где мы играли в войну.

— …Ну я ее накормлю, я ее приголублю! Это ж надо, пакостница этакая, с потрохами сожрала… Погодите, погодите, она еще и до ваших кролей доберется. Она тварь такая, как повадится шкодить, так баста, отучать бесполезно. Ну я ее увижу, я ее накормлю досыта…

Когда я добежал до двора, обгрызенная цыплячья голова лежала перед Гайдой на ступеньке крыльца. Рядом сочувственно переговаривались между собой женщины.

Я хотел выяснить только одно, видел ли кто-нибудь, что потраву сделала Чуча, но, запыхавшись, только и смог выговорить:

— А вы видели… видели?

— Видел! — громыхнул с крыльца Гайда. — С утра здесь ошивалась.

— Ну и что? И что?.. Она каждый день, да, здесь бегает… Это ее дом.

— Вот и отбегалась. Баста!

— И верно, дикая она вовсе, — поддержала разговор тетя Валя. — Не ребенок — разве ей внушишь, чего нельзя, а что можно…

В тот же вечер отец посадил Чучу в корзину и отвез на окраину города, за вокзал. Отец был прав: лучше самим спровадить кошку из дома, чем ее прибьют или отравят соседи.

И все же наутро мы с мамой вспоминали о Чуче так, как принято поминать об умерших: не о том, с каким наслаждением драла она обои на стенах, и, разумеется, не о том, как однажды вместо нового мехового тапочка мама нашла под кроватью изжеванный кусок кожи. Мы вспоминали только хорошее, что возвышало в наших глазах Чучу: ее безупречную репутацию чистюли, ее независимый нрав, которого побаивались даже собаки, ее непревзойденную способность изнывать от ласки и нежности, когда из кухни доносился запах мяса. Разве будет у нас еще такая кошка?

Минул день. А на следующее утро, едва рассвело, мы проснулись оттого, что кто-то настырный скреб лапою в дверь. Я мигом слетел с кровати. За порогом сидела Чуча. Тощая, прилизанная, с укоризной в желтых глазах. Она переступила порог и, победно задрав хвост, прошествовала в свой угол. Я ликовал: Чуча вернулась! Отец озадаченно хмыкал: так быстро разыскать нас в городе… Ну и шустра! Наверняка, пока ехали в автобусе, она запомнила весь маршрут. Мама, поахав, пошла доставать черепушку.

Наевшись супа, Чуча проспала дома весь день. А вечером отец снова повез ее, на этот раз далеко, километров за пятьдесят, прикрыв корзину дерюгой. Вернулся он хмурый и неразговорчивый — кому приятна такая миссия. Сказал лишь, что за окраиной поселка, у самого леса, Чуча долго смотрела ему вслед, но вдогонку, как в первый раз, не побежала. Все же она была гордая кошка.

Из глухих зарослей в овраге я взял ее — в чащобу она, видимо, и ушла. В ту лихую годину, как говорили соседи, бродило по лесам много одичавших домашних кошек. И все-таки по утрам, прежде, чем встать с кровати, я всякий раз прислушивался с надеждой, не раздастся ли за дверью знакомое: коряб, коряб…

Внизу, под нами, голосисто орал петух и басовито вторил ему Гайда: цып-цып-цып. Скрипели и хлопали двери уборных. У кого-то хрипло звонил будильник, напоминая о том, что пора и мне вставать, идти в школу.

Минула неделя. Другие хлопоты и заботы закружили меня. Время было тревожное. По ночам темнота порой взрывалась от яркой вспышки сброшенной на парашюте осветительной ракеты и становилось светло как днем. В порту ухали взрывы. После таких ночей хорошо спалось на уроках. В школе мы готовили концерты для раненых. Дома вышивали для бойцов кисеты.

Однажды я пришел с уроков позже обычного, полез в карман за ключом и замер. У двери сидела Чуча, грязная, ободранная, непохожая на себя. Только глаза светились все тем же зеленоватым, обжигающим блеском да влажно посвечивала вылизанная грудь. Видно, тяга к дому оказалась сильнее гордыни. А я не знал, радоваться мне или горевать. То есть обрадовался-то я необычайно, подхватил Чучу на руки, закружил ее, чмокнул в розовый нос. Сомнения пришли позже, когда я занес Чучу в дом. Ведь Гайда был не из тех, кто бросает слова на ветер. Убьет он кошку, едва попадется та ему на глаза.

На семейном совете решено было оставить пока Чучу дома, никуда не выпускать ее. Пусть поправится, наберется сил, а там видно будет. Я клятвенно обещал ходить на рыбалку, хоть не раз уже убеждался — и в тихие дни совсем никудышный клев на нашем берегу. А осенью, когда катят шторм за штормом…

Мы плохо знали Чучу, надеясь удержать ее взаперти. Она вынесла домашний арест всего два дня. На третий, выйдя погулять на балкон, сиганула на карниз, затем на ветку смоковницы. А там — кому неизвестно, как ловко умела лазать по деревьям дикарка Чуча…

Если верить Гайде, он поймал Чучу на краю вольера с цыплятами, когда готовилась она к прыжку. Не верилось мне, что могла решиться она на столь откровенный разбой: и хитрости и осторожности ей было не занимать. Но мстительные возгласы Гайды звучали убедительно, и никто из соседей не осудил его, когда, сунув кошку в мешок и завязав его тесьмой, понес старик Чучу к морю. Видно, сильно досадила она ему, если не пожалел Гайда даже холщового мешка, правда, старого, латаного-перелатанного.

Я выбежал во двор, услышав гомон и крики.

— Чуча!.. Чуча!.. — заполошно кричали мальчишки с нашего квартала, так же громко, как некогда приветствовали ее у дверей школы. Только не слышалось в их голосах прежнего ликования — одно лишь нетерпеливое ожидание расправы.

Приговор был окончателен и обжалованью не подлежал. Я прочел это по твердо сжатым губам Гайды с белой полоской шрама, оставшейся, как говорили, с той поры, когда работал он грузчиком в порту.

Догнав процессию, во главе которой широко вышагивал Гайда, я заканючил:

— Дя-я… дяденька Гайда… дя-я…

Больше никаких слов в голове не было. Да он, казалось, и не слышал меня, слегка помахивая зажатым в руке мешком.

Ребята приутихли. Чем ближе подходили мы к обрыву, за которым плескались волны, тем вязче становилось это молчание. Ветер гнал по морю свинцовую зыбь. Зябко было и дрожко.

Шагнув к самой кромке обрыва, Гайда коротко размахнулся и бросил мешок далеко в море. Он перевернулся в воздухе, раз, другой, и вдруг разделился надвое: не то порвался, не то развязался. Одна, тряпичная, часть мягко осела в воду, другая, гибкая и живая, плюхнулась и быстро-быстро погребла к берегу.

Все, кто стоял на берегу, ахнули и «забазлали» дурными голосами.

Чуча гребла к берегу.

Первым пришел в себя Гайда. Он схватил здоровенный булыжник и бросил его в кошку. И все, как наэлектризованные, задергались, похватали каменья и стали бросать их вниз. Гвалт стоял невообразимый. Среди всплесков и гребней волн Чуча плыла к берегу.

Я тоже орал как сумасшедший: куда же она гребет, напрямик, на свою погибель, ведь яснее ясного, что здесь ее доколотят. Я замахал руками: прочь, прочь!

И Чуча повернула обратно, в море. Она отплыла так далеко, что камни уже не доставали до того места, повернула вдоль берега, и пока было видно за зыбью ее приподнятую вверх морду, все держалась поодаль от земли. Кто утверждал, что кошки не умеют плавать? Чуча плыла.

Уже можно было и свернуть, там, за соседней скалой, — свобода. А Чуча все плыла и плыла, пока трудно стало различить в серости моря, то ли светлеет там кошачья голова, то ли мелькают белые гребни…

Мне до сих пор хочется верить, что Чуча спаслась и на этот раз вернулась в дикую чащу. Но когда я вспоминаю о тех минутах у моря, одна мысль не дает мне покоя: неужели Чуча решила, что и я заодно с теми, кто бросал в нее каменья. А тогда зачем жить…

Отца призвали в армию прямо с молочного комбината, дав два часа на сборы. Он едва успел заехать домой, чтоб сообщить об этом да забрать с собой документы. Помню, как бегло ворошил он пожелтевшие бумаги, вывалив их на кухонный стол, как, повторяясь, наказывал нам с мамой беречь друг друга. А под окнами уже нетерпеливо гудела полуторка.

На крыльце отец больно притиснул меня к маме и поцеловал. От него привычно пахло свежим обратом и сывороткой. Трудно было представить, что в такой вот будничной серой спецовке, с тряпичным узелком в руке уходит он из дому воевать. Последний раз, по словам отца, держал он в руках винтовку совсем еще юнцом, двадцать три года назад. Тогда курсантом вятской губсовпартшколы охранял он от колчаковских лазутчиков здание бывшего Трифоновского монастыря, где размещалось общежитие и учебные классы.

К вечеру того суматошного дня дворовый телеграф разнес слух о том, что всех мобилизованных в одночасье великовозрастных новобранцев послали для начала не на фронт, а всего лишь за гору Батарейку, подпиравшую город Сочи с востока. Там формировалась новая часть. Свидания не разрешались. Приказ об этом был строг. А мне так хотелось хоть одним глазком посмотреть, как выглядит эта самая «часть».

Я без труда отыскал то место. Стоило лишь пересечь проспект, миновать безлюдные улочки, пройти по тропке вдоль каменистой, огибающей подножие горы дороге, какой-нибудь час ходьбы от дома — и вот он, длинный барак-казарма, да плац перед ним, обнесенные изгородью. Рядом с воротами будочка под дощатым навесом — проходная.

Долго стоял я поодаль, не решаясь приблизиться. В будочку заходили и выходили из нее военные и гражданские, предъявляя документы. А у меня документов не было. И отца нигде не было видно.

Собравшись с духом, я все же приблизился к проходной. У солдата, который сидел в будке, было смуглое лицо горца и тяжелые кисти рук много поработавшего человека. Завидев меня, он смешно округлил глаза, как бы по привычке заигрывая с мальцом, и, тотчас погрустнев, сказал:

— Пройти нэльзя. Вызвать папу тоже нэльзя.

— Мне бы только на минутку его. Записку передать.

— Нэ положено. Служба, — строго пояснил солдат и вдумчиво поглядел на меня.

Я и сам понимал, сколь жалка моя надежда на чудо. Но что поделать, иногда так хочется невозможного. Выйдя на дорогу, которая вела в город, я еще раз с надеждой оглядел барак. Возле него чистили оружие незнакомые мне люди.

— Эй, мальчик! — раздалось из будки. — Там можно, — кивнул солдат через плечо.

За спиной его тянулась такая же изгородь, уходящая в густые, непроходимые заросли терновника. Ничего не поняв, я застыл в нерешительности. Солдат повторил:

— Можно, можно. Там — можно.

И столь по-домашнему мягко, с доверительной простецой звучал на этот раз его голос, что я двинулся вдоль городьбы не раздумывая. Когда я обошел все заросли, передо мной открылась поляна с чучелами в рост человека, на которых, по-видимому, отрабатывали приемы рукопашного боя. Солома торчала из них клочьями. За поляной виднелась казарма. И — никаких ограждений.

Я так тогда и не понял, почему через проходную нельзя было войти на территорию части, а здесь — можно, но с отцом мы все же повидались и в тот раз, и на следующий. А потом дворовый телеграф принес весть, что часть со дня на день должна занять боевые позиции.

От города до передовой, как говорится, было рукой подать. Эта близость особенно явственно ощущалась вечерами, когда в тишине со стороны гор доносились словно бы отдаленные раскаты грома. В госпиталь, расположенный в корпусах санатория «Красная Москва», через дорогу от нашего дома, раненых везли прямо с поля боя.

Те из них, кто мог двигаться, первым делом направлялись на склад — сбросить с себя обмундирование, получить взамен больничное белье. Вместе с обмундированием сдаче подлежало оставшееся оружие и патроны. Не все согласны были с таким порядком. И по пути к складу кое-кто успевал втихаря скинуть в кусты самшита то горсть патронов, то ракетницу, то гранату-«лимонку»… Возможно, в этом была надежда оставить хоть что-то на память о передовой, куда многим уже не суждено было вернуться, возможно, причины были иные. Но нам, пацанве, не приходило в голову доискиваться до тех причин. Старательно обшаривая кусты вдоль боковой аллеи госпиталя, мы каждую находку считали своим заслуженным трофеем.

Из патронов в особой цене были трассирующие: с голубыми, зелеными, красными ободками на пулях. Они эффектно взрывались на костре. Правда, до костра дело доходило редко. Арсеналы наши попадали на глаза кому-либо из взрослых и после соответствующих внушений перекочевывали к морякам соседней части. Но, потирая спины и ягодицы, мы все же продолжали свой «кустарный» промысел — уж очень хотелось нам хотя бы в собственных глазах выглядеть взрослыми.

«Лимонки» рисковал брать не всякий. Обращаться с ними по-настоящему умел только Василек — худой белоголовый парнишка, до войны живший с отцом и матерью в Белоруссии. Он поселился в нашем доме совсем недавно. Но уже успел прославиться тем, что отремонтировал безнадежно испорченную керосинку бабушки Тюриной. У Василька были длинные, чуткие пальцы мастерового, и мы с тревожным благоговением издалека следили за тем, как ловко он вывинчивал запал у гранаты, как бережно ссыпал в ладонь зеленоватые кубики взрывчатки…

Еще мы собирали осколки: рваные куски стали от фугасок и осколочных бомб, которые время от времени сбрасывали на город фашисты, легкие, с острыми гранями куски алюминиевых сплавов от зенитных снарядов. Самым шиком было найти и дать подержать кому-либо теплый еще, только что прилетевший осколок. Поэтому характерный лязг о жестяную крышу дома во время воздушных налетов звучал для нас сигналом к действию: где-то на чердаке, в слое шлака и пыли ждал счастливчика серебристый, зазубренный кусок металла.

В тот день, собравшись напоследок проведать отца, я пошел от дома пустырем. Привычно вглядывался под ноги — не блеснет ли где острая грань металла, и чуть не натолкнулся на Ваку. Он тоже брел, опустив голову.

— Привет, — сказал Вака. Большие темные глаза его улыбнулись, а рот лишь чуть покривился. — Ты куда?

— К отцу, — махнул я рукой на горы, чувствуя некоторую неловкость от того, что Валькин отец уже воевал, а мой еще нет. Ведь если честно признаться, шел я не только на свидание. Шел, зная, что скоро в части минет обед, и добродушный, веселый дядя Федя Соломин — сосед отца по койке, «хлебрез», как он шутя величал себя, щедро черпанет мне со дна котла и гущины от супа, и сдобренной маслом каши.

Помнится, впервые вернувшись из части, я похвастался ребятам, как сытно накормили меня там из настоящего походного котла. Знал, что нехорошо это — вроде как подразнить приятелей, — и все же не утерпел, похвастал. А теперь хоть впору было обратно забирать те слова, столь откровенно избегал моего взгляда Вака.

На днях, когда в госпиталь привезли очередную партию раненых и мы совещались во дворе всей командой, из дому вышла тетя Настя, мать Василька, такая же худенькая, синеглазая, как сын. Наверняка она догадалась, куда мы навострились идти, потому что стала говорить, какие мы скучные: ни во что не играем, кроме как в войну. Потребовала мячик, хотела сыграть с нами в штандер-стоп. Но мячика не нашлось, и она подбила нас поиграть в гуси-лебеди. Волком вызвался быть Гарька. Длинноногий и длиннорукий, он лениво отошел к скамейке под дубом и опустился на нее, откровенно показывая, что соглашается на все исключительно из уважения к тете Насте, чей муж партизанил где-то в Белоруссии.

Серенькое платьице тети Насти удалилось к сараям, на другой конец двора. Оттуда звонко донеслось:

— Гуси, гуси!

— Га-га-га! — вразнобой откликнулись мы.

— Есть хотите?

— Да-да-да!

— Ну летите! — поманила она к себе длинными гибкими пальцами.

— Серый волк под горой не пускает нас домой!

— Ну, летите как хотите, только крылья берегите!

Толкая друг друга, мы бросились в сторону от скамейки, да разве убежать было от Гарьки. Он переловил нас в два счета, как цыплят. Последним остался младший из всех, юркий и изворотливый Вака. Крепко сжав губы, он приготовился не на шутку потягаться в ловкости с Гарькой.

— Гуси-гуси, — зазывно прозвучало вновь от сараев.

— Га-га-га!

— Есть хотите?

— Хочу, — чистосердечно признался Вака.

Мы так вдоволь насмеялись, что у меня под ушами стало больно. А Ваку тетя Настя увела с собой, в дом. На том и кончились гуси-лебеди.

Все это вспомнилось тотчас, едва я глянул на стриженый, бугристый затылок Ваки.

— Наверное, завтра и мой пойдет на фронт. Велели, чтоб приготовились, — сказал я.

Вака кивнул и цыкнул вязкой слюной себе под ноги.

— Хочешь, айда со мной?

— И пошамать дадут? Из котла? — сверкнул на меня глазами Вака. Но тут же засомневался: — Да не-е, кто ж меня туда пустит?

— Пустят. А если чего, скажу, что ты братан мой. И все.

— Да? — недоверчиво посмотрел на меня Вака. Но отказываться не стал. И мы потопали с ним вдвоем мимо старой булочной с перекрещенными бумажными лентами окнами, мимо огромной, свежезасыпанной воронки на главном проспекте, все в гору, в гору…

На территорию части мы пробрались надежным путем, с тыла. Вышли на полянку, где стояли чучела, и замерли, увидев, как топает нам навстречу копна сена, обутая в солдатские сапоги. Следом, будто привязанная, шагала низкорослая кобыленка.

Неподалеку от кустов копна повалилась набок, и выкарабкался из нее тот самый солдат, что стоял на проходной. Отряхнувшись, охлопав себя со всех сторон, он сделал вид, что не заметил нас с Вакой. Прикрикнул на лошадь, с ногами забравшуюся в сено. Но, когда, пройдя немного, я оглянулся, солдат грустно смотрел нам вслед.

Отца нам искать не пришлось — пропылили мимо солдаты с лопатами на плечах вместо винтовок, и пока мы глазели на щеголеватого, перетянутого ремнем «в рюмочку» командира, кто-то потный сгреб нас с Вакой под мышки — и потащил к навесу, подальше от любопытных глаз.

Даже спина на отцовской гимнастерке была мокрой и липкой. Он сильно загорел за эти дни: из-под сдвинутой пилотки проглядывала полоска лба — светлая над коричневым. И пальцы отца стали жестче, и невысокая фигура поджаристей. Он нравился мне таким, в солдатской поношенной форме. Вот только разговоры опять начались домашние, с надоевшими наказами, как следует мне вести себя.

Вскоре отец ушел на обед. А потом и мы с Вакой оказались в гостях у хлебореза Соломина, возле походного котла, из которого струился одуряющий аромат борща.

— А это кто такой? Вроде на довольствии не состоит? — громко спросил Соломин, наклонясь к Ваке грузным телом.

Вжав голову в плечи, Вака покосился в мою сторону.

У меня язык не повернулся соврать Соломину насчет брата, и я бухнул:

— Вака.

— Вака? — удивился Соломин.

— Ну да, Валька он, сосед наш.

— Ах, Валька — совсем другое дело, так и зовите. Валька вроде бы состоит у нас…

Мне достался зеленый отцовский котелок, а Вака хлебал из другого, надраенного до серебристого сияния. Вдоль ободка его блеклыми точками прострочено было: «СОЛОМИН Ф. И.» Бездонными оказались солдатские котелки. Мы черпали, черпали из них и запашистый, с кислинкой отвар, и гущину, а исхода борщу все не было…

В ту осень впервые в наш двор не паломничали курортники, не привлекали их ни свирепые запахи розария, ни кожистые листья магнолий, на которых столь экзотично выглядели нацарапанные гвоздем послания. Само слово «курортник» успело постареть и сподобиться до того, что произносили его вполголоса, как «солярий», «ресторан», «эскимо»…

Опустели в Сочи пляжи и парки.

Через дорогу от нашего двора, в Приморском сквере, начали расти грибы. Наверняка они плодились там и раньше, только никому не было дела до тех даров. Я ходил по запущенным газонам спозаранку, набирал в потемневший от времени кузовок ядреных маленьких крепышей с прилипшими к шляпкам соринками и листьями, и по дому расплывался устойчивый аромат леса. Соседи дивились таким невиданным щедротам, расспрашивали маму, как отличить масленок от волнушки, и вскоре даже поодаль от покосившихся табличек «По газонам ходить строго воспрещается!» я стал находить лишь обломки червивых ножек.

Однажды, послонявшись по скверу с полчаса и сорвав всего-навсего кособокую сыроежку, я собрался было домой, как меня глуховато окликнул мужской голос:

— Мальчик, иди-ко.

В конце дорожки, опираясь на костыли, стоял незнакомый человек в накинутом на худые плечи халате и манил к себе кургузым пальцем. Сердце екнуло, будто застали меня за недозволенным занятием, но подошел я без робости.

Глаза солдата смотрели из-под низко осаженной пилотки куда-то мимо меня. Жесткой, как терка, показалась кожа его лица. Закаменевшие, коричневые скулы, крутые, опаленные дуги надбровий.

— Чего сбирашь-то? — строго спросил он. — Губы, аль чо?

— Грибы.

— Ну так, губы по-нашенски.

Я сказал, что ничего не нашел, и в доказательство встряхнул кузов. Он зыркнул и, склонив голову набок, цепко ухватил со дна сыроежку, поднес к лицу. Поджатые губы раздвинуло тихое, радостное удивление, словно ничего более поразительного отродясь не видывал он. И все лицо заметно отмякло, стали добрей глаза:

— Ишь куда, христовая, забралась… Домовито пахнет.

Ощупал солдат и кузовок, будто проверяя его на прочность:

— Ишь, ладно кто-то смастерил. Все лыко заподлицо… Здесь этаких-то и не ладят, а?

Допытавшись, что куплен тот кузовочек на севере, где жила наша семья, солдат и голосом малость отошел, прохырчался, прокашлялся и, шлепнув ладонями по костылям, сказал:

— А я вишь вот…

Я отвел взгляд от укутанной бинтами ноги, из которой торчали желтые, словно судорогой сведенные пальцы, и почувствовал, как точно так же поджимаются ступни в моих сандалетах.

— Вон там скамейка есть, за кустами, тут рядом совсем.

Но присесть солдат отказался напрочь:

— Расхаживать ее, родимую, надо. А то и вовсе… — Он чиркнул ладонью выше колена. — Ампутация, черт ей не брат. Как думаешь, давать — нет?

— Не! — тотчас воскликнул я. — Ни за что! Нога ведь.

— Вот и я говорю им. Как же, еще и повоевать Худяков не успел, еще ряшку кому надо не начистил, а вы его…

Лицо солдата покривила гримаса. Он справился с ней, лишь ослабевший подбородок все вздрагивал, вздрагивал, и мелко-мелко выстукивали зубы. Солдат вскинул голову и зашагал по дорожке, часто работая костылями. Пестрые сугробы листьев взрывались и опадали за его мосластой спиной.

Я двинулся следом, затем побежал:

— Дядя!.. Худяков!

Из-под опаленных строчек бровей на меня влажно и невидяще оглянулась чужая боль.

— Вы… я вам… хотите, груш принесу, сладкие…

— Груш-игруш, — невнятно пробормотал он. — А ты чего, испугался, что ль?.. Не боись, земеля, не то терпели.

Он еще беспокоится обо мне! Даже подмигнул для успокоения: не то подмигнул, не то поморщился.

— Правда, сладкие груши, вот увидите…

— Не шебаршись, не буду… вот синявочку дай!

И в самом деле синеват грибок — «синявочка». Господи, да я этих сыроежек хоть сто штук… Ну сто не найду, а десяток уж точно.

И снова гляжу и удивляюсь, как теплеют глаза у солдата, поднесшего к лицу никчемнейший из грибов.

— Это заместо наркозу, — пояснил он. — Вот дам соседу понюхать — сразу оклемается, свою Елоховку вспомнит. Молоденький он вовсе, Ванюшка-то, а поди ж ты…

Договаривал бы уж, не маленький, всяких раненых видел, и без рук, и без глаз…

— Куда его?

— И осколок-то — тьфу! — Худяков отчеркнул на ногте самую малость. — Но угадал в позвонок — и амба! Ни рукой, ни ногой…

— Вылечат, — убежденно сказал я, заглядывая в глаза Худякову.

— Кабы так… — ушел он взглядом в морскую, притушенную ненастьем даль.

В то утро мы долго расхаживали с солдатом его ногу. Подстрелили Худякова, как рассказывал он, в первой же передряге — еще и до фронта доехать не успели, как попал их эшелон под удар мотопехоты. Пока вытаскивал раненых из горящего вагона, подпалило его, а как из-за насыпи поднялись в рост, в атаку, тут его пули и нашли. Не повезло Худякову, не повезло немца достать.

— Ты не гляди, что худ, зато жилист, на кулачных без свинчатки укладывал с раза.

Перед распахнутыми воротами госпиталя я еще раз предложил Худякову чего-нибудь принести, может, инжиру вяленого. Он не знал, что такое инжир. Вот если б книгу какую…

«Какую…» Ну, конечно, ту самую!

Накануне войны родители подарили мне книгу, на обложке которой боролось с ледяными глыбами суденышко: «Жизнь и приключения Руала Амундсена». Я прочитал ее, как выпил — одним глотком, столь удивительна была жизнь обыкновенного мальчугана, который решил покорить земной полюс и добился своего. Книгу эту я поставил в изголовье кровати, на самом видном месте, и с той поры не однажды подо мной скрежетали, хрустели, с оглушительным треском разламывались торосы, глубокие трещины змеились черной водой… Я успевал кому-то протянуть руку, случалось, и меня вытаскивали из внезапно разверзшейся пучины, только трудно было припомнить, кому именно обязан я был своим спасением. Скорее всего Руалу.

Я тотчас сбегал и принес Амундсена. Поводив жухлыми пальцами по обложке, от которой еще внятно пахло той, довоенной жизнью, Худяков обрадовался:

— Баская книга… Ты там меня жди, где встретились.

И закостылял, закостылял, не оглядываясь, торопясь, быть может, остаться наедине с пришлой судьбой.

На следующее утро спозаранку я излазил весь сквер, сыроежек нашел и чернушек, то-то сюрприз будет Худякову. Но не пришел он ни в этот день, ни на следующий.

Ночью мне приснилось, как Худякову отнимают ногу пилой. Распластали его на столе дюжие, с застывшими лицами санитары и двуручной, острой — вжик-вжик по живому… Я кинулся к ним: «Постойте! Что творите! Как же он без ноги?» А меня уж кто-то держит, да крепко, и валит навзничь: «Вот мы сейчас твою ногу — ему». Я вырывался изо всей мочи, но хватка у санитаров была железной, и проснулся я в тот самый миг, когда стальные зубья уже стали примеряться по коже бедра, как по полену.

Дрожь потрепала меня и унялась, едва я поднял с пола сброшенное одеяло и натянул по самое горло. Погано было на душе. Неужели Худякову и вправду… А я свою пожалел.

За окном по крыше погромыхивал оторванной жестью ветер. Монотонно ворочал гальку прибой. И наверное, дождь так вкрадчиво, еле внятно шуршал по листьям.

Забытье то забирало, то вновь отпускало меня, и, вглядываясь в смутно белеющие бумажные кресты на стеклах, я не мог отогнать от себя тревожных предчувствий.

Новый день родился в тумане. И дома, и зеленые факелы кипарисов затянуло белесой, колышущейся взвесью. И когда по пути в школу я свернул на дорожку сквера, лишь стволы деревьев прорисовывались вокруг. Жутковато было в том ватном безмолвии, где тотчас увязали даже звуки шагов.

Я прокрался немного вперед и замер. Что-то шаркнуло, почудилось, у обрыва. Самая пора для лазутчиков и диверсантов. «Бди!» — твердили по радио. «Бди!» — кричали плакаты с рекламных тумб. И не далее чем вчера у вокзала схватили двоих, матерых.

Вот и тень колыхнулась, живая… Вот уже ближе она… Бежать! Ну же… ну!.. А ноги не оторвать от песчаной, укутанной листьями дорожки, не оторвать и с места не сдвинуть. Ах как праздновали труса колени мои, как душа обрывалась в отчаянии… пока взгляд не схватил порхающие по бокам той тени крылья не крылья…

— Худяков! — закричал я и бросился к нему, чуть не сбил с костылей.

— Ну чего ты, чего, земеля… — успокаивал он, гладя меня по голове неловкой ладонью. — Ишь, пужливый какой.

— Я думал, тебе ногу отрезали.

— Цела пока… Да нет, ну что ты… Суди, ну какой из меня инвалид. Ты суди! — Он сжал кулак до синеватой, отливающей глянцем белизны, словно продолжая застаревший, безнадежно затянувшийся спор. — Да не гляди, что худ, не гляди! Это я здесь, на одних уколах, а в роте… Не-ет, повоюем еще и сдачи кому надо дадим! — Он пошарил в карманах полосатого халата и достал пулю, непохожую на те, что научили меня вынимать из заряженных патронов от трехлинеек. — Во!

Округлый конец пули был с одного боку присплющен, потемнела, полосами пошла его красноватая медь.

— Ишь, взять меня хотела, а не взяла, не-ет. Породу нашу так просто не возьмешь. На нее еще пуля не отлита… На! На память будет от Худякова, — и протянул мне ту пулю. А я, догадываясь, откуда она взялась у него в кармане, руки не поднял: да разве ж можно дарить такую?

— Бери, бери, — разгадал мои сомнения Худяков, — У меня еще одна есть про запас. Вот тута! — ткнул он себя в бедро. — Скоро и эту выколупнут. Ряликвия, черт ей не брат.

Он усмешливо покривился, поморгал опаленными строчками бровей и вдруг сказал, что очень уважил я раненых той самой книгой. Вслух читали всей палатой, а теперь уж в другую пошла она.

Я принял похвалу книге как должное: еще бы, такие приключения там описаны, представить — жуть берет. Но Худякову запало в душу совсем иное:

— Настырный мужик этот Амундсен. Этак в жизни и надо: она тебя ломает, а ты — ее. «Понял» на «понял».

Так мы и вспоминали взахлест, словно бы прочли разные книги: я — про спасенных людей да про белых медведей, Худяков — про авторитеты, с которыми не считался Амундсен, — доказывал делом свою правоту, и точка. Уж очень грели душу его эти посрамленные авторитеты. Когда Худяков говорил о них, голос его взрывался язвительным смехом, а костыли взлетали отрывистей и чаще, словно шел он напоказ перед кем-то.

Пора было в школу, наверное, уже прозвенел звонок, а мы все кружили и кружили по размытым туманом аллеям.

— А Ванюшка про Амундсена читал?

— И Ванюшке читали… Книга, она, ишь, тоже — какая лечит, какая калечит…

Мне показалось — что-то не договорил Худяков про соседа своего по койке.

— Ему плохо… совсем?

— Лечит она, лечит, — будто не расслышал вопроса Худяков.

Раза два присаживался он на скамью, сворачивал из четвертинки бумаги козью ножку, тщательно уминал в ней пальцем махру и бил, бил, ожесточенно и терпеливо бил по кремню стальным бруском — кресалом, пока от жидковатых искр не начинал тлеть пропитанный бензином трут. Раскуривая ту ножку, Худяков натужно кашлял, отхаркивался, тянул в себя воздух так, что десны проступали сквозь пятнистые щеки, и лишь успокоясь, что не затухнет махра, затягивался сладко и неторопко, блаженно щуря глаза и отгоняя от меня ладонью въедливый дым.

Я обещал сыскать на берегу моря такой кремень, чтоб искры из него сыпались ручьем. Хорошие кремни стали редко встречаться — все подобрали и приспособили к делу, но если в воду зайти подальше в той самой бухточке… Найду, честное слово… И Худяков верил, что непременно отыщется такой камень, согласно кивал головой.

В школу я опоздал даже на второй урок. Проще всего соврать бы что-нибудь про туман, к той поре совсем поредевший. Но на все расспросы учительницы о причине прогула я упорно молчал, чем неимоверно заинтриговал весь класс. Я чувствовал себя пленником на допросе и готов был умереть, не выдав тайны. Но расстреливать меня Лукерья Семеновна не стала. Она лишь вздохнула и сказала, что, вероятно, мама моя лучше знает, где пропадал во время уроков ее сын. И я пожалел, что не могу развязать разом этот узел — достать из кармана и протянуть на ладони фашистскую пулю, которая не взяла Худякова. Мне казалось предательством поступить так. Слишком дорогим представлялся и сам подарок, и знакомство, и история с книгой, чтобы перед десятками умирающих от любопытства глаз превратить все это в обыкновеннейшее хвастовство. Так ведь скажут, точно, — хвастун.

Всю следующую неделю я наведывался в сквер утром и вечером. Карманы моих коротких штанов оттягивали увесистые, обкатанные волнами кремни — один для Худякова, другой — для соседа его Ванюшки, который временно не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Но «земеля» мой все не приходил и не приходил. Я все передумал и так решил: увижу его с одной пустой штаниной, конвертиком заправленной кверху, скажу, что я его такого еще больше уважаю и люблю. Люблю и уважаю, так и скажу.

Тревожной и длинной запомнилась мне та осень, быть может, еще и потому, что никто из раненых, у кого ни спрашивал я, ничего не мог сказать о Худякове. Не слышали о таком, и все. А про Ванюшку рассказывали, только всякий раз про другого. О книге я и вовсе не поминал вслух, но, тоскуя по ней, гордился, что врачует солдатские раны железный Амундсен. Раненым эта книга нужнее — так рассудила мама.

Туристские автобусы каждый день привозили и увозили бойцов, кого — долечиваться в тыловом, кого — домой подчистую, кого — воевать. И мне так хотелось верить в справедливость всего происходящего на земле, что все мысли о Худякове изгнал я, кроме одной: конечно, разгулял он свою дважды простреленную ногу и отправился, как хотел, в самое пекло битвы. И каждый раз, когда сообщали в ту пору о наших малых пока победах, все казалось — это сдачу дает фашистам Худяков.

Старомодным показалось мне его имя — Евсей. Да и сам он, сутуловатый и сухорукий, с аскетическим выражением лица, выглядел маленьким старичком. Кожа лица была блеклая, с синевой, гуще всего залегавшей под глазами, тоже синими и тоскливыми.

Познакомились мы случайно. За оврагом, в домишке, возле которого обычно хлопотала бойкая бабуся, вдруг появились новые жильцы: мамаша с сыном. Никогда прежде не заходил я в этот двор, а тут, шагая мимо, остановился. Уж очень чудно выглядели потуги «старичка», хотевшего подвинуть под яблоню садовую скамью. Он выгибался дугой, пробовал просунуть плечо под дубовую плаху, но колени стригли воздух, а скамья не двигалась с места. На яблоне сиротел желтоватый, тронутый дряблостью последыш.

Вместе мы приподняли и переставили скамью в два счета. Виновато улыбнувшись, парнишка сунул для знакомства костлявые пальцы, такие озябшие, словно уже зима была на дворе. И лишь тогда во мне щемяще шевельнулась догадка: блокадник.

Осенью сорок второго это слово звучало на особенный лад. В нем жили скупые сводки Совинформбюро о мужестве защитников Ленинграда, сражавшихся в окружении второй год, но в нем покряхтывала и сама смерть, не та — от бомб и снарядов, к обличью которой мы все привыкли, а пострашней, берущая на измор, леденящая стужей нетопленого жилища, не увернуться, не спрятаться в канаве от такой смерти. По слухам, в блокадном городе давно уже не осталось ни кошек, ни собак.

— Из Ленинграда? — спросил я новенького.

Он кивнул, хлюпнул остреньким носом и по-птичьи ткнулся им под мышку, как под крыло.

— Страшно было? — брякнул я первое, что пришло в голову.

— Было, — как эхо, бесстрастно откликнулся Евсей.

Мне сразу расхотелось спрашивать о блокаде. Не хочет рассказывать о ней, и не надо. Может быть, оно и вовсе запретное слово — «блокада», как стало запретным паникерское слово «отступление». «Наши войска оставили город…» — совсем иное дело.

Встав на скамью, Евсей сорвал с ветки сморщенное с одного бока яблоко, повалтузил его рукавом мышиного цвета френчика и протянул мне:

— Хочешь?

— Ты что?! — отпрянув, сказал я. — Ешь, ешь…

Он схрумкал яблоко наспех, почти не прожевывая, и снова виновато, кривенько так улыбнулся. Бегать Евсею не разрешали. Мы постояли под корявыми оголенными ветками, поболтали о всякой всячине. Я в третьем учился. Евсея записали в пятый. Он спрашивал о школе, куда еще не ходил, но слушал меня рассеянно, шевеля тонкими, костистыми пальцами, словно проверяя, движутся ли они. Я едва отвел взгляд от этих пальцев, хоть понимал, сколь нездорово такое любопытство. А куда же девать свой взгляд, если и в запавшие глаза Евсея смотреть больно?

Солоноватый свежий ветер тянул вдоль оврага. Раскачивались над нами, поскрипывая, тугие ветви. Сквозь сплетение их просачивалась светлая, не запятнанная ни единым облачком голубизна.

Чувство неловкости, которое я, хоть и худой, но здоровый, испытывал перед первым встреченным мной блокадником, понуждало тараторить и тараторить, лишь бы не молчать. И я обрел истинное облегчение, когда на порог дома вышла подчеркнуто прямая сухопарая женщина.

— Евсей! — окликнула она негромко. — Пора гаммы…

— Мама зовет, — кротко кивнул он и побрел по дорожке, сутуля узкую спину.

«Какие гаммы, — подумалось мне. — Ему бы сейчас ломоть хлеба потолще, с маргарином».

Выйдя на улицу, я постоял, дождавшись, пока сквозь кусты терника не просочились трепетные аккорды. Рожденные нетвердой рукой, будто на ощупь, они замерли на мгновение, возникли вновь и уже не умолкали, заглушая тонкий посвист ветра.

Очень глупо влип я в эту историю. Случилась она весной сорок третьего, когда отца выписали из госпиталя и мы втроем отправились из Сочи в Сибирь, к дедушке с бабушкой.

В Тбилиси нам повезло сразу закомпостировать билеты на Баку. Сообщив эту новость, отец заторопился еще по каким-то делам, осунувшийся, взвинченный дорожными хлопотами, а мы с мамой остались сидеть на чемоданах.

В зале ожидания висел густой запах черемши, перебивавший все остальные привычные запахи вокзалов. От нервного тока толпы, валившей мимо нас, от гортанных разноязыких выкриков обычно мягкая в общении мама тоже заразилась беспокойством и нетерпением. Она уже не пыталась оттереть послюнявленным платком мое чумазое от паровозной гари лицо — всю дорогу торчал я у окошка, не настраивалась вслух на желанную встречу со своими родными, только шпыняла меня за непоседливость и глядела, глядела в ту сторону, куда ушел отец.

Я старался сидеть как паинька, сложив руки на коленях, но плохо у меня это получалось. Совсем рядом, за стеной, ждал меня большой южный город, которого, судя по всему, я так и не увижу. А ведь чего проще — скользнуть в распахнутую дверь, откуда валит народ, и вот она — привокзальная площадь. Обойти ее — пять минут, а мы томимся в безделии уже добрый час, и еще неизвестно, сколько будем сидеть так.

— Ма, я в уборную.

— Начинается, — с досадой произнесла мама. — Потерпи до папы, видишь, что тут делается.

Я подождал ровно столько, сколько, по моим понятиям, требовалось для успокоения маминых нервов, и демонстративно начал ерзать на чемодане.

— Ох, горе ты мое!.. Ну что мне с тобой делать? — огорченно заозиралась мама. Уж так не хотелось ей меня отпускать, словно чувствовала, что добром это не кончится. Но повод был серьезный…

Стрелка с надписью «муж» показывала вниз. Там, в сизоватом от табачного дыма подвале, я честно исполнил то, за чем отпросился. Потом, поднявшись наверх, вспомнил все строжайшие наказы мамы, воровато оглянулся и пристроился вслед за неторопливо шагающим к выходу бешметом…

На асфальте привокзальной площади, возле дощечки «санпропускник» толпились наголо обритые, сизоголовые новобранцы. У сатураторной стойки, совсем как в мирное время, чинно стояла очередь. Мне сразу захотелось пить — так заманчиво звенели стаканы под струей газировки, так рубиново посвечивал сироп, наверняка на сахарине…

Вдруг совсем рядом раскатилась четкая дробь, кувыркнулись в воздухе сапожные щетки, и по ушам хлестнуло звонкое:

— Чистим-блистим!

Сапожник был ростом с меня, щупловат и оборван, но, судя по манерам, виртуоз в своем деле. Он лихо отстукивал марши на деревянном ящике, цыганисто подмигивал, зазывая прохожих, а сам был обут в заношенные, похожие на лапти сыромятные постолы.

Мне очень хотелось дождаться, когда к парнишке подсядет клиент и он покажет «класс». Я поглядывал то на него, то по сторонам — не застал бы меня здесь отец. Как вдруг за спиной раздались бухающие шаги. Оглянулся поздновато — кто-то здоровенный, усатый уже протягивал ко мне руку. Я нырнул под нее, но тут же был заграбастан за шиворот. Жесткие усы теркой диранули по уху.

— Дяденька, отпустите! — заверещал я, перепуганный такой напастью.

Рука была тверда и неумолима. Она потащила меня вниз по ступеням, втолкнула в полутемную, надвое перегороженную комнату. В передней части ее горбился над столом лысоватый мужчина в шинели железнодорожника. Он что-то писал. За грязной перегородкой, нахохлившись, сидели двое пацанов.

Наконец-то я мог разглядеть и того, кто затащил меня в эти хоромы. Широкогрудый, краснолицый служака в кирзачах неохватного размера доложил, что доставил еще одного шпаненка, то есть меня. Я тотчас запросился, чтоб отпустили меня к маме: тут она, наверху, в зале. Если не верят, могут пройти со мной, вот честно, не вру. Ни железнодорожник, ни усатый словно б не слышали этих слов. Мужчине, который писал, первому надоело мое нытье. Он оторвался от бумаг и сказал, что у всех есть мамы, только от всякой шантрапы спасу не стало.

— Головой туда-сюда, — копируя мою опаску перед отцом, показал усатый. — Кого боялся?

— Никого не боялся! — выпалил я. — Вот папа сейчас придет, он вам покажет…

— Придет, придет папа, — хладнокровно согласился усатый, провожая меня за перегородку. — Разбэромся.

Я заревел, так обидно стало, что ни одному моему слову не верят, а мама там небось с ума сходит — куда подевался сын. На меня даже не оглянулись. К слезам здесь уже привыкли, как к радио, бормотавшему за шкафом на непонятном языке. Хоть кричи, хоть закричись — не услышат, будто в тюрьме, — подумалось мне. И такой безысходностью повеяло от голых стен, от недвижной спины служивого… Вот залетел так залетел…

Надежда на то, что отец, бывалый человек, разыщет меня здесь, все же высушила мои слезы, но тело не могло успокоиться. Мелкая дрожь пронимала нутро, и ноги порывались бежать без оглядки.

На другом конце скамьи, вжавшись в угол, ждали своей участи двое таких же бедолаг, как я. Тот, что поменьше, конопатый, мусолил в ладони маленький, крапленный точками кубик. Сосед его, тощий, в насаженной на лоб тюбетейке, вроде б придремывал, но раза два я поймал на себе его настороженный взгляд. Что-то знакомое почудилось мне в этом долговязом: в черных, с поволокой глазах, в длинных вислых мочках ушей. Глаза да уши — и только, в остальном — чужак чужаком. Нет, пожалуй, нос тоже знаком — этакая длинная капля…

— Мурзик! — неуверенно произнес я.

Он вздрогнул и жалостливо скривил губами нечто вроде улыбки, будто хотел и побаивался признать меня. Я и сам огорошен был такой встречей не меньше долговязого. Боже мой, неужели и в самом деле Мурзик?

Ветер войны дул нам в спины, погоняя старенький, пропахший йодом и хлоркой пароход. Раненых разместили в каютах, а палубу заполонили узлы и котомки, чемоданы и сидора, на которых вповалку лежали беженцы. Нам троим досталось место у носовой лебедки. Мы обещали освободить его, едва покажется берег. А пока — чем не изголовье чугунный облупленный кнехт? Среди кашлей, стонов, плеска воды за бортом я чутко улавливал, как хрипловато дышит в забытьи контуженый отец, как беспокойно ворочается мать.

В ту ночь не спали многие. Пароход крался во тьме с потушенными огнями. По слухам, капитан, старый морской волк, вел судно южнее обычной трассы Баку — Красноводск. Предосторожность эта оказалась не лишней. С севера, где пролегал кратчайший путь, донесся раскатистый отголосок взрыва.

Приподнявшись на локте, я попытался разглядеть в той стороне хоть что-нибудь. Ночь была влажной, глухой, беспросветной. Но вот вдали затеплилось крохотным угольком, и вскоре у самого горизонта закачалось дымное зарево. В открытом море оно рдело зловеще.

В первые минуты я ждал, что капитан вот-вот повернет судно и мы пойдем навстречу терпящим бедствие. Душа замирала от тех предчувствий. Казалось даже, что оттуда, с севера, доносятся крики. Но это стенали в каютах раненые.

В памяти всплыл рассказ отца о том, как их батарея форсированным маршем перебиралась через болото по гати — зыбкому настилу из срубленных деревьев и кустарников. Одна из лошадей оступилась и сразу ушла по брюхо в липкую жижу. Спасти ее было нельзя. Успели только сорвать поклажу — два ящика снарядов, а сама лошадь, косматая калмыцкая кобыленка, с протяжным ржанием тонула на виду у всех. И такая предсмертная тоска стыла в ее глазах, что бывалые солдаты отворачивали головы, проходя мимо… Я старался не думать о той лошади — жутковато было и без того, но видение оказалось прилипчивым и долго не отпускало меня.

…Зарево пятилось назад, бледнели его отблески на чешуе облаков, а пароход шел прежним курсом, пока опять не сомкнулась плотная, пахнущая свежестью мгла. Как будто и не было вовсе того багрового трепетного знака беды…

Утром мы сошли на пыльные камни Красноводска. Нас встретил не просто другой город — иной мир, куда на первый взгляд еще не докатилась война. Обвисшие паруса рыбацких фелюг, плоские крыши саманных строений, губастые верблюды, надменные, как визири из арабских сказок, целебная тишина прожженных солнцем улиц, на которых не росло ни дерева, ни травинки…

А после той тишины — базар, оглушающе пестрый, разноязыкий. Чего только не было здесь в ту пору, у западных ворот в Среднюю Азию. Фамильное, тускло сияющее серебро и пугливые черепахи, буханки хлеба из-под полы и дефицитные иголки для примусов, горланящие ишаки и тихо позванивающие монисты из продырявленных монет царской чеканки…

Крепко держа за руку, отец вел меня за собой, не давая подолгу заглядываться на разную невидаль. В иное время родители мои и сами не упустили бы случая вдосталь подивиться на все эти редкости. Но за два года войны даже мама стала практичной женщиной.

Лишь за развалом, где начиналась торговля рыбой, мы вволю побродили между рядами. Никогда больше не видел я такого обилия рыбы, как в Красноводске весной сорок третьего. Это был самый ходовой продукт, который черпали в море без лимитов и продавали здесь не по карточкам. Как же было не увезти отсюда проезжему человеку связку плосковатой чехони или провяленной до золотистого блеска, одуряюще пахнущей воблы, знаменитой сельди-черноспинки, а то и осетрового балыка, если позволяли деньжонки.

И еще, помнится, там была тюлька. После жиденьких супчиков и пресной мамалыги станционных столовых — сущее объедение. Мелкая, свежепровяленная, лоснящаяся от жира, она имела свойство исчезать во рту незаметно, как семечки. Мы купили ворох этой рыбешки, и пока шли на вокзал, от нее осталось лишь приятное воспоминание.

Расплата за удовольствие подкараулила нас тотчас же. Захотелось пить. А воды здесь, как выяснилось, не было. Ни в бачке, ни из-под крана, ни за так, ни за деньги. Плосколицый старик в бараньей папахе, с парусиновой сумкой через плечо пояснил нам, что вода «на лимите». Ее привозят сюда морем, из Баку, но доходят до города не все танкеры. Только вчера потонуло еще одно судно.

— То самое, да? — громко спросил я у отца.

— Наверное, — отвел он взгляд в сторону, не желая снова ввязываться в допытки, с которыми я уже приставал к нему.

— А мы даже не подошли. Тоже мне, морской волк…

Мама дернула меня за рукав, чтобы не болтал лишнего. А отец еще раз сердито объяснил, что каждый капитан действует не по своему хотению, а по инструкциям.

— Якши, якши, по инструкциям, — закивал старик, встрепенувшись от знакомого слова. — Талоны есть — суп будет, пиала чая будет. По инструкциям.

До обеда было не близко, до вечернего поезда — и того дольше. Стоило мне узнать, что вода здесь «на лимите», как пить захотелось еще сильнее. Рот словно бы усох, а язык стал большим и шершавым, как терка. Я даже потрогал его втихаря, чтоб убедиться, какой он колючий. И так жалко стало себя, усыхающего…

То ли подействовал мой страдальческий вид, то ли мама сама очень хотела пить, но скоро она предложила снова пойти в город: ведь где-то должна быть вода. Не может быть, чтобы во всем Красноводске не найти стакана воды, даже в условиях военного времени. Разумными казались мне ее речи, и вовсе непонятны — возражения отца, не верящего в эту затею. «Конечно, кому хочется тащиться по солнцепеку в такой день, — думал я. — Но где же еще напиться?»

— Может быть, ты побудешь здесь, а мы вдвоем прогуляемся ненадолго? — дипломатично предложила отцу мама. — Без головного убора, в жару… тебе лучше бы пока поберечься.

После таких слов мы бодро вышли из здания вокзала втроем. Отец молодцевато вышагивал чуть впереди, разумеется, с непокрытой головой, словно нипочем ему были все напасти.

…К концу первого часа блужданий по каменистым безлюдным улицам солнце стало нашим врагом. Зависнув почти в зените, оно слепило глаза, проникало до самого нутра, в котором, казалось, спеклись вместе все печенки-селезенки. Белесые глинобитные дувалы дышали жаром, узкие бойницы окон, закрытые жалюзи и ставнями, щурились настороженно и недоверчиво. И за всем этим плавились в мареве раскаленные громады скал.

Мы с мамой уже не мечтали найти ларек с холодной искристой газводой (неужели бывает на свете такое чудо), не искали какой-нибудь захудалой столовой, просто шли и спрашивали у встречных, не знают ли они, где можно напиться.

Прохожих встречалось мало, не все они понимали по-русски, а те, кто понимал, смотрели на нас то жалостливо, то недоуменно, словно их просили одолжить сто рублей, и качали головами: нет, они не знали, где можно найти стакан воды. С каждым отказом отец извинялся и мрачнел все более. Мама виновато молчала.

На окраинной, слепой от длинных дувалов улочке ко мне подкрались темные мысли. Я подумал о том, что, наверное, здесь живут жадные, бесчувственные люди. Ведь не может быть, чтобы ни у кого в доме не было воды. Значит, берегут, жалко ее, самую обыкновенную, простую воду. Хоть умри здесь от жажды…

— Все ясно, больше вопросов нет, — устало сказал отец, и мы поплелись обратно к вокзалу.

Порыв ветра пронесся вдоль дороги, вздымая сор. Повеяло пряной свежестью моря. Я закрутил носом, пытаясь понять, откуда прорвалось такое благо. Оглянулся — из проулка медленно выплывал большой глиняный кувшин. Женщина несла его на голове, осторожно шаркая мелькающими из-под подола чувяками: без сомнения, сосуд был полон. Я замер.

Лицо женщины выглядело бесстрастным и отрешенным: морщинистые полуприкрытые веки, защищенный темным платком рот… Когда она поравнялась с нами, я набрался духу и спросил:

— Тетенька, у вас вода?

Коротким жестом руки она пригласила следовать за собой.

Никогда не забыть мне калитку в глинобитной стене, за которой, ни слова не сказав, скрылась женщина с кувшином. Тягостны были секунды ожидания. Мне расхотелось уже и пить — быстрей бы уйти от этих неприветливых стен, как вдруг хлопнула дверь, за ней другая, и воздух содрогнулся от топота ног и гомона ребячьих голосов.

Сколько их было — восемь, десять старающихся перекричать друг друга ртов? Мне показалось, сбежался поглазеть на нас целый детский сад. Худощавые, подвижные и в то же время такие разные лица. Смоляные, каштановые, русые челки над любопытными, по-взрослому проницательными глазами. Как занесло их сюда, какими ветрами войны, столь непохожих друг на друга мальчишек и девчонок? Кем стала для них эта немолодая женщина?

— Откуда вы, родненькие? — жалостливо вырвалось у мамы.

Ребята замолчали, прижавшись плотней друг к другу, как будто их собирались разобщить. Просунувшись между голов, чья-то рука протянула мне стакан с мутноватой, припахивающей тухлинкой водой.

Я взял его, смущенный общим вниманием, и жадно глотнул. Солоновато-горькая теплая влага обожгла горло, заставила покривиться.

Возле калитки сдержанно засмеялись: не нравится маменькину сынку наша водичка. И тотчас, увидев себя глазами этих ребят, очевидно приемышей, я почувствовал, как от стыда за свою слабость, неспособность перетерпеть привычную здесь жажду опалило меня жаром ста солнц.

Судорожно глотнув еще дважды и не ощутив на сей раз никакого вкуса, я передал стакан. Мама с папой допили воду и, не зная, как отблагодарить за услугу, попробовали предложить деньги. Но деньги у нас не взяли.

— Откуда ж такая вода? — сипловато спросил отец.

— К источнику ходим, под гору, — махнул рукой курчавый подросток с блеклой отметиной шрама на щеке.

В той стороне, куда показал он, плавали в мареве красноватые, прокаленные солнцем скалы. До них было намного дальше, чем до вокзала.

…Поезда шли на восток без расписаний, подолгу замирая на полустанках в ожидании встречных. Вокруг уже полыхала весна. Пустыни были объяты пламенем цветущих тюльпанов. В казахских степях горели жаркие палы — длинные гривы огня сжирали прошлогодние травы. Особенно тревожно они смотрелись в ночи, когда поезд словно бы прорывался сквозь эти бегущие рядом с вагонами огни.

Я почти не отходил от окна. В алых вспышках тюльпанов, в багровых сполохах степных пожарищ мне чудились то грани далеких выжженных скал, то отсветы зарева, которое мы миновали в холодных просторах Каспия.

Если б зимой кто-нибудь сказал мне, что летом мы будем жить в сибирском селе, где заведем корову и поросенка, я скорее всего поверил бы в это — куда только судьба не забрасывала людей в войну. Но если б притом добавили, что в огороде нашем станут жить немцы и я начну запросто играть с ними, — над такой нескладухой, конечно, от души бы посмеялся. «Тихо, бабуся, немцы в кукурузе», — как шутили в соседнем госпитале солдаты. И все же именно так и было.

Было сибирское село посреди полынной Барабинской степи, был дом наш окнами на площадь, заросшую травой-муравой, и был огород, над которым, словно рыжий бодыль, торчала ржавая жестяная труба землянки. Землянку за два дня выкопали и обустроили себе немцы, уроженцы Поволжья — спецпереселенцы, как их называли в то время. Прибыли они вчетвером: отец, мать и два сына, мои ровесники, светлоголовые лобастые пацаны.

С жильем в селе было худо, и то, что я назвал своим домом, на самом деле являлось половиной избы, принадлежавшей заводу. Другую половину отдали эвакуированной из-под Харькова молодайке Кристине с малым дитем. Так мы и жили — три семьи с одним огородом, на котором никто из нас, приехавших летом сорок третьего, не успел посадить даже картошки.

Когда я познакомился с ребятами из землянки, мне и в голову не пришло спросить, какой язык их родной. По-русски оба говорили довольно бойко, держались просто. Мы сразу поручкались. Старшего из братьев, поджарого, не по годам серьезного подростка, звали Ричард, меньшего крепыша — Вольдемар, или попросту Воля, мне ж послышалось, что он сказался Валей. Так его, впрочем, все и звали.

Я вынес оловянных солдатиков — главное свое богатство, и мы всласть поиграли у ступеней крыльца. Разделив солдатиков на фашистов и «наших», набрали комьев земли, камней и устроили такой Сталинград, что перебили морячку ноги. Морячок был один на всю пехоту — бравый парень в голубой бескозырке, и меня очень огорчила эта порча. Мы даже играть перестали. Братья улыбались смущенно. Не понравились мне эти улыбочки: ухмыляются как ни в чем не бывало, а ведь сами таким здоровенным каменюкой швырнули.

— О, печка топится! — взглянув на дымящую трубу землянки, обрадовался Ричард, сгреб инвалида-морячка и был таков. За ним, бормотнув что-то невнятное, нырнул вниз и Воля. А я остался топтаться у крыльца, не зная, что и подумать об этакой прыти.

Палило солнце. Из разморенной зноем степи сочилось благоухание цветущих трав. Докучливо нудели оводы. Один из них пребольно саданул меня в шею. Другого я размазал по щиколотке вместе с кровью. А братьев все не было.

«Оставили меня на съедение кровососам, а сами небось и забыли про меня. Вон и драниками запахло. Наверняка сели за стол. Во шустряки! — отлилось в четкую мысль. — Изувечили морячка и рады-радешеньки, ускакали. А тут… Ах ты ж!..»

Я поймал на себе овода, здоровенного жужжалу с зелеными недвижными полушариями глаз, и пока придумывал, как с ним поступить, из землянки, будто чертики из бутылки, выскочили оба братца. Лица у них сияли. Ричард разжал кулак, и на ладони его сверкнул, словно новенький, бравый оловянный солдатик, тот самый морячок. Ноги его были целы и невредимы, лишь стали короче прежнего и отблескивали поярче. Вот это фокус!.. Схватив морячка, я осторожно поцарапал ногтем место излома.

— Крепко, крепко, — успокоил меня Ричард.

— Как это ты?

— Олово, было, паяльник есть. Все просто.

— А потом надфилем и шкуркой, — пояснил младший.

— Надфилем? — переспросил я.

— Ну да, напильник такой, тоненький.

Для меня это было настоящим волшебством. Припаять олово к олову — куда ни шло, но обточить потом грубую нашлепку так, чтобы у солдатика обозначились складки на брюках — таких умельцев среди мальчишек я еще не встречал.

Восторг мой странно подействовал на братьев. Они перестали улыбаться и стояли, скрестив руки, с вытянутыми физиономиями, словно приготовились фотографироваться.

— Один он у меня, краснофлотец, — извиняющимся тоном сказал я.

Братья странно переглянулись.

— Краснофлотец… Ну, моряк…

Посмеявшись с видимым удовольствием, братья объяснили, что на их языке это слово звучит иначе.

— На каком это на вашем? — удивился я. — На немецком.

— Будет врать-то.

Привычные к такой реакции, братья лишь пожали плечами. Но Ричард все же сказал:

— Ты не подумай, мы не такие, мы русские немцы.

«Так, так… Где русские, а где немцы? — прокручивал я в голове. — Но, видно, так надо, чтоб жили они здесь, в глубине Сибири». И все же сомнения не оставляли меня: — А ну, скажи, как будет… руки вверх?

— Хенде хох, — уныло ответил Ричард.

— Не так, — поправил его младший. И, ткнув меня в живот кургузым пальцем, отрывисто выпалил: — Хенде хох!

Острый холодок пронзил тело, а руки дернулись и прижались к груди. Столь натурально вскинулся на меня этот белобрысый, крепко сбитый сосед, что мигом захотелось дать ему в нос. Натуральный немец. Фрицем бы ему зваться.

— Это он так, — заметив мою реакцию, торопливо сказал Ричард и полоснул взглядом братана. Воля смиренно рассматривал под ногами какую-то козявку. Он явно чувствовал вину перед старшим, нарушив им одним ведомый запрет, и скучал в покаянной позе. А светлые глаза поблескивали бойко и выжидающе.

«Ишь, ягненком прикинулся, немчура, — с неприязнью подумал я, — небось дай слабину, так живо пустил бы в ход кулаки. Немец, он немец и есть. Все они одинаковые…»

Я совсем было собрался идти домой, когда Волька обрадованно сунул руку в карман и протянул мне тонкую, горчичного цвета резинку. В ту пору не было у нас слаще забавы, чем, завязав на концах такой резинки по петле и надев ее на пальцы, стрелять пульками из проволоки. По мишеням и подсолнухам, в воробьев и друг в друга, в тех же солдатиков… Моя боевая резинка, много раз порванная и связанная узлами, совсем не годилась для стрельбы. А эта гляделась такой новенькой, словно ее сию минуту вытянули из трусов.

— Бери, бери, у нас еще есть, — поторопил Ричард мою нерешительность.

— И у меня есть, — сказал я, даже руку сунул в карман. Но братья не поверили мне. Волька так поскучнел сразу, хоть впору было отказываться от своих слов. Странные ребята, эти русские немцы, постоянно настороже. Да ведь и в самом деле, не у себя дома, в Сибири, в огороде живут.

Через минуту, забыв про все недомолвки, мы уже с азартом гоняли по грядкам соседскую козу. Под крики «Ура!» коза позорно бежала обратно через дыру в заборе, а мы как были с прутьями, комками земли в руках, так и присохли у городьбы.

Между длинных мутовок конопли мелькало голубенькое платье Кристины. Мы проследили за ней долгими взглядами. Такими же взглядами, как, нетрудно было заметить, провожали соседку и старики, и старухи. Высокая, тонкая в поясе смуглянка была красива броской, нездешней красотой. Под угольными разлетистыми бровями взблескивали карие, обметанные усталой синевою глаза. Каштановые, с медовым отливом волосы сливались в две тугих, ниже пояса косы. Когда Кристя сплетала их на голове, они выглядели не венком, а короной.

Уходя на фронт, муж наказал Кристине, чтоб берегла дочку и косы — свою красу, его отраду. Так рассказывала она сама. Сберегла Кристина дочку во всех мытарствах эвакуации. Через все лишения пронесла и косы свои. Упорство, с которым она отказывалась обрезать их, удивляло многих. Носить в ту пору длинные, густые волосы было роскошью: и мыла на них не напасешься, а главное — не уберечься в людской скученности от вшей. С детства привычная к чистоте, Кристина вычесывала паразитов по ночам частым гребнем и ревела, боясь разбудить дочку. Странное убеждение удерживало Кристину от ножниц. Ей казалось, что, пока она носит косы, верная своему слову, смерть не коснется мужа.

В Омске ей предлагали работать нянькой в детском саду, чтоб заодно пристроить и девочку; обещали даже в столовой место, что по тем временам было большой удачей. Но — только через санпропускник. А там разговор короткий: «Косы долой!..» Променяв на продукты последние вещи, она поехала в село. На молочный завод ее приняли без медицинской справки, условно, рабочей на хоздворе.

В тот вечер, когда к нам впервые заходила за спичками Кристя, они долго шептались с мамой и расстались тепло, как подруги. Смятенное настроение соседки передалось и нашей половине дома. Весь вечер мама ходила расстроенная, и мне попало ни за что — чтоб не вертелся под ногами.

В минуты душевных смятений мама пытала судьбу по картам. Доставала она их редко, но с той поры как на селе узнали про гадание, вечерами к нам стали наведываться солдатки. Молодые и старые, все они остались в моей памяти на одно лицо: задубевшее от загара, скованное в ожидании бог знает каких вестей и в то же время озаренное слабым светом надежды.

Мама ловко раскидывала и на бубнового короля, и на трефового валета — кто как закажет. Пальцы не двигались, а порхали над выскобленной до желтизны столешницей, в карих озабоченных глазах не было и намека на всеведущую пронзительность цыганских чар, но женщины внимали ее словам как истинному пророчеству. Соблюдая таинства обряда, они повторяли одними губами и про дальнюю дорогу, которая опять лежала перед их мужем или сыном, и про какой-то червовый интерес… И лишь один я знал, как учили в школе, что никакого колдовства в этом нет, а все сплошной обман. Знал, да помалкивал, удивляясь, как могут взрослые люди с такой верой смотреть в лицо матери. Видно, очень нужна была им эта вера.

Обычно карты сулили хорошего больше, чем плохого, наперекор всему, что ждало наяву: скупым строкам похоронок, засушливому лету, тяжелому, как кирпич, хлебу по карточкам, от которого пучило живот… Сдается мне, лукавила мама, истолковывая по-своему язык карт, смягчая ожесточенные невзгодами бабьи сердца. Но никто не был в обиде за эти сказки, наоборот, уходя от нас с просветленными ликами, солдатки повторяли, как сговорившись:

— Спасибо, Федоровна, легкая у тебя рука. Дай тебе бог здоровья.

Чаще других заглядывала на нашу половину избы Кристя. Она приходила в одном и том же, выгоревшем местами до белизны, голубеньком платьице, присаживалась на краешек табурета, обжимая колени ладонями, и секретничала с мамой шепотком, как будто так трудно догадаться, о чем идет речь: опять мыла голову новым отваром трав, и снова гниды в волосах, хоть скипидаром трави их, проклятых. О муже Кристина рассказывала погромче, какой он ласковый у нее да внимательный, и уж совсем в полный голос — о том, как быстро здоровеет дочурка на деревенском молоке, как ходит, как тащит в рот что ни попало, да ой… И как не надоедает говорить об одном и том же… А под конец, прислушиваясь, не заплачет ли за стеною девочка, Кристя просила достать карты…

Ко всему таинственному, необъяснимому у Кристи был особенный интерес. Любила рассказывать сны и верила в их вещий характер, словно какая-нибудь бабуся. Подмечала, когда сходились приметы. А однажды, увидев, как я наскоро пришиваю на рубахе пуговицу, сказала враспев, путая русские слова с украинскими, что перед тем рубаху следует непременно снять с себя, иначе всю память пришью. К чему?.. Столь несуразным показалось предостережение, что я фыркнул, и Кристя, сверкнув глазами, не удостоила меня больше ни словом.

В ту пору я дичился Кристи, робел перед ее красотой, держался молчуном и букой. И когда мама в шутку сказала, будто я влюбился в соседку, это обернулось такой обидой, что мы едва помирились.

За обедом, выдирая из хлеба жесткие щетины овсяной ости, отец сказал:

— Незаписанная мысль — потерянный клад.

Не помню, к чему относилось то изречение, кому из классиков принадлежало оно. Когда-то отец был рабкором, писал рассказы, встречался с Василием Каменским и Павлом Бажовым. Но в августе сорок третьего, в сибирском селе, где он с утра до ночи пропадал на молочном заводе, до рассказов ли было?

Наверное, мне адресовалась эта короткая, как пистолетный выстрел, фраза. Я поймал ее вполуха и вроде б тут же забыл, как сотни других очень правильных поучений. Но афоризм оказался привязчив. Вскоре он всплыл в памяти и раз и другой, породив смутное беспокойство… Подумалось: почему бы и в самом деле не заиметь собственный клад? Делов-то — раз плюнуть!

Я сшил нитками несколько листов серой бумаги, забрался в сараюшку, где плавал запах свежих опилок, и попытался записать кое-какие соображения о быстротекущей жизни… Соображений, увы, не было. Вместо чеканных, отточенных мыслей вертелись в голове прыткие частушечные строчки из стенгазеты у проходной молокозавода:

На карикатуре изображен был красноносый мужичонка в распахнутой телогрейке, а рядом — молочная фляга на кривых, полусогнутых ногах. Наверное, похожим получился дядя Ваня, уж так заразительно хохотали у стенгазеты работницы, что и я досыта насмеялся заодно с ними. Ну посмеялся и посмеялся, пора бы и забыть про то. Нет, как приклеилось окаянное: «Дядя Ваня на диване…» Чтоб отделаться от напасти, начал я горланить те строчки что было мочи — средство испытанное, надоедят да отстанут… Как вдруг под этот мотивчик стало складываться совсем иное:

Незадолго перед тем ходили мы, ребятня, по ягоду вместе с женщинами. Встали, едва развиднелось, и узкая неторная дорога повела нас. Травы вдоль обочины стояли высокие, некошеные, и вот уж, оглянувшись, не увидел я ни дома своего, ни села — лишь степь да степь цепенела под низким солнцем, куда ни кинь взгляд.

Никогда не жил я среди такой шири, насыщенной горьковатыми запахами увядающих трав, перезвоном кузнечиков, тонким пересвистом сусликов… Еще держалась прохлада, дышалось глубоко, и было ощущение, что мы исподволь растворяемся в степи, как множество птиц, вспархивающих то там, то здесь, чтобы тотчас исчезнуть в пестро-зеленом разливе.

Все дивным казалось в той жизни, что спешила вокруг. И когда поодаль возникли словно бы парящие над желтеющими хлебами кабины двух комбайнов, я вдруг остро позавидовал водителям этих машин.

Глядя в ту сторону, одна из женщин сказала:

— Гришка-то Агафьин на комбайне ныне.

— Дак ему, поди, и пятнадцати еще нет, — удивилась шаркающая рядом старушка в теплых войлочных тапочках и телогрейке.

— Должно быть, есть… Матвеич-то совсем плох, а Гришка у него с того лета в помощниках. Вчера сказывали, как заснул за рулем, так и пошел полынь хвостать заместо жита.

— Тут и мужик не всякий сдюжит. От зари до зари, поди-ка! — вступилась за парня старушка. — А этот совсем еще шкет, прости господи…

Впереди показались березовые колки, где в гуще кустарников ждала нас запашистая, набрякшая сладкой чернотою смородина, а я все оглядывался, пытаясь разглядеть, каким же из комбайнов правит Гришка…

О той утренней, разбуженной комбайном степи я и написал свое первое стихотворение, которое, по совету отца, послал в районную газету.

Наступил сентябрь, погожий, безветренный. После уроков наш четвертый «А» строем шел за околицу села, на ближайшее убранное поле. В колком жнивье то там, то здесь мохнатыми гусеницами висели срезанные колосья пшеницы. Мы собирали их в портфели и холщовые сумки, а затем взвешивали на колхозных весах и сдавали приемщице, ревниво примечая, кто принес больше всех.

Я старался как мог, чтобы не оказаться в отстающих, и все же ни разу не удавалось наполнить портфель так, как, вроде бы походя, набивал свою сумку увальневатый, неторопливый в движениях Леня Чайка. Возвращаясь с поля, он запихивал суму под рубаху — живот колесом — и орал во всю ивановскую:

— Девки, где вы?

— Тута, тута! — гнусаво подпевал ему верткий, никогда не унывающий Тинтя.

— А моей Марфуты нету тута! — базлал Ленька. — А моя Марфута упала с парашюта!

Подталкивая в бока друг дружку, девчонки хихикали над запевалой, а он, годами старше нас, купался в этом внимании…

Обратно мы шли гурьбой, дурачились, радуясь, что отбыли и уроки, и задание в поле. И никто не шикал на нас, быть может, потому, что жить стало повеселее: с фронтов приходили все более обнадеживающие вести.

В один из таких дней, вернувшись домой, я застал казенный конверт на свое имя. Взял его без трепета, словно уверен был, что не подошло газете мое стихотворение. В конце коротенького письма сотрудница подсластила свой отказ просьбой написать заметку о том, как ребята из нашей школы помогают фронту. Заметок я отродясь не составлял, но отец объяснил, что дело это не хитрое…

Несколькими днями спустя в районной газете «За коммунизм» появилась моя заметка о том, как наш класс собирает колоски. Прочесть ее хватило и минуты. Надо ли говорить, с каким нетерпеньем поспешал я в школу в тот день: вдруг да кто-нибудь еще прочел эту заметку.

Класс встретил меня паясничая и улюлюкая. Газета лежала на передней парте, но взгляд отыскал ее потом, а вначале увиделись только гримасы лиц.

— Лена Чайка! Лена Чайка! — смеясь, кричали со всех сторон.

Ошеломленный, я застыл на пороге, ничего не понимая, но чувствуя, как кровь, прихлынув, обжигает уши.

Лишь Ленька не принимал участия в этих насмешках. Вжавши голову в плечи, он недобро разглядывал меня, словно прежде недосуг было присмотреться к новенькому.

Такой была расплата за первый мой газетный «ляп». Вероятно, небрежно написал я имя лучшего нашего сборщика Чайки, и вместо «Леня» в редакции прочитали «Лена», так и напечатали, чего я при беглом чтении не заметил. Вышел наш Ленька девочкой. Но его почти не дразнили в тот день — дразнили меня, горе-писаку, и поделом!

Вскоре из редакции пришло еще одно письмо, толстое-претолстое. В него было вложено обращение академика Т. Д. Лысенко ко всем школьникам Советского Союза, где говорилось, что каждая лишняя тонна выращенного хлеба и картофеля — удар по врагу. Чтобы помочь взрослым вырастить эти тонны, нужно собирать золу и птичий помет — ценнейшие удобрения для полей, а также верхушки картофелин, которые заменят при посадке сами клубни.

В письме сотрудница написала, что редакция поручает мне, юнкору газеты, организовать ребят на сбор удобрений. Я перечитал заключительные строки: «…Надеюсь, ты справишься с этим важным поручением…» и растерянно огляделся.

Дома никого не было. На шестке посвистывал чайник. За марлевой занавеской окна сонно зудели мухи.

До сих пор не организовывал я никого, и как исполнить то поручение, через редакцию переданное, не представлял. Особенно насчет картошки. У многих в селе, я знал, не хватит ее и до весны. Наша семья, приехав сюда летом, вовсе посадить ничего не успела. В погожие дни ходил я по вскопанным огородам соседей, промышлял оставшиеся в земле клубни. Если набирал их полведра, считал, что повезло. А у кого этой картошки вовсе в обрез — попробуй-ка поагитируй насчет верхушек…

Вот если бы дали такое задание в школе, где учился прежде, там проще. Я б сразу к учительнице нашей пошел, к Лукерье Семеновне. Она женщина боевая и понятливая. Сразу б сказала: «Вот что, ребята, давайте-ка докажем, что и мы не лыком шиты, можем армии помочь…»

А здесь — совсем другая учительница — пышноволосая, мягкая в обращении Зинаида Федоровна. Мы ходим по полю, колоски поднимаем, а она — по меже, букет собирает для своего мужа, Степана Захаровича, директора нашей школы. Ей лет двадцать пять, ему — и не сосчитать сколько: волосы жиденькие, едва лысину прикрывают, и голос с хрипотцой. Других-то женихов в селе нет, вот и поженились они этим летом.

Как ни робел я, но все же, собравшись с духом, показал директору школы то самое обращение и письмо. От чисто выбритого, похудевшего лица Степана Захаровича внятно пахло не то духами, не то одеколоном. Кинув беглый взгляд на бумаги, он забрал их с собой и обнадежил:

— Хорошо. Разберемся.

Два дня я с трепетом ждал, когда же наконец войдет директор в наш класс и скажет торжественным голосом, какие большие дела ждут нас. А он все не приходил и не приходил. Неловко было, но что поделать, все же редакционное задание — напомнил я на одной из перемен Степану Захаровичу про «Обращение». Он глянул поверх моей головы, отыскивая в конце коридора кого-то из учителей, назидательно сказал, что терпение есть высшая из добродетелей, и ободряюще пожал мое плечо ухватистыми пальцами.

Минуло еще несколько дней. Смирившись с тем, что добродетели у меня не хватает, поделился я своими заботами с Зинаидой Федоровной. Обычно задумчивая и сдержанная в эмоциях, учительница разулыбалась так, словно приятней историй, чем мои хождения к директору, не слышала. Она сразу поняла, как не желал ее ученик мозолить глаза Степану Захаровичу своей унылой физиономией, однако готова была повести меня к нему за руку. Что за радость сулил ей этот визит?

Директор встретил меня как лучшего друга. Только шишковатый нос чуть поморщился, будто сам по себе, а в глазах сияла самая натуральная радость. Поди знай, где найдешь, а где потеряешь, как говаривала моя бабушка…

— Ну что за проблема — дать ход обращению! — шумнул он. — Вот кончатся уроки…

— Может, лучше сейчас, перед последним уроком? — осторожно ввернула Зинаида Федоровна. — Если помнишь, мы собирались…

— Ах да! — расстроенно произнес Степан Захарович. — Ты права.

Немного помедлив, он выдвинул ящик письменного стола и принялся ворошить в нем бумаги. Бумаг собралось много, вперемешку с тетрадями, и в верхнем ящике, и в других. Быть может, копились они не один год. Степан Захарович ловко перебирал их пальцами, будто считал деньги. Иногда замирал, удивляясь чему-то, и осуждающе крутил головой. Мы терпеливо ждали, пока не забренчал звонок.

— А, черт! — сорвалось у директора. — Понапишут тут…

— Сте-епа, — укоризненно произнесла моя покровительница.

— Извини, извини.

Впору было сгинуть от стыда и неловкости. А Зинаида Федоровна, склонив голову набок, с интересом наблюдала, как нервно бегают пальцы супруга. Наконец, Степан Захарович сказал: «Уф-ф!», вытащил на свет божий то самое обращение, промокнул платком лысину, и мы чинно двинулись в класс: директор впереди, я — замыкающим.

Последующие минуты плохо запомнились мне. Лица одноклассников маячили в мутной зыби. Едва поздоровавшись со всеми и помянув про письмо из редакции, директор ободряюще похлопал меня по плечу: давай, мол, держи речь. Вот подставил меня Степан Захарович так подставил! Не готовил я себя к такой ситуации, полагая, что начнут разговор сами учителя, да не в классе, а на общешкольной линейке. Во рту стало сухо, в голове — пустовато, но язык еще не совсем присох к небу. Я ухватился за спасительный текст обращения и, глотая падежные окончания, оттарабанил про золу и про птичий помет…

Кто-то хихикнул насчет помета. Кто-то квелым голосом бормотнул про картошку.

— Все понятно? — строго спросил директор. — Ну вот и хорошо.

Зинаида Федоровна добавила, что надеется на нашу сознательность. На том митинг и кончился.

После уроков все захлопали крышками парт и подхватились — кто куда, как будто никакого разговора и не было Лишь Тинтя глянул на расстроенное мое лицо и спросил:

— А куда сбирать помет-то?

Я и сам этого не знал, но ответил, что был бы помет, а там…

— Чего-чего, а этого добра у нас навалом, — весело поддакнул Тинтя.

Друзей в классе у меня еще не было, но если б спросили, кто тебе больше нравится среди сверстников, я бы сказал — Тинтя. Посмотришь на него: руки в смоле, волосы взъерошены, ворот затасканной рубахи где-то на боку — вся неустроенность его жизни расписана на тощей физиономии. А глаза неунывающие, и душа нараспашку. Ни отца, ни матери в доме Тинти. Он да младшая сестренка остались с бабкой, и та немощная совсем. И животина на Тинте, и огород. Но кто бы ни попросил о помощи: козу ли заблудшую отыскать или поправить дранку на крыше — Тинтя безотказен. Может, потому и рубаху постирать лишний раз некогда.

В хозяйстве у Тинти — корова да куры. Был при них и петух — забияка и отчаюга. Но его пришлось зарубить — никому проходу не давал, а соседского пса Бурого доводил до истерик. Перелетит через заплот и прохаживается возле собачьей миски на таком расстоянии, чтобы привязанный на цепи пес не мог до него дотянуться. Не петух — орел был, с сожалением вспоминает Тинтя.

Самую подлую каверзу петух учинил напоследок. Когда решили прикончить забияку, Тинтя подкараулил его и накрыл телогрейкой. Петух тотчас выпростал голову и заорал, призывая свидетелей — видано ли средь бела дня такое злодейство! Топор оказался под рукой. Тинтя сунул крикуна на колоду, изловчившись, рубанул по шее, и петушиная голова отскочила в одну сторону, а тело, мельтеша крыльями, полетело в другую — через забор, к самой конуре Бурого.

Узрев над собой безголового недруга, пес юркнул в конуру как воробушек. И пока тело петуха колотилось в конвульсиях о землю, лишь тоненький визг давал знать, что пес еще не умер от страха.

Зато с каким наслаждением трепал Бурый давнего своего обидчика, когда оправился от испуга. Тинтя пытался отнять петуха и палкой, и граблями — отплевываясь от перьев, пес злобно рычал и хряпал свою добычу…

Возвращаясь с Тинтей из школы, мы решили не откладывать сбор удобрений на потом — собирать так собирать!.. Надев на себя что поплоше и прихватив старый мешок, заявился я во двор Тинти с самыми серьезными намерениями.

На свист хозяин вышел из дома расстроенный:

— Надо ж, только тронул, а она вся и посыпалась.

— Кто?

— Да вон, бочка! — в сердцах сказал Тинтя. — Рассохлась, дождей-то сколько не было.

В крапиве, заполонившей угол двора, лежала груда клепок вперемежку со ржавыми обручами.

— Все равно без дела стояла, — сказал я, чтоб успокоить Тинтю.

— Ага, а капусту солить в чем?

Мы потоптались возле клепок, пощелкали ногтями по звонкой древесине и решили, что снова собрать бочку можно. Вот только с чего начать?.. Обмяв крапиву и забросив в угол мешок, я стал помогать Тинте разбирать завал. Мы быстро добрались до днища бочки, подогнали друг к дружке несколько клепок, но стоять они не хотели.

— Щас, щас, — Тинтя заоглядывался, отыскивая не то тесемочку, не то кусок проволоки, и вроде бы между прочим спросил: — А ты зачем пришел-то, по делу или так?

— Про помет неужто забыл? — изумился я.

— Точно! — встрепенулся Тинтя. — Это мы мигом…

Курятник и в самом деле был подзапущен. Не курятник, а кладовая удобрений. И дух там стоял — закачаешься. Тинтя выгребал наружу «лепешки и кренделя», а я совком отправлял их в мешок. Так споро ладилось у нас дело, что не заметили, как вышла из дома бабуся. Быть может, торопливость наша показалась ей подозрительной — суетимся, словно ворованное прячем в мешок, — только голос подрагивал, когда она спросила, что же мы, милые, тут делаем. Склонила сухонькую, увенчанную седенькими косичками голову и, глядя на Тинтю, ждала ответа.

— Гавно собираем, не вишь, что ли? — с вызовом сказал он.

— Да видать-то вижу, а почто?

— По приказу академика! — бухнул Тинтя, рассчитывая сразу отрубить все расспросы, но только усугубил подозрения.

— Та-ак, — без всякого доверия продолжила разговор бабуся. — А на что ж оно кадемику?

Тинтя поддел лопатой увесистую нашлепку, плюхнул ее мне под ноги и буркнул:

— Золото оттель добывать.

Почувствовав, что дело идет к ссоре, ввязался я в разговор. Сказал и про обращение ко всем школьникам Советского Союза, и про то, какое ценное удобрение здесь пропадает…

— А коли ценное, так почто дома не пригодится?

— Во! — отшвырнул лопату Тинтя. — Так и знал, что ты сюда вывернешь. Папка воюет, а мы ему кукиш, да? Сказано же тебе — для фронта это, вроде как наша помощь, чтоб хлеба побольше уродилось.

— Так бы и сказал, — пошла на мировую бабуся. — Для фронта нешто жалко. Не то отдавали. А то — кадемику… Нашел дурочку…

К вечеру, очистив от золы все печи и в наших домах, и в бане за огородом, мы с Тинтей были в меру чумазы и без меры довольны собой: еще бы, такой зачин сделали! Если в одном только нашем классе все соберут по мешку помета да по корыту золы на двоих, — ого-го сколько удобрений скопится для колхоза!

В два захода, с передышками, отволокли мы в школьный двор наше богатство. Свалили его в укромном месте, за поленницей дров, и строго-настрого наказали уборщице тетке Глафире, чтоб стерегла удобрения — личный приказ директора.

Там, среди усохших бодыльев лабазника и сурепки, среди березовой щепы и клочьев свалявшейся шерсти, двумя могильными холмиками остались лежать наши труды до первых метелей. В ноябре их надежно укрыла от сторонних взглядов пороша, в марте — обогрело, освободило от наста солнце, обдул сиротливых свежий степной ветер…

А к осени в огороде тетки Глафиры на зависть соседям уродилась необыкновенно крупная да рассыпчатая картошка.

— Сама удивляюсь, с чего ее эдак набучило? — объясняясь с товарками, разводила натруженными руками уборщица. — Может, сорняков в этом году помене…

И только мы с Тинтей доподлинно знали, что помог тетке Глафире вырастить такой урожай академик Т. Д. Лысенко.

Мама проспала час, когда гнали стадо: глаза у нее виноватые, а голос просящ:

— Отгони скотину, сынок.

Я вскакиваю с кровати. Пробежаться за реку в ясное; пахнущее липовым цветом утро — одно удовольствие.

Скотины у нас — корова Майка, существо флегматичное и рассудительное, да шустряк Наполеон — белолобый бычок черной масти. Кличку ему придумал отец — другой такой наверняка во всем сибирском поселке Чулыме не услышать. Непривычно для сельского слуха, зато звучно. Как крикнешь во все горло: «На-полео-о-о-он!» — за квартал слышно. А кричать приходится часто. Чуть не уследишь — заберется, каналья, в самое чертоломное место и жует, что в рот попало: лопух так лопух, тряпку так тряпку. Тряпку даже с бо́льшим удовольствием, чем лопух. Но самое приятное лакомство для Наполеона — веревка, да подлинней, чтобы на дольше хватило.

Стоит где-нибудь под забором, жует и заглатывает ее потихоньку, причмокивая толстыми губами и жмурясь от наслаждения. Не уследишь — только веревку и видели. «Как у него кишки не завернутся от такой «вкуснятины»?» — поражался я. Это пристрастье и в самом дело плохо кончилось для Наполеона. Но сейчас не о том… Во всем остальном Наполеон был славным «парнем». Мы бегали с ним, лопоухим, взапуски по пустырю, бодались, расставив ноги пошире; любили хрумкать молодую, налитую сладким соком морковку.

— Эй, корявые, шевелись! — подражая пастуху, кричу я, размахивая березовым прутом. И «корявые» впритруску выбегают из ворот на пыльную дорогу.

— Майку-то сильно не гони, — строжится вдогонку мама.

Я согласно киваю, а сам душой уже там, за речкой Чулымкой, в которую упирается окраинная наша улочка. Перебрести мелководье, засучив штаны по колено и ощущая ступнями бархатистое илистое дно, — минутное дело. И вот за сизоватыми гривами полыни уже виднеется пестрый разброс стада.

Теленок взбрыкивает, рвется в сторону — не по нутру ему медлительная поступь мамаши. А я нарочно кричу так, чтоб долетело до середины пастбища:

— Куда, Наполеон!.. Ишь, потрох! Вот я тебя!.. — и мчусь наперерез, размахивая прутом, как саблей.

Пастухом в то лето наняли однорукого Николая, длинноногого чубатого парня лет двадцати, из приезжих. Инвалидность его объясняли в поселке по-разному. Одни говорили, что потерял он руку на фронте, другие — будто попал под поезд. Сам он, в отличие от соседа нашего, нелюдима Пахомыча, отморозившего обе ступни в финскую кампанию, любил рассказывать о том, как ему воевалось. Занятно плел пастух солдатскую бывальщину, только всякий раз чуть-чуть по-другому, давая повод сторожким людям усомниться в истинности его слов. Потому, быть может, и звали его в поселке с этакой жалостливой снисходительностью Колюней.

Раз в месяц, по кругу, столовался Колюня у каждого из владельцев животины. Когда, пригнав стадо, он приходил к нам, начиналось нечто вроде маленького представления, неизменно нравящееся мне и столь же низменно раздражающее маму. Едва усевшись за стол, Колюня расчесывал пятерней густые темно-русые волосы и деловито спрашивал у меня:

— Ну, ёксель-моксель, когда воевать-то пойдешь?

И всякий раз, отмахиваясь от Колюни, как от нечистой силы, мама предупреждала пастуха, что нечего мальчишке голову крутить. Они ведь нынче известно как настроены — стриганут из дому, только их и видели. И до фронта не доберутся, и ищи-свищи их, защитников…

— Этот доберется, — взъерошив мою шевелюру жесткими пальцами, ободряюще кивал Колюня, словно бы даже завидуя мне. — Этот шустрый.

— Типун тебе на язык! — серчала мама.

Колюня заговорщически подмигивал мне, довольный розыгрышем, и вовсе не обижался, когда мама обзывала его артистом:

— А я артист и есть, с погорелого театра. Меня и в школе так звали.

До призывного возраста мне оставалось шесть долгих лет. Сложения я был отнюдь не богатырского, так что о фронте всерьез и не помышлял. Но разговоры эти приятно возбуждали мальчишеское самолюбие, и Колюню я уважал, как говорится, по всем статьям.

Характер у пастуха был легкий, общительный, а глаза ясные, синие, как летнее небо над степью. И кто это выдумал, что он не был на фронте? Ведь если б захотелось Колюне выставить себя храбрецом, сколько небылиц мог бы напридумывать — хоть сразу ему звание героя присваивай. И попробуй проверь, правду ли говорит. А он и не думал хвастаться отвагой да смекалкой. Наоборот, порой таким тюхой-матюхой себя представит, словно нарочно хочет, чтоб над ним потешались…

К стаду я подгоняю животину трусцой. Ожидаю, что, завидя меня, Колюня не упустит случая подковырнуть за опоздание. А он, тощий, перетянутый солдатским ремнем так, что вот-вот переломится пополам, обрадованно орет:

— А-а, Наполеончик пожаловал! Милости просим, ваше величество… Как мы вас, а ёксель-моксель? В хвост и в гриву, только потрошочки летят. Из Прибалтики уже выжимаем. Слыхал? — обращается Колюня ко мне. — Вчера Нарву взяли.

Подойдя к пастуху, Наполеон доверчиво тыкается в локоть сперва влажным кожаным носом, потом курчавым лбом, где недавно прорезались две костистые шишки. Колюня запускает пальцы в короткую шерсть и, почесывая между рожками, продолжает свое излюбленное:

— Зудится, ваше сиятельство?.. Погоди, еще не так зазудится. Вот пройдем Прибалтику да в гости пожалуем. Тогда что, а?.. Чего морду-то воротишь? Пожалуем, я тебе точно говорю. А то ишь, Наполео-он, владыка мира… В хвост и в гриву!

Голос Колюни груб и непримирим, а пальцы так обходительны, так ласковы, что Наполеон жмурится от удовольствия и требовательно поддает рожками в ладонь, прося не отвлекаться на разговоры.

Солнце поднялось еще не высоко, круглится в желтоватой призрачной хмари над близким отсюда озерцом. Сухо и пряно пахнет слегка пожухлыми травами. В другой стороне степь серебристо откатывается за горизонт, перечеркнутая темной лентой железки. По ней то и дело громыхают составы: теплушки и цистерны, платформы с зачехленной брезентом техникой…

Пора домой, где меня ждет завтрак, но возвращаться не хочется. Так хорошо полежать с Колюней на душистой подстилке трав, послушать цокающий говорок. Только странно рассказывает о фронтовой жизни Колюня — совсем не так, как по радио передают. Там сразу все ясно: энская часть вступила в бой с фашистскими захватчиками и мощным ударом выбила врага с занятых рубежей. При этом геройски погибли… У Колюни же — словно совсем другая война.

Проводив долгим взглядом состав, везущий сырье для домен — изуродованные «тигры» да «фердинанды», Колюня ревниво говорит, что, конечно, артиллерия — бог войны, но без пехоты и ей не прожить.

— Вот уж так перелопатит снарядами немца — думаешь, никого там не уцелело, а поднимешься в атаку — как тараканы выползают из щелей и полосуют по тебе, по тебе из всех видов оружия, будто только в тебя и целят… Упал, прилип к земле — оторваться нету мочи. Словно держит тебя, родная. Знаешь, надо вставать, броском вперед — а лежишь пластом, все визжит над головой, волосья ходят, и земля толчками в живот отдает, каждым кишочком ее чувствуешь. В первый раз, когда в атаку ходили, меня земляк пинком под задницу поднял… И гнали немца, и стыдно потом было, а ты как думаешь… А вот руку потерял — совсем боязно не было, даже вроде б не больно. Бегу — будто по мне кто палкой ударил. Глядь — а руки-то нету.

— Совсем-совсем не больно было? — изумляюсь я.

— Сперва не больно. Еще вперед бежал без руки-то… Думаешь, занятно это, воевать? Не-ет, браток, совсем даже горько. Вот представь… Немец возле брошенной деревни тебя застал, в чистом поле, и порезвился над тобой с самолета, и бомбами проутюжил, и пулеметом… Другие лежат мертвые, а ты живой. Живой, а радости нету, одна одурь, и не слыхать ничегошеньки. Может, тихо, а может, оглох. И вдруг… — пригнув голову, Колюня понижает голос до едва внятного шепота, — ворохнулось сзади…

Я оборачиваюсь в ту сторону, куда вперился обострившимся взглядом Колюня, но не вижу ничего, кроме желтоватого марева.

— Лошадь за мной прыгает, каурая, и звездочка белая во лбу, как у телка твоего. На коленях, вприпрыжку. Задние ноги целы, передние перебиты. Не жилица уже на этом свете… Я от нее как от чумы, ёксель-моксель. А она — за мной, вокруг разбитой хатенки. Глазищи как фонари, тоска в них смертная, аж душу переворачивает вот так вот, — крутанул Колюня кулаком вокруг груди, — мордой ко мне тянется — подлечи, мол. А как подлечишь? Я психом на кобылу — пошла прочь! И сам чуть не бегом от нее. Оглянулся — костыляет вдогонку вокруг дома, как привязанная… Ну, думаю, чем мучиться ей, лучше сразу. Винтовку поднял и…

— В лошадь? — содрогнувшись, переспрашиваю я.

— В лошадь! — рубит ладонью по воздуху Колюня. — Стреляю, а попасть не могу, как наваждение нашло. Руки дрожат. А она — вот уж, вот… Привалился к стене, спиной уперся и… Думаешь, легко так-то?

— Что ты! — вскидываюсь я, весь во власти пережитого Колюней.

Он вздыхает, расслабленно потирает шею и будничным голосом спрашивает, не принес ли я чего-нибудь пожевать.

— Нет, — пугаюсь я своей оплошности, но тут же вспоминаю, что нынче не наш черед кормить пастуха.

— Сойдет, нечего брюхо баловать, — строго внушает Колюня самому себе. — Сколько его ни набивай, никогда благодарно не будет. Натощак-то оно прытче. Вот помню…

И начинает Колюня вязать новый рассказ про то, как в обороне долго сидели они на одних сухарях, пока не догадался сержант отправить их вдвоем с товарищем по грибы. Недалеко и идти-то было: обогнуть минное поле, перебрести болотину, и там, в редколесье, по всем приметам, должны были расти красноголовики. Только миновали они минное поле, товарищ и говорит: давай скинем брючата…

— И что дальше? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Дальше?.. — рассеянно повторяет Колюня и вдруг, вскочив, с криком несется туда, где бархатистой полосой тянутся вдоль озерца камыши. Какая животина успела забраться в топь и как разглядел пастух беглянку издалека?

Лишь подбегая к озеру вслед за Колюней, увидел я сквозь зелень грязно-черный, лоснящийся испариной бок, и догадка опахнула меня знобким холодком: Наполеон! Еще не веря в нее, раздвинул я редкую завесу камышей и встретился с бельмастыми, расширенными от испуга глазами телка. Загнанно дыша, он подергивался в илистой жиже, увязнув в нее выше колен. Зеленая чешуя ряски влажно поблескивала на брюхе.

Я сунулся было сразу к бычку, но Колюня прикрикнул на меня, заставив снять штаны и рубаху. Сам он, в одних трусах, уже примерялся, как лучше пройти к топкому месту. Застиранная гимнастерка и пестрые от латок штаны лежали горкой. Раздвоенная округлость культи притягивала взгляд молочно-розовой младенческой кожей.

— Вот же вражина! — возмущенно приговаривал Колюня, нащупывая ногами твердь. — Не зря тебя Наполеоном прозвали. Заперся в Россию, да? А как обратно?

Бычок жалобно мекнул и присмирел, выжидающе скосив порозовевший глаз. В зарослях камышей сторожко крякнула утка. Наверняка там прятался выводок.

— Ишь, тряпицы ему захотелось, — со злостью кивнул Колюня на бледный лоскут, свисавший с метелки камыша. — Вражина ты, вражина и есть. Интервенция чертова…

Едва вытаскивая ноги из вязкого ила, мы затоптались вокруг Наполеона. Попытались выгнать или выволочь бычка на сухое, но что могли сделать мы в три руки?.. Не помогли ни ласковые слова, ни крики, ни удары кнута. Наполеон лишь дергался, оседая еще ниже. По волглому крупу волною прокатывалась дрожь.

Совсем не трудно было представить себе, как тина, хлюпнув, заглотит бычка совсем. И виноват в том буду один я, отвлекший пастуха своими расспросами. Вина эта занозой сидела во мне… Представилось горестное лицо мамы, выслушивающей сбивчивые объяснения сына и еще не верящей в случившееся несчастье, услышался голос ее, такой растерянный и недоуменный, что я поторопился сказать:

— Коль, давай за подмогой сбегаю… А, Коль?..

Чертыхнувшись, Колюня достал из ножен финку с тяжелой литой ручкой — трофей, как похвалялся он, — и яростно, кривясь и багровея лицом, стал резать камыш. Лезвие жарко взблескивало, сухо и неподатливо поскрипывали упругие стебли, жестко шуршала листва…

Идея была простой. Связав камыш в толстую вязанку, мы подсунули ее бычку под брюхо. Опора была не самой надежной, но все же опора. Вторую вязанку бросили себе под ноги. Встав на ее шаткую середину, мы согнулись в три погибели и стали плечами подталкивать скользкий телячий бок.

Едва завалившись на вязанку и почувствовав, как полегчало ногам, телок прикрыл глаза, словно бы говоря: «Извините, на большее я не способен».

У меня тоже не осталось сил толкать Наполеона. Прижавшись к его липкому от грязи животу, я готов был лежать так хоть до вечера. Лишь стыд перед Колюней заставлял сучить ногами, приборматывая в волосатое ухо Наполеона жалкие просьбы.

Наконец перестал тужиться и сам Колюня. Сплюнул вязкой слюной и не очень весело подмигнул мне: дескать, не дрейфь, все будет в порядке.

Какое уж там в порядке, подумалось мне, когда лежим все трое пластом. Пастуху легко подмигивать: у него полстада молодняка. А у нас Наполеон один. Из соски поил я его тягучим молозивом, укутывал своей телогрейкой, когда дрожал он в сенцах от холода… Припомнился рассказ Колюни про лошадь, и вовсе муторно стало на душе. Если кобылу убил он запросто, то что ему какой-то несмышленыш-телок! Увидит, что не удастся спасти Наполеона, и пырнет его трофейной финкой, «чтоб не мучился». Как по стеблю камыша — чирк по горлу — и даже не дернется Наполеон, весь затянутый в прорву. Так картинно представилось мне все это, что жалость выжала слезы. Обняв горячую шею бычка, я хлюпнул носом и раз, и другой, загоняя слезы обратно, но они сочились, как из худой посудины.

— Ты что это шмыгаешь? — вскинулся на меня Колюня. — Поминки справляешь?! Я, говорит, солдат, в разведку пойду, а сам… Да мы твоего Наполеона, ёксель-моксель, не вырвем, так выдерем из болотины. Гвардия не отступает. Так говорю?

И хоть я никогда не собирался в разведку, но кивнул: так. И, шмыгнув напоследок, ринулся помогать Колюне: как бы он и в самом деле не счел меня нюней и плаксой.

Рука пастуха выше локтя ушла в илистую жижу, нашаривая ногу бычка. Скользнув по ней пальцами, я тоже, на-тужась, потянул на себя вздрагивающую голень Наполеона. Совсем близко, то набухая синим холодным блеском, то опадая, блуждала по виску пастуха ветвистая вена. Щерился рот, обнажив розовую скобу десен. И никакого движения там, под нами. Темная, глубинная сила цепко держала бычка в своих объятиях.

— Осади, — прохрипел Колюня, пытаясь отодвинуться от моего острого локтя, упершегося ему под дых.

Я отпрянул. И Колюня тотчас обмяк всем телом.

— Больно?

— Ничего, б-бывает, — сказал он как можно спокойнее. А губы сжались страдальчески и глаза так влажно блестели, что все внутри у меня тоже сжалось в комок. — Эх, братишка, да разве это боль!.. Здесь вот она, настоящая, — сунул он культей в грудь. — Кабы я был как раньше… Эх, скотство!.. Не мужик стал, полмужика!

— Что ты, Колюня! Ты еще, знаешь…

— Полмужика! И не спорь… Но натура не половинчатая, не-ет. А главное что в мужике? Натура! Так и заруби на носу… Щас мы эту чертову интервенцию с корнем… Ну-ка, разом взялись да покрепче… Ха!.. И ещ-ще раз!.. Ха!

Внизу что-то чмокнуло глухо. Наполеон рванулся, взбрыкнул, обдав нас вонючей жижей, попал коленями на вязанку. Мы закричали дурными голосами. Бычок испуганно дернулся еще, завалился боком и вот уже, выметываясь из болотины по ту сторону вязанки, попер на сухое.

Ощутив под ногами упругую травянистую дернину, Наполеон дал такую «свечу» в честь своего освобождения, что Колюня хрипанул на последнем дыханье:

— Ах ты ж, обормот!

А бычок, взлягивая, все кружил, как приплясывал перед нами. И липкая грязь шмотьями разлеталась от него во все стороны…

Потом мы купались с Колюней в медлительной дремотной Чулымке, смывая с себя заскорузлые, пахнущие болотиной илистые панцири и чувствуя, как возвращается в мышцы бодрящая свежесть.

Наполеон не отставал от нас ни на шаг, как я от Колюни. Лишь у реки, жадно напившись, бычок растянулся не возле самого берега, а поодаль — грязной кляксой на зеленой траве. За ним цветисто пестрело стадо.

— Отмоем его сиятельство, — взглянув на серые бока Наполеона, сказал Колюня. — Ты только матери не рассказывай.

Я ответил, что никому об этом ни слова — гроб и три креста, как божились мальчишки, хоть соблазн похвастаться приятелям о случившемся уже подкрался ко мне. Чувствуя это, Колюня приворожил меня долгим испытующим взглядом и вдруг сказал с диковатой решимостью:

— Ты не выдашь — тебе скажу!.. Не был я ни на каком фронте, не доехал. Только до Тугулыма, и — ша! Как соскочил на ходу с эшелона за кипяточком, да юрк меж колесами, чтоб быстрей всех, так и… Дурное дело нехитрое. Месяц только в госпитале и провалялся. Но навидался да наслыхался за тот месяц — век не забыть. А выписывать меня стали, я главврачу и говорю — мудрый мужик был главный — говорю, все равно подамся на фронт, хоть где да пригожусь, ёксель-моксель. Другой бы меня обсмеял, а этот всерьез принял. Наклонился и тихо так говорит: ладно, представь, доберешься до передовой да в дело влезешь и к немцам угодишь, живым или мертвым. Какую ты им пропаганду дашь в руки! Скажут, русские уже инвалидов берут на фронт… Ну, тут уж я и пошел на попятный. Против России не попрешь… Это я только тебе, понял?

— Понял, — рассеянно кивнул я, соображая, кому же еще доверил пастух этот «секрет», о котором все знают. Огорошила меня эта перемена в близком мне человеке — не скрою. Был Колюня фронтовиком — стал просто парнем, артистом с погорелого театра, как иронизировал он сам о себе. Не каждый решился б на такое признание. Но странное дело, откровенно сказав о своем обмане, он вовсе не поблек в моих глазах. Глядя в опаленное загаром дерзкое лицо, я отчетливо представил себе, что, если б не роковой случай, быть бы Николаю гвардейцем, вершить бы подвиги с легким его характером, с его решительной хваткой…

Он поднялся с песка, выколупнул из пупка сыпучее крошево и, проводив взглядом громыхающий на запад состав, назидательно добавил:

— А про то, что рассказывал о фронте, не думай. Сниться станет, ни к чему тебе это. Но что было, то было, именно так, как сказал, можешь не сомневаться… Было, браток, только не со мной…

Ждал он ответных слов, не знаю каких, но ждал. А я, вскочив на ноги вслед за ним, так и обмер: за спиной пастуха, блаженно пуская слюну, Наполеон прожевывал рукав застиранной, пропахшей потом Колюниной гимнастерки.

По промтоварной карточке купила мне мама сапоги. Согласно моде весны сорок пятого они не претендовали на изящество: брезентовые голенища цвета хаки, кожимитовые подошвы на клею — обыкновенные брезентухи. Но когда я надел их впервые и они мягко обтянули стопы, показалось: лучших сапог нет ни у кого из мальчишек. По крайней мере, в нашем пятом «А».

До той весны не привык я обращать внимание на свои обутки. Ноги не жмут, ходить удобно, и хорошо, лучших не надо. Но та весна была особенной. Мы жили в сибирском поселке Чулыме, через который, взрывая воздух гудками, — на запад, на запад! — летели поезда. И в том же поселке жила Лиля.

Среди пестрой толпы одноклассников железнодорожной школы, где наголо обритые в санпропускниках головы соседствовали с лохматыми, тоскующими по ножницам шевелюрами, эта узколицая девочка с дерзко вздернутыми косичками — эвакуированная из Калинина — показалась мне обыкновенной чистюлей. Чистюль я не любил — все они были писклями и недотрогами.

Лиля сидела впереди меня, через парту, и прошлой зимой, и этой, но только к весне я стал замечать, что ее торчащие в разные стороны косички обладают свойством нахально лезть в глаза, до навязчивости. Рассказывает ли учительница о том, как попал на Новую Землю ненец Тыко Вылка, объясняет ли правила деления дробей, мельтешат впереди, рассеивают внимание два каштановых хвостика.

В отместку за назойливость я раза два дернул на перемене те косички и получил сдачу: несколько слабых тумаков да взгляд, в котором вовсе не чувствовалось рассерженности или злости. Напротив, в глазах Лили искрилось нечто столь озорное, подтрунивающее, что я готов был дернуть ее за косы еще хоть сто раз, лишь бы снова, поддразнивая, оглянулась она в мою сторону. Но отчего-то смелость моя быстро иссякла.

Всю зиму протопал я в хорошо разношенных, истончившихся на подъеме валенках. Мой дед подшил к ним дратвой толстые войлочные подошвы, и теперь валенки отменно скользили по отполированному полозьями снегу. Особенно лихо это выходило, когда удавалось подцепиться за облучок мчавшейся мимо кошевой или за край розвальней. Отличные были валенки! Но к весне, когда мама заставила надеть сверху ненавистные мне калоши, на каждой ноге словно добавилось по кирпичу. В такие минуты я казался себе неуклюжим и неповоротливым, а то и вовсе — еле шаркающим валенками дедом. Конечно, минуты эти, когда я словно поглядывал на себя со стороны, были мимолетны. Стоило лишь встретить кого-нибудь из знакомых ребят или пересечь рыночную площадь, где торговали колобками из сваренных в меду семян конопли, как мысли устремлялись совсем на другое…

Лилина семья снимала квартиру в особняке с зелеными резными наличниками окон. Отныне при виде его не раз мне приходило на ум: хорошо бы завернуть сюда просто так, как забегаю к дружку Кольке Лимончику, поболтать о том, о сем… Но тут же находились разные причины не делать этого. Я просто робел, не желая признаваться себе в том. Как вдруг…

Оказалось, для того чтобы зайти домой к Лиле, мне не хватало всего лишь новых сапог с брезентовыми голенищами. В них я чувствовал себя намного уверенней и даже неотразимей, чем прежде. Что за чудо-сапоги купила мне мама!

Все возвращается на круги своя. Вот и я вернулся в родной город, но годы спустя едва узнал его. И тихая, объятая майской зеленью улица, и стиснутый кирпичными двухэтажками двор, где мы поселились, — все ново. А люди кажутся такими приветливыми, словно каждый из соседей — родня. И нет в том ничего удивительного — роднит нас сам воздух, напоенный ожиданием необыкновенно близкой уже Победы.

В нашем пятом — контрольная за контрольной, а писать мне их не на чем. Нет тетрадей ни в магазинах, ни в школе, хоть на газетах решай задачи. Честно говоря, меня, сменившего за два года четыре школы и не блиставшего хорошими знаниями, отсутствие тетрадей нимало не огорчало, скорее даже радовало. Однако мама была настроена иначе. Она собралась ехать за тетрадями на толкучку, да соседка наша, сердобольная воспитанница местной гимназии Александра Ивановна, подсказала: у Зотовой есть тетради, и в клеточку, и в косую линейку. Если мальчик попросит, она продаст, детям она охотнее продает, чем взрослым. Александра Ивановна тут же готова была проводить меня куда надо, и стоило трудов отбиться от ее опеки: сам разыщу, не маленький.

Зажав в кулаке вчетверо сложенную пятерку, я отправился по адресу, слегка приволакивая ноги и очень надеясь, что благодетельницы не окажется дома. Зотова жила в глубине нашего двора, где кривой закуточек венчала массивная дубовая дверь. Напротив тянулись двухэтажные, выгоревшие на солнце сараи с длинным балконом, кудрявились бледными завязями обломанные кусты сирени, а еще дальше, за хлипким забором, высилось четырехэтажное здание бывшей школы, ныне — челюстно-лицевого госпиталя.

В ту пору все мы были привычны к виду искромсанных войною людей. Раненых прибывало много, и нас, мальчишек, не пугали скрученные из бинтов маски, за которыми угадывались обожженные, исковерканные железом лица. Но все же больно было встречаться с теми, у кого глаза уцелели. Они смотрели на нас, здоровых, как мне казалось, с немым и цепким укором.

Пересекая двор, я услышал крики, шлепки, словно били во что-то мягкое, и едва поверил своим ушам — приглушенный гам и возня доносились из-за забора:

— Корень, сам!.. Сзади!..

На площадке госпиталя, между кучей угля и железным бункером, в котором сжигали окровавленные бинты и вату, играли в футбол мальчишки, трое против двоих. Из них я знал только вездесущего Юрку с нашего двора по кличке Рыжий. На голове его факелом светились буйные, давно не стриженные волосы.

Мяч был тряпичный; о надувных, с резиновыми камерами, мы только мечтали. Зато болельщиков оказалось много. За стеклами окон то там, то здесь маячили обмотанные бинтами головы. Несколько створок были распахнуты, и над подоконниками в стерильной белизне провально темнели глазницы и рты.

Игра, под острыми взглядами сверху, шла азартная, страстная, истинная дворовая «заруба». И хотя двое крепышей защищались без вратаря, мяч не шел в их пустые ворота из кирпичей. Его перехватывали и гнали пинками туда, где спиной к бункеру приплясывал от нетерпенья и бросался в ноги нападающим Юрка.

Особенно цепко водился тот, кого окликали Корнем, — чернявый моторный парнишка лет пятнадцати. Измотав соперников финтами и ловко подбросив мяч носком ботинка, он-то и влепил с лету, мимо выбежавшего навстречу Юрки, такую «плюху», что железный бункер, изображавший ворота, гулко ухнул, а в окнах одобрительно гоготнули. Прилипнув к пролому в заборе, я не решался перелезть на площадку до тех пор, пока чернявый не крикнул:

— Эй ты, чего глазеешь? Айда на подмогу!

Я сунул деньги в карман и, не раздумывая, отправился к пустовавшим воротам. Но оказалось, как уточнил Корень, помощь требовалась вовсе не крепышам, а другой команде. Трое возмущенно заспорили. Конечно, кому охота записывать себя в слабаки на виду у всего госпиталя.

Растерянно оглядываясь, я стоял посреди площадки в перекрестье взглядов и очень плохо думал о Корне, втравившем меня в «непонятную». Бравада его была не беспричинной. Он да Витек, как звали напарника, играли лучше и выглядели покрепче остальных. Но все же двое против четверых?..

— Ладно, — примирительно сказал Корень. — Будет счет в вашу пользу — расколемся по трое.

На том и разошлись по местам. Меня поставили вместо Юрки к железной стене бункера, от которой смрадно тянуло жженьем. Но не от этого запаха во рту у меня сделалось сухо, а плечи передернул озноб. В ту пору я только-только осваивал городскую игру — футбол.

Едва начали с центра, как, пробитый издалека, мяч ватно плюхнулся на той стороне поля, проковылял между кирпичами.

— Го-ол! — мстительно заорала наша команда, заоглядывалась на окна. В окнах молчали. Словно вовсе не в счет был этот мяч, закатившийся в пустые ворота.

Крепыши перемигнулись, насадили кепчонки поглубже и попылили на нас, пригнувшись, будто в драку пошли.

— Держи!.. Витька́ держи! — паниковал Юрка, а сам враскорячку присох посреди площадки. Двое суматошно кинулись наперерез Витьку, проталкивающему мяч по траве вдоль забора. Витек крутнулся на месте, вывел мяч из крапивы и сильно послал его через всю площадку под ноги набегавшего Корня.

Я успел дернуться в угол, но пестрый ком, мазнув локоть, гулко саданул по железу, и — ах как дружно отозвались в окнах на эту «штуку»! Загомонили, кто-то даже заулюлюкал. Над моей промашкой заулюлюкал. Я был не просто ошеломлен — раздавлен этими криками. Ну разве мы виноваты, что их только двое, а нас четверо! Кому неизвестно, как расхолаживает игроков такая фора и, наоборот — заставляет сжаться в пружину сознание того, что ты в меньшинстве.

Вяло подняв тряпичный, стянутый дратвой ком, я оглядел свою команду, затеявшую мелкую свару из-за пропущенного мяча, и как-то враз понял, что не отыграться нам здесь во веки веков.

Спасительница наша явилась в обличье приземистой, желчной служительницы в калошах на босу ногу, с гремящей связкой ключей. Она с ходу посулила нам сто чертей и кое-что в придачу, как злостным нарушителям госпитального режима. Напористость ее можно было сравнить разве что со стремительным фланговым рейдом Корня, хотя спадающие калоши явно мешали женщине развернуться во всю мощь.

Я ожидал, что раненые вступятся за нас столько же сплоченно, как болели они за двоих, но недовольные голоса сверху поблекли перед пронзительным негодованием служивой. Потрясая связкой ключей, она готова была вот-вот обрушить их на наши беспутные головы.

— Атас! — сипло выдавил Корень.

И мы позорно бежали с поля…

Все были в сборе. Ждали только красотку Нелли да Леху Карася, как звали их ныне лишь в этой свойской компании однокурсников, да и то за глаза. Для всех прочих имена их звучали гораздо строже: доцент Нелли Сергеевна Плотникова и секретарь горкома партии Алексей Иванович Карасев.

Плотникова летела с курорта, из Адлера, по обыкновению припоздав, и Карасев отправился встречать ее, никого более не пригласив. Для тех, кто помнил их долгую полулюбовь-полудружбу, такое решение не показалось странным.

В оранжевом, с накрахмаленными занавесками «Икарусе» еще держалась прохлада, и вынужденное ожидание в центре города было не в тягость. Лишь запахи снеди, громоздившейся на задних сиденьях и под сиденьями, витали чересчур вольно. Особенно дразняще пахли цыплята табака, заточенные в алюминиевый бак из исполкомовского буфета.

На большой сбор, как величали они двадцатилетний юбилей выпуска, собралась всего половина их боевого дружного курса историков, так что свободных мест в автобусе оказалось едва ли не больше, чем занятых. Вполне вместились бы и в скромный «пазик». Но, как изрек Карасев, раз в двадцать лет да будет позволена им такая роскошь.

Среди тех, кто приехал в город их студенческой юности из других мест, бородатой глыбой выпирал бывший староста курса, ныне референт министра Николай Николаевич Семибратов, или Ник Ник, как величали его еще в то далекое время. Студентом он был тощ, обстоятелен во всем, за что ни брался, до третьего курса донашивал солдатскую гимнастерку и раз в семестр получал по тридцатке из таежной заимки Уросихи. От внешности того деревенского парня остался в нем разве что нос, хрящеватый, независимо вздернутый над раздавшимися щеками.

Ник Ник сидел в кресле, полуобернувшись к Нестерову, и нудновато допытывался, верно ли, что ныне село стало зажиточнее, чем прежде.

— Это смотря что иметь в виду, — осторожно тянул свою линию сосед. — Особо похвастать нечем…

В отличие от Семибратова, с Нестеровым произошла обратная перемена. Некогда плотный здоровячок, он словно бы усох, даже ростом стал ниже. Лишь цыгановатые глаза светились все тем же жгучим неукротимым блеском. На сбор он попал, можно сказать, случайно. Должность директора в доживающий век из-за малолюдья сельской школе да трое своих сорванцов не оставляли времени для разъездов. Лишь по настоянию врачей отправился Нестеров в Трускавец с застарелой язвой желудка, да так удачно подвернулась путевка, что проездом и на встречу однокурсников угадал.

Уже прошли первые минуты неловкости, которые обычно испытывают давно не видевшие друг друга люди. Пореже раздавались среди женщин «ахи» да «охи». И лишь темперамент записного балагура Шарапова с тем же напором выламывался из слаженного сплетенья голосов:

— Ну, мужики, никакого терпежу не осталось! Душа горит, и сердце просит!..

— Водички попей, — советовал кто-то из сердобольных.

Галке уже пятнадцать, это так много… Только взрослые, которым больше ничего в жизни не светит, кроме работы и домашних забот, могут утешать себя тем, что они еще — ого-го! Ведомо ли им, что только сейчас, до двадцати, самая жизнь, пока все в тебе трепещет не столько от желаний, сколько от ощущения чего-то необыкновенного, неиспытанного, неминуемо должного нагрянуть. Потом замуж выскочишь, пеленки пойдут да кастрюли, и все… Будешь в зеркало глядеться украдкой, как мать, и толстеть, и расплываться… Такая уж порода у них, Зарубиных. А против породы, всем известно, не попрешь…

Тоскливо было Галке от этих мыслей, а еще более от того, что стояла она на балкончике у конторы совсем одна. Место для нее привычное. Едва окончила восьмой, устроилась на летние каникулы почтальоншей. А почта в этом же здании — длинном одноэтажном бараке. Тут и конторы участков лесхоза да леспромхоза, и комнаты для приезжих. Барак обветшал настолько, что дальние комнаты общежития уже начали ломать, да одумались: новых-то не предвидится. Так и стоят наполовину обрушенные переборки, лохматятся клочьями обоев, наводя на грустные мысли о том, что и весь поселок лесорубов вот так же постепенно хиреет и ужимается, «освоив» окрестную тайгу. Пока караулишь машину с очередной корреспонденцией, чего только не наслушаешься от разного люда, что околачивается на балкончике в ожидании начальства и оказий в райцентр.

Почта давно закрыта, и мать наверняка уже поглядывает в окошко, дожидаясь свою Галинку, а ее и силком отсюда не вытащишь. Сама деньги зарабатывает, стало быть, взрослая, кому какое дело, что припозднилась она на балкончике. Красивая, в фирменных брючках «Монтана», обтягивающих светло-серым вельветом крепкие ноги, в алой футболке, обжавшей круто сбитое тело, и одна. Только в лесной глухомани, как здесь, может твориться такая несправедливость.

За пустырем, по мягкой от пыли дороге трусят, игриво вскидываясь друг на друга, две лохматые шавки. Дорога ведет к дому Агаповых, да там, в тупике, и исчезает, перекопанная картофельными грядами. Вдоль обочины степенно прохаживаются куры под охраной петуха-горлопана… Все дружка с дружкой, лишь Галка одна, как приплюснутое солнце, собравшееся ускользнуть за курчавую спину сопки, как старый, подпирающий небо кедр.

Когда Галка была совсем маленькой, возле конторы росло два кедра, на которых, как елочные игрушки, висели увесистые янтарные шишки. Потом кому-то помешало стоящее ближе к дороге дерево, Его спилили, вершину увезли, а комель, неохватный, чуть не с Галин рост в поперечнике, и по сию пору лежит, втиснувшись в землю, напротив крыльца конторы: ни сесть на него, ни вскарабкаться, только с разбега и можно запрыгнуть на шершавый, веками нарощенный бок.

Галке хотелось вновь и вновь повторять про себя это пока еще не щемящее, а словно бы щекочущее слово «одна». Быть может, оттого, что, жалея себя, она втайне уверена: недолго осталось ждать, где-то совсем рядом ее счастье. Ведь ей уже пятнадцать, и у нее такие тугие груди. Вот кончится лето, уедет она в райцентр, где станет учиться в девятом, в интернате. А там — и Дом культуры, где каждый день крутят кино, и клуб, в котором по субботам бывает дискотека… К тому же одиночество ее ныне столь скоротечно, что толком и не успеть взлелеять это смурное чувство. Вот-вот объявится, как верный телохранитель, Томка-большая, а с нею наверняка Томка-маленькая — сложится вновь их дружная компашка…

А может, все случится совсем иначе. Пока никого нет, выйдет на крыльцо этот приезжий практикант, посмотрит на ее скучающую мордаху и скажет для знакомства что-нибудь занозистое, вроде: «Ну что, курносая, пригорюнилась?» Галка за словом в карман не полезет — отбреет его для начала, чтоб знал, как задаваться. И он тотчас изменит снисходительный тон. Тогда и она скажет ему совсем по-другому, тепло и доверчиво… Что ж она ему скажет, если и сам неглупый — по глазам все прочесть может…

— Привет!

Усмешливо щурясь, под балконом стоял одноклассник Троша Шилов. Резиновые сапоги, в которых он перебрел речку, возвращаясь с сенокоса, блестели как лакированные.

— А-а, ты…

— Все почту караулишь? — с подковыркой спросил Троша.

— Тебя дожидаюсь, Шилов!

— Вот я и вижу. Только напрасный труд. Не выйдет он, точно.

— Неужели? — негодующе взглянула Галка. — Но и по-твоему тоже не выйдет! Никогда! Понял, Шилов? Караульщик нашелся…

— Да? — переспросил Троша, огорошенный не столько словами, сколько выплеснувшейся с ними озлобленностью, совсем не детской. — Ну, жди, жди.

— Разрешаешь, значит?

Внимательно поглядев, как кривятся в ехидной улыбке ее губы, он повернулся и пошел прочь, ничего не сказав более.

Когда-то Галке нравился Троша, спокойный и рассудительный, весь в отца. А теперь даже подумать было смешно о таком ухажере: глаза большие, рот маленький, как у девчонки. К тому же вдруг оказалось, что он ниже ее ростом на пол-ладони. «С таким и по улице пройтись стыдно, не то что… а он еще и подкусывает. Караульщик нашелся…»

Подружки припылили вскоре. Огромное на закате солнце щедро позолотило их волосы. У Томки-большой они были потемней и туго стянуты резинкой в хвостик-закорючку. У Томки-маленькой — густой завесой скатывались вниз; скрывая хрупкие бугорки лопаток. С тех пор как у нее отросли на зависть подружкам столь длинные темно-русые волосы, она расчесывала их до пушистой разлетистой взвеси и носила ее, выпрямившись, как знамя.

Втроем было гораздо легче делать вид, что они собрались возле конторы просто так, поотираться о вышорканные до лоска перила балкона, потолкаться да похихикать всласть по поводу, а без повода еще слаще… И толкались, и хихикали, и затихали все вдруг, прислушиваясь, не скрипнут ли половицы в старом бараке, где нынче остался ночевать только Он.

Уже лягушки порывались заладить в низинке свое занудное «тыры-пыры», да тоже примолкли ненадолго, выжидая момент. Уже туман тонкой поволокой выстлался вдоль распадка и пока еще розовел. А парень все медлил, залетный, хоть самое время было выйти и покурить…

Мы с Алешкой собрались в кино на мультики. Немного поспорили о том, почему не стоит повсюду ходить в школьной форме. Уж очень хочется сыну показать всем, что он уже ученик, первоклассник, вполне взрослый человек. Живем мы с Алешкой вдвоем, без папы, так что самостоятельности сыну не занимать: он привык оставаться дома один, сам ходит в магазин за хлебом, вколачивает гвозди куда надо и не надо, сам жарит картошку и не доверяет мне гладить свои брюки. Это настойчивое стремление заменить в доме мужчину и смешит, и пугает, и волнует порой до слез.

Начало сеанса в половине четвертого, но мы вышли из дома пораньше: кинотеатр не близко от нас, а главное — день сегодня воскресный, солнечный, одно удовольствие прогуляться по скверам. Клумбы еще в цветах, приувядшие хризантемы пахнут осенью. Кустарники, словно костры, горят вдоль аллей: багряные, оранжевые, лимонные… И хоть октябрь есть октябрь — тепла больше не жди, но как-то по-праздничному светло и приподнято на душе в такую погоду. Просто не верится, что скоро нагрянут морозы, заметет, зазмеится поземка…

В павильоне «Овощи-фрукты», что попался нам на пути, — обеденный перерыв. Но стоит очередь — человек десять женщин, чего-то ждет. Нам бы мимо пройти, ведь в кино собрались. Но любопытство сильнее рассудка. Спрашиваю у женщины в короткой вылинявшей болонье, что будут давать.

— Гру-уши, — напевно произносит она, и так вкусно отлилось у нее это слово, что сразу представились шафранные, набрякшие сладким соком плоды.

Гляжу на Алешку — глаза у него блестят, губы плавятся, без слов все понятно. Груши он не просто любит — обожает, а покупаем мы их так редко. То стоять в очереди некогда, то денег нет. Сегодня есть и деньги, и время. Через каких-то двадцать минут придет продавщица, и…

— Постоим? — спрашиваю.

Алешка энергично кивает светлым чубчиком.

— Ну и правильно, чего ж не постоять, — подключается к разговору женщина в болонье. — Груши, говорят, очень вкусные. Тут еще одна дама перед вами в кожаной куртке, последнего не дождалась, на рынок побежала. Так что за мной пока держитесь, надежно будет.

Я благодарна женщине за этот маленький знак внимания. Удивительно добрые, участливые глаза у нее, как у моей мамы. И такая общительная, словоохотливая, какими бывают обычно женщины, долго прожившие в коммунальных квартирах. Минут через пять я уже знаю, что груш привезли шестнадцать ящиков, должно хватить на всех, что на базаре груши вчера были по пять рублей, а здесь всего по рублю, и больше таких не продают нигде, даже в стекляшке «Овощи-фрукты», что торговать ими после обеда будут обязательно, в магазине так и обнадежили…

— Встанет опять за весы эта дылда, терпеть ее, грубиянку, не могу, — произнесла грузная женщина с массивным перстнем и широким обручальным кольцом на левой руке. Весьма представительная особа. Да, если не замечать ее задиристо взбитых на висках кудряшек.

— Может, и молоденькую, рыженькую поставят, — хрипловато откликнулась стоящая рядом старуха. Я еще раньше приметила ее сутулую, негнучую, словно панцирь, спину, суковатую палку в руке, черный, сохранивший форму тарелки берет, — и подумала: наверное, одиночество выгнало из дому такую старую, не иначе.

— Она, она, дылда будет торговать, — с желчной уверенностью повторила женщина. — Придет, обвешает в два счета, да еще и чертей за пазуху натолкает.

— Вот-вот, — бойкой скороговорочкой стрельнули сзади меня, — и лучше не спорить с ними. А скажешь поперек — такого тебе товару набучат — домой принести будет стыдно. Да еще и на опосля припомнят.

Я обернулась. За мной уже стоял «хвост» — четыре женщины.

Не знаю «дылду», в глаза ее не видела, но мне уже хочется, чтобы торговал в павильоне кто угодно, только б не она. И очередь примолкла, как-то поджалась кучней, словно заранее приготовясь к схватке.

Возможно, для тех, кто редко стоит в очередях, все они — на одно лицо. А для меня у каждой очереди свой характер: то моторный и деловой, лишь успевай отскакивать с покупкой, то вздорный и брюзгливый, то насмешливый и даже великодушный, то столь безразлично-спокойный, что двигаешься понемногу, расслабясь, и отдыхаешь от всевозможных волнений на работе, от городского шума и суеты. Томясь в ожидании, не занятая ничем, очередь очень чутка к любым эмоциям. Какой тон задаст ей уместная шутка, неосторожно брошенный упрек — с таким настроением, как правило, и домой уйдешь. Нет, не понравилось мне пророчество хмурой, чем-то раздосадованной женщины. Зачем предостерегать от неприятностей, которых может и не быть? Да еще с этаким хлестким апломбом!..

В мое бедро уперлось угловатое плечо сына. Одного лишь мягкого его тычка достаточно, чтобы вернулось ко мне радостное ощущение воскресного утра. Сегодня я немножко заспалась, позволила себе расслабиться, и в полудреме, жмурясь от просеявшегося сквозь тюль солнца, заслышала, как босоного, вперевалку шлепает к моей кровати Алешка. Он по-щенячьи ткнулся в меня холодным носом, скользнул под одеяло и, неловко обняв за шею, прильнул — такой родной, такой доверчивый комочек, что от нежности к нему зашлось сердце.

— Кровиночка моя, — ласково шепнула я на ушко.

— Кровин, — сонным голосом поправил меня сын. Вот так вот, кровин. Мужчинчик мой, стало быть, моя опора.

Заново пережив то приятнейшее, долгое до угрызений совести пробуждение, я прижала к себе Алешку. Хорошо было с ним, и так не хотелось коротать время наедине с напрягшейся в нетерпеливом ожидании очередью, но все же заставила себя сказать:

— Иди, побегай пока, сынуля.

— Не хочу, — буркнул он.

Воскресная электричка на Рязань полупустой не бывает. Стены увешаны гроздьями сумок и авосек, от которых струятся запахи вареной колбасы, селедки, заморского фрукта апельсина… В проходе заметно поредело — минули Луховицы. На излете знакомств и пересказанных новостей совсем истончились разговоры, и сонная дрема исподволь обволокла вагон.

Громкий, чуть шамкающий мужской голос встрепенул всех, заставив поднять головы:

— Дорогие товарищи-сограждане! Прошу минутку внимания!.. В нашей стране запрещено бродяжничество и попрошайничество. Это очень справедливое решение. Но у всякого решения, как вы знаете, бывают исключения. По причине одиночества и нехватки мне места в доме престарелых вынужден обратиться к вам, дорогие товарищи-сограждане. Сам я живу умеренной жизнью. Не курю, спиртным не злоупотребляю и вам не советую. Собираю исключительно на пропитание. Если не трудно, прошу вас протянуть руку помощи. Подайте, кто сколько может. Заранее благодарю за поддержку…

Отговорив без запинки, как по писаному, мужчина чуть наклонил кудлатую, простроченную редкой сединой шевелюру, с доверительной простецой явил нам слегка одутловатое, коричневое от загара лицо и уверенно двинулся по вагону с протянутой дланью.

Бросали ему щедро. Мужчина благодарил прибаутками, рождая ответные реплики и смех, так что все действо разворачивалось, до странного напоминая спектакль одного актера. Как во времена бродячих музыкантов, плата следовала тотчас, прямо пропорционально обаянию и находчивости пришельца.

Не даю милостыни в вагонах, где ныне почти не встретишь калек или немощных старцев, но нет-нет да возникают личности с характерной лиловостью щек, желающие под разными предлогами собрать на опохмелку. Тот, кто двигался сейчас по вагону, отнюдь не походил на алкаша. Глаза, закосмаченные бровями, поглядывали остро и сообразительно, жесткая на сгибах ладонь не вздрагивала на весу. Когда она посунулась к нам, в ней посверкивали почти одни серебрушки.

Я добавил в ладонь двугривенный, хоть, честно говоря, ни жалости, ни сострадания к своей судьбе мужчина во мне не вызвал. Но уж очень речист оказался, находчивостью и подкупил. Длиннолицая старушка, пригорюнившись на другом конце скамьи, тоже бросила в кучу несколько медяков.

— Весьма благодарен. Много не беру. Две-три копейки, и довольно, — с чуть приметной усмешкой поклонился пришелец.

За нашими спинами хохотнули, оценив этакую скромность.

У плотного, с тяжелым подбородком мужчины лет сорока, вздремнувшего напротив старушки, импульсивно, повинуясь общему порыву, дернулась было к карману рука и вяло опустилась на колени. Сидящая рядом полнолицая женщина в цветастой кофте демонстративно посматривала в окно, за которым сквозили облитые солнцем березняки.

— …Счастливо доехать… Большое спасибо от имени профсоюзов… — покатилось к дверям вагона. Щелкнув, они заглотили сутуловатую фигуру нищего — не нищего… А как еще назвать просящего подаяние человека?

Старушка чинно держала руки на капроновой сумке со снедью, поглядывая из-под выцветших бровей на мужчину. Изучила усы, поникшие как крылья уставшей птицы, Потертый на сгибах кожаный пиджак, серые шерстяные носки домашней вязки и так не гармонирующие с ними изящные, эластичные, еще излучающие фабричный глянец австрийские полуботинки (шестьдесят рублей пара, сам заглядывался на них в магазине, да откуда такие деньги)… Наконец, решившись, старушка спросила негромко:

— Что, жалко стало?

Мужчина не сразу понял, о чем речь. Переспросил, наклонясь, и услышал в ответ:

— Денежку-то хотел дать, да не дал, жалко стало?

Темные глаза мужчины сузились, а лицо стало жестким и неприязненным:

— Глупости говорите.

— Кому как, — необидчиво отозвалась старушка. — А только вижу — жалко. Конечно, деньги никому даром не даются. Да ведь и его понять надо. Старость не радость…

— Здоровый еще мужик, пахать на нем да пахать, а он придуриваться надумал. Умник!

— Э-э, на погляд-то разве угадашь человека, здоровый он или хворый. Вот старшей-то моей сорока еще нет, а голова пошаливает, на инвалидность записали. Такая здоровущая на вид, щеки румяны, а с головой вишь как… Здоровье только раз потерять, потом уж не найдешь его, нет, и в аптеке не купишь. Пока здоров человек — всем нужен, а как занедужил — куда все кумовья и деваются. Так ведь?.. Так, так!..

Старушка все говорила и говорила, пытливо взглядывая на соседа, а он отрешенно молчал, не желая вести беседу. Чем-то озабочен был мужчина. Порой казалось, что он совсем не слышит, как пробивается к нему сквозь молчание, желая выговориться, старая женщина. Лишь глаза подрагивали в редких ресницах, да пальцы крепко сжимали колени. Судя по отрывистой манере диктовать свои мысли, был он из руководящих работников, как подумалось — инженер, не выше начальника цеха, иных в электричке не встретишь.

Окажись рядом со старушкой такая же говорливая соседка, отвела бы, сердобольная, душу с ней в неспешном дорожном разговоре, выслушала б сочувственные вздохи, действующие на сердце целебней валерьяны, и, умиротворенная беседой, задремала б под стукоток колес. Но возле старушки близоруко клонилась над книгой плечистая студентка. Золотистый пушок курчавился на матовом изгибе ее шеи. Защитного цвета штормовка пестрела эмблемами и адресами экзотических мест. Не стоило труда увидеть, что девушка читает стихи. Но чьи — я так и не угадал, хоть очень хотелось узнать о соседке чуть больше того, что намалевано на штормовке.

Только щекастый мальчонка в алом, с белыми отворотами костюмчике, прижавшись к женщине, таращился на словоохотливую попутчицу нашу.

— …Конечно, молодым-то разве понять одиночество. И вокруг пусто, и впереди ничего не светит, а идти-то надо. Так ведь?.. Так, так… Про себя не скажу, что одинока. Пятерых вырастила: трое своих да двое от сестры осталось. Теперь вот езжу, внучат няньчу. Тоже говорят: чего тебе, бабка, дома не сидится? Своих вырастила — и сиди, отдыхай. А не привыкла так — отдыхать-то. Кому внучата в обузу, а мне в радость…

Я ехал навестить всерьез захворавших родителей, и думы о том, согласятся ли они переехать жить в нашу семью, странным образом вплетались в то, о чем говорила старушка.

Двое пожилых неулыбчивых контролеров прошлись по вагону под хрусткий перещелк компостеров. Остался после них лишь горьковато-мятный тающий запах нюхательного табака.

— Кушать хочешь? — оторвавшись от окна, спросила сынишку женщина.

Тотчас явились на белый свет пакет сливок, румяный, обсыпанный маком бублик. С аппетитом куснув его, малый оглядел нас: все ли видят, как вкусно он ест; почесал колено, да так неловко, что бублик плюхнулся на пол. Женщина дождалась, пока сын, повалтузив поднятый бублик рукавом, с оглядкой поднес его к лицу, и брезгливо внушила:

— Опять заразу всякую с пола в рот тащишь!

Бублик вылетел в открытое окно, и, будто по щучьему велению, на смену ему выскочил из сумки такой же румяный, с духовитым запахом пекарни. Словно б и не было того, первого. Только бабуся крякнула удивленно да мужчина с интересом глянул на простоватое, подвижное в хлопотах лицо женщины.

Мальчонка занялся едой, причмокивая и прищелкивая языком. А старушка, поправив кошелку, из которой торчала сизая куриная лапа, продолжила вязать вслух свои мысли:

— Дочку-то в больницу поклали, а зять шоферит. Дети без глаза. Хорошо, бабка еще не шибко старая, безотказная… Вот были б у него сыны да дочки, — кивнула старушка головой вдоль опустевшего прохода, — тоже поехал бы к ним, неуж стал бы по вагонам побираться? Человек непьющий, порядочный…

— Краснобай он порядочный! — с издевкой откликнулся наконец мужчина. — Массовик-затейник!

— Ну и что? Ну и что? — заторопилась старушка. — Красно говорит, от сердца, людям нравится. Нужда еще и не так говорить заставит. Это вот вы, прижимистые, и на слово скупитесь, а он не из тех.

— А-а, отстань! — досадливо отмахнулся мужчина, развернулся всем корпусом к проходу, наверняка пожалев, что дал повод снова втянуть себя в разговор. Усталое лицо словно б набрякло броней. Однако уколотое самолюбие не дало ему отмолчаться. — Не пьет, не курит! И нам не советует. Видали мы таких ангелов. А куда деньги девает? Ну-ка, из нашего вагона он сколько унес: не меньше рубля. А здесь шестнадцать вагонов.

— Да, академик столько за час не получает, — согласился я.

— Ловкач-одиночка…

— Вот именно! — неожиданно вошла в разговор мамаша краснощекого карапуза. — Поразвелось этих ловкачей… Никогда жадной не была, с детства не приучена, а вот случилось недавно, днем… Открыла дверь на звонок — заходит молодица, чернявая такая, в домашнем халате. Халатик распахнула, а там, под ним — ничегошеньки. Погорели, рассказывает, все как есть сгорело, дотла. Помогите, пожалуйста, одежонкой, что дать не жалко. Может, детское чего есть, так тоже… И голос совсем убитый, и под глазами синё. Господи, как представила себя на ее месте, до того жалко стало, поверите, готова была последнее с себя отдать. Наворотила ей всякого добра целый узел, едва с ним в двери пролезла. Сами знаете, как бывает: вовсе негодное белье — на тряпки, а что поновей — и выбрасывать жалко, и носить не носишь. Из одного выросли, другое не модно. А тут как раз и она. Не рвань отдала, себя упрекнуть не могу. Даже настроение, помню, поднялось — вот как хорошо, что все сберегла, — и человека выручила, и полки освободила… И что ж вы думаете — слышу, бабы галдят под окнами. Выглянула — мать моя, мамочка! — жаром так и обдало. Развешано бельишко мое по кустам в палисаднике. Стыдоба-то какая! Ой-ой! Не все, конечно, висит. Что покраше, с собой забрала, стервоза, а что не понравилось — на тебе, по кустам! Не в уголок куда-нибудь схоронила, не в мусорный ящик выбросила — всем на погляд, мне на позорище. И подумать только, за что?

Я спросил, неужто не произошло в квартире ничего, что могло бы оскорбить или обидеть ту чернявую? Столь откровенно расплатиться издевкой за добро — надо ж чем-то и зарядиться на это.

— Все «спасибо» твердила, пока не ушла, — дрогнувшим голосом сказала женщина. И не добавила к тому ни слова.

Наверное, она была права, не желая ворошить ту историю. Мало ль на свете психических аномалий. Но что-то скользкое было в простоте того объяснения. Я попытался представить, что случилась эта история не сейчас, а лет тридцать назад, и не смог. Не вписывалась она даже в те времена, когда все уже продавалось без карточек, но стужу войны еще ощущал спиной каждый из переживших ее.

— А калачи-то ловко выбрасываешь, — вдруг подковырнула старушка.

— Да пустое, пятак цена, — отринув минутную меланхолию, махнула рукой женщина. Легонько махнула, наморщив нос в смешливой, рассчитанной на мужчин гримасе: «Тоже, нашла старая, за что цепляться. А мы так вот живем! Ничего не жалко!»

У бабуси поскучнело лицо.

— Грех так говорить, доча. С хлебушка, с этакого вот кусочка, — отчеркнула она на светленьком ногте, — всему и воспитанью начало. Коли кормильцев уважать не будем, кто ж нас самих станет уважать? Так ведь?.. Так, так! Не по книжкам учила. Сама с сумой хаживала, по деревням кусочнила. Да ведь какое время-то было!

— Вот именно, совсем другое время было! — раздраженно ввернула женщина.

— …На одном молочке выжили да на лепешках красненьких из лебеды да шиповника. Поешь, что мамка испечет, — и чешешься, и чешешься, спасу нет — от шиповника это… Дешев хлебушек до поры, но не приведи господи, чтобы снова взял он полную цену. Жизнями брал, доча, не пятаками, а ты говоришь…

Когда Иван Гаврилович, откушав, грузновато оседал на крыльце и предавался размышлениям о бренности жизни, самой услаждающей его мыслью была, не единожды изреченная: счастлив человек, вошедший в золотую пору зрелости. Вычитанное в книге выражение это необычайно ему понравилось, оно словно бы возносило его на некую недоступную многим высоту. Золотая пора зрелости — привилегия возраста: в хозяйстве полный достаток, дети выросли и разлетелись кто куда, хлопот поубавилось, а силенка еще имеется — живи, наслаждайся заслуженными благами, дорогой Иван Гаврилович.

Два дня в неделю — в пятницу да в субботу — топит Иван Гаврилович поселковую баню, делает там приборку. А в остальные дни — гуляй, Ванька, ешь опилки! — как любит прихвастнуть он при случае. Выхлопотать такую стариковскую должность удалось не вдруг, лишь после того, как отчекрыжили Ивану Гавриловичу в больнице кусок двенадцатиперстной. Впрочем, обретенный изъян не мешал ему ни выпить, ни закусить без стеснения.

Добрая стояла весна: вовремя дождик помочил, вовремя распогодилось и подкатило тепло. Доброе выдалось утро. Земля парила, исходя запахами сырых мочажин, перегнившего навоза, истлевших за зиму листьев. Гусиная травка густо обметала крыльцо изумрудной порослью. Над распустившейся ивой, в нежном пухе соцветий гудели пчелы.

На полке скособоченного скворечника вдохновенно славил весну скворец: и щелкал почти по-соловьиному, и мяукал, подражая соседскому коту, и посвистывал, закатывая глаза. Поздновато спохватился Иван Гаврилович наладить птичье жилье. Полез на старую иву подправить покосившийся шест, стал ржавые гвозди отдирать, а из скворечника вылетела уже присевшая на кладку самка. Хорошо еще, не сильно напугал ее — вернулась. Так и пришлось отложить ремонт.

Вопреки известной присказке, самый легкий да желанный день для Ивана Гавриловича — понедельник. Все на работе, а он дома, и почти вся неделя свободная: хоть картошку сажай, хоть рыбачить иди… Но не сажалось в тот день и не рыбачилось — хандра. И не в том причина, что бывшая супруга Антонина, ныне соседствующая в другой половине избы, спозаранку завесила своими тряпками весь двор. Даже ворчанье ее насчет прохудившегося ведра в колодце не способно было лишить Ивана Гавриловича законного настроения. Причина душевного разлада на сей раз оказалась столь необычна, что скажи о ней человеку, не сведущему в домоводстве, — он только пальцем покрутит у виска. Ну что за помеха — грачи прилетели, птенцов вывели. И пусть растят потомство! Птица, она и есть птица, живет за околицей — и живи. Она — сама по себе, Иван Гаврилович — сам по себе, как отродясь заведено. Так нет — перекрестились их пути-дорожки в самый неподходящий момент, в золотую пору его зрелости.

Среди немногих слабостей, приобретенных Иваном Гавриловичем за последние годы, одна служила истинным утешением. Наперекор влиянию прежней супруги бывший механизатор широкого профиля очень зауважал гусятину. Ведь что такое гусь, в отличие от той же утки, как любит доказывать Иван Гаврилович. Птица чистая, непритязательная, ходит по обочинам, травку щиплет — сама прокорм найдет, сама и домой вернется тихо, благородно, не так, как эти крякуши, которые за квартал от усадьбы уже клювы разевают: спеши, хозяин, набивай их утробу… А кто понимает толк в гусятине, запеченной с зимней антоновкой в русской печи, — с тем разговор особый. Всем остальным Иван Гаврилович поясняет кратко:

— Я гуся ни на какую птицу не променяю.

В эту весну высидела гусыня тринадцать птенцов, из которых всего один оказался задохлик. Выпустил Иван Гаврилович выводок перед домом, полюбовался мельтешащими в траве желтыми шариками и отправился брить щетину двухдневной давности.

Волосы на округлом подбородке Ивана Гавриловича растут сивые, жесткие, а на голове светлые, нежные, как пушок, да и тех осталось — только уши прикрыть. Едва успел он критически оглядеть себя в зеркало, едва надув щеки, попробовал представить, как бы он выглядел без морщин — взметнулось у крыльца заполошное: «Га-га-га!»

Посунулся Иван Гаврилович к окну — и обомлел. Летит над колдобиной грач, а в лапах — желтый комочек. Выбежал на крыльцо, пересчитал гусят — так и есть, одиннадцать осталось. Ах, мать честная, что ж творится на белом свете! Вороны да коршуны — и те давно не разбойничали здесь, остерегаясь подлетать к самому дому. А тут — грач носатый…

Полдня ладил клетку Иван Гаврилович. Старый бредень, уловистую запретную снасть, не пожалел, располосовал, обтянул делью каркас, оставив свободным только низ. Установил клетку у палисада, где травка погуще, затолкал в неволю гусят и закручинился, наблюдая с крыльца, как, попискивая, толкутся, наскакивают в тесноте друг на друга его питомцы. Словно зверинец получился, не хватало только таблички: «Гусь домашний. Руками не трогать!» Рвались желтоклювые на свободу, совали головы в ячеи, того и гляди, задушатся. Хоть выпускай их снова на волю да сторожи, пока не подрастут.

Как всякий вдумчивый крестьянин, привык Иван Гаврилович отыскивать причины любой грянувшей в хозяйстве порухи, сколь бы случайной и незначительной ни показалась она на первый взгляд. Тем более — грабеж состоялся средь бела дня, и жаловаться было некому. «С чего бы вдруг грача на гусятину потянуло, если природой назначено ему питаться жучками-червячками? Испокон века в такую пору ходили грачи вразвалку за хлебопашцем, хватали червей из-под бороны да из-под плуга. Ему ли, бывшему трактористу, не помнить, как тучей, застя солнце, вились над пахотой грачиные стаи?.. Птенцы у грача только вывелись, желудки у них ненасытные. Вот и летел бы в поле, где ныне пашут и боронят под зябь. Так нет, тунеядец…»

Тут мысли Ивана Гавриловича сбоились и дали крутой зигзаг. Вспомнилось: и в самом деле, не видно стало грачей над пахотой. Вроде как нечего им там и клевать… «А откуда ж в поле быть червяку, когда всю землю химией нашпиговали, одной аммофоски возили-перевозили невесть сколько. Совхозные сады тоже опыляют — всем козявочкам карачун. Вот оно что… При таком раскладе не только гуся, скоро свинью потащит из холодильника пернатая братия — голод не тетка».

Раздумывая так, Иван Гаврилович припомнил, что и сам немало усердствовал, нафаршировывая землицу удобрениями где в меру, а где и без меры, смотря по обстоятельствам. Иной раз в спешке заботился, лишь бы груз поскорее в суглинок спихнуть да заровнять — земля все покроет. И сам гнал проценты для заработка, и другие подстегивали: «Давай, давай!» Однако про себя, торопливого да покладистого, отчего-то вспоминать не хотелось, а вот про это назойливое «Давай, давай!» думалось легче, не столько со злостью, сколько с горько-сладостной отрешенностью, будто сам он вовсе и не причастен был к тому действу. «До чего землю довели, хозяева задрипанные, это ж надо!..»

Правда, одна заноза все же протиснулась в это благостное осуждение чужой вины. Вспомнилась Подкова — дальний лужок, огибавший кочкастую болотину, — приют чирков да лягушек. В ненастье сенокосилки вязли на Подкове как мухи в меду. Зато с косой охаживать луговину было одно удовольствие. Из края в край буйствовало здесь душистое, гулкое от пчел разнотравье, то желтое и сиреневое от цветущих зверобоя и вероники, то фиолетовое с голубизной от плетей мышиного горошка и пестиков пажитника.

Кто там давил на председателя артели, чтоб непременно «окультурить» Подкову, сделать ее доступной технике в любую погоду, не ведает Иван Гаврилович и поныне. Помнит лишь, как пригнали мелиораторы на луг полукубовый «Ковровец», да там и погряз он едва ль не по кабину.

Видит бог, не хотелось Ивану Гавриловичу вести в эту прорву свой только что отремонтированный гусеничник, да начальство настояло — дядь Митя Крохалев: «Хоть и приперлись незваные, но повязаны с ними, так что давай, окажи выручку. Может, они нам и силосную яму копнут».

Новехонький трос да старый в придачу прихватил с собой запасливый Иван Гаврилович, а привез обратно одни обрывки. Но экскаватор вызволил, еще и сам поупражнялся на нем в охотку. Вдвоем с конопатым, благодарным за выручку мужичком начали они подсекать болотину глубокой траншеей. Уверенности в том, что творится благое дело, не было у Ивана Гавриловича даже попервости, когда рвал ковшом торфяную подушку, а поодаль метались и немо разевали клювы тонконогие чибисы. Поздней и вовсе почудилось, что гребет стальными зубьями по живому — так упруго сопротивлялась пронизанная цепкими корнями толща.

Как ни воспитан был в почтенье к науке Иван Гаврилович, а чутью своему доверял больше, чем авторитетам. Оттого и засомневался вслух на перекуре, не повредят ли они лужок, осушая болото, уж больно повязаны одно с другим.

— Да кто ж его знает наверняка, — отвел глаза конопатый. — Может, на пользу будет, а может, и нет. Нас не спрашивают. Задание — на, и: «Вперед на мины, ордена потом!»

— Кому-то, может, и ордена, — поддакнул Иван Гаврилович, задержавшись взглядом на сиреневых всплесках дикого лука, по-местному скарады, исстари надежного подспорья к крестьянскому столу.

…Ныне не любит Иван Гаврилович проезжать мимо бывшей Подковы. Всего однажды, как задумано было в кабинетах, передисковали да перепахали ее вместе с осушенной болотиной, засеяли второпях не то викой, не то люцерной, а дружно взошли на заколодевшей земле осот да одуванчик. Теперь уж и не угадать, где прежде пузырилась топкая хлябь, а где цвела богатая луговина.

Представилась Ивану Гавриловичу благоухающая медовыми ароматами, звенящая от треска кузнечиков да птичьих голосов Подкова, и так засосало под ребрами, словно утратил по недогляду близкого человека. И хоть не раз убеждал себя: велика ль его беда в той потраве — птичий грех, но все же поморщился, загоняя вспять привязчивое видение.

Посидел еще на крыльце под убаюкивающее попискивание гусят, даже в дрему кинуло чуть. Глядь — вышагивает от реки дядь Митя Крохалев, легок на помине.

Дядь Митя Крохалев шаркал по комковатой, расхлестанной тракторами дороге — издалека было слышно. В магазин собрался за хлебом, перекинув через плечо, как молодой, спортивную сумку внука «Олимпиада-80». Строго говоря, никакой он не дядя, так уж повелось величать с войны, когда Иван Гаврилович, по ту пору Ванька, пацаном возил воду на норовистой кобыленке Зорьке, а возвратившегося из госпиталя, подштопанного хирургами Крохалева назначили бригадиром. Кто помоложе был — все его так звали и зовут по сей день. Сутуловат, длиннорук, на слово занозист — дядь Митя.

Мимо Ивана Гавриловича не прошел — руку подал, слегка даванул узловатыми, в загрубевших морщинах пальцами. Покосившись на «зверинец», спросил, жалко ль было расставаться с бреднем. Не перевелся еще на селе внимательный глаз, для Ивана Гавриловича такой вопрос что подарок. С азартом рассказал он про злодея грача, отчихвостил заодно и агрохимию, от которой передохли все черви. А без червей, ясное дело, земле дышать трудно…

Пожмурившись на соседа из под седеющих пучков бровей, дядь Митя присел на крыльцо в предчувствии обстоятельного разговора:

— Да ведь и раньше грачи мышами не брезговали. Или забыл?

— Ну да, когда лежалую солому ворошили, видал, хватали мышей.

— Не вегетарианцы они, не-ет. А вот в селе не пакостили, это верно. Не от тебя первого слышу. Да ведь и сорока ныне к жилью летит. Леса-то много ли осталось окрест?.. Клевали бы жука колорадского, тоже пища, так нет, никакой птице не нужен, истинная напасть…

— Жуки — ладно. От крыс отбоя нет, — пожаловался Иван Гаврилович. — Совсем обнаглели! Ночью, поверишь, дядь Мить, топают по половицам как жеребцы. Скатерть жрут. У шкафа всю дверцу изгрызли. А то будто пляшут, как его… буги-вуги. Пищат и пляшут. Шабаш какой-то, ей-ей!.. Свет включишь — никого. Только «ш-ш-ш» по углам. И глухо. Такое дело. Свет погасишь — опять у них сабантуй. Уже не пью — полные умственные способности. А с тварью этой не слажу.

— Ты стерегись, как бы чего не откусили в потемках, — смехом сказал Крохалев.

— Из ружья уже палил, — мрачно признался Иван Гаврилович.

— И как?

— Нормально. От ботинка одна подошва осталась. И в диване дыра… Спать разучился, вот ведь какое дело. Лежу и думаю: может, они нарочно на психику мою давят. Может, сговор у них такой — меня со свету изжить? Все от них прячу, вот и злятся. А может, чего оставить, пусть их?

— Оставь, оставь, — поддакнул дядь Митя, осклабясь так, что морщины побежали вниз с переносицы. — У тебя есть чего оставить, если по сусекам поскрести.

— Я ведь всерьез.

— И я всерьез, — построжев голосом, ответил дядь Митя. — Не раз уже примечал, вольготно жить стали, да не научились тем благом пользоваться. Вон Федя Косой из города рюкзак «Геркулеса» в пачках привез. Добро бы для себя — рыбам прикормку варит. Ну-ка вспомни, когда такое было — рюкзаками из города рыб кормить?.. Вот и крысы у него на том «Геркулесе» как в санатории. С ограничения себя да с порядка и начинать надо, коли хотим нормально жить.

— Ну, у меня жировать-то им вроде не с чего, — неуверенно произнес Иван Гаврилович, ожидая хотя бы молчаливой поддержки собеседника, но дядь Митя решил не оставлять соседа в этом призрачном заблуждении.

— Есть, есть… И ячмень выписывал для гусей, и картошка в избытке. А подпол уже который год собираешься забетонировать.

— Дак кабы он был в сельмаге, цемент-то…

— Кому надо, достают, Так-то, — назидательно заключил дядь Митя. — Ты вот что, заходи вечерком, я тебе затравки дам от этой твари. Затравка первый сорт. Чуток затолкаешь в рыбу, щепоть…

— Толкал уже и в рыбу, и в колбасу. Не берут. И крысоловки обходят. — одна всего и попалась. Им коньяк теперь выставляй — на меньшее не согласны. Ветчину или корейки на закусь — тогда, может, возьмут.

— Живучие твари. Как этот самый, колорадо…

Из прожога, где прежде стояло два дома, а ныне царствовали на ухоженных землях лопухи да крапива, с обвальным грохотом вывалилась громада трактора К-700. Крутанувшись, задние колеса выдавили на обочину толстый пласт грязи и покатили по улице, вознеся над дорогой младенчески-ясную улыбку Гришуни Зайцева.

«Только из армии пришел, невесту еще не сосватал, и на тебе — такую силищу доверили парню. Чтоб покрепче к поселку пришить, дело ясное. Стимулируют молодых. Только ордена еще не дают авансом, а так — все пожалуйста, и квартиру, и технику», — ревниво подумал Иван Гаврилович, припомнив то время, когда сам был столь же молод и самонадеян. Как же — ходил в прицепщиках, то есть почти в трактористах, самых незаменимых людях на селе, долго ходил, дожидаясь вакансии на расхлюстанный, с облысевшими шинами колесник…

Ехал Гришуня — будто лайнером управлял, а вез в тележке пустые, погромыхивающие на ухабах молочные фляги — поклажу, посильную любой лошадешке. Поравнявшись с домом Ивана Гавриловича, приветственно поднял руку, как представитель дружеской державы, и погромыхал дальше, довольный погожим деньком, могучим трактором и собой.

— Покатил его величество, — буркнул Иван Гаврилович. — Скоро за шкаликом поедет на этом танке.

— Гришаня — парень старательный. Тут управляющему надо холку мылить, чтоб технику зря не гонял… Дак вот, я говорю, прошлым летом иду в Горчаковку — что такое: не то ягоду посадили в совхозе, не то чего — красно на грядах. А то колорадо. Так гроздями и висит на картошке, от ботвы одни былки остались. Дорога оранжевая вся — давят его, а он знай прет. У себя на огороде я дустом пробовал…

— Не, дустом нельзя, пишут. Только себе вредить, — торопливо ввернул в разговор Иван Гаврилович. — Я вот крыс тоже пробовал…

— Ох, колорадо! И откуда такая напасть?

— С Запада, пишут. С самой Америки.

Дядь Митя раздумчиво поцвикал дуплистым зубом:

— Пишут… Писать все научились. А как до дела, так пусто вокруг. Что дорогу сюда асфальтом покрыть — десять годов все пишут да обещают, что с этим колорадо, мотать его некому! Все перепробовал: и руками снимал в керосин, и тополиный лист заваривал, и хлорофос разводил, веником брызгал — не любят. Три дня чисто, а потом глядишь — опять налетели. Хоть с пулемета по ним стреляй!

— Во-во! Напирают, дядь Мить.

— По всему фронту.

Они сидели молча. Иван Гаврилович притерся потесней к Крохалеву, вдыхавшему медовый запах облитого солнцем ивняка. Блаженство и озабоченность странно уживались на жестоковатом лице дядь Мити. Словно в речах своих он был еще здесь, рядом, а душа воспарила вдруг в пуховую заметь соцветий вслед за гудящими пчелами. Ива была дуплистой, толстокорой, помнящей еще довоенные вечеринки, когда лишь под утро парами расходились отсюда льнущие друг к дружке парни и девчата.

— От немца сдюжили, дядь Мить, А от этих тварей неужто не сдюжим?

— Да как тебе сказать… — вяловато вновь подключился к беседе Крохалев. — Чтоб человека убить — чего только не изобрели, едрена-корень. Подумать страшно! А против жука, сам видишь, и средства нет. Так что забудь, Иван, про картошку, переходи на турнепс, как крупный рогатый…

— Ну, уж фига с два! — будто всерьез заволновался Иван Гаврилович. — Я на картохе вырос.

— Тогда чего ж… Тогда пали из обоих стволов. Ружье у тебя новое.

Посмеялись. Не то чтобы весело стало очень, а так, для душевного равновесия. Дядь Митя снова легонько жамкнул ладонь Ивана Гавриловича, закинул через мосластое плечо свою «Олимпиаду-80» и пошаркал в магазин, надеясь еще застать хлеба.

Стиральный порошок распродали с утра. Обои и масляную краску еще не завезли. В хозмаге пусто и душновато. Лишь над витриной скобяных изделий, привалившись к ней животом и скрестив длинные, обтянутые джинсами ноги, навис синеглазый парень лет двадцати пяти. С доверительной простецой балагурит он об одном и том же:

— Мила ты мне, вот и все. А я и не скрываю. Так и тянет сюда, хоть ты что…

От этих слов у кассирши Вики плывут большеватые, лоснящиеся помадой губы. Она старается спрямить их, поджать построже, но губы предательски вянут и плывут без удержу. Тонкие ухоженные пальцы покручивают витой серебряный перстенек.

— Можешь, конечно, сказать, что заливаю. Только вся как есть ты мне нравишься, без трепа. Такая симпатичная, что даже не верится…

— Чего ж не верится? — справившись с губами, вызывающе вскидывает голову Вика.

— Ну вообще… что можно с тобой…

— Что можно со мной? — совсем строжеет голосом кассирша.

Из-за хлипкой перегородки складского помещения внятно подсказывают:

— Под ручку прогуляться.

И заливисто смеются все трое: продавщица Люся — Люсьен, заводила всех складчин и розыгрышей, расторопная уборщица Макароновна, которая «натягивает» в магазине прибавку к пенсии, да устроившаяся здесь на летние каникулы учащаяся библиотечного техникума Дашенька. Они сидят на скамье чинно, как в театре, лицом к переборке, лузгают семечки и, внимая каждому слову, сказанному у кассы, обмениваются мнениями то шепоточком, то во весь голос и во все свое удовольствие. Не часто дают в хозмаге такие представления, как сегодня.

Все трое уже выглядывали в дверь, любопытствуя, в какой рубахе пожаловал нынче Леша Желваков. Джинсы на нем одни и те же, застиранные, со львом на ягодице, а сорочки по выбору, разные. Сегодня он отутюжил белую батистовую, с мелким кружевом на груди, самую жениховскую из сорочек. Сквозь кисейную завесу ее смугло просвечивает мускулистое прогонистое тело.

— Уйметесь вы там или нет? — серчает Вика и гулко бьет кулаком по древесно-стружечной переборке, так что приплясывают висящие на ней замки и сковородки.

У Желвакова нервы покрепче. Он кротко смирился с тем, что поговорить с Викой наедине не удастся — ни на одно свидание, обманщица, не пришла. А в магазине, похоже, ей даже нравится выслушивать его крамольные речи. Чем смелее они, тем переменчивей ее глаза и губы. Вика бледнеет, пунцовеет, даже грозится ткнуть Желвакова кулачком, но не гонит его прочь. А это что-нибудь да значит.

— …Нынче опять во сне тебя видел. И опять на Листвянке. Бревно будто через реку, и мы на нем рядышком, вот так, — Желваков круто загребает ладонью, пытаясь приобнять Вику и показать доподлинно, как было дело, но она ускользает, не сводя с Леши карих взблескивающих глаз… — Ладно, сидим, — с покорным сожалением продолжает он, — ногами в воде болтаем, а вода теплась, страсть. И вдруг — бултых! — и нет тебя. Ясное дело, и я — бултых! Дно все илистое, в корягах. Тыркаюсь там на карачках, все колени ободрал. Вроде вот она ты! Хап — а ты меня по рукам да за шею, как этим вон висячим замком. И каюк! Дышать нечем.

— Во страсть-то, — скорее шутейно, чем всерьез переживает Макароновна.

— Любовь не тетка! — подхватывает Люсьен, но тут же смолкает, заинтригованная Лешей, даже семечки лузгать перестает.

— …Выползаю на берег, из последних силенок вытаскиваю, а это — рак, в палец вцепился клешней, да так, что не оторвать.

— Рак? — с брезгливой гримасой переспрашивает Вика.

— Рак! Ну, такой, знаешь, хмырь болотный, пучеглазый, под цвет тины. Пока отдирал проклятого, весь сон отлетел. Дак это дело, скажи? До утра не спать… Сна нет — работы нет, у нас так. А работа идет ответственная…

— Из-за меня, значит, провал, — ехидно вставила Вика.

— Само собой! Эх, Вика-ежевика…

— И не подлизывайся! Меня на рака променял. Не люблю ежевику!

— И ладно, — покладисто соглашается Леша. — Будешь вишенкой.

— И вишенкой не хочу.

— Ну никак нам с тобой не сговориться.

— О чем сговориться-то?

— Как о чем?.. Известно…

— Насчет шурупов, что ли? — игриво склонив голову, любопытствует Вика.

За стеной, одобрительно смеются. Люсьен громче и заразительней всех. Рассыпчато, без потуги вторит ей Макароновна. И вовсе тонко, боясь пропустить в разговоре хоть слово, хихикает Дашенька.

Еще полчаса назад, когда вчетвером пили в подсобке чай с мятными пряниками, поуверенней вела себя Даша, говорила погромче. Сама догадалась сбегать в булочную, сама заварку разливала: кому погуще, себе послабей, чтоб цвет лица не испортить. Опасение это выглядело напрасным: щечки у Даши бледненькие, будто только зиму пережила. Ростом она невеличка. Наверное, поэтому Макароновна зовет ее дочей, а еще потому, что в житейских вопросах Даша порой доверчива до наивности.

Маменька ее, швея-надомница, мечтала увидеть дочку известной пианисткой. Но на уроках музыки Дашу сладко клонило в дрему, так же, как на занятиях изокружка. Без понуканий усидчива она была лишь у телевизора да над иным романом готова была бодрствовать до полночи. Сочинения ее в школе хвалили. Однако с годами Даша стала стыдиться начитанности своей, словно именно речь, не замусоренная жаргоном, виновата была в том, что не берут ее в компанию более бойкие и разбитные подружки. После выпускных экзаменов чувство обособленности едва не погнало Дашу из дома. Конечно, на БАМ, куда же еще должны ехать отчаявшиеся, на все готовые девчонки. Маменька едва сумела уговорить ее поступить в техникум. Но год спустя Даша категорически заявила: «Хочу быть как все», и оказалась летом в хозмаге.

Просторно в хозмаге женским пересудам: кто с кем встречается, кто как умеет наладить личную жизнь — разливанное море вкусов и мнений. О себе чаще других откровенничает острая на язык Люсьен, не считающая нужным скрывать, что дурит головы сразу троим «кадрам». Один, солидный, как главбух, приглашает ее в ресторан с каждой получки. Другой, в звании младшего лейтенанта, пишет пылкие письма из-под Мурманска. А Люсьен встречается втихаря с каким-то любвеобильным женатиком, от которого без ума была в восьмом классе. Вероятно, в память о том, неблизком уже времени носит она все ту же короткую прическу.

У пережившей двух мужей, юркой в движениях Макароновны тоже есть женишок. Но прежде — о ней самой, в девичестве Саше. Макароновной она стала рано — в голодном сорок третьем, когда почти пацанкой, старшей из трех сестер, вышла замуж за налогового инспектора, лысоватого и педантичного Марка Ароновича. И года не прожила с ним — убежала от ревнивого благодетеля. С той поры где только не работала — и дояркой в пригородном совхозе, и сепараторщицей на маслозаводе, и агентом Госстраха, а прозвище так и тащилось следом, пока не смирилась она с ним так же, как со смертью второго мужа, отчаянного и бесшабашного участкового уполномоченного Халатыркина. Теперь наведывается к Макароновне из деревни дальний родственник, долгобородый угрюмоватый пасечник. Привозит медку, картошки, ночует в ее коммуналке, сговаривает переезжать к нему: усадьба с садом и огородом, с колодцем у самого порога, вода в нем больно сладка. Не торопится Макароновна давать четкий ответ, все вроде б раздумывает. Понять ее не трудно: здесь, в городе, привыкла довольствоваться малым, забот — соответственно, а там — хозяйство тащи на горбу. Хоть родом она и деревенская, да столько лет минуло с той сельской поры, что позабыла, как любит говорить, где у коровы сиськи.

Из Викиных ухажеров в последнее время остался один Леша. Всех отвадила своими насмешками, да еще, пожалуй, необязательностью. Легко пообещает — легко и не сделает. «Такой уж у меня характер», — объясняет будто бы виновато, но в то же время зная с убежденностью балованного ребенка, что простят ей и эту слабость, и еще много чего за смазливое личико с чувственным ртом, за умение выглядеть колючей и беззащитной одновременно.

С годами почти не осталось желающих прощать Вике эти слабости, но ей все кажется, что дело не в них — есть же на свете сильный и справедливый мужчина, которому нужна именно такая жена, чтоб шумно ссориться и сладко мириться с ней, воспитывая по своему подобию. Он сразу поймет, что вся колючесть ее показная, а необязательность до поры, пока не заставят быть собранной семейные заботы и нужды. Где он, тот человек? Почему не заходит в хозмаг на пыльной городской окраине, чтобы могла она доказать всем-всем, сколь права была в своем ожидании?..

Из подружек только Люсьен по-прежнему бодро напевает, как учили еще в школе: «Вся жизнь впереди, надейся и жди». Но это ж Люсьен — мотылек в юбке. У Вики так не получается. Хоть и старается выглядеть беззаботной, да разве скроешь от товарок свои переживания. Если застоявшееся ожидание в глазах сменяет беспричинная радость, а вслед за тем накатывается вязкое равнодушие ко всему, то убедят ли кого-то слова? Вот и с Лешей перебрасывается она ими по привычке, от скуки:

— На руках меня носить стал бы?

— На руках — да! — с лету проглатывает наживку Леша. — На мотоцикле возить буду, на ИЖ-Планете! Мотор — зверь! А хочешь, «Яву» куплю оранжевую? Хоть на пляж, хоть в баню на ней…

Вика вяловато пожимает плечом, словно бы не в силах решить, какой из мотоциклов ей больше нравится. Потом, вообразив себя мчащейся на сверкающей «Яве» с березовым веником в руке, давится смехом.

— Усохнуть можно, — ворчит Макароновна. — И чего парню мозги компостирует? Царица Савская! Сказала бы сразу…

— Сразу не положено, — авторитетно перебивает Люсьен. — Такой эстрадный номер — и оборвать… — Она легко вскакивает и, крутнувшись на каблуках, озорно частит нараспев:

— А ты скажи, что те надо, что те надо, и отда-ам!..

Дашенька вздрагивает, ожидая, что сейчас в подсобку ворвется наэлектризованная разговорами Вика и такое начнется… Но все обходится тихо. Слышно, как в зале кто-то старчески шаркает по полу и глуховато спрашивает, нет ли в продаже столярного клея.

— Нет, — сухо отвечает Вика.

— Наждак, конечно, тоже в отсутствии… Все как положено. Ладно, тогда замазки отбей, две пачки. Пока есть, надо брать, нынче так.

На редкость мало сегодня в хозмаге покупателей. То ли жара всех сморила, то ли нарочно решили дать Леше возможность помечтать вслух. Пока пробавлялся он расхожими комплиментами, сквозила во взгляде Желвакова некая чудинка, будто и от души говорит он, и в то же время готов обернуть признания в шутку, смотря по обстоятельствам. Однако чем дальше заходит разговор, тем запальчивей звучат его речи. Вглядываясь поверх волнистой Викиной прически, угадывает он столь радужные виды, что самому становится волнительно и тревожно от близости их:

— Забот бы со мной не знала, это уж поверь. Я ведь мужик сноровистый и не вредный, хоть у кого спроси. Легко со мной, а что еще надо? Завилась бы наша жизнь веревочкой, раскудрит твою в яблочко. Только представить мысленным взором… Чего молчишь-то?.. Правда, девчонка у меня на руках осталась, не один я, дак что? Не помеха ведь. Если что — к матери ее пока отправим. Мать у меня добрая.

— Пьешь ведь.

— Ак и пью. Что с того?.. Не буду. Вот выйдешь за меня — и не буду.

— Да знаю я тебя.

— Ак и хорошо, что знаешь.

— Фараон Египетский, — осуждающе говорит Макароновна. — Портвейны пьет, семечками закусывает, а туда же…

— Это он после развода, — вполголоса вступается за Желвакова Люсьен. — Раньше и в эстафете бегал, уже женатиком. На самый тягунок его ставили.

— Вот и пробегал жену-то.

— Ой, скажешь тоже! Что ж ее, сидеть было караулить?

Потеряв интерес к тому, что говорится в зале, Дашенька пытливо взглядывает на Люсю:

— Красивая она у него была?

— Я бы не сказала… Фигура, правда, аккуратненькая осталась и после родов. Акробатикой занимались вместе еще в школе. А на лицо… глазастенькая… Во заливает! — восхищенно оборачивается она к стене.

Уловив, что в подсобке занялись своими пересудами, Леша спешит завернуть разговор покруче:

— …Квартиру подкинули б нам двухкомнатную. Сергеев так и сказал: «Женись, Желваков, по новой, за квартирой дело не станет». Уж я бы там дал разворот: полы — паркет, ванна — кафелем гэдээровским… Можно, конечно, и на трехкомнатную замахнуться, если б, скажем, ребеночек. А что? Малышку хочешь? Или карапуза с такими вот… — Желваков шумно, с видимым удовольствием надувает выбритые до лоска щеки, но ткнуть в них пальцами не успевает.

Резкий хлопок кассового ящика обрывает разговор.

— Совсем охамел, да, Желваков?! Думаешь, слушаю тебя, так можно городить что угодно?

— …Такого б мальчишечку придумали, — с непритворным сожалением досказывает Леша.

— Ну ладно, почудили, и будет. Купить что хотел или так?

— Купить, — смиренно вздыхает Желваков. — Да где ж его купишь, счастье?

— На жалость все нажимаешь… Ну пожалею, а дальше что? На жалости разве любовь заквасишь?

— Ак была бы жалость, будет и любовь.

Разговор увядает до квелой, тягучей тишины, в которой тонко зудят мухи. Ни ветерка, ни сквознячка. И вентилятор, как на грех, без шнура.

— Антимонию развел, да пожиже, прости господи, — бурчит Макароновна. — Раньше-то сватов засылали, как на праздник. С родителями за стол садились, чин чином. А ныне — одна антимония.

— Где и словечки такие выкапываешь? — вроде б удивлена Люсьен, приметившая, что с приходом Даши покудрявей стала изъясняться уборщица.

— А как еще назвать, если без толку тот разговор. Неужто сам-то не видит?.. — Макароновна бойко оборачивается за поддержкой к ученице и замолкает на полуслове.

Вжавшись узкой спиной в стопу мешковины и свесив руки меж не прикрытых платьем коленей, Дашенька будто дремлет с открытыми глазами.

— Ты чего это, доча? — легонько тормошит ее за плечо Макароновна и, услышав в ответ вяловатое: «Так просто», настораживается еще более. — Да нет, доча, не так, я-то вижу, не девочка. Может, занедужилось вдруг?

Отвернувшись к провонявшему солидолом углу подсобки, Дашенька изо всех сил пытается сдержать слезы. Но покатые плечи подергиваются сами собой и вот уже сотрясаются в плаче. Что-то курлычет в горле, обрывая частые всхлипы. Опасаясь лишь одного: как бы не разреветься во весь голос, она не разбирает ни успокаивающих слов Люсьен, ни заполошного участия Макароновны. А когда давиться слезами становится невмоготу, цедит из себя:

— А у… у меня… ребеночка не будет.

— Ты чего это мелешь? — вскидывается Макароновна, враз доверясь признанию, но не желая подтверждать того вслух.

— Не будет, — упрямо твердит Дашенька.

Минувшей осенью, когда оказалась Даша не на далекой стройке, как мечталось, а на скучных занятиях, вселилась в нее стойкая занозистая непокорность. Уступив маменьке в главном, Даша словно бы брала реванш за этот компромисс при каждом удобном случае. Ходила в техникум легко одетой и не простывала, вопреки опасениям маменьки. Ложилась спать поздно, тайком записывая в дневник свои переживания. И так же тайком, презрев все запреты, стала заглядывать к соседу по лестничной площадке, завзятому меломану Георгию.

Для своих тридцати трех он выглядел молодо: мускулистая фигура бывшего байдарочника, жесткая скоба волос, быстрый, ускользающий взгляд. Работа в каком-то бюро отнимала не много времени, и весь досуг он отдавал музыке. Половину стены его комнаты занимали полки с кассетами, массивный стереофонический комбайн «Грюндиг» поблескивал хромированными деталями в нише стены, ярко раскрашенные бра подмигивали гостям даже днем. Все это выглядело необычно и притягательно, а вкупе с вкрадчивой, будто обволакивающей сознание музыкой размягчало Дашу подобно действию игристого шампанского, полстакана которого маменька разрешала выпить под Новый год.

В один из дней после домашней ссоры, когда кофе у соседа был горек до отвращения, а конфеты столь же сладки, как льющиеся в душу мелодии, Даша переступила и самый главный из маменькиных запретов. Стыдно было не столько в постели, подсвеченной нагловатым пронзительно-зеленым глазом комбайна, сколько потом, когда Георгий начал путано изъясняться о неизбежности того, что произошло, то и дело вытирая платком потные пальцы. И все же она приходила слушать музыку еще и еще, пока не поняла, что беременна.

Аборт ей делали подальше от пересудов — в поселковой больнице, где когда-то работала маменька. Там и сказали на прощание, чтоб Даша готовилась к худшему: беременность вряд ли повторится.

— …Не будет у меня маленького, — с тайной отроческой усладой повторяет Дашенька, разглядывая сморщенное лицо Макароновны. Слова эти сбивают веселость даже с неунывающей Люсьен, хоть взгляд ее и темен от недоверия:

— Ты толком объяснить можешь, что у тебя?

Насухо вытерев слезы, Даша молчит. Та сила, что толкнула ее к признанию, иссякла столь же внезапно, как и народилась. Уже не хочется откровенничать подобно говорливой Люсьен, и, удивляясь этой перемене, Даша прислушивается к себе: что-то еще там бунтует, выламывается наружу.

— Горе-то какое, подумать только! За что же это тебя, доча, миленька… — начинает причитать Макароновна. Но Даша вовсе не настроена на публичное сочувствие.

— А может, и будет! И не один! — с вызовом говорит она. — Не верю я. И мама говорит: всяко бывает. А больше ничего не скажу!

— Ну и не говори, подумаешь, — обиженно кривит брови Люсьен. Но чуть погодя, не в силах сдержаться, роняет: — А жених-то пожаловал самый твой.

— Почему это мой?

— Вике зачем он с девчонкой? А тебе — в самый раз!

— Вот еще, — хмыкает Даша.

За стеной все еще слышится напористый говорок Желвакова, втолковывающего Вике, сколь быстротечны годы, а счастье — вот оно, стало быть, совсем рядом, в батистовой рубашоночке, неужто не видать?.. Уж так старается сегодня Желваков понравиться Вике, что сам себе люб и мил, по голосу чувствуется. И Даше вдруг хочется еще раз взглянуть на Лешу, не как обычно, с легким смешливым интересом, а повнимательней. Она обирает с платья мелкую лузгу от семечек и мягко шагает к двери.

Отклячив в сторону ногу, Желваков крепко держит в ладони наманикюренные Викины пальцы. Даша встречается с ним глазами, испуганно дергается, но, прежде чем юркнуть обратно, дразняще показывает язык. И Желваков в долгу не остается, успевает крутнуть пальцем у виска. Все по-людски, со взаимностью.

— Ну как? — с беглой усмешкой спрашивает Люсьен, едва Даша растерянно замирает посреди подсобки. Она отвечает не сразу, почувствовав внезапно нахлынувшую неприязнь к продавщице:

— Да ничего, нормальный парень… Только уши длинные-предлинные, как у туземцев с острова Пасхи. И светятся почему-то. Как фонари.

Забравшись с ногами в кресло, Андрюха перелистывал похрустывающие страницы журнала, читал короткие подписи под картинками, но смысл их непостижимым образом ускользал от него, словно кто-то стоял за спиной и нашептывал в ухо разную чертовщину. Андрюха озирался, заглядывал, свесив голову, под диван, где порой что-то шуршало и поскрипывало, но никакого движения там, в полутьме, не замечалось. Только горьковатый запах пыли щекотал ноздри.

Отродясь не видел Андрюха таких комнат: подоконники неохватной ширины, выспаться на них можно; высоченный, в трещинах потолок, по углам — две допотопных, покрытых фиолетовыми изразцами печи, а пол покат — от полукруглых окон к двери, хоть катайся по нему, как с горки, да поглядывай в оба, чтоб не порвать штаны: из дубовых вышорканных и вытоптанных половиц, прыщами выпирают блестящие четырехугольные шляпки гвоздей. Зато мебель в комнате самая обыкновенная, почти такая же, как дома у Андрюхи, И все же неуютно чувствовал он себя здесь.

Мать с теткой ушли бродить по магазинам. Не взяли его с собой — и пусть! Обидней было другое: даже родная тетка не выслушала Андрюху до конца — видно, и ей неинтересно знать, почему Ртутик, как зовут его в классе, вдруг уехал в Москву без матери.

А тетке он бы все до малости рассказал: и про то, как отец месяцами пропадает в своих командировках, а его с собой не берет, только душу травит рассказами о дальних краях, и про то, как мать уже трижды обещала, что поедут они вдвоем в Москву, да все отговорки находила: «Неловко нынче стеснять теть Зину, комната у нее небольшая» или «От огорода нынче не оторваться, смотри, как все прет!..» В пятый класс уже перешел Андрюха, а только и видел — свою Коломну да бабушкин поселок Пески. Разве это жизнь?

Тетка Зина показалась Андрюхе женщиной заполошной, но понятливой. Если б хватило у нее терпения посидеть с ним рядышком хоть десять минут, рассказал бы он без утайки о том, как сговорил дружка своего на рисковое дело: собраться спозаранку вроде бы на рыбалку, а самим сесть на электричку и уехать, до вечера, в Москву. Задумано было здорово — и на метро покататься, и жвачки малиновой купить, да все пошло наперекосяк: у Генки живот заболел на вокзале, наверное, от страха, а Андрюху притормозил контролер перед самой Москвой: «Без билетика едем, молодой человек?..»

Сидя в пустой и гулкой детской комнате милиции при Казанском вокзале, Андрюха мучительно силился вспомнить теткин адрес, а в голове толклась какая-то ерунда: «Летайте самолетами Аэрофлота!», «Дорогие товарищи приезжие, вас приветствует Москва, город-герой»… Очень не хотелось Андрюхе называть свой домашний адрес — приедет мать, расплачется, слезы начнет размазывать по бледным пухлым щекам, говорить жалостливые слова, а слышать при этом себя одну. Но признаться в милиции, откуда он взялся в Москве, такой прыткий, все же пришлось…

Так и получилось, что поехал Андрюха посмотреть на столицу, о которой столько удивительного слыхал, а оказался взаперти.

Вот кто-то зашоркал ногами и потихонечку заворчал на кухне — не иначе как догляд оставили за Андрюхой, чтоб не сбежал. Похоже было, что хозяйничают там двое: одна женщина о чем-то рассказывала между делом, а другая слушала да помалкивала — сама себе на уме. Голос у первой вкрадчивый, тягучий:

— …Сейчас мы кашу заварим. Манную?.. Да, манную! А где там у нас манная крупа? Да, манная крупа… Была, была. И куда запропастилась? Помню, здесь была. Просто безобразие форменное! Ну скажите, пожалуйста, разве можно так жить?.. Ага, кто ее сюда переставил? Только не говорите, что я сама. Да, да… Увольте от таких разговоров.

Андрюха вышел в коридор, оттуда на кухню и с недоумением осмотрелся. Сухопарая сгорбленная старуха в темном, с оборочками платье, из-под которого кособочились серенькие туфли, стояла у шкафчика одна-одинешенька. Кроме нее — разве что тараканы шевелили усами из расщелины. Но ведь не с тараканами же беседовала она? Значит, сама с собой. Ну дает!

Пока Андрюха не заперся в туалете, старуха все смотрела ему вслед. По рассказам соседки Зины ее племянник сызмалу рос без отцовского глаза и вовсе от рук отбился. Ожидала она увидеть разбитного и неопрятного шпингалета — вроде тех, кто шмыгают с сигаретками у подворотен, а предстал перед ней этакий светловолосый, румяный херувимчик, одетый в модную футболку и джинсы. Вполне приятный мальчик, не скажешь, что такой из дома сбежать может.

Когда Андрюха снова хлопнул дощатой дверью, старуха изобразила нечто вроде улыбки, поджав сухонькие губы.

«Точно, сторожит, ишь, глазастая», — утвердился в подозрении Андрюха, и хоть бежать отсюда он вовсе не собирался, как-никак слово матери дал, что дождется ее, какой-то бес подтолкнул его к открытому окну.

— Ты куда это, мальчик? — всполошилась старуха.

— А что, разве нельзя посмотреть? — спросил Андрюха, перевесившись с подоконника, за которым зеленел маленький дворик с желтой кляксой песочницы. Ага, вот и пожарная лестница, рукой достать можно. А они входную дверь заперли на замок. Смехота!

Сердито пробурчав, старуха мелкими шажками, будто бы крадучись, пошла, огибая кухонный стол. Что-то в ней поскрипывало и попискивало, мурлыкало даже чуть слышно. Очень смешной показалась Андрюхе такая музыка. Он весело, не смущаясь, разглядывал морщинистое личико, редкие завитушки седых волос, опасливо вздернутые плечи… Была старуха едва повыше его, Андрюхи, и, наверное, чуть помоложе этого дома, где давно уже перекосились и полы, и лестницы, и двери. Просто удивительно, подумал Андрюха, как стоит еще этот дом и как живет еще на белом свете такая сухонькая, в чем душа только держится, старуха.

Над притолокой двери, которая вела в прихожую, висел на загнутой железной пластине сизый, наверное сто лет не чищенный, колокольчик. Дразняще высоко висел он, похожий на грушу: как ни прыгай — не достать. Разве только с батареи отопления…

Андрюха отвернулся, вроде бы разглядывая пустой двор, полюбовался на отраженье свое в темной створке окна, подмигнул двойнику: не дрейфь! Все же не совсем плохое настроение было у Андрюхи — хоть и взаперти сидит, а Москву повидал и в милиции вдосталь наговорился — будет что рассказать дружкам. Оглянувшись на старуху, занятую кастрюлями, он вскочил на батарею и дернул за онемевший пыльный язычок-каплю. Колокольчик отозвался хрипло и немощно: «Хр-динь!»

Старуху даже передернуло от такой вольности. Она притопнула ногой и начала говорить, говорить, нервно встряхивая кудряшками: житья не стало от хулиганов, и самый вредный из них — вот этот, из Коломны, совсем управы на него нет… Очень не хотелось Андрюхе опять оставаться одному, поэтому и выслушивал нотации терпеливо. Наморщив шелушащийся от загара нос, разглядывал железную загогулину, на которой висел колокольчик, и чувствовал себя тем «самым», которого побаиваются даже взрослые. А он и не то еще может, если захотеть…

— Очень старый звонок, — убежденно заявил он. — Надо заменить его на электрический.

— Заменить?! — Длинные пальцы старухи взметнулись с живостью, а голос сорвался на крик: — Почему заменить? По какому праву? Да этот колокольчик, если хотите знать, приветствовал самого Южина. Немыслимые речи! И кто вы, собственно говоря, такой? А?.. Кто ты такой?

— Андрейка, — тихо сказал он, оробев и с удивлением заметив, как распрямилась и выросла вдруг старуха.

— Хм… Анастасия Савельевна. Да-с… Навидалась я вас, таких, кто бы все старое повыкидывал. А с чем останетесь, позвольте спросить? Да-с, с чем? С этими самыми капронами да лавсанами? Покорно прошу избавить!.. В каждой старинной вещи, запомните, молодой человек, есть видимость и есть душа. Вот колокольчик…

Анастасия Савельевна могла бы говорить про висящий Над дверью колокольчик до самого вечера. В этой большой, ныне опустевшей квартире только она, родившаяся здесь, видела колокольчик в его натуральном, парадном блеске, когда, надраенный зубным порошком «Аргези», сиял он бронзой на белой стене. Ей и сейчас казалось, что столь изумительно чистого, заливчатого звона она не слышала больше с того самого времени.

Под этот малиновый перезвон, еще девочкой, она не раз встречала Деда Мороза, за плечами которого виднелась расписная, набитая подарками торба. С той поры кисловатый запах овчины накрепко породнился в ее памяти с рождественскими хлопотами и радостями, точно так же, как медовый чад трубочного табака неизменно пробуждал в ней ощущение крепких мужских объятий. Резкой трели звонка, его звонка, отрывистого и нетерпеливого, она ждала однажды три месяца и восемь дней кряду, бросаясь к двери при каждом шорохе, изнуряя воображение разным вздором, презирая себя за слабость и потакая ей ежечасно. Они прожили вместе недолго, всего каких-то год и два месяца, но Анастасия Савельевна и сейчас еще верила, что он не был по-настоящему счастлив с другой женщиной и только гордость не позволила ему тогда вернуться обратно. Сама же она иной любви и не искала, и не ждала. Даже в ту, опаленную революцией, пору мало кому было понятно такое постоянство.

Анастасия Савельевна могла бы часами рассказывать не только про все, что было связано с бронзовым колокольчиком у некогда парадной двери, но и про сам этот дом, доживающий второй век, и про всех знакомых ей жильцов, начиная с ювелирных дел мастера Нила Львовича Залесского по прозвищу Клизма, который больше был известен на Сухаревке как ростовщик и скупщик краденого, и кончая долговязым Валеркой, успевшим в свои неполных двадцать кончить десятилетку, курсы шоферов, жениться, развестись и, снова женившись, стать папашей сразу двух девочек. Сколько судеб, броских и незадачливых, скандальных и многотрудных, прошло по здешним шатким лестницам! Но кому они ныне интересны, эти судьбы, — как и ее ничем не примечательное бытие? Ну, ценили ее в свое время как отличную телеграфистку, вручали похвальные грамоты и подарки, выбирали делегаткой на слет стахановок… Что с того? У нынешних соседей по квартире — свои разговоры, в которых так трудно разобраться, а еще трудней советом помочь. Ну может ли она подсказать, где купить японский складной зонтик, желательно яркой расцветки; как засолить впрок молочные грузди, которые прежде никто в лесу отродясь и не собирал; через кого можно достать билеты на какой-то очень важный хоккей…

— …Вот все вы так, — ворчала Анастасия Савельевна, поглядывая на Андрюху. — Все вприпрыжку, все без оглядки. А так ведь недолго забыть, как родную мамашу звали. Странные люди — живут так, словно весь век собираются остаться молодыми. А нет, не останетесь, это я вам точно обещаю.

Анастасия Савельевна давно уже привыкла говорить не столько для других — для тех же соседей по квартире, которые вечно заняты и откровенно игнорируют ее слова, — сколько для себя, чтоб не разучиться рассуждать связно и здраво. И каждого гостя, приходящего ныне в эту некогда многолюдную, а нынче почти пустую коммуналку, она мерила одной меркой — способен ли он выслушать ее хотя бы чуть-чуть или совсем оглох человек в сутолоке большого города.

Вот и этот херувимчик сначала ей показался вовсе глухим. Какое ему, мальчишке, дело до чужих переживаний, если и взрослые-то не хотят ее понимать. Поглядит сейчас в окошко да убежит в свою комнату — и весь разговор. Но он все не уходил почему-то, завесив глаза русой челкой, и Анастасия Савельевна торопилась высказать все, что думала по поводу непочтительного отношения молодых к старшим.

— …Все вам кажется, что только сейчас и есть настоящая жизнь, а раньше было не поймешь что, темнота одна и бескультурье, А известно ли вам, что образованнейший человек граф Голенищев-Кутузов проживал в этом доме?

Челка взметнулась над белым, не тронутым загаром лбом:

— Полководец Кутузов?

— Именно в этом доме.

— Вот это да-а!

Словно попав сюда впервые, Андрюха оглядел шеренгу чугунных, выстроенных по ранжиру утюгов, отполированную временем до густо-вишневого цвета рубильную доску, на которой, быть может, шинковал капусту сам великий полководец, и как-то враз поверил, что это не просто старый, доживающий свое дом, а совсем особенное, святое место.

— И такой дом хотят сломать, уму непостижимо! Пусть ломают, вместе со мной, переезжать я отсюда не собираюсь, да, да!

Андрюха и сам удивлялся, почему до сих пор стоит в центре Москвы и портит вид такое дряхлое здание. Поэтому он ничего не сказал в защиту дома, а только спросил, не в той ли комнате, где оказалось сразу две печки, жил Кутузов.

— Кстати, и печки, — на лету подхватила Анастасия Савельевна. — Ведь это же истинные произведения искусства, совершенно уникальные изразцы, музейные экспонаты, а тоже пойдут на слом, вот увидите, увидите, так и будет. По-хозяйски это?..

Анастасия Савельевна говорила убежденно, напористо, словно вовсе не ведая, что есть и другая информация о доме. Минувшей зимой, когда начали готовить документы к сносу здания, кто-то всерьез занялся проверкой слухов, будто здесь жил сам Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов. В таком случае дом могли и сберечь, капитально отремонтировав его. Но столь прочно укоренившаяся в сознании жильцов версия не подтвердилась. Соседи Анастасии Савельевны по квартире восприняли это известие с такой же легкостью, как выслушивают сообщение о предстоящем дожде. Сама же она долго не могла успокоиться, да так и осталась убеждена, что нужных документов в разных там канцеляриях просто не нашли, не захотели утруждать себя лишней работой. Безответственные товарищи взялись за дело, уж лучше бы и не брались тогда совсем…

«Чудные люди эти взрослые, — рассуждал сам с собой Андрюха. — Талдычат каждый о своем и бывают довольны, когда их не перебивают, но не догадываются спросить, что же он о том думает. Если б спросили, он бы не промолчал… Он бы попросил еще рассказать и про Кутузова, и про ту Москву, в которой он жил…»

Сокрушенно вздохнув, — и здесь все только себя хотят слушать, — поплелся Андрюха досматривать брошенные журналы.

— Уйти не вздумай, дверь на замке, — на всякий случал пристращала Анастасия Савельевна.

Андрюха вздрогнул, словно бы от толчка в спину.

— А я в окошко могу. Запросто. Хоп!

Он сделал резкий нырок в сторону, вскочил на подоконник — вот она, пожарная лестница, рукой подать, — обернулся, чтобы крикнуть победное: «Всем приветик!», и увидел: прижав обе руки пониже плеча, Анастасия Савельевна медленно оседает на пол.

Андрюха глазам своим не поверил: только-только стояла рядом старуха, прямая и негнучая, и на тебе — лежит неподвижным маленьким холмиком, будто вовсе не стало ее, ну вовсе, как это…

— Настасия… — дрожащим голосом окликнул Андрюха. — Настасия…

Не решаясь спрыгнуть и подойти к распластанному на половицах телу, он стоял, пригнувшись и вглядываясь в посеревшие щеки, в остренький кончик носа, в реденькие кудряшки, которые Анастасия Савельевна — по неизменной привычке своей молодости — аккуратно накручивала на папильотки каждый вечер…

Где-то близко татакал отбойный молоток, словно вколачивая в Андрюху мысль о том, что случилось непоправимое и причиной тому — он, он, и никто другой. Все Андрюхино существо сопротивлялось этой мысли. Ведь этого же просто не может быть! Хоть у кого про Андрюху спросить — подтвердят, что не способен он на такое… Да и кто сказал, будто виноват именно он, а не другой человек. Ведь никто не видел, как было дело. Никто во всем белом свете. И если убежать… Мелькнула подленькая мыслишка, заставив Андрюху оглянуться, и сгинула. Если не остаться здесь, тогда уж наверняка скажут, что это он доконал старушку и бросил, сбежал, слабак. Вон она и руку вовсе откинула. Придут, дверь откроют, а тут…

Он все же осмелился подойти к телу. Дотронулся до длинных, с аккуратно подстриженными ногтями пальцев. Они показались ему холодными, а щека стылой, ну не совсем еще, а как будто тепло вот только покинуло эту высохшую кожу.

Андрюха упал на колени и заревел:

— Настасия!.. Ну Настасия, миленькая, не умирай! Ну, пожалуйста, я тебя очень-очень прошу… Савельевна! — вспомнилось наконец.

Он плакал и бил себя кулаком по твердым острым коленкам, не чувствуя боли, а в дальнем, темном конце коридора, заставленном пыльными корзинами и баулами, кто-то тоже глухо оплакивал Анастасию Савельевну. Андрюха не сразу уловил эти звуки. Сначала послышалось — сдавленно всхлипнули там, в глубине дома. Потом почудилось — шелестят по полу чьи-то шаги, кто-то крадется сзади, оттуда, где никого не должно было быть.

Андрюха замер — побежали по коже предательские мурашки. Тот, невидимка, тоже притаился в пропахшей пылью полутьме. Притихли оба, выжидая, кто первый выдаст себя движением. Глухая, чуткая тишина густела, вязко обволакивала Андрюху. Он швыркнул носом, и в коридоре тотчас же шаркнули ногой.

— Кто там? — тихо спросил Андрюха.

Из коридора робко откликнулись:

— О-там.

— Эй! — смелее крикнул Андрюха.

В полумраке гулко откликнулось эхо.

Так снова оказался он наедине со старухой. И оттого, что опять опустел вроде б оживший дом, еще тревожней и горше сделалось на душе у Андрюхи. Словно не только в этой пустой и гулкой квартире, а на всем белом свете никогошеньки не осталось, как после большой войны…

Анастасия Савельевна очнулась потому, что кто-то бубнил и хлюпал носом над ней. Приоткрыла глаза и в полусознанье уловила, как совсем близко дернулось в радостном испуге мальчишеское лицо.

— Настасия, миленькая, ты живая, да?

…Уже лежа у себя в комнате на кушетке и приняв валокордин, Анастасия Савельевна все порывалась по-настоящему рассердиться на сидящего рядом Андрюху и не могла. И, что самое странное, не серчала на себя за такое попустительство, а еще и еще раз вспоминала обалдевшие от радости синие Андрюшкины глаза и те слова… Даже не сами слова — хоть бог ты мой, как давно не звали ее миленькой! — а радостное волнение голоса, от которого накатило на нее искренней заботливой нежностью. И вовсе не хотелось думать о том, почему прорезалось в мальчишке такое участие лишь после того, как он едва не отправил ее на тот свет.

Андрюха сидел на стуле притихший, искоса разглядывая порыжевшие от времени фотографии: со стен открыто и прямо взирали на него широколобые, яснолицые люди, чем-то очень похожие друг на друга — быть может, именно этой прямотой, которой не от кого таиться.

Самый молодой и бравый из них стоял во весь рост, облокотившись на гусеницу разбитого немецкого танка, и задиристо улыбался.

В комнате, тесно заставленной мебелью, разными вазочками, коробочками и флакончиками, пахло старой одеждой и книжной рухлядью. Над кроватью висел грифельно-темный диск репродуктора, так и оставшийся на прежнем месте с того времени, когда все надежды и горечи Анастасии Савельевны, связанные с окончанием войны, вместил в себя этот пепельно-черный круг. Андрюха пытливо скользнул по нему взглядом, но не решился спросить, зачем висит здесь некрасивая и наверняка такая же ненужная вещь, как тот дряхлый и сиплый колокольчик.

— Ты иди к себе, мне уже лучше, — дважды повторила Анастасия Савельевна.

Андрюха упрямо мотал головой. Все казалось ему, что стоит только уйти, как снова станет ей плохо, а вокруг — одни портреты. Даже окликнуть некого…

— Чего ты будешь тут со старухой?.. Мне вот и угостить тебя нечем…

— А это, у танка, кто?

— Сын, — сказала Анастасия Савельевна, свято веря, что так оно и есть. И, чувствуя на себе удивленный, пожалуй, даже почтительный взгляд, — по крайней мере, ей очень хотелось, чтоб взгляд был почтительным, — твердо повторила: — Да, сын!

При случае она всегда говорила так — вот уже тридцать семь лет. И хоть все эти годы никто в старом доме не верил ей, а некоторые позволяли себе даже посмеиваться над ней открыто, она стояла на своем: сын. Ведь он был сыном ее мужа. Они и погибли-то почти в один зимний декабрьский день: муж под Смоленском, сын — на Брянщине. Жена его, разлучница, поседевшей пришла к ней с этим известием, и смерть помирила их, двух немолодых уже женщин.

На той самой фронтовой фотокарточке сын очень походил на отца, каким она его знала, и со временем оба они стали для Анастасии Савельевны как бы одним, самым дорогим на свете человеком. У проходной завода, где работал муж инженером, а его сын — техником, поставили памятный обелиск ополченцам, ушедшим отсюда на фронт и не вернувшимся с войны. И каждую зиму, под Новый год, Анастасия Савельевна покупала на рынке красные гвоздики и относила их к обелиску. Каждую зиму, кроме последней. Вовсе плохи стали ноги, по лестнице не хотят идти.

— А кем он был? — спросил Андрюха, вглядываясь не столько в налитое крепкой уверенностью лицо парня, сколько в броские приметы войны, отчетливо видные на увеличенном любительском снимке: зияющую рваными краями пробоину, из которой еще курился дымок, застрявшую меж траков гусеницы сплющенную алюминиевую кружку…

— В артиллерию его записали в сорок первом. Сначала было — в пехоту, а потом — в артиллерийское училище, там их ускоренным курсом…

— Здорово он немцу врубил! Наверное, прямой наводкой.

— Вот уж не знаю.

— А чего там знать — точно, прямой!.. Они там всегда, как танки появятся — орудия выкатывают на бугор, и — на тебе!

— Рисковым он был, Ильюша, это верно. Однажды, помню, пришел — ну вся щека, все колени ободраны, и молчит…

— А сколько ему было тогда?

— Да как тебе сейчас. И ростом… вот и челочка тоже налево смотрела.

— И я тоже, и я ка-ак однажды шарахнулся с березы — всю рубаху разодрал, и коленку — до крови. Но ништяк…

Анастасия Савельевна теперь почувствовала себя гораздо лучше, вроде б даже голосом окрепла. Смеясь и горюя, сжимаясь порой от боли и облегченно расслабляясь на мгновения, то и дело взглядывая в Андрюхины глаза и вновь возбуждаясь от их азартного блеска, она успела рассказать все, что знала о сыне, и даже о том, чего не ведала, но в чем была уверена — именно так, геройски вел себя ее парень, отчаянная голова.

Наконец дошел черед и до того, последнего боя, когда на позицию наших «сорокапяток» пошли сразу десять вражеских танков, а пушка осталась всего одна, покалеченная осколками, и никакой подмоги вблизи, хоть кричи, хоть закричись. Три «тигра» уже горели, а сам Илья, раненный в голову и в руку, продолжал командовать: «Пли!», но очередного выстрела почему-то не было…

Вдруг в передней хлопнула дверь, и по кухне четко процокали каблуки.

— Мама твоя, наверное, — встревожилась Анастасия Савельевна.

— Ладно, обождет, — торопливо сказал Андрюха. — Чего там!

— Иди, иди, потом доскажу, а то подумает, что убежал ты опять, знаешь. Иди, иди…

В коридоре Андрюху встретила тетка Зина. Успев заглянуть в комнату и не обнаружив там никого, она стояла у дверей хмурая и встревоженная, подперев кулаками крутые бока:

— Ты где это шастаешь?

— У баб Насти.

— А я гляжу — усвистал уж, родимый. Небось заждался нас? С магазинами, сам знаешь, как свяжешься — беда… Мать вон до сих пор за селедкой стоит, за баночной. Скоро придет. А мы с тобой пока обновочку… Ну-ка, давай, примерь!

Куртка была синяя, непромокаемая, с замочками — сбоку и на груди. Андрюха сунул руки в подставленные теткой рукава куртки, и села на него одежка как влитая. Тетка заахала, повела его к зеркалу, покрутила и так и сяк, видно ожидая, когда же и он заахает. Не дождалась.

— Ты чего это будто недоволен?

— Хорошая куртка, я же сказал.

— Хорошая, хорошая… Отличная вещь! Такую и с рук не сразу купишь. Просто повезло. Только выбросили их, а тут и мы… Ладно, вытряхивайся!.. Нет, ты чего смурной-то? Натворил небось что?

— Ничего не натворил, — насупился Андрюха.

В комнате уже не шелестело ничего и не поскрипывало — ввалился и хозяйничал в ней стойкий дух разгоряченной магазинной толпы. И тетка, видно еще не успев отрешиться от всей этой суеты и толкотни, тыкалась то в один угол, то в другой, пока не ругнула сама себя за бестолковость: кошелек-то в кармане у нее, а она кошелек ищет. Рассмеялась облегченно и заливисто. И Андрюха посмеялся с ней заодно. Ну и моторная она, тетка Зина. Минутки на месте не сидит.

— К баб Насте-то зачем ходил?

— Так, рассказывала она…

— Про сына небось?

Андрюха не успел даже удивиться такой догадливости, как тетка согласно кивнула головой и огорошила:

— Ты слушай ее больше, она наговорит. Семь верст до небес, и все лесом. Почти всю жизнь одна прокуковала. Какой уж там сын…

— Как это? — совсем растерялся Андрюха.

— А так, навыдумывала себе леший знает чего, да и морочит головы людям.

— Да я… да я же сам, своими глазами видел, у танка он, сын ее, артиллерист, и даже похожий.

— Похо-жий, — почти пропела тетка Зина и посмотрела на Андрюху такими всеведущими, такими усмешливыми глазами, что если б даже поверил он тем словам, то лишь из упрямства ни за какие коврижки не поддакнул бы ей. Но он не поверил тетке, просто не мог поверить, решив про себя, что наговаривает она на соседку бог знает что. Наверное, невнимательно, торопясь куда-то по обыкновению, слушала тетка, как рассказывала ей баб Настя о своем сыне. Столько лет прошло, а она о нем — как о живом. Разве можно говорить неправду, так волнуясь? И обида за бабу Настю, за ее артиллериста, рискового парня, вдруг сдавила голос Андрюхи с такой силой, что пробубнил он, зло уставившись в усмешливое лицо тетки:

— Нет, был он.

— Ты чего так? — испуганно всплеснула она руками. — Да что ты, Андрюшенька?

— А ничего! — с вызовом сказал он, выставив затвердевшее плечо навстречу тетке.

— Гляди-ка! — поразилась она столь внезапно созревшей в нем неприязни. — Вот дурачок-то!.. Ну ладно, был, был. Да разве так можно?..

Тетка тараторила еще что-то сбивчивое и ненужное, а по глазам было видно, что соглашается она с Андрюхой просто так, не то из жалости, не то из боязни, как бы он снова не отмочил какую-нибудь штуку. Торопливое ее притворство и вовсе убедило Андрюху — лжет тетка, кругом говорит одну неправду. Он хлюпнул носом, сгоняя с глаз дрожкую пелену, и повторил с хрипловатой настырностью в голосе:

— Вот вы не верите, а он правда был. Его Ильей звали.

Во дворе нового дома, углом замкнувшего квартал, стрельба и крики. Все, кто способен носить оружие, от пятилетнего задиристого Аркашки до патлатого семиклассника Дыбы, играют в войну. В войнушку, как нравится им говорить. Гоняются друг за другом с брызгалками из пластмассовых флаконов, скрадывают противника с пистолетами, ликующе, мстительно базлают: «Ага-а!»

Только глазастый, с заостренным личиком Сеня безоружен, хотя этой осенью уже пойдет в школу. Не хочет Сеня никого убивать и доказывать, кто первый прокричал: «Тра-та-та!» Война, как известно, дело рисковое, там могут и нос начистить. А раз не хочет стрелять и падать — одна ему дорога, к девочкам.

С девочками он дружен. Несмотря на мелкие стычки, другой компании не ищет, на всякие ребячьи дразнилки, вроде: «Девкин хвост!», отвечает презрительной гримасой. Требования к Сене велики. Единственный представитель сильного пола на весь девичник должен быть скромным, щедрым, самоотверженным; разумеется, уступчивым, безусловно, умеющим делать все, что ни попросят. И Сени старается не ударить лицом в грязь. До ломоты в пальцах крутит бельевую веревку, через которую, повизгивая, прыгают девочки, топчется в сапожках по взбаламученной луже, отыскивая утопленника — кукленка из пластилина, безропотно таскает с соседней стройки обрезки досок для строительства «кооперативной квартиры».

Квартира уже почти готова: огорожена, заставлена мебелью из кирпичей. Чтобы придать ей жилой вид, сюда несут из дома всякий шурум-бурум: коробку от миксера, пилку для ногтей, игрушечный кофейник с чашечками, кастрюлю с вяловатыми огурцами, восхитительно пахнущую гуталином сапожную щетку… Играть так играть, по-всамделишному.

Пора, однако, познакомиться и с подругами Сени. Голенастая пронырливая Анюта, перешедшая во второй класс, любит носить в тонких косичках розовые банты, с охотой спорит обо всем на свете, про что хоть разик слыхала, и терпеть не может, когда расспрашивают про папу, потому что он снова исчез куда-то. Круглолицая медлительная Роза, ровесница Сени, обожает орешки в сахаре, пирожки с повидлом, печеные яблоки, а также всякую другую вкуснятину и ненавидит скрипку, на которой почему-то надо пиликать ежедневно. Пятилетняя Глаша, любопытная егоза, влюблена в мокроносого соседского щенка Чапу, тайно вздыхает по Сене и давно зареклась водиться с жадиной Розкой, но во дворе сегодня больше гулять не с кем.

Пестрая подобралась компания у Сени, зато не скучная. Сам он живет душа нараспашку, немножко боится тараканов, которые завелись в новом доме, и хочет поскорее стать взрослым, чтобы смотреть по телевизору все фильмы подряд. Точнее сказать, не компания подобралась у Сени — семья, потому что квартира уже построена. Значит, быть Сене отцом, а женой его станет Анюта, дело известное. Уж лучше б скакалки: крутить веревку до посинения, но девочкам больше нравится играть в дочки-матери.

Еще и окно в доме не проделано, а они уже расселись на кирпичах под жидкой тенью рябины, переглядываются, похихикивают, ждут, когда папа Сеня пойдет на работу.

— А вы почему на работу не идете? — ревниво интересуется он.

— Мы в декретном отпуске! — бойко отбивается мама Аня.

Вот те на! Папа Сеня стоит, озадаченный, соображая, что же это означает: «декретный», да так и не решается обнаружить свое невежество. Гуляют, — значит, положено. А ему — на работу. Охо-хо…

Шаркая сапожками по закромке песочницы, он удаляется шагов на двадцать, стоит там, изображая диспетчера железнодорожной станции: смотрит налево, смотрит направо и вдруг видит, как маленький Аркашка забивает в перечеркнувшую двор тропинку ржавый железный штырь — наверняка ставит мину для врагов, чтоб споткнулись и упали. Интересно, попадется или нет кто-нибудь на этот подвох.

Папа Сеня стоит и смотрит на тонкий изгиб тропинки, позабыв обо всем на свете. А мама Аня, поджидая его, уже начала нервничать. Схватила пилку для ногтей и перепиливает ею желтое брюхо огурца. Огурец неподатлив, совсем резиновый огурец.

— Ну что расселись? Делать вам нечего, да? — отыгрывается на дочках мама Аня. — Дел по горло. Мотаешься, мотаешься как угорелая, целый день на ногах…

— А что нам, мамочка, делать? — кокетливо потянувшись, спрашивает дочка Роза.

— Куличи стряпайте! Сейчас папа с работы придет, что есть будем?

Когда папа Сеня, с опаской приглядывая за супругой, шагнул в дом, мама Аня прихорашивала Глашу, расчесывала шелковистые рассыпчатые волосы, любуясь своей работой и личиком дочки, млеющей от прикосновения ловких пальцев. На папу Сеню — ноль внимания, как будто и не было его.

Потрогав разваленный надвое, словно пожеванный огурец, папа Сеня поморщил нос, и тотчас, как он и ожидал, раздалось:

— А-а, муж, объелся груш! Явился не запылился!.. Где был?

— На работе, — буркнул папа Сеня.

— Знаем мы эту работу! Опять выпивал со своей шатией-братией?

— Нет, — скучно ответил папа Сеня, которому изрядно надоело всякий раз доказывать, что он трезв.

— Имей в виду, меня не проведешь! — наступала мама Аня, сердито сдвинув редкие бровки. — По глазам вижу! Ну, каждый день одно и то же. Никакой управы на вас нет!

— Говорю, работал! — недовольно повторил папа Сеня. — Пятьдесят поездов пропустил. И еще восемь.

— Вот, полюбуйтесь! — мама Аня широким жестом откинула в сторону ладонь, явно намереваясь сполна отыграться за долгое ожидание. Но дочка Глаша торопливо сказала:

— Ну мам, папа и правда работал. Смотри, какой он усталый и хочет есть.

И дочка Роза подтвердила: папа очень устал. Так что на этот раз все обошлось мирно. Папу Сеню усадили за фанерный, сервированный кофейными чашечками стол и наперебой стали потчевать выпеченными из песка куличами.

— Хорошие куличи, — почмокав губами, похвалил папа Сеня. — Только не сладкие.

— Ой, правда забыли! — всполошилась дочка Роза, притащила горсть пыли и так от души насахарила сдобу, что все расчихались и насмеялись досыта.

Под этот шумок дочка Глаша попробовала подсунуть папе Сене настоящую конфету, мятную сосучку, сбереженную в кармашке с утра. Но глазастая сестрица громко спросила:

— А мне?

Пришлось дочке Глаше выворачивать оба кармашка, показывать, что в них ничегошеньки нет, кроме хлебных крошек, которыми она кормила воробьев. Маме Ане очень не понравился такой межсобойчик. Она сказала, что всем есть конфеты так всем, как в семье положено. Папа Сеня не стал упираться — выложил конфету на общий стол, но как делить ее, крохотулю, на четыре части, никто не знал.

— Вот захочу, мне бабушка хоть сто таких сосучек принесет из буфета, — похвасталась дочка Роза. — И еще сто пирожных с кремом. У них в ресторане все есть… И еще сто тортов в придачу. И еще…

— Сто тортов не принесет, — обрезала мама Аня.

— Да?.. Она, милая моя, и не то еще достать может. Даже швейную машинку или эту…

— И Розка все торты сама съест, все сто, — ехидненько подсказала дочка Глаша. — И будет у нее вот такое пузо, как трамвай, и она на этом пузе будет с горки кататься. А потом — кряк!.. Ха-ха-ха!

— Хи-хи-хи! — скорчив гримасу, передразнила сестрицу дочка Роза и, с вызовом вскинув круглый подбородок, сказала: — Сто тортов не съем. А десять могу. Только с чаем.

— За один раз? — поразилась мама Аня. — Спорим, не съешь!

— А ты мне их принесешь, милая моя?.. Тогда нечего и спорить!

После ужина папа Сеня уединился — пристроился в самом углу квартиры, где стояло на пне подпертое камнем карманное зеркальце — телевизор. Интересно, сколько можно смотреть в него не мигая? Если разглядывать себя вблизи, то виден папе Сене только нос — вздернутый хрящик, да оба задумчивых, чем-то опечаленных глаза.

Вроде б и повода не было для грустного настроения — только что хохотал как от щекотки, и вот опять стало вовсе тоскливо. Словно пронеслась, как ураган, большая-пребольшая война, о которой так часто говорят взрослые, и остался он один-одинешенек на всем белом свете. Он да маленькое зеркальце — телевизор. Папа Сеня смотрел и смотрел в свое отражение, где в глубине светлых зрачков пряталась неведомо откуда взявшаяся грусть, и казалось ему, что весь мир, сжавшийся до этих влажных голубовато-серых полушарий в завесе ресниц, грустит и тоскует вместе с ним, много пожившим человеком, который уже перечитал груду книжек с картинками, перевидел уйму фильмов и знает даже, что в Австралии сейчас зима, там холодно и дождливо.

У мамы Ани были более будничные заботы. Подметая пол пучком пахучей полыни, она вполголоса рассуждала, как бы сама с собой, о том, что окошко покосилось и крышу надо сделать, а то как пойдет дождь…

Папа Сеня поежился от недобрых предчувствий. Легко сказать — крышу сделать. А где столько досок найти? И так одну пришлось стащить из штабеля. Он огляделся: куда бы улизнуть. И как раз вовремя оглянулся. Из-за стола, за которым обычно собираются доминошники, косолапя, не то шел, не то подкрадывался вражина Аркашка: в одной руке пластмассовый автомат с тарахтелкой, другая за спиной. Наверняка бомбу приготовил — кулек с пылью. Папа Сеня настороженно вытянул шею, и тотчас взвизгнула мама Аня:

— Вот только кинь! Я тебе тогда так кину, своих не узнаешь!

Все вскочили на ноги. Аркашка заулыбался, довольный переполохом, но обострять отношения не стал. С Анькой шутки плохи: у нее ноги длинные и дерется больно. Только поинтересовался, что это у них нагорожено, презрительно цыкнул через губу и, отойдя на безопасное расстояние, дал длинную очередь из автомата.

— Пусть бы только сунулся, я б ему таких надавал! — переведя дух, сказал папа Сеня.

И снова мир восторжествовал под сенью рябины: захрумкали огурцами, выплевывая горькую кожуру, заулыбались друг дружке. Одна лишь мама Аня, беспокойная душа, все торкалась по углам со своим веником — наводила чистоту и порядок.

— А из глины железо делают, — словно бы между прочим сообщила она, продолжая давний спор с папой Сеней, который слыл во дворе эрудитом.

— И не ври, — сказал он на всякий случай.

— Да, да, сама по радио слышала.

— Вот и сделай железо!

— Не хочу!

— Тогда скажи, сколько будет… пятью шесть?

Чувствуя на себе любопытные взгляды, мама Аня на мгновение задумалась и решительно заявила:

— Нетушки. С тобой и говорить-то… Вот в школу пойдешь… Опять по чистому полу топчешься! — Мама Аня жиганула супруга по ногам пучком полыни, не больно, так, для острастки, чтоб знал, как задираться к старшим. Но на этот раз папа Сеня не настроен был прощать обиду:

— Двоечница несчастная! — убежденно заключил он.

— А ты… а ты…

— Папа Семка съел котенка! — бойко вступилась за мамашу дочка Роза.

Девочки засмеялись как на цирковом представлении.

— А ты трамвай в тапочках!..

Всем стало еще веселее. Не смеялась на этот раз лишь дочка Роза. Сжав зубки, она не стала придумывать в ответ какое-нибудь прозвище, а попросту ущипнула папу Сеню повыше локтя. Он ойкнул и отскочил, губы его задергались, готовые вот-вот исторгнуть плаксивую ноту, а руки сами сжались в два кулака.

— Девочек не бьют! — с пылающим от возбуждения лицом упредила его мама Аня.

Но папа Сеня, ничего не видя перед собой, уже шел напролом, махая руками как ветряная мельница.

— Милиция! Милиция! — наперебой закричали все трое. Дочка Глаша пищала совсем слабо, лишь бы соблюсти правила игры, зато мама Аня и дочка Роза взывали о помощи во весь голос, так что даже на улице, наверное, слышно было истошное:

— Милиция! Милиция!

Из распахнутого настежь окна второго этажа перевесилась взлохмаченная женская голова:

— Анюта! Опять вы эту дурацкую игру затеяли. Сейчас же прекратить! Имей в виду, два раза повторять не люблю.

— Хорошо, мамочка, — прощебетала Аня, обернулась к семейству и, не глядя на понурившегося папу Сеню, из-за которого, по ее убеждению, и произошел весь сыр-бор, сказала:

— Ну вот, опять на самом интересном месте прервали.