Все мечтают перемещаться во времени и пространстве… пока не попробуют.

Хотя, конечно, зависит от того, куда ты попадёшь. Если бы меня вышвыривало в мой седьмой день рожденья, когда мы с лучшими подругами прыгали на батутах и ели пиццу, а под конец нам устроили дискотеку мыльных пузырей, — это было бы ОК.

В семь лет все, с кем ты играешь, автоматически становятся лучшими подругами. А в тринадцать лучшим подругам доверяют тайны. Это такая лотерея. Ты не знаешь, выдаст тебя лучшая подруга или нет. Но если выдаст — она точно не лучшая. И вообще не подруга. Ты проиграла — но и выиграла тоже. Узнала, чего стоит этот человек.

Я никого не подпущу к себе так близко — на расстояние своей тайны. Даже Ли.

Ну, и как тогда выкручиваться? Что придумать? Я исчезла прямо у неё на глазах! Когда войду в комнату, надо будет как-то это объяснить.

Если бы от меня хоть что-то зависело! Но мироздание само решает, когда мне проваливаться в чёрную дыру. К этому невозможно подготовиться.

Чёрная дыра — это в космосе.

И в моей жизни тоже.

Я только что оттуда, ещё помню свой страх, чувствую запах хвои, вижу мох возле того пня. Сердце бьётся часто, дыхание ещё не восстановилось: обычные последствия внезапного перемещения туда-обратно.

Вдох-выдох. Открываю дверь в комнату, захожу. Ли уже выключила комп и сидит на полу, на диванной подушке — ждёт меня.

По-настоящему её зовут Лиза. Это не тайна, просто Ли она для своих, а для учителей и документов — Лиза или Елизавета.

— Тут меня внезапно… — начинаю я и зависаю. Если нужно соврать родителям, учителям, да кому угодно — я легко справляюсь. Но Ли такая честная, и всех вокруг тоже считает честными. Она верит, что я гораздо лучше, чем есть на самом деле. Иногда это бесит, иногда поддерживает. Сейчас вот заставило замолчать.

— Мульт сильно переоценён, — говорит Ли с интонациями своего папы. — Вообще неинтересно, чем он закончится.

Мульт. Точно. Мы смотрели вполглаза мультфильм про дом, летящий на воздушных шариках, а потом случилась чёрная дыра.

— Если не хочешь об этом говорить, то не будем, — продолжает Ли. — Но если надо обсудить, я послушаю.

Эти интонации мне не нравятся. Так говорит Эльвира, младшая сестра мамы Ли. Вроде как у неё есть своя жизнь и своя квартира. Только как ни придёшь к Ли — Эльвира вечно у них ошивается. Она психолог-самоучка и любит выскочить на тебя из-за угла со стопкой открыток в руках, как гадалка с картами. Из открыток наугад надо выбрать любую и описать своими словами, что на ней изображено и какие чувства ты по этому поводу испытываешь. Я не люблю психологические тесты, Ли — тоже. Чувства, которые мы испытываем по этому поводу, приличными словами не описать. Но нам не хочется хамить безобидной Эльвире, поэтому мы играем в её игру по-своему. В последний раз я с каменной рожей смотрела на красные и зелёные квадратики на тёти-Эльвириной открытке и вдохновенно описывала картину «Грачи прилетели».

Если Ли пойдёт по тётиным стопам, это так себе новости. Но пока она не купила гадальные открытки, можно продолжать общаться с ней, как раньше.

— А чего его обсуждать, если он сильно переоценён? — помолчав, спрашиваю я. Как будто мы говорим про мульт, а не про то, что я исчезла.

Ли больше не задаёт вопросов, и мне не надо врать.

До ужина куча времени, и мы смотрим несколько мастер-классов по мейкапу. Потом делаем друг другу макияж клоуна Пеннивайза и в таком виде выходим к столу.

В квартире у Ли такая большая просторная кухня-столовая, а в ней здоровенный холодильник с двумя створками, набитый едой. Если гости голодные, их сразу кормят. Но не заставляют есть, как моя бабушка.

В гостях у Ли я бываю едва ли не чаще, чем её психологическая тётушка. После той истории в лесу мама как будто боится оставаться со мной наедине. А приглашать в дом чужих (то есть не членов нашей семьи) не разрешает отец.

А вот родители Ли любят всех гостей.

— Оно и ещё онее, — комментирует наше появление мама Ли. — Картофельные оладьи на плите. Положите себе сколько хотите. Если страшные клоуны это едят.

Страшные клоуны едят картофельные оладьи! Ещё как едят! Накладываю себе добавку и мысленно усмехаюсь: ужастики смотрю спокойно, а от детского мультфильма провалилась в чёрную дыру. Так уж мне везёт.

После ужина родители Ли неторопливо укладывают посуду в посудомойку и начинают готовиться ко сну: они рано ложатся и рано встают.

Моя мама об этом знает, поэтому, если в девять вечера меня ещё нет дома, она присылает сообщение: «Пора и честь знать!» Это означает, что я уже достала семейство Ли и мне пора домой — доставать своё собственное семейство.

Неправда. Может, моим родителям со мной и тяжело. А родители Ли — они всем рады. Даже тёте Эльвире. Но им и правда пора спать.

Иду домой проверенным маршрутом, обходя опасные места, отмеченные на воображаемой карте района красным цветом. Люди смотрят на меня, даже останавливаются, кто-то показывает пальцем. Не понимаю, в чём дело. Неужели у меня на лице написано, какая я трусиха?

Обычно мы с Ли возвращаемся из школы вместе. И как бы случайно сворачиваем к ней. Но сегодня у неё занятия с инквизиторшей по английскому. Инквизиторша будет ругаться, Ли будет плакать и забывать то, что учила на прошлом занятии, родители Ли будут расстраиваться и платить за эти издевательства. Всё как всегда.

Иногда мне кажется, что без инквизиторши Ли знала бы английский лучше. Она начинает дрожать, когда мы просто входим в кабинет английского, а ведь наша англичанка — совсем не зверь.

Даже хорошо поставленный британский акцент пугает мою подругу. Наверное, поэтому мы с ней слушаем в основном корейские группы.

Попрощавшись с Ли, иду домой одна.

Огибаю все опасные места, захожу в подъезд, прислушиваюсь. На свой шестой этаж я всегда поднимаюсь по лестнице. Лифтом не пользуюсь. Он всегда так скрипит, как будто вот-вот развалится. А иногда задумывается: везти, не везти? И зависает, совсем как я перед падением в чёрную дыру, и кажется, что вот-вот я вместе со всеми своими тяжёлыми мыслями рухну в шахту.

Самая тяжёлая мысль на сегодня такая: где достать денег, чтоб возобновить музыкальную подписку? Подписка кончилась ещё вчера, деньги кончились раньше. Родители не понимают, зачем платить за музыку, если её в интернете навалом бесплатной. Это всё равно что сказать: зачем люди выращивают в саду тюльпаны и розы, когда на газонах полно бесплатных одуванчиков? А можно вообще сидеть на корточках и рингтоны слушать. А что, это музыка, она бесплатная. Рассуждая так, дохожу до четвёртого этажа.

Лучше бы подписка, которой нет, была моей главной проблемой — сегодня и на всю жизнь. Но не с моим везением.

Я слышу звуки, которые ни с чем не спутаешь.

Я знаю — мне некуда бежать.

Из подъезда как будто в одно мгновение выкачали весь кислород. Дышать тяжело, я хватаю воздух ртом. Мои мышцы напряжены, сердце бешено стучит, темнеет в глазах. До меня доносится вскрик бабки с седьмого этажа. И я — проваливаюсь.

Я стою на поляне в лесу. В руке у меня корзинка. На ногах резиновые сапоги, потому что по пути нам встретится болото. На голове красный платок, чтоб клещи не прыгнули с дерева и не вцепились. Куртку я с утра взяла спортивную, вылинявшую, а джинсы надела красивые, со стразами. Мама говорит, я из них скоро вырасту, надо донашивать. Хотя прошлым летом они были мне ещё велики. Мне девять лет, и я быстро расту.

В этом году родителям удалось взять отпуск только в августе. Каждое лето мы проводим здесь, в деревне. Местные называют нас «дачники». Местных немного: три старухи и муж с женой, которые купили дом и завели хозяйство с козами, курами и кроликами.

Мы с отцом, оставив маму на хозяйстве, с самого утра пошли в лес за грибами.

Я ещё не успела рассмотреть, как изменилась деревня за год: мы приехали вчера вечером. Сначала долго разгружали вещи, а потом все повалились спать. В машине укачало, да ещё и деревенского воздуха надышались. В деревне у воздуха есть не только запах, но и вкус. Как будто это оригинал, а не поддельный городской пластиковый воздух. Вода здесь тоже настоящая, и вся еда. Даже привезённая из города. А вот грибы и ягоды, которые мы летом собираем в лесу и заготавливаем впрок, в городе теряют вкус. Как будто их кто-то подменил.

У лесного воздуха тоже свой вкус — не такой, как в пригородных лесопарках.

Наш лес сосновый, густой, старый. Есть совсем седые поляны, покрытые голубовато-белыми не то мхами, не то лишайниками. Не помню, чем они отличаются друг от друга. Есть поляны, как будто застеленные дорогим зелёным ковром — это уже совсем другой мох. Если наклониться низко-низко, видно, что мох состоит как будто из малюсеньких сосен. Это тоже густой лес, только для муравьёв и крошечных человечков.

Когда мы идём за грибами и ягодами, я представляю, что мы — не совсем мы. Может быть, первобытные люди, которые отправились открывать для своего племени новые угодья. Или хоббиты, только не из фильма, а из книжки. Или что лес — это мох, а мы — очень маленькие существа.

А сегодня я вспоминаю, как шла здесь год назад. И воображаю, что я-сегодняшняя и я-прошлогодняя встретились. И я-повзрослевшая поучаю себя-младшую. Рассказываю, что знаю и умею.

Нам уже пора домой, но урожай сегодня так себе.

— Пока не наберу полную корзину, обратно не пойдём, — не оборачиваясь, говорит отец. — Ты хоть один приличный гриб найди и положи сверху. А то нахватала какой-то мелочёвки, перед людьми неудобно.

Мы выходим на поляну и видим много-много грибов с желтоватыми шляпками. Поганки никто не берёт, они стоят вдоль тропинки, дразнят неопытных грибников. Но мы не ведемся на их вполне приличный вид и переходим в мир папоротников. Отец перешагивает через поваленное дерево. Я знаю, что оно лежит тут давно и всё прогнило, поэтому нарочно на него наступаю. Древесина стала такой рыхлой, что моей ноге без труда удаётся переломить пополам толстый ствол. Вот я какая сильная!

Слышен хруст, совсем тихий. Отец даже не оборачивается.

По бокам от тропинки стоят две сосны. Толстая ветка одной из них, расположенная метрах в двух от земли, тянется к другой, образовывая арку. Я называю это «медвежий турник». Когда первый раз в году под ним проходишь — надо загадать желание. Я замедляю ход, нарочно иду медленно, а загадываю быстро: «Всем-счастья-здоровья-чтобы-всё-всегда-было-хорошо-у-нас-и-вообще-у-всех-на-свете».

Вот такое желание.

А потом я наклоняюсь за огромным грибом, распрямляюсь — и с этого мгновения вижу себя как будто со стороны. Знаю, что случится очень скоро, хочу, чтобы на этот раз пронесло, но зачем-то снова запрыгиваю на поросший мхом пень. Я не должна была двигаться, но испугалась и… Потому что глупая, сама виновата.

…Обычно я возвращаюсь из чёрной дыры так же внезапно, как и проваливаюсь. Тело ещё помнит то, что случилось в лесу. Но я не чувствую боли. И не плачу. Постепенно мир вокруг меня наполняется воздухом. Я снова на лестнице, между четвёртым и пятым этажами, и никого рядом.

Иду домой, ноги немного дрожат. Оставляю в прихожей куртку и кроссовки, мою руки. Потом закрываюсь в комнате и включаю хоть какую-то музыку. Лежу на диване в одежде.

Почему, оказавшись в чёрной дыре, я каждый раз иду на ту поляну? Ведь знаю, чем дело кончится. Я снова прокручиваю в голове эту ситуацию и привычно говорю себе: в следующий раз точно поступлю правильно. Ничего не буду трогать. Или хотя бы на пень не полезу. Что, если я просто вернусь в наш деревенский дом и весь родительский отпуск просижу внутри? Может, вся моя жизнь тогда изменится?

Я думаю об этом всякий раз, вернувшись оттуда. Вот только в чёрной дыре другие правила. Здесь и сейчас я могу идти куда захочу. А там каждый мой шаг запрограммирован. Или нет? Может, в следующий раз у меня получится сойти с тропинки? А может, следующего раза не будет, а? Спасибо, я усвоила урок.

Один трек сменяет другой, хорошая подборка нашлась, хоть и бесплатная. Кажется, я даже подпеваю тихонько.

И тут в комнату врывается отец.

— Ты ненормальная? — кричит он. — Опозорить нас хочешь?

Я вытаскиваю один наушник, резко сажусь, спускаю ноги на пол. Лежать на диване в верхней одежде у нас в доме запрещается. А вот орать можно. Особенно если ты отец.

— Вынь бананы из ушей, когда с тобой старшие разговаривают! — бушует он.

«Может, ещё по стойке смирно встать?» — думаю я, вытаскивая второй наушник. На самом деле я в жизни отцу так не отвечу — я его боюсь. Да, боюсь, потому что трусиха.

Из кухни прибегает мама, сканирует взглядом местность. Убедившись, что вся семья в сборе, отец начинает обличительную речь.

Я не ребёнок, а изверг рода человеческого. Напугала старую женщину, нашу соседку с седьмого этажа. Ей сын подарил щенка лабрадора, только сегодня привёз. Она пошла с ним гулять…

— И знаешь, что сделала твоя дочь? — отец обращается к маме. — Показалась старухе и спряталась! Подшутить решила! Отца перед соседями опозорить!

Ах, вот оно что.

Запирая свою дверь, старуха выпустила поводок, и зверь вырвался на свободу. Помчался по ступенькам вниз, а тут я иду. Родители не знают про чёрную дыру — думают, что я просто очень быстро убегаю, едва завидев любую собаку. А сегодня, значит, отец решил, что я нарочно спряталась. Старуха глядит: была девочка — и нет девочки. Подумала, что я упала в лестничный пролёт. Искала, звала — а я, значит, затаилась и молчала. Специально, чтоб её напугать. Теперь у бабки давление за двести или типа того, её сын звонил и был просто в ярости.

Отец умеет орать только на нас с мамой. Мама говорит — у него такой характер. Несдержанный. Но куда девается вся его несдержанность, когда он разговаривает с другими мужчинами? Бабкин сын потребовал принести искупительную жертву, и теперь я останусь без ужина.

Вернее, как. Отец сказал: «Никакого ужина, пока не попросишь прощенья у пожилой женщины!»

Просить прощенья я не собираюсь. Там же в квартире собака, и теперь она в нашем подъезде навсегда. Не знаю, что у нас сегодня на ужин, да и не очень-то хотелось.

Мама стоит за спиной у отца и изображает сочувствие, но так, чтобы он не заметил. И ещё делает руками такой знак, который означает у неё «покорись, не спорь, будь умнее».

Я снова оказываюсь на лестнице — без телефона и наушников.

К соседке я не пойду, кто меня проверит? Постою между этажами у окна, потом вернусь.

Да и очень я нужна там: может, у бабки давление понизилось, и она спит себе, а тут такая я — дзинь-дзинь, вставайте, я к вам пришла просить прощенья.

Теперь придётся ездить на лифте. Открывать дверь в подъезд, прислушиваться. На седьмом этаже, над нами — это лучше, чем ниже.

Наш безопасный подъезд больше не будет прежним. Он уже не безопасен, но я ещё не полностью это осознала. Ведь у старухи давление, она сегодня не выйдет из своей квартиры и чудовище на поводке не выведет.

Из окна дует, меня немного знобит. На воображаемой карте района появляется ещё один красный крест. Место, где опасно. И его не обойти, не объехать, не свернуть. Через него придётся ходить. Каждый день два раза — в школу и обратно. Как минимум.

Открывается дверь нашей квартиры, на лестницу выглядывает мама.

— Вика, — тихо зовёт она.

Я спускаюсь вниз.

— Всё, он успокоился, — говорит мама.

Мы возвращаемся в квартиру. Отец ужинает перед телевизором. Опять какая-то мясорубка: сплошное мочилово, разбавленное банальным сюжетом, а он ничего, ест супчик. Себе-то подписку не забывает оплатить. А ведь по телевизору столько бесплатного кино показывают!

Мы с мамой ужинаем на кухне. Кухня у нас маленькая, за столом помещаются только два человека. Мама закрыла дверь и включила стиральную машину — она у нас тоже на кухне стоит.

— Я завтра позвоню ей, попрошу прощения. И осторожно выясню, в какое время она будет его выгуливать, — говорит мама.

Я киваю. Я трусиха. И родители это знают. Мама смирилась, а отец всё пытается сделать из меня человека.

Но я трусиха, уже навсегда.

После того случая в лесу к нам в деревню приехала скорая. Для соседей это было целое событие. Наверное, они долго его обсуждали: сперва дачники, на следующий день скорая. У них такого движа не бывает даже на Новый год. Деревня глухая, в лесах. Отец купил там дом, когда мне было два года, у кого-то из коллег, за бесценок. Чтобы в глуши отдыхать от города.

Но после того случая отец продал наш дом. «Наварился немного. Нет худа без добра», — хвастался он по телефону.

Мои красивые джинсы со стразами были испорчены. Так я и не успела из них окончательно вырасти. Не знаю, что с ними случилось. Наверное, продали вместе с домом.

Не помню, долго мы ждали скорую или нет. И как ехали — тоже не помню. Помню, что умоляла не делать мне уколы в попу. «Только в руку! Только в руку!»

Так всю дорогу и орала, наверное.

Не знаю, мои ли крики помогли или так положено, но все уколы мне делали в плечо. Было больно, но как бы и всё равно.

В детстве, когда я падала и ушибалась, мама брала меня на руки и говорила: «Всё пройдёт, всё будет хорошо, поболит и перестанет». Но не в тот раз. В тот день родители оставили меня в больнице и уехали. Меня никто не пожалел, хотя мне было гораздо больнее и обиднее, чем в детстве, когда я падала и ударялась.

«Ничего не пройдёт, — сказала я самой себе, — и не будет хорошо».

Я оказалась права.

В маленькой районной больнице, в которую меня привезли, была только одна палата для детей с травмами. Мы там и лежали впятером. У окна старожил, мелкий мальчишка со сломанной ногой, рядом с ним постоянно сидели родители. Ещё девочка с сотрясением мозга — она была звездой школы, её вечно навещали одноклассники, один раз даже принесли арбуз, но сами весь и съели. Был кто-то ещё, тихий и незаметный, вроде меня — помню, что место у стены было занято, но даже не скажу, девочка это была или мальчик, сколько ей или ему было лет. Меня, наверное, тоже никто не запомнил. А через день после того, как привезли меня, возле двери поставили запасную койку для старшеклассницы, которая сорвалась с третьего этажа и сломала позвоночник. К ней приходил только полицейский.

Из детской палаты меня быстро перевели в гнойную хирургию, потому что рана воспалилась, несмотря на уколы в плечо и ежедневные перевязки. Там я угодила в палату к трём старушкам. Они были весёлые, хотя ничего весёлого в их историях не было: одну укусила змея прямо на грядке, другая вместе с мужем попала в аварию на шоссе, а что было с третьей? Тоже какое-то происшествие. К той, что с аварией, несколько раз приходил полицейский — новый или тот же самый, я не запомнила.

Мама навещала меня почти каждый день. Иногда её на машине подвозил отец, но чаще она ехала одна, на перекладных. Отец был недоволен и сообщал мне об этом, когда приезжал вместе с ней.

У всех дети как дети, а эта — не ребёнок, а наказание. Испортила всей семье отпуск. Не полезла бы на тот пень, всё было бы нормально. Мы бы уже и забыли об этом, гуляли, купались, дышали свежим воздухом. А теперь весь отдых псу под хвост. Мать нянчится со взрослой девицей, с которой ничего страшного не произошло. А отец в свой законный отпуск, ради которого он весь год ишачил, сидит один в неубранном доме и разогревает на обед вчерашний ужин.

Мама оставляла мне в тумбочке фрукты и шоколадки, но я не помню их вкуса. Запомнился лишь омлет, который иногда давали на второй завтрак. Изумительно вкусный, никогда ни до, ни после я не пробовала такой.

Омлет на второй завтрак — лучшее больничное воспоминание. И ещё рекорд в шарики. Помню, что я дошла до того уровня, на котором уже никаких спецэффектов нет, просто лови, кидай, сбивай быстро-быстро.

Я лежала в кровати, хотя мне можно было ходить, и смотрела в окно. Кажется, оно было зарешечённое, потому что на первом этаже. И вроде там, за стеклом и решёткой, было лето.

Меня выписали, когда у родителей уже закончился отпуск и в школах начались уроки. Я вернулась в класс в октябре и никому не рассказывала о том случае. Потому что я сама виновата, не надо было лезть на пень.

Место рядом с Ли было свободно. И я села рядом.

В первом классе у нас сложилась компания из восьми человек, мы называли себя «Команда супердевочек». Но пока меня не было, Ли рассорилась с остальными. «Я теперь буду дружить только с тобой!» — сказала она. Мне было всё равно. После того случая в лесу я не хотела ни с кем разговаривать, а Ли не задавала тупых и бестактных вопросов.

Так что всё сложилось удачно. Если не считать того, что родители остались без отпуска, а джинсы со стразами пропали навсегда.

Когда меня забирали из больницы, врачи посоветовали «поводить ребёнка к психологу». Но отец сказал, что у нас в семье психов нет и психолог ребёнку не нужен.

Психологам я не доверяю. Из них самая безобидная — тётя Эльвира со своими открытками, потому что все знают, что она психолог-любитель без образования. И она знает, что все знают, и не отсвечивает.

Опасаться надо тех психологов, у которых есть над тобой власть.

У нас в школе психологом работает мама Альбины из девятого «А». От своей мамы Альбина всё про всех знает. Одноклассницы подчиняются ей: если не сделать, как она приказывает, Альбина расскажет твою тайну.

Только совсем наивные дети, верящие в розовых пони на радуге, доверяют секреты маме Альбины. Но поначалу-то никто не знал! И сейчас ещё иногда попадаются, когда совсем припирает. Бегут в кабинет психолога, вываливают там весь на себя компромат, а потом поздно. Потом уже Альбина будет над ними властвовать.

Вообще-то мама Альбины, которая психолог, клянётся, что у неё профессиональная этика и дочке она ничего не говорит. А Альбина такая: «Можешь рискнуть. Сделай, как я хочу, или проверь, знаю ли я твой секрет».

Мы с Ли в кабинете психолога держим рот на замке, а эмоции — под контролем. Всё сказанное может быть использовано против тебя.

Естественно, мама Альбины не в курсе про тот случай в лесу. И по-настоящему о нём вообще никто не знает, кроме меня и моих родителей. И ещё того человека. Даже Ли думает, что это как с её переломом, что самое плохое — это боль. Но боль проходит. А что-то остаётся внутри. Как будто мне забыли сделать ещё один очень важный укол. От страха. Или от чёрной дыры.

Наверное, такие уколы делают в попу. А я отказалась. Сама виновата.

Мы стоим в прихожей в квартире Ли и в последний раз смотримся в гигантское, во всю стену, зеркало.

Не в последний раз в жизни, естественно. Хотя — кто знает. Если мы опозоримся, это будет полный конец всего.

Сегодня на перемене Варя из десятого «Б», проходя мимо нас, почти не останавливаясь, сказала: «А чего вы на площадку после уроков не заходите? Странные какие-то».

И пошла дальше.

Это не просто так слова. Это значит, что нас пригласили. Я и Ли, мы вместе (и по отдельности тоже) можем теперь приходить после уроков на спортивную площадку за школой и смотреть, как тренят самые красивые парни района. И среди них один, суперкрасивый. Сердце начинает биться где-то в районе ключиц, когда я произношу его имя, даже мысленно.

Он существовал на свете и ходил по земле (и по нашей школе) и раньше. Но только в этом году — может, второго сентября, а может, третьего, я вдруг увидела его по-настоящему. Какой он изумительно красивый, как злодей из аниме!

Едва осознав это, я сразу позвонила Ли: просто не могла молчать о своём открытии!

— Is it a crush or just an interest? — поинтересовалась Ли. Она в этот момент готовилась к занятиям с репетитором по английскому.

— Это Краш, — ответила я не задумываясь. С тех пор только так и зову его — Краш!

Нет, я головой понимаю, что шансов у меня ноль.

Но когда слушаю медленную музыку, то представляю, как мы идём рядом.

Иногда воображаю себя на спортивной площадке за школой, как будто я при всех ему кинула вызов, и мы подтягиваемся на соседних турниках — кто больше.

Я могу подтянуться два раза, если что. Один — с большим трудом — до конца, чтоб подбородок был выше турника, второй — почти до конца.

Но в моих мечтах я побеждаю — совсем с незначительным отрывом. И продолжаю висеть на турнике. А он подходит, снимает меня и несёт куда-то на руках.

Куда меня несёт?

Ещё люблю представлять, как спасаю его от бандитов, которые почему-то поджидали его в нашем дворе (и зачем бы ему идти в наш двор, если его дом — в другой стороне?).

Обычно в книгах девушки мечтают наоборот — о том, чтобы их спасли. Ну, так это красивые девушки. А мой единственный шанс быть замеченной — отличиться перед ним, лучше всего — геройски. Чтоб он был мне обязан жизнью. Или кошельком. И в благодарность пригласил в кафе. Это будет как будто свидание. И там, в кафе, он поймёт, как сильно я его люблю.

Все эти мечты я держу при себе, даже Ли не пересказываю. Да и незачем — у неё свои есть. После того, как я рассказала ей про Краша, она призналась, что влюблена в его одноклассника — Рыжего!

Мы изучили их расписание уроков и иногда на перемене как бы случайно проходим мимо.

Жаль, что Краш и Рыжий не лучшие друзья. Но, может быть, они подружатся, и мы будем гулять все вчетвером…

Так, хватит пялиться в зеркало и предаваться мечтам. Пора на площадку!

От дома Ли до школы — минут семь быстрым шагом. Но и спешить мы не должны. Приглашённые зрители на площадку приходят как бы между прочим.

— Надо тихонько стоять и смотреть, — наставляет Ли. — Ни с кем не заговаривай первой. Улыбайся всем шуткам. Мы должны примелькаться.

Ли права. Все ещё помнят историю Ксюши из нашего класса. В начале сентября её пригласили на площадку. А она взяла и сразу полезла дружить к главным старшеклассницам! Тогда ей сказали больше не приходить. Позор! Лучше ни разу не получить приглашения, чем словить отказ на глазах у всех.

Как и положено новеньким, мы приходим на площадку за школой с небольшим опозданием.

Варя из десятого «Б» и другие главные девочки сидят на карусели. И могут крутиться во время представления. Карусель скрипучая, любому другому зрителю сделали бы замечание, но администрации можно всё.

Две суперкрасавицы из Вариного класса разминаются на шагомере: ни минуты без ЗОЖ. На велотренажёре сидит их одноклассница в очень дорогих, очень белых кроссовках; качели заняли «ашки» в одинаковых новеньких джоггерах: не думаю, что хоть одна из них бегает по утрам.

Кто-то забрался на горку, чтоб лучше видеть. Массовка вроде нас жмётся у заборчиков, разбившись на пары или небольшие компании.

Все вроде как сами по себе. Но на пятачке перед турниками и брусьями уже разминаются те, ради кого мы здесь собрались.

Сегодня их семеро. Я стараюсь не смотреть на Краша. Выбираю Дэна из одиннадцатого «Б» — сделаю вид, что на него пришла полюбоваться. Он самый главный и самый спортивный. Но на лицо не очень. Такой типичный качок.

Тем временем лучшие парни школы делают наклоны в стороны и махи ногами или боксируют с невидимым противником. Они расслаблены и спокойны — словно и нет никаких зрителей.

Мы с Ли подходим к чахлой ёлке, растущей на газоне, — вид у неё такой, будто её вынесли из дома после Нового года, бросили тут, а она зачем-то пустила корни и растёт теперь, нелепая и никому не нужная, как вся моя жизнь.

Ли начинает дрожать от волнения. Её Рыжий и мой прекрасный Краш небрежно сбрасывают куртки на скамейку. Дэн-качок приближается к велотренажёру и накидывает свою куртку на плечи десятикласснице в дорогущих кроссовках. Это значит — у них серьёзно.

И теперь — гвоздь программы, отжимания на брусьях и подтягивания на турнике.

Три года назад, когда спортивную площадку за школой благоустроили, тогдашние выпускники стали ходить сюда заниматься после уроков. Сначала появились зрители. Потом — правила. Когда мы с Ли станем здесь своими, мы будем знать о них всё.

Появляются опоздавшие, подходят поближе. Убедившись, что до нас никому нет дела, мы с Ли во все глаза смотрим: она на Рыжего, я на Краша.

Я стараюсь запомнить каждый его жест, каждое движение. И как он в перерывах между упражнениями сдувает волосы со лба. И как пьёт воду из синей с чёрным спортивной бутылки, которую так удобно держать в руке.

Сегодня я буду представлять, как мы пьём из этой бутылки по очереди. А потом он накидывает мне на плечи свою куртку. И мы уходим с площадки вдвоём…

Спортсмены меняются снарядами. Теперь я не спускаю глаз с турника, приваренного к шведской стенке. Упражнение называется «уголок»: ноги надо поднять под прямым углом и опустить, снова поднять — и опять опустить. Такой же «уголок» Дэн делает сейчас на брусьях.

Все турники заботливо обмотаны малярным скотчем: чтоб у спортсменов руки не мёрзли. Или — чтоб не соскальзывали. Интересно, кто это сделал: сами старшеклассники или их поклонницы? Самый лучший «уголок» получается у Краша — просто идеальный! Даже главные девочки перестают крутиться на скрипучей карусели: должно быть, каждая выбрала место, удобное для наблюдения.

А потом…

— Сюда нельзя! Здесь детская площадка! — кричит Варя.

— Джерик! Джерик, стой! — зовёт и свистит какая-то тётка.

А Джерик уже летит через площадку, прямо на меня.

Тело сжимается, готовясь к перегрузкам. Чёрная дыра ждёт меня, ничего с этим не поделаешь. Честное слово, лучше бы меня забросило куда-нибудь на Луну.

…Выхожу на поляну, заросшую папоротниками. У меня в руке корзинка. Я смотрю на неё и обещаю себе запомнить, когда и где её уронила.

Августовское утро, тёплое и ленивое, ещё не знает, что оно будет безвозвратно испорчено. Одна минута или две — у меня есть возможность увидеть мгновения той жизни, которая ушла навсегда.

Под ногой хрустит трухлявое дерево. Остаются позади «медвежий турник» и моё наивное глупое желание. Я одновременно и знаю, и не знаю, что будет дальше. Я словно робот, в голове которого сидит малюсенький человечек и передвигает рычаги, отдавая команды моему телу.

И снова появляется он, очень медленно, откуда-то из другой вселенной.

— Замри! — кричит отец. — Не шевелись!

Я стою и не шевелюсь, и успеваю запомнить, что пока ещё держу корзинку в руках. А потом человечек в моей голове двигает рычаг, я прыгаю на пень, и всё повторяется…

Корзинка падает в папоротники, и почему я кричу, а по щекам моим льются слёзы?

Мне снова не хватает воздуха: начинается перемещение из чёрной дыры прошлого в беспросветное настоящее, в котором я упустила свой единственный шанс.

Моего возвращения никогда не замечают. Не встречают с цветами, не размахивают плакатами «Вика, мы по тебе скучали».

Я дышу, нормально дышу, восстанавливая силы после перегрузки. Космонавтов хоть готовят, на центрифуге крутят, а меня без всякой подготовки — шарах. Думаете, я привыкла к тому, что меня швыряет туда-сюда? А вы бы привыкли, если бы вам на голову время от времени без предупреждения падал мешок со свежим навозом? Небольшой такой мешочек, не очень тяжёлый и совсем не твёрдый. Тёпленький даже. Но неприятно будет всякий раз, правда? Неожиданно и даже обидно. Вот так же и мне сейчас.

Я стою в узком проезде между школой и соседним зданием. Налево пойдёшь — на площадку вернёшься. Направо пойдёшь — на улице окажешься. Прямо пойдёшь — убьёшь себя об стену. А что, вариант.

Но могло быть и хуже. Если бы из чёрной дыры я вывалилась в центр площадки. И, может, даже забрызгала грязью чьи-то белейшие кроссовки. После такого позора моей семье пришлось бы переезжать в другой город и скрываться под чужой фамилией.

Я спокойно могу пойти обратно и досмотреть, как тренят старшеклассники, но вместо этого поворачиваю направо и шагаю домой. Говорят, нет смысла возвращаться туда, где ты был счастлив. Даже если на самом деле не был, а просто воображал, что счастье есть.

По пути домой я мысленно отмечаю крестиком ещё одно опасное место на карте района.

Но в этом мире ведь и помечтать спокойно не дадут. Мы с Крашем и без того слишком долго идём к набережной, потому что то и дело поправляем куртку: чтоб она красиво лежала и на его плечах, и на моих. В итоге я плюю на правдоподобие и растягиваю эту воображаемую куртку так, что носить её теперь нельзя. Только накидывать красиво на плечи высокому парню и среднего роста девушке, которые идут на набережную, встречать рассвет. А что, идея для дизайнеров. Для Парижской недели моды. Я могла бы быть невысокой моделью, а длинных парней у них много. Надо не забыть и написать в какой-нибудь самый модный дом.

Я снова отвлекаюсь от романтики, мы с Крашем всё никак не можем пройти эти несчастные десять шагов и оказаться на набережной. А когда до неё добираемся, на всю квартиру начинает трезвонить мой телефон.

Мечты разрушены, мой герой, замотавшись в куртку с рукавами разного размера, убегает прочь, а солнце, решив, что с него хватит, так и не восходит.

Выключаю музыку, принимаю звонок, думая, что это Варя и её подруги решили разобраться со мной по всей строгости школьных понятий. Но слышу голос Ли:

— Напомни, какая у тебя квартира. Я внизу.

Называю номер и бегу к дверям. Пищит домофон. Отца дома ещё нет, но я по привычке поскорее снимаю трубку: он не любит, когда домофон гудит слишком долго.

Мама испуганно выглядывает из кухни.

— Всё в порядке? Как у него настроение? — она решила, что отец пришёл с работы раньше обычного.

— Это Ли. Ко мне, — успокаиваю я.

— Понятно, — и мама вновь скрывается в кухне.

Ли никогда не приходила ко мне одна, её всегда приводила я. Раза три или четыре. Отец не любит, когда у нас гости. Они не дают ему расслабиться после работы. При гостях надо прикидываться приветливым, улыбчивым, а он на работе за день от этого устаёт. Когда мы дома «своим кругом», как он это называет: то есть он, мама и я, — то можно быть хмурым, грубым и требовать тишины. Я в наушниках слушаю музыку у себя в комнате или играю в игры. Мама на кухне занята домашним хозяйством. А отец врубает на полную громкость боевики и наслаждается покоем среди мордобоя и бешеной стрельбы. Но сейчас он ещё на работе, притворяется приветливым. И поэтому Ли спокойно проходит ко мне.

— Знаешь, чья это была собака? — спрашивает она.

— Какая? — не понимаю я.

— На площадке же! Джерик!

А, эта. Про неё я уже и забыла. С тех пор столько всего случилось. Я провалилась в чёрную дыру. Получила привычную дозу боли и страха. Избежала столкновения с чудовищем с седьмого этажа, хотя перед тем, как войти в подъезд, мысленно встретилась с ним раза три. Так и не дошла до набережной с тем, кого люблю, зря только куртку его растянула.

— Короче, это собака одной из «ашек», — продолжает Ли. — Мама решила выследить, куда она после уроков ходит, уж не делает ли чего нехорошего. И взяла с собой Джерика. На случай, если придётся вытаскивать дочку из плохой компании.

— И как, вытащила? — вяло интересуюсь я, слушая Ли вполуха.

— Оказалось, мы не плохая компания. Занимаемся спортом на свежем воздухе и всё такое. Но Варя этой «ашке» сказала при всех, чтоб она больше не приходила. Такое шоу устроила! Поэтому не переживай. Никто и не заметил, как ты исчезла.

Конечно, никто не заметил! А я типа думала, что, делая уголок, Краш не может глаз от меня отвести? И теперь ходит по своей комнате из угла в угол и думает: «Куда, о куда же подевалась Вика из седьмого «А»? Она ведь просто исчезла у меня на глазах. В тот самый момент, когда я хотел на весь район закричать ей о своей любви!»

— Правда, не расстраивайся, — Ли решила меня добить. — Совсем никто не заметил. И этот Джерик больше не прибежит. А мы с тобой сейчас посмотрим сегодняшнюю запись.

Оказывается, всех, кто ходит на площадку, добавляют в секретную группу. В группу выкладывают видео с тренировок и всякие сплетни.

Ли об этом не знала, просто подошла к Варе сказать спасибо, и её тут же добавили. А она назвала не своё имя, а наш общий ник. Мы завели этот профиль два года назад, чтобы постить всякие глупости, которые стыдно выложить под своим именем. И вот он пригодился вновь!

Я включаю комп, захожу с запасного браузера в наш общий аккаунт и разворачиваю видео на весь экран.

Изображение время от времени трясётся и съезжает в сторону. Снимала десятиклассница, сидевшая на велотренажёре. Поэтому приходится любоваться Дэном, на которого я и так много смотрела (для маскировки).

Краш попадает в кадр редко, но тем дороже такие мгновения. Потом одна пересмотрю только эти фрагменты.

Телефон начинает дрожать в руках у нашего оператора, когда появляется Джерик. Десятиклассница за кадром громко ругается. Средний уровень пафоса на площадке снижается. Дэн уже не в центре внимания.

Слышны крики:

— Мама! Зачем ты сюда пришла?

— Чтоб проверить, чем ты после школы занимаешься!

— Проверила? Довольна?

— Запись! — спохватывается Варя. — Выключай!

Изображение плывёт, едет, летит и исчезает. Перед нами чёрный экран.

— Вот так всё со стороны и выглядело, — говорит Ли. — Так что не переживай, никто и не заметил, что ты ушла.

Если бы я ушла! Если бы Ли можно было это объяснить!

— А Варя? — вдруг доходит до меня. — Ты же к ней одна подошла сказать спасибо. Разве она не спросила, где твоя подруга?

— Понимаешь, она ведь тебя не знает…

— А тебя?

— Ну…

Вот это поворот! Оказывается, Варя — дочка инквизиторши. Той репетиторши по английскому, которая мучает Ли неправильными глаголами и сложными прошедшими временами. Иногда Ли ездит к ней домой, но чаще они общаются по скайпу. И всё же у Вари была возможность изучить мою подругу — правда, в не самых выигрышных для Ли обстоятельствах.

— Варя ко мне пригляделась, ну и видит, что я нормальная. Навязываться в друзья не буду. И позвала меня с подругой. С тобой. Им же нужны зрители из младших. Чтоб на нашем фоне чувствовать себя звёздами.

А потом, конечно, мы пересматриваем запись.

Снова слышен лай — это Джерик бежит. А вот и закадровая ругань.

— А теперь смотри, что будет! — говорит Ли и хватает меня за руку.

Да смотрю я, смотрю.

Королева велотренажёра отвлеклась, поэтому телефон снимает Рыжего (а лучше бы Краша, но мне просто не могло так повезти!).

Рыжий перехватывает руки и подтягивается высоко, по пояс. И вдобавок поджимает ноги.

Да, теперь и я замечаю. Потому что понимаю его. А Ли поняла — потому что любит.

Никто не догадается, и мы не выдадим. Что это не новый трюк повышенной сложности. А испуг.

(Изображение скользит, в кадре снова — Дэн.)

— Видишь, он тоже боится собак, — с нежностью произносит Ли. Для влюблённого каждый недостаток любимого человека — милая особенность.

— Да, — я стараюсь говорить легкомысленно и весело. — Повезло тебе. Ты теперь знаешь про его слабость. Может, однажды сможешь его защитить.

— И тебя могу! Вика, ну ладно, ничего такого в этом нет. У тебя же по лицу всегда видно, я давно догадалась. Ты сразу меняешь маршрут, если навстречу идёт собака. Я всегда перехожу дорогу с тобой вместе и не спрашиваю — почему. Потому что понимаю. И ты никогда не срезаешь путь через площадку, где могут гулять собаки, а идёшь через улицу. И когда мы смотрели тот мульт, помнишь? Там же вдруг собаки появились, много страшных собак.

— Какой мульт?

— Который мы смотрели у меня, помнишь? Ты ещё потом так быстро выбежала из комнаты, что я даже не заметила.

Выбежала, ага. Выбежала из комнаты и забежала в чёрную дыру.

— Всё из-за того случая в лесу? — пытает меня Ли.

— Да какая разница? Он выбрал и укусил именно меня! Да, из-за того случая.

— Он — это кто?

— Генрих. Его звали Генрих. Овчарка.

— Это было давно и всего один раз. Как я тогда с дерева упала…

— Деревья стоят на месте, и на них не обязательно залезать, если не хочется. Дерево на тебя не бросится само! А собаки — они повсюду. И самая подлость, что они очень быстро перемещаются и появляются неожиданно. Как этот Джерик на площадке.

— Смотри, я же на деревья всё равно залезаю, — гнёт своё Ли. — Как только гипс сняли, полезла в первый раз. Сначала было страшно. И потом несколько раз — тоже.

— Мне не просто страшно… Мне… — Как объяснить ей, что этот ужас повторяется в моей жизни? Джерик или ещё какой-нибудь случайный бобик — он, может, по природе милый и безобидный. Но стоит ему побежать в мою сторону — даже не броситься, нет — и я отправляюсь в пасть к Генриху. Достаточно просто мультяшных собак, бегущих на меня по экрану. А если начать восстанавливать в памяти тот случай в лесу — то провалишься в чёрную дыру и без всякой собаки. Сколько же раз Генрих кусал меня с тех пор?

— Тебе страшно, а ещё обидно? — пытается угадать Ли.

Она не отстанет. Что ж, попробуем снова.

— Дерево не сбросит тебя из-за того, что тебя когда-то сбросило другое дерево. Тут всё зависит только от тебя. Если держишься крепко — не упадёшь. А я могу крепко держаться на ногах, замереть и не двигаться, ведь я усвоила урок. Но кто знает, что у собаки на уме? И потом, отец сказал, что кусают тех, кто боится. Трусы испускают флюиды, или типа того. Он ведь был рядом, а Генрих его не тронул. Выбрал меня. Я сама виновата, испугалась, полезла на пень, пошевелилась, но не в этом дело. Я тогда просто боялась, а сейчас очень сильно боюсь. Поэтому меня точно укусят снова. И снова. И ещё.

— Собаки, с которыми гуляют в лесу, вдали от всех, часто бывают неадекватами. В городе таких не держат.

— Генрих был очень адекватным. Бросился только по команде хозяина.

— Бросился? — ахает Ли. — На вас с папой натравили собаку?

— Ты не знала, что ли?

— Я думала… Ну, что она сама по себе была психованная. Сорвалась с поводка, а тот чел её не удержал.

Ли — человек с огромным добрым сердцем. Она первая, кто не обвиняет меня в случившемся тогда на лесной поляне.

Когда заходит разговор о том, что меня укусила собака, взрослые обычно спрашивают: ты её дразнила? Им хочется поскорее превратить всё в нравоучительную историю. Девочка дразнила собаку, собака её укусила, девочка получила жизненный урок и больше не будет.

Каждую последнюю пятницу месяца вся школа сдаёт долги по географии. Болел, не успел, не понял — эти оправдания Робинзоновна не принимает.

Робинзоновна — потому что по пятницам. Ну, то есть по географии, но по пятницам.

Меня она держит в списке главных ничтожеств и валит на каждом уроке. Так что пятницы — это прямо моё время.

А началось всё нелепо. Я не выучила параграф и не успела, как обычно, прочитать его на уроке, потому что меня вызвали первой. Ли превзошла себя, на ходу сочиняя азбуку для глухонемых, чтобы донести до меня хоть что-то, но Робинзоновна заметила это и велела ей выйти из класса. А мне сказала, тихим таким голосом, от которого мурашки бегут по коже даже у дерзких и флегматичных:

— Ты что, дома не открывала учебник? Тебе не интересно? Как можно не любить географию? В твоём возрасте все мечтают о путешествиях и дальних странах!

Один из главных кошмаров года — дедушкин день рожденья на даче. Сам-то дедушка нормальный, даже когда сильно выпил и плохо держится на ногах. С бабушкой сложнее: она на пятьдесят процентов состоит из нравоучений.

От всего, что ей трудно понять с первого раза, бабушка отмахивается: «Не выдумывай!» Вдобавок она совсем не умеет сочувствовать. «Ударилась? Сама виновата, нечего было бегать!» А если разговор заходит о собаках, она уж найдёт способ вспомнить тот случай в лесу и ввернуть: «А не надо было не пойми где дом покупать, когда своя дача есть. В незнакомый лес сунулись — вот и получили!»

Но больше всего меня в бабушке бесит то, что мнение окружающих для неё важнее своего собственного. Моя семья — нет, не в счёт, мы не окружающие. Окружающие — это чужие, иногда посторонние люди, которых бабушка видит первый и последний раз в жизни. Но если какой-нибудь мимокрокодил скажет: «Женщина, вы замёрзнете в этом пальто!» — бабушка тут же замёрзнет. Хотя пять минут назад ей могло быть жарко.

На дачу к бабушке и дедушке я и раньше-то ездила с неохотой. А после того случая в лесу только и мечтаю заболеть перед этой поездкой. Или ногу там подвернуть (не больно). Потому что на даче собаки — везде. Даже на участок могут забежать. Пролезут под забором, и давай по грядкам носиться.

А ещё — но это мамин кошмар — на этих семейных праздниках отец обожает сравнивать то, что готовит бабушка (его мама), с тем, что готовит моя мама (его жена). И его мама (моя бабушка) всегда побеждает с разгромным счётом десять (или сколько там она приготовит блюд) — ноль.

С раннего утра все на взводе: отец изучает в навигаторе пробки и требует ехать прямо сейчас. Мама говорит, что после завтрака должно пройти хотя бы сорок минут, иначе всех укачает.

Я унесла чай в свою комнату — типа буду пить и собираться. А на самом деле сунула в чашку ртутный градусник. Но на случай, если трюк с температурой не сработает, начинаю одеваться. Достаю из шкафа плотные утеплённые штаны, типа лыжных. Так-то они уродливые и позорные, но зато их непросто прокусить. Иллюзия защищённости.

Сажусь на кровать, чтобы натянуть брюки, трогаю пальцем белый шрам, оставшийся на месте укуса. Новая кожа выросла быстро, когда прикасаешься к ней — она ничего не чувствует. Вот бы внутри у меня тоже был такой шрам на месте воспоминаний о том случае в лесу: чтоб не чувствовать, не представлять это снова и снова и не проваливаться в чёрную дыру.

Входит мама, одной рукой вставляет в ухо серёжку, другой достаёт из чашки градусник и просит «не злить папу», ему ещё везти нас туда и обратно. После завтрака прошло двадцать пять минут, это почти что сорок, отец уже сидит в машине и два раза сигналил нам. Старуха с седьмого этажа выползает на утреннюю прогулку со своим чудовищем. На лестнице слышен его лай. Шипит и звякает, поднимаясь, лифт. Хлопает внизу дверь подъезда. Тут и я начинаю торопиться: быстро выбежать на улицу, запрыгнуть в машину, закрыть дверцу, и я в домике.

По дороге молчим, только отец ругает других водителей. Другие водители за стёклами своих машин ругают его. Но никто никогда не выходит наружу, чтобы выяснить отношения.

Дача бабушки и дедушки — в двух часах езды от города. Можно было бы и быстрее добираться, если бы не пробки.

Когда я говорю «дача» — я именно это и имею в виду. Не деревенский домик, какой был у нас. И не роскошный частный дом, как на фотографиях в Интернете. На даче не живут постоянно, даже летом. Но день рождения дедушка всегда отмечает там. Такова традиция. В субботу приезжают его друзья, которых он зовёт «сослуживцы». В воскресенье — родственники, то есть мы. Других близких родственников у бабушки с дедушкой нет.

Довольно обидно, когда на праздничный стол выставляют то, что осталось от прожорливых «сослуживцев». Бабушка этого совершенно не стесняется — мы ведь «свои». Всегда рассказывает, какой она сделала холодец — его смели первым. Какой испекла торт «Наполеон» — ничего, для нас она купила ничуть не хуже, в придорожном дачном магазине. И всё же вкуснятины на столе много. Думаю, нас и зовут-то на второй день, чтобы добро не пропадало.

Пока мы едем по трассе, меня всё же укачивает, и я открываю окно со своей стороны. Но закрываю его наглухо, едва машина сворачивает с шоссе на дачную грунтовую дорогу.

— Сейчас только и дышать воздухом! — удивляется мама и приоткрывает окно со своей стороны. — В городе совсем не то. Гарь и выхлопные газы.

Зато в городе нет такого количества злобных собак!

Самое опасное место — прямо у въезда в садоводство. Однажды летом, когда отец продал старую машину, а новую ему ещё не привезли, мы зачем-то срочно поехали на дачу к бабушке с дедушкой. Сначала на электричке, а потом на автобусе.

Возле шлагбаума нас поджидали трое. Здоровенный вожак и два молодых пса. Дворняги. Всех подкармливает сторож, и за это они как бы охраняют территорию. То есть, наверное, бросаются на каждого, кто кажется им чужим. А мы-то и были чужими! В первый раз попытались пешком пересечь границу садоводства.

Я каким-то чудом не провалилась… Наверное, потому, что вовремя заметила опасность: собаки грелись на солнце, лёжа возле кучи песка. Уже повернули головы в нашу сторону, но атаковать пока не собирались. Но, чтобы попасть на дорогу, ведущую к дому бабушки с дедушкой, нам нужно было пройти мимо них.

И вот картина: родители шагают вперёд, а я — назад. Топ-топ-топ. Догнали они меня на остановке автобуса. Остановка — бетонная коробка, выкрашенная зелёной краской, во многих местах отслоившейся. Три стены и крыша. Хоть какая-то защита.

— Это ещё что такое? — рассердился отец. — Ты что дурака валяешь? Быстро назад!

— Мне надо домой, — ответила я.

— Что за фокусы? — зарычал отец. — А ну, вставай и пошли!

— Не могу идти. Плохо мне. Живот заболел, — соврала я.

Мама сказала, что меня, наверное, укачало в автобусе, надо просто пройтись, подышать свежим воздухом, и всё пройдёт. А вот отец сразу понял, что никакой живот у меня не болит. Только решил, что я издеваюсь лично над ним, хочу показать, что не уважаю его родителей.

Потащить меня силой он не мог. Кругом же люди, они смотрят. Явиться к бабушке с дедушкой без меня — тоже нельзя. В ход пошло всё: шантаж, угрозы, подкуп. Я держалась за живот, тихонько подвывала и тянула время, надеясь, что вот-вот подойдёт автобус, хоть какой. Я в него запрыгну и уеду на станцию, а родители пусть делают что хотят.

Но подъехал совсем не автобус, а женщина с соседнего участка — на чёрном внедорожнике. Она высунулась в окно и весело крикнула: «Привет, что скучаем? Подвезти вас?»

В садоводстве так принято: люди друг друга подвозят.

— Вика, соберись, поехали. Бабушка тебе даст какое-нибудь лекарство от живота! — сказала мама и потянула меня за руку.

— Вставай без разговоров, — прошипел отец. — Не позорь нас перед людьми!

— Мне, кажется, полегчало, — сказала я. — Поехали.

Мне и в самом деле стало легко, когда я поняла, что мимо собак мы проедем на машине.

Всю дорогу до дома бабушки с дедушкой соседка рассказывала, какие у неё уродились тыквы и патиссоны, сколько вёдер огурцов она собрала и так далее. Я очень вежливо ей улыбалась и очень вежливо поблагодарила, когда она высадила нас у калитки. И абсолютно искренне, между прочим. А обратно мне снова повезло — нас отправили на такси, потому что бабушка дала родителям с собой четыре тяжёлых сумки с соленьями и вареньями.

И вот сегодня мы на машине. И собаки сторожа хоть и встречают нас лаем, но ничего сделать не могут. Мы уже проехали вечную кучу песка — их любимый наблюдательный пункт. Миновали дом без забора, перед которым я видела спящего дога без поводка и намордника. Обогнули участок с широкой щелью под воротами: там живёт неуправляемая молодая собака, помесь хаски с каким-то питбулем. У неё злющие глаза: один коричневый, другой голубой. Как-то раз, когда мы проезжали мимо, она высунула морду. А я посмотрела ей в глаза. Нельзя смотреть в глаза собакам! Они думают, что это вызов на поединок, и если ты не готов дать им отпор — держись! Хаски-буль и раньше выглядывала из-под ворот, но я была уверена, что она сидит на поводке и не сможет выбраться. Но она смогла. Оказалось (и все, кроме меня, это знали), что эта бешеная помесь бегает по участку без привязи и легко может пролезть под воротами! Что она и сделала. И бежала за нами, пока мы не свернули на другую улицу.

Короче, вы догадываетесь, что на даче у бабушки с дедушкой я всегда сижу в доме и не выхожу даже в сад. Потому что один раз — к счастью, это было без меня — на участок пролез соседский бульдог. За бульдогом, конечно, очень быстро прибежали его хозяева и долго извинялись, хоть он ничего ещё не успел натворить. Но мне бы хватило одной лишь встречи с ним.

Машина сворачивает на нашу улицу, и мы сразу видим бабушку. Она стоит у калитки, как будто почувствовала, что нас пора встречать. Она так и говорит: «Сердце мне подсказало, что это едете вы». Но на самом деле (это секрет, дедушка поделился со мной в прошлом году) бабушка выходит к калитке сразу после нашего утреннего звонка. Отец садится за руль, набирает её номер и коротко говорит: «Выезжаем». И она два часа при любой погоде стоит на улице и ждёт.

Дом и сад ничуть не изменились с нашего предыдущего визита. И всё тот же раскладной круглый стол ждёт нас в просторной кухне (она же — бабушкина комната, гостиная, что угодно). В доме бабушки и дедушки всего две комнаты: одна занимает весь первый этаж, в ней-то и ждёт нас стол. Вторая, маленькая и тесная, на чердаке. Там спит дедушка.

На этот раз дедушкины сослуживцы оставили нам немного холодца, и торт бабушка испекла, а не купила в сельпо.

За столом ведутся скучные разговоры, но зато можно съесть сколько угодно фаршированных яиц, копчёной колбасы и салата с крабовыми палочками. В бокал мне наливают вишнёвый компот — бабушка сварила специально для нас с отцом, ведь он за рулём. Остальным она разливает шампанское. Дедушка требует чего покрепче, но бабушка грубо обрывает его: «Вчера было покрепче».

В углу, возле кухонной раковины, стоит целая батарея пустых бутылок, и бабушка всякий раз неодобрительно крякает, когда проходит мимо.

В доме холодно, хотя натоплена печь и работает электрообогреватель. По крыше начинает колотить дождь, и отец хмурится: он не любит вести машину в ливень.

Но дождь заканчивается, а вместе с ним заканчивается и праздничный обед. Бабушка приглашает всех прогуляться по саду, хотя в начале октября, да вдобавок после дождя, он выглядит довольно убого. Но родители охотно соглашаются. В доме остаёмся мы с дедушкой. Он поднимается к себе, а я собираюсь посидеть у окна, потупить в телефон.

Да щас там!

Бабушка не выносит, когда люди впустую тратят время — хотя я, например, трачу не её время, а своё собственное. Но как человек более опытный и повидавший жизнь (её любимые слова), она даёт мне совет: «Не хочешь гулять — займись полезным делом, отнеси на помойку мусор».

Бабушкины советы выглядят как приказы, отдаются приказным тоном, и вообще-то это приказы и есть. Я уже и на сад согласна, но эта опция для меня больше не доступна.

Помойка — огромный зловонный короб — находится недалеко от входа в садоводство (но вне зоны действия дворняг сторожа). У нас дома мусор выбрасывают каждый день, и обычно это делает отец, который выходит первым. На даче мусор копится, копится и копится в деревянном сарае, пока дедушка не отвезёт его на помойку на машине. Дедушка мог бы и завтра его отвезти, или послезавтра, когда перестанет праздновать. Так я говорю. На что бабушка отвечает возмущённым кудахтаньем: «Неужели ты не можешь помочь старикам? Ну и воспитала тебя мать!»

Не терплю, когда моей маме высказывают претензии, которые вообще адресованы мне, на что и рассчитывала бабушка.

Я обуваюсь у дверей, а она уже выкатывает из калитки тележку с мусором.

Вот и пригодились мои уродливые плотные штаны! Я иду по улице, везу перед собой тележку с вонючими пакетами и однообразно позвякивающими бутылками. Представляю, что я бывалый мусорщик. Или даже старьёвщик? Живу в начале прошлого века, хожу по улицам старого города и за мелкие монеты покупаю утиль. Вот были времена: к тебе придут, мусор заберут и ещё и приплатят за это. Сейчас всё наоборот. Ли говорит, что скоро нельзя будет просто так выкинуть вредные отходы, нужно будет платить за каждую батарейку, за каждую пластиковую упаковку, чтоб их правильно переработали. Но пока эти времена не наступили. В городе кое-кто ещё заморачивается раздельным сбором, а тут, в дачном посёлке, всё летит в одну кучу.

Пока я иду по нашей улице, мне удаётся отвлечь себя разными историями. Потому что здесь я в безопасности. В окрестных домах нет собак: тот бульдог, что забежал однажды на участок к бабушке с дедушкой, живёт на противоположном конце улицы, и его привозят только на лето. Злобная хаски-буль с разными глазами тоже сейчас в городе, но мимо её забора я и не пойду, сверну раньше. И всё же жаль, что сейчас не зима, а ранняя осень. И люди приезжают на дачу как типа на природу. Хотя какая тут природа: коробки домов стоят в ряд за сетчатыми, деревянными и металлическими заборами. За каждым забором — несколько чахлых плодовых деревьев, парники и грядки. Около дома клумба с поздними цветами. Всё одинаковое, не хуже, чем у других, но и не лучше: выделяться не принято.

Но дачники считают, что ходить с улицы на улицу и рассматривать чужие заборы — это дико интересное и развивающее интеллект занятие. Ладно бы они ходили одни, так нет же, каждый второй тащит с собой собаку. С нашей тихой улицы я сворачиваю на самую главную, где эти любители пялиться на чужие заборы попадутся мне навстречу почти наверняка.

Иду как по минному полю. Слева и справа к главной улице примыкают маленькие улочки типа нашей. И на каждой может таиться опасность.

Меня обгоняет семейство на велосипедах: молодые и спортивные мама и папа и их мелкий сынок в шлеме и налокотниках. Прибавляю шаг. Если там, впереди, затаилась какая-нибудь собака, то она первым делом бросится на этих спортсменов.

Зато мне можно не заниматься экстремальным спортом, чтоб пощекотать нервишки. Мой сегодняшний поход на помойку — самый что ни на есть экстрим.

Когда до цели остаётся метров двести, я замечаю движение на обочине. Как раз там, где мне нужно будет свернуть в тупик, в котором стыдливо прячется помойка.

Замираю. Приглядываюсь. Готовность номер один.

Так и есть — одна из собак сторожа покинула свой пост и лежит на пожухлой траве как раз на моём пути. О, а вот и вторая. Тащит в зубах какую-то дрянь. Видимо, они не брезгуют пищей из мусорки.

К счастью, у меня отличное зрение — как у индейского воина. Я заметила врага, а он меня — ещё нет.

Отступаю с телегой, шаг за шагом, не отрывая взгляда от собак. Они увлечены отбросами — повезло. Разворачиваюсь и иду к дому.

В идеальном мире меня бы похвалили за то, как ловко я избежала опасности, и даже закутали бы в одеяло. Но мы ведь не в идеальном мире живём, все уже в курсе, да?

Я оставляю телегу с мусором возле калитки и иду в дом. Родители и бабушка уже нагулялись и смотрят телевизор.

— Тележку в сарай поставила? — не поворачиваясь ко мне, спрашивает бабушка.

— Она на улице, — говорю я. — Мне не удалось выбросить мусор.

— Опять твои фокусы? — орёт отец.

— Тихо, тихо, — машет рукой бабушка. — Окно открыто, люди услышат.

Мама поспешно прикрывает окно.

— Вот! Позоришь нас перед людьми! — грохочет отец. Хотя своими криками он только себя позорит.

Его вопли поднимают даже деда, вздремнувшего у себя на чердаке. Он медленно спускается по ступенькам, потягивается, жмурится, улыбается. Вряд ли его сморило от бокала шампанского. Бабушка неприязненно принюхивается: она думает о том же, о чём и я. Дедушка прячет на чердаке бутылки, которые тайком привозят ему друзья. Потому что у бабушки строгий учёт алкоголя, она деду по воскресеньям наливает одну рюмочку и прячет бутылку в буфет, который запирается на ключ. Так же поступала и её мама, моя прабабушка. В городской квартире у них тоже есть буфет, который запирается на ключ. Но дед хитрее и всегда найдёт способ обойти все запреты и выпить. «Не люблю я эти буфеты, — говорит он. — У меня к ним с детства неприязнь».

— Что за шум, а драки нет? — спрашивает дед.

Мама отступает в тень, к раковине, и начинает мыть посуду.

— Ну вот, добились своего, старика разбудили, — охает бабушка.

— Меня невозможно разбудить, если я этого не захочу! — весело грохочет дед. — Что стряслось-то у нас?

— Внучка твоя повезла на помойку мусор и вернулась, — ябедничает бабушка. — Не довезла!

— Причина? — строго спрашивает у меня дед.

— Там на дороге собаки, — признаюсь я. И немного привираю: — Они на меня залаяли… то есть зарычали. И преградили дорогу.

— Собаки просто так ни на кого не рычат! — хмурится бабушка. — Видно, ты что-то им сделала. Как-то не так на них посмотрела.

— Да на неё и рычать не надо! — кричит отец. — Увидела издали собачий хвост — и в кусты.

А мама моет посуду и молчит, как всегда.

Дед, как бы между прочим, подходит к буфету и дёргает запертую дверцу. Бабушка легонько бьёт его по рукам.

— Значит, так, — командует отец. — Идёшь на улицу, берёшь телегу и везёшь на помойку. Пока мусор не выбросишь, никто тут с тобой разговаривать не будет.

— А я пока чайник поставлю, — говорит бабушка. — Так что поспеши, а то не успеешь к чаю.

Отец выпихивает меня из дома, даже не дав застегнуть куртку.

Ни на какую помойку я не пойду — это ясно. Буду торчать на участке до вечера. Телефон в одном кармане, наушники в другом, сяду на скамейку и отлично проведу время. А когда родители поедут домой — залезу в машину. Не бросят же они меня тут? А то что люди скажут?

Я стою, прижавшись спиной к стене дома, и добавляю композиции в плейлист. Хлопает входная дверь. Из дома выходит дед, видит меня и спрашивает:

— Как поживает наша телега с мусором?

Я молча указываю на дорогу.

— Пошли, выбросим вместе, — предлагает дед. И, не дожидаясь моего ответа, идёт к калитке. Я за ним.

Дед шагает впереди, я следом — везу тележку. Когда мы отходим от дома на достаточное расстояние, так что нас уже не увидеть в окно, дед останавливается и закуривает. Курить ему нельзя вообще. Бабушка следит и за этим, но дед и тут умудряется обходить все запреты. Понятно теперь, почему он решил мне помочь.

— Рассказывай, что случилось, только честно, — говорит он, выпустив в сторону струю дыма.

— Я испугалась собак сторожа. Они на меня не рычали. Я просто побоялась идти мимо них.

— Да, они часто рядом с помойкой пасутся, — соглашается дед. — Причём подкормиться объедками ходят только младшие. А старший — гордый. Лежит на куче песка, следит за порядком. Начальник.

— Можно я на дороге постою, не буду к ним подходить? — с тревогой спрашиваю я.

— Можно, — отвечает дед. — А можно и подойти. Их двое — и нас двое. Они стая — и мы стая. Но мы крупнее. Сильнее. И среди нас есть вожак — я. А их вожак остался возле шлагбаума. Они к нам не сунутся, вот увидишь!

— А если сунутся? — ёжусь я.

— Я им запрещаю! — отвечает дед. И его уверенность передаётся мне.

Мы — стая, а дед — вожак. Пока рядом нет бабушки, он — самый главный.

Когда мы доходим до помойки, собак сторожа там уже нет. Выбрасываем в короб пакеты с мусором и возвращаемся домой. Торт на столе, мама перемыла посуду, бабушка разливает чай. Дед садится рядом со мной. Когда бабушка и отец отвлекаются, он одним глотком выпивает половину своей чашки, потом достаёт из внутреннего кармана маленькую плоскую бутылочку и доливает чашку до краёв.

Мы с родителями отправляемся домой, когда за окнами темнеет. Бабушка с дедушкой остаются на даче: деду нельзя за руль, он уже дважды чуть не сел мимо стула. На обратном пути все молчат. Отца нельзя отвлекать, когда он ведёт машину. Да и говорить не о чем.

Наш деревенский дом родители продали почти сразу после того случая в лесу. Прошёл год, наступило новое лето. И тут у отца начался очередной отпуск.

То есть отпуск ещё не начался, а я его уже испортила. Мужик работал весь год, мужику надо отдохнуть, а где теперь отдыхать? Не за границу же лететь, деньги тратить! Да и что там за отдых, за границей, того нельзя, этого нельзя, сходить нормально некуда… Если бы ты тогда не спровоцировала собаку, мы бы поехали в деревню и горя не знали.

Бабушке с дедушкой он, наверное, тоже пожаловался. Потому что они великодушно разрешили нашей семье провести отпуск у них на даче. А они уж по-стариковски, так и быть, посидят этот месяц в городе. Им есть чем заняться: ремонт по мелочи, шкафы разгрести, мы должны были только поливать посадки и выдёргивать сорняки.

Ехать на дачу я не хотела. Дома у нас wi-fi, а на бабушкиной даче приходится пользоваться мобильным интернетом. В этой дыре он плохо ловится, и всё зависает. А для человека, который весь месяц будет сидеть в доме, музыка, фильмы и голосовые сообщения от Ли — единственная радость в жизни.

Но кого когда волновало моё мнение? Собирайся и едем, без глупостей. Мала ещё условия ставить.

За осень, зиму и весну я почему-то сильно поправилась, моя летняя одежда на меня не налезала, и мы купили для дачи какой-то дешёвой трикотажной ерунды на оптовом рынке. Мама сказала: ты летом похудеешь, незачем тратить деньги. Ну, а если нет — купим тебе вещи по размеру через год. Она угадала дважды: за лето я похудела, и через год мы купили мне новую одежду на лето.

Июль в том году выдался очень жаркий. Отец объявил, что мы каждый день будем ездить на озеро и обедать прямо там, на берегу. Самое утомительное он берёт на себя: будет возить на машине и нас, и еду, и вещи.

А маме всего лишь нужно будет вставать на час-полтора пораньше, чтобы приготовить завтрак и обед с собой.

А мне всего лишь мыть потом посуду и выслушивать замечания, что как гулять и отдыхать, так я первая бегу, а как матери помогать, так меня не допросишься.

Хотя я вообще надеялась, что эти пикники на озере они будут устраивать вдвоём, без меня! Но отец сказал — одна ты в доме не останешься! Ещё сломаешь что-то, бабушка расстроится. Мы семья, и отдыхать будем как положено, все вместе! Насидишься ещё в своём телефоне! Другая была бы благодарна, что отец вывез её на природу, на свежий воздух!

По пути на озеро и обратно он включал в машине радио с песнями, от которых у меня взрывался мозг. Некоторым даже подпевал. Но когда отец пел — он хотя бы не ругался. Я научилась ценить эти мгновения.

Ещё лучше было, когда мы добирались до озера.

Оно было круглым, с пологими берегами. Купальщики размещались вокруг него равномерно, не сидели друг у друга на головах. Более престижным считался противоположный, песчаный берег, а не наш, покрытый травой. Зато там, где песок, иногда бегали и плавали собаки. А у нас они не появлялись.

Пока родители раскладывали на берегу покрывала и сумки, намазывались кремом от загара, я входила в воду, отплывала чуть в сторону и ложилась на спину. Голоса моих родителей и людей на другом берегу были почти не слышны. Это был самый лучший момент дня! Я покачивалась на маленьких волнах и как будто всё дальше и дальше уплывала от проблем и людей, оставшихся на берегу.

Пока в воду не заходил изрядно прожарившийся на солнце отец, который не мог плавать сам по себе, ему обязательно нужно было устраивать с нами заплывы на скорость. После заплыва — обед, затем можно снова войти в воду и полежать на спине, а потом — дорога домой, под песни из радио. По дороге мы иногда заезжали в магазин и покупали продукты. Мы с мамой шли за покупками, отец и радио оставались в машине, и это тоже было неплохо. Если попадалась хорошая скидка, мы покупали что-нибудь вкусное к чаю.

Каждый день был похож на предыдущий. Пока отца внезапно не вызвали на работу. Он злился весь вечер, кричал и топал ногами, обещал уволиться, говорил, что и не подумает никуда ехать, пусть разбираются без него. Но утром, когда я проснулась, не было уже ни его, ни автомобиля.

Мы с мамой позавтракали, полили посадки. Солнце поднялось высоко и жарило изо всех сил. Где-то там, на озере, плескались счастливые люди. Отец позвонил с работы и сказал, что нервы у него на пределе, он заночует дома и вернётся завтра.

Не помню, чья это была идея. Может, даже и моя. Сходить на озеро пешком — ведь времени у нас хоть отбавляй, и прямо по тропинке гораздо ближе, чем в объезд по шоссе.

Дачный лес совсем не похож на тот, в котором я повстречала Генриха. Там полно светлых, залитых солнцем полян, много берёз, мало ёлок. Мы с мамой шли по широкой тропинке, утоптанной ногами сотен купальщиков. Нас ждало озеро, на котором мы собирались провести время до вечера. Там же и поужинать: продукты и скатерть мама несла в полотняной сумке, а в моём рюкзаке лежали наши полотенца и пляжный коврик.

Мы были уже недалеко от озера, когда из леса на нас выбежали два… мне кажется, это были ротвейлеры. Ни лая, ни рычания. Они стояли, готовые броситься на нас. И наверняка бы бросились — оба на меня, но я почувствовала привычное напряжение во всём теле, потом — нехватку воздуха, и чёрная дыра прошлого засосала меня в одно мгновение. Из светлого леса с ротвейлерами, которые могли броситься, а могли и нет, я переместилась в тёмный лес с Генрихом. Который — без вариантов — в очередной раз повторил свой фирменный захват.

А мама осталась там! К счастью, ротвейлеры не причинили ей вреда. Следом за ними вышла хозяйка с двумя детьми. Она очень извинялась, уверяла, что собаки воспитанные и смирные. Говорила, что просто боится ходить по лесу без охраны — одна, с малышами. Ну, вы же понимаете, в наше время. «А вы понимаете, что мы теперь будем бояться ходить в лес, где гуляете вы со своей охраной?» — спросила мама. «Не надо истерик, женщина. Вы своей агрессией их сейчас провоцируете. Собака зря кусать не будет», — ответила хозяйка ротвейлеров, взяла их за ошейники и гордо удалилась в сопровождении детишек.

Мама обернулась ко мне — а меня-то и нет!

Она принялась мне звонить — абонент не отвечал. Ну, ясное дело, в это время он был совсем в другом месте. Готовился к встрече с Генрихом.

Чёрная дыра выплюнула меня неподалёку от садоводства. В рюкзаке пиликал телефон. Я сразу ответила, и минут через десять или около того мы с мамой встретились на крыльце бабушки-дедушкиного дома.

Она подумала, что я испугалась собак и убежала, и попросила больше так не поступать. Если бы я могла! Раз — и запретить себе проваливаться. То-то было бы славно. Я умоляла маму, чтобы мы больше никогда, никогда не ездили и уж конечно не ходили на «наше озеро», внезапно ставшее «ротвейлеровым озером».

Наверное, я была очень убедительна. Потому что мама решилась на небывалое: объединиться со мной и соврать отцу. Обычно у нас в семье каждый сам по себе. Мама молчит — и кажется, что она на его стороне. Но она просто не любит конфронтаций.

Вместе мы разработали план. Когда отец вернулся, мама рассказала ему, что рядом, ну, почти так же близко, как «наше озеро», есть ещё одно. Оно чище, и людей там меньше. У нас будет собственный пляж, как у богатых людей! Якобы нам рассказали об этом соседи. На самом деле мама просто нашла это озеро на гугл-мэпс и почитала отзывы. Местность вокруг него была низменной и болотистой. «В болото — рассудила мама, — люди с собаками не сунутся».

Отец любит получать самое лучшее как можно дешевле. Потратить немного, а всем говорить, что сильно раскошелился. Так что мы поехали.

Мама была права — на нашем новом озере мы не увидели ни одной собаки, даже на противоположном берегу, на который в выходные приезжали какие-то весёлые компании. Но вокруг был лес. Слишком еловый, слишком мшистый, слишком похожий на тот, из прошлого. Из него в любой момент мог выскочить кто угодно. Закричать, что мы проникли на частную территорию. И спустить собаку.

Тот человек, хозяин Генриха, был выживальщиком. Выживальщики — это такие психи, которые мечтают о зомби-апокалипсисе и готовятся к нему заранее: строят где-нибудь в глуши избушку, под ней выкапывают глубокий подвал, который набивают консервами и канистрами с водой.

Некоторым выживальщикам приходится довольствоваться гаражом или дачным погребом. Но у хозяина Генриха — очень богатый сын. Он купил в подарок своему чокнутому папаше кусочек леса размером чуть меньше нашей площадки за школой. Избушку с подвалом, тоже на деньги богатого сына, должны были начать строить осенью. А до того выживальщик снимал дом в соседней (не в нашей) деревне, принимал строительный материал и каждый день приходил с собакой в лес — охранять свою собственность. Которая ещё была не совсем его.

Там никаких заборов не было, ни знаков, ни объявлений.

Мы бы точно не полезли в чужой лес. Это и не был чужой лес. Там, где Генрих напал на меня, лес вообще был ещё общий!

После того, как меня разместили в больничной палате, лечащий врач вышел к родителям и посоветовал им найти собаку. Нужно было убедиться, что она не бешеная, и установить за ней наблюдение. Чтобы мне сократили количество уколов, после которых так неприятно всё плывёт перед глазами.

Старухи в деревне знали всё. Оказалось, наш случай был не первым. С хозяином Генриха мой отец так и не встретился, зато пообщался с его очень богатым сыном, который, по словам отца, был «сама любезность». Он поинтересовался моим здоровьем, попросил прощения, заверил, что Генрих не бешеный, и обещал положенные десять суток следить за его самочувствием. А потом предложил отцу компенсировать ущерб частным порядком, не обращаясь в суд.

И отец согласился.

Он подсчитал всё: каждый день испорченного отпуска (семье из трёх человек), ежедневные поездки в больницу и обратно: расходы на транспорт (маме) и бензин (когда отец её подвозил), испорченную одежду (мои бедные джинсы со стразами), моральный ущерб. Я почему-то думала, что это мой ущерб, но оказалось, что нет. Отец сказал, что ему нужно восстановить силы после всей этой нервотрёпки, и купил себе путёвку в спа-отель.

Подумал он и о семье — не эгоист же. Заказал новую технику для нашей кухни — микроволновку и кофеварку. На оставшиеся деньги — зеркало в прихожую в форме сердца, чтоб обновить интерьер.

А мне купил большую шоколадку с йогуртовым наполнителем.

Не помню её вкуса.

Наша школа — самая тихая лужа, которую тревожит лишь лёгкий ветерок. Она и вообразить не может, какие шторма в двенадцать баллов случаются в океане. Знаете, бывают всякие видео про то, что творится в школах. Для меня это как новости с другой планеты. У нас в школе ничего не происходит: страшного, жестокого, очень классного.

Когда с площадки прогнали ту десятиклассницу, за которой шпионила мамаша с Джериком, это был прямо хит! Новость из новостей, хоть всё и произошло не в стенах школы. Я думала, мы эту историю год будем обсасывать. Но нас решили побаловать скандалами. Альбину, дочку психологини, переводят в соседнюю гимназию! Не потому, что в гимназии жизнь интереснее. Просто кто-то из родителей решил докопаться до истины и выяснил, что мы (даже те, кто в кабинете психолога держит рот на замке) все эти годы зря боялись Альбину. Ничего ей мама не рассказывала. Но её всё равно выпроводили в гимназию, чтоб не позорила семью.

Она-то ушла и начала жизнь с начала, а девчонки из её свиты остались. Они сейчас — самые жалкие личности в школе.

Мне от этого никак — я как не доверяла психологам, особенно школьным, так и не доверяю. Ли со мной согласна. Она считает, что школьный психолог — это одновременно и учитель, и психолог, то есть последний человек, с которым стоит откровенничать. А я вообще думаю, что откровенничать можно только с близкой подругой, если она у тебя есть. И даже ей не всё расскажешь. Нет, Ли, я тебе доверяю, просто ты не всё поймёшь. Не потому, что глупая, а потому что я не знаю, как об этом рассказать.

Разговаривая так, мы идём на площадку, смотреть, как тренируются самые красивые парни школы. Надеюсь, хоть там нас не поджидает новый шок-контент.

Тренировок не было целую вечность, в смысле — неделю, и всё из-за дождя. По утрам он заканчивался и дарил надежду на скорую встречу с самым прекрасным, что есть на земле. Но после завтрака на стёклах появлялись капли — одна, две, десяток. Дождь всё усиливался — и после уроков мы с Ли шли по лужам до её дома и пересматривали старые записи.

В новостях секретной группы Варя написала, что о ближайшей встрече будет объявлено дополнительно. А пока что спортсмены тренируются дома. «Кто поодиночке, а кто и со своими девушками», — оставила комментарий подруга Дэна-качка. И вот сегодня — наконец-то — дождя нет, и Варя написала: «Встречаемся как всегда».

Как и подобает массовке, мы с Ли приходим с небольшим опозданием. Наша вип-ложа возле ёлочки свободна. Качели, горка и тренажёры обсижены старшими. Главные девочки, как всегда, на карусели. Спортсмены приседают или прыгают на месте, ждут Дэна. Зрительницы любуются, звёзды наслаждаются их вниманием. Но зима уже близко. Скоро тренажёры заледенеют, и о тренировках на улице придётся забыть.

Вот и долгожданный Дэн-качок — он неторопливо обходит свою команду, отбивает кулачки. Всё внимание приковано к ним, таким красивым и сильным.

И тут на площадке появляется та десятиклассница, за которой шпионила мама с Джериком.

Ей сказали больше не приходить, а она взяла и явилась. Идёт с таким независимым видом, что никто не осмеливается её остановить. Массовка смотрит на главных девочек. Те переглядываются, перешёптываются, но ничего не предпринимают.

А отверженная персона уже прошла между горкой и тренажёрами и уселась на пружинку-осьминожку. Это такие качели для малышей. На них любой будет выглядеть нелепо — а эта вот сидит, как на троне. Волосы у неё убраны на макушке и обмотаны широкой резинкой из блестящей золотой ткани — ну точно корона. Только мантии не хватает.

Мне не нравится, что она снова явилась, но в то же время я восхищаюсь её смелостью.

Спортсмены разминаются, как будто зрителей тут вовсе нет. Варя решительно встаёт, делает несколько шагов в сторону нарушительницы, потом отступает.

Дэн подходит к велотренажёру, накидывает куртку на плечи своей девушке. Остальные бросают одежду на скамейку. Краш слишком долго возится с молнией на куртке, так что мне хочется прийти ему на помощь. Но молния всё же поддаётся. И, когда другие уже готовы начать выступление, он подходит к пружинке-осьминожке и бережно, очень бережно укутывает своей курткой ту десятиклассницу. Теперь у неё есть не только корона и трон, но и мантия.

И сразу становится так больно жить! Хочется одновременно свернуться улиткой и закрыться в домике и бежать по городу, расшвыривая ногами дома и машины. Хочется провалиться в чёрную дыру, прямо в пасть Генриху, и остаться там навсегда. Хочется сделать что-то громкое, непоправимое. Но я просто ухожу. Поворачиваюсь к тренажёрам спиной и медленно иду к зданию школы. Никто и не заметит, как исчезла одна из массовки.

Я уеду навсегда из этого города и из этой жизни. Что меня тут удерживало? Только возможность видеть его. Только мечты о том, как мы встречаем рассвет. Но пока шёл дождь, Краш нашёл, с кем встречать рассветы.

Сейчас сяду на первый попавшийся автобус, доберусь до конечной. Потом — до следующей конечной. Уеду подальше отсюда. Буду следить по карте в телефоне. Ученический проездной у меня есть. Найду работу в сельском супермаркете. Сменю имя. Начну жизнь заново — как Альбина в своей новой гимназии.

Я бегу к остановке, не глядя по сторонам. И чуть не сбиваю с ног женщину с бульдогом. Он без намордника. Он смотрит прямо на меня, расставляет лапы на ширину плеч и басом говорит: «Агррр!» Женщина вцепляется в поводок, а я проваливаюсь в чёрную дыру.

Влетаю в тёплое августовское утро, вдыхаю запахи леса. Слышу щебетание птиц где-то в кронах деревьев. Моё сердце ещё не разбито вдребезги. Я пока что верю в добро, которое побеждает зло. И пусть зло уже наточило клыки и скоро выскочит из-за деревьев, как делает это всегда. Но всё-таки я получаю передышку. Как будто выспалась как следует, проснулась утром и счастлива без всякой причины. Но скоро вернутся обычные тревоги, и от моей беззаботности не останется и следа.

Я подхожу к стволу поваленного дерева и наступаю на него. Раздаётся знакомый хруст, нога проваливается в трухлявую древесину.

А вот и «медвежий турник» — не забыть загадать желание. Я высматриваю грибы: пока что в моей корзине лежат три жалких сыроежки. Вернее — две с половиной, от одной, самой большой, я взяла только шляпку, потому что ножку поели червяки. У отца в корзине всего один гриб — зато белый. Один белый стоит десяти сыроежек — это у нас такой курс. Также один белый равен трём подберёзовикам или двум моховикам. Курс подосиновика плавает: в прошлом году он почти сравнялся с белым. В нашем лесу это редкий гриб.

И вдруг я замечаю её — широкую бурую шляпку рядом с елью. Это будет мой гигантский белый!

Подхожу поближе, наклоняюсь, поднимаю. Рано радовалась — это совсем не гриб, а пластмассовая нашлёпка от чего-то. Наверное, кто-то потерял. Что в лесу нашёл — то твоё. Мне эта коричневая нашлёпка не особенно нужна, хотя, может, и пригодится.

Раздумываю: сунуть её в корзину или не стоит? И почти сразу слышу чужой страшный голос: «Положи на место, ворюга!»

Появляется Генрих. Он бежит медленно, так, что я могла бы десять раз залезть на дерево и спастись. Но я двигаюсь ещё медленнее, как во сне. Успеваю только прыгнуть на пень, и тут Генрих меня настигает.

А потом чёрная дыра выплёвывает меня к автобусной остановке недалеко от школы.

Я стою там, никому не мешаю. Не плачу. После того случая в лесу у меня появилась суперсила. Я могу остановить поток слёз усилием мысли. Хотя плакать есть из-за чего. Из-за несправедливости. Из-за Генриха. И из-за того, что была такой дурой: вообразила, будто меня может полюбить самый красивый парень вселенной.

Подходит случайный автобус. Но я уже никуда не еду. Все силы забрала чёрная дыра.

Иду домой. Ловко, как спецназовец, проникаю в квартиру, избежав встречи с соседкой с седьмого этажа и её чудовищем. Родители именно сегодня решили вместе посмотреть новый фильм — в меру кровавый (как любит отец), в меру смешной (как нравится маме). Это избавляет меня от необходимости притворяться весь вечер.

Закрываюсь в комнате и всю ночь лежу без сна, слушая музыку.

Спасибо маме, которая поймала суперскидку и подарила мне премиальную подписку.

Я добровольно покинула круг избранных, перестала ходить на площадку за школой. Но никто, кроме Ли, этого не заметил. Будь я десятиклассницей из популярных, мне пришлось бы выбирать между репутацией и собственными нервами. Выберешь репутацию — и каждый вечер любуйся им, недоступным, смотри, как он укутывает своей курткой другую. Будь со всеми, по ночам рыдай в подушку и грызи пододеяльник. Выберешь собственные нервы — станешь изгнанницей, никому не нужной, и главное — какая-нибудь гадина непременно догадается, из-за чего ты больше не бываешь на площадке.

Хорошо, что я всего лишь Вика из седьмого класса. Низшее звено в пищевой цепочке. Меня, наверное, уже заменили кем-то другим.

Ли сказала, что готова перестать ходить на площадку, чтобы я не грустила в одиночестве. Вид у неё при этом был такой несчастный, что мне пришлось ответить: «Неудобно, тебя же Варя пригласила. А я постараюсь не грустить. К тому же, Рыжий ведь ещё никого не выбрал. Значит, у тебя есть шанс».

Да никто ещё никого не выбрал, кроме Краша и Дэна-качка! Ну, почему если кому не везёт, так это мне?

Вообще Ли для приличия могла поуговаривать меня принять её жертву, но она не стала.

Дни теперь проходят так: из школы я сразу иду домой. А Ли — на площадку, если, конечно, нет дождя. Дождь уравнивает нас.

Хотя говорить о главном, о любви и отношениях, мы больше не можем даже в самый дождливый день. Она — в полёте, её мечты ещё могут стать реальностью. А моё сердце разбито навсегда, и я сижу в самой глубокой яме, дна которой не достигает свет солнца.

Ли говорит: «Не расстраивайся, может, он ещё бросит её и выберет тебя».

А я слышу: «Не вздумай сказать, что мой герой тоже однажды накинет куртку на плечи какой-нибудь десятикласснице!»

Я говорю: «Давай просто не будем это обсуждать».

А Ли, наверное, слышит: «Мне важны только мои страдания, а твоё счастье не интересует».

И всё же мы с ней — подруги.

После площадки Ли заходит за мной. Чтоб спасти от собаки с седьмого этажа, если та вдруг пойдёт на прогулку не в своё время — такое случалось.

Ли зачищает местность, и я выбегаю. Мы идём к ней и слушаем музыку, делаем уроки, что-нибудь смотрим. Мы даже обсуждаем школьные дела, старательно не касаясь темы площадки и всего, что там происходит.

Иногда меня кормят ужином — мама Ли просто идёт по квартире и сгоняет всех за стол, не слушая возражений. Кухня у них просторная, называется — кухня-столовая. Мы сидим в этой столовой, как одна семья: родственники Ли и друзья семьи. В такие моменты я перестаю думать о том, что моё сердце разбито, даже о чёрной дыре забываю.

Дома мне всегда попадает за то, что я ем в гостях.

— Идёшь к подруге — бери что-нибудь из еды! Давай я куплю печенье, вафельный торт или конфеты. Положу в кухонный шкаф, и ты будешь их прихватывать с собой! — говорит мама.

— Что ты нас перед людьми позоришь! — добавляет отец. — Тебя дома не кормят? Хочешь, чтоб опека пришла проверить, какие мы тебе создаём условия?

Я не могу объяснить маме, почему не беру с собой ни вафельный торт, ни печенье. Это будет выглядеть, как будто я чужая, пришла в гости, принесла вкусненькое. А я там — своя. Хотя бы на время ужина.

Чем чаще я бываю на ужинах в доме у Ли, тем острее понимаю, что они — семья, а мы — просто три чужака, живущие в одной квартире.

Человеку нужно место, где он чувствует себя как дома. Наверное, хорошо, когда твой собственный дом и ощущение дома совпадают. Но если нет — пусть дом будет хоть где-то.

Целый прекрасный месяц с небольшим хвостиком моим домом была площадка за школой. Вернее, не домом, только прихожей, в которой я остановилась ненадолго, перед тем, как войти в комнату своего счастья. Где ждал меня Краш.

Я не спрашиваю у Ли, ведь мы негласно договорились не обсуждать эту тему. И всё же интересно: где она чувствует себя как дома? Там, на площадке? Или в кругу своей семьи?

Дни идут за днями. Боль, которая, казалось, поселилась во мне навсегда, стала другой. Она никуда не ушла, просто я, наверное, научилась жить с ней. Как с механическим протезом в том месте, где у других людей расположено чувство счастья.

Только когда я внезапно встречаю Краша в школьном коридоре, меня как будто разрывает на тысячу маленьких Вик. И у каждой из них разбито сердце. Маленькое сердце.

Интересно, сколько разбитых сердец прямо сейчас можно насчитать в нашей школе? Вдруг каждый носит в себе эту боль, но улыбается через силу и через силу живёт?

Родители утром отправляют нас в школу и думают, что мы идём учиться. А мы идём и учимся. Учимся скрывать свои чувства, не сползать по стене, как от удара, не плакать при всех.

Да, я чемпион в этой науке — не плакать при всех. В любой ситуации донесу слёзы до своей комнаты, по дороге могу даже поговорить с кем-нибудь и рассказать родителям о своих успехах в учёбе (которых нет, ха-ха-ха). И только закрыв дверь в свою комнату и включив музыку, я позволяю себе плакать.

Плакать при чужих, и при родителях, и особенно при отце, я больше не буду, не буду никогда. После того случая в лесу — нет, никогда.

— Хватит рыдать! А ну, прекрати! Веди себя прилично! Люди смотрят! Что я им скажу? — шипел отец всю дорогу, пока тащил меня, окровавленную, с поляны, где я повстречала Генриха. Так себе моральная поддержка, я считаю.

Я живу и не плачу, хожу в школу и не плачу, вижу на переменах Краша и не плачу. Я уже и дома перестала плакать. Валяюсь на диване, смотрю в потолок. Пока родителей нет дома, это можно делать безбоязненно. Но даже когда я совсем одна в квартире, я привычно ожидаю окрика. И голос отца звучит в ушах: «Бездельница! Пошла бы помогла матери на кухне!» Сам он маме на кухне не помогает никогда.

И вдруг однажды, когда я лежу на диване и баюкаю свои печали, раздаётся звонок в дверь. Слишком рано для Ли, и уж тем более для родителей.

Я иду в прихожую на негнущихся ногах. Кто это? Опека пришла проверить, какие мне создаются условия? Или Краш — решил извиниться за то, что разбил мне сердце, это была ошибка, а теперь — вот куртка, в которую укутаемся мы оба и пойдём встречать закат, потому что некогда ждать рассвета. Но за дверью стоит Ли.

Она не понесла слёзы к себе домой и плачет у меня на пороге.

Я понимаю без слов. Её сердце тоже разбито.

Внутри меня радуется какой-то мелкий гад: теперь мы с подругой снова на одной волне.

Гоню гада пинками, но в чём-то он прав. Я пережила эту боль и знаю, что говорить Ли и чего говорить не надо. Говорить вообще ничего не надо, надо слушать и подтаскивать бумажные носовые платки. И главное — не ляпнуть: «Да, понимаю, у меня было то же самое». Потому что, хоть я её понимаю, у Ли — не то же самое. Каждое сердце разбивается по-своему. Одинаковых трещин не бывает.

Мы сидим на диване, и я уже не бездельничаю, нет. Я занята очень важным делом. Я не мешаю чужой боли быть. И получается, что Ли сейчас в моём грустном доме — как дома. Можно плакать, страдать на всю катушку и ничего не объяснять.

Ведь в её большой счастливой семье все слишком хорошо понимают друг друга, и каждый почувствует твою боль, каждый попытается утешить. Но при этом — боль будет умножена на количество членов семьи.

Я притаскиваю из кухни вишнёвый сок, и мы пьём его сначала с вафельным тортом, потом с печеньем, потом с конфетами. Вернее, печенье-торт-конфеты в основном ем я, а Ли запивает слёзы соком.

Это оказалась Варя! — вот что я узнаю. Сегодня Рыжий накинул свою куртку на плечи нашей распорядительнице!

И ещё кое-что я узнаю: Варя при этом была не очень рада. Она смотрела на другого, а другой смотрел внутрь себя, потому что в этот момент подтягивался на одной руке.

Они просто живут. Занимаются тем, что им нравится. Не замечают нас. Мы всё придумываем сами: огромную любовь, от земли и до неба. Но боль от несчастной любви уже не придуманная: она настоящая. Она болит.

Теперь после уроков мы с Ли бежим ко мне — если только у неё нет занятий с английским инквизитором. Сидим на полу и тупим в телефоны.

С лучшей подругой можно не притворяться, что ты страшно собой недовольна. В школе и при родителях это не прокатит. Если ты не суперзвезда, то обязательно должна извиняться перед всеми за то, что ты такая, какая есть. Всё время искать и находить в себе недостатки, пока их не обнаружили другие. Словно ты черновик, неудачная копия, но очень стараешься, идёшь за мечтой, и когда-нибудь станешь лучшей версией себя.

А мы никем становиться не хотим. Мне нравится та версия Ли, которая врубает на полную громкость подборку с хитами кей-попа двухлетней давности. Её тоже устраивает та моя версия, которая перекидывает ей дурацкие видео.

Мы могли бы неделю так деградировать, сидя на полу с телефонами. Но к возвращению моей мамы от деградации не должно остаться и следа. Как только она заходит в квартиру, мы собираемся и бежим к Ли. Действуем всегда одинаково: сначала верная подруга зачищает подъезд, а убедившись, что собаки с седьмого этажа нет поблизости, зовёт меня.

Мы шагаем по лужам, навстречу колкому ледяному дождю.

— Какая противная у вас соседка, — нарушает молчание Ли.

— Которая?

— Бабка эта с собакой. Среди людей ведь живёт.

В понимании Ли «жить среди людей» — это значит быть ко всем добрым, стараться помочь ближнему и даже незнакомому. Как по мне, «жить среди людей» — значит всегда быть начеку. Внимательно следить, чтоб тебя не столкнули с дороги, не швырнули в канаву, не сожрали — просто так, по приколу.

— Вот она и завела собаку, — помолчав, говорю я. — Чтоб от людей защищаться. Когда ты старая одинокая бабка, в квартире лучше держать пулемёт. Но злая собака тоже сгодится.

— Для защиты — пусть! Но почему она не уважает твои чувства?

Мои чувства! А они у меня есть?

— Твои родители обязательно должны с ней поговорить! Объяснить ситуацию! — не отстаёт Ли.

«Чтоб на весь дом опозориться? Бабуля, мы боимся вашу собачку! Нас же на смех поднимут!» — звучит в ушах голос отца.

Я резко меняю тему.

— Интересно, как там эти, на площадке? Не мёрзнут?

— Я вчера не удержалась, заглянула в секретную группу, — признаётся Ли. — Дэн-качок написал, что будет подтягиваться даже зимой, у него для этого есть специальные перчатки. Написал с ошибками. Я еле удержалась от комментария.

Нас никто не выгонял из зрителей, мы ушли сами. Поэтому можем позволить себе презирать «этих спортсменов».

Теперь, наверное, все они обзавелись подругами: гораздо приятнее надевать на разгорячённое упражнениями тело куртку, согретую любимой девушкой, а не замороженную ледяной скамейкой.

Словно в замедленной съёмке я вижу, как Краш, который должен был любить только меня, у всех на глазах подходит к другой.

Вот странно: эта рана тем меньше болит, чем чаще я её расковыриваю. Такая уже привычная и даже немного приятная боль. Благородное ранение, шрам, полученный в любовном поединке.

На следующий день я иду тупить домой одна, потому что английская инквизиторша Ли внезапно перенесла занятия. Одна зачищаю подъезд — в смысле, действую по старой схеме: прислушивайся, смотри, беги по ступенькам. Одна деградирую, слушая музыку. Но недолго: меня отвлекает звонок в дверь.

Иду открывать, ожидая встречи с опекой, приехавшей изучить качество саундреков, под которые я деградирую. Но на пороге стоит Ли.

— Мне удалось её убедить! — с гордостью сообщает она.

Её — это старуху с седьмого этажа. Никакого английского у Ли сегодня не было! После уроков она шла за мной следом, а потом поднялась на седьмой этаж и рассказала хозяйке чудовища, что меня в детстве покусала овчарка, поэтому я очень пугаюсь, когда на меня бежит собака без поводка и намордника.

Старуха заволновалась, сказала «ведь я не знала», пообещала выводить своё чудовище в полной экипировке и удивилась, почему мои родители ей об этом не сказали.

Ли сначала растерялась, а потом ответила: «Родители Вики до сих пор переживают, что не смогли предотвратить нападение собаки, и даже говорить ни с кем об этом не могут. Пожалуйста, не обсуждайте с ними это. Её отец даже ходит к психологу. Поэтому он может казаться таким странным».

Отныне чудовище действительно выходит из дома в наморднике и на коротком поводке. Отойдя от подъезда метров на десять, старушка отстёгивает намордник и удлиняет поводок, кажется, извиняясь перед собакой за причинённые неудобства.

Бабка нормальная и не вредная. Просто мне спокойнее, когда ситуация под контролем. И Ли продолжает зачищать лестницу. А когда я иду одна, то по-прежнему вхожу и выхожу по старой схеме.

Маме скоро исполнится сорок пять лет. Много это или мало? Для мамы, наверное, нормально. Но себя в таком возрасте я просто не представляю.

Мама сказала, что на этот раз она хочет праздника, а не как обычно.

Обычно бывает так: утром я дарю маме какую-нибудь свою поделку. Отец — что-то полезное в хозяйстве, в прошлом году это была новая мультиварка. Потом мама делает уборку, готовит праздничный стол, накрывает его. Мы долго ждём, когда проголодается отец. Наконец садимся вокруг стола, отец говорит тост. Мы едим, и на этом праздник заканчивается.

Конечно, весь день маме пишут и звонят знакомые, и она с радостью с ними общается. Но стоит ей разговориться с кем-нибудь так, что она даже смеётся в голос, как отец напоминает ей, что день рожденья — семейный праздник. И мама заканчивает разговор.

В этом году у нас всё будет по-другому. Мама попросила — нет, даже потребовала, — чтобы у неё был настоящий праздник, с гостями, цветами и кучей подарков. Как у людей принято.

«Как у людей» — волшебное заклинание, которое мама использует в крайних случаях. И оно подействовало: отец согласился. Чтоб люди не подумали, будто у нас тут всё как-то не так. Он выделил на организацию стола какую-то сумму из семейного бюджета (не знаю какую, но, наверное, значительную: он об этом постоянно упоминает). И помог маме составить список гостей — вычеркнул оттуда почти всех, кого предложила она, и вписал фамилии своих коллег.

Я заказала в подарок маме шкатулку для драгоценностей и мелкой косметики в виде Тардис. Это, если кто не знает, такая синяя телефонная будка из сериала «Доктор Кто». Мама всегда включает его, когда хочет посмотреть что-то для души.

Я сразу выбрала самовывоз, потому что с курьером связываться рискованно. Вдруг он позвонит не вовремя? Или вообще приедет без звонка. Столкнётся с мамой, и никакого сюрприза не получится.

Получив уведомление о том, что моя Тардис прилетела, я после школы отправляюсь её забирать. У Ли как раз английский — когда он закончится, я уже вернусь.

По узкому тротуару пробираюсь вдоль бетонного забора. Если верить схеме, скоро будет шлагбаум и проходная. Туда-сюда по улице ездят машины. Некоторые заворачивают направо, в шиномонтаж и автомойку.

Холодный ветер дует в лицо, потом забегает сбоку, свистит в левое ухо, и напоследок ещё в правое. Капюшон не помогает. Ноги в прошлогодних осенних кроссовках мёрзнут: пора перелезать в уродские ботинки. Сейчас пригодились бы шарф и перчатки, которые предлагала мне утром мама.

Проходная — стеклянная будка с турникетом, перегораживающая вход. Я говорю, куда пришла, вахтёр записывает моё имя и пропускает внутрь.

Передо мной просторный двор. Вдалеке я вижу нужное здание, облепленное вывесками. Среди них вывеска интернет-магазина с надписью «налево сто метров» и стрелкой, указывающей налево. А то вдруг кто-то направо пойдёт.

У меня нет проблем с право-лево, я поворачиваю куда нужно. Ощутимо пахнет помойкой: ну и местечко выбрала моя Тардис, чтобы приземлиться! Остаётся пройти совсем немного, я уже вижу нужную дверь. И вдруг серые валуны, лежавшие в тени у забора, один за одним начинают подниматься на ноги. Медленно потягиваются и поворачиваются в мою сторону. Стая собак. Бездомных. А вокруг — никого.

С тихим рычанием самый крупный валун с ногами и пастью начинает идти на меня. Но меня уже нет — я провалилась в чёрную дыру.

В лесу, по крайней мере, тепло. Ветра нет, ноги не мёрзнут, и пахнет в лесу так хорошо! Хвоей, грибами и мхом. А не помойкой и выхлопными газами.

Я точно помню, чего не должна делать: подбирать коричневую нашлёпку. Прыгать на пень и вообще двигаться. Наступать на гнилой ствол тоже, наверное, не стоит. Но почему тело не подчиняется приказам мозга?

Я как будто снова и снова прохожу сложный уровень, заранее знаю, где меня ждёт ловушка и как её обойти, но снова и снова в неё попадаю. А-а-а, меня запрограммировали!

Поднимаю коричневую нашлёпку и внимательно её рассматриваю. Она похожа на крышку от пластмассового бидона, с которым мы ходим за ягодами. Может, это и есть крышка? Кто-то потерял её здесь, например, уронил от страха, так же, как я уронила свою корзину.

«Положи на место, ворюга!» — орёт хозяин Генриха. Пытаюсь разглядеть его за деревьями, но вижу лишь тёмный силуэт. Зло без лица, зло, у которого есть только голос.

Я стою на пне, глядя на приближающегося Генриха. Сейчас. Вот сейчас. Будет очень больно, а потом всё закончится. Это как прививка. Абсолютно бесполезная прививка, которую делают в ногу электродрелью. Прямо через одежду.

Меня отбросило на предыдущий уровень. Я снова на улице, перед проходной. Вахтёр будет очень удивлён — он уже один раз записал, что я входила, но не видел, как я выхожу. Темнеет. Надо идти домой, а потом просить кого-нибудь, чтоб съездил сюда со мной. Тардис будет лежать в доставке целую неделю, а потом улетит обратно, на планету повелителей времени Галлифрей. Вот бы мне улететь на ней и никогда больше не возвращаться в чёрную дыру.

Ли согласится поехать со мной, хоть завтра — в этом я уверена. Но могу ли я подвергать подругу опасности? Кто знает, что на уме у этих собак! Отец… Не вариант вообще. Бабушка? Поможет, но обсмеёт мой подарок так, что мне не захочется его вручать. А деда мне потом придётся тащить домой. Ведь он, конечно, не возьмёт машину. Раскидает всех собак голыми руками. А потом зайдёт во все рюмочные по пути к дому.

Я была совсем маленькой, когда он впервые взял меня с собой на прогулку. Сначала было весело: в каждой забегаловке он покупал мне что-нибудь сладкое. Но вдруг ушёл в туалет и пропал там. Я сидела на высоком стуле возле барной стойки, ноги не доставали до перекладины и болтались в воздухе. Неприятные, то слишком весёлые, то слишком злые люди проходили мимо, обдавая меня винными парами. Задавали странные вопросы.

Когда дедушка вернулся, он расплатился и пошёл к выходу, совершенно забыв про меня. Я спрыгнула с табурета: ноги затекли в неудобной позе, и в них впились десятки тонких ледяных иголочек. Я догнала деда, он очень удивился. В следующей рюмочной он не заказал мне ничего. И тогда я вытащила телефон у него из кармана и позвонила маме. Её номер я знаю наизусть. Её — и ещё Ли. Но тогда мы с Ли даже не были знакомы.

Нет, я не хочу звать на помощь деда. И вообще никого. Это мой подарок маме. Я всё сделала сама: накопила денег, нашла лучшую Тардис в городе, сделала заказ и теперь должна его забрать. Я должна.

К шлагбауму слева от проходной подъезжает машина. И я принимаю решение. Пока водитель открывает окно и пытается дотянуться до электронного пропускного устройства магнитной карточкой, подхожу и говорю:

— Не могли бы вы меня подвезти к входу в интернет-магазин?

— Самой не дойти? — нелюбезно спрашивает водитель.

— Не могу. Там собаки. — Позориться так позориться.

— Собак боишься, а чужих людей — нет? — водитель выключает двигатель, вылезает из машины. — Я своим детям всегда говорю: не садитесь в машину с незнакомыми. Тебя что, не учили этому?

— Ну…

— Что «ну»? Не учили? Так я научу. Как называется твой интернет-магазин?

Я говорю название.

Человек заходит в проходную. Властно требует у вахтёра набрать телефон магазина. И почти кричит в трубку:

— Вы что собак развели? Ребёнок к вам пришёл, а они войти не дают. Стоит тут и плачет. Где-где, на проходной. Так, ребёнок, какой у тебя номер заказа? Записываете?

Этот суровый дядька очень здорово всё устроил. Через пять минут на проходную прибежал сотрудник магазина с коробкой, в которой лежала моя Тардис. И с маленьким световозвращающим брелоком в виде Тоторо — в подарок, за пережитые страдания.

Брелок я пытаюсь вручить своему спасителю.

— Шагай отсюда, — грубовато, но не зло говорит он. — И запомни! Никогда! Ни при каких условиях! В машину с чужими людьми не садись.

— Спасибо, — шепчу я. Но он уже прыгнул за руль, одной рукой включил двигатель, другой приложил карточку к шлагбауму и уехал.

А я в обнимку с Тардис, которая оказалась довольно крупной, а пакет я, конечно, захватить не догадалась, иду к остановке.

Пока я добывала Тардис, Пи узнала страшную тайну.

Она совсем не собиралась её узнавать. Просто пришла к своей английской инквизиторше за очередной порцией правил и исключений. А та усадила её за стол, велела прочитать и хоть как-то понять настоящую неадаптированную статью из газеты, а сама пошла на кухню — заправить суп. Тайна была не в газете — Ли так и не поняла, о чём там было написано. Зато услышала, как Варя в соседней комнате разговаривает со своей подругой. И не просто разговаривает, а то и дело срывается на крик. Похоже, в тот момент ей было плевать, что её может услышать кто-то посторонний. Потому что всё кончено, она бросила Рыжего! И вообще никогда его не любила! Но думала, что он её любит.

По её логике это как бы нормально. Если он любит, она могла и потерпеть. Всё же приятно знать, что тебя любит один из признанных школьных красавцев. Но выяснилось, что этот признанный красавец любит кого-то другого. Так и сказал Варе: «Хорошо, что у нас с тобой такие незамороченные отношения. Если расстанемся, не поссоримся. Никто не будет страдать и ревновать». Варя решила расстаться и поссориться с ним сразу после этого разговора. Но всё равно страдает. Ведь парень, который ей нравится, не знает, что она снова свободна. На улице дубак, тренировки отменили. Не писать же в секретную группу: «Любимый, я твоя!»

У Ли после всего услышанного острый приступ наивняка. Она, конечно, надеется, что Рыжий любит именно её. Правильно, других-то вариантов нет. Либо Варю, либо Ли.

— Надо завтра же подойти к нему и заговорить… — фантазирует Ли. — Как ты думаешь, о чём?

Мы сидим в её комнате. Из кухни доносится аромат запечённого мяса. Удивительно, что в их доме к каждому ужину готовятся, как к праздничному. Папа запекает, мама фарширует, мамины подруги шинкуют, старшие дети жарят и парят. Звучит музыка, все оживлённо переговариваются. Это и правда маленький праздник: вся семья дома, работа и учёба позади, можно долго сидеть за столом и никуда не спешить. У нас не так. У нас вообще всё не так, как надо.

— А если спросить, что он делает после школы, когда нет тренировок? Не слишком откровенно? — бедняжку Ли уже несёт на самые острые скалы в океане её фантазий. Надо срочно отвлечь её чем-нибудь более важным.

Но что может быть важнее для человека с разбитым сердцем, который надеется его склеить?

Его способно отвлечь только чудо. Интересно, чёрная дыра за чудо прокатит?

Сейчас узнаем.

Сначала Ли не верит. Потом завидует. Я объясняю, что нечему завидовать, ведь я всегда оказываюсь в одном и том же месте в одно и то же время и что лучше бы мне там не бывать.

Ли не врубается: её мозг засорён многочисленными фильмами и комиксами о путешествиях во времени, не так-то просто выгрести из него все штампы.

— А ты пробовала что-нибудь изменить в прошлом? — спрашивает она.

— Конечно. Я изменила твою ДНК. Ты наполовину марсианка, но это секрет. Когда марсиане начнут атаковать, ты спасёшь сначала меня, а потом весь мир.

— А если серьёзно?

— Нет, я не могу ничего изменить! Иначе бы повернула к дому и убежала к маме!

— И папу бросила бы? — Ох уж эта Ли с её крепкими семейными узами!

— С собой бы взяла. Сказала бы, что у меня живот болит. Он бы страшно заругался, но мы вернулись бы домой, — сочиняю я на ходу. — Но я не могу сделать ни шагу в сторону. Всё идёт по одному сценарию. У меня есть возможность только слегка поворачивать голову и смотреть по сторонам. Один раз я решила идти, не глядя под ноги, чтоб споткнуться, упасть и посмотреть, что будет. Но ноги всё делали за меня: обходили преграды. Раздавили то трухлявое дерево, на которое я всегда наступаю. И даже прыгнули на пень.

— Ты как зритель с эффектом присутствия! — говорит Ли. — В костюме виртуальной реальности. Но ты в эти моменты понимаешь, что с тобой это уже происходило?

— Обычно да. А смысл? Ничего же нельзя исправить.

— А что, если тот гад с собакой собрался сделать что-то плохое, ещё более ужасное? А вы ему помешали? И он решил вас нейтрализовать? Чтоб вы ушли и не увидели что-то очень секретное? В следующий раз следи за ним внимательно!

— Ох, Ли. Я каждый раз надеюсь, что следующего раза не будет. Это же не кино. Собака всегда кусает по-настоящему. Мне больно и страшно в моей реальности, не в компьютерной!

— Прости.

Ли поверила мне. Может, не в то, что я проваливаюсь в чёрную дыру, а в то, что у меня кукуха поехала. Но помочь очень хочет. Прямо по глазам вижу.

— Кажется, я знаю, как тебе избавиться от этого кошмара! — говорит она через некоторое время.

Стыдобища! Сейчас Ли начнёт предлагать мне то, о чём я уже тысячу раз думала. Люди вечно считают, что они умнее других. Ты рассказываешь о своей проблеме, старой, давней, серьёзной. Уж наверное ты рассмотрела её со всех сторон, нашла неразрешимой и хочешь, чтоб тебя просто выслушали! А слушатель вместо этого начинает давать советы. Причём обычно брякает, что первое в голову пришло. То, что ты давно уже испробовала. Но есть и хорошие новости: моя подруга отвлеклась от своих любовных фантазий. Едем дальше.

— Посмотри в лицо своему страху — и он исчезнет! — торжественно произносит Ли.

— Посмотреть в лицо огромной разъярённой собаке? Ты это хотела сказать? Тогда исчезну я. Провалюсь. А мы вроде хотим избежать такого поворота событий.

— А если произойдёт чудо?

— Камон, мы в реальном мире! Чудес не бывает! Условия задачи переписать нельзя. Вика плюс внезапная собака равно чёрная дыра.

— Собаки буквально повсюду, — бормочет Ли. — Приручить всех собак и перевоспитать их хозяев мы пока не можем. Значит, нужно менять Вику.

— Я себя вполне устраиваю такой, какая я есть. Кому не нравится — дверь вон там.

— Тебе надо изменить не себя, а своё отношение, — продолжает умничать Ли. — Простить этого человека. И его собаку. И его сына. Сказать что-то типа «вы причинили мне ужасное зло, но мне надоело о вас вспоминать, прощаю вас, убирайтесь из моей головы».

— Думаешь, мы перезваниваемся с ними? Особенно с собакой? — интересуюсь я, поглядывая на подругу с высоты своего опыта. Пусть это фиговый опыт, которого лучше бы не было совсем, но я на какое-то мгновение ощущаю себя взрослее, мудрее и солиднее.

— Тебе не нужно им ничего говорить или писать лично, — не очень уверенно объясняет Ли. — Ты должна сказать это самой себе. Для своей душевной гармонии.

— Я так не умею и не хочу, — отмахиваюсь я. — Мне обидно, а ещё я злюсь на него. С какой стати прощать-то?

— Мой папа говорит, надо быть хозяйкой своим чувствам. Хорошие девочки не злятся.

— А мой говорит, что хороших девочек не кусают собаки. Ну и ладно, значит, мы плохие. Ты плохая и я плохая. Для них. А друг для друга — хорошие.

— То есть ты не перестанешь со мной дружить, если узнаешь, что я… могу, короче, быть злопамятной? — осторожно спрашивает Ли. — И реально не переставая злюсь на одного человека?

— Если это твоя английская инквизиторша, то тут даже вопросов нет.

— Не она. Наш дачный сосед. Я из-за него тогда с дерева упала.

— Сосед столкнул тебя с дерева?

— Руки коротки. Я просто залезла повыше, чтобы кинуть ему в клумбу под окном рыбью голову. Но слишком сильно замахнулась, не удержалась и упала. Ничего. Я потом, когда вернулась из травмы, подложила ему в выхлопную трубу тухлое яйцо, и вышло даже ещё лучше. Я вообще стараюсь вредить ему всегда, когда есть возможность. Так я мщу за Эльвиру, раз взрослые решили его простить.

— Он что, сильно её обидел?

— Он всю семью обидел, но её — больше всех. Когда Эльвире было шесть лет, она поругалась с родителями и плакала у калитки. А этот пень вылез на улицу и сказал: «Хватит ныть! Знаешь, почему мама с папой тебя ругают и заставляют полоть грядки? Потому что они тебя не любят. Ты же не их родная дочка. Ты им не нужна!»

— Эльвира не твоя тётя?

— Моя, родная. Сосед наврал, понимаешь? Пошутил типа. Но разве в этом дело? Нельзя такое детям говорить — родным, приёмным, каким угодно! Просто законом должно быть запрещено говорить маленькому ребёнку, который обиделся на родителей, что они его не любят! Потому что вот Эльвира решила уйти из дома, где её не любят. И пошла через лес на станцию. Чтоб вернуться в город и уйти жить в детский сад. Но по ошибке свернула не туда и заблудилась в лесу. Её только вечером нашли, почти что ночью.

— Уф, повезло! — выдыхаю я. — По крайней мере, на неё не натравили в лесу собаку, и всё закончилось хорошо.

— Не очень хорошо всё закончилось. С тех пор Эльвира думает, что её не за что любить, и она никому не нужна.

— Но её же не бросили в лесу, пошли искать.

— Не бросили. Но когда нашли — её же и наказали! А гаду-соседу ничего не было? Он сказал: «Да она всё выдумала, я её в тот день даже не видел», — и взрослые поверили ему! И продолжали пить с ним пиво и ходить на рыбалку. А вот я верю Эльвире. И при любом удобном случае мщу за неё, и всегда буду мстить!

— Хозяину Генриха тоже ничего не было. Может, он до сих пор продолжает спускать на людей собаку. А может, построил свой бункер в лесу и живёт в нём припеваючи.

Еду курьеры привозят. Тех, которые опаздывают, скармливают Генриху. А мне всякие тупые взрослые до сих пор первым делом говорят: «Девочка, тебя собака укусила, потому что ты её дразнила? А что ты с ней делала? Не может собака укусить просто так, ты что-то скрываешь!»

— А помнишь, когда Альбину разоблачили? — продолжает Ли. — Над кем стали издеваться: над теми, кого она обманывала! А Альбину ещё и наградили: теперь она учится в крутой гимназии.

— Да, а ещё…

Весь вечер, с перерывом на ужин, мы составляем список несправедливостей, когда обидчику ничего не было, а обиженный получил по полной.

И в тот день я никого не простила. Скорее, наоборот.

Ли больше не думает о том, как заговорить с Рыжим — свободным, но недоступным. Зачем говорить, если можно мечтать? В мечтах мы всесильны и неуязвимы. Я, по крайней мере.

До сих пор воображаю, как Краш бросает свою нынешнюю и возвращается ко мне. Возвращается, понимаете? В моих мечтах мы уже были вместе.

Но если я мечтаю о невозможном, то Ли — и вовсе о нереальном. Будто она «вылечит меня от собакобоязни», как у неё это называется.

Меня уже немного бесят эти попытки играть в спасателя. Для неё это развлечение, а для меня — воспоминания о худшем событии в моей жизни.

Но я так много думала: и о том, что тогда случилось в лесу, и обо всём, что произошло после, и так долго об этом молчала, что теперь в ответ на любой её вопрос выдаю целый фонтан воспоминаний.

— С чего всё началось? — спрашивает Ли. — Что ты почувствовала, когда в первый раз провалилась в чёрную дыру?

Это случилось в конце февраля. От раны на ноге остался свежий красный рубец. Всё чаще после школы я заходила к Ли и оставалась до вечера. Дома отец врубал боевики на полную громкость и срывался на нас по любому поводу. Особенно на меня, как раз в те моменты, когда я и без того чувствовала себя особо жалкой и ничтожной.

— Что ты тут ходишь с таким лицом? — кричал он. — У тебя что, отец умер? Подумаешь — собака её укусила. С людьми и не такое происходило!

Я не спорила. В его фильмах с людьми действительно происходило ещё и не такое. А они поднимались на ноги, перевязывали раны, перехватывали поудобнее огнемёт и отправлялись выполнять свою миссию.

Как-то утром мама фальшиво-жизнерадостным голосом сказала:

— А давайте забудем про тот случай с собакой, как будто ничего и не было? Пора возвращаться к прежней жизни, радоваться и веселиться.

— Давно пора, — поддержал её отец. — Не зря я такую умную жену выбрал!

Это был в его устах наивысший комплимент — когда он хвалил себя за то, что взял маму в жёны.

Я попыталась припомнить, когда же мы всей семьёй радовались и веселились. Мозги поскрипели и выдали ответ: когда мне было три года, мы пошли в цирк, и это был очень весёлый день в кругу семьи. Наверное, мама тоже смогла припомнить только этот радостный эпизод. И заказала три билета в цирк на ближайшую субботу.

Наши места были высоко, почти под самым куполом. Представление оказалось отличным. Его даже не испортили дрессированные собачки — ведь они были далеко внизу: показали трюки и убежали, весело помахивая хвостиками.

После окончания представления мы пошли в гардероб. Отец встал в очередь, а нам с мамой велел отойти в сторону и не болтаться под ногами. Мама потащила меня искать свободный уголок и заметила ещё одну очередь, но не такую большую, как в гардероб. Очередь начиналась там, где висели афиши. Возле них стоял фотограф с аппаратом. Перед ним на расписном барабане сидел белый королевский пудель.

— Давай сфотографируемся с собачкой на память? — предложила мама. — Попросим сделать магнит.

Мама не издевалась надо мной. Мы ведь договорились забыть про тот случай с собакой, и она забыла.

Пудель выглядел безобидно, но мне всё равно было страшно. Я мечтала, чтоб очередь внезапно стала длиннее, чтобы фотографа кто-то отвлёк, чтоб отец поскорей подошёл с нашими куртками и велел нам живо выметаться отсюда, домой пора, или вы ночевать здесь собрались? Но мама уже подталкивала меня к скамеечке возле пуделя.

— Садимся, улыбаемся, — командовал фотограф. — Девочка, давай в темпе, времени мало. Ближе садись — не крокодил, не укусит!

Зря он сказал про «укусит». Ведь я старалась думать о чём угодно, только не об этом. Чтоб своим страхом не пробудить в собаке агрессию. Но пудель сидел на своём барабане неподвижно. А вот люди в очереди зашумели, заволновались, что не успеют сфотографироваться.

— Ближе! — раздражённо прикрикнул на меня фотограф.

Я подвинулась к пуделю и прижалась рукавом к его меховому боку. И вдруг он громко гавкнул!

А я впервые провалилась в чёрную дыру.

Тогда я не поняла, что случилось. Цирк. Поляна в лесу. И снова цирк. Только что на меня нёсся Генрих, а теперь я стою в коридорчике за гардеробом.

Когда родители нашли меня, я не могла ничего сказать в своё оправдание. Отец накричал на меня за всё сразу, мама спрашивала, зачем я убежала. Я пыталась объяснить, что не убегала, не пряталась, это произошло случайно. Но что именно со мной произошло — не понимала. И потому в тот раз отцу удалось убедить меня, что я испугалась громкого лая и удрала. Да я и не могла спорить. Лучше быть трусихой, чем сумасшедшей.

После случая в цирке я, как и положено трусихе, старалась избегать любых собак. А вот они меня не избегали! И я раз за разом проваливалась в чёрную дыру. Пыталась не бояться, убеждала себя не идти на ту поляну, хотела стать хорошей… Но всё повторялось, я ничего не могла поделать. Тело не слушалось меня, а будто выполняло программу. Наступить на гнилое дерево. Наклониться за крышкой. Испугаться Генриха. В последний момент вспрыгнуть на пень…

Я объясняю всё это Ли. Мне тяжело снова и снова вспоминать эти ситуации, того и гляди провалюсь без всякой собаки. Но постепенно я… привыкаю, наверное. Вспоминать по-прежнему неприятно. Но от того, что я говорю об этом вслух, воспоминания словно раскладываются по полочкам. К каждой полочке прибиты таблички с надписями: «Не влезать, убьёт!» — «Опасно!» — «Высокое напряжение!» — но это уже не куча радиоактивного мусора посреди спальни.

А ещё — я осознаю это не сразу — в мире есть человек, который всерьёз относится к моей истории. Ни разу я не слышу от Ли ставших привычными слов и фраз — «забыть давно пора», «ты просто трусиха», «наверное, дразнила собаку», «сама виновата», «ты просто не знаешь, что такое настоящие проблемы» и тому подобных.

— А если мы спровоцируем эту ситуацию? — предлагает Ли. — Пойдём на собачью площадку. Я буду держать тебя за руку. Тогда мы вместе провалимся в чёрную дыру, и я смогу тебе помочь.

— Не сможешь. Один раз я держала за руку отца…

Это случилось через две или три чёрных дыры после истории с цирковым пуделем.

Мы с отцом отправились на дачу к бабушке с дедушкой. Мама была у врача и собиралась подъехать своим ходом. Пробок в тот день не было, и мы явились раньше, чем подоспел обед. Бабушка не любит, когда её отвлекают от готовки, поэтому она отправила нас с отцом за удобрением, которое обещала ей дать на пробу соседка Раиса.

Я зорко смотрела по сторонам, выискивая взглядом опасность. Дом Раисы был обнесён прочным забором — ни одна собака под ним не пролезет. Ворота были гостеприимно распахнуты. Мы вошли на участок, и в тот же миг послышалось рычание.

Около дорожки, ведущей к дому, стояла будка.

А перед будкой сидела на цепи огромная собака.

Я начала медленно отступать, стараясь не выпускать собаку из поля зрения. Но отец схватил меня за руку.

— Куда собралась? — прошипел он.

— Я туда не пойду — сказала я.

— Ещё как пойдёшь! Вон Раиса в окно смотрит! Опозорить меня хочешь? Трусиха!

Он держал меня за руку и тащил за собой. Его ладонь стала холодной и влажной — наверное, от злости.

Собака встала и медленно двинулась в нашу сторону. Шаг, другой, третий. Она приближалась. И мы приближались. Цепь звенела и волочилась по земле. Я подумала, что бабушка нарочно отправила меня сюда, чтобы избавиться. Собака съест неудачную внучку, и я никого больше не опозорю. А люди скажут: «Сама виновата».

Собака зарычала. Я дёрнулась, пытаясь освободить руку, но отец держал меня крепко. И тут спасительная чёрная дыра засосала меня, как пылесос, и выплюнула на знакомой поляне.

Я уже знала, что меня там ждёт. Точно — Генрих. Стопроцентно — укус. Но я выживу. Справлюсь и выживу.

Я вернулась из чёрной дыры и обнаружила, что стою на нашей улице, в нескольких метрах от дома. Отец подумал, что я всё-таки вывернулась и сбежала. Он искал меня по всему садоводству, но не нашёл. Удобрение у Раисы он так и не забрал — бабушка послала за ним деда.

— Но ты же не всех собак боишься? — спрашивает Ли. — Что, если увеличивать нагрузку постепенно? Не подходить сразу к огромной и страшной, а погладить какого-нибудь милого мопса или той-терьера. А потом уже…

— Маленькие собаки бывают очень злыми. И с табличкой «осторожно, злая собака» они не гуляют, — отвечаю я.

Проверяла и это. Один раз меня облаяла какая-то мелочь, которую я даже не заметила. Но несерьёзные размеры собаки не помешали мне провалиться в чёрную дыру на полном серьёзе.

Чтобы я не боялась собаки, она должна быть либо игрушечной, либо на поводке и в наморднике на другой стороне улицы, либо сидеть за высоким забором, а лучше в клетке.

— А что, если мы научим тебя иначе действовать в чёрной дыре? — не сдаётся Ли. — Ты повторяешь там одно и то же, потому что привыкла к этому. Надо изменить привычку. Придумаем и отрепетируем правильное поведение. Твоё тело запомнит…

— Было, — отвечаю я. — Ты же меня и тренировала, хоть и не знаешь. Помнишь, учила на деревья взбираться? Я тогда решила, что в следующий раз просто залезу на первую попавшуюся сосну и буду сидеть на ней, пока всё не закончится. Ты, кстати, очень хорошо меня натренировала. Правда, спасибо. Но у чёрной дыры другие законы. В ней я ещё не умею забираться на деревья. Там я навсегда маленькая и беспомощная.

— Я не верю, что нет способа спасти тебя от этого ужаса! — упрямо твердит Ли.

— Есть способ, — не выдерживаю я. — Называется «Не думай об этом». Вот мы с тобой всё говорим и говорим. Я хоть и не проваливаюсь, но постоянно об этом думаю. Телом здесь, а мысли на той поляне. Тоже, знаешь, не суперклассно.

— Прости, — шепчет Ли.

Потом вспоминает, что мы с ней давненько не деградировали, и перекидывает мне видео с котиками.

Вот и настал мамин день рождения. Как всегда, первыми позвонили бабушка с дедушкой, мамины родители. Они живут в другом часовом поясе, утро у них наступает на три часа раньше, с их звонка начинается в нашем доме любой праздничный выходной или день рожденья. Но просто так, без повода, они не звонят.

Следом подтягиваемся мы с отцом: поём «хэппи бёздей», вручаем коробки с подарками. Их мама ставит у окна в гостиной, не распаковывая: откроет, когда придут гости.

В этом году мама решила не возиться весь день на кухне и на выделенные отцом деньги заказала доставку готовых угощений.

Курьер задерживается, мама то и дело посматривает на часы и протирает с полок несуществующую пыль, а отец уже весь извёлся. Если гости приедут и увидят пустой стол, это будет такой позор!

— Урок ленивой хозяйке! — строго говорит он. — Готовила бы сама, всё уже было бы на столе!

— Сам бы всё приготовил, если такой умный! — срывается мама. — Можешь хоть в день рождения меня не доставать?

— Тебе бы нервишки подлечить! Совсем шуток не понимаешь, — отвечает отец.

У взрослых странные шутки — в них ничего весёлого. Кто кого больнее обидит, тот смешнее пошутил. Взрослые шутки в мамин день рождения начались с самого утра:

— А что же ты не надела то платье с широким поясом? Тесновато в талии? Надо меньше булочек кушать. Ха-ха-ха, шучу.

— Ты только не говори при гостях, сколько ты зарабатываешь, не позорь свои седины. Хи-хи-хи, шучу. Ха-ха-ха, а про седины — нет.

Поток искромётных оскорблений прерывает звонок городского телефона. Это дедушка с бабушкой — родители отца. Они желают маме здоровья, счастья в семейной жизни, и чтоб дочка радовала. Стандартный набор пожилого человека. Мамины родители, у которых утро наступает на три часа раньше, пожелали ей того же самого.

— А дедушка с бабушкой разве не приедут? — спрашиваю я, когда мама, поблагодарив за поздравления, вешает трубку.

— Деда звать сюда? — слегка истерически смеётся отец. — Чтоб опозориться по полной? Он ведь только и знает — наливать да подливать, все деньги на выпивку. Будет рассказывать, как он по рюмочным шастает. Да начнёт ещё свои шуточки…

Его монолог прерывает звонок домофона: приехал долгожданный курьер, и родители спешат в прихожую. А я ухожу к себе, чтобы «не путаться под ногами».

А почему бы и не позвать дедушку сюда? Может, он и выпивает больше, чем отец. Но и не шутит, как отец, чтобы всех обидеть. Рядом с дедушкой я чувствую себя… Безопасно, что ли? А рядом с отцом — только и жду нападения.

Зря отец злился: к назначенному времени стол заставлен яствами. Гости толпятся в нашей тесной прихожей, отец громогласно приветствует всех, даже двух маминых подруг, затесавшихся в ряды его коллег и одноклассников.

С небольшим опозданием приезжает начальник отдела с женой. Родители переглядываются. Мама бежит в комнату и начинает пересчитывать стулья и приборы. Похоже, кто-то из гостей оказался «лишним» — скорее всего, одна из маминых подруг.

— Ничего, я на кухне посижу, — говорит мама.

— Вы что, это же ваш праздник! — смеются гости.

Мама пытается разместить на столе ещё один прибор.

И тут вмешивается отец:

— Да нет, дорогая, всем места хватит. Ты, наверное, случайно посчитала Вику. А ведь для неё мы накрыли детский стол на кухне. Ведь детям неинтересны взрослые разговоры.

Иду на кухню. Никакого «детского стола» там, конечно, нет.

Мама приносит мне на тарелке ассорти из угощений.

— Так, у всех налито? — слышится из гостиной голос отца. — Тогда слово предоставляется мужу именинницы!

Он произносит тост, в котором, помимо стандартного набора пожеланий, звучит такая фраза: «С мужем тебе повезло, цени это!»

Взрослые разговоры мне и вправду неинтересны, я с удовольствием затыкаю уши наушниками и включаю музыку.

Этот праздник мог стать вполне сносным. Я добавляю в «избранное» три новых трека. Собираюсь прослушать четвёртый и решить его судьбу: палец вверх? палец вниз? — но тут на кухню заглядывает отец.

— Не стесняйся, вручай! — громко говорит он, а потом, понизив голос так, чтобы слышала только я, добавляет: — Вынь из ушей бананы! Я объявил торжественное вручение подарков. Не заставляй людей ждать!

Я выхожу из-за стола и тащусь в гостиную. Стараюсь дружелюбно улыбаться всем гостям, чтоб не опозорить родителей.

Маме подарили разные разности «для души», как она и хотела, и цветы, много цветов. Наконец приходит время и для моей Тардис. Я оставила магазинную коробку, только обвязала её ленточкой. Мама вскрывает упаковку. В наступившей тишине Тардис торжественно появляется на свет. И в той же самой тишине от неё отваливается дверца и с оглушительным стуком падает на пол.

— Made in China, — комментирует отец. — Вика, ты разве не знала, что товар всегда надо проверять перед покупкой? Торгашам лишь бы втюхать! А где гарантийный талон?

Мама поднимает дверцу с пола.

— Ничего страшного, её легко можно приладить на место, — говорит она.

Но отец будто не слышит:

— Вика, ты так огорчила маму в её день рождения! Мы поговорим об этом позже. А пока иди на кухню.

На кухне мне самое место — за детским столиком. Я снова, снова всё испортила! Постоянно всё порчу: отпуск, поход в цирк, летний отдых. А сегодня — долгожданный мамин праздник.

И кто мне мешал открыть коробку заранее? Я бы хоть приделала эту дверь на место. Или нашла другой подарок!

Ехать в интернет-магазин и требовать замену бесполезно: во-первых, там собаки у входа (этого «во-первых» уже достаточно). Но даже если кто-то разгонит собак, мне наверняка скажут: девочка, ты всё выдумала. Потому что они взрослые, и могут делать что угодно, и им за это ничего не будет. А я только и умею, что тупить и всё портить!

Как я теперь посмотрю в глаза этим людям?

Из комнаты слышны весёлые голоса гостей: кажется, у взрослых всё хорошо.

Если не напоминать им о себе, то, может, они совсем забудут о том, как я опозорилась.

Тихонько выхожу в прихожую, отыскиваю куртку под ворохом чужой одежды, надеваю кроссовки. Выглядываю из квартиры, прислушиваюсь: на седьмом этаже тихо, можно спускаться.

Выбегаю из подъезда, оглядываюсь по сторонам: нет ли опасности типа собак без поводка или намордника. Всё чисто. Отправляю маме сообщение: «Я пошла к Ли. Извини, что так вышло».

У Ли сейчас занятия с английской инквизиторшей, но к ним домой можно приходить, даже если она занята. У них напротив входной двери в квартиру есть комната, называется — прабабушкина. Узкая, как коридор, тёмная, холодная. Там никто не живёт, на кровати обычно лежат вещи: зимние летом, летние зимой. В прабабушкиной комнате можно прятаться и играть во всякие страшилки, что мы с Ли и делали, когда были младше. Недавно я с удивлением узнала, что раньше в этой комнатушке действительно жила прабабушка Ли. А теперь здесь можно ночевать родственникам и друзьям семьи. Или не ночевать, а просто сидеть на старом шатком стуле у окна, если нужно убежище от всего мира.

А мне сейчас очень нужно именно такое убежище!

Я жму на кнопку звонка. Дверь открывает Эльвира.

— Здравствуй, Вика. У тебя что-то случилось? — спрашивает она.

— Я просто в гости пришла. Можно?

— Да, но у Лизы сейчас английский…

— Я могу подождать в комнате прабабушки. Мне разрешают.

— Ой, как неудобно. Я как раз заняла её, чтобы никому не мешать. Купила новые карточки и изучаю.

Эльвира, когда приезжает к Ли, ночует на диване в просторной кухне-столовой, ей там нравится больше, чем в прабабушкиной комнате. Но днём кухня-столовая принадлежит всей семье. Уединиться там нельзя.

— Я посижу на кровати, послушаю музыку. В наушниках, конечно, — говорю я.

— А на кровати гора вещей… Но ты проходи, сейчас что-нибудь придумаем.

На кровати в самом деле полно коробок и пакетов. По широкому деревянному подоконнику Эльвира раскидала свои открытки. Пока я снимала верхнюю одежду и мыла руки, она уже успела притащить второй стул — для меня.

И вот мы сидим рядом. Эльвира с восторгом перебирает открытки, как маленький ребёнок, а я таращусь в окно и жду удобного момента, чтобы достать телефон и начать слушать музыку. Но Эльвира всё время что-то спрашивает, и мне приходится участвовать в разговоре — мычать и кивать.

Окна в квартире Ли выходят на улицу. Перед окном прабабушкиной комнаты растёт клён. Летом и в начале осени он закрывает обзор. Если распахнуть рамы и сесть на подоконник, то кажется, что спрятался от всех в домике на дереве. Но сейчас начало зимы, хотя снега ещё нет. В ранних вечерних сумерках по улице туда-сюда носятся машины. По противоположной стороне идут пешеходы, а чтобы увидеть пешеходов на нашей стороне улицы, нужно высунуться в окно, но Эльвира не позволит. И вообще, она уверена, что я внимательно её слушаю и рассматриваю открытки.

— Одну выберешь ты, другую — я, а третью мы достанем вслепую, — доносится до меня её голос.

Мне бы сейчас в домик на дереве, спрятаться от всех. Не задумываясь, беру с подоконника открытку, на которой нарисованы деревья.

Надеюсь, Тардис и вправду удастся починить и мама на меня не сердится.

Эльвира тоже выбирает из кучи открытку, потом всё перемешивает, ещё раз перемешивает, и ещё раз, и просит меня закрыть глаза и вытянуть любую наугад.

И вот на подоконнике в ряд лежат три картинки. На моей нарисован лес, на Эльвириной — ребёнок в летней одежде, а на последней — собака, бегущая по зелёной лужайке.

— Что ты видишь? — спрашивает Эльвира. — Какая история здесь изображена?

Мне лень сочинять, я говорю первое, что приходит на ум:

— Девочка пошла в лес, и её укусила собака.

По улице проезжает красивая ярко-красная машина, такая чистая и блестящая, словно игрушечная.

— А я вижу ребёнка, который потерялся в лесу. А собака его нашла, — говорит Эльвира.

— И покусала, — мрачно добавляю я.

— Нет. Она его спасла, — возражает Эльвира. И вдруг восклицает горячо: — Это была самая лучшая в мире собака!

Ого, что-то новенькое… Я поворачиваюсь к Эльвире. И она начинает объяснять:

— Её звали Дейзи. Однажды я потерялась в лесу, мама с папой пошли гулять с Дейзи и нашли меня. Если бы не собака, я бы навсегда потерялась. Она любила меня и хотела найти. А мама с папой пошли просто так, потому что детей положено искать, когда они теряются. Иначе соседи не будут с ними разговаривать. А будут разговаривать о них — какие плохие люди, бросили ребёнка умирать в лесу. Но у моих родителей уже был ребёнок, которого они любили. А я получилась случайно, и сразу было видно, что ничего путного из меня не выйдет.

Эльвира бормочет, как шаман, что-то втолковывает своим открыткам, совсем забыв про меня. Она говорит с родителями, и с собакой, и с лесом, и с ребёнком на картинке.

Так вот оно что! Бедная Эльвира! Вот не повезло, совсем как мне! Мне кажется, что она сейчас растворится в воздухе: просто провалится в чёрную дыру, как это бывает со мной.

— Пожар! — кричу я, чтобы избавить её от этой неловкой ситуации. Помогает.

— Где? — вздрагивает Эльвира и в воздухе не растворяется.

— Где-то пожар, — говорю я. — Вон, видите, поехала пожарная машина?

— Вижу, — говорит она и убирает открытки с лесом, ребёнком и собакой к остальным.

И тогда я решаюсь спросить:

— Эльвира, а вы… ну… возвращаетесь в тот лес, где вас нашла Дейзи?

— Не специально, но случается. Он рядом с нашей дачей. Иногда мы ходим за грибами.

Что ж… Значит, мой случай — особый. Но я всё-таки спрашиваю ещё:

— А если б вы смогли вернуться в прошлое, то что бы сделали?

— Я бы никогда не мучила Дейзи. Не таскала бы её за передние лапы, заставляя танцевать. Не завязывала на ушах банты. Дейзи всё мне позволяла. Тогда я думала — от слабости перед человеком. А теперь понимаю: из мудрости. Я для неё была не человеком, а маленьким человечком, человеческим детёнышем. Или даже щеночком. Неудачным таким щенком, который всё не взрослел.

Она точно не бывала в чёрной дыре. Иначе бы знала, что там ничего изменить нельзя.

— А тебя, значит, в лесу покусала собака? — словно продолжая свой рассказ, спрашивает Эльвира.

— С чего вы взяли?

— Ты посмотрела на карточки и сразу увидела эту историю. Собака была одна?

— А надо, чтоб меня обглодала стая?

— Что ты… Я просто спрашиваю, что за собака. Чтобы понять, что случилось… Может, она была бездомная. Или потерялась, испугалась. Она могла наброситься от страха.

— В моей истории никто не терялся! Собака была с хозяином! — говорю я.

— Прости, Вика. Это в моей истории все теряются.

— Я, может, тоже теряюсь! Если потеряюсь — не надо меня искать!

— Я подумала, что…

— Что меня даже насмерть не загрызли, а я ещё чем-то недовольна? — я повышаю голос, это невежливо, но говорить спокойно не получается. — На меня натравили собаку! Хозяин и натравил! Это я испугалась! Да, я сама виновата! Я трусиха!

Почти вижу, как Генрих летит на меня, сшибая папоротники. Тело напрягается, перехватывает дыхание…

— Ты была в лесу одна…

— Не одна!

— Подожди! — Эльвира тоже повышает голос. — Ты же сказала, девочка пошла в лес!..

— Она пошла с отцом! — кричу я.

Наверное, нас слышат все в квартире. И инквизиторша Ли у себя дома по скайпу. И прохожие на противоположной стороне улицы.

А я проваливаюсь в чёрную дыру.

Да, без всякой помощи со стороны незнакомых агрессивных собак, а просто из-за того, что слишком хорошо представила — словно увидела воочию — тот лес и ту поляну. И такое со мной уже бывало. Например, когда я пыталась доказать бабушке, что не швыряла в Генриха камни, не махала на него руками и вообще не проявляла в его адрес никакой агрессии.

Бабушка не поверила: «Не бывает, чтобы просто так, ни с того ни с сего. Ты что-то недоговариваешь». Я начала оправдываться, зачем-то вспомнила про коричневую нашлёпку. «А нечего было поднимать с земли что попало. Человек решил, что вы расхищаете его имущество, и спустил собаку. Сама виновата», — самодовольно усмехнулась бабушка.

Эта её усмешка была как удар ледяным ножом в сердце. Я снова увидела всё очень чётко: как я стою, как Генрих несётся на меня, и спасения нет… И провалилась. А в чёрной дыре ещё раз убедилась в том, что не швыряла камни и не махала руками.

Перед бабушкой потом пришлось извиняться за то, что я «вылетела из комнаты, хлопнув дверью». Надо же было такое выдумать! Наш разговор происходил на кухне у бабушки с дедушкой, где двери давно нет, вместо неё сделана арка. Надеюсь, перед Эльвирой мне извиняться не придётся.

Я снова иду по лесу. Стараюсь не думать о том, что меня ждёт. Ощущаю кожей тёплый солнечный луч. Чувствую подошвами неровность узкой, плотно утоптанной тропинки. Вдыхаю запахи хвои, мха, грибов и ягод. Высматриваю под ногами крошечных человечков, прислушиваюсь к лёгкой поступи хоббитов, ищу на стволах знаки, оставленные древними лесными людьми. Если включить все чувства на полную катушку, в те три или пять минут, которые проходят между падением в чёрную дыру и встречей с Генрихом, можно вместить целое счастливое лето! Такое, какого у меня никогда больше не будет. Наивное лето. Детское лето.

Но время неумолимо — даже в чёрной дыре. Снова кричит отец: «Не двигайся! Стой и не двигайся!» Но где же он? Я его не вижу. А Генрих всё ближе. И я делаю шаг, ещё один, потом запрыгиваю на пень. И краем глаза замечаю то, что видела и знала всегда.

«Медвежий турник» — или просто сосна, протянувшая над тропинкой ветку навстречу другой сосне. Отец отбежал назад и вскарабкался на эту ветку. Сидит наверху, в полной безопасности, и кричит, чтоб я не двигалась. А Генрих всё ближе. Он бежит на меня, вот он совсем рядом. Я слышу его дыхание, вижу бурую морду, стараюсь не смотреть на раскрытую пасть с красным языком и острыми белыми клыками. Я замерла, я всё делаю правильно, значит, всё будет хорошо? Но Генрих принял решение. Всё не будет хорошо. Укус, боль, а потом — словно онемение кожи. Как будто на кончиках зубов Генриха был обезболивающий состав. Я не чувствовала боли до тех пор, пока мы не приехали в больницу, но плакала всю дорогу. Оттого что сказка сломалась. И ещё из-за непоправимо испорченных джинсов. Я ведь была хорошей. Но почему всё закончилось плохо?

Чёрная дыра выплёвывает меня в прихожую в квартире Ли. Здесь темно, но я не включаю свет, хотя знаю, как это сделать. В глубине квартиры журчит джаз, пахнет жареной картошкой.

Пока я лежала в больнице, отец рассказал всем, как было дело. Он убедил и маму, и меня в том, что всё это время был рядом со мной, но ничего поделать не смог. Но теперь я вспомнила. Он сидел на дереве, в безопасности. А пёс нёсся на меня.

Я распахиваю дверь в комнату прабабушки. Там тоже темно. На фоне окна виден освещённый уличным фонарём силуэт Эльвиры.

— Отец был там! Со мной! — говорю я. — Он залез на дерево и кричал мне, чтоб я не двигалась. Но я испугалась и…

— И не ты одна, — замечает Эльвира. — Почему же ты считаешь себя виноватой?

Вместо ответа я зачем-то пересказываю ей всё, что со мной произошло. С того момента, как мы с отцом прошли под «медвежьим турником», до моей выписки из больницы. Вспоминаю даже, что больничная палата с решёткой на окне показалась мне тюремной камерой (я не уверена, что там была эта решётка, может, просто ветви кустов под окном так причудливо переплелись, но в моих воспоминаниях она реальна). Словно меня отправили в заточение, чтобы наказать за случившееся.

Эльвира — странная, и не стесняется этого, и я сама при ней перестаю стесняться. Даже плачу, и не просто роняю слёзы, а отвратительно шмыгаю носом и пускаю пузыри трясущимися губами.

Эльвира протягивает мне упаковку бумажных носовых платков, я пытаюсь успокоиться, но не могу. Пусть там, в лесу, я повела себя глупо, пусть я трусиха, и к тому же очень злая, потому что до сих пор придумываю всякие казни для Генриха и его хозяина. Да-да, и для ни в чём не повинного дрессированного пса, который просто выполнял команду. Но иногда после возвращения из чёрной дыры мне хочется умереть, потому что нет сил жить в мире, где это повторяется со мной снова и снова. Где отец, бабушка и прочие взрослые назначили виноватой во всём меня, а потом сделали вид, что ничего вообще не случилось.

Я жалею себя и жалуюсь на жизнь, а Эльвира терпит и не перебивает. Не произносит дурацких взрослых фраз типа «всё пройдёт», «в жизни всякое бывает» и самой отвратительной — «время лечит». С того случая в лесу прошло четыре года. Сколько раз я уже проваливалась в чёрную дыру? Время не лечит меня, а только делает больнее.

Эльвира молча сидит рядом в темноте, даже с утешениями не лезет, и непонятно, слушает или занята своими мыслями.

Но мне неважно, слушают меня или нет. Важно — что я наконец всё это высказала. Теми самыми словами, которыми об этом думаю. Ничего не приукрашивая и не скрывая (кроме падений в чёрную дыру).

— Я тебе очень сочувствую, — говорит Эльвира, когда потоки моих слов и слёз иссякают. Как будто ставит аккуратную точку.

Мы сидим у окна в сгущающейся тьме и молчим, каждая о своём.

Наконец я спохватываюсь. Сколько времени-то уже? Нашариваю в кармане телефон.

— Запиши мой номер, — говорит Эльвира. — На всякий случай. Вдруг ещё захочешь прийти… Мне приятно, что ты со мной посидела. Не люблю оставаться одна. Наедине с собой мне всегда так тошно. Как тогда, в лесу. В моём лесу.

Получается, что я не утомляла её своими жалобами на жизнь, а скрашивала одиночество. Хочется сделать для неё что-то хорошее, но что? И тут мне приходит в голову идея:

— А заведите собаку! С ней вы не будете одна! Только не мучайте, как в детстве.

Эльвира обещает об этом подумать и вместе со мной выходит в прихожую, чтобы закрыть входную дверь. Я прошу не рассказывать Ли о том, что приходила.

Я иду по холодной тёмной улице и раз за разом, с каким-то мрачным наслаждением, представляю, как отец карабкается на дерево. Ставлю этот эпизод на перемотку. Быстрее. Вперёд. Назад. Лазай-лазай. Вот бы отправить его в чёрную дыру, где он будет залезать на дерево миллион тысяч раз!

Генрих напал на меня не потому, что я притянула его своим страхом. И не потому, что не послушалась отца и запрыгнула на пень. А потому что не было у него выбора. Если хозяин крикнул «взять» — хорошая собака должна выполнять команду. Генрих, наверное, считал себя хорошей собакой. А кроме меня, «взять» на той поляне ему было некого.

То есть я стопроцентно не виновата в том, что случилось в лесу.

А кто виноват? Получается, что отец. Почему он не защитил меня? Ведь мог! Хоть бы на дерево подсадил, прежде чем лезть самому.

Но он испугался. Испугался и струсил. Не я, а он!

Пусть бы Генрих его и кусал! Его, а не меня!

Но Генриха натравил его хозяин, чокнутый выживальщик. Который собирался спрятаться от всех в своём дурацком погребе. Потому что сам всего боится! Увидел нас с отцом и испугался, что мы обнаружим его тайное убежище. И со страху дал собаке команду. Он трус! И это он во всём виноват!..

Тут я спохватываюсь. Что я сейчас делаю? Ищу виноватого. Совсем как бабушка, как отец, как все взрослые, которые назначают виноватым того, кто не может возразить.

А вот Эльвира хоть и взрослая, а обвинять меня не стала. Просто выслушала. Выслушала и услышала. Она — меня, а я — её. Интересно, сколько раз ей говорили: убежала в лес, сама виновата. А если бы даже и была виновата? Что, человека теперь пожалеть нельзя? На то, чтобы сказать «сочувствую», уходит столько же сил, сколько на «сама виновата». Если это так принципиально, можно сказать: «Хоть ты и виновата, но я тебе сочувствую!»

Сочувствую! Потому что тебе не повезло!

Я возвращаюсь домой, когда гости уже разошлись: мама пьёт чай, отец сидит перед телевизором и комментирует новости, перекрикивая ведущего.

Мне удаётся проскользнуть к себе в комнату, избежав объяснений. Сейчас ни с кем не хочется говорить. Столько мыслей в голове!

Мне просто не повезло. Пусть я схватила заклёпку, прыгнула на пень. Но ведь меня укусила собака! Мне было больно! Я имею право на жалость. И даже если никто другой не хочет меня жалеть, я сама могу сказать себе: «Вика, тебе не повезло. Это не потому, что ты какая-то не такая или сама во всём виновата. Просто ты случайно оказалась в неподходящее время в неподходящем месте. И к тому же в неподходящей компании».

И тут я внезапно понимаю, почему отцу и бабушке хочется назначить каждого, с кем приключилось что-то плохое, виноватым в его собственных бедах. Отец, такой взрослый, и бабушка, такая пожилая, всё ещё верят в детские сказки! В поверженное зло и торжествующее добро. Ведь если беда — это не наказание за плохое поведение, а случайность, то жить просто страшно! И зачем тогда быть хорошим, если всё непредсказуемо? Стараешься, стараешься, и вдруг реальность бьёт тебя по голове дубиной. Тут и сказочке конец!

Но даже если так, я всё равно останусь хорошей. Мысль о том, что ты хороший, поддерживает, когда всё остальное плохо. Я — хорошая. Со мной случилось плохое. Но я в этом не виновата.

Несколько дней привыкаю к мысли о том, что я не притягивала Генриха своим страхом. Он укусил меня, потому что у него просто не было альтернативы. Его спустили с поводка, и он достиг единственной доступной цели. Как самонаводящаяся ракета.

Когда я сообщаю о своём открытии Ли, её первый вопрос такой:

— А что твоя мама сказала?

— Откуда я знаю, что сказала мама? Думаешь, он признался ей, что сидел на дереве?

— Но ты же ей об этом расскажешь?

Радость, которая переполняла меня, сменяется тревогой. Мы с мамой о том случае в лесу вообще не разговариваем. Просто делаем вид, что ничего не было. Как будто всё забылось, всё прошло.

Но Ли права. Придётся испортить маме настроение. Мне опять придётся всё испортить, чтобы про меня перестали думать и говорить «сама виновата».

Я сижу на кухне, жду маму и думаю, с чего начать разговор. Как сделать так, чтоб она не заткнула уши руками до того, как услышит самое важное, и не сказала: «Я не хочу об этом говорить, чик-трак, я в домике!»

Как нарочно, мама приходит с работы весёлая, что бывает нечасто. Она порхает по кухне, готовит ужин, расспрашивает про школу. Вставляет в подаренную мною Тардис круглые плоские батарейки определённого вида, за которыми она специально зашла в часовой магазин. Прикручивает дверцу. И Тардис начинает подмигивать нам. Теперь пора.

— Мама, где ты была в тот день, когда меня покусала собака?

Вообще я не так прямолинейно хотела спросить. Мама садится за стол, и радость её улетучивается.

— В доме, — растерянно говорит она. — Прибиралась, не знаю, обед готовила… Ты всё никак не можешь меня простить за это?

— За что?

— Что меня не оказалось рядом… Я перед тобой так виновата! Но я же не знала… Как я могла предвидеть, что такое случится? Тем более, ты же пошла с папой…

— Ты не виновата! — поспешно говорю я и задаю главный вопрос: — А что он тебе рассказал? Ну, что случилось в лесу?

— Что собака… на тебя набросилась собака, папа не успел тебе помочь.

— А ты спросила, почему не успел?

— Был далеко… ну, на расстоянии, наверное… Всё произошло слишком быстро… Подожди, Вика, что ты мне хочешь сказать? Отца там не было?…

— Он там был и сидел на дереве!

— Вика!

— Ты не знала об этом? Он тебе не сказал? Я не сказала, потому что… мне было очень страшно, и я боялась вспоминать… Но теперь вспомнила. Он залез на дерево и смотрел оттуда, как меня пожирает собака по имени Генрих!

Мама сцепляет пальцы в замок. Говорит, что отец, наверное, думал, что я тоже успею залезть на дерево. Я пожимаю плечами. Мама расцепляет пальцы.

Да, конечно, он так и думал. А когда понял, что ошибся, было уже слишком поздно. Каждый может испугаться. Мама и сама не знает, как поступила бы на его месте. Под воздействием страха человек теряет способность рассуждать. Действует инстинктивно.

Ну, вот. Сейчас она договорится до того, что отец не виноват. И никто не виноват. Кроме меня, наверное.

— Но почему он мне этого не рассказал? — продолжает мама. — В тот же день, когда мы вернулись из больницы? Я бы всё поняла, я бы не винила его. Но он говорил, что ты сама во всём виновата. Получается, врал? Всё это время — врал?…

Я молчу. А что я могу сказать?

— …И сколько ещё было вранья, о котором я не догадывалась?

Отец возвращается с работы позже обычного. И уже по тому, как он вешает в прихожей одежду, с каким звуком ставит на пол ботинки, мы с мамой понимаем: у него очень плохое настроение.

— Жрать хочу! — сообщает он и идёт в гостиную. Включает там телевизор. Думает, что ему, как всегда, принесут ужин.

Но на этот раз никто не спешит его обслужить. Тогда отец заглядывает к нам на кухню.

— И? — произносит он. — Я минут десять назад сказал, что еду уже можно нести.

— Ты мне лучше скажи, — тихо говорит мама. — Тогда, в лесу, когда на Вику натравили овчарку, — где был ты?

— Где был я? Я был там! — кричит отец. — Это тебя там не было! Ты обед готовила!

— Вот именно, — не спорит мама. — Потому и спрашиваю. Ты ведь был далеко от Вики, так? Высоко сидел, далеко глядел? С высокого дерева, так?

— Я… да ты… Ты понимаешь, что ты мне говоришь?

Он рычит, упирается, заявляет, что я всё выдумала, что я всегда вру, с самого детства, что мама ещё хлебнёт со мной горя, я покачусь по наклонной, уже покатилась, потом меня в колонию упекут и правильно сделают, и что же я раньше-то молчала, и почему именно сегодня, и мы должны его тоже понять.

Но мы его не понимаем. Вообще.

— Испугался… это со всяким может случиться, — говорит мама. — Но почему ты не сказал, как это было? Ребёнок обвинял себя… Почему ты не объяснил Вике, что она ни в чём не виновата?

— А кто виноват? — орёт отец. — По-твоему, я виноват? И пусть все знают, что отец такой вот… По-твоему, ребёнку отца и уважать не надо?

— А за что? — встреваю я.

— Не вмешивайся, когда говорят взрослые! — спохватывается он. — Марш в свою комнату!

— Вика, останься, — удерживает меня мама. — Объясни, я хочу понять, почему? Мы обе хотим понять.

— Да, — вдруг соглашается он. — Вы должны понять. Вы обе должны понять… Но дайте мне поесть, я же с работы. Можно же по-человечески… Я всё объясню.

Мама ставит перед ним картошку с котлетами, салат. Он ест на кухне, не глядя на нас. Потом встаёт и относит тарелки в раковину. Сам моет посуду, тщательно скребёт сковородку щёткой. Пытается оттянуть разговор, понимаю я, или ждёт, что мы с мамой сорвёмся и скажем ему что-нибудь обидное, и можно будет предъявить нам претензии. Но мы ждём молча.

И он не выдерживает.

Говорит, что настоящий мужик сдохнет, а не отступит! А он отступил и не сдох. Разве мог он в таком признаться? И поэтому всё рассказал маме немного по-своему. Утаив одну существенную подробность. А потом они вдвоём рассказали мне. Я лежала в больнице, мне было всё равно. Меня вообще интересовала только игра в шарики, и я думала о сложном уровне, который мне не пройти, или о бонусных жизнях, которые удалось заработать. Короче, я поверила в то, что виновата одна и во всём, а значит, так мне и надо.

— Какой позор! Как я мог так поступить! Нет мне прощения! — отец проводит руками по. лицу, словно пытаясь вылепить из него новое, решительное и волевое. — Когда тот мужик заорал и отстегнул поводок, у меня включился режим самосохранения. Мои руки сами вцепились в ветку. Ноги сами побежали вверх по стволу. Я сидел на дереве и дрожал, да, я дрожал и боялся только одного — что собака подпрыгнет и ухватит меня за ногу. Но она выбрала тебя.

Я бы не назвала это выбором.

— Я не виноват, — продолжает отец, обращаясь ко мне. — Это всё страх. Животный страх. Я просто испугался, потому что я… Когда-то в детстве… Я точно так же боялся, когда твой дед приходил домой пьяный и бил меня.

— Ты боялся дедушку? — переспрашиваю я. — Он же такой… мирный.

— Это с годами он утих. А когда я был маленький, лупцевал и меня, и твою бабушку. Но перенесённые в детстве страдания меня не оправдывают. Что я за мужик? Как я мог!.. Что я за отец!..

Он быстро выходит из кухни, вытаскивает из кладовки стремянку и лезет на антресоли в прихожей. Достаёт чемодан. Начинает громко топать, ронять вещи, собирая самое необходимое, переспрашивая, где у нас лежит это, да где лежит то. Мы с мамой молчим. Слишком всё это не похоже на наш обычный семейный вечер.

— После того, что вы узнали обо мне, я ведь должен уйти? — заглядывает на кухню отец. — Или вы меня простите?

Он наливает воды в стакан и пьёт. Ждёт ответа. Я замечаю, что он успел переодеться в домашнее перед тем, как достал стремянку. И мама, видимо, тоже замечает это. Никуда он не собирается уходить! Ждёт, что мы его сейчас начнём удерживать, обнимать и всё закончится миром, дружбой и сахарным сиропчиком.

— Не уверена, — говорит мама. — Я бы простила трусость. Не каждому по силам поднимать батальоны в атаку. Но ложь простить я не могу.

Отец ставит на кухонный столик недопитый стакан.

— Какая ложь? — возмущается он. — Я же всё вам рассказал!

— Поздно, — качает головой мама.

— Вика, хоть ты будь умнее, объясни своей матери. Мы же близкие люди. Давайте помиримся, обнимемся. Я же вас так люблю! Ну, что мы из-за всякой ерунды ссориться-то будем? Правильно я говорю?

— Это не ерунда, — твёрдо отвечает мама.

И тут отец снова меняет тактику.

Что ж… здесь не ценят его искренности. Он к нам со всей душой, а мы… Больше он унижаться не станет. Мы ещё пожалеем!.. Жизнь всё расставит по местам.

Он вытряхивает из чемодана вещи и начинает собирать его уже по-настоящему. Чемодана мало, поэтому отец достаёт ещё рюкзак и сумку для ноутбука. Собираясь, ходит мимо нас, смотрит сквозь нас. Уходит, не попрощавшись. Хлопает дверью.

Обиделся. На себя пусть обижается. Мог бы сам нам рассказать, что испугался Генриха!

Ну да, я тоже его испугалась. И каждый раз в чёрной дыре я переживаю этот страх заново. Может, отцу было так же страшно? Значит, страх — совсем как чёрная дыра? И хочешь поступить правильно, а вместо этого лезешь на дерево, оставив дочку на съедение собаке? Это и есть «животный страх», о котором он сказал? Когда отключается разум, тобой правят инстинкты.

Допустим. Но дома-то отцу ничего не угрожало. А он продолжал бояться. Только это уже был не животный страх, а вполне человеческий. Отец боялся, что его обвинят, что перестанут уважать, призовут к ответственности. И он решил лгать, чтоб выглядеть хорошим в глазах окружающих.

Теперь понятно, почему он постоянно ко мне придирался: из-за меня он чувствовал себя плохим человеком, вруном и трусом. А если убедить себя в том, что дочь плохая, ужасная, вечно позорит отца, то так ей и надо.

Каждое утро он просыпался и делал выбор: врать про тот случай в лесу мне и всем вокруг. А ведь у него было столько времени на то, чтобы решиться и сказать правду!

Кажется, что это ничего бы уже не изменило, — но нет! Я бы хоть не считала себя главной причиной собственного несчастья. И остальные — бабушка и другие взрослые — перестали бы наконец меня обвинять.

Вместо меня они бы накинулись на отца.

Но если бы так случилось, я бы заслонила его и сказала: «Он не виноват. Он просто испугался! Я тоже испугалась. Нам не повезло, но мы хорошие!»

Однако всё пошло не так. И теперь ничего не поделаешь. Искать виноватого некрасиво, но обманывать ещё хуже. А отец обманывал. Меня, маму, всех вокруг. Так что всё-таки — виноват.

— Не могу представить, что твой дедушка бил их, — со вздохом говорит мама. — Просто в голове не укладывается. Кто угодно, только не он.

— Может, он и тут наврал, — мрачно говорю я.

— Нет, ну это чересчур даже для него! — возражает мама. Но не слишком уверенно.

По школе пронёсся слух, что на Новый год спортивные полубоги едут за город со своими девушками. И у них осталось ещё несколько мест для счастливчиков.

Моё сердце бьётся ровно. Я как будто смотрю кино: да, очень хотелось бы обнять главного героя, прижаться щекой к его куртке. Но это же на экране, не по-настоящему! Он же выдуманный! Пусть не сценаристами, а мной, но какая разница.

Я всё выдумала про Краша. И Ли про Рыжего — тоже. Они совсем не такие, эти старшеклассники со спортивной площадки за школой. Не хуже, чем мы вообразили. Просто — другие.

А как можно любить человека, которого ты совсем не знаешь?

— Вика, ты где будешь отмечать Новый год? Тебя за город берут? — спрашивает Ксюша. Знает, что не берут, — просто поиздеваться решила.

— Я даже не знаю, где буду сегодня ночевать, — отвечаю я с интонациями межзвёздного бродяги.

Ксюша молча отходит. Теперь будет рассказывать всем, что я не ночую дома.

— А правда, переночуй у меня! — шепчет мне на ухо Ли. — Тебе ведь мама разрешит! Ты всё мне расскажешь…

После школы мы с Ли сразу идём к ней. У Ли всё как обычно, но предновогоднее безумие поселилось и в этом доме: её мама заказала десяток разных гирлянд и теперь ходит по комнатам, прикидывая, что и где будет висеть.

За обедом мы с Ли вдвоём сидим за столом в их просторной кухне-гостиной, и я рассказываю ей обо всём. Потом звоню маме и спрашиваю насчёт ночёвки. Она согласна. Ей надо собраться с мыслями и силами. Отец достаёт её через почту и соцсети. Она его банит в одном окне, а он вылезает из следующего. Невозможно это терпеть!

Да, недолго он молча игнорировал нас: вчера, за полночь, прислал маме две смс. Ещё три — сегодня с утра. Мама удалила их, не читая, а потом заблокировала его номер. Тогда он написал мне: «Вика, повлияй на маму. Мне пора возвращаться домой». И отдельным сообщением: «Что люди скажут?»

Я ничего отвечать не стала и маме об этих смс не рассказала. «Повлияй» — словечко из старых фильмов, в которых хорошие парни и девушки влияли на плохого, и он исправлялся. Это на отца надо повлиять! Чтоб он не лазал по деревьям, когда на него и его дочь натравили собаку! А если уж залез — то чтоб сразу в этом признавался!

— Ну что, разрешили тебе? — спрашивает Ли. — Тогда выбирай, где будешь спать: здесь или в комнате прабабушки?

Эльвира сегодня ночует у себя, её диван собран и накрыт индийским вышитым покрывалом.

— Давай у прабабушки, — говорю я.

Мама Ли выходит на кухню и сообщает, что закончила развешивать гирлянды: пусть уже сейчас радуют, что им зря лежать. У неё ничего не пропадает зря. Нас она тут же пристраивает чистить овощи.

После ужина мне звонит дед.

— Рассказывай, что там у вас произошло, — говорит он.

Я так привыкла «не выносить сор из избы», что в первое мгновение прикидываю, как выгородить отца, чтобы дедушка о нём не подумал плохого. Но погодите-ка! Враньё вышло из семейного чата! Убежало, хлопнув дверью!

— Отец обманывал нас всё это время, — говорю я. — А мы его… разоблачили.

— Ах, вот оно что! — дед понимает меня по-своему. — Туда бы и съезжал. А то свалился вчера нам на голову, толком ничего не объясняет, устал, проголодался, все дела. Я с ним сейчас поговорю.

Утром меня будит звонок отца. Пока я соображаю, как очутилась в комнате прабабушки Ли, отец вываливает мне на голову кучу информации.

Он бы ни в коем случае не стал меня тревожить, если бы мама его не заблокировала. Было бы здорово, если бы я сейчас передала ей трубку, он бы сам всё спокойно объяснил, не отвлекая меня от сборов в школу. Ах, мама не может говорить? Не может или не хочет? Что ж.

Он провёл бессонную ночь и понял, как был неправ. Он поживёт у родителей, ведь семья — это самое важное, он всегда это говорил. Он взял на сегодня выходной, чтоб забрать свои вещи и не беспокоить нас до тех пор, пока маме не надоест корчить из себя обиженку. Я должна её предупредить, чтоб его визит не стал для неё неожиданностью и она не кинулась устраивать истерики.

Истерику с хлопаньем дверью в последний раз устраивала точно не мама, но ОК.

Я звоню маме. Она тоже хотела взять выходной. Но раз отец явится за вещами, она лучше поедет на работу. Нет никакого желания видеть этого человека и слышать его оправдания.

И никто не позаботился о том, чтобы выходной сегодня был у меня! Это ведь взрослые расстаются, страдают и выясняют отношения. А мне ещё нет восемнадцати, значит, серьёзных чувств у меня быть не может.

Наверное, будь у нас настоящая, крепкая, дружная семья, я бы тоже потребовала себе выходной, даже десять тысяч выходных, и рыдала не переставая. Но мы и раньше были каждый сам по себе, так что особо ничего не изменилось.

Скрипит старый паркет — наверное, призраку прабабушки не очень-то нравится, что я заняла её комнату, ведь мы с ней не родственники.

Убираю постель, одеваюсь, умываюсь, мы с Ли завтракаем и отправляемся в школу.

— Ну, и где же ты сегодня ночевала? — противным голосом спрашивает Ксюша.

— У меня, — отвечает Ли. — Вопросы?

— Есть, конечно, вопросы, — ухмыляется Ксюша. — Но я лучше промолчу.

В школе надо выключать звук телефона — иначе отберут. На каждой перемене я замечаю, как растёт количество пропущенных звонков. От отца. От деда. От бабушки. С какого-то городского номера — наверное, из квартиры бабушки и дедушки. Разбирайтесь сами, а? Вы всё-таки взрослые люди!

Выйдя из школы, звоню маме, хотя от неё был только один звонок.

— Я дома, — говорит она. — Приготовься, тебя ждёт сюрприз.

Судя по её голосу, сюрприз будет не из приятных.

Ли провожает меня до дверей квартиры, привычно зачищает местность: мне ещё только не хватало сейчас провалиться в чёрную дыру. Ли уверена, что с этой проблемой покончено, ведь я вспомнила, что заставляло меня возвращаться туда снова и снова. Но я сомневаюсь. Это всё добрые сказки со счастливым концом, в моей жизни так не бывает.

Я открываю дверь своим ключом. В прихожей пусто: нет полки для обуви и всей отцовской одежды. Я иду в гостиную. Исчезли новый телевизор, диван, обеденный стол. В ванной нет стеклянных полочек и бельевой корзины. Из кухни уехали микроволновка и кофеварка. В квартире стало свободно и гулко.

А вот зеркало в форме сердца так и висит в прихожей. Наверное, отец побоялся разбить его по дороге.

Мама сидит за столом на кухне и тихонько смеётся.

— Встретила на лестнице соседку с седьмого этажа, она таким испуганным голосом спрашивает: «Вы что, из-за меня переезжаете? Но я же собаку в наморднике вывожу!» Оказалось, этот человек вывозил наши вещи с грузчиками. Натоптали в прихожей, не убрали за собой, — говорит она, и улыбка сразу пропадает с её лица. — Не ожидала от него такой мелочности. Он так красиво ухаживал: приезжал за мной на машине, всегда с букетом цветов. Отвозил домой. Мы гуляли за городом. Он предупреждал все мои желания, это было как в кино! И куда всё делось?

Дедушка любит производить впечатление: когда после уроков я выбегаю из школы, он сигналит мне с противоположной стороны улицы, где его машина припаркована вторым рядом. Прощаюсь с Ли, которая посвящена в тайну кофеварки, и бегу к нему. Дедушка разворачивается, мы проезжаем мимо школы, и я вижу в окно удивлённое лицо Ксюши: она знает, как выглядит машина моего отца, а я сажусь в совсем другую. «Что же скрывает наша Вика? — наверное, думает Ксюша. — Не ночует дома, уезжает неизвестно с кем!»

Знаю, что пойдут сплетни, которые прибавят мне популярности в глазах тех, чьё мнение меня не волнует. Но это неважно. Важно, что завтра мама сможет позавтракать так, как она привыкла.

Сегодня утром мама пыталась сварить кофе в маленьком ковшике, в котором обычно мы варим яйца.

— Даже турку забрал, которая во-он там на полке стояла, медная такая, с узорами. Помнишь, ему привезли откуда-то? — сказала она. — Надо же, сколько ненужных вещей было в этом доме. Зато как свободно и легко дышится без всех этих пылесборников!

Кофе выкипел, мама вылила содержимое ковшика в раковину и объявила, что купит стаканчик по дороге. Потому что теперь она никому не обязана отчитываться в своих расходах.

Я сочувственно промолчала, хотя уже знала, что, пока она будет на работе, мой волшебный дедушка привезёт нашу старую кофеварку.

Но дедушка оказался мегаволшебным: старьё он оставил отцу, а нам купил новый никелированный кофейный автомат с целым набором капсул. Вставляешь капсулу — получаешь такой кофейный напиток, который хотел. И даже какао можно сделать.

Мы с дедушкой, чтоб освоить агрегат, делаем мне какао, а ему — кофе с молочной пенкой.

— Надо попробовать, люди хвалят, — поясняет он, делая глоток. — Да, отстал я от жизни. Но главное, чтоб твоей маме понравилось.

— Это, наверное, жутко дорогая вещь! — говорю я.

— Не дороже денег, — отвечает дед. — И потом, мы ведь ничего не подарили твоей маме на день рождения. А микроволновка на Новый год будет, договорились? Мне ещё надо изучить рынок. Но отец твой… хорош гусь! Сколько раз я ему говорил? Настоящий мужик последнее из дома не вынесет, слабого из дома не выгонит, руку на беззащитного не поднимет.

— Но ты же сам! — вырывается у меня то, о чём я старалась не думать все эти дни. — Бил и его, и бабушку, когда возвращался домой пьяный.

Дедушка замирает посреди кухни с чашкой кофе в руке. Втягивает голову в плечи. Кажется, что ему не хватает воздуха. Ведь от кофе у пожилых поднимается давление, наверное, ему плохо и он сейчас рухнет на пол! А я не умею оказывать первую помощь! Но дедушка на пол не падает, садится на стул напротив меня и говорит:

— Я никого в своей жизни не бил. Ясно? Меня — били. Я — нет. У бабушки спроси, если мне не веришь. С чего у вас с отцом вообще пошли такие разговоры?

— Он просто объяснил, что с детства боится всякой агрессии. И поэтому залез на дерево, когда на нас натравили собаку.

— На какое ещё дерево? Что ты несёшь?

Дедушка, значит, до сих пор не в курсе, почему мы с мамой больше не хотим видеть отца. Приходится рассказать.

Дедушка молча слушает, заправляет в кофейный автомат капсулу с самым крепким кофе и выпивает его горячим, без сахара.

— А вот такой вариант мне нравится! — говорит он, отставляя чашку.

В животе у меня урчит. Я спохватываюсь, что и сама не обедала, и деду ничего не предложила. Быстро разогреваю на сковородке куски курицы в панировке, открываю банку с фасолью.

— Нет, ну каков враль! — восклицает дедушка, расправляясь с едой. — Плохо то, что он струсил, но то, что врал — вдвойне плохо. А нам знаешь, что сказал? Что у твоей мамы после дня рождения начался какой-то кризис среднего возраста, и она предложила ему пожить отдельно. Просто так. Без всякого повода с его стороны. И он подчинился, потому что с женщинами не спорит.

— Всем про всех наврал! — говорю я.

— Причём смотри, как хитро всё придумал, — качает головой дед. — И мы с бабушкой его пожалели, и вы, наверное, тоже. Расчёт у него был такой: мы сердимся на твою маму за то, что она просто так выгнала из дома нашего сына, вы сердитесь на меня за то, что я избивал жену и ребёнка, и друг с другом мы никогда это обсуждать не станем. А мы вот обсудили.

Я вспоминаю, что не подала к обеду хлеб, бегу к хлебнице, обнаруживаю, что плетёнка, в которой мы ставили хлеб на стол, тоже исчезла, кладу ломти на чистую тарелку.

— Маслица бы ещё к нему, сливочного, — говорит дед.

Я достаю из холодильника масло, из ящика стола — нож, отдаю всё это деду и говорю:

— По-моему, он такое про тебя придумал, чтоб на твоём фоне выглядеть безобидно. Всего-то один раз отдал меня на съедение собаке. Но не бил же!

— Он даже не придумал ничего, а просто поменял местами, — отвечает дед.

— В смысле? — не понимаю я.

— В смысле таком, что я-то его в детстве и пальцем не тронул. А вот мой отец избивал меня как жучку. А когда меня под рукой не было — доставалось маме.

— Так это что, отец присвоил твою историю? — возмущаюсь я.

— Вот так, подруга, — говорит дед. — Но теперь мы во всём разобрались.

Он поднимается из-за стола, ставит посуду в раковину и делает себе ещё одну чашку крепкого кофе.

А потом приходит с работы мама. Она заходит на кухню, здоровается с дедушкой, а потом видит наше новое кофейное чудо. И лицо у неё делается такое… такое… Наверное, когда отец дарил ей самые первые букеты, она на них глядела с таким же восторгом.

— Спасибо! Но зачем же вы… Да это же просто мечта! — бормочет она.

— Такое впечатление, что раньше я пил не кофе, а жжёную водичку. Попробуйте вот этот, без молока. Тут даже без кофеина где-то был, но это же ерунда, согласитесь?

Пока они обсуждают кофе и его разновидности, я потихоньку ускользаю к себе и набираю бабушкин номер.

— Что с дедом? — спрашивает она, даже не поздоровавшись.

— Всё хорошо. Сидит на кухне, пьёт кофе.

— Так давно его нет, я уже стала волноваться1. Гоните его домой.

— Бабушка, — говорю я. — Когда моего отца били в детстве, он плакал или терпел?

— Кто его бил? Он не рассказывал ничего! Во дворе у нас были хулиганы, но он с ними не связывался…

— Не во дворе. Дома.

— Дома? Какой дурак домой хулиганов приведёт? Нет, у нас только приличные были гости. И в семье никогда друг на друга руку не поднимали. Такое ведь от людей не утаишь. В нашем доме никаких драк не было.

— Может, пока ты не видела, дедушка его колотил?

— Ещё чего удумала! Не бывает у нас такого, чтобы я что-то не видела. Я за твоим дедом следить начала ещё до нашей свадьбы.

— Бабулечка, ты у меня самая лучшая! — быстро говорю я, пока бабушка не начала выяснять, к чему весь этот разговор. — Ну всё, целую-обнимаю, дедушка собирается уходить, пойду попрощаюсь.

Двое против одного. Бабушка подтвердила дедушкины показания, а вот отец, получается, снова наврал.

Вечером звонит отец: я забыла занести его номер в чёрный список, как советовала мама.

— Вы что, так и будете ненавидеть меня до конца жизни? — срывающимся голосом кричит он. — Мне теперь до смерти перед вами на коленях ползать, извиняться? Сколько можно попрекать меня прошлым? Я уже попросил прощения!

— У деда прощения проси, — не сдерживаюсь я. — У деда, который тебя бил. Только ведь он тебя не бил, правда? Ты извинился перед нами за одно враньё — и тут же придумал другое!

— Ну, ты и… — отец замолкает, подыскивая подходящее слово. Но не находит. — Вырастешь — будешь хуже своей матери.

И даёт отбой. А я добавляю его номер в чёрный список.

Новый год настанет через два дня, но я не ощущаю приближения праздника. В детстве я ещё верила, что придёт Новый год и всё изменится: плохое станет хорошим, а хорошее — просто прекрасным. Но в нашей семье чудес не происходило. В этот день, как и в любой другой, каждый был сам по себе, и даже сидя за общим столом, мы думали о своём.

Когда отец от нас уехал, выяснилось, что он очень много ел. Раньше родители по выходным или вечером в пятницу ездили на машине в супермаркет и покупали продукты на целую неделю. Прошла неделя, вторая на исходе — а холодильник ещё не опустел. Мама сказала, что теперь мы с ней сами будем покупать продукты, и не в гипермаркете, а в магазинах шаговой доступности, чтобы не тащить сумки далеко.

На новогодний стол мы поставим только то, что сами любим, и будем вместе смотреть кино. Список фильмов пока обсуждается, а вот меню мы уже составили и отметили галочками то, что нравится и мне, и маме. Это необычно — выбирать еду и знать, что твой выбор будет учтён. Ведь раньше праздничный стол должен был соответствовать вкусам отца. А мы уж постольку-поскольку.

Сегодня я спала сколько хотела: школа разжала объятья до следующего года и отпустила нас на волю. На кухне меня ждут хлопья (мой завтрак) и список продуктов, которые нужно купить.

Папа Ли говорит, что за самое сложное или неприятное дело надо браться с утра. Сделал и забыл, а не тянешь за собой весь день эту обязанность, как каторжник ядро. Поэтому, расправившись с хлопьями, я быстро одеваюсь и бегу за продуктами.

Магазин встречает меня толпой бабулек и новогодней музыкой из динамиков.

Когда родители иногда брали меня с собой за покупками, мне всегда удавалось получить хоть блокнот, хоть необычную ручку или смешную чашку по скидке. Но здесь меня ждёт разве что шоколадка у кассы.

Тележек свободных нет, приходится брать корзину, в которую помещается не всё. Пытаюсь пробиться через ряды бабулек обратно к входу в торговый зал, чтоб взять ещё одну корзину, но вовремя понимаю, что и так с трудом тащу то, что набрала. С машиной не возникало проблем: все покупки, какими бы тяжёлыми они ни были, она легко привозила к дому. Понимаю, что придётся идти в магазин второй раз, снова стоять в старушечьей очереди и слушать старушечью музыку.

Дотащив покупки до квартиры и раскидав их по полкам холодильника, я отправляюсь в другой ближайший магазин. До него не сильно дальше, чем до этого, но вдруг будет не так тесно и уныло?

Я выхожу из дома, иду в противоположном направлении. Миную автобусную остановку и сворачиваю на улицу, которую мама называет аллеей, потому что по обе стороны от тротуара там посажены деревья. Летом они смыкают кроны у тебя над головой, и кажется, что идёшь по зелёному коридору. Но сейчас зима, и над моей головой только серое небо и голые ветки, не прикрытые даже снегом.

Чтобы не поскользнуться на льду, я гляжу под ноги, и не успеваю заранее заметить опасность. А потом уже поздно: прямо на меня бежит огромная, размером с тигра, овчарка. Ну, хорошо, обычная, даже, может, средних размеров, просто я давно так близко не видела крупных собак.

И снова такой привычный набор ощущений: перехватывает дыхание, начинает часто-часто биться сердце, в глазах темнеет, и я снова проваливаюсь в чёрную дыру. Эй, дети, кто просил у деда-мороза кусочек лета? Только не я. Только не такой кусочек.

Вместо сумки у меня в руке — корзинка, на голове вместо капюшона — красный платок, а кроссовки, в которых мёрзнут ноги, сменили резиновые сапоги, в которых ноги, наоборот, потеют.

Обманчивое тепло и привычные запахи. Интересно, что ждёт меня дальше? Вдруг этот клубок размотается окончательно, отец слезет с «медвежьего турника», Генрих убежит охранять будущий бункер, а его хозяин выйдет из-за деревьев, подойдёт и пожмёт мне руку? «Ты победила», — скажет он. И игра на этом закончится.

Но всё повторяется по привычному сценарию. И хоть я снова замечаю, как отец у меня за спиной карабкается на дерево, это не отменяет Генриха… и вообще ничего не отменяет.

Вернувшись, обнаруживаю себя около нужного магазина. Спасибо, что хоть аллея с собакой осталась позади. И почему я решила, что теперь, когда вся правда выплыла наружу, в чёрной дыре что-то изменится? Похоже, она со мной навсегда. Что ж.

На стеклянной двери магазина наклейка: перечёркнутая собака в красном круге. Пошатываясь после пережитого, захожу внутрь.

В этом магазине музыка такая же, как в предыдущем, но хоть играет потише. Зато посетителей больше, и это не только бабульки.

Наполняю корзинку продуктами, оставшимися в списке: получается тяжёлая, но лучше я доволоку всё за один раз, чем приду сюда снова. Этот магазин, а заодно и аллея наносятся на внутреннюю карту опасных мест.

В очереди слышу, как две тётки обсуждают собачницу, которая спускает овчарку с поводка прямо во дворе, где гуляют дети. К разговору присоединяется бабка из соседней очереди, и я с удивлением понимаю, что не одинока: многие пугаются, когда прямо на них бежит крупная собака без намордника. Это что же, я почти нормальная, что ли? Ну, если не считать чёрной дыры.

Я расплачиваюсь, роняю упаковку с чипсами и рулоны туалетной бумаги, чуть не забываю взять сдачу. Люди ворчат: девочка, не задерживай очередь!

Кое-как запихав всё в сумку и пакет, который дал мне кассир, я направляюсь к выходу. И не могу заставить себя выйти из спасительного магазина. Наклейка с перечёркнутым изображением собаки — как волшебный амулет. Здесь, внутри, я в безопасности. А на улице — кто знает — вдруг та овчарка всё ещё бегает там?

В магазине тесно. Люди обходят меня, отталкивают, задевают сумками, ругаются.

Чем дольше я стою, тем прочнее прирастают к полу ноги. Я пускаю корни и останусь тут навсегда. Буду новогодней ёлочкой, а в сумке и в пакете — мои подарки для детишек. Кто хорошо себя вёл — получит чипсы, кто плохо — сеточку с тремя головками чеснока, а кто объедается за новогодним столом — пусть возьмёт упаковку туалетной бумаги.

Мимо меня проходит уборщица.

— Девочка, у окна встань, там не затолкают.

Я подхожу к широкому окну и ставлю сумки на низкий подоконник. По улице идут люди, едут автомобили. Где-то там бегает собака без поводка и намордника, которую боится весь двор.

Я достаю телефон и звоню деду.

— Привет, принцесса! — заплетающимся языком отвечает он. Всё понятно, уже празднует Новый год, за руль ему нельзя.

— Подарок готов, — переходит на шёпот дед. — Я не под… не подведу!

На заднем плане что-то булькает и звякает. А кто уверял, что теперь будет пить только кофе?

Я прощаюсь и даю отбой.

Можно позвонить отцу. Он, наверное, будет счастлив узнать, что без него мы не справляемся. Приедет — я уверена — так быстро, как сумеет. Поможет мне дотащить до дома сумки. Сходит со мной за ёлкой, мы вместе её украсим. Потом съездим в гипермаркет, купить то, чего не бывает в магазинах шаговой доступности. А вечером он уже не уедет обратно к бабушке с дедушкой. Потому что он ведь такой хороший, и вообще, что было — то прошло, давайте жить как раньше. Ну-ка, жена, что у нас на ужин? И мама — может, и не простит его, но смирится. Она не умеет спорить, её главная стратегия — отойти в сторону и согласиться с собеседником.

Нет уж.

В конце концов, не будет же та овчарка носиться по всему району целый день! Я отлипаю от окна и выхожу из магазина вслед за большой компанией незнакомых старшеклассников: словно прячусь за их спинами.

Оглядываю местность. Намечаю основное направление движения и путь к отступлению.

С тяжёлой сумкой и полиэтиленовым пакетом, ручка которого впивается в ладонь, я дохожу до противоположного конца улицы, сворачиваю и возвращаюсь домой окольным, но безопасным путём. Через каждые тридцать шагов останавливаюсь, чтобы передохнуть и поменять руки, но это не помогает. Понимаю, почему старухи ходят в магазин с сумками-тележками, и думаю, что куплю маме в подарок на Новый год не очередной крем для рук, а такую вот тележку. А к ней — виниловую наклейку с изображением Тардис. Сумка-Тардис: а что, свежая идея! Пользоваться ею будем по очереди.

Обычно 31 декабря в нашем доме начиналось с криков.

Родители всегда брали на этот день выходной и принимались готовиться к празднику с самого утра, так что к двенадцати часам ночи от праздничного настроения не оставалось и следа.

Каждый раз я надеялась на новогоднее чудо. Что я, например, проснусь в тишине и в тишине засну. И в этом году чудо произошло!

Я просыпаюсь в тишине. Мама на работе, на столе записка: что можно есть, что оставить на вечер, когда поставить вариться рис, как его пробовать и снимать с огня, что достать из морозилки к маминому возвращению.

В квартире гулко и тихо. Включаю музыку, не таясь. Я не из тех, кто выставляет колонки в открытое окно, но иногда хочется, чтоб музыка звучала вокруг меня. Мы с ней совершенно свободны! И даже когда к трём часам дня с работы приходит мама, музыку не отправляют в мою комнату, не запирают в наушники. Как ни в чём не бывало, она струится и скачет по квартире.

Мама занимается праздничным столом, я — украшением жилища. Достаю, собираю и наряжаю искусственную ёлку, которую мы ставим, когда не успеваем купить настоящую. То есть почти всегда.

С ёлкой и праздничным столом мы управляемся быстро: неужели раньше скандалы отнимали так много времени? Мама даже сама накрутила целую миску роллов с лососем, огурцом, креветкой и авокадо! Когда-то давно она купила и бамбуковый коврик, и посуду: всякие там палочки, плошки для соевого соуса и васаби, плоские прямоугольные тарелки с загнутыми краями, и так далее. Но отец не любил такую кухню, и роллы были в нашем доме редкостью. Зато теперь наедимся!

До полуночи ещё куча времени, а к празднику всё готово. Мама предлагает немного прогуляться, мы одеваемся и выходим на улицу.

Раньше, когда я была маленькой, мы гуляли всей семьёй. Но после того случая в лесу я не могла уже доверчиво бежать за родителями, как хвостик. Целые улицы и кварталы попали в список опасных объектов, и идти туда я отказывалась. Родители меня не понимали (или делали вид). И после того, как две или три прогулки закончились столь популярными в нашем доме скандалами, я больше не соглашалась выходить с родителями. Ну, и они гулять тоже перестали.

Гулять вдвоём с мамой проще. Я говорю: «По аллее не пойдём, там бегает овчарка без поводка и держит в страхе весь двор». — «Веди меня туда, где нет овчарок», — спокойно отвечает мама. И мы обходим все опасные объекты!

А что, если мы сейчас встретим Краша? В Новый год всё возможно, и вдруг он поздоровается, а я тогда тоже поздороваюсь и пожелаю ему — чего? Ничего я ему желать не буду, ведь он ещё утром уехал с остальными старшеклассниками отмечать Новый год за городом.

— Ты скучаешь по нему? — спрашивает мама. Как только догадалась?

— Не-а, — мотаю головой я и пытаюсь перевести тему. — Через этот двор не пойдём, там я один раз видела человека с двумя собаками на очень длинных поводках. Вот здесь свернём, это безопасная улица.

Мама послушно сворачивает, но с темы не сдвигается:

— А я скучаю. По своей привычке. Вот мы вроде бы постоянно ругались — но я всегда была… при деле, что ли. А теперь впереди столько праздничных дней, и что я буду делать? Меня пугает свободное время.

Вот я глупая! Мама ведь и не знает про спортсменов с площадки. «Скучаю» — она имела в виду отца.

— В любой непонятной ситуации — слушай новый плейлист! — делюсь я своей личной, выстраданной мудростью.

— Не могу я музыку слушать, когда в голове столько мыслей. Отвлекаюсь. Надо на чём-то сосредоточиться.

— Видеоигры? Или вот шарики — отличная игра. Чуть отвлеклась — всё, проиграла в момент.

— Но ты честно не скучаешь по отцу? Я не лишаю тебя общения с ним?

— Мам, ну ты чего? Мне сколько лет? Ничего ты меня не лишаешь.

— Но я просила тебя занести его номер в чёрный список…

— Ага, а я такая сразу послушалась. Ну, то есть я его занесла туда, потому что достал, но в любой момент вынесу обратно. Если захочу.

— Хорошо… Молодец… Будь непослушной девочкой. Думай своей головой, — кивает мама, и дальше мы идём молча.

В одном окне на втором этаже нет штор, и вся комната отлично видна. Вот ёлка в углу, вот диван, рядом стол. Можно населить эту комнату воображаемыми людьми. Или привидениями. Когда-то вся семья отравилась под Новый год несвежим салатом оливье и умерла. Но теперь каждое 31 декабря они возвращаются с того света, выгоняют из дома новых хозяев и садятся за стол.

На условно безопасной улице нам навстречу попадается не очень большая собака без поводка, но моя храбрая мама подходит к хозяину и говорит: «Пожалуйста, подержите животное за ошейник, пока мы не пройдём, а то мы боимся». Хозяин берёт собаку (а это всё же не карманный пёсик) на руки и нежно говорит: «Пойдём, малыш, тут злые люди!»

Интересно, что сказала бы мама хозяину Генриха, если бы оказалась в лесу вместе с нами?

Вот самое неприятное последствие того случая. Не чёрная дыра. И не воображаемая карта местности, испещрённая значками «осторожно, собака». А то, что в любой момент можно столкнуться с напоминанием о том, что я не такая, как все.

Мы продолжаем идти по проверенным, безопасным улицам. Но ощущение покоя и праздника ушло — я снова настороже, внимательно смотрю по сторонам, чтобы не пропустить собаку. Мама чувствует перемену моего настроения, и мы возвращаемся домой.

У дверей квартиры нас ждёт курьер.

— Почему трубку не берёте? — сердится он. — Сегодня куча заказов! Я уже собирался уезжать.

У мамы в телефоне стоит фильтр на все неизвестные номера, дозвониться могут лишь те, кого она занесла в белый список. Вот почему не мог дозвониться курьер.

— И уезжали бы, — с неприязнью разглядывая его, отвечает мама.

Но всё же берёт коробку, к которой прикреплена огромная новогодняя открытка с отпечатанной на принтере надписью: «Простите за всё. С Новым годом! Муж и отец».

— Так на похоронных венках пишут, — смеётся мама. — «Помним. Скорбим. Муж и отец».

В коробке ничего интересного. Конфеты с арахисом (мама не любит арахис!), душистое мыло, шампунь и гель для душа. А для меня — ободок на голову с фетровыми рогами.

Кажется, что над цветом обёртки и надписью на открытке отец думал дольше, чем над содержимым. Ну, правильно — люди увидят лишь то, что снаружи.

— Я олень! — говорю я и напяливаю ободок. — Now it's official.

— Ты олень, — смеётся мама. — А мне надо чаще мыться и есть больше конфет!

А потом наступает время настоящих подарков.

Новая микроволновка, привезённая дедушкой заранее, не такая модная, как кофеварка, но выбрана именно для нас, и по размеру как раз входит в угол, где стояла прежняя.

Мне достаются беспроводные наушники, уиии! Ну, а маме — сумка-тележка Тардис. Подходящих по размеру виниловых наклеек не нашлось. Поэтому я купила синюю сумку-тележку и расписала её акриловыми красками. Квадраты раскрасила синим и бирюзовым, окошки — жёлтым и белым, а надпись «Police box» не стала наносить. Потому что почерк у меня… ну, такой.

Но мама всё равно понимает, что это Тардис.

— Хорошо бы выучить её самостоятельно летать за продуктами, — замечает она.

В новогоднюю полночь мы делаем вид, что веселимся, и даже выходим на улицу жечь бенгальские огни. Но в основном смотрим фильмы из нашего списка.

Некоторые — из тех, что выбрала мама, — как специально сделаны, что хоть раз, да не удержишь слезу, вспоминая о своей несчастной любви. А если уж одна слеза прорвала плотину, то за ней вырвутся и остальные. Сидишь, как дура, пыришься на финальные титры и пытаешься незаметно вытереть мокрые щёки.

— Я думала, что к Новому году у нас всё наладится. И он найдёт способ извиниться, — говорит мама и тоже вытирает мокрые щёки. — Может быть, его надо к этому подтолкнуть? Мужчины — такие мужчины. Где я оставила телефон?

— На кухне вроде.

Если бы я знала номер Краша — после такого фильма тоже потянулась бы за телефоном. Хотя стоп — наш с Ли общий аккаунт так и не вычеркнули из тайной группы любителей спорта!

С кухни возвращается мама — без телефона. Она собирает со стола пустые японские тарелки и плошки: решила пока не звонить, а лучше навертеть нам ещё роллов.

А я заглядываю, просто заглядываю в тайную группу.

Первое, что вижу — капслок, много капслока, очень много капслока.

И слов тоже много.

Но если коротко — все переругались. Кто-то опоздал на заранее заказанный микроавтобус. И водитель сказал, что остальные либо платят за отсутствующего, либо никуда не едут. Услышав это, двое или трое отказались платить, потому что денег с собой у них не оказалось, а может, они в последний момент передумали и нашли подходящий повод соскочить. Этому посвящена отдельная тема — «Козлы и козлихи среди нас», но она скучная, я потом дочитаю комментарии.

Микроавтобус уехал пустой! Водитель проклял наших звёзд спорта и их группу поддержки страшным тройным проклятьем, так что одна там красивая, но впечатлительная старшеклассница тоже свалила домой.

Оставшиеся добирались до коттеджа своим ходом, чуть ли не на собачьих упряжках.

Краш теперь истерит капслоком — его девушка, королева с пружинки, решила выпить, как взрослая, и теперь валяется в отключке! «Бесполезное тело!» Виноваты — ну, конечно, те, кто не приехал, ведь выпивка была рассчитана на всех.

Варя, которая, как я понимаю, отказалась в последний момент, отвечает, что выпивка вообще не была запланирована, иначе бы она не поехала.

«Ты и не поехала, козлиха!» — отвечает ей Краш. И добавляет кое-что ещё.

Я что, правда хотела написать этому душниле, что люблю его? Мечтала встретить его на освещённой новогодними огнями улице? Нет, серьёзно, это его я любила, что ли? Его девушке плохо, а он называет её «бесполезное тело».

С грубыми комментариями подтягивается и Рыжий.

Кидаю ссылку Ли — пусть тоже насладится.

Мы с ней никак не выдаём своего присутствия, читаем с общего аккаунта, почти не дыша, по два раза в минуту обновляем страницу, чтоб не пропустить новый жир, параллельно обсуждаем это в мессенджере. Но до кого-то всё же доходит, что подписчиков в группе больше, чем было мест в злополучном микроавтобусе. И очередное обновление страницы выбрасывает меня в общую ленту новостей.

И сразу — звонок от Ли.

— У тебя тоже кончился цирк? — спрашивает она. У меня выскакивает надпись, что это закрытая группа и меня должен добавить модератор.

— Успела сделать скриншоты?

— Нет. А ты?

— И я нет.

— Ладно. Всё равно был годный новогодний подарок. С Новым годом, кстати.

— Кстати, с Новым годом!

С кухни возвращается мама с подносом свежих роллов, соевым соусом, имбирём и васаби в мелких плошках.

— Наверное, уже поздно звонить? — вслух размышляет она. — Может, твои дед и бабушка уже спят, а тут я. Поговорим потом. Ведь наши истории не заканчиваются в Новый год. И на следующий день после Нового года. Мы же не оливье и не селёдка под шубой.

Оливье и селёдки под шубой на нашем столе, кстати, не было!

И вместо никому не нужных ночных звонков, которые не решат, а только добавят проблем, мы с мамой переходим к следующему фильму из нашего списка: бодрой комедии про зомби-апокалипсис на выпускной вечеринке.

Я совершенно не скучаю по отцу, и мне даже стыдно. Ведь должна же? Мы столько лет жили рядом, в одной квартире, вместе везде ездили, почти не разлучались — если не считать больницы, в которую я попала после того случая в лесу.

В квартире без отца тихо и гулко. Раньше, когда он был дома, звуки, доносящиеся из телевизора, можно было услышать даже стоя под душем. Теперь телевизора у нас нет. Он уехал к дедушке с бабушкой вместе с другими вещами. И вместе с самим отцом.

Мама всё ещё не решила, что делать, и каждый день советуется с кем-то — по телефону и в сети. Я слышу обрывки разговоров: «Ты думаешь, его надо простить?… Я не смогу делать вид, что ничего не случилось… Развод — это слишком серьёзное решение… Но ведь у большинства вот так».

В промежутках между разговорами мама тренируется: ставит ноутбук на тумбочку, оставшуюся от телевизора, включает видео, на котором фотомодели в купальниках и гетрах размахивают руками и ногами, и старается от них не отставать. Заняться фитнесом — это самый простой способ делать в жизни хоть что-то правильно, если всё пошло наперекосяк.

Мамин фитнес называется «аэробика», он был жутко популярен в её детстве. Что-то среднее между танцем и физкультурными упражнениями — не для тренированных спортсменов, а для всех желающих. Аэробику показывали по телевизору в определённое время, любой мог включить программу и повторять движения за ведущими. Спорт в каждый дом!

— Тут ничего сложного, — говорит мама. — Зато бодрит, омолаживает и помогает отвлечься от проблем.

— Понятно, — киваю я. — Это как челленджи в тик-токе. Включаешь клип и пытаешься повторять движения. Только фон здесь неудачный, лучше встань спиной к занавескам. Ты же будешь это выкладывать?

Оказалось, вся разница между челленджами и аэробикой — в том, что аэробикой занимаются не для того, чтоб выложить видео с хештэгом челленджа, а для себя.

— Не надо никого побеждать, кому-то что-то доказывать. Просто двигаешься под музыку, получаешь удовольствие… И проводишь время с пользой! — объясняет мама.

Я тоже провожу время с пользой: вытираю пыль и слушаю подборку новых рекомендованных треков. Иногда краем глаза замечаю своё отражение в зеркале на стене. В этих наушниках я очень стильно выгляжу.

Мама танцует перед ноутбуком, и вдруг в разгар тренировки звонит дед. Обычно он разговаривает с нами по телефону, а тут воспользовался мессенджером. Не прерывая занятия, мама включает телефон на громкую связь. И мы обе слышим голос отца!

— Тебе не стыдно? — кричит он, и даже через наушники я слышу его прекрасно. — Что ты за мать? Не даёшь ребёнку общаться с отцом!

Мама молча передаёт мне трубку. Я сдвигаю наушники, осторожно заглядываю в телефон и говорю:

— Давай общаться.

— И это всё? — возмущается отец. — Больше сказать нечего? И не стыдно? Конечно, добилась своего! Мать свою против меня настроила… Отца родного, можно сказать, из дома выгнала…

Мама останавливается, ставит видео на паузу.

— Ты ведь сам уехал, — спокойно напоминаю я.

— Ты вынудила меня! Своими обвинениями! Раздула из мухи слона!

— Не слушай его, ничему не верь, — просит мама. — Передай трубку мне.

Когда-то давно дед учил меня игре в «горячую картошку» — нужно было перекидывать друг другу мячик быстро-быстро: кто долго его держит в руках, тот «обжёгся». Телефон — как горячая картошка. Я почти швыряю его маме.

— Долго ещё ты будешь валять дурака? — грозно спрашивает отец. Но уже хотя бы не орёт.

Мама молчит.

— Признайся, тебе просто нужен был повод, чтоб от меня избавиться? Так ведь? Я всегда это знал. С самого начала чувствовал!

— А я с самого начала верила, что мы будем вместе навсегда, — говорит мама. — Жаль, что пришлось разочароваться.

Она снова включает аэробику и начинает беззвучно плакать. Размахивает ногами, а слёзы текут по щекам.

Телефон звонит опять. Отец рвётся к нам через все доступные мессенджеры. И всё — с номера деда. Дед, наверное, выпил и спит, и даже не подозревает о том, что его телефон похищен.

Я звоню бабушке, но её телефон выключен или находится вне зоны действия сети: отец всё предусмотрел, нажал на кнопку отключения питания, так что бабушка потом решит, что её телефон разрядился и выключился сам. Я догадываюсь позвонить им с дедом по городскому, но трубку снимает отец.

Одной рукой снимает трубку в квартире дедушки и бабушки, другой — снова набирает мамин номер. Мама выключает аппарат. И тогда отец начинает доставать звонками меня.

Заблокировать номер деда мы не можем, на это отец и рассчитывает. Я отключаю звук, пишу Ли, чтоб собиралась и ждала меня внизу у подъезда, кладу в карман коробку конфет с арахисом и иду гулять.

В этом году мы с Ли ещё не виделись, но переписывались и созванивались голосом раз тридцать.

— Спасибо, что вытащила меня, — говорит Ли. — А то я повешусь с этим английским. Он сожрал мой мозг и скоро сожрёт меня. Сколько ни учи — я говорю на уровне «ай эм потато». Потому что я идиот, и ничего с этим не поделать.

— А почему тебя вообще достают на каникулах с этим английским? Для нашей школы ты вроде нормально понимаешь.

— Я же не для нашей школы учусь. Я хочу заниматься молекулярной биологией.

— С биологией у тебя вообще порядок.

— Но если я хочу всерьёз, надо знать языки. Хотя бы английский! Чтобы читать журналы. Выступать на конференциях. Чтобы быть частью мирового научного сообщества.

— Супер. А я не знаю, кем хочу стать. Может, мне тоже надо что-то учить, пока не поздно?

— Но ты английский свой подтянешь легко, если нужно! Ты понимаешь его лучше меня. Потому что у тебя с головой всё в порядке!

— Точно в порядке? Не забыла, что я тайный псих? Собак боюсь и в чёрную дыру проваливаюсь.

Ли мрачнеет. Ей так хотелось верить, что теперь, когда раскрылась правда о трусливом поступке отца, чёрная дыра мне больше не грозит.

— Быть психом — не так страшно, — помолчав, говорит Ли. — Обыватели уже осознали, что существуют люди с ментальными расстройствами. Ты можешь быть вне нормы, и всё равно ОК. Но если ты тупишь в какой-то области, в которой большинство вообще не парится, не будет тебе пощады. Меня с моим английским научное сообщество не примет. Это не считается особенностью психики. Это выглядит как лень. Как тупость. А ленивые и тупые науке не нужны!

— Вот и отлично, потому что ты не ленивая и не тупая. А кто этого не понимает — сам тупой и ленивый, — успокаиваю подругу я.

Мы бесцельно шляемся по безопасным улицам, на которых точно не встретишь собаку без поводка и намордника. Я рассказываю про звонки отца.

— Это сталкинг! — говорит Ли. — Преследование! Вы должны на него пожаловаться!

— Кому? Дедушке? Дедушка, накажи своего сыночка, поставь в угол, он с твоим телефоном без спросу играет!

Ли утверждает, что из всего можно найти выход. Безвыходная ситуация только у неё одной — с английским. Я начинаю закипать: конечно, каждому его проблемы кажутся самыми проблемными, а у других — «ты справишься, я в тебя верю».

Чтобы нам не поссориться, Ли переводит разговор на безопасную тему:

— Представляешь, тётя Эльвира к нам даже на Новый год не приехала!

— Завела парня?

— Нашла какую-то работу, целыми днями там торчит, и праздновала тоже с ними. Мама думает, это ненадолго, но всё равно за неё рада.

Незаметно, безопасными дворами и переулками, мы приходим на площадку за школой.

Спортивные полубоги всё ещё изнывают в своём загородном коттедже, поэтому на площадке можно резвиться простым смертным.

С горки съезжают малыши, но им пора спать, и родители уводят их домой.

Собирается народ из седьмых и восьмых классов, есть пара дерзких пятиклассников.

Мы с Ли садимся на карусель, как главные девочки. Я лениво отталкиваюсь ногой от заледеневшей земли, и мы тихонько кружимся. Ветер стих, выглянуло солнце — замёрзнем мы нескоро. Мир вокруг удивительно гармоничен. И тут заявляется наша одноклассница Ксюша — и прямиком к карусели.

Я перестаю отталкиваться от земли. Карусель какое-то время ещё двигается по инерции, потом останавливается.

— Про Новый год знаете? — спрашивает Ксюша.

— Если не ошибаюсь, Новый год — это какая-то местная традиция, — с важным видом киваю я.

— Да, я тоже что-то такое слышала, — вторит Ли. — Думаешь, это правда? Ёлка, дед-мороз, вот это всё?

Мы прекрасно понимаем, какой Новый год имеет в виду Ксюша, но не подаём виду, что читали тайную переписку в закрытой (теперь и от нас) группе. Ксюше очень хочется поделиться новостями хоть с кем-то. Она знает точно — всё испортила Альбина, дочка нашей психологини. Этот, знаете, Рыжий? Он запал на неё ещё с прошлого года — как, вы не знали?

— А кому это интересно? — говорю я.

Ли — образец стоицизма. Она не произносит ни слова и так спокойно молчит, будто в её сердце сейчас не вонзается раскалённый гвоздь.

Не получив желаемой реакции, Ксюша усаживается на свободное место на нашей карусели и продолжает делиться новостями. Альбина вообще не собиралась с ними ехать, но из вредности пообещала. Её ждали, ждали, а потом она такая позвонила и говорит — ой, ребята, я только проснулась и поняла, что никуда с вами ехать не хочу.

— Ты прямо слышала, как она это сказала? — не удерживаюсь я.

— Не слышала, — спокойно говорит Ксюша. — Читала.

Достаёт из кармана телефон и показывает нам записи закрытой группы.

— Как тебя не вычистили оттуда? — удивляется Ли.

— Им со мной не справиться. А ваш фейковый акк вычистила я, — с улыбкой суперзлодея на устах отвечает Ксюша.

— Да неужели! Кстати, что-то я не помню, чтоб ты была в числе участников группы, — говорю я.

— А меня туда даже не добавили, — признаётся Ксюша. — Я просто хакнула профиль Дэна и читаю всю его секретную переписку. Такой большой мальчик — и такой глупый пароль. Не меняет его с сентября. И такого маньяка, повёрнутого на качкизме, они держат в админах! У которого на уме только бицепсы, трицепсы и спортивное питание, и нет даже элементарных представлений о цифровой безопасности.

Вот это да, на что способна наша Ксюша! И так спокойно сказала, что её и не добавляли в группу…

Но стоило ей вспомнить о спортивном питании, как мне сразу захотелось съесть что-нибудь неспортивное. Достаю из кармана конфеты. Мама их не любит, одной мне столько не съесть, а они лежат в шкафу и напоминают об отце. Втроём мы быстро прикончим эту коробку. Выкинем упаковку в урну и забудем о ней.

Заметив, что мы едим что-то вкусное, с шагомера слезают и направляются к нам два парня из 7 «В».

— Тут угощают? — спрашивает один. А второй молчит. Ладно, именно ему первому я протягиваю коробку. Он берёт конфету, закидывает в рот и говорит:

— Вообще я сладкое не очень. Но спасибо, — и тянется за следующей.

Они стоят рядом, едят наши конфеты и уходить не собираются. Дерзкие пятиклассники карабкаются на турники и подтягиваются, как мартышки.

— Правильно, — говорит парень из 7 «В», который подошёл к нам первым. — Надо смолоду сражаться за право быть здесь. Я вот не спортивный ни разу, приходится интеллектом брать.

— Чем-чем? — спрашивает Ксюша. — У тебя же IQ ниже уровня моря.

— Буль-буль! — ржёт разговорчивый «вэшка» и усаживается на карусель. — А ты классная. Меня Денис зовут. Запомни это имя. А его… — кивает на своего молчаливого приятеля, — Федя. Но его можешь не запоминать, потому что я выбрал тебя первый.

Конфеты заканчиваются, разговор провисает, и тут молчаливый Федя слегка подталкивает карусель одной рукой и изрекает:

— Вам ведь тоже не нравится это отсутствие выбора? Ты либо суперспортсмен, либо фанатка, либо лузер. Должны быть варианты.

— Давайте, давайте скинем мерзких ЗОЖников с турников! — сразу заводится Денис. — Они такие возвращаются из своего загородного имения, а мы уже заняли их места!

— Ты неспортивный, — напоминает Ксюша. — У тебя интеллект.

— Мне нравится, что ты сразу оценила мои сильные и слабые стороны, — ухмыляется он. — Теперь расскажи немного о себе.

— Сперва заслужи, — отвечает Ксюша.

— Нет, правда, — гнёт своё Федя. — Никто не обязан быть суперспортсменом. И никто не обязан стоять в сторонке. Это же обычная детская площадка, сюда можно приходить всем и без подготовки. Захотел — занимаешься. Надоело — ушёл. Как мы в детстве с горки катались. Для радости, а не чтоб кому-то что-то доказать.

— Просто двигаешься, получаешь удовольствие, — подхватываю я. — Это моя мама так говорит, она для себя занимается. Только у неё не совсем спорт, а такое… как спортивный танец, называется «аэробика». Запускаешь видео и повторяешь движения за тренером под музыку.

— Как челленджи, что ли? — уточняет Федя.

— Ну да. Только смысл не в том, чтоб повторить как можно лучше и выложить видео. А в том, чтобы… короче, бодро двигаться под музыку, которая тебе нравится. Я так понимаю.

— А чего, здорово! — замечает Денис. Он тем временем достал телефон и показывает нам клип с танцующими фруктами. — Мне вот такая музыка нравится! Давайте бодро двигаться!

— Чур, я вот эта вишенка! — тыкает пальцем Ксюша и пытается повторить её движения. — Нет, на снегу неудобно. Придётся ждать весны.

— Так не обязательно же прямо здесь, — говорю я.

— А где? — вишенка возвращается на карусель.

— Да хоть в школе, — вдруг предлагаю я. — Например, в актовом зале, там есть плазма. Можно выводить на неё танцевальные челленджи… и вообще любые видео. В зале тепло.

— Отличная идея, — говорит Федя. — Если сдвинуть назад стулья, места хватит всем.

— Слушайте, а давайте? Давайте! А?… — выкрикивает Денис.

— Ага, конечно, — хмурится Ксюша и слезает с карусели. — Помечтали и расслабились. В актовый зал с такими идеями нас никто не пустит.

— Я беру это на себя! — торжественно заявляет Денис.

Ксюша недоверчиво глядит на него, машет нам с Ли рукой и удаляется в сторону своего дома.

— Отличная идея, — повторяет Федя. — Увидимся.

И они с Денисом уходят в другую сторону.

Покидаем площадку и мы. От старшего брата моей подруге досталась почти новая квадросистема. И родители Ли разрешили нам экспериментировать со звуком до десяти вечера!

Время бежит плавно, но быстро. Странно, что мама до сих пор не позвонила. И тут я вспоминаю, что она ещё при мне отключила телефон, чтобы отец не смог до неё дозвониться! Что, если он приехал и колошматит кулаками в дверь? В нашей квартире можно закрыться изнутри на защёлку, и тогда ключом снаружи дверь не откроешь. А вдруг защёлка не выдержала? Что тогда?

Попрощавшись с Ли, бегу домой, по дороге представляя всё самое худшее.

Но дома спокойно. Мама не держит оборону у входной двери, а разбирает кладовку и антресоли. После того, как отец увёз столько вещей (и своих, и наших), наводить порядок стало легче.

У стен высятся перевязанные бечёвкой стопки бумаг, детских книжек, тетрадей, журналов. На свет появился чемодан с маминой одеждой, которая не нравилась отцу: многое ещё можно носить, а что-то, может, удастся продать. Моя детская библиотека тоже отправляется на продажу. А журналам и бумажкам путь в макулатуру.

Мама появляется передо мной в длинном кремовом пальто из тонкой шерсти. Пояс туго затянут на талии.

— Как тебе? — спрашивает она. — Хочу в нём завтра на работу пойти.

— На стиле, — отвечаю я. — Но ведь снег же ещё, ты замёрзнешь. Это для весны.

— У меня весна уже наступила! — смеётся мама. — Кстати, я нашла твои комиксы. Хочешь посмотреть?

Комиксы, как же. Каракули — я бы назвала это так.

В первом и втором классе мы дружили большой компанией: я, Ли и ещё шесть девочек из нашего класса. Ну, как — дружили? Вместе проводили время на переменах. Играли, как будто мы команда супергероинь. Я была Викинг, потому что Вика. Ли — Лиса, потому что Лиза. Ну, и так далее. На уроках мы рисовали комиксы о своих супергеройствах. Вроде было весело. Нет, точно было. Комиксы нравились даже тем, кто не был допущен в нашу супергеройскую команду.

Ещё мы обожали играть в поддержку и помощь. Если одна из нас заболевала или просто грустила, остальные придумывали миссии по подбадриванию. Но после школы мы расходились по домам и не общались так близко, как сейчас я общаюсь с Ли.

Перебираю комиксы перед тем, как отправить их в макулатуру. Сейчас уже и не разобрать половину, как мы тогда всё понимали? А вот и самый первый. Не помню его вообще. Названия нет, в верхней части тетрадного листа в клеточку золотой гелевой ручкой написано «Комикс № 1». Единица повёрнута зеркально, зато заключена в серебряный круг и бронзовую звёздочку.

Лист разделён на две половины. То есть в комиксе всего две сцены. В центре верхнего кадра — какой-то корявый человек-урод, а супергерои на ножках-палочках окружили его. На втором кадре корявого человека уже нет (его, наверное, победили), а супергерои стоят в ряд и держат в ручках-палочках схематичные изображения предметов, в одном из которых можно опознать бабушкину грелку, а в другом — кость.

— Мам, посмотри, какая жесть! — показываю я. — Дети разобрали дяденьку на части! Вот эта, с берцовой костью — наверное, я? А голову куда дели?

— Только не выбрасывай, я хочу сохранить его для истории! — говорит мама. — Это же про тот случай с Буби.

Буби? Точно! Бедная Буби! Она жила во дворе нашей школы. Бело-рыжая дворняжка с лисьей мордочкой. Доверчивая такая. Всем была рада. А один раз мы выходим из школы, а Буби нас не встречает. Какой-то просто человек просто шёл вечером мимо школы и просто её убил. Наверное, про себя ещё сказал, таким кретински-самодовольным тоном: «Сама виновата, нечего было людям доверять». Мы с супердевочками плакали весь вечер, я так точно. А потом, когда сил плакать больше не было, я села за стол и нарисовала этот комикс. О том, как девочки-супергерои защитили Буби. Прогнали плохого человека. А потом нашли собачке дом. На второй картинке мы принесли ей еду, ошейник, косточку, подстилку. Всё, что нужно. После этого мы и начали рисовать комиксы, в которых добро побеждало.

Думала, я никогда не забуду о Буби, мы же правда рыдали, как сумасшедшие, это была для всех нас самая первая подлая и непоправимая несправедливость. Теперь-то я знаю, что мир полон подобных историй. Люди бывают жестоки к собакам, как и собаки к людям. Как люди к людям. И собаки к собакам. Жестокости очень много, а девочки-супергерои по ночам спят.

Я вглядываюсь в эти корявые детские рисунки и словно собираю фрагменты другой своей жизни. Всё это время я запрещала себе думать о том, что было до того случая в лесу. Как будто я не заслуживаю даже воспоминаний о существовании без постоянного страха. Но это не так. Мне жаль, что она прошла, эта безопасная жизнь. Но она была, и я больше не хочу от неё отказываться.

Комиксов меньше, чем я думала, и ни одного шедевра среди них нет. Но находится хотя бы смешной. Называется «Суперкоманда против Дениса и Феди из 2 «В»«. Супердевочки летят на своих суперплащах, а два злодея убегают, убегают, убегают, пока не скрываются за краем листа. Вот ржака, это же те самые Федя и Денис, которые сегодня сожрали мои конфеты! Во втором классе наши комиксы стали такими популярными, что попали к девочкам в класс «В», а вредные мальчишки их нашли и пришли поиздеваться.

Фотографирую лист целиком и частями и отправляю Ли.

Мама на кухне с кем-то разговаривает. Она давно включила свой телефон, но отец больше её не достаёт. К вечеру просыпается дед, обнаруживает массу не принятых мамой звонков и пишет покаянную смс: «Прошу, забудьте всё, что я вам наговорил! Пока моя старуха с сыном ездила в магазин, ко мне зашёл сослуживец, и я превысил алкогольную норму. Ничего не помню. Готов искупить вину, как скажете». Мама перезванивает ему и объясняет, как было дело. Узнав, что это не он в безобразно пьяном виде говорил маме гадости, а просто отец воспользовался его телефоном, чтобы нарушить наш покой, дед обещает запаролить аппараты — и свой, и бабушкин.

Так и хочется нарисовать комикс о том, как дед-супергерой побеждает Злого Звонилыщика. Но лень.

В первый день после каникул вся школа обсуждает неудачную загородную поездку спортсменов и их девушек. Но сами звёзды уличной атлетики ведут себя так, будто ничего не случилось. Ну, и ладно!

После уроков у дверей нашего класса подпрыгивает на месте безумный Денис. Более нормальный Федя стоит у окна, делая вид, что пришёл не с ним.

— Докладываю насчёт актового зала, — говорит Денис.

Я не сразу понимаю, что «докладывает» он не кому-то, а мне. Ксюша останавливается в стороне и делает вид, будто что-то ищет в телефоне.

А Денис, красуясь, рассказывает о том, как он добился встречи с завучихой по внеклассной работе и перетянул её на нашу сторону. К середине года внеклассной работы в школе не осталось совсем, а отчитываться о ней надо. Так что на днях завучиха пойдёт к директрисе, продавливать актовый зал.

— Следите за нашими новостями, — заканчивает свою речь Денис (и косится на Ксюшу, чтоб убедиться, что произвёл на неё впечатление). — Я ещё вернусь.

Он возвращается через три дня и сообщает, что с понедельника нам разрешено начать «спортивно-оздоровительные занятия» в актовом зале. Плазму подключать можно. Испытательный срок — две недели. Потом завучиха по внеклассной работе придёт и проверит.

Надо же, к чему привёл тот разговор на карусели! Мы просто болтали, ели конфеты. И вдруг нам доверили целый актовый зал! Это, конечно, заслуга Дениса…

— Но идея была твоя, — напоминает Ли.

А вдруг знаменитые тренировки на площадке тоже начались с того, что кто-то просто предложил идею?

В понедельник после уроков мы с Ли поднимаемся в актовый зал. Там уже человек двенадцать. Даже Ксюша зашла — «только посмотреть». Денис всех пристраивает к делу: отодвигать к дальней стене ряды стульев. Когда в актовом зале становится просторно, появляется психологиня.

— Представляю вам моего ассистента, — громко объявляет Денис, указывая на неё. — Иии… встречайте, Светлана Владимировна! Она согласилась нам помогать.

Мы с Ли переглядываемся — кажется, пора на выход.

— Денис сказал, что приходить можно всем, — говорит психологиня. — Вот я и пришла.

Она включает плазму и школьный ноутбук и начинает их настраивать.

— Понимаете, понимаете! — восклицает Денис. — Нам нельзя совсем одним. Это же школа. Они за нас отвечают. И ещё оборудование. За него материальная ответственность.

— Ну, вот, всё работает, — говорит Светлана Владимировна. — Теперь объясняйте, что будет дальше.

Она смотрит на Дениса. Денис на Федю, а Федя — на меня. И Ксюша. Они все смотрят на меня.

— Я тут скачал несколько видео, — говорит Федя, протягивая мне флешку.

Флешка в руке почему-то придаёт мне уверенности. И я спокойно всем объясняю, что на экране будет видео, а мы будем под него двигаться. Это вроде как спорт, но без особых сложностей. И никто ни с кем не соперничает, и участвовать может любой желающий, и всё это не для соревнования, а для удовольствия.

— А кто будет снимать, как мы двигаемся? — спрашивает Ксюша. — И куда мы это потом выложим? Я думаю, надо создать группу…

— А не надо ничего снимать, — говорит Федя. — Иначе это всё с самого начала будет ради зрителей. Мы же захотим стать популярными? Просмотры, лайки, конкуренция…

— И тех, кто плохо двигается, вы отправите в последний ряд, — подсказывает Ли. — А потом вообще выгоните.

— И через год у нас будет как там, на площадке! Звёзды и зрители, — резюмирует Федя. — Так что никаких съёмок.

— Ну, ладно, — соглашается Ксюша. — Но группа всё равно нужна. Чтобы все могли добавлять туда челленджи по своему вкусу.

Я отдаю Светлане Владимировне Федину флешку. Запускается первое видео.

Песня знакомая и мне нравится, у меня она даже есть в плейлисте. Двигаюсь под музыку. Повторяю движения за неоновыми фигурками на экране. Вслед за первым видео начинается второе. Эта песня тоже ничего. Ищу глазами Федю, показываю два больших пальца.

Замечаю, что к нам присоединилась даже Светлана Владимировна. А вот Ли нигде нет. Она что-то говорила про занятия с инквизиторшей. Неужели уже столько времени прошло?

Третье видео очень сложное. Мы сбиваемся, толкаем друг друга, и Денис предлагает вернуться к первому. Но сначала — перерыв.

В перерыве Ксюша создаёт группу «Движ в актовом» и добавляет всех желающих.

Денис предлагает сделать закреплённую запись с правилами:

— Первое: приходить можно всем, двигаться можно всем!..

— И второе: никакой съёмки, — напоминает Федя.

Мы встаём в круг и обсуждаем правила. Потом снова двигаемся. Пробуем вставать в линию или по кругу, разбиваемся на две группы… Светлана Владимировна снова объявляет перерыв. И тут на её телефоне играет музыка. Не такая хорошая, как та, которую принёс Федя, но слушать можно.

— Это мой таймер сработал, — поясняет она. — Нам пора заканчивать. Когда встречаемся в следующий раз?

И снова все смотрят на меня.

— Можно завтра, — говорю я. — Хоть каждый день, если никто не возражает.

— Да, я приду. И я тоже. Было нормально. Мне тоже понравилось, — раздаются голоса.

— Прекрасно, — подытоживает психологиня. — Встречаемся каждый день после четырёх.

Мы ставим на место стулья и расходимся. Жалко, что Ли так рано ушла! Но я бегу домой по проверенным, безопасным улицам. Соседка с седьмого этажа вывела во двор своё чудовище на поводке и в наморднике. Здороваюсь с ней, остановившись на почтительном расстоянии, и по ступенькам несусь вверх.

Ой, забыла купить хлеб, чеснок и морковку. Может, обойдёмся?…

Открываю нашу новенькую группу, чтобы залить в неё пару видосов. Денис уже выложил правила.

Встречаемся каждый день после четырёх.

Приходить можно всем. Двигаться можно всем.

Добавляйте челленджи в видео группы и ставьте лайки.

Один ролик — не длиннее трёх минут.

Это не соревнования!

Фото- и видеосъёмка запрещена! Выкладывать записи вообще запрещено! Кого заметят за съёмкой, будет при входе сдавать телефон.

Хорошие правила, понятные и справедливые для всех. Может, легендарные основатели тренировок на площадке за школой тоже хотели, чтоб занятия были доступны каждому? Но с годами появились лучшие из лучших, фан-клуб, неписаные правила и девочки-вахтёрши, которые решают, кто будет звездой, кто зрителем, а кто — отбросом.

В микроволновке крутится мой обед.

А я сижу за кухонным столом и слушаю музыку с Фединой стены. Даже не знаю, зачем я пошла смотреть его профиль. Подборки у него — огонь, я бы и сама не сделала лучше. Кое-что добавляю себе.

Потом с работы приходит мама в своём красивом пальто, и я всё же бегу в магазин за хлебом и морковкой.

И вот я снова в комнате прабабушки. Вместе с Ли — как в первом классе, когда мы тут прятались, хотя никто нас не искал. Сегодня мы не прячемся, а просто собираемся на «Движ в актовом». Ничего особенного! Но Ли почему-то нервничает.

— Нам же в любой момент можно будет уйти, правда? — в который раз спрашивает она. — Ты меня слышишь? Уйдём, если я попрошу?

Это не просто навязчивый вопрос человека, который любит всё предусмотреть. Так же точно я спрашивала у неё: «Мы же пойдём другой дорогой, если там будет собака?»

До четырёх время есть. Поэтому я сажусь на прабабушкину кровать и требую подробностей.

Ли распускает волосы, скручивает их в жгут, снова распускает. Говорит, что это неважно. Говорит, что не хочет грузить меня ерундой. Ещё что-то такое говорит. Но я сижу и жду. И тогда она раскалывается.

Всё случилось, когда я лежала в больнице после неудачного знакомства с Генрихом. Как всегда в начале учебного года, завуч по внеклассной работе повесила у зеркала возле гардероба объявление о студиях и кружках. Были там и танцы. Занятия вела молодая девушка, студентка. У неё это была практика, которая засчитывалась за опыт работы. Без опыта её не брали в платную студию: родители за свои деньги хотят для детей самого лучшего. А в школе — да пожалуйста! Не хотите — не ходите, а пришли — не жалуйтесь. Бесплатно ведь.

Увидев объявление, одна из наших девочек-супергероинь записала на танцы всю компанию. И даже меня. Ведь вернусь же я когда-нибудь и захочу быть вместе со всеми. Они тогда придумали миссию «Поддержка», писали мне сообщения с кучей сердечек. Но я, кажется, их не читала.

С самого начала танцевальная преподавательница стала давать сложные движения и включать быструю музыку. Она всю жизнь танцевала и не могла понять, как можно быть неуклюжей и не попадать в такт. Тех, кто много ошибался, она отправляла на скамейку, отдохнуть, посмотреть, как надо. Ли на этой скамейке сидела почти постоянно. И тогда наша супергеройская команда решила ей помочь. На перемене, на лестничной площадке четвёртого этажа, они разучивали с ней движения. И постоянно подбадривали: вот как здорово, у тебя хорошо получается, не останавливайся. Вроде у Ли действительно стало получаться. И тут возникла Альбина.

Она подкараулила Ли, когда та была одна.

— Ты ужасно двигаешься, — трагическим тоном сообщила Альбина. — Вообще не попадаешь в такт. А они специально тебя поддерживают. Чтоб шоу продолжалось. Тебе кажется, что они твои подруги, да? А ты приглядись. Прислушайся. Издеваются прямо в лицо, ржут над твоей тупостью и переглядываются. А я добра тебе желаю.

Ли пригляделась. Прислушалась. Да, подруги иногда улыбались. И переглядывались. Как все подруги делают всегда. Но если постараться, то любые фразы и действия можно вывернуть наизнанку. А когда ждёшь издёвки, что угодно можно принять за издёвку.

И Ли перестала ходить на танцы. Не из-за того, что плохо танцует. А потому, что больше не доверяла нашей супергеройской команде. Не хотела быть для них посмешищем.

Супергероини, одна за другой, тоже забросили танцы. Кружок закрылся, как и все кружки в нашей школе. А потом вернулась я.

После того случая в лесу я ни с кем не хотела общаться и рассказывать, что произошло. Даже подругам, которые вроде как на моей стороне. Только Ли не задавала вопросов. Мы с ней отдалились от остальных и постепенно сдружились.

— Но ведь это Альбина! Все знают, какая она! Почему ты поверила ей, а не нашим? — недоумеваю я.

— Слепому было ясно, что с движениями у меня не очень. А супердевочки ещё такими фальшивыми голосами уверяли меня в том, что я молодец, справляюсь! Альбина просто подтвердила мои подозрения.

— Погоди, — внезапно доходит до меня. — Если бы я тоже была там, ты и со мной бы сейчас не дружила?

— Я не знаю. Тебя ведь там не было. И когда ты вернулась после больницы, совсем другая, без эмоций, с пустым взглядом, я захотела тебя хоть как-то поддержать.

— А почему ты мне тогда не рассказала про танцы? — возмущаюсь я.

— У тебя была проблема, серьёзная, настоящая. А у меня — так, ерунда.

— Никакая проблема не ерунда! Сразу бы обсудили с нашими, ещё тогда! Я бы, может, тоже отвлеклась. Но неважно. Слушай, ты сейчас просто не хочешь идти?

— Может, и не хочу, — мрачно говорит Ли. — Только папа считает, что я должна идти навстречу своим страхам и преодолевать их.

— Вот папа пусть и преодолевает! — предлагаю я. — Верь мне. Я эксперт по страхам.

— С другой стороны, движ не такой уж и страшный, — рассуждает Ли. — И можно просто уйти, если что-то будет не так. Да?

— Конечно.

Когда мы приходим в актовый зал, народу там достаточно — больше, чем вчера. Стулья уже отодвинуты к стене, на них разместились зрители. Замечаю среди них Федю: он пристроился у стены, на соседнем стуле — спортивная сумка. Рядом с сумкой пустое место.

Денис и Ксюша возле ноутбука составляют плейлист дня.

— Посмотри, это нормально или слишком сложно? — спрашивает у меня Ксюша и показывает видео, набравшее больше всего лайков.

— Сложновато вообще. Но песня отличная. Давайте просто все договоримся, что кто не успевает, тот может двигаться как хочет. Мы же не к выступлению готовимся.

— А ещё скажи ей, что самое-самое зажигалово надо оставить под конец, — добавляет Денис.

— Да, так лучше, — соглашаюсь я. — Люди же иногда опаздывают. Ну, давайте уже начинать, а?

Словно по моему сигналу, Светлана Владимировна нажимает на кнопку, и на экране появляется первое видео. Вот так расслабишься, увлечёшься и незаметно для себя станешь главной девочкой.

Ли садится с краю, в самом последнем ряду. Федя с большой осторожностью ставит сумку на пол и встаёт справа от Дениса.

То и дело открывается дверь. Опоздавшие заходят, садятся на стулья или сразу начинают двигаться.

Одно видео сменяет другое. Постепенно все, кто сидел на стульях, присоединяются к нам. Даже Ли.

В какой-то момент Федя потихоньку исчезает, прихватив свою спортивную сумку. А потом срабатывает таймер на телефоне Светланы Владимировны: отпущенное нам завучем время заканчивается. Наводим порядок, ставим на место ряды стульев: теперь каждый раз будем двигать их туда-сюда, ну и легко.

— Нормально же было? — спрашиваю я у Ли.

— Ну, так. Завтра мне обязательно идти?

С тех пор, как мы сдружились с Ли, мы всегда везде вместе. Кроме тех нескольких недель, когда я не ходила на площадку. Но сейчас мне неловко. Я-то, конечно, хочу приходить сюда каждый день! Но Ли явно ждёт другого ответа.

— Как хочешь, — малодушно отвечаю я.

Благодаря группе «Движ в актовом» я добавила в свой плейлист много хорошей музыки. Думаю, не я одна. Федя — наш главный поставщик годноты. Он каждый вечер находит что-то новое.

Ли после уроков ушла домой — не дожидаясь меня. Она будет готовиться к занятиям с английским инквизитором. Если что, я могу зайти и отвлечь её.

Иду в актовый зал и чувствую себя неуютно. Впервые я одна. Хотя стоп, почему одна? Вон сколько народу собралось.

Ряды стульев уже сдвинуты к стене, там сидит целая компания восьмиклассников и восьмиклассниц. Здороваюсь с теми, кого сегодня ещё не видела. У окна замечаю Федю. Он тоже пришёл пораньше, и он тоже один. И опять поставил на соседний стул спортивную сумку.

Просыпаюсь до звонка будильника. Сердце колотится, как будто я только что вернулась из чёрной дыры.

Мы-то с Федей после уроков пойдём гулять. А как же Ли?

Почему я не рассказала ей ещё вчера? Мы ведь созванивались. Что заставило меня промолчать? Ладно, я боялась сглазить. Дурацкая мнительность. Бабушкина школа. Нельзя никому рассказывать о самом желанном, иначе не сбудется. Получается, самое желанное для меня сейчас — прогулка с Федей? Ну, ОК. И что теперь, врать подруге? Придумывать, что мама отправила меня в дальний магазин за средством для очистки стиральных машин? А если Ли увидит нас вместе? А если захочет поехать со мной?

А почему бы ей не погулять с нами?

Нет, это не то. Я сама толком не знаю, что это. Ли — моя подруга, железобетонно. А Федя? Будущий друг? Или будущий парень?

С Крашем было просто. Я его видела, и сердце моё разрывалось на миллионы маленьких сердечек и стучало в каждой клеточке организма, от пяток до кончиков волос. С ним рядом, даже на большом расстоянии, даже на площадке среди толпы зрителей, было тревожно, непонятно и воздушно. Рядом с Федей не так.

Значит — будущий друг? И я обманываю подругу, потому что нашла друга ей на замену?

Хорошо, что на первом уроке я могу притворяться сонной — Ли к этому привыкла. Но нельзя же спать весь день!

Сказать? Не сказать? И как объяснить, что она остаётся для меня самой главной подругой всё равно? А она правда остаётся? А если бы Ли была на моём месте, что бы я хотела услышать?

Мысли врезаются одна в другую, сбивают друг друга с пути, как электрические машинки в детском аттракционе.

На втором уроке ловлю себя на том, что уже почти ненавижу свою подругу. Я что, её собственность? По какому праву она запрещает мне… Стоп. Она ничего мне не запрещала и запретить не могла. Я ведь так и не рассказала ей о Феде. А время идёт, и Ли, наверное, думает, что после уроков мы вместе пойдём в актовый зал.

Второй урок у нас — география, и меня привычно потряхивает, потому что в любой непонятной ситуации Робинзоновна тиранит меня. Третий — английский. Тут уже Ли не до наблюдений за мной — надо держать в голове все неправильные глаголы, не позволять им разбежаться.

Но после английского, когда все худшие уроки недели позади, мне уже некуда отступать.

— Ты извини, но сегодня я опять не пойду с тобой на движ, — вдруг говорит Ли. — Я честно собиралась. Но семья есть семья.

Оказалось, что старший брат Ли перед Новым годом выиграл месячный абонемент на двоих в испанский языковой клуб. Хотел со своей девушкой ходить, чтоб когда-нибудь потом в отпуске понимать, что написано в меню и на указателях. Но им то лень, то другие планы. Абонемент сгорит в конце этой недели, если не начать им пользоваться. Брат объявил, что надо идти, и точка. Девушка отказалась. Он позвонил в клуб, попросил, чтобы его записали одного, но на два месяца. А одного его записать не смогли даже на месяц — абонемент на двоих никак нельзя поменять на сольный. Брат примчался вчера жаловаться маме на свою негодную девушку, предательницу такую, а мама ему сказала: «То, что вы пара, не значит, что вы всё должны делать вместе и одинаково». Брат совсем рассердился, заявил, что в этой семье его никто не любит и не понимает. Эльвира со своего дивана возразила, что место занято, самая нелюбимая в этой семье — она. Вообще-то она так пошутила, но родители Ли, её брат, мамина подруга, которая забежала на чашку кофе, сама Ли — кинулись уверять Эльвиру в том, что они её очень любят. А потом все сели ужинать, и брат был такой несчастный, что Ли, так и быть, пообещала сходить на первое занятие с ним.

Вот это поворот! Ли, которая с английским не может справиться, собирается учить с нуля ещё один иностранный язык!

— Брат говорит, это должно помочь. Когда начинаешь учить новый язык, вообще ничего в нём не понимаешь. И сравниваешь сразу со своим английским, на котором ты худо-бедно можешь сказать пару фраз. И тогда случается прорыв! Ты сразу так гордишься своими английскими достижениями, что перестаёшь бояться и говоришь всё лучше и лучше… Ну ладно, хорошо, не могла я бросить брата, он так расстроился! Похожу этот месяц, а там пусть он сам.

Иногда мне кажется, что все близкие люди живут у Ли в голове и приказывают, что ей делать, пытаясь перекричать друг друга. Вчера её брату удалось перекричать всех, он победил. Но чего хочет сама Ли? Из-за этих криков ей не слышно саму себя.

Тем временем в моей собственной голове радостно пританцовывает мелкая эгоистичная Вика. Отлично, Ли сегодня занята. Значит, можно про Федю ей вообще не рассказывать. Мало ли, вдруг мне всё показалось, и у нас с ним нет ничего общего, кроме музыкальных вкусов?

После уроков мы с Ли выходим из школы вместе — как обычно. Но потом она отправляется домой, ждать брата, а я иду на детскую площадку за школой.

Вчера вечером была оттепель, ночью ударил мороз, днём прошёл снег. Я осторожно двигаюсь по дорожке, чтоб не поскользнуться. Федя с сумкой на боку стоит ко мне спиной возле ёлочки на другом конце площадки.

— Привет, — говорю я.

Он оборачивается не сразу. Увидев меня, вытаскивает наушники, отключает музыку и говорит:

— Привет!

— Что слушаешь? — спрашиваю я.

— А просто всё подряд из твоего плейлиста, — отвечает он. — Неплохая подборка. Я тебе пришлю ссылку на одну группу, она должна тебе понравиться.

— Давай. Я тоже кое-что тебе скину, — говорю я.

Мы выходим на посыпанную песком дорожку. Федя осторожно вытаскивает Друга из сумки, прицепляет поводок к его ошейнику и выпускает собачку побегать.

— Хочешь вести его сама? — спрашивает он у меня.

— Не знаю. Он собака вообще-то. А я их боюсь.

— Ладно. Хотя Другу можно доверять. Он умный и не подлый. Собаки — как люди, очень разные. Бывают умные и глупые. Бывают такие, которым надо доказать, что они самые главные. Бывают ужасно хитрые. Бывают злые. Бывают странные. Некоторые нормальные, их просто надо больше любить и лучше воспитывать. Мы с Другом ходили к собачьему психологу и видели всяких. А держаться подальше надо от странных и злых. Ну, и ещё от тех, у которых хозяева с кукухой не дружат.

Легко ему говорить! Чтобы понять, какая на горизонте появилась собака — злая, умная или странная, — надо не бояться собак. Спокойно присматриваться и размышлять. У меня же табло с надписью «Опасность!» загорается в голове при встрече с любой собакой.

Но вот — Друг, собака. Он бежит рядом, в паре десятков сантиметров от моей ноги. Стоит мне только попросить, Федя посадит его в переноску, чтоб я не нервничала. Но я — не нервничаю!

— Я тоже хочу уметь разбираться в собаках, — говорю я.

— Не проблема. Друг научит, — отвечает Федя. — Хочешь его погладить? Только дай ему сначала руку понюхать, и не бойся, он без разрешения даже не лизнёт. Вы уже достаточно знакомы, он не испугается.

«Он не испугается». А я?…

Присаживаюсь на корточки рядом со шпицем. Он не бежит ко мне, смирно стоит, где стоял. Осторожно протягиваю руку для обнюхивания. Вспоминаю, как боялась подступиться к цирковому пуделю. Но мы с Другом оба — покусанные. Я глажу маленького пёсика, как кошку. А потом храбро беру в руки поводок.

Друг бежит впереди, катится, словно большой чёрный шерстяной клубок, а мы идём за ним. Как сказочные герои, которые выбираются из страшного сказочного леса в обычный мир. Я даже забываю о списке опасных улиц и дворов, которые надо обходить. Нас ведёт Друг. У Друга — нюх. Он не подкачает! Мы сворачиваем на аллею — улицу, с двух сторон обсаженную деревьями.

И тут — словно кто-то распарывает защитный кокон, образовавшийся вокруг нас. Сначала я слышу отрывистый лай, а мгновением позже замечаю бегущую издалека овчарку. Ту самую, которая держит в страхе весь двор. За собакой, поскальзываясь на льду, гонится её хозяйка.

— Стоять, сволочь! Место! Фу! — орёт она.

Федя забирает у меня поводок, подхватывает Друга на руки и тихим голосом отдаёт команду:

— Не поворачивайся к ней спиной. Медленно отступаем. Ме-длен-но.

Делаю шаг назад. Я спокойна, я никого не притягиваю своим страхом. Собака всё ближе. Да не спокойна я ни разу!

Стук сердца в ушах, задержка дыхания, и опять я в том лесу.

Сколько же можно!

Начало августа. Тропинка. Мох. Рядом идёт отец. «Привет, давно не виделись. Извини, но мама так и не решила, что с тобой делать», — думаю я.

Чувствую себя могущественной: я знаю, что мы с мамой знаем, что он трус и предатель, а он даже не в курсе, что очень скоро струсит и предаст.

Мы как постаревшие артисты, которые разыгрывают всё тот же детский спектакль. Сколько раз мне ещё придётся вот так, посреди своей новой, сегодняшней жизни, проваливаться в эту чёрную дыру?

Что я должна сделать, чтобы это прекратить? Совершить двенадцать подвигов Геракла и голыми руками остановить невоспитанную овчарку?

Выполняю привычный ритуал — поднять, шагнуть, прыгнуть.

Отец на дереве. Я на пне. Генрих — в прыжке.

«Я тебя не боюсь, не боюсь, не боюсь», — мысленно твержу несущемуся на меня псу. Вру, конечно.

Укус. Боль. Затемнение.

Моё возвращение стремительно. Я буквально шмякаюсь на заледеневший асфальт — спасибо, что не Феде на голову. Федя стоит в трёх метрах от меня, чуть вполоборота, прижимая к себе Друга. Кажется, что он сейчас повернётся, а на той руке, которую мне не видно, зияющая рана. На земле валяется его куртка, грязная, с изодранным рукавом, и переноска, тоже порядком потрёпанная. Овчарки нигде не видно.

Я подхожу ближе. Мы не виделись сколько — пять минут, десять? Но я побывала в чёрной дыре и вернулась, получается, прошло несколько лет. Поэтому я говорю: «Ты как?» — и глупо улыбаюсь.

— Я жив и цел, — отвечает Федя. — Друг тоже. Но курткой пришлось пожертвовать. Пошли куда-нибудь в тепло, я весь задубел, пока тебя ждал.

Он слегка дрожит — от холода или от пережитого, — но вид у него уверенный. Не отступил, спас Друга и меня дождался. Стоял на морозе в тонком свитере, не зная, вернусь я или нет.

Федина куртка заледенела и внутри и снаружи, в ней не согреешься. Он хочет оставить её на улице: вряд ли ему придёт в голову носить это рубище. Но я предлагаю свернуть её, как одеяло, и запихать в мою тряпичную сумку для покупок, чтоб проще было нести. Мало ли, поедет он зимой на дачу копать грядки, а тут ура — куртка, которую не жалко. У Феди нет дачи, и грядки зимой не копают, потому что земля промерзает и становится как каменная, но куртку он послушно складывает. Переноска пострадала только снаружи, поэтому Друг отправляется в неё.

Мы заходим погреться в ближайший магазин. Тот самый, на двери которого начертан оберегающий знак «с собаками не входить». Но Друг — не собака. Он шпиц. К тому же, тихо сидит в сумке.

Магазин продуктовый, и новые куртки в нём не продаются. А если бы и продавались, у нас не хватит денег. Мы устраиваемся около широкого окна, переноска стоит на подоконнике. Пока всё выглядит так, будто мы кого-то ждём. Но рано или поздно охранник выставит нас на улицу.

— Не надо было нам идти в эту сторону! — говорю я. — Я ведь знала, что тут собака бегает и всех пугает. Я все опасные дворы и улицы знаю!

— Проехали, — отвечает Федя. — Старайся меньше думать о том, что осталось в прошлом. Смысл? Изменить уже ничего нельзя.

— А если я не думаю, а оно думается само?

— Резко меняй тему. Сброс до базовых настроек. Смотри, вот так. Встряхнулся, — Федя мелко вздрагивает, как будто через него пропустили неопасный электрический разряд. — Перезагрузка! Перезагрузка! Я думаю о настоящем. В настоящем у меня проблемы: я не очень в курсе, как доберусь до дома. Морозец-то ничего такой. Но с этим можно что-то сделать. Например, вызвать такси. А вернуться в прошлое, чтобы пойти другой дорогой, мы не можем.

Федя достаёт телефон и углубляется в поиски такси.

«Вернуться-то можно всегда, — думаю я. — Но вот пойти другой дорогой не получится».

Ему не понять меня, а жаль. Не понять, что прошлое напоминает о себе само. Каждая встречная собака, собака на картинке, отдалённый лай, песня про собаку, все эти поговорки — «собачья преданность», «я собаку съел», «спустить всех собак»… Перезагружайся — не перезагружайся, мир не даст сменить тему. Как-нибудь да напомнит.

Федя прерывает мои размышления:

— Да что это за жизнь, я не могу даже приложение скачать, чтобы вызвать такси! Запрос сразу маме улетит. Когда я приложение с доставкой пиццы пытался скачать… Бэээ, она была очень недовольна.

— Давай я скачаю! — предлагаю я.

Но в моём телефоне всегда переполнена память: фото, видео, игры, переписка с Ли. Чтобы скачать приложение с заказом такси, нужно что-нибудь удалить. Много чего. А у меня всё нужное!

Кручу в руках телефон, замечаю, что пришла новая смс. Опять какой-нибудь спам. Удалю хоть его!

Открываю сообщение: упс, от деда.

«Поехал покупать вам телевизор. Буду проезжать мимо вашего дома. Могу сразу закинуть. Пиши. Дедушка».

Смс отправлена два часа назад! Я не ответила, и дед уже, наверное, дома, тайком попивает припрятанное от бабушки спиртное. И всё же набираю его номер.

— Слушаю. Говорите! — отвечает дед. Слышны сигналы автомобилей — значит, он ещё за рулём.

— Ты где? Можешь подъехать? — спрашиваю я.

«Кто? Зачем? Ты нормальная?» — одними губами произносит Федя.

«Это дедушка. Он ОК», — так же беззвучно отвечаю я.

— Уже отъехал, но на перекрёстке могу развернуться. Телик — зверь. С тем, старым, не сравнить.

— Только можешь не домой сначала подъехать, а к магазину… Я тебе геотэг сейчас скину.

— Это далеко? Адрес мне продиктуй.

Адрес… Где взять адрес?

Дедушка за рулём говорит по громкой связи и кричит на весь салон. Федя его, конечно, слышит. Он запускает руку в пустую корзину, которую оставил на подоконнике кто-то из покупателей, и достаёт чек. Пальцем показывает мне строчку с адресом магазина. Я диктую адрес деду.

— Пятнадцать минут, если пробок не будет, — говорит тот и отключается.

За окном стемнело, но не сильно. Всё такое морозно-льдисто-синее. Хорошо смотреть на эту зимнюю сказку из тёплого безопасного магазина!

Мы с Федей стоим рядом. Перед нами на подоконнике переноска с затаившимся Другом и моя сумка, из которой торчит капюшон погрызенной куртки.

Мы молчим. Не потому, что не о чем поговорить: очень даже есть о чём, я так и не выяснила, как Федя победил овчарку. А он, наверное, хочет узнать, как я смогла так незаметно убежать и спрятаться. Но эту информацию вполне можно сбросить при перезагрузке. А вот то, что происходит сейчас, в тишине — уже не забудется.

На первый взгляд — ничего не происходит, мы просто стоим, но при этом создаём первое общее воспоминание. В котором будет этот голубой снег за окном, пахнущий хлоркой подоконник, контрабандой пронесённый в магазин Друг в переноске и ожидание.

Охранник уже несколько раз прошёл мимо нас. Наконец он не выдерживает.

— Молодые люди, вы долго тут будете стоять?

Пока я выдумываю отговорку, Федя выкладывает всё как есть. Что одежда его пострадала в битве с собакой и что за нами сейчас заедет на машине ответственный взрослый.

Друг ворочается в переноске: наверное, ему надоело сидеть неподвижно. Охранник подозрительно смотрит на ожившую сумку, но Федя поспешно поправляет её, вроде как она начала сползать с подоконника.

— С собакой этой надо что-то делать, — строго говорит охранник. — Многие жалуются.

Интересно, как эти «многие» поняли, что у нас в переноске собака, а не кошка или, скажем, кролик? И почему они ябедничают охраннику, а не попросят нас уйти? Прикидываю, что вполне могу подождать деда на улице, с переноской на плече. Лишь бы Федю на мороз не выставили. К счастью, я не высказываю свои мысли вслух, иначе могла бы всё испортить.

— Моя мама этого так не оставит, — заверяет охранника Федя. — Больше на собаку жаловаться не будут. Вот увидите.

Охранник недоверчиво качает головой и уходит в глубь магазина. Ну, конечно, он имел в виду невоспитанную овчарку, которая порвала Федину куртку!

— Но для начала мама убьёт меня, — признаётся Федя. — Она сто раз говорила, что когда очень агрессивная собака бежит к твоей, нельзя становиться между ними. Вернее, можно, если ты взрослый и знаешь, что делать. Я не знаю. Но просто не мог же я бросить Друга!

Интересно, а отец бы бросил беззащитного пёсика? Уверена, что бросил бы. И на дерево залез — на аллее их много.

Минут через пятнадцать, как и обещал, дедушка подъезжает к магазину. Вижу в окно его машину, сигналящую всеми огнями.

— Я на месте, — отзванивается он. — Выходи. Или помочь что-то донести?

— Ничего нести не надо. Только включи печку на полную мощность! — говорю я.

В салоне не особенно жарко, хоть печка, по словам дедушки, «шпарит на всю ивановскую». Но у него есть плед, в который иногда кутается бабушка. Этим пледом и укрывается Федя.

— Как же ты без тёплой одежды на улице оказался? — спрашивает у него дед после того, как я представляю их друг другу и Федя называет свой домашний адрес.

— Одежда тут, — Федя хлопает по моей сумке. — Просто она испортилась. Здесь во дворах живёт ненормальная собака. И сегодня мы с ней неудачно встретились.

— Вика, ты-то как? — спрашивает дед и выезжает на дорогу.

— Ну, так. Меня не тронули.

— Все уцелели. И люди, и маленькая собачка, — говорит Федя.

— Там ещё и собачка была? — удивляется дед.

— Она и сейчас здесь, — посмеивается Федя. — Друг, голос!

Переноска отвечает громким «Р-р-гав! Рр-гав!» — Федя хлопает себя по бокам, вспоминает, что карманы на куртке, а куртка — в сумке. Вытаскивает куртку, кладёт на сиденье и вынимает из кармана коробочку с сухариками для собак.

— Всегда угощаю Друга, когда он выполняет команды, — поясняет он. — Слушай, я понял, почему овчарка на куртку так накинулась! Унюхала, что в кармане вкусненькое, а достать не могла.

— Как она тебя вместе с курткой не сожрала! — говорит дед.

— У меня хорошая реакция, — с гордостью говорит Федя. — Когда она подбегала, я решил её отвлечь, потому что хозяйка была на подходе. Кинул переноску. Переноска была вкусной, но недолго. Тогда в ход пошла куртка. Её я зашвырнул подальше, рисковал. Собака могла броситься на меня, решив, что я на неё замахнулся. Но куртка ей понравилась. Она её грызла и таскала по всему газону — еду хотела выкусить! А потом хозяйка её догнала — хвать за ошейник, шарах поводком по спине и потащила к дому. Мне вообще слова не сказала. Короче, понятно, почему от такой собака убегает.

— Тебе от отца не попадёт за испорченную вещь? — волнуется дед. — Можешь у меня переночевать, пока всё уляжется.

— За испорченную вещь попадёт хозяйке собаки, — говорит Федя. — Я всё снимал на телефон и покажу маме. Так что скоро они обе — и хозяйка, и собака — будут гулять в железных намордниках на о-о-очень коротком поводке.

В салоне становится теплее. Федя уже не кутается в плед. И тут мы подъезжаем к его дому.

— Плед возьми с собой, потом в школе отдашь Вике, — говорит дед.

Федя выходит из машины. На плечах сиреневый плед. В одной руке переноска с Другом, в другой — куртка, которую он не стал утрамбовывать обратно в мою сумку. Выскакиваю, чтобы помочь ему нажать код на домофоне, и не знаю, что сказать на прощание.

— Норм погуляли. Но движ как-то спокойнее, скажи? — находится Федя.

— И там только одна собака, — киваю я и распахиваю перед ним дверь подъезда.

Дед подвозит меня до дома, а потом втаскивает в квартиру новый телевизор с таким широким экраном, что можно установить танцевальное приложение, и персонажи окажутся почти одного роста со мной.

— Будете сидеть как в кино, — говорит дед. — В моей молодости знаешь, как говорили про последний ряд в кинотеатре? «Места для поцелуйчиков».

Он очень хочет выглядеть современным. Но пока не получается.

— Дедусь, а откуда у тебя деньги на такой шикарный телик? — интересуюсь я. — Это же должна быть половина твоей пенсии!

— Почти половина и вышла? — соглашается дед. — Могу себе позволить. У нас же теперь постоялец, я ему плату за проживание назначил.

Постоялец — это мой отец. Поселившись в доме дедушки и бабушки, он попытался ввести те же порядки, что и у нас. Велел старикам тихо сидеть, пока он смотрит кино, ходить на цыпочках. Если у него плохое настроение — улавливать это с порога и не попадаться на глаза.

Но дед сказал: «Чтооо? В моём доме порядки устанавливаю я!»

И отец сдулся. Сразу куда-то пропало его плохое настроение. Он купил наушники, чтобы смотреть телевизор и не мешать бабушке, которая тоже смотрит телевизор. Он моет посуду после ужина и разбирает стиральную машину. И за проживание в доме он платит сумму, установленную дедом.

— И как он терпит? — удивляюсь я.

— Сам не понимаю. Всё делаю, чтоб он от нас съехал, а он — ни в какую.

Дед пьёт на кухне кофе, ещё раз с гордостью осматривает со всех сторон новенький телевизор и уезжает, сказав на прощание:

— Надолго его с твоей бабушкой оставлять нельзя! Сразу садится на шею! А у меня не забалуешь!

Кажется, он всерьёз взялся за воспитание моего отца.

Пока я убираю со стола и мою посуду, приходит голосовое сообщение от Феди.

Его мама, конечно, огонь. Когда сын вернулся домой, замотанный в чужое старое покрывало, с рваной курткой в руке, она не стала тратить время на воспитательные разговоры, а сразу погнала к дому, где живёт опасная собака. Опросила старушек на скамейках и школьников во дворе и нашла нужную квартиру. И не только ушла живой из логова чудовища, не только смогла получить денежную компенсацию за испорченную вещь, но ещё и записала невоспитанную собаку вместе с хозяйкой к собачьему психологу. Тому самому, к которому Федя водил Друга. Записала и пообещала отслеживать её успехи через приложение.

Федина мама — начальник. Она умеет заставить людей делать то, что ей нужно, и постоянно проходит курсы повышения квалификации.

Моя мама совсем другая. Люди, даже не проходившие курсы повышения квалификации, могут влиять на неё, как хотят. Пока Федина мама восстанавливала справедливость, пока дедушка подключал нам новый телевизор, моя мама сидела на работе одна-одинёшенька и писала отчёт. Чтобы завтра утром её начальнику не прилетело от его начальника. Чтобы самый главный их начальник не лишился премии.

Поздно вечером мы с мамой сидим на кухне, пьём чай с печеньем, и она рассказывает мне об этом. Раньше мама говорила только по делу — «хватит сидеть в телефоне, делай уроки» или «убралась бы в комнате, смотри, какой свинарник устроила», и так далее. С тех пор, как мы вдоль и поперёк обсудили тот случай в лесу, разговаривать с мамой стало интереснее.

— Знаешь, — говорит она, — нас учат, что надо сохранять верность другим людям. Но забывают сказать, что ради других нельзя изменять себе. За измену себе человека часто хвалят. «Вот молодец какая, преодолела себя, принесла людям пользу!» Привыкаешь преодолевать себя и забываешь о своих интересах. У меня появилось свободное время, но я не знаю, чем его занять. Я столько раз изменяла себе, что могу теперь делать что-то только для других. Вот ты думаешь, я люблю этот чай? Нет. Покупаю для тебя. Но кто мешает мне пить кофе, пока ты пьёшь чай? Только сейчас это поняла.

Мама подходит к кофеварке, нажимает на кнопки. Я молчу, жду.

— Делаешь для людей что-то, делаешь, — продолжает она. — А они привыкают и даже спасибо не говорят. Вот как с этим отчётом сегодня. «Выручи нас, посиди пару часов после работы. Спешить тебе некуда, дочка самостоятельная». Никто и не подумает заплатить мне за переработку!

— А если попросить? — интересуюсь я.

— У нас всё равно нет денег на сверхурочные. Поэтому никто и не рвался делать этот отчёт, а ведь на него был целый месяц! Но меня же попросили! Сказали «выручи». И я выручила. Меня так воспитали. Надо помогать людям и ничего от них не требовать взамен. Наверное, если бы каждого так воспитывали, было бы по-честному. Сегодня я помогаю и ничего не требую, завтра ты. И каждый получает помощь тогда, когда она ему необходима. И помогает, когда у него есть на это силы.

— А мне, кстати, тоже не нравится печенье с чаем, я больше люблю какао или молоко с мёдом, — говорю я.

— Вот, пожалуйста. Ты изменяешь себе, я изменяю себе, а это никому не нужно! Давай хотя бы в конце дня будем делать то, что нам нравится. И постепенно, может, начнём прислушиваться к себе.

С мамой теперь так легко разговаривать! Совсем как с Ли.

Вспомнив Ли, я тут же мрачнею. Надо объяснить ей, что я как дружила с ней, так и дружу, просто появился ещё Федя. И теперь они нужны мне оба, как витамин «цэ» и витамин «дэ». И как объяснить Феде, что он… Кто он мне? Мне бы кто объяснил!

— Не спеши и не взваливай всё на себя, — советует мама. — О том, что у тебя есть подруга, Феде известно. А Ли расскажи, вот как мне сейчас сказала. Не надо самой за них решать. Когда у моей лучшей подруги появился парень, мы часто гуляли втроём. Просто ходили по улицам или в гости к кому-то из знакомых. Я им не мешала. Но когда я познакомилась с твоим отцом, мои подруги сразу стали ему мешать. Он не хотел с ними общаться, называл их глупыми и говорил, что они меня недостойны. Но общаться не запрещал. Я сама себе запретила. Постепенно подруги перестали меня куда-то приглашать. Когда я спохватилась, мне пришлось потратить много сил, чтобы вернуть хотя бы некоторых. Мой тебе совет: не отказывайся от дружбы, общайся со всеми, с кем хочешь. А если кто-то будет против твоих друзей, он отвалится сам.

Легко ей говорить! Теперь, когда отец оказался жадным трусливым обманщиком, она знает, как ей следовало поступать в прошлом. А если бы какими-то не такими оказались как раз подруги, и он предостерегал её не зря?

Перед началом уроков класс будоражит новость: Ксюша целовалась с Денисом. Вчера после движа. Наши супердевочки вышли из актового зала, завернули за угол подтянуть носки, а там, а там!..

Ксюша вплывает в класс сразу после звонка, наслаждаясь популярностью. На перемене все хотят с ней дружить, а я наконец рассказываю Ли о вчерашней прогулке с Федей. По сравнению с Денисом и Ксюшей мы вообще не отличились.

— Мне не нравится, что ты опять… провалилась, — говорит Ли, — Ты ведь погладила собаку. Это должно было тебя излечить!

Она всё ещё верит, что от чёрной дыры можно излечиться. Как от простуды. Но это больше похоже на аллергию. Если раздражитель рядом и достаточно силён — реакция гарантирована.

Чтоб не пережёвывать снова одно и то же, перевожу разговор на её курсы испанского. О, это было нечто! В группе собрались наши ровесники. «Понабрали школоты!» — проворчал старший брат Ли. А один из школьников ответил ему: «Завидуй молча, дядя. Кто виноват, что ты после уроков в танчики играл, а не языки учил?» Брат хотел оттуда вообще уйти, но потом пришла преподавательница, начала рассказывать про алфавит, и все успокоились.

Перед последним уроком в наш класс входит Федя, кладёт на нашу парту бабушкин плед и сообщает:

— Я его в кондиционере выстирал.

Голос у него звучный, и фразу эту слышат многие.

Что сейчас о нас подумают? Плед — это то, чем накрывают кровать. Почему мой плед запачкался, а Федя его отстирал? Одноклассники замолкают. В противоположном углу класса звучит тихое «гы-гы».

— Тебе родители точно разрешили его отдать? — внезапно говорит Ли и начинает придирчиво рассматривать плед. — Вещь практически новая. Понимаешь, когда я отвезу его в собачий приют, он сразу пойдёт на подстилки.

— Я понимаю, — говорит Федя. Но он, как и я, понимает только, что Ли нас сейчас выручает.

— Так что вполне подошёл бы старый и рваный, — продолжает Ли. — А вообще собаки будут рады, спасибо тебе большое.

— Не за что, — говорит Федя и выходит из класса.

Чуть помедлив, выходим и мы с Ли. Федя ждёт нас у окна.

— Сорри, Вика, — говорит он. — Я не подумал, когда вылез с этим пледом. Ли, ты гений! Насчёт приюта — вообще! Я сам поверил, что собакам нужны подстилки.

— Они на самом деле нужны, — смеётся Ли. — Но я их не собираю.

— Кстати… — мнётся Федя. — То есть некстати, но ладно. Меня тут Денис на выходные кинул с настолками. Чисто по-человечески я его понимаю, но… Короче, заходите ко мне поиграть в субботу?

— Знаешь, я в настолках — как в английских глаголах, всё время путаюсь, — признаётся Ли. — Давайте лучше просто погуляем. Все втроём. Если никто не против?

— Я не против, — говорю я.

— Давайте погуляем, — соглашается Федя.

После уроков я иду к Ли. Ещё по дороге начинаю фантазировать, куда мы завтра можем пойти все втроём. Но у Ли уже есть идея. Только это сюрприз. Мы встретимся, проедем несколько остановок на автобусе, а там Эльвира нас встретит и проводит. Она нашла своё призвание. Что-то, к чему шла всю жизнь. Меня она просила обязательно быть. И если кто-то из наших друзей присоединится — тоже будет здорово.

— Надеюсь, она не начала петь в караоке и не заставит нас подпевать? — спрашиваю я.

— Мы всегда можем уйти, — смеётся Ли. — Для этого и нужен Федя. Мы договоримся заранее, и в случае чего он как бы напомнит, что нам пора по делам…

— То есть соврёт, — говорю я. — Не люблю, когда врут. Мой отец ведь тоже врал. О том, что Генрих выбрал меня, потому что я притянула его своим страхом. А на самом деле Генрих выполнял команду «взять», и у него не было выбора.

— А ты рассказала Феде про чёрную дыру? — спрашивает Ли.

— С ума сошла? Нет, конечно.

— Значит, когда ты исчезла вчера, а потом вернулась, тебе пришлось ему соврать?

— Не пришлось. Он сам решил, что я убежала и спряталась, а потом вернулась. Но это почти правда. Я всегда как бы прячусь от собак в чёрную дыру, а потом возвращаюсь.

— Ты же не выбираешь, проваливаться тебе туда или нет. Всё получается само. Выходит, Феде ты немножко соврала. И все мы друг другу врём немножко. Ты вот не рассказала мне вчера, что идёшь с ним гулять.

— Да, я плохая.

— Я не об этом. По-моему, люди не обязаны отчитываться друг перед другом буквально во всём. Иногда мы врём, чтобы не расстроить. Ты пошла гулять без меня, но не рассказала об этом, потому что щадишь мои чувства.

— Я, понимаешь…

— Да нормально всё. Это такой вид заботы. Федя ходит с собакой на движ и обманывает маму, чтоб она не волновалась. Ты обманула Федю насчёт чёрной дыры, чтоб не грузить серьёзными проблемами, с которыми он тебе не поможет. Никому от этих обманов не стало хуже. А твой отец обманул и тебя, и твою маму, и обманывал долго, а вы тихонько страдали. Вот это действительно ложь!

— Но ты-то, наверное, никого не обманываешь?

— И я обманываю, — признаётся Ли.

Ну да, точно! Насчёт собак, которым понадобился бабушкин плед.

На следующее утро мы втроём — я, Ли и Федя — стоим перед бывшим трамвайным парком, переделанным в «творческое пространство». Тёти Эльвиры что-то не видно. И тут Ли сознаётся:

— Вообще-то она ждёт нас внутри. Во-он в том кирпичном здании.

В «том кирпичном здании» раньше были ремонтные мастерские. А теперь… А сегодня в нём — выставка собак. Выставка воронок, засасывающих в чёрную дыру!

— Эммм… Я погуляю вон там, — бормочу я и указываю в сторону.

— Сегодня здесь очень маленькие собаки! — успокаивает Ли. — Не крупнее корги.

— Ты бы предупредила, куда мы идём. Я бы Друга взял, — говорит Федя. — Его ведь можно выставлять! Он у меня красавчик с родословной.

— У корги только лапки короткие, а пасть как у больших, — гну своё я.

Мимо проходит женщина с двумя французскими бульдогами. Бульдожки в аккуратных намордниках и на поводках, вполне милые. Я не чувствую привычных перегрузок, предваряющих падение в чёрную дыру.

— Давай хотя бы зайдём, глянем. С Эльвирой поздороваемся, — упрашивает Ли.

— Я буду заслонять тебя слева, она — справа, — обещает Федя. — Если замечаем собаку крупнее корги или если какой-то дерзкий коржик разевает пасть — валим. А если тебе надо будет исчезнуть — ну, подождём.

Я соглашаюсь. Странно, но мне даже немножко хочется посмотреть на маленьких собачек.

— Они наверняка все в клетках, — говорит Ли. — Эльвира рассказывала. Они в среду весь вечер вольер устанавливали.

Через широкие двери, почти ворота — сквозь них раньше проезжали трамваи — мы заходим в просторное кирпичное здание. Внутри всё сильно переделали с трамвайных времён. Но клеток я не вижу. Хозяева прогуливаются с мопсами, корги, шпицами, чихуахуа и другими комнатными собачками. В разных углах проходят соревнования: там ходят «змейкой», здесь держат на носу сухарик корма и съедают только по команде. Это и не выставка никакая, а просто тусовка.

Воскресенья не помню — кажется, слушала музыку, лежала на диване. Обычное состояние. Знакомое. Всё плохо, а я — ещё хуже. Ощущение полёта, может, и приятнее, но выглядит подозрительно. А вдруг радость закончится и снова будет всё плохо? Ну вот, всё плохо опять. Можно не волноваться.

В понедельник утром я полна решимости. Надо узнать всё прямо сейчас. Нарочно долго стою перед зеркалом в школьном вестибюле, якобы мне волосы никак не заколоть. Сама слежу за отражением входной двери. Вот и Федя. Он зевает, не выспался. Да я вообще не спала, и что?

Подхожу к нему, подталкиваю к нише в стене, чтоб нам не выяснять отношения на проходе, и, не дав опомниться, задаю главный вопрос тысячелетия:

— Когда мы шли на выставку собак, ты сказал: «А если тебе надо будет исчезнуть — ну, подождём». Что ты имел в виду?

— Что мы… что я тебя подожду. Мне норм, если тебе надо побыть одной, можешь ничего не объяснять.

— Что — не объяснять?

— А-а-а, ёлки. Когда пытался поддержать, но что-то пошло не так, — Федя прижимает к щекам ладони, разевает рот, выпячивая вперёд нижнюю челюсть. Наверное, хочет изобразить персонажа картины «Крик», но получается французский бульдог. Так мило. И всё-таки.

— И что же пошло не так? — не отступаю я.

— Ты боишься собак. И сваливаешь при малейшей опасности…

Очень хочется испепелить его на месте! Собак я боюсь, ага. А он прямо смелый такой. Должно быть, он нарочно хочет вывести меня из себя. Чтобы я распсиховалась и не разоблачила их с Ли! Сжимаю кулаки, набираю в рот воздуха — не девочка, а статуя «Полное спокойствие».

Федя перестаёт изображать бульдога, убирает руки от лица и находит подходящие слова:

— Хотел сказать ещё тогда. Если тебя напугает собака — ты исчезай, не парься. Можешь даже не предупреждать. Я подожду. Это ведь не потому, что я тебя бешу. Или бешу?

Он вглядывается мне в лицо, будто пытается прочесть в глазах ответ. Очнись, Вика! Тебя никто не называл трусихой. Тебе пытаются объяснить, что бояться — это вроде как нормально.

— Или я что-то неправильно понял? — спрашивает Федя и прячет подбородок в воротник своей новой куртки.

Я хочу ему верить. Хочу и буду! И плевать.

— Ты меня не бесишь, — говорю я.

Ну, такой себе ответ. Я бы обиделась. Но Федя не обижается. Просто ждёт, что я скажу дальше.

Нужно что-то такое… не в лоб, но ясно и чётко. Например, так:

— Если я исчезну — жди меня всегда!

Я что, произнесла это вслух? Он смеяться сейчас будет!

Но Федя не смеётся.

— Договорились, — выдыхает он. — Дай пять.

А правда, чего смешного.

«Хлоп!» — с ударом ладони о ладонь ко мне возвращается ощущение всемогущества.

Вокруг — обычный шум школьного вестибюля.

— Мне бы переодеться, — напоминает Федя.

— На движ идёшь сегодня? — спрашиваю я.

— Обязательно! — отвечает он.

— See you later!

Федя наконец-то идёт в гардероб, а я бегу на урок, перепрыгивая через две ступеньки. Федя всё понял правильно, даже не пришлось рассказывать ему о чёрной дыре. Но теперь уж я обязательно расскажу. Теперь будет легче.

Сажусь за парту рядом с Ли. И не стыдно мне было её подозревать неизвестно в чём?

Нет, стыдно — это бабушкино слово. Зря я её подозревала — вот так правильно.

— Объявляю суперчеллендж, — говорю я ей на перемене. — Даю себе две недели на то, чтобы рассказать Феде о чёрной дыре.

— Папа советует не устанавливать строгие временные рамки. Просто скажи себе: как только подвернётся удобный случай, я ему расскажу.

Ну, конечно, её папа всех мудрей. Совет, впрочем, дельный.

— Я тоже объявляю суперчеллендж, — говорит Ли. — Сегодня иду на движ, не пропускаю ни одного клипа. Двигаюсь, как могу. Задача — ни разу не присесть.

— Опять преодоление себя? — с сомнением спрашиваю я. — Идти навстречу своим страхам и прочая туфта? Ты-то сама чего хочешь?

— Пойти на движ. Быть со всеми. Я ведь не боюсь двигаться. Просто не умею лучше всех. Но, может, мне лучше всех и не надо?

В актовый зал мы приходим пораньше, чтобы забить лучшие места в последнем ряду. Ли всё же немного стесняется. Подтягивается народ. С Ли здороваются, как будто она каждый день здесь бывает.

Приходят Денис и Ксюша, вдвоём, за ручку. Все одноклассники Дениса говорят «ооо!» и «ауч!» — завидуют, короче.

Светлана Владимировна запускает первый клип: это смешная нарезка из разных видео.

Прибегает Федя с переноской. Оставляет Друга у дальней стены и встаёт рядом со мной.

По другую руку от меня — Ли. Она придумывает свои движения, импровизирует, а когда играет её любимая песня — закрывает глаза и начинает тихонько подпевать.

А я не закрываю глаза. И, поворачиваясь на пятке, вижу, что в соседнем ряду — та десятиклассница. Королева с пружинки-осьминожки, она же — по словам Краша — «бесполезное тело».

Я отвлекаюсь от клипа и сбиваюсь с ритма. Зачем она пришла? Кто её сюда звал?… Но стоп, она же не сделала ничего плохого. Ни мне, ни кому-то ещё. А парень, который ей нравился, её оскорбил. Конечно, теперь ей не хочется на площадку. А к нам, значит, хочется? И прекрасно. Мы же сами решили, что приходить можно всем. Это наши правила. Справедливые для всех!

И я снова переключаюсь на видео.

В этот волшебный час, с четырёх до пяти, наш скучный актовый зал превращается в место, где можно не казаться лучше, чем ты есть, и не надо никому ничего доказывать. Шаг левой ногой, взмах правой рукой. Все желающие могут прийти на движ. А если кому этого недостаточно, можно всегда объявить личный суперчеллендж.

— Мне нравится! — говорит Ли в перерыве. — Твой движ по сравнению с теми уроками танцев — как курсы испанского по сравнению с занятиями с инквизиторшей. Отлично ты придумала.

— Это ты придумала? — обращается ко мне королева с пружинки. — Ты Вика, да? Мне тоже понравилось. Все так здорово двигаются. А некоторые девочки просто суперски импровизируют!

При этом она смотрит на Ли. Я тоже.

И мы улыбаемся.

Во время прогулок с Другом мы с Федей всегда меняемся телефонами. Если я провалюсь в чёрную дыру — заодно и проверим, где она находится. Его мама получит уведомление, что сын (то есть его аппарат) вышел за границы разрешённой зоны, и решит с этим разобраться. Домчится на попутках до чёрной дыры. Защёлкнет на Генрихе железный намордник, стащит меня за руку с пня и со словами «Кто тебе разрешил уходить так далеко от дома?» через пространство и время телепортирует домой.

Мы с Фединой мамой незнакомы, но скоро увидимся — на его дне рождения.

Я выбрала для Феди самый лучший подарок: суперумную колонку. Заказала в том же интернет-магазине, что и Тардис. Но на этот раз попросила дедушку съездить со мной.

Дедушка откликнулся с большой охотой. С тех пор, как отец поселился в их квартире, дедушка всё чаще и чаще приезжает к нам — хоть на часок. Пьёт кофе из нашего космического автомата, привозит капсулы с новыми сортами.

И когда дедушка пьёт с нами кофе и ездит на машине — ничего другого он не пьёт.

По дороге выкладываю последние новости.

Ли справилась со своим суперчелленджем и теперь пропускает движ только ради курсов испанского. Вот как сегодня. В испанском она реально делает успехи, с английским не сравнить. Её родители даже подумывают сменить репетитора по английскому: вдруг с их дочкой надо разговаривать на интересные темы, как испанская маэстра, а не ругать её и запугивать, как инквизиторша? Кстати, старший брат Ли, который заварил всю эту языковую кашу, очень быстро слился. Ему теперь некогда: вместе с девушкой они выгуливают собак в приюте, где работает Эльвира.

Федя тоже не придёт сегодня на движ. Они с мамой принимают экзамен у невоспитанной овчарки, которая порвала Федину куртку. Собака прошла первый этап обучения у собачьего психолога. Хозяйка считает, что на этом всё, хватит. Но без разрешения Фединой мамы занятия бросить боится.

Моя мама, конечно, до таких высот ещё не доросла. Но сегодня после окончания рабочего дня она идёт на выставку цветов фотографировать кактусы (чисто для души), а отчёт будет писать её начальник, которому за это деньги платят.

Под бодрую песню, несущуюся из магнитолы, мы с дедулей подъезжаем к знакомой проходной. Дедушка заходит в будку охранника и просит открыть шлагбаум. Въезжает на территорию, оставляет меня в машине и выходит. Собаки, отдыхающие у забора, по очереди поднимают головы. Дедушка усмиряет их одним взглядом. Но стоит двери пункта выдачи закрыться за ним — и стая, как одна большая собака, медленно потягиваясь, поднимается на ноги.

Я в домике — меня защищают стены из металла. И всё же я чувствую напряжение, когда собаки начинают окружать автомобиль. Что им от меня надо? Почему дедушки нет так долго? Может, позвонить ему? А если дедушка откроет дверь автомобиля, и кто-то из собак пролезет внутрь? Они что, так и будут стоять и смотреть?

А они стоят и смотрят. Не бросаются на стёкла, даже не лают. Просто стоят. Как будто следят, чтоб я не сделала им ничего плохого: мало ли, вдруг я сейчас включу двигатель, перелезу на место водителя, начну носиться по двору и всех давить?

Они боятся меня, что ли? Разве инстинкты им не подсказывают, что я сама в ужасе от встречи со стаей бездомных собак?

Да ничего я вам не сделаю, расходитесь. Даже помочь не могу — я же не волонтёр из приюта. Кстати — идея.

Достаю телефон, пишу Эльвире: «Я знаю, где есть бездомные собаки. Прислать геотэг? Вы можете их всех забрать себе?»

От Эльвиры приходит голосовое сообщение. Да, они с коллегами спасают собак с улиц. Но сейчас нет ни мест, ни свободных рук. В приюте появились новые обитатели взамен тех, кто нашёл себе дом, но их даже некогда сфотографировать для анкеты на сайте. На заднем плане слышен собачий лай и спокойный мужской голос, повторяющий: «Не бойся, малыш, не бойся».

А чего я ожидала? Сама ни на что не способна и вообразила, что придёт супергерой и решит все проблемы, а я только похлопаю в ладоши?

Собаки расходятся по своим местам у забора. Вскоре из интернет-магазина выходит дед с колонкой в руках.

— Всё проверил, печать на гарантийный талон поставил, — говорит мой классный дедуля, и мы едем домой.

По дороге он рассуждает, что неплохо бы ему отдохнуть от жены и сына и переехать на дачу. Утеплить дом, поставить печку и жить там с весны до середины осени. Можно и собаку завести — чтоб скучать не давала.

Мы как раз стоим в пробке. Я открываю сайт Эльвириного приюта, чтобы дед смог выбрать себе собаку посимпатичнее, но из десятка с лишним анкет фотографии есть только в трёх. И качество такое, будто псы сами снимали друг друга на чужой телефон.

Машины трогаются, и очень скоро мы подъезжаем к дому.

Дед паркуется там, где раньше стояла машина отца. Это место так никто и не решается занять, как будто соседи ждут, что хозяин вот-вот вернётся.

Дома дедушка заваривает себе очередной суперкофе.

— Ничего вам не надо починить? — спрашивает он. — Вспоминай. Инструмент у меня на всякий случай в багажнике.

У деда в багажнике найдётся всё!

— И почему отец не такой, как ты? Нам с ним было бы легче! — вырывается у меня.

— Ему со мной тоже было нелегко, поверь, — говорит дед. — В нашем роду детям вообще не везёт с отцами. Да и жёнам с мужьями тоже. Твоя мама молодец, не стала терпеть эти выходки. Очень за неё рад.

— А если бы бабушка от тебя ушла, ты тоже был бы за неё рад?

— Ха, она бы ни за что не ушла. Стыдно перед людьми! Даже если бы я дрался и ломал мебель. Ведь моя мама не ушла, оправдывала отца до конца жизни. Жила и терпела, хоть я и звал её к себе. Будь я понастойчивее, увёз бы её. Может, тогда бы и приступы мои прекратились.

— Приступы… какие? — спрашиваю я. — Это же надо к врачу…

— С такими к врачу не пойдёшь. Сразу в дурдом упрячут. Представь, что ты взрослый человек, уважаемый специалист. Но как вспомнишь один случай из детства… и попадаешь туда.

Я не ослышалась?

— Ты вспоминаешь случай из детства и снова туда возвращаешься? — тихо уточняю я.

— Это трудно объяснить, — говорит дед. — Не в переносном смысле. Всё происходит по-настоящему.

— Как у меня, — киваю я.

Теперь дедушкина очередь удивляться.

— Рассказывай, — говорит он.

И я рассказываю, как проваливаюсь в свою чёрную дыру — в тот день, в тот лес, где на меня натравили собаку, а отец не смог меня защитить.

Некоторое время дед молчит. Но не потому, что ему нечего сказать.

— А куда попадаешь ты? — спрашиваю я. — Когда у тебя «приступ».

— В буфет, — отвечает дед. — В шкаф для посуды, нижнее отделение.

— Рассказывай, — говорю я.

Когда дедушка был маленький, он прятался от своего отца. Мой прадед был просто ужасным человеком! Постоянно злился, а зло срывал на близких. Бил жену, а иногда и сына — моего дедушку. Но обычно мама успевала спрятать его в нижнем отделении буфета и убрать ключ под половицу. Мальчик сидел в буфете, слышал удары и крики — и ждал, когда его отец устанет куражиться и уйдёт спать. Но однажды не выдержал и закричал: «Не бей маму!» Отец услышал. Не найдя ключа, выломал дверцу, выволок сына за ноги и избил.

С тех пор у моего деда и начались его «приступы». Стоило его отцу распустить руки, как мой дед проваливался в свою чёрную дыру — в нижнее отделение буфета. И снова всё повторялось, совсем как у меня.

Это происходило, даже если при нём били кого-то другого. Во дворе его считали трусом, не способным за себя постоять. Люди думали, что он убегает и прячется. Мама говорила ему: не слушай их и никому не рассказывай, где твоё убежище, а я потерплю. Она тоже считала его трусом, но любила и таким.

А дедушка даже себе не мог объяснить, что происходит. Он думал, это оттого, что отец сильно ударил его по голове. «Пусть лучше меня считают трусом, чем сумасшедшим», — решил он.

Мальчик рос и мечтал, что когда-нибудь станет сильнее отца и поквитается с ним. Отплатит за всё, что терпела мать. И такой день настал. Отец замахнулся на сына, тот приготовился дать сдачи… и оказался в нижнем отделении буфета.

Оказалось, что «приступ» предотвращает любую попытку нанести удар, и неважно, кто кого бьёт.

— Я сам виноват, — говорит дед. — Если б я не закричал тогда из буфета, стал бы нормальным человеком, вырос и дал отцу сдачи.

— Ты не виноват! — возмущаюсь я. — Это он виноват!

— А мать всегда его оправдывала, — жалуется дед. — Убеждала меня, что «у него просто характер слабый». Что всё дело в выпивке — он напивается и спьяну куражится. Но нет. Сейчас-то я знаю, как пахнет алкоголь. И как-то раз во время очередного приступа я нарочно принюхался. В тот день, когда я закричал из буфета, отец был трезвый. Он прекрасно сознавал, что бьёт беспомощного семилетнего ребёнка, а не чертей по комнате гоняет.

Дед резко отодвигает опустевшую чашку, встаёт и подходит к кофемашине, чтобы сделать себе ещё кофе.

— Главное, что я понял за эти годы, — продолжает он, нажимая на кнопки, — это всё в голове и давно прошло. Приступы только выглядят реально, но вреда в них нет. Они заканчиваются, а ты продолжаешь жить. А ещё с годами… не знаю, черствеешь, что ли. Молодой я был, так однажды приятель меня хлопнул по плечу… и всё, я в буфете. В трамвае однажды приступ был — меня толкнули, может, даже и не нарочно. Сейчас уже не так. И сам могу ударить… не человека, конечно. А, например, кулаком по калитке, если щеколду заело. В общем, если без злобы, без агрессии, то всё нормально.

— А когда приступ заканчивается, где ты оказываешься? — спрашиваю я. — Я обычно чуть в стороне от места событий.

— Это самое непонятное, — говорит дед. — Может быть, во время приступа мы ничего не помним и пытаемся убежать от опасности? Перемещаемся бессознательно.

— А мне всё же кажется, что мы в этот момент полностью исчезаем из реальности и оказываемся там, в чёрной дыре, — говорю я. — Иначе твой отец хотя бы раз нашёл тебя и догнал.

— Тоже верно. Но как же я намучился с этим! Приходилось придумывать, почему я исчез. Не всегда же я был один. Часто — с твоей бабушкой. Она не спускала с меня глаз с того момента, как решила, что я стану её мужем. Мне пришлось выдумать историю с алкоголем, спрятанным в доме. Этим любое исчезновение можно объяснить. А потом я и правда стал припрятывать бутылку-другую. После приступа всегда очень хочется приложиться. Только не бери с меня пример. Пожалеешь, а уже не будет сил отказываться. Ни сил, ни желания. Выпивка как бы берёт взаймы всю твою радость, и без неё уже радости нет. А потом и с ней нет радости. И всё равно уже не остановиться. Так что придумай другую отговорку, почему ты исчезаешь.

— Мне и придумывать не надо. Я ведь исчезаю, когда вижу агрессивную собаку. И все думают, что я испугалась и спряталась.

— Точно как я в детстве. А помнишь, как я исчез, когда меня отправили с тобой гулять? — спрашивает дед.

— В рюмочной? Помню.

— Я оставил тебя на минутку за стойкой, пошёл в туалет. И вдруг началось… Какой-то пьяный стал скандалить, полез в драку. И я ничего не мог поделать! Когда вернулся, то даже забыл, что ты была со мной. Сходил в туалет и поплёлся к дому. Если бы ты знала, как мне было стыдно! И не объяснишь никому. Больше тебя со мной не оставляли. Может быть, если бы мы общались чаще, то догадались бы раньше, что это у нас семейное.

— Но мы всё равно догадались! — подбадриваю его я. — Теперь я всегда могу позвонить тебе, рассказать, и ты поймёшь. А я пойму тебя. Одно слово — «приступ». Или два: «чёрная дыра». И всё ясно.

— Наверное, я должен попросить у тебя прощенья за такую наследственность…

— Слушай, а если эта наследственность началась не с тебя? — вдруг осеняет меня. — Мы на биологии проходили изменчивость видов, у меня в учебнике есть… Ты упомянул наследственность, и я подумала… Что, если эта особенность спасла жизнь кому-то из наших далёких первобытных предков? При встрече с саблезубым медведем он всякий раз проваливался в чёрную дыру, где такой же медведь не убил его совсем, а только ранил. И, вернувшись, он видел, что медведь ушёл. А может, это было целое племя, которое так ускользало от врагов? Глядя на наших предков, люди сочинили сказку про шапку-невидимку. И про оборотней. Представь, что ты средневековый человек. Идёшь мимо леса и видишь — на опушке стоит твой сосед. И вдруг он исчезает! А на его месте — волк! Колдовство! Где было догадаться, что волк появился из леса, напугал нашего предка, и тот провалился в чёрную дыру. Никакого колдовства, обычная мутация.

— Ты сама уже сказки сочиняешь! — смеётся дед.

— Это научная гипотеза! — возражаю я. — Полезные мутации ведь закрепляются. И передаются по наследству. У тех, кто с полезной мутацией, просто больше шансов выжить и оставить потомство. Заметь: и ты, и я — реагируем на опасность, а не на что-то хорошее. Просто сейчас, в нашем мире, опасностей меньше, чем в первобытные времена.

— В этом что-то есть, — вдруг оживляется дед. — Как-то раз я решил срезать дорогу через пустырь, ночью. Там компания: выворачивай карманы, дядя. Я прибавил шагу. Догнали, замахнулись ножом. Приступ спас мне жизнь. Или вот ещё было…

Дед просит принести бумагу и ручку, чтобы ничего не упустить.

Он энергично выводит в чистой тетради строчку за строчкой, что-то перечёркивает, возвращается к написанному.

А я сижу за столом напротив и думаю о своём.

Вдруг в мире прямо сейчас живёт кто-то ещё с такой же мутацией? Из наших очень-очень дальних родственников, потомков того первобытного человека или племени?

Нашего племени. Им не с кем поговорить, никто вокруг их не понимает. Где оно, наше племя? Как его собрать?

Я знаю, что мы сделаем. Создадим группу, а может, сразу и сайт. «Общество плохих воспоминаний», или как-то так.

Я расскажу свою историю, просто скопирую из док-сов «Хроники чёрной дыры». Деда попрошу перепечатать то, что он сейчас записывает. Мы подпишемся вымышленными именами, изменим узнаваемые реалии. Пусть со стороны это выглядит как фантастика или форумная ролёвка. Но однажды на этот сайт или группу наткнётся человек из нашего племени. Удивится, что с кем-то тоже происходит подобное. И, может быть, расскажет о своём.

Наверное, раньше, в доисторические времена, когда всё племя жило рядом, каждый с рождения знал, что у него есть такая мутация. Может, в определённом возрасте детей племени даже нарочно подвергали опасности. Страшной, но не смертельной. А потом проверяли — кто умеет исчезать? Их-то и назначали охотниками и разведчиками. Ведь в случае чего они могли спастись, отсидеться в чёрной дыре и не погибнуть. Открыть для племени новые угодья и вернуться невредимыми.

Надо подумать, какую пользу эта мутация способна принести в наши дни.

Например, мне.

Я точно знаю, что ни одна собака меня не загрызёт: я провалюсь в чёрную дыру ещё до того, как она на меня кинется.

Получается, что у меня есть реальная суперспособность.

В детстве я всерьёз мечтала стать ветеринаром, а после того случая в лесу — какой уж из меня ветеринар? Но постойте — самый незаменимый! Я смогу ассистировать при лечении даже суперопасных собак, а может, даже львов и тигров, и они ничего мне не сделают. Чуть клацнут зубами — и я уже проваливаюсь в прошлое. Конечно, Генрих каждый раз кусает меня по-настоящему. За все суперспособности приходится расплачиваться. Но по пути из чёрной дыры обратно рана успевает затянуться, я возвращаюсь без единой царапины и не нужно лежать в больнице, делать уколы и перевязки, пропускать месяц жизни или даже больше.

Если бы ещё моё «чувство чёрной дыры» научилось отличать действительно опасных животных от безобидных!

Но, надо признать, я уже здорово продвинулась.

Играю с Другом, как с котёнком. Фотографировалась с незнакомым мопсом. Ходила по выставке маленьких собак и ни разу не провалилась в чёрную дыру. Пересмотрела вместе с Ли тот мультик со стаей бегущих на зрителя крупных зубастых псов — и не вздрогнула. На днях опаздывала на движ, промчалась мимо собаки с седьмого этажа — и поняла это, когда она уже была позади.

Дед откладывает ручку в сторону, щиплет себя за мочку уха, тянется к чашке с остывшим кофе.

А что, если?… А?…

Просто интересно, смогу ли я добавить ещё несколько пунктов в свой список безопасных собак?

Достаю телефон и пишу Эльвире: «У меня руки свободны. Когда приехать, чтобы сфотографировать ваших новых питомцев?»