Гонджа Бояджиу… Для нас это имя и фамилия звучит странно. Иные, пожалуй, подумают, что это по-китайски. Другие расслышат турецкие звуки и удивятся: ведь на родине Мустафы Кемаля, прозванного Кемалем Ататюрком, живет довольно мало христиан. И только совсем немногие знают, что такие имена часто носят жители Албании — диковинной страны, которая долгое время оставалась отрезанной от остальной Европы, а патент на литературное благородство получила с Исмаилом Кадаре. Гонджа — имя, соответствующее нашему Агнесса, а Бояджиу — довольно знаменитая фамилия, в честь которой названы улицы Шкодера и других городов в «стране орлов». Гонджа Бояджиу — настоящее имя, забытая, а то и неизвестная деталь биографии той, кого весь мир зовет матерью Терезой. На первый взгляд все просто. Лауреат Нобелевской премии мира 1979 года — албанка, служение которой проходило в Индии. Она приняла такую характеристику, но дала ей гораздо более глубокий смысл.

На вопрос, кто она, мать Тереза отвечает: «По крови я албанка, гражданство у меня индийское, я монахиня-католичка, служение мое всему миру, а сердце — только Христово». Но и это заявление следует дополнить. Нет никакого сомнения, что она католическая монахиня и что сердце ее принадлежит одному лишь Христу. Но, называя себя «албанкой по крови с индийским гражданством», она сказала не всю правду.

Ее семья действительно происходит из Албании — горной страны, жители которой гордо называют себя «детьми орлов». Но она никогда не жила в этих местах, долго остававшихся под владычеством коммунистов, и только в конце 80-х годов несколько раз совсем ненадолго туда приезжала. Ветвь семьи Бояджиу, к которой она принадлежит, очень давно поселилась в Македонии, неподалеку от Албании, но за ее историческими пределами.

Гонджа Бояджиу, или мать Тереза, как она и говорит, действительно имеет индийское гражданство[1], признанное за ней новой родиной, которая гордится, что в числе ее граждан есть лауреат Нобелевской премии мира. Но это гражданство она получила в 1947 году, вслед за обретением независимости бывшей британской колонией, отказавшись ради него от прежнего гражданства, югославского. Эта жертва была тем менее болезненной, что изначально она была турецкой подданной. Ведь мать Тереза — из числа миллионов европейцев XX века, дважды, трижды, четырежды не по своей воле менявших подданство. И это не обошлось без последствий. С самых юных лет мать Тереза оказалась лицом к лицу с историей, творившейся нередко из крови и слез, и чрезвычайный характер этой истории немало способствовал становлению ее уникальной судьбы.

Видимость обманчива. И прежде чем рассказать о той матери Терезе, какую знаем мы и какой она, несомненно, останется в потомстве, нужно обрисовать и ее прежние жизни, от счастливого детства в Скопье до тех долгих лет, в течение которых она была учительницей, а потом директором довольно престижного учебного заведения в Калькутте. Эти жизни удовлетворили бы любого человека, кроме женщины, звавшейся мать Тереза.

Эти «прошлые жизни» много дали для формирования исключительной личности матери Терезы, но не все в ней объясняют. Необходимо отдать должное благодати Божией и неисповедимым путям Господним, а это совсем не малая часть. И все-таки основательница Миссии Милосердия — плод определенной среды и времени, всю сложность которых нам подчас трудно понять, но знать их необходимо, чтобы в полную меру оценить глубину и богатство долгого духовного пути матери Терезы. Введение в ее биографию может оказаться несколько суховатым. Ведь Балканы времен ее детства, начала XX века — да и о наших днях можно сказать то же — это такой запутанный клубок вероисповеданий, народов, языков, счетов и конфликтов, что нельзя, не припомнив подробно основные черты их бурной истории, войти в ту атмосферу, которая окружала мать Терезу.

Жарким днем 26 августа 1910 года в комфортабельном доме Бояджиу на улице Власка в Юскюбе было шумно и суетливо. Слуги кипятили воду, поспешно доставали из шкафов белые салфетки и простыни, бегали туда и сюда, время от времени кидая рассеянный взгляд на детей, Лазаря и Агу, которым объяснили, что они должны вести себя очень-очень хорошо. Если они будут паиньками, их вознаградят по-царски: позволят посмотреть на маленького братика или сестричку. Дело в том, что хозяйка дома по имени Драна готовилась родить третьего и последнего ребенка.

К роженице в решающие часы пришли повивальная бабка и другие родственницы. Предупредили и врача, но прийти он должен был только в том случае, если дело пойдет плохо. В те времена родильных домов было совсем мало. Женщины рожали дома, в кругу близких родственников. Мужчин просили держаться в сторонке. Самые смелые мерили шагами коридор у спальни. Других приходили поддержать друзья, и все вместе в гостиной или в кухне ждали, когда им объявят о счастливом разрешении и поздравят с рождением очаровательной девочки или чудесного мальчонки. Колле (Николай), муж Драны, терпеливо подчинялся вековому обычаю. Он убивал время с друзьями за разговорами о последних событиях или «вестях», как их тогда называли. Без радио и телевидения вести приходили с благоразумной неспешностью. Что же могли обсуждать 26 августа 1910 года в доме на улице Власка? Хотя там жили католики, они не могли говорить о том, что накануне папа Пий X осудил движение Марка Саннье «Борозда». Французская католическая иерархия и ортодоксальные круги одержали верх над этими скверными смутьянами, благожелательно относившимися к демократии и социальному прогрессу — понятиям, от которых за версту пахнет ересью и нечестием. Полагаясь на донесения своего нунция, Святейший отец сурово наказал участников движения и приказал им прекратить издание своего журнала «Борозда» и еженедельника «Демократическое пробуждение». Эта новость вызвала много драм и раздоров в лоне европейского католицизма, но она была еще слишком свежа, чтобы достигнуть Юскюба. И все же символично, что рождение матери Терезы совпало с одним из крупнейших кризисов современного католицизма, хотя нам теперь тезисы «Борозды» кажутся очень умеренными по сравнению с позицией основательницы ордена Миссии Милосердия.

Несомненно, 26 августа 1910 года разговаривали о событиях, небезразличных для жителей Юскюба. 18 августа в соседней Австро-Венгрии император Франц-Иосиф отпраздновал свое восьмидесятилетие. Старый монарх, потерявший жену Сисси, погибшую от кинжала итальянского анархиста, и сына Рудольфа, наложившего на себя руки, продолжал железной дланью управлять огромной империей — настоящей мозаикой народов и религий. Может быть, шла речь и о перемене, ожидавшейся в воскресенье 30 августа в совсем недалеком княжестве Черногория. По многочисленным пожеланиям своих подданных князь Никола решил объявить княжество королевством, а сам становился первым (и единственным) черногорским королем. Тут было о чем поспорить, но страстную дискуссию прервал приход ликующей повитухи, обратившейся к Колле с такими словами: «Слава Богу! У вас родилась дочь. Можете ее повидать, только не очень долго: матери надо отдохнуть».

Нетрудно представить себе, что чувствовал счастливый папа, взяв на руки малышку: он был без ума от радости и гордости. Дочь, которую решили назвать Гонджа (Агнесса) и на другой же день окрестить в церкви Сердца Иисусова, была желанным ребенком в этом доме. Ее ожидала счастливая жизнь — несравненно лучше, чем у ее родителей. В 1910 году, на пике того, что называют «прекрасной эпохой», любые надежды казались оправданными — особенно в Юскюбе, где чувствовался ветер больших перемен.

Не ищите сейчас на карте Юскюб — не найдете. Впрочем, город этот существует, но под другим именем и в другой стране. Он называется Скопье, столица Республики Македония — государства, которого в 1910 году не существовало. В то время Юскюб был большим торговым поселением на северных рубежах Османской империи. Почти все биографы матери Терезы забывают, что она родилась подданной этой империи и константинопольского султана, главы правоверных. Юскюб, по образу всей турецкой империи, был космополитическим и многонациональным городом, где в глубоком сердечном несогласии жили представители трех религий Писания.

Крест, полумесяц и звезда Давида уживались там неважно. Турки, после первой балканской войны почти полностью изгнанные, с 1391 года целиком занимали одну часть города, где построили мечети с устремленными к небу минаретами, двухэтажные дома с широкими галереями, караван-сараи, казармы и присутственные места; многие из этих зданий погибли во время землетрясения 26 июля 1961 года. В 1911 году, когда будущей матери Терезе исполнился всего год, юскюбские турки устроили триумфальный прием султану Мурату V, проезжавшему через город, который по такому случаю получил трамвай и мощеные улицы. Это была привилегия, которой местные жители немало гордились. Гонджа была слишком мала и не помнила этого, но ее шестилетнего брата Лазаря небывалая помпа очень заинтриговала.

Другим довольно значительным меньшинством в Юскюбе были евреи, всего четыре тысячи человек, происходившие от изгнанных из Испании в XVI веке; они жили в сени своих синагог, называвшихся di abasho и di ariva — нижняя и верхняя. Эти евреи говорили на ландино (испано-еврейском) и пользовались покровительством османских властей, но с местными православными и католиками находились в постоянно конфликтных отношениях: тем не нравилось, что иудеи слишком хорошо устроились под турками.

Католики также были меньшинством, причем вдвойне меньшинством: почти все они были албанцами, которых не считали «настоящими» македонцами. Хотя Бояджиу поселились в Юскюбе уже несколько десятилетий назад, сами себя они считали албанцами и в семье говорили по-албански. Православные, будь то сербы, болгары или греки, относились к юскюбским католикам недоверчиво. Великий раскол многовековой давности между Западной и Восточной Церковью по-прежнему определял отношения между людьми. То время не было склонно к экуменизму, и каждая сторона твердо стояла на своих богословских позициях, обвиняя другую в ереси или в нечестии. Но это было не главное. Юскюбские католики все равно жили полнокровной жизнью в своей вере и весьма почитали Деву Марию. В нескольких километрах от города на Черной горе стояла часовня Летницкой Божьей Матери, и каждый год 15 августа все католики направлялись туда с пением гимна «Ne Cerna gora kem nje Nane» («На Черной горе Матерь наша»), И поныне сестры Миссии Милосердия обращаются к Приснодеве в одной из самых известных своих молитв, которая напоминала Гондже ее детские годы:

«Богородица Мария, дай мне Твое сердце прекрасное, пречистое, пренепорочное, любви и смирения преисполненное, да приму Иисуса в хлебе животворном, да возлюблю Его, как Ты любила, да послужу Ему в зраке раба, беднейшему среди бедных».

Большинство жителей Юскюба были православными. Впрочем, надо оговориться, что понимать под большинством: ведь православные сербы, которых было больше всего, не смешивались с православными болгарами и греками, а те с ними. Все они исповедали одни догматы, но были разных национальностей. Одни были родом из болгарской Македонии, другие из греческой, третьи из сербской. В результате Первой мировой войны победителями остались последние: Македония оказалась присоединена к Королевству сербов, хорватов и словенцев, которое в конце 20-х годов стало называться королевством Югославия.

В 1910 году до этого было еще далеко. Юскюб принадлежал туркам, но христиане города всех толков были убеждены, что эта власть подходит к концу. Вообще, Македония принадлежала Османской империи — «старому больному человеку» Европы, чья беспокойная агония возбуждала желания и тревоги западных дипломатических ведомств. На всех Балканах бывшие подданные и вассалы Блистательной Порты ценой кровавых войн и благодаря вмешательству великих держав постепенно получали независимость. Первой была Греция в 1830 году, за ней Сербия, затем, в 1878 году, Румыния и Болгария; впрочем, Босния и Герцеговина попала в тугую мошну Австро-Венгерской монархии. В течение всего XIX века, с каждым новым поражением, с каждым новым договором, султану — некогда неоспоримому властителю всех Балкан — приходилось смиряться с раздроблением его владений на правом берегу Босфора. Приход к власти в 1908 году младотурков — группы офицеров-модернистов, воспитанных в европейских училищах, — не смог затормозить неизбежное падение Османской империи, которую западные читатели знали по романам французского морского офицера Пьера Лоти. Не стоило и пытаться. Колле Бояджиу этого еще не знал. Но за несколько дней до рождения Гонджи, 6 августа 1910 года, в Салониках состоялся съезд, вернее, тайное совещание младотурков, на котором министр внутренних дел Талат-бей заявил, что будет проводиться твердая политика, а равенство мусульман и немусульман, хотя оно и записано в Конституции, на деле невозможно. Была объявлена борьба за «османизацию», против любых поползновений немусульманских народов обрести независимость.

В этой политике железной руки Македония — родина матери Терезы — занимала ключевое место. Чтобы сохранить свой авторитет в этом регионе, Константинополю приходилось делать много милостивых жестов, обещать соблюдение прав христианских меньшинств, а для управления провинцией назначить генеральным инспектором Хусейна Хильми-пашу и при нем еще двух контролеров русского и австрийца. В македонскую жандармерию, набранную из турецких рекрутов, пришлось назначить офицеров-европейцев, следивших, чтобы жертвами репрессий против местных националистических движений, поддержанных соседними столицами, не пали невинные люди.

Дело было в том, что на Македонию претендовали и болгары, и греки, и сербы. Афины предъявляли претензии на наследство Александра Великого, София и Белград выдвигали как предлог наличие в Македонии болгарского и сербского населения, количественная доля которого выводилась на основании не слишком строгих оценок. Румыны также требовали свою долю, поскольку на востоке провинции жило 250 тысяч румыноязычных кузовалахов. Что касается албанцев, как раз только что получивших независимость, для них также не была безразлична судьба соотечественников из Дюмы и Юскюба.

Покуда прочая Европа наслаждалась удовольствиями «прекрасной эпохи», родина матери Терезы оставалась настоящей пороховой бочкой, где время от времени пробуждалось слепое насилие. Как остроумно заметил крупнейший французский журналист и прекрасный знаток восточного вопроса Альбер Лондр, «если не случится всемирный потоп, то хотя бы македонский вопрос будет каждый вечер закатываться вместе с солнцем, он так и будет каждое утро вместе с солнцем вставать». Это мнение подкрепляет и суждение американского репортера Джона Рида: «Македонский вопрос уже пятьдесят лет стоял у истоков всех великих европейских войн, и, пока он не будет урегулирован, не будет мира ни на Балканах, ни окрест. Македония — самая жуткая смесь народов, какую только можно вообразить; турки, албанцы, сербы, румыны, греки и болгары живут там бок о бок и не смешиваются; так они живут со времен апостола Павла или немногим меньше. На площади в десять квадратных километров можно встретить шесть деревень шести разных народностей, и в каждой будет свой образ жизни, свой язык, свои традиции».

Первые годы жизни маленькой Гонджи прошли под знаком войн и постоянной смены гражданства. Она родилась турецкой подданной, но оставалась ей всего два года. Вскоре после ее второго дня рождения, 8 октября 1912 года, Болгария, Сербия, Греция и Черногория при поддержке Румынии начали войну с Турцией, годом раньше ослабленной потерей Триполитании. Весной тысячи людей стянулись в Юскюб. Его гарнизон был вынужден капитулировать. Окончилось 550-летнее мусульманское владычество над этой частью Балкан. Крест победил полумесяц. Местные христиане всех исповеданий наслаждались этим историческим моментом — отмщением за прошлые унижения. Одна из церквей в городе (церковь Спаса) находилась в копаном полуподвале, и только деревянная колокольня выглядывала над землей. Это было напоминание о первой поре османского господства, когда завоеватели требовали, чтобы ни одно молитвенное здание неверных не было выше мечети.

Семья Бояджиу участвовала в общей радости; можно себе представить, как маленькая Гонджа сидела на плечах отца, когда союзные войска с победой входили в Юскюб. Настал момент народного ликования, достигший кульминации 30 мая 1913 года, когда было объявлено о капитуляции турок и начале переговоров между воюющими сторонами. Настал мир, но ненадолго. Уже месяц спустя, 29 июня 1913 года, разразилась Вторая балканская война, где против одного из вчерашних победителей — Болгарии — выступили ее бывшие союзники и Турция, решившая взять реванш. Бои продолжались девяносто дней, после чего болгарскому царю Фердинанду I пришлось просить перемирия: перед превосходящими силами противника его войска терпели поражение за поражением и были вынуждены в беспорядке бежать. Дипломаты, собравшись в Софии, между двумя приемами и тремя балами склонились над картой и расчленили Македонию, не учитывая, что клубок местных этносов неразделим. Границы на карте они провели по линейке, как некогда делали в Африке. Большая часть бывшей турецкой провинции Македония вместе со столицей Юскюбом отошла к Сербии. Албании был выделен район Дольной Преспы, Греции — Приэгейская Македония, а Болгарии — район Пирина.

Будущая мать Тереза в первый раз сменила гражданство. Теперь она была не уроженкой Османской империи, а подданной Сербского королевства. Ее народу от этого лучше не стало. Православные сербы, мягко (очень мягко) говоря, неважно относятся к албанцам — и мусульманам, и католикам. Вступление сербских войск в Македонию сопровождалось террором в районах, где большинство населения составляли албанцы. Семья Бояджиу в своем мирном жилище на улице Власка принимала многих албанских беженцев, спасавшихся от бойни. Беженцы знали, что их примут хорошо. Колле, отец семейства, был преуспевающим предпринимателем-строителем и не жалел денег, особенно на дела милосердия. Кроме того, он был убежденным албанским националистом, активным участником многих обществ, собрания которых, иногда подпольные, а иногда открытые, проходили у него в доме. На улице Власка всегда было полно народа. Гонджа была еще слишком мала и не понимала, в чем тут дело, хотя вся эта суета, конечно, нарушала домашний покой, приводила к крикам и слезам. Не прошло и года после окончания Второй балканской войны, как вспыхнула вся Европа. Убийство австрийского наследного принца эрцгерцога Франца-Фердинанда и его морганатической супруги Софии 28 июня 1914 года в Сараеве толкнуло в кровопролитную бойню Францию, Англию, Россию, Бельгию, Германию, Австро-Венгрию и Турцию, а также их итальянских, сербских, черногорских, румынских и болгарских союзников. Сербские войска очистили Македонию; она была оккупирована и аннексирована Болгарией, но в 1918 году вернулась под сербский контроль.

Для маленькой Гонджи, подданство которой наконец определилось, началось новое время, в котором было много и огорчений, и радостей. Была радость, что она благополучно пережила Первую мировую войну, что избежала испанского гриппа, от которого осенью 1918 года в мире умерло 25 миллионов человек. Строительная фирма ее отца процветала и действовала далеко не только в Македонии. Вместе со своим итальянским компаньоном Колле занялся внешнеторговыми операциями и получал солидные прибыли, которые вкладывал в новые предприятия. Впереди было светлое будущее.

Колле, занятый делами, оставил заботу о воспитании детей и содержании дома на свою жену Драну, и, по рассказам ее младшей дочери, она превосходно с этим справлялась. Драна не обижалась на мужа, что ей приходится слишком много работать: «Сколько бы деду нее было днем, она спешила все закончить к вечеру, чтобы встретить отца. Тогда мы ее не понимали и даже иногда подшучивали над ней. Теперь я понимаю, как же она его любила. Даже очень занятая работой, она всегда дарила ему самую лучшую улыбку».

Семья Бояджиу жила дружно. «Мы были очень спокойные малыши, а наши родители были веселые и любили нас». Гонджа — «пухленькая, веселая, лукавая, очень живая, совсем как мальчишка», по словам ее брата Лазаря, — ладила и с ним, и со старшей сестрой Агой, которая родилась в 1905 году. Все трое были неразлучны, вместе играли, вместе веселились, и родители одинаково ласкали всех. Детство матери Терезы было счастливым, очень счастливым, и нет никакого сомнения, что для этой редчайшей атмосферы было очень полезно, что в доме строжайше выполнялись наставления Церкви. Настоящая католическая семья всегда будет защищена от драм и раздоров, угрожающих семье современной. Решительное неприятие разводов и абортов матерью Терезой ведет начало отсюда — из детских воспоминаний о жизни под знаком любви и гармонии.

Гонджа была очень близка со своей матерью Драной — несравненной воспитательницей, все свое время посвящавшей детям. Колле тоже был внимательный и любящий отец, хотя из-за многочисленных дел он почти не бывал дома. Много времени у него отнимала фирма, а он еще был членом муниципального совета Скопье. Нет ничего удивительного, что именно его избрали представлять интересы албанского меньшинства: Колле очень активно участвовал в политике, в его доме на улице Власка, как все видели и знали, часто собирались местные албанские Националисты. Понятно поэтому, что сербские националисты и проболгарские комитаджи его не любили. Для них он был антимакедонским сепаратистом, мечтавшим о Великой Албании, за которым нужно строго следить, а то и пресекать его вредную деятельность.

В 1919 году Колле поехал в Белград отстаивать права албанского меньшинства в Македонии, и, по некоторым источникам, эта миссия стоила ему жизни. В столице все прошло гладко, но, вернувшись в Скопье, Колле заболел, попал в больницу, перенес операцию и умер от потери крови. Его сын Лазарь нисколько не сомневается, что это было политическое убийство. Отец, много раз заявлял он, был отравлен политическими противниками. Прочие члены семьи хранят на этот счет осторожное молчание. На похоронах Колле в его приходской церкви собралась вся албанская община Скопье.

Семья Бояджиу встретила обрушившееся на них несчастье отважно и стойко. Семейное дело было ликвидировано в пользу итальянского компаньона Колле, которого некоторые обвиняют в том, что он злоупотребил создавшимся положением. Драна, оставшись вдовой с тремя детьми на руках, не жаловалась и не впала в отчаяние. Чтобы оплачивать обучение Лазаря, Аги и Гонджи, она открыла лавку, торговавшую вышивками. На ней теперь держался дом, и она проявила силу воли, о которой с восхищением вспоминал ее сын Лазарь: «Наша мать была сильна, как закаленная сталь, и в то же время смиренна, щедра, добра, нищелюбива и глубоко религиозна». «Я не знаю, что бы с нами стало без матери, — пишет он далее. — Ей мы обязаны всем».

Маленькая Гонджа — ей было девять лет — с болью перенесла смерть отца, строгого и требовательного, но много сделавшего для ее воспитания. Именно он внушил ей несколько основных принципов, один из которых будет вести ее всю жизнь: «Дочь, никогда не подноси ко рту кусок хлеба, если не желаешь разделить его с другим». Вначале она не понимала долгих разговоров взрослых, лица которых вдруг стали серьезными, — поняла только, что случилось что-то очень важное и таинственное. Главное было вести себя хорошо, тогда папа Колле скоро вернется на улицу Власка. Еще лучше Гонджа вела себя, чтобы ее взяли к отцу в больницу — странный дом, где расхаживали люди в белых халатах и надо было говорить тихо. Она обрадовалась, когда Колле сжал ее в объятиях и прошептал несколько неразборчивых слов. «Папа любит меня», — подумала она.

Ничто не готовило Гонджу к удару от страшных слов, сказанных родными: «Крепись, девочка. Твой папа уехал далеко и больше не вернется». В это мгновение весь мир ребенка перевернулся. Мать, любившая красивые яркие платья, с той поры носила только черное. В доме нависла тяжкая тишина. Никто не смел громко разговаривать, смеяться, шутить. Каждое воскресенье вся семья шла на прогулку до кладбища и клала цветы на могилу Колле. Это было невеселое развлечение для девочки: она, конечно, предпочла бы долго бродить по окрестным горам или играть с подружками. Об этой трагической полосе своей жизни мать Тереза всегда говорила очень скупо, так что никто не знает, не случалось ли ей восставать против такой несправедливости — смерти обожаемого отца. Роптала ли она на Бога и на людей за несчастье, из-за которого она осталась сиротой? Получала ли потребный ей мир через молитву и сосредоточение?

Впрочем, скорбь ребенка смягчалась безграничной любовью родных. Смерть отца еще больше спаяла семью — мать Тереза вспоминает об этом: «Мы всегда были очень дружны, а особенно после смерти отца. Мы жили друг для друга и все четверо старались всегда радовать друг друга». В такой обстановке детство и отрочество Гонджи оставались счастливыми. Близких беспокоило только одно: у нее не все в порядке было со здоровьем. Она часто простужалась, много кашляла: это были признаки начинавшегося туберкулеза, который открылся много лет спустя. К счастью, у друзей Колле был летний домик в горах около Скопье. Девочку часто приглашали туда, и она подолгу гостила в этом доме; отдых шел ей на пользу и помогал восстановить силы.

Как и брат с сестрой, Гонджа училась в светской начальной школе и в государственном лицее. В Скопье было слишком мало католиков, чтобы содержать свои частные учебные заведения. Одноклассницами Гонджи были еврейки и православные, с которыми она находилась в прекрасных отношениях, хотя в Скопье была совсем другая атмосфера. Контаджийские волнения продолжались (до начала 30-х годов), и столкновения между сербами, болгарами и албанцами случались довольно часто. В старом османском Юскюбе каждая этническая группа жила как бы в своем гетто, и сношения между общинами сводились к минимуму. Семья Бояджиу не была исключением из общего правила. Дети ходили в сербскую школу, но дома, в семейном кругу, говорили по-албански.

Цементом, скреплявшим семью, была сильная католическая вера. Драна Бояджиу была усердной католичкой. Она держалась в стороне от политической и националистической деятельности мужа, но играла важную роль в жизни прихода Сердца Иисусова. Католический храм Скопье был рядом с ее домом. В свободное от занятий по лавке время Драна активно занималась делами на пользу общества. Благотворительность была ее второй природой. Помочь тому, кто беднее тебя, — первейший долг. Когда какой-нибудь обездоленный стучался в дверь ее дома, она всегда подавала милостыню, не забывая объяснить младшей дочери: «Помни: если даже он нам по крови и не родня, все равно он наш брат, потому что беден».

Драна была «деятельной дамой» и не боялась этого определения, в котором тогда не было ничего осуждающего. Она часто устраивала благотворительные вечера, в которых участвовали все члены семьи. Ее племянник Лоренц Антони был начинающим композитором. Его первый романс «На холме у озера» впервые исполнили Гонджа и Ага на концерте в пользу бедных 25 марта 1928 года. Обе они пели в приходском хоре: Гонджа альтом, Ага сопрано. Их называли «соловьи нашего прихода». К своей роли, как вспоминает Лоренц Антони, они относились очень серьезно: «Гонджа всегда приходила на репетицию первой и всегда была в духе. Она участвовала во всех мероприятиях католической молодежи. Мы читали наизусть стихи, пели, музицировали, ставили спектакли. Я научил Гонджу играть на мандолине. Она училась быстро и хорошо. Все объединялись вокруг нее: она была прирожденным организатором».

Гонджу крестили на следующий день после рождения, 27 августа 1910 года: у албанских католиков был обычай как можно скорее совершать этот обряд. Отец выбрал ей имя Гонджа, то есть Агнесса, — так звали святую мученицу первых веков христианства, которая предпочла смерть отречению от веры и утрате невинности. Ей приписывается много чудес — например, она вернула зрение тюремщику, пораженному слепотой за то, что глядел на нее с вожделением. Святая Агнесса — покровительница женихов и невест, садовников и дев, ее память празднуется 21 января. Ее эмблема — агнец, она считается символом христианской невинности. Выбор этого имени был не случаен и оказал влияние на дальнейшую жизнь матери Терезы.

Гонджа, как и ее брат Лазарь и сестра Ага, получила серьезное религиозное воспитание и дома от матери, и на курсах катехизиса в приходе Сердца Иисусова. Каждый вечер Драна собирала семью на общую молитву, и мать Тереза сохранила этот обычай: «Дети нуждаются в молитве, и вся семья нуждается. Прежде всего любовь созидается в семейной ячейке, а возрастает в общей молитве. Когда вы молитесь вместе, вы едины и любите друг друга, как Бог любит вас. Какой бы мы ни были веры, мы должны молиться вместе. Дети должны учиться молитве, молясь вместе с родителями. Тем, кто забывает про общую молитву, трудно будет сохранить, укрепить и освятить свой союз». Церковная жизнь в семье Бояджиу была общесемейным, но в основном женским делом. Лазарь, старший брат, был верующим и ходил в церковь, но любил выразить некоторый скепсис. Разговаривая о приходе с родственниками, он иногда говорил не без иронии: «Мать с сестрами там словно поселились: все в хоре да на службе». Была ли это просто шутка? Может быть, и нет. Мы увидим, что Лазарь не без ропота принял монашество своей сестры.

Как только Гонджа доросла до нужного возраста, она записалась на курсы катехизиса, которые вел священник, сыгравший большую роль в утверждении ее веры: иезуит отец Франьо Ямбрекович, викарный священник, а позже настоятель церкви Сердца Иисусова. Мать Тереза всю жизнь взволнованно вспоминала «добрых пастырей, помогавших нам следовать нашему избранию». Отец Ямбрекович, несомненно, был одним из них. Он не просто служил мессу, исповедовал прихожан и наставлял в катехизисе, но также играл важную роль в расширении Движения католической молодежи в Македонии, всегда стремился поддержать и укрепить сплоченность своей паствы, страдавшей от положения меньшинства. В частности, для юных прихожан он создал секцию общества Детей Марии, в которое Гонджа записалась одной из первых. Дети Марии каждый год в мае шли во главе процессии к часовне Летницкой Божьей Матери, куда направлялась вся маленькая католическая община Скопье.

К страстной детской набожности Гонджи прибавился особый интерес к миссионерской деятельности Церкви, о которой рассказывал отец Ямбрекович. Он был иезуитом, то есть принадлежал к ордену, некогда особенно отличившемуся в этой области, особенно в Индии и Японии, где подвизался святой Франциск Ксаверий. Сам отец Ямбрекович неутомимо распространял среди немногочисленных католиков Скопье церковные газеты, в которых писалось о стремительном распространении католицизма в Азии и Африке следом за европейскими колониальными акциями.

Евангельское слово «Идите, научите все народы» тогда было жгуче актуальным. В середине 20-х годов католицизм получил десятки тысяч новых прихожан как раз благодаря массе новообращенных в бельгийских африканских владениях: Конго и Руанда-Урунди. Выставка на тему миссионерства, предвосхищавшая Карфагенское евхаристическое собрание 1930 года, была устроена в 1925 году в Ватикане и получила широкий отклик в католической прессе всего мира. Дух небывалых приключений захватил юную Гонджу и укрепил ее сильную веру. Ее брат Лазарь вспоминает: «Когда к нам приезжали миссионеры из дальних стран, сестра с радостью слушала их. Однажды отец Ямбрекович показал нам географическую карту, на которой было обозначено расположение всех миссий… Все присутствующие удивились, как много знала об этом Гонджа, какие подробности она сообщала о каждом миссионерском центре, о том, что именно каждый из них сделал, где именно они находятся. Так стало понятно, насколько внимательно она читала листки, которые раздавал отец Ямбрекович». Но Лазарь еще не знал, что это отнюдь не преходящее увлечение. Гонджу глубоко потрясли успехи миссионеров, совершавшиеся по воле Провидения. Она собиралась внести в них и свой вклад, долго размышляла над словами отца Штрайта: «Непосредственная цель католических миссий — спасти того или иного человека. Но кроме этой цели есть другая, не менее важная и значительная — христианизировать семью, общество и целые народы». Вот о чем думала Гонджа всякий раз, когда какой-нибудь миссионер на покое читал проповедь в Скопье: именно это позволяло ей избежать узкой провинциальности маленького города.

Мать Тереза не любила говорить о себе. У нее было слишком много важных и неотложных дел, чтобы терять время, описывая свой неспешный духовный путь. Но есть точно известный факт: в двенадцать лет она услышала призыв Господа и собралась стать монахиней. Девочка никому не рассказала об этом плане, чреватом многими последствиями. Так было надо: она, несомненно, наткнулась бы на твердый отказ родных, хотя бы из-за слабого здоровья.

От десяти до восемнадцати лет Гондже приходилось часто жить в горах и лечить различные болезни дыхательных путей. В таких обстоятельствах трудно было представить себе, что она когда-нибудь физически сможет перенести довольно тяжелую жизнь монахини и еще более тяжелую — миссионерки в далекой стране, где бушуют болезни и эпидемии.

Гонджа запаслась терпением и уединилась в тишине и молитве.

Тишина и молитва — ключевые слова для понимания ее духовного призвания. Оно родилось и созрело в часы, когда юная прихожанка отца Ямбрековича, удалившись от суеты повседневной жизни, в одиночестве слушала Бога. Она уверена, что так и было: «Бог говорит в молчании сердца. Богу любезна тишина, а мы должны Его слушать: ведь дело не в наших словах, а в тех, что Он говорит нам и через нас». В этом немом разговоре возросла вера — «дар Божий. Она возрастает в молитве, а с ней вместе надежда и любовь — все три главных добродетели нашей духовной жизни».

Шесть лет, шесть долгих лет душевной тишины понадобились Гондже, чтобы ее призвание подтвердилось. И вот в 1928 году во время паломничества к часовне Летницкой Божьей Матери девушка обрела свою судьбу. «Был вечер Вознесения. У меня в руках горела свечка. Я молилась, пела и вся была полна радостью. В этот день я и решила целиком посвятить себя Богу в монашестве. Уже давно это было потаенным желанием моего сердца».

Всего несколько поразительно простых слов описывают самый важный момент в жизни матери Терезы. Мы уже говорили, что она очень мало рассказывала о себе. Кроме Жаклин де Деккер мы не знаем никого, кому она поведала бы об этом дне — празднике Вознесения 1928 года, — когда она получила (повторим еще и еще раз) не откровение, а подтверждение своего призвания. Она не обратилась к вере после долгого периода неверия или сомнений, как Клодель за колонной собора Парижской Богоматери. К вере Гонджа была крепко привязана с самого младенчества. Постричься, поступить в монашеский орден — для нее это был долг всякой сознательной христианки, если того хотят Бог и Пресвятая Дева. Не она избрала монашество, а Господь ее избрал, и никакая человеческая сила не могла принудить ответить отказом на призыв, исходящий от Бога. Об этом она и говорила на другой день со своим духовником, отцом Франьо Ямбрековичем:

— Как мне знать, призывает ли меня Бог и к чему Он меня призывает?

— Ты узнаешь об этом по своей душевной радости. Если чувствуешь радость от того, что Бог зовет тебя послужить Ему, это и доказывает, что ты призвана. Сердечное веселье подобно компасу, который укажет нам, по какой дороге идти в жизни, если даже дорога эта полна препон.

Отцу иезуиту удалось найти верные слова, укрепившие Гонджу. Решено: она станет монахиней — просто и естественно, без всякого вызова и нарочитости. Явилось и чудесное чувство свободы, а вернее, освобождения. Благодаря усердной молитве Гонджа победила и телесные недуги которые могли помешать ей ответить на Божий призыв. Он дал ей не только душевные, но и физические силы служить Ему. Принять Его призыв — значит явить Ему благодарность и признательность за все Его благодеяния, которые Он, конечно, не перестанет посылать ей.

Гонджу переполняла могучая душевная радость — то самое веселье, что уже служило ей компасом, — и притом она сумела удержаться от гордости. В Скопье была еще одна девушка-католичка, желавшая стать монахиней: Бетика Кайне, одноклассница Гонджи по лицею, тоже из хорошей албанской семьи. Они вместе отправились в Индию, где Бетика провела свою жизнь под именем сестры Марии Магдалины — образцовую жизнь миссионерки, хотя подруга и затмила ее. И недаром мать Тереза говорила о «добрых пастырях, помогавших нам следовать нашему избранию». Воспитание отца Ямбрековича принесло плоды, превзошедшие все надежды. Он прекрасно знал Гонджу и Бетику, а значит, знал, что вера их тверда и непритворна. Он не мог и не хотел мешать им, хотя, испытывая их, стал больше от них требовать.

Гонджа была уверена в одобрении своего духовника, 'НО должна была еще сообщить о своем желании родным и получить их согласие. Все Бояджиу были католиками и добрыми католиками, но они, конечно, думали не о такой судьбе для младшей дочери. Она Йюлучила хорошее среднее образование, что в те времена для девушки было большой редкостью. В женихах недостатка не было, начиная с Лоренца Антони, тайно влюбленного в кузину. Более того: брат Гонджи Лазарь уже сочинил план ее замужества. Сам он, будучи таким же ярым националистом, как отёц, отказался от югославского подданства и уехал в Албанию. Он выбрал военную карьеру, стал адъютантом короля Ахмеда Зога I, жил придворной жизнью, балы, праздники, приемы и тому подобное. Судьба младшей сестры — «живой, красивой, непосредственной, лукавой» — рисовалась ему ясно: пусть едет в Тирану и станет фрейлиной при дворе или выберет мужа из высшего общества.

Сказать, что решение Гонджи противоречило его планам, — значит, ничего не сказать. В письме к ней он дает волю своему гневу в намеренно язвительных словах: «Ты хочешь постричься? Да понимаешь ли ты, что делаешь? Ты же навеки жертвуешь собой, заживо себя погребаешь!» Он хотел задеть сестру за живое, но она не поддалась. Гонджа отправила брату — роскошному офицеру, ослепленному мишурой опереточного двора, — ответ, пронизанный суровой иронией: «Ты служишь офицером у короля с двумя миллионами подданных и считаешь себя важной персоной. Так я тоже стану офицером, только у Царя всей Вселенной. Уверяю тебя, что не переменю решения ни ради тебя, ни ради кого бы то ни было. Кто же из нас прав?» Как тут не вспомнить знаменитую фразу Сталина: «Сколько у Папы дивизий»? Гнев Лазаря утих не сразу. Драна не собиралась препятствовать выбору дочери, хотя решилась только после целого дня молитвы. «Хорошо, дочка, — сказала она. — Ступай, только постарайся всю себя отдать Господу. Вложи свою руку в Его и не отпускай, покуда идешь». Сестра Ага всегда была заодно с младшей; она одобрила ее выбор, хотя это и означало долгую разлуку.

Ведь Гонджа решила не просто постричься, а поступить в миссионерскую конгрегацию. «Похоронить себя» в европейском монастыре ей совсем не хотелось. Они с Бетикой остановили свой выбор на ордене Лоретской Божьей Матери. Этот орден был основан в XVII веке Мэри Уорд после паломничества в Лорето, где находится Santa Casa — дом, в котором Дева Мария услышала от архангела Гавриила благую весть о грядущем рождении Ее Сына. Выбором этого ордена Гонджа отдавала свое служение под покровительство Богородицы, исповедуя, что почитает Ее.

В 1928 году материнская обитель ордена находилась в Дублине, в Ирландии. Следовательно, Гондже и Бетике нужно было отправиться в бывшее британское владение, чтобы там решили их участь и вынесли суждение об их расположении к монашеству. Между Скопье и Дублином завязалась оживленная переписка. Лето 1928 года было посвящено сборам. Для Гонджи, которая никогда не выезжала из Македонии, это было целое путешествие. Драна по-матерински собрала дочери укладку в соответствии с указаниями дублинских сестер. Она и сама готовилась к разлуке, еще не зная, что никогда больше не увидит свою Гонджу. Вся маленькая католическая община Скопье принимала участие в событии, которое волновало ее намного больше, чем главная новость этого времени в Югославии: 8 августа в Загребе лидер Хорватской крестьянской партии Степан Радич скончался от ран, полученных в результате покушения на него в парламенте 20 июня 1927 года. Гонджа уезжала из страны, где националистическая лихорадка по-прежнему собирала смертоносную жатву. Будущей матери Терезе до этого не было дела: ее взгляд устремлялся выше и дальше.

Отъезд назначили на 26 сентября 1928 года. Накануне в доме Бояджиу на улице Власка устроили прощальный вечер. Дом не вмещал всех родных и друзей, пришедших попрощаться с Гонджей. Среди них был Лоренцо Антони, тайно влюбленный в кузину, — теперь он расставался с надеждой жениться на ней. Он подарил ей авторучку, которой она потом писала много лет.

26 сентября тронулись в путь. Гонджа с Бетикой сели в белградский поезд. Их провожали Драна и Ага. В сербской столице они оставались до 13 октября 1928 года, исполняя всяческие административные формальности и в то же время усердно посещая монастыри и храмы города. Пришла пора прощаться. Драна ни на минуту не ссорилась с дочерью, но сердце ее сжималось от тоски. Она проводила Гонджу с Бетикой на вокзал, и девушки уехали в Вену, а оттуда через Берн в Париж. В столице Франции их приютили в орденской обители, где они часто встречались с настоятельницей, которой из Дублина было поручено проверить, насколько серьезно их призвание и способны ли они вынести испытания миссионерской жизни. Бетика и Гонджа робели, однако довольно хорошо выдержали первый экзамен и получили благословение ехать дальше, в Дублин.

Там их приняла генеральная настоятельница ордена мать Викторина — одна из «жен сильных», о которых говорит Библия; ее авторитет и благочестие были легендарными. В Ирландии Гонджа и Бетика жили хорошо. Они часто разговаривали с духовником и с матерью Викториной, а кроме того, прошли усиленный курс английского языка, сдали экзамен по медицине, долго и нудно ходили по инстанциям, чтобы получить разрешение на въезд и жительство в Индии. Именно этот листок короны Британской империи стал местом их послушания. В общем, было логично, что их послали в Азию, а не в Африку. В свое время Гонджа мечтала нести слово Божие в Африку — обетованную землю католических миссий в первой половине XX века. Но она не говорила по-португальски и очень неважно знала французский, а значит, ее нельзя было послать ни в Западную или Экваториальную Французскую Африку, ни в бельгийские владения, ни в португальские колонии (Ангола, Мозамбик, Зеленый Мыс, Гвинея-Бисау, Сан-Томе). Зато Гонджа в лицее выучила английский; она знала язык Шекспира далеко не как родной, но все же могла на нем изъясняться, а конгрегация, которую она выбрала, имела миссии на всех пяти континентах, но преимущественно все же в англоязычных странах и британских владениях. Туда она и посылала в первую очередь новоначальных.

1 декабря 1928 года состоялся отъезд в Индию на борту пакетбота Индостанской и Восточной пароходной компании «Марка». Путь занимал около четырех недель. Пассажиры, у которых хватало средств (а Бетика и Гонджа имели право купить билеты со скидкой для миссионеров), брали каюты в Индию по левому борту. Те же, кто возвращался из Индии (нашим девушкам это не предстояло), занимали каюты с правого борта. Из-за этой традиции морская линия получила кличку «Posh»: Port Out, Starboard Home (левый борт туда, правый борт обратно). Гонджа и Бетика, вместе с которыми отправились три сестры-францисканки, не обращали внимания на корабельное обслуживание, а по свидетельству частого пассажира линии, нобелевского лауреата Редьярда Киплинга, оно было отвратительно: команда вела себя так, «как будто из одолжения позволила вам подняться на борт».

На пути от Англии до Индии было много стоянок, и состоятельные пассажиры становились туристами. Первая стоянка — в Александрии, после нее — долгий путь по величавому Суэцкому каналу. Формально независимый Египет находился под негласным британским протекторатом; там жила большая колония европейцев, главным образом греков и итальянцев. Его мечети, церкви и синагоги, разноплеменное население для Гонджи не были непривычны: мешанина народов Египта была так похожа на ее родную Македонию. Совсем иное дело — Красное море, плавание под палящим солнцем с видом на далекие берега Африки и Аравии. Тут путницы почувствовали, что порвалась их связь с миром их юности и началась новая жизнь.

На борту монахини и послушницы мало общались с прочими пассажирами, которые, чтобы убить время, читали на палубе, удобно устроившись в трансатлантических шезлонгах, сплетничали, устраивали балы, обеды и развлечения. На пакетботе не было католического священника; на Рождество монахиням пришлось просто петь гимны перед маленькими яслями, сделанными из бумаги. Англикане в большом салоне «Марки» собрались на торжественное богослужение. В те времена, когда за словом «экуменизм» не стояло никакой реальности, разделение христианства на разные ветви высвечивалось со всей наглядностью. Гондже и ее спутницам и в голову не пришло прийти на англиканскую службу, а ее участники и не подумали пригласить презренных «паписток».

На третий день по Рождестве «Марка» причалила в Коломбо, главном городе острова Цейлон (ныне Шри-Ланка). Брат одной из францисканок встретил их на пристани и проводил сначала в часовню миссии святого Иосифа, а потом к себе домой, где путешественницы отдохнули и встретились с членами маленькой местной католической общины. Впервые в жизни Гонджа ступила на землю Азии — таинственной Азии, где все кажется так не похоже на наш мир. Свои впечатления она изложила в статье, отправленной в загребский католический журнал «Католицке мисье» («Католические миссии»). Она описывает в ней так называемых «туземцев» — коренных жителей: «Они ходят полунагими, их кожа и волосы блестят на солнце. С виду они очень бедны и несчастны… Больше всего сострадания внушали нам люди, тащившие маленькие коляски вместо лошадей».

И действительно, чтобы ездить по городу, монахиням, как и другим европейцам, приходилось прибегать к услугам рикш. Гондже этого очень не хотелось, но хозяин, хорошо знавший местные нравы и обычаи, настоял. В этих непривычных экипажах путешественницы и приехали в миссию Сестер Пастыря Доброго. Совершив этот визит вежливости, они вернулись на борт «Марки», которая тотчас отчалила. На борту оказался новый пассажир: иезуит, ехавший из Коломбо в индийский Дарджилинг. Наконец-то у путниц появился священник; теперь они могли бывать на мессе, которую служили в малом салоне. 1 января им даже дали отслужить мессу с пением; туда явились и прочие пассажиры — католики (те, что нашли в себе силы не слишком долго встречать Новый год).

Наконец в первые дни 1929 года Гонджа вступила на землю Индии — точнее, Мадраса, куда причалила «Марка». Для нее это было настоящим откровением. Из статьи в «Католицке мисье» сразу видно, до какой степени потрясло ее столкновение с нищетой: «Очень много семей живет на улице. Люди день и ночь проводят под открытым небом, на земле, выложенной пальмовыми листьями, а то и на голой земле. На них почти никакой одежды — в самом лучшем случае несколько грязных тряпок, обернутых вокруг пояса. Они носят браслеты очень хорошей работы на руках и на ногах, а также какие-то украшения в ушах и в носу. На лбу у них сделаны отметины, имеющие религиозный смысл. Проходя по улице, мы случайно увидели семью, собравшуюся вокруг покойника, который был обернут в дырявое красное тряпье. Все тело усыпали желтыми цветами, а на лице были нарисованы разноцветные полосы. Ужасная картина! Если бы люди в наших местах увидели бы такое зрелище, они перестали бы жаловаться на свои мелкие огорчения и возблагодарили бы Бога за великую милость к ним. Здесь люди не ходят голыми по улицам, но живут в крайней бедности, которой миссионеры никак не могут помочь».

Гонджа сразу увидела, что приехала в Индию не для религиозного туризма. Ее ждала не просто экзотическая, непривычная страна, а земля, где люди из плоти и крови живут и страдают в таких условиях, о которых в Европе не знают. Это было совсем, совсем не похоже на красивые книги Редьярда Киплинга, воспевающие «бремя белого человека» и вполне комфортабельную жизнь высшего колониального общества, танцующего на балах у вице-короля и разъезжающего в колясках по тенистым аллеям Дели.

Впрочем, будущая мать Тереза не осталась равнодушна и к величественной красоте природы. На «Марке» она поднялась вверх по Гангу — священной индийской реке, огромному потоку, несоизмеримому с Вардаром (речкой, протекающей в Скопье). В письме, посланном для загребской газеты, чувствуется это восхищение: «Итак, мы могли разглядеть нашу новую родину. Природа здесь чудесна. Кое-где видны симпатичные домики, а под деревьями стоят нескончаемые ряды шатров. Глядя на них издали, мы не могли дождаться, когда наконец там окажемся. Нам сказали, что католиков в Индии не очень много. Когда корабль бросил якорь, все мы про себя прочитали „Тебе Бога хвалим“. На пристани нас ожидали наши индийские сестры, и мы с неописуемой радостью вместе с ними ступили на землю Бенгалии».

И вот они в Калькутте. Исполнив нескончаемый таможенные формальности, Гонджа и Бетика отправились в Лорето Хаус — обитель их конгрегации, прекрасное здание, утопающее в зелени, между зоологическим садом и дворцом вице-короля. Его непорочно белые стены резко контрастировали с жалкими саманными бараками, в которых жили нищие индийцы. И этим людям еще повезло, у них была хоть крыша над головой! Вскоре будущая мать Тереза узнала, что в этой стране есть люди и еще более несчастные, чем бедные и голодные… Пока же она жила в четырех стенах Лорето Хаус, в самом центре европейской части Калькутты, не без гордости называвшей себя «восточным Парижем». Там жилось спокойно и, не побоимся этого слова, роскошно. Лорето Хаус был церковным учреждением, резиденцией ордена Лоретской Божьей Матери на Индостанском полуострове. Царила в этих местах мать-провинциал ордена Розария Дихер, уроженка итальянского Тироля (Адидже). Слово «царила» — не преувеличение: настолько властной и твердой была эта женщина. Она уже много десятилетий несла служение в Индии, перенесла много испытаний и знала, что ожидает вновь прибывших — молоденьких девушек, только что приехавших из своих уютных домов и совершенно не представлявших себе, каково на самом деле жить в тропиках. В течение недели Гонджа и Бетика проходили как бы процедуру духовного допроса, а также различные испытания по медицине. Девушки, конечно, робели, запинались, но понравились суровой матери Розарии, которая благословила их продолжить странствие.

Теперь испытуемые должны были пройти полуторагодовое послушничество в орденской обители, находившейся в Дарджилинге — в шестистах километрах от Калькутты. Название Дарджилинг хорошо известно любителям чая — национального напитка Индии и всего англосаксонского мира. Тогда, в 1929 году, это был цветущий город. Он находится на высоте 2000 метров, на отрогах горного массива Канчанджунга, окружен лесами, долинами и густыми джунглями, где до сих пор бродят на свободе тигры. Город, основанный в 1816 году, был придатком Калькутты — дачным местом, куда в жаркое время года европейцы приезжали отдохнуть в сухом прохладном воздухе от влажной духоты портового города. Каждый год, едва начиналась жара, вся европейская Калькутта, а также верхушка индийского общества паковали чемоданы и отправлялись в Дарджилинг с его роскошными бунгало. Следом за губернатором и начальниками главных губернаторских служб переезжала и вся администрация.

На три-четыре месяца город выходил из спячки и жил в лихорадочной суете. И англичане, и индийцы много работали, но любили и развлечься; вместе с семьями они соревновались в элегантности. Каждый день в пять часов все высшее европейское общество собиралось на чай в клуб Гимхана, куда совершенно не допускались туземцы, кроме неприметных и усердных слуг. Женщины за чаем болтали, мужчины читали газеты, доставленные из Лондона, и потягивали sundowner — стаканчик «под заход солнца» с подноса, где стояли также кувшин с водой, ведерко со льдом и разные легкие закуски.

Гонджа не участвовала в светской жизни. Они с Бетикой жили в Дарджилингском монастыре, рядом с которым стояли церковь и школа. Там проходили полтора года их послушничества, в течение которых они учились главной добродетели — послушанию. Быть послушным слепо, как труп («perinde ac cadaver») — вот девиз ордена иезуитов, у которых орден Лоретской Божьей Матери переписал свой устав. В этом уставе есть слова, указывающие сестрам главное правило их поведения: «Все сестры усиливаются постоянно видеть перед собой пример Иисуса Христа и, сколько хватает сил, подражать ему… Те, кто поистине следует в духе за Господом Иисусом, сильно желают облечься в Его рубище, ибо любят и почитают Господа. Они желают, да поносят их, и изженут, и рекут всяк зол глагол на них лжущ, и безумными нарекут и почтут… дабы уподобиться Господу нашему, Ему подражать, за Ним идти, ибо сей есть путь жизни вечной».

Гонджа читала сочинения Шарля де Фуко — блестящего офицера, ставшего отшельником в Сахаре, — и размышляла над ними. Он так описывал совершенное послушание, к которому должен стремиться всякий служащий Богу: «Оно приучает побеждать себя; от него все земное почитается за ничто; им совершается множество дел любви. Послушание есть любовь — самое чистое, самое совершенное, самое высокое, самое бескорыстное, самое богоугодное дело любви; оно заставляет немало себя умерщвлять, особенно на первых порах». Гонджа неплохо приспособилась к монашеской жизни. Как будто зная, что после пострига ей придется стать учительницей, два часа в день она преподавала воспитанницам пансиона святой Терезы историю и географию.

Гонджа готовилась к новой жизни и аккуратно каждый день пила хинин — единственное средство против малярии. С Драной и Агой она часто переписывалась. В декабре 1929 года она даже встретила в Дарджилинге соотечественника из Скопье — молодого миссионера брата Янеца Удовца, который передал ей пакет от матери. Девушке представился случай еще раз — всего разок! — поговорить по-сербохорватски, вспомнить приход Сердца Иисусова, где брат Янец, как и ее родные, помогал при богослужении…

И с матерью, остававшейся в Скопье, и с сестрой, которая переехала к брату Лазарю в Тирану и служила переводчицей с сербохорватского, Гонджа оставалась близка. Она регулярно им писала, но они уже больше никогда не виделись. Пройдя послушничество, Гонджа решилась не отступать от своего призвания. 25 мая 1931 года на трогательной церемонии в Дарджилинге она принесла монашеские обеты. Это был день ее второго рождения, когда она совлекла с себя «ветхого человека». Она отказалась от урожденного имени, что символизирует отказ от кровного родства, и стала сестрой Терезой. Это имя она выбрала в память «маленькой» Терезы Мартен из Лизьё, канонизированной в 1925 году, — смиренной монахини-кармелитки, скончавшейся в цвете лет. Для Гонджи ее лучезарная любовь к Богу была образцом. Она сама объявила, что просит именно ее покровительства: «Кто живет по-христиански, в том непременно возрастает вера. Многие святые прежде нас явились, чтобы нас вести, но люблю я тех, кто был прост, как святая Тереза из Лизьё, цветик Христов. Я выбрала ее себе в тезки, потому что она творила обыкновенные дела с необыкновенной любовью».

Приняв обет, сестра Тереза уехала из Дарджилинга в один небольшой миссионерский центр с лазаретом в Бенгалии. Она помогала санитаркам ухаживать за больными всех исповеданий, во множестве прибывавшими в эту маленькую лечебницу. Она уже умела говорить на хинди, а вскоре освоилась и с бенгали. Хотя сестра Тереза была не слишком крепкого сложения, она оказалась необычайно деятельной; больные, обращавшиеся к монахиням только исчерпав уже все средства традиционной медицины, ее уважали и даже побаивались. Однажды она крепко рассердилась на больную, которая не желала лечь на операционный стол — собственно, просто деревянный ящик. Всю жизнь эта индийская крестьянка сидела только на земле и никак не могла понять, зачем ее тащат на эту загадочную деревяшку, от которой лучше было бы держаться подальше.

Но, несмотря на свое усердие и деятельность, Тереза всего несколько месяцев пробыла при захолустном лазарете. Орденские начальницы, зная, что она слаба здоровьем, не хотели ее перегружать. Кроме того, они отметили ее железную волю, живой ум и решили, что эти качества больше пригодятся в учебных заведениях, содержавшихся «ирландскими дамами». Там ей было велено завершить образование, получить диплом и стать учительницей. Все это она скрупулезна исполнила под началом сестры Марии дю Сенакль — креолки с острова Маврикий. В Лорето Хаус кроме монастыря находились Институт Пресвятой Девы Марии и два учебных заведения. Одно из них, школа Святой Марии, было «закрытой школой» — частным платным учебным заведением, где учились девочки из высшего индийского общества, которым родители желали дать хорошее европейское образование. Другая, колледж Лорето Энтелли, — «вольная школа», то есть частная, но бесплатная для детей из бедных и неполных семей. Там была та же программа, что и в школе Святой Марии, также преподавали монахини-иностранки, но принимались туда дети из соседнего трущобного квартала Энтелли, который сестра Тереза могла видеть из окна своей комнаты. Как и во многих городах «третьего мира», в Калькутте фешенебельные и нищие кварталы перемешаны друг с другом: из одного в другой попадаешь за несколько минут.

Орден Лоретской Божьей Матери особо специализировался на образовании и имел достаточно твердо установленные педагогические принципы: «Нравственность учеников находится под строжайшим наблюдением, чтобы их сердца упражнялись в добродетели, впрочем, без всякого вреда для расширения и углубления познаний. Их характер изучается чрезвычайно внимательно. Их учат, размышляя, избавляться от своих недостатков, постепенно приучают к дисциплине и порядку». Став преподавательницей колледжа Лорето Энтелли, сестра Тереза превосходно справилась с новыми обязанностями. Она сумела добиться любви своих учеников, не стесняясь при них делать такую работу, которой в Индии занимаются только люди из низших каст, — например, мела пол в классе (бывшей часовне), где в тесноте сидело сначала 52, а вскоре больше трехсот учеников — мальчиков и девочек. Для них было откровением, что «мэм-сагиб» — белая женщина из касты господ, правящих Индией, — может заниматься таким презренным делом! Из-за этого она стала особенно популярна среди учеников. В письме к Дране она пишет, как ее встретили: «Увидев меня, дети спросили, кто я: злой дух или богиня. Середины для них нет. Тех, кто с ними добр, они почитают, как богов, а тех, кто к ним плохо относятся, боятся, как демонов, и с ними только вежливы». Преподавала сестра Тереза и в другой школе, по сравнению с которой Лорето Энтелли была роскошной. В помещении, которое она сама называет хлевом, теснились несколько десятков детей, пытаясь уловить хоть какие-то ошметки знаний. Гонджа была потрясена, и недаром. «Когда я увидела, где они спят и едят, у меня сердце сжалось: нельзя представить себе худшей нищеты. А они еще веселились! Как счастливы дети! Когда мы познакомились, они места себе не находили от радости. Все скакали и пели вокруг меня, пока я не погладила каждого по немытой головке. С этого дня они стали называть меня „Ma“, то есть мама. Как мало надо для счастья этим простым душам!»

Занимаясь преподаванием, Тереза не прерывала собственной учебы и часто бывала в трущобах ради благотворительности. В обеих своих школах она лаской и убеждением добилась безупречной дисциплины. Один чиновник британской колониальной службы спросил ее, как ей это удалось и какие наказания она применяла ради такого идеального порядка. Тереза объяснила ему с кроткой насмешкой в голосе: «Самое большое наказание для них — если учитель отвернется и позволит им творить, что хотят, не обращая на них внимания. Вот тогда они понимают, что огорчили нас. А бить их — зачем? Их и дома достаточно колотят». Пораженный собеседник мог только воскликнуть: «Как же детям не любить вас — ведь вы сами их любите, и они это чувствуют».

Все эти годы призвание сестры Терезы к монашеству лишь укреплялось. 24 мая 1937 года в Дарджилинге она вместе с Бетикой, которая стала сестрой Марией Магдалиной, принесла безусловные обеты. Белградский католический журнал «Бласковест» («Благовест») посвятил этой церемонии статью с фотографиями монахинь. Вся маленькая католическая община Скопье внимательно прочла и эту статью, и письмо своего соотечественника отца Алоиза Демсара к настоятелю прихода Святого Сердца Франьо Ямбрековичу: «Я только что вернулся из приходской церкви Дарджилинга, она же монастырская часовня, где приносили вечные обеты наши первые миссионерки — сестра Тереза Бояджиу и сестра Мария Магдалина Кайне. Всем видно, как они счастливы, и Вы помогли их счастью: ведь именно благодаря Вам сестре Терезе удалось приехать в Индию».

С нового учебного 1937 года сестра Тереза покинула Лорето Энтелли и стала директором школы Святой Марии — платного учебного заведения при Лорето Хаус. Это было явное повышение, награда ее преподавательским и организаторским талантам. Кроме того, хотя Тереза никуда не переезжала, коренным образом изменилось ее окружение и образ жизни. Прежде она вела уроки у трехсот учеников, сидевших на земляном полу в двух больших помещениях. Теперь она преподавала в здании с просторными классами, с партами и скамейками. Ученицы набирались из привилегированных слоев общества, к каждой был индивидуальный подход. Сестра Тереза отдавала директорским обязанностям много времени, постоянно общалась и с ученицами, и с учительницами. Кроме того, она занималась обществом Детей Марии, отделение которого, по примеру отца Франьо Ярмбековича, создала в Калькутте.

Благодаря этой внешкольной деятельности она сохраняла контакт с трущобными кварталами вокруг Лорето Хаус. Она ходила туда вместе с Детьми Марии, утешала немощных и обездоленных, посещала больных в больнице Нирмал Саркал. И все-таки она пользовалась привилегированным положением, а ее директорский пост не имел ничего общего с тем, что она представляла себе, отправляясь в миссию. Кажется, это не слишком смущало Терезу, судя по тому, что матери она писала так: «Мамочка, мне очень жаль, что я не с вами, но ты не огорчайся, потому что твоей маленькой Гондже очень хорошо. У нашей миссии очень красивое здание. Я учительница, мне нравится эта работа. Кроме того, я заведую всей школой, и меня здесь любят». Мать, для которой отъезд дочери на чужбину был большой жертвой, смотрела на вещи иначе. Она не рассердилась, но ласково «продраила» молодую монахиню в ответном письме, где рассказала, между прочим, о судьбе одной их родственницы: «Не забывай, дочка, что в дальние страны ты поехала ради бедных. Помнишь Филью? Она лежит вся в язвах, но горше всего ей оттого, что она одна в целом свете. Мы ей помогаем чем только можно, а все-таки правда есть правда: хуже всего не язвы, хуже, когда тебя забывают близкие».

Выговор получился серьезный. Но только через восемь лет (пока что на дворе был 1938 год) Гонджа по-настоящему поняла его глубокий смысл. Пока что она оставалась в Индии за прежними делами. Вскоре туда дошли отзвуки катастрофы, разразившейся в Европе. Летом 1939 года началась Вторая мировая война. Индийская колония вместе со всем Британским содружеством вступила в нее на стороне союзных держав. Уже с апреля 1939 года Тереза перестала получать вести о своем брате Лазаре и сестре Аге. Они жили в Тиране, но 7 апреля 1939 года Албания, страна предков Терезы, была захвачена войсками Муссолини. Монарх Ахмед Зог I, адъютантом которого служил Лазарь, бежал в Великобританию, а оттуда в Египет. В 1941 году оборвался контакт Терезы и с матерью, жившей в Скопье. Югославии не удалось сохранить нейтралитет. Народ, возмущенный договором, который регент князь Павел подписал с Германией, сверг его и посадил на трон наследного князя Петра II. Гитлер разбомбил Белград, а несколько недель спустя, весной 1941 года, захватил почти всю Югославию, разделив ее между Италией, Венгрией, Болгарией и Хорватским государством. Македония была оккупирована и аннексирована Болгарией. Настал час тех, кто был замешан в загадочной смерти отца Гонджи Для албанского меньшинства в Македонии наступили страшные времена.

Сестра Тереза тревожилась за своих, терпевших такие испытания, но и сама она столкнулась с суровой военной реальностью. После нападения японцев на Пёрл-Харбор 7 сентября 1941 года вся Индия бурлила. Англичане, голландцы и американцы были изгнаны почти из всех своих азиатских владений; остатки армии Его королевского величества отступали на Индостан. Часть Лорето Хаус использовалась как госпиталь для солдат, перевезенных с бирманского фронта. В самой Индии англичане держали под строгим контролем деятельность Индийского национального конгресса — националистической партии, которую возглавлял Мохандас Карамчан Ганди по прозвищу Махатма («великая душа»), сторонник ненасильственной борьбы за независимость. Будучи упорным противником британских колонизаторов, Ганди не поддерживал войну союзников, за что в 1942 году был арестован. Сестра Тереза как гражданка Югославии — страны, которую нацисты стерли с карты, — без труда получила разрешение на дальнейшее проживание. Совсем иное дело — сестры Лоретского ордена итальянского и германского происхождения: некоторые из них были временно интернированы как выходцы из неприятельских государств. Сестра Тереза продолжала исполнять свои директорские обязанности, сражалась с военной администрацией, которая реквизировала часть здания, но была бы не против и все его забрать под госпиталь. Наверное, она сама еще не в полной мере это понимала, но во многом именно из-за потрясений Второй мировой войны ее жизнь вскоре в корне переменилась.

Летом 1945 года начал строиться новый мир. Решения, принятые на конференциях в Ялте и Потсдаме, повлияли и на личную судьбу сестры Терезы. Если даже предположить, что когда-то она хотела вернуться из Индии в родную Югославию, то теперь, после прихода к власти Тито, это стало очень трудно, а то и невозможно. В тяжелой обстановке послевоенной Европы больше не было места для сестры Терезы. В Югославии она была нежелательным лицом, как албанка буржуазного происхождения. В «Стране орлов» — как католическая монахиня, принадлежащая к англоязычному ордену. Ретивые служащие тайной полиции сразу углядели бы здесь происки Интеллидженс Сервис и Ватикана — прямой пропуск в албанский гулаг…

Сестра Тереза оказалась отрезана от родных и больше их не видела. Пришлось ей присутствовать и при грандиозных потрясениях, именно в это время перевернувших полуостров Индостан. Вторая мировая война дорого обошлась Индии. В 1943 году в Бенгалии и ее столице Калькутте разразился голод. Он унес два-три миллиона жертв и вызвал большой приток крестьян в крупные города, где бурление политики достигло точки кипения. 16 августа 1946 года стало днем «прямого действия» — кровавых столкновений между мусульманами и индусами в Калькутте. Начавшись с демонстрации протеста, организованного Мусульманской лигой, день этот по официальным данным закончился 5 тысячами убитых и 15 тысячами раненых, но другие источники называют цифру 16 тысяч убитых. Сестра Тереза из окна могла видеть, как пылают нищие хижины: ведь колледж Святой Марии находился между двумя враждующими кварталами — Моти-Джил с преобладанием мусульманского населения и Тенгра, где жили индусы. Ей пришлось приложить большие дипломатические усилия, чтобы ее школа могла нормально работать и ученики, принадлежавшие и к той, и к другой религии, не следовали на переменах примеру старших с их смертоносными страстями.

Страсти развязались в 1947 году, после раздела британских владений и объявления независимости Индии и Пакистана в полночь на 14 августа. Индусские и мусульманские националисты под надзором последнего вице-короля лорда Маунтбэттена разделили бывшую колонию со всем ее движимым и недвижимым имуществом. Несколько слов, нацарапанных на клочке бумаги, в корне меняли судьбу десятков миллионов людей. Мусульмане десятками миллионов бежали из Индии, где боялись стать жертвами кровавых репрессий. Индусы, жившие в районах с преобладанием мусульманского населения, хлынули в центр страны, бросая свои дома, поля и храмы. Когда колонны мусульманских и индусских беженцев, устремлявшихся на чужбину, встречались, нередко происходили ожесточенные схватки со смертельным исходом. В больших городах погромы проходили средь бела дня, прямо на глазах у бессильной полиции. В Калькутте индусы и мусульмане истребляли друг друга именем Кали и Аллаха. Индусы были в бешенстве, что хинтерланд города, Восточная Бенгалия, ушла от них, став Восточным Пакистаном (впоследствии Бангладеш). Десятки тысяч индусских беженцев, скопившихся в и без того перенаселенных трущобах, первыми стали преследовать мусульман, безжалостно убивая их и захватывая их имущество. Последователи Пророка спешно покидали Калькутту или бариккадировались в своих кварталах, организовывали отряды самообороны, с оружием в руках отражавшие набеги обезумевших толп. С 1947 по 1949 год Индия была погружена в хаос и в гражданскую, а потом и внешнюю войну. Тем временем 30 января 1948 года Махатма Ганди был убит фанатиками-индусами, обвинившими его в промусульманской позиции.

Все это время сестра Тереза переживала духовный кризис, а кроме того, серьезно занемогла. В сентябре 1946 года она, как обычно, поехала отдохнуть неделю в Дарджилинге, где жизнь продолжалась так, словно ничего не происходит. Британцы и богатые индийцы в этом дачном поселке наслаждались краткой передышкой от смут; сезон был блестящим: балы, приемы, чаепития с танцовщицами и прочее. Мать Тереза за стенами своего монастыря подводила краткий итог пятнадцати лет своей миссионерской деятельности. Она живо вспомнила строки, которые восемь лет назад писала ей мать: «Не забывай, что в дальние страны ты поехала ради бедных».

Директриса колледжа Святой Марии не забывала о бедных. Вместе с Детьми Марии она время от времени приходила в трущобы и больницы поддержать и утешить их. Это был один из многих видов ее деятельности, и она уделяла ему меньше времени, чем проверке ученических тетрадей и составлению школьного расписания. Голод 1943 года, межнациональные столкновения 1946-го и стечение сотен тысяч беженцев в Калькутту оставили в душе монахини-албанки глубокий след. Дело не дошло до того, чтобы она усомнилась в свой вере и своем призвании. Ее сомнение не касалось Его: «Если уж Господь поселился в вас, то это навсегда. Сомнение исчезает. Я никогда не сомневалась. Но я точно знаю: тверд был Он, а не я, и дело это Его, а не мое». Сомнение — роскошь, которую мог себе позволить только Тот, Кто поистине заслужил ее: Христос. Мать Тереза как раз и вспоминает последнюю ночь Его мучительных раздумий в Гефсиманском саду: «Христос в Гефсимании сомневался, но Его колебание длилось только миг. Тогда в Нем говорила человеческая природа. Когда же вы принимаете призыв и оставляете себя, приходит уверенность, сомнению не остается места. Когда Господь сказал: „Отче, в руки Твои предаю дух Мой, да будет воля Твоя“, Он принял призыв. А речь шла о Его смерти… Всякую вещь Он чувствовал точно так же, как мы с вами. Он был во всем нам подобен — кроме греха».

Сестра Тереза и не помышляла снова стать Гонджей Бояджиу. Она оставалась верна обетам. Но она хотела расширить область своего служения. Преподавания ей стало недостаточно. Этим могли заниматься и другие в миссии. Она же теперь желала лишь одного: целиком посвятить себя бедным, как писала ей Драна. Изнутри ее монашеского призвания выросло новое, которое сама она красиво назвала «призыв в призыве». Вот как она сама описывает его происхождение: «Это случилось 10 сентября 1946 года. Во время уединенной молчаливой молитвы я отчетливо услышала призыв в призыве. Было ясно, что он говорил: оставь Лоретский монастырь и посвятить себя служению ближним, живя среди них. Это было повеление. Откуда шел этот призыв, я понимала ясно. Не так понятно было, как на него откликнуться. Иными словами, я точно видела, куда мне идти, но не знала, как туда добраться. Я всей душой ощутила, что Господь Иисус Христос велит мне служить Ему в лице бедных, сирых, живущих в трущобах и вовсе бездомных. Господь звал меня служить Ему и идти за Ним к тем, кто вправду беден, жить так, как живут обездоленные, в которых и Он есть, в которых Он страдает, в которых Он жив».

Сестра Тереза выразила «призыв в призыве» в молитве, каждое слово которой должно обдумать и взвесить. Она написана без литературных претензий, слова ее совсем просты, но сила ее перевернула многие и многие десятки жизней: «Господи, свободным решением своим, одну любовь Твою имея опорой, хочу остаться здесь, исполняя волю Твою. Не хочу оглядываться назад. Бедные — братство мое. Их обеспеченность — моя обеспеченность. Их здоровье — мое здоровье. Мой приют — приют для бедных. И не просто для бедных, а для бедных из бедных. Для тех, к кому никто не смеет подойти, чтобы не заразиться, не замараться, потому в них кишат микробы и болезни. Для тех, кто не приходит молиться в храм, потому что им не во что одеться. Для тех, кто ничего не ест, потому что обессилел. Для тех, кто падает на улицах и знает, что умрет, а прохожие равнодушно пройдут мимо. Для тех, кто не может больше плакать, потому что выплакал все слезы».

От решения, принятого сестрой Терезой в Дарджилинге 10 сентября 1946 года, до основания ордена Миссии Милосердия прошло несколько лет. Церковь ступает медленно, и даже самые ревностные, самые порывистые ее служители, чтобы добиться разрешения на осуществление своих планов, должны проявить терпение и упорство. Первый этап: разговор с духовником. Им у сестры Терезы был иезуит из Бельгии отец Ван Эксем, солидный фламандец, который сразу посоветовал духовной дочери проявить терпение, бесконечное терпение. Такой жизненный выбор, какой делала сестра Тереза, — не решение, которое можно принимать сгоряча. Ей необходимо молиться, и много молиться, чтобы убедиться, что тут не безумная гордыня, которая не устоит перед первой же неудачей например, когда монахиня увидит, что «ее» бедные совсем не так хороши, как она ждет. И все же отец Ван Эксем согласился поговорить с архиепископом Калькуттским монсеньором Фернаном Перье о плане сестры Терезы.

Прелат был также иезуитом, родом из Франции, уже много десятилетий проживший в Индии. Он был совсем не расположен заниматься состоянием души какой-то монахини: хватало и других забот. Архиепископу приходилось вести переговоры с Национальным конгрессом о будущем положении католического культа и иностранных миссий в независимой Индии, притом отбиваясь от критики, вызванной его национальностью. Дело в том, что французы, в отличие от англичан, не дали независимости своим колониям: Маэ, Пондишери, Янаону, Карикалу и соседнему с Калькуттой Чандернагору. Только в 1954 году они согласились на их воссоединение с Индийским союзом. Поэтому Франция в стране была непопулярна, а выходцы из нее вызывали определенную неприязнь, так что им приходилось быть очень осторожными и воздерживаться от любых инициатив, которые можно было бы неправильно понять или перетолковать. Монсеньор Перье опасался, что власти воспримут разрешение сестре Терезе заниматься бедняками в трущобах как скрытую критику их неспособности обеспечить существование собственных граждан — тем более нежелательную, что она исходила бы от француза, чья страна так держалась за свои заморские владения. Поэтому архиепископ твердо отказался принять отца Ван Эксема.

Но он сделал одну уступку: согласился принять саму сестру Терезу и выслушать ее план. Сильная личность миссионерки произвела на прелата благоприятное впечатление, но решения он не переменил. Необходимо было подождать. Впрочем, будущая лауреатка Нобелевской премии не обижается на своего тогдашнего собеседника: «Архиепископ не мог тотчас разрешить монахине основать новый орден или конгрегацию, словно она особо отмечена свыше».

Сестра Тереза тем легче перенесла отказ, что она и не могла тотчас осуществить свою мечту. Недоедание во время Второй мировой войны и накопившаяся за шестнадцать лет непрерывной работы усталость на время подорвали ее здоровье. Врачи установили раннюю стадию туберкулеза и отправили Терезу на долгий отдых в Асансол, в штате Бихар, в 200 километрах от Калькутты. Итак, она была осуждена на долгое бездействие. Только в Конце 1947 года она вернулась в Калькутту и опять заговорила с отцом Ван Эксемом.

Духовник убедился в искренности желания своей духовной дочери, а вскоре и в том, что она физически и нравственно готова вынести тяжелую жизнь, которую ей предстояло вести. Ему удалось найти убедительные слова и для монсеньора Перье, который отказался от своих первоначальных сомнений. Но это было еще не все. Сестра Тереза была членом монашеского ордена, и, чтобы временно или навсегда оставить монастырь, не возвращаясь в мирское состояние (ведь она отнюдь не собиралась отказываться от безусловных обетов, принесенных в мае 1937 года), ей было необходимо получить разрешение орденского начальства. Было совсем не ясно, даст ли оно положительный ответ. Уже несколько лет роль сестры Терезы в Лорето Хаус все росла, так что ее шаг могли счесть крайне вредным для дела образования. Решение монахини-албанки означало, что она не нашла в ордене Лоретской Божьей Матери идеальной обстановки для своей монашеской жизни. Ее уход становился знаком поражения, а монашеские ордена не любят проигрывать. Итак, сестре Терезе нужно было растолковать свое решение главе ордена матери Марии Кеннеди, жившей в далекой Ирландии, притом по переписке и соблюдая все предосторожности. Нужно было никого не задеть, ни в ком не возбудить подозрений. Впрочем, и потом всю свою жизнь мать Тереза не давала ни малейшего повода понять какие-либо свои слова, как прямую или косвенную критику ордена Лоретской Божьей Матери. Уже много десятилетий спустя она писала: «Уйти из Лоретского ордена было для меня большой жертвой — самой тяжелой из всех, какие я приносила. Это было труднее, чем оставить семью и родину, поступая в монастырь. Орден был для меня всем: здесь я проходила духовную подготовку, здесь приняла постриг. Я целиком была предана Господу Иисусу. Я очень любила учительскую работу, которой занималась в ордене. Христианское преподавание — это ведь истинно апостольское служение».

Итак, сестра Тереза объяснила генеральной настоятельнице, что желание ее — покориться призыву, не порвать с обетом, а исполнить его: «Уходя из Лоретского дома, я не ухожу от Господа. Я лишь глубже принадлежу Ему. Меняется только способ моего служения. Моя учительская миссия, совершавшаяся ради Господа Иисуса Христа, была истинно апостольским служением, но ее сменило служение еще более прямое, при котором я вижу лик Господень в скорбных лицах самых бедных из бедных». Перед такими словами нельзя устоять. 2 февраля 1948 года мать Мария Кеннеди уведомила сестру Терезу, что она может уйти из Лорето Хаус, а если ее миссия не удастся, для нее там всегда найдется место. Что это было на самом деле: деликатность или шпилька, — каждый может решить сам.

На основании согласия начальницы ордена сестра Тереза получила в Риме разрешение на годичный отпуск из монастырских стен и поступила прямо под начало архиепископа Калькуттского. 16 августа 1948 года, на другой день после столь любимого ею праздника Успения, сестра Тереза ушла из Лорето Хаус. Чтобы выразить, что она больше не принадлежит к европейскому ордену, монахини которого на всех континентах носят одинаковое одеяние, она надела сари, как Дочери Святой Анны — монахини бенгальской отрасли ордена Лоретской Божьей Матери. Сестре Терезе приходилось заниматься их духовной подготовкой, и на нее произвели глубокое впечатление и сила их веры во Христа, и верность местным традициям, индийскому историческому наследию. Для нее одежда Дочерей Святой Анны была символом совершенного симбиоза их веры с национальной принадлежностью: «Тело их обернуто в семиметровое хлопчатобумажное полотно; один его край прикрывает лицо. Под этой вуалью они носят на лбу тугую повязку. На белом поясе вокруг талии висят четки. На шее они носят образ святой Анны на черной ленте. Едят они, сидя на земле, как ели в родной деревне, руками, без всяких ложек и вилок. Вместо кроватей они спят на циновках, и в церкви сидят и преклоняют колени для молитвы и медитации тоже на циновках».

Мать Тереза приняла для себя их облачение, но слегка его изменила. Сестры Святой Анны носят летом белое сари, а зимой синее. Мать Тереза выбрала для себя белое сари с голубой полосой (цвета Богоматери), а вместо образа святой Анны стала носить маленький деревянный крест, прикрепленный к сборке сари на плече. Задолго до того, как иные теологи ввели в моду слово «инкультурация», сестра Тереза делала именно это — гласно исповедуя католическую веру, учитывала местные культурные традиции. У нее была ясная миссия: «Я должна была, оставив монастырь, служить бедным и жить одной с ними жизнью. Мне было велено оставить все и идти за Христом в трущобы, служа Ему посреди самых бедных». Чтобы исполнить эту миссию, сестра Тереза решила не отличаться внешне от тех, о ком будет печься. Она стала индианкой среди индианок, растворилась в общей массе и уже ничем из нее не выделялась, кроме маленького Распятия на сари.

В Индии 1948 года, где европейцы любого общественного положения, в том числе миссионеры и монахи всех христианских исповеданий, отличались внешним видом ото всех прочих, это был почти революционный поступок. Обернувшись в грубое полотняное сари, сестра Тереза громогласно заявила о расставании с Европой. Среди католиков Калькутты многие, и не только европейцы, брюзжали по этому поводу. Немало индийских учениц колледжа Святой Марии носили национальную одежду. Но это были роскошные дорогии сари, предмет гордости их родителей, заботившихся о высоком социальном положении своих дочерей. Теперь, когда некоторые из них пошли вслед за своей учительницей, им пришлось отказаться и от нарядов. Сестра Тереза считает этот жест таким же революционным поступком, как и свой собственный выбор. «Начиная с 1949 года ко мне одна за другой стали приходить девушки. Они желали тотчас посвятить себя только служению Господу. Они радостно сняли свои дорогие сари и надели скромные полотняные. Они приходили, прекрасно зная, как трудно им будет. Когда девушка из древней касты спешит на службу неприкасаемым, это иначе не назовешь, как революцией. Самой великой и трудной из всех революций: революцией Любви».

Итак, 16 августа 1948 года сестра Тереза вышла из ворот Лорето Хаус и начала новую жизнь. При ней был чемоданчик с очень скудными пожитками. Вопреки правилу, по которому бывшая конгрегация должна была дать ей денег на жизнь, сестра Тереза взяла с собой всего пять рупий, которые раздала нищим и одному священнику, хлопотавшему об издании католической газеты. Немного времени спустя священник, а он знал о планах монахини, передал ей пятьдесят рупий как дар неизвестного верующего, желающего таким образом засвидетельствовать ей свою симпатию. Для сестры Терезы это было знамением свыше: «Тут я ощутила, что Бог положил Свое благословение на мое дело и уже не оставит меня».

Пока же сестре надлежало отправиться в госпиталь Святого Семейства в Патне. Монсеньор архиепископ выдвинул требование, чтобы она не отправлялась исполнять свое дело в калькуттских трущобах без солидных медицинских знаний, которые и позволят ей лечить обездоленных. И вот она в Патне, в пятистах километрах от Калькутты, перевязывает все возможные и невозможные язвы, учится основным правилам драконовской гигиены, без которой не выжить там, где она будет жить. Это было суровое ученичество, и сестре Терезе пришлось пройти через многие трудности. Однажды ей — «босоногой докторше» — пришлось без подготовки превратиться в хирурга и ампутировать полностью изъеденный гангреной палец прокаженному. Операция прошла успешно, но после нее и пациент, и врач потеряли сознание. А это была крохотная болячка по сравнению с другими болезнями и язвами, которые мать Тереза хорошо ли, худо ли пыталась лечить. Она имела дело с полностью разрушенными организмами, истощенными голодом, туберкулезом, болотной лихорадкой.

Из всех служивших в госпитале Святого Семейства сестра Тереза особенно подружилась с бельгийкой Жаклин де Деккер, уроженкой Антверпена, имевшей диплом уважаемого католического университета в Леувене. Их дружба оказалась прочной и привела к самому тесному сотрудничеству, хотя Жаклин де Деккер из-за слабого здоровья пришлось уехать из Индии, отказаться от миссионерского служения и вернуться в Европу, где она сыграла главную роль в знакомстве общества с делом матери Терезы. Обеих одушевляла и суровая решимость служить самым бедным, и вера, о которой они говорили вечерами, когда госпиталь (этим пышным словом называлась обыкновенная деревенская лечебница) затихал.

Сестра Тереза три месяца провела в Патне, потом отправилась в Дарджилинг в обычный недельный отпуск. Всю неделю она провела в молитвах и размышлениях, перемежавшихся разговорами с духовником. Отцу Ван Эксему оставалось только убедиться в жесткой решимости монахини до конца следовать своему призванию, откликаясь на «призыв в призыве». Из отпуска сестра Тереза вернулась в Калькутту, где временно поселилась у Нищелюбивых сестер-минориток. Это был нищенствующий орден; его калькуттское отделение открыло богадельню, в которой жило около двухсот стариков без средств к существованию.

Крыша над головой у сестры Терезы была. Теперь она какдможно скорее устроила на пустом месте школу. Ни скамей, ни стола не было. Доской служил край лужайки с выполотой травой. Через несколько дней в эту необычную школу сбежались уличные мальчишки и девчонки. Единственная учительница учила их начаткам бенгальской грамоты и элементарным гигиеническим знаниям. Сестра Тереза пришла сюда не для того, чтобы внушать ученикам основы серьезной классической культуры. Их надо было просто как-то ориентировать в жизни, а главное — вырвать из-под влияния улицы с ее многочисленными опасностями Чтобы накормить своих малышей, монахиня каждый вечер ходила за объедками на кухню приходской церкви святой Терезы рядом со своей школой. Она умоляла поварих ничего не выбрасывать: то, что не нужно им, пригодится тем, для кого и объедки недоступная роскошь.

В трущобах Калькутты очень скоро узнали о неутомимой деятельности сестры Терезы. Новость передавали из уст в уста с невероятной скоростью: слишком уж мало было таких, кто соглашался служить самым убогим и обездоленным. Ученики обоего пола и разного возраста толпились в школе монахини. Она раздобыла для школы несколько столов и скамеек, а потом и маленькую комнатушку для занятий в сезон муссонов, когда ливни заливают улицы Калькутты настоящим потопом. Новый духовник отец Джулиан Генри познакомил сестру Терезу с одним католиком по имени Мигель Гомес, у которого он причащал умирающую мать. Племянница Мигеля когда-то училась у сестры Терезы в колледже Святой Марии и не уставала хвалить бывшую директрису, а его восьмилетняя дочка так по-детски восхитилась делами монахини, что вдруг предложила отцу сдать сестре Терезе квартиру прямо над их собственным жильем на Крик-Лэйн, 14.

Это был ключевой момент в новой жизни сестры Терезы. Теперь она могла съехать от Нищелюбивых минориток. В феврале 1949 года она поселилась на своей квартире; вскоре к ней туда переехала бывшая повариха из колледжа. Квартиру из нескольких комнат Мигель Гомес сдал за символическую плату, да и ту не требовал в срок. Его жена и дочь повсюду сопровождали монахиню. Они буквально разрывались между школой сестры Терезы и лечебницей, которую она открыла в предместье. Лечебница была устроена на скорую руку, под открытым небом на уступленном из милости клочке земли; монахиня лечила всех, кто приходил к ней за «советом», а их становилось все больше и больше. Местные католики взялись достать для нее нужные лекарства по льготной цене, но для сестры Терезы и льготная цена была недоступна. В конце концов она приобрела эти лекарства по себестоимости! И притом она, все в тех же условиях, не забывала собирать одежду для своих питомцев, некоторые из которых — бездомные — селились на Крик-Лэйн, 14.

Все эти непосильные обязанности сестра Тереза исполняла уже не одна. Кроме поварихи из колледжа Святой Марии, на помощь к ней пришли некоторые бывшие ученицы. Одна из них, девятнадцатилетняя Субашини Дас, провела целое расследование в поисках учительницы, пропавшей, не оставив адреса. Субашини, родом из состоятельной индийской семьи, хотела стать монахиней; на нее сильно повлияла личность монахини-албанки, следившей за ее воспитанием в школьные годы. По слухам девушка узнала, что сестра Тереза живет на Крик-Лэйн, 14 и явилась туда предложить свою помощь. Она наткнулась на дружелюбный, но твердый отказ. Желающих поступить в монашество всегда сначала устрашают, чтобы испытать твердость их намерений. В молодости Гонджа испытала это у себя в Македонии, а теперь предложила такое же испытание Субашини. Та прекрасно знала об этой процедуре и была полна решимости преодолеть все препятствия. Несколько лет спустя девушка вернулась. Она сменила красивое сари на дешевое полотняное, объявила Терезе, что решение ее неколебимо, а родители согласны: «Вот, матушка, я пришла. На сей раз, прошу, не отказывайте мне: решимость моя из самой глубины души». И Субашини сказала бывшей преподавательнице, что решила выбрать себе монашеское имя Агнесса — то же, что по-албански Гонджа. Вскоре к сестре Терезе присоединились еще две девушки: студентка-медичка Маддалена и выпускница лицея Гертруда, — а в ноябре 1949 года еще Дороти и Маргарет. Сестра Тереза писала своей подруге из Патны Жаклин де Деккер: «Теперь со мной три сестры, и у всех очень много дел. Как страдают эти люди, как нуждаются в Боге! Мы здесь, чтобы помогать им. Если бы ты видела, как просветляются их лица, когда они видят сестер. Моли Пречистую Деву послать нам как можно больше сестер. Будь нас хоть двадцать, в Калькутте для всех хватило бы дела».

В августе 1949 года сестра Тереза получила продление отпуска из монастырских стен еще на год. Прежде чем послать о ней благоприятный отзыв, архиепископ Калькуттский провел длительную и тщательную проверку ее деятельности. Он убедился, что с сестрами из Лорето Хаус она поддерживает самые дружеские отношения. Монсеньор даже чуточку удивился, узнав, что монахиня запросила индийское гражданство и получила его, так что теперь могла жить в Калькутте, не хлопоча всякий раз о продлении вида на жительство. С югославским гражданством сестра Тереза рассталась без особенных эмоций. Паспорт для нее был только клочком бумаги: главное, что она принадлежит к Церкви. Заключение монсеньора Фернана Перье в результате проверки было самое похвальное. Не часто видишь, как прелат пишет духовнику монахини строки, буквально дрожащие от восхищения и любования: «Со своей стороны — и вы, полагаю, согласитесь со мной, — я начинаю верить, что мы встретились с истинным случаем особого дара Божьего и не должны, не погрешая, впрочем, против благоразумия, предписанного заповедями и советами церковных канонов и обычаев, ставить препоны Божьим замыслам. Принимая в соображение, что моя власть дозволяет мне так поступить, вы можете передать ей от меня, что я продлеваю ей разрешение на пребывание вне монастырских стен монастыря, о чем сам уведомлю мать-провинциала Лоретского ордена». Утверждая, что не хочет ставить препон замыслам Божиим, архиепископ тем самым ясно давал понять, что за этим его решением последуют и другие, более серьезные. С точки зрения канонического права, юридический статус сестры Терезы был сомнительным. Она вышла из ордена — конечно, с согласия епархиального и орденского начальства, но до бесконечности ее отпуск продолжаться не мог.

И действительно, выбор, сделанный сестрой Терезой — жить в бедности среди бедных, — далеко не единодушно был одобрен в лоне Католической Церкви в Индии, а особенно среди духовенства иностранного происхождения. Например, один иезуит, близко наблюдавший ее замечательную педагогическую деятельность во главе колледжа Святой Марии, позволил себе такое высокомерное и безапелляционное замечание: «Столько добра она могла сделать в Лорето — зачем же она пошла к босякам, к шелудивым трущобникам! Будем молить Господа, чтобы она, поразмыслив, избавилась от своего безумия». Монсеньор Фернан Перье вразумил его, заметив недовольно: «Бывает такая вера, которая не нуждается в разуме». Но тем самым он понял, насколько шатко положение сестры Терезы. Чтобы избежать нареканий, ей нужно было или вступить в другой орден, или основать новый. Она выбрала последнее.

Гонджа всегда шла против течения своего века и общества. Девушка из хорошей семьи, она оставила все и стала миссионеркой за тысячи километров от родных краев. Директриса фешенебельной школы в Калькутте — отказалась от своей должности и ушла жить к бедным. А теперь, в самом начале 50-х годов, когда Католическая Церковь столкнулась с тяжелым кризисом пополнения духовенства, как белого, так и черного, она решила создать новую конгрегацию.

Это было исключительное, неординарное решение, которое могла принять лишь очень сильная личность. Такой и была сестра Тереза. Харизма ее была такова, что после ухода из Лорето Хаус к ней сразу же присоединились некоторые бывшие ученицы, желавшие принять постриг и разделить с ней ее духовный путь. Но им надо было быть членами какого-то ордена: ведь процедура отпуска из монастыря, примененная к Гондже, для них не годилась. Сестра Тереза познакомила со своими планами и духовного наставника отца Ван Эксема, и духовника отца Джулиана Генри. Вместе они долго обдумывали устав конгрегации. Хотя сестра Тереза выбрала для себя труд на благо самых обездоленных, она отнюдь не собиралась ограничиваться социальной деятельностью. Она никогда не помышляла о какой-то неправительственной гуманитарной организации вроде появившихся позднее. Миссия Милосердия была, есть и будет монашеским орденом, первое правило которого — свидетельствовать о Христе: «Мы прежде всего монахини, а не социальные работники, не учительницы, не санитарки, не врачи. Один индус сказал, что разница между нами и социальными службами в том, что те работают ради чего-то, а мы ради Кого-то. Мы служим Христу в лице бедных. У нашей жизни нет никакого смысла и никакого побуждения, кроме Него. Ему мы служим двадцать четыре часа в сутки. Он дает нам силы, потребные для такой жизни, как наша, и так всю жизнь мы не ищем благодарности, не имеем иной надежды, кроме как пострадать с Тем, Кто так возлюбил нас, что положил за нас душу Свою. Без Христа у жизни нашей нет смысла, ее нельзя понять. Иисус Христос — вот объяснение нашей жизни».

Христоцентрическое мировоззрение находит место и в официальном уставе ордена: «Принося Евангельские обеты, мы стремимся к тому, чтобы утолить жажду любви к Господу нашему Иисусу Христу, безвозмездно посвятив себя беднейшим из беднейших по примеру и заповедям Господа и так своим обычаем благовествуя Царство Божие. Наша особая миссия — трудиться ради спасения и освящения беднейших из бедных.

Как Христос был послан Отцом, так и нас Он посылает, исполненных Духа Его Святого, возвестить во всем мире беднейшим из беднейших Евангелие Его любви и милости. Наш особенный долг — проповедовать Христа Иисуса людям всех народов, а особенно тем, кто вверен нашему попечению». На церемонии исповедания веры первых сестер ордена, состоявшейся 12 апреля 1953 года в присутствии монсеньора Фернана Перье, его основательница особенно подробно остановилась на этом, в то же время подчеркивая своеобразие обета, приносимого ее монахинями: «Вся наша жизнь целиком и полностью обращена к Христу и службе Его. Мы живем ради Него, чтобы Ему служить и Его любить, чтобы все узнали Его и полюбили. Итак, скажу, что все мы делаем со Христом и во Христе, ибо Он дает нам силу, утешение и радость трудиться ради Него. Он сопутствует нас, ведет нас и наставляет. Все мы делаем для Христа, служа Ему в лице бедных, узнавая Его в нуждающихся и недужных, утешая Его в наших страдающих братьях. Принимая в своей жизни такой обет, мы ставим перед собой еще три цели: быть верными своему призванию, хранить, насколько только можно, свою бедность, чувствовать позыв всех себя посвятить Богу. И вот этот четвертый обет — самый важный. Мы ничего не можем принять, если ради этого придется его нарушить».

С согласия отцов Ван Эксема и Генри мать Тереза сделала отличительной характеристикой своей конгрегации обет бедности, примкнув, таким образом, к долгой традиции нищенствующих орденов. Бедность для нее — необходимое условие духовного богатства и истинной веры: «Новоначальным мы стараемся дать понять, что нищета не только духовная, но и материальная, есть свобода. Как только они понимают, что такое бедность и в чем она, они могут расти духовно через веру в Господа Иисуса Христа и Его Святые Дары. Они должны повторять в мыслях: все, чем я владею, — не мое, не смущает мой дух; ничто не мешает мне делиться своим добром, отдавать его, отдавать себя! Нам надо научиться отдавать себя. Принимать все, что Бог даст нам и берет у нас, — значит позволять благодати Божией совершать в нас свое дело. С такой верой нетрудно распознать Христа и прикоснуться к Нему в скорбном образе беднейших из бедных». Предусмотрительность Гонджи дошла до того, что в первой редакции устава она даже записала: орден не имеет никакой собственности; все недвижимое имущество, которое он может получить путем дарения или завещания, принадлежит не ему, а Римской Католической Церкви. Но на это отец Ван Эксем, как сведущий юрист, возразил, что переговоры между Ватиканом и получившей независимость Индией еще не завершены, так что Католическая Церковь, строго говоря, не является в этой стране юридическим лицом и не может распоряжаться скудным имуществом Миссии Милосердия.

Сестре Терезе поневоле пришлось согласиться, но она проявила редкую строгость, устанавливая, какими материальными благами могут владеть она и ее сестры: эмалированная миска со столовым прибором, два сари, нижнее белье, пара сандалий, кусок мыла, тюфяк и пара простыней. Это было мало, очень мало, и все же, несомненно, слишком много на взгляд основательницы ордена, считавшей, что «обет бедности должен соблюдаться весьма, весьма строго, потому что мы сами должны быть бедны, чтобы понимать и любить бедных». Но это не отпугивало желающих поступить в орден, хотя устав, разработанный матерью Терезой, их не баловал. Прежде всего, каждая желающая вступить в конгрегацию должна была прожить шесть месяцев в орденском доме и в течение этих шести месяцев наблюдать, как живут и трудятся ее будущие товарки. Такой испытательный срок необходим, чтобы убедиться, что «у них действительно есть призвание к этому роду жизни». Уходили обратно не часто, но такие случаи были; о них целомудренно не распространялись. За эти пол года поступающие должны были освоить английский: ведь родной язык Шекспира — общий для Индостана с его подлинно вавилонским смешением языков: тамильский, хинди, бенгали, урду, гуджарати, малаялам, кашмири, все со множеством диалектов — всего 1652. Монахиням, собиравшимся со всей Индии и со всего мира, нужно было общаться между собой. Каждой из них велено было в совершенстве освоить один из языков Индии (мать Тереза первая подала пример, выучив бенгали), но и по-английски они должны были говорить безупречно, тем более что на этом языке написаны принятые в ордене духовные книги.

После испытательного срока новоприбывшие еще на шесть месяцев становятся испытуемыми, затем послушницами. Два года они усиленно изучают богословие, историю Церкви и Священное Писание. Особое внимание уделяется тщательному и подробному совершенствованию распорядка дня и образа жизни ордена, для которого слово «строгий» кажется мягким. День сестры Миссии Милосердия расписан по минутам. Подъем в половине пятого утра, после него утреннее правило, месса и краткий легкий завтрак, после которого сестры расходятся по различным хозяйственным делам. С половины восьмого до половины первого они на работе: в школе, приюте умирающих, сиротском доме и т. п. В 12.30 — общая трапеза, после нее исповедь, поклонение Крестному пути, богослужение и краткий получасовой отдых. С трех часов до половины седьмого монахини опять трудятся, а послушницы идут на лекции и занятия.

В 18.30 — общее поклонение Святым Дарам. Сначала оно бывало всего раз в неделю, но вскоре мать Тереза решила сделать этот обряд ежедневным: «Он никоим образом не прерывает наших трудов, ибо наш труд есть молитва: ведь и наше служение бедным — тоже молитва». Чтобы яснее указать на значимость этого момента, мать Тереза, вводя ежедневное поклонение Дарам, завершила свое слово так: «А теперь изыдем из этой капеллы, чтобы знать и любить Того Самого Господа Иисуса, Которому мы сейчас поклонялись во Святых Дарах Его. Видите, мы блаженны, ибо можем оставаться с Христом круглые сутки. Как светит лампада? Неприметно с течением времени капля за каплей сгорает масло. Что же такое, дорогие сестры, капли масла в нашей жизни? Это малые наши повседневные дела. Если они верны и праведны, то говорят и свидетельствуют о любви. Итак, не ищите Христа вот здесь или вон там, но прежде всего внутри вас, в общении святых — и тогда сможете служить Ему в других… Плод таинства брака — ребенок, а плод нашего союза с Христом — любовь… Лампада не горит без масла, а любовь не может выжить без обета бедности и послушания». После ужина, который бывает в половине восьмого, происходит совет, на котором монахини распределяют послушания на следующий день. Около половины девятого им наконец дают немного личного времени, а потом бывает вечернее правило. Так у сестры Миссии Милосердия проходит шесть из семи дней в неделю. Для тех, кто уже принес обет, мать Тереза установила день не отдыха, но сосредоточения, посвященный молитве и благочестивому размышлению: «Этот день очень важен, ибо он позволяет нам восстановить силы, чтобы заполнить внутреннюю пустоту от громадного ежедневного труда».

Проект устава, внимательно прочитанный и исправленный отцами Ван Эксемом и Генри, был представлен монсеньору Перье, а тот передал его на утверждение в Рим. Утверждение состоялось осенью 1950 года: Конгрегация монашества уведомила архиепископа Калькуттского, что папа Пий XII «одобрил основание женской конгрегации Миссии Милосердия с резиденцией по адресу: Калькутта, Крик-Лэйн, 14». 7 октября 1950 года монсеньор Фернан Перье служил в этом самом доме мессу, во время которой отец Ван Эксем зачитал буллу об основании ордена. Во время этой церемонии мать Тереза думала про себя о своей подруге Жаклин де Деккер, которую встретила в Патне. Из-за тяжелого повреждения позвоночника она не могла принять пострижение и стать миссионеркой, как собиралась. Жаклин была вынуждена вернуться на родину, в Бельгию, но постоянно поддерживала переписку с матерью Терезой. Они делили общую духовную жажду и были связаны прочной дружбой. Именно с Жаклин мать Тереза делилась своими планами, с ней советовалась прежде, чем обратиться к монсеньору Перье. Понятно, она не могла держать подругу, которую считала своим «вторым я», в стороне от своего дела. Она предложила ей: «Не хотели бы Вы стать нашей сестрой и служительницей Миссии Милосердия, телом оставаясь в Бельгии, но душой в Индии, где столько душ с нетерпением ожидает Господа и Спаса нашего?» Тереза считала недуг Жаклин Божьим даром: «Дорогая дочь моя, Господь, должно быть, сильно Вас любит, раз дает Вам такую большую часть в Своих скорбях. Блаженны Вы, ибо Бог Вас избрал. Будьте добры и щедры и оставьте мне место в Вашем сердце, чтобы и я могла многих привести к Богу». Собеседница отвечала: «Страдание — чудесный дар, когда позволяет разделить страсти Христовы. Нет краше дара для человека, чем иметь часть от Его Страстей: ни дара краше, ни большего знака любви».

Благодаря своей переписке мать Тереза и ее подруга пришли к мысли объединить орден Миссии Милосердия с некоей неформальной структурой — группой страждущих, желающих молитвенно присоединиться к делу миссионерок. Они не давали монашеских обетов, но представляли собой особую духовную силу, необходимую для успеха дела ордена: «Ваши страдания и молитвы станут подобны чаше, которой мы, деятельные члены ордена, оросим жизнь тех, кого объединяем… Чтобы утолить эту жажду, нам нужна чаша. И мы всегда будем рады тебе и другим людям — мужчинам, женщинам, детям, молодым и старым, бедным и богатым, — составляющим эту чашу. Поистине, лежа на одре болезни, ты можешь сделать больше, чем я, ходя по городу. Мы же с тобою вместе все можем сделать ради Того, в Ком крепость наша».

Жизнь и служение матери Терезы невозможно понять, не сказав о духовном родстве ее самой с Жаклин де Деккер, а сестер Миссии Милосердия со «страждущими помощниками». Об этом родстве настоятельница говорила в таких словах: «Труд наш очень тяжел, но если вместе с нашей конгрегацией пребудут страждущие, она сможет из любви к Господу Иисусу совершить великие дела. Я сама чувствую, как рада, что у меня есть ты — мое второе я; моя душа исполняется новых сил… Вместе с тобой и с другими чего не сделаем мы ради Него? Твоя жизнь подобна свече, горящей и сгорающей задуши других людей». Матери Терезе была очень нужна помощь Международной ассоциации страждущих, которую возглавила Жаклин де Деккер. Ведь и после утверждения Римом ее конгрегации поначалу приходилось нелегко. К ней присоединилось десять девушек, многие из которых были ее ученицами: Агнесса, Дороти, Гертруда, Клер, Бернада, Летиция, Джасинта, Франсиска, Флоренс и Мэри. Все они принесли монашеские обеты 12 апреля 1953 года. В квартирке на Крик-Лэйн, 14, которую Мигель Гомес предоставил в распоряжение матери Терезы, им было в общем-то тесно. Очень скоро оказалось, что она слишком мала для деятельности конгрегации, и если орден там останется, то будет обречен на прозябание. Значит, надо было найти другое место, причем требовались еще средства снять или купить его, не нарушая обета бедности, который основательница ордена ценила превыше всего: ведь бедность для нее — единственное истинное богатство.

Чтобы решить эту немаловажную для будущего своего дела задачу, мать Тереза решила отслужить девятидневную службу святой Цецилии, которую особенно почитала. Она много молилась ей в Скопье, когда пела в хоре католического прихода столицы Македонии: ведь святая Цецилия — покровительница музыкантов. Через несколько дней после этой службы мать Тереза нашла подходящий дом. Он принадлежал одному мусульманину, уезжавшему из Калькутты в Пакистан. Человек этот учился у иезуитов и сохранил добрые отношения с католическим духовенством. Чем продавать дом не кому-нибудь из индусов, из-за которых и покидал родину, он решил за смехотворную цену уступить матери Терезе. Купчую оформили быстро. Продавец отдал свою недвижимость за 1 лак (по тому курсу около 7500 фунтов стерлингов) — очень дешево для города, где из-за притока беженцев бессовестные проходимцы пользовались огромным ростом цен на жилье. Архиепископ Калькуттский монсеньор Франсуа Перье немедля выдал нужную сумму. В феврале 1953 года мать Тереза с товарками уже могла поселиться на Нижней окружной дороге, 54, в самом нищем и убогом квартале Калькутты. Там-то ей и предстояло совершать свое служение.

В начале 50-х годов не один монсеньор Перье говорил об особом даре матери Терезы. Многие индусы думали почти так же, а иные в своих восхвалениях заходили и еще дальше. Когда монахиня открыла «Дом чистого сердца», начальника полиции Калькутты замучили жалобами индийские экстремисты. Это был дом призрения, впоследствии прославившийся, который находился на землях Калигхата — храма богини Кали, одной из главных в пантеоне индуизма. Индийский офицер, весьма и весьма далекий от католической веры, посетив сестру Терезу, дал резкую отповедь тем, кто просил его принять меры против монахини-албанки: «В храме рядом с Нирмал Хридая стоит богиня из черного камня. А здесь я увидел живую богиню и поклонился ей, явившейся ко мне».

Мысль этого некатолика хорошо показывает, какая аура окружала Терезу с первых шагов ее апостольского служения у самых обездоленных. Служения, совершавшегося в полнейшем отречении от богатства, в самых убогих кварталах Калькутты. Именно это место, которое без преувеличения можно назвать прямой кишкой мира, выбрала для себя мать Тереза. Чтобы вернее попасть в рай, она дала обет пройти всеми кругами ада — того ада, в котором всю жизнь живут беднейшие из бедняков Калькутты.

У огромного мегаполиса не осталось ничего общего с «восточным Парижем», которым он некогда притязал быть. Доминик Лапьер в книге «Город радости» оставил завороженное и завораживающее, к несчастью, до сих пор соответствующее действительности описание города.

«Во всем мире редко встретишь город в такой разрухе. Весь он изъеден гнилью и ржавчиной; тысячи домов, новые двенадцатиэтажные здания грозят пойти трещинами, а то и обрушиться. Потрескавшиеся фасады, провалившиеся крыши, стены, поросшие тропической растительностью. Целые кварталы — словно только что после бомбардировки. Штукатурка, как будто проказой покрыта пятнами афиш, рекламных плакатов, намалеванных политических лозунгов или просто краски. Нормальной уборки мусора нет, поэтому каждый день на улицы вываливается без малого две тысячи тонн отбросов, привлекающих мух, москитов, крыс, тараканов и прочую живность. Летом их испарения грозят страшными эпидемиями. Совсем еще недавно здесь то и дело умирали от холеры, гепатита, энцефалита, тифа, бешенства. Статьи и репортажи местной прессы только и говорили что об огромных свалках, истекающих ядовитыми, тошнотворными дымами, ручьями и газами, о провалившихся мостовых, прорванных водостоках, лопнувших трубах, порванных телефонных проводах. Словом, Калькутта являла такое катастрофическое банкротство, что даже самые благосклонные к городу удивлялись, зачем это люди собираются сюда в таком множестве».

Надо все время держать в памяти этот отрывок — иначе будет непонятно, в какой обстановке проходили повседневные труды матери Терезы и ее все более многочисленных помощниц и помощников, воевавших за победу надежды в таких местах, где, казалось бы, упованья давно оставлены.

Итак, маленькая конгрегация, основанная Гонджей Бояд-жиу, выдвинулась на передовые позиции — в районы трущоб Калькутты. Поначалу настоятельница и ее сестры занимались новой небольшой школой, куда собрались сотни детей, которых надо было учить и кормить. Каждое утро одни сестры обходили миссии и другие учреждения, собирая остатки пищи, другие просили подаяния на улицах. Каждый день шел бой, чтобы раздобыть плошку риса или сухарей для учеников.

Совсем скоро мать Тереза и ее сотрудницы столкнулись и с другой, несравненно более трагичной стороной жизни. Калькутта — город, где смерть рыскает по улицам и ежедневно уносит тысячи жертв. Множество переселенцев, пришедших из деревень или согнанных с родных мест разделом страны, собирались в мегаполисе; самые нищие из них жили прямо на улицах: им не хватало средств даже на крышу над головой в какой-нибудь хибарке. Живя на тротуарах, они становились добычей заразных и других болезней, голода.

Многие, многие из них умирали прямо на дороге. Вечером они засыпали с пустым, жутко пустым животом; у них не оставалось сил даже просить на хлеб или дойти до благотворительной кухни. Из десятков и десятков голодных, мимо которых другие жители города проходили, не оборачиваясь, лишь немногие счастливцы были еще в состоянии куда-то пойти. Прочие угасали невыразимо одинокие и заброшенные.

Ледяное равнодушие большинства жителей к ближнему было не новостью. Уже в 1943 году, когда японцы захватили рисовую житницу бенгальской столицы — Бирму, и Калькутту поразил страшный голод, мать Тереза, будучи директором колледжа Святой Марии, видела эти печальные сцены. В 1947 году, лежа в больнице, она на досуге прочла прекрасный роман Бхабани Бхаттачарьи об этой трагедии «Множество голодных» и аккуратно подчеркнула в нем такое место:

«Нескончаемый жалобный стон, стон глухой и протяжный, из самого нутра: Ma, ма, го, ма! — Мама, мама, рису! — Ма, ма, го! — Вы слушали его, его и только его, и тошнота подступала, и еда, которую вы ели, вставала комом в горле. Каждый день, каждый час, каждую минуту вы слышали его у своих дверей, у соседских, и так часто повторялся этот крик, поначалу возбуждавший и боль, и жалость, что стал уже больше не слышен и не более трогает слух, чем крик побитого животного. Наконец, вы возненавидели этот стон, отвратительно однообразный. И тогда уроженцы наших мест стали другими — племенем бесчувственным и недочеловеческим».

Прошло восемь лет. Голод прекратился, но для самых бедных положение не стало менее тяжким. Однажды, идя по городу вместе с Мигелем Гомесом, мать Тереза увидела, как прямо рядом с больницей Кэмпбела (ныне больницей Ниратан Сар кар) на голой земле испускал дух человек. Она бросилась в больницу за помощью — напрасно. Никто из врачей не пошел к умирающему: у бедняги не было денег, его нельзя было взять в больницу. Пока мать Тереза бегала в знакомую аптеку за какими-то лекарствами, неизбежное свершилось: человек безмолвно отошел в мир иной, и ни один прохожий не остановился, не пришел к нему на помощь. Вот откуда гнев матери Терезы, сказавшийся в ее страшных словах: «Они больше заботятся о кошках и собаках, чем о людях». Этот гнев распалился больше, когда однажды, выйдя из резиденции ордена, она увидела еще живую женщину, которую уже начали глодать крысы.

Мать Тереза была поражена и возмущена; она решилась сражаться и ради этого, если потребуется, свернуть горы. У нее в голове уже родилась идея: найти место, куда будут относить умирающих, где они смогут отойти с миром, хоть немного окруженные теплом и любовью. «Пусть они хотя бы в оставшиеся часы почувствуют, что их кто-то действительно любит, пусть познают наконец любовь Божескую и человеческую, пусть узнают, что и они дети Божьи, что не забыты, любимы, дороги, что молодые люди готовы им служить».

Чтобы достичь своей цели, мать Тереза проявила самое суровое упорство, одолела множество предрассудков. Муниципальные власти Калькутты знали о творившейся трагедии, но ничего не могли поделать. У них не было для этого никаких средств, так что им оставалось только радоваться желанию монахини-миссионерки прийти им на помощь, но поддержать ее финансово они не могли. Могли они только предоставить ей помещение. Сначала они предложили здание в спокойном районе вдали от бедных кварталов. Пока умирающих туда бы до везли, они бы уже скончались. Другое помещение, в самом центре города, было гораздо менее презентабельно. Конгрегации предложили Дармашалах ветхое здание, когда-то служившее гостиницей для паломников, приходивших к статуе Кали в Калигхате — средневековом храме этой богини на берегу Хугли. Для европейца Кали — богиня индуистского пантеона — совсем не симпатична. Она символизирует смерть и разрушение; ее часто зовут «Черной богиней» и изображают с негроидными чертами. У нее четыре руки, и обычно на ее статуях можно видеть ожерелье из настоящих или маленьких каменных черепов.

В Калькутте ее храм посещали тысячи прихожан и паломников, а их поджидали орды нищих и воров: одни просили милостыню у тех, кто пришел принести жертву богине, другие их обчищали. Возле храма горели, почти не угасая, «кхаты» — погребальные костры. В Индии считается знаком неслыханной благодати испустить дух перед статуей Кали, и по крайней мере благочестивые люди завещают по обряду кремировать себя в ее храме.

Итак, Калигхат — это удивительный квартал: помесь Лувра с Двором Чудес. С течением времени Дармашалах захватили всевозможные жулики, и городские власти перестали им заниматься. Таким образом, передавая здание матери Терезе, они не наносили никакого ущерба недвижимому имуществу города, тем более что монахиня не просила средств даже на неотложный ремонт. Переговоры муниципалитета с конгрегацией Миссии Милосердия длились недолго, вскоре стороны пришли к согласию. 22 августа 1952 года, вдень праздника Непорочного Сердца Марии (день был выбран отнюдь не случайно), мать Тереза при участии главного викария Калькуттского диоцеза монсеньора Эрика Барбера и отца Пьера Фаллона освятила Нирмал Хридая — Дом Чистого Сердца. Кое-как прибитая над входом вывеска гласила: Home for the dying destitutes — приют для брошенных умирающих.

Настоятельницу нисколько не смущало плохое состояние здания: она была уверена, что этот дом ей прекрасно подходит. В двух больших палатах, разделенных коридором, можно было класть и мужчин, и женщин, не смешивая их друг с другом. Пол был цементный — его можно было каждый день просто окатывать водой. Наконец, служебных помещений хватало, чтобы устроить не большую аптеку и кухню. Матери Терезе не пришлось о хлопотать в поисках жертвователей для самых неотложных починок: они явились, как только узнали о ее проекте. Монахиня знала, что милосердных душ гораздо больше, чем думают. Они приходят сами собой, а ведет их как считает мать Тереза, сам Бог. Много лет спустя, когда она открывала приют в Дели, у нее состоялся такой разговор с генеральным директором и президентом компании «Хиндустан Левер» (процветающего филиала компании «Унилевер») мистером Томасом:

— Матушка, как финансируются ваши учреждения?

— Мистер Томас, а кто-нибудь просил вас прийти ко мне?

— Никто, матушка, я сам понял, что это мой долг.

— Вот таки другие приходили ко мне и говорили то же самое. Так и складывается мой бюджет.

Мать Тереза спешно отделывала Дом Чистого Сердца, обставляла его для открытия. В обеих палатах поставили раскладушки и носилки почти на самом полу. Никакой другой мебели. Проходы между кроватями очень узкие, лишь бы можно было в случае необходимости поставить аппарат для переливания крови. Все помещение по-монашески скромное, ничем не украшенное, но это было магическое место, где, по всем свидетельствам, «царили великое просветление, мир, превосходящий разумение, красота, столь же таинственная, как сама смерть».

Дом Чистого Сердца называли приютом смерти, и действительно большинство его постояльцев было обречено, не имело шансов выжить. Но смерть смерти рознь. Мать Тереза восстала против равнодушия, с которой жители Калькутты смотрели на умирающих посреди улиц беднейших своих соседей. Отчего это: от крайней бедности, от недоразвитости страны? Не только. В других краях, с более мягкими нравами, двадцатый век сделал смерть ужасающе обыденной. Речь не только о жестокой смерти в концентрационных лагерях, тюрьмах или во время одной из массовых боен во имя каких-то якобы высших целей, а просто о смерти. На Западе она стерилизована. У нас все реже умирают дома и все чаще в больнице, окруженные совершенно безличным персоналом. Семья, по горло занятая делами, редко присутствует в момент роковой развязки — тот момент, когда умирающий, сражаясь с неотвратимым, хочет чувствовать поддержку, участие, любовь. Против этой-то дегуманизации мать Тереза и решила раз и навсегда бороться.

Для нее, убежденно верующей, смерть — только переход к бессмертию. Она желает, чтобы все мы разделили эту надежду: «Если растолковать людям, что смерть — это возврат к Богу, они перестанут ее бояться. Людей пугает, что с ними будет, и они не хотят умирать. Тут же и угрызения совести: я-де мог поступать лучше. Чаще всего кто как жил, так и умирает. Смерть — не что иное, как продолжение жизни. Только одна жизнь завершается, мы оставляем смертную оболочку, но сердце и душа наши живут вечно. Все религии верят в другую, вечную жизнь. А теперь смерти боятся те, кто думает, что это конец». Затем и нужны такие учреждения, как Дом Чистого Сердца: «Теперь людям не страшно. Они знают: есть место, где их примут. Это место отправления. Нирмал Хридая — истинное сокровище Калькутты. Здесь нет отчаявшихся, изгнанных, голодных. Мы каждому даем то, что ему нужно по вере его: слово, молитву, яблоко, хлеб, сигарету или просто человеческое присутствие».

Главное для матери Терезы — дать бедным из бедных прежде, чем они предстанут перед Создателем, несколько мгновений мира и блаженства. Надо, насколько возможно, облегчить их страдания, а прежде всего — дать им любовь, любовь и еще раз любовь. Как говорит основательница ордена, «если бедняки наши подчас умирают от голода, то не потому, что Бог о них не позаботился, а потому, что мы с вами ничего им не дали, не стали орудием любви в руках Божьих, потому что не узнали Его — Господа Иисуса Христа, — когда Он вновь явился нам в скорбном облике всеми брошенного человека».

Чтобы исполнить свою миссию, мать Тереза и ее помощницы должны были с самого начала явить настоящее мужество и полнейшее самозабвение. Ведь они столкнулись с нищетой и страданием в их самом безобразном и отталкивающем виде. Как правило, умирающие, которых доставляли в Нирмал Хридая, были отвратительно грязны. Их конечности нередко бывали поражены гангреной, изъедены червями. Перевязывая больного, сестре придется увидеть, как вместе с грязным бельем мясо слезает с костей. Чтобы работать в Доме Чистого Сердца, нужны закаленная душа и непобедимая вера.

Моника де Уэртас приводит тому пример, не нуждающийся в комментарии. «Однажды, придя в больницу, две сестры услышали, как некий больной громко ругает санитарок, обходивших его постель. Сестры спросили, что с ним. Он служил в порту, вел надзор за разгрузкой судна, и один тяжелый тюк упал на него. Перелом загноился, началась гангрена, вскоре он должен был умереть. Сестры подошли к его постели, он стал ругать и их:

— Санитарки ко мне не подходят, никто не подходит, а вы что подошли и нос не зажимаете? Или вони не чувствуете?

— Чувствуем, конечно, но мы думаем и о ваших страданиях. То, что вы терпите, так тяжко, что вонь против этого ничто.

Больной попросил, чтобы его перевезли в приют матери Терезы. Там он и умер на другой день — умер в мире».

Каждого больного сразу же мыли и чистили, оказывали первую помощь. Ведь среди сестер матери Терезы было немало врачей и санитарок, отказавшихся от блестящей карьеры, чтобы служить обездоленным. Потом больных отвозили в палату. Там сестры смотрели за ними, ходя от койки к койке, особо задерживаясь возле тех, кто готовился испустить дух. Миссия монахинь ордена кроме прочего и прежде всего — духовная. Больного надлежит подготовить к переходу в иной мир, ободрить его, посоветовать предать дух свой Богу. Одна из сестер свидетельствует: «Они чудно, так чудно умирают с Богом. Мы еще не видели ни одного, кто отказался бы попросить у Бога прощения и сказать: Я люблю тебя, Боже мой!»

Духовная поддержка не означает прозелитизма или попыток крестить умирающих без их ведома. Цель матери Терезы — помочь каждому умереть согласно его религии. Будучи ревностной католичкой, она инстинктивно уважает Другого и его веру. Не ее дело ссыпать в закрома ду́ши человеческие, вести счет тем, кого она привела к «истинной вере». Она выше подобных расчетов, которые извратили бы самую суть ее миссии, и не позволяет себе никого судить: «У Бога свои средства и способы работать в сердце человеческом, и мы не знаем, насколько кто близок к Нему. Но из дел их мы можем узнать, Его они или нет. С Ним ли мы, видно по тому, как мы живем. Нет у нас права осуждать, судить, говорить слова, которые могут огорчить. Может быть, кто-то никогда и не слышал о христианстве. А мы кто, чтобы судить?»

Достаточно признать Христа в каждом страдающем человеке — все прочее не так важно. Важно, чтобы каждый мог обрести Бога на своем собственном пути: «Каждому человеку, в меру благодати, которую Бог дал этой душе, Он позволяет всякой душе тварной встретить Его, принять Его или отвергнуть». Мать Тереза без различия принимает католиков, протестантов, индусов, мусульман и парсов. Для католиков в приюте есть священник, совершающий таинства над умирающим. Все остальные лишь бы отходили в мире с собой и с Богом. Скончавшихся в Нирмал Хридая хоронят по обрядам их религий. Это чудесный, великий, по-настоящему революционный урок толерантности и гуманности. Мать Тереза, которую часто обвиняют в консерватизме, не дожидалась Второго Ватиканского собора, чтобы поступать в духе экуменизма и слышать голос других религий. Такой образ действий поначалу стоил ей нареканий некоторых духовных лиц, упрекавших ее, что она забывает о своих миссионерских задачах. Но она была и осталась миссионером, только особого закала, особой породы — той, из которой получаются святые.

Мать Тереза не принимала агрессивного прозелитизма, но не отказывалась крестить тех, кто этого желает. Если бы ей это запретили, она тут же показала бы когти. Да она так и сделала в 1979 году, когда премьер-министр Индии Морарджи Десаи выступил с инициативой закона о «свободе совести», по которому «всякий желающий принять крещение обязан заблаговременно уведомить об этом полицию». Националистически настроенный премьер выдвигал в качестве аргумента, что миссионеры оказывают помощь преимущественно тем, кто согласен креститься, и, таким образом, индусам приходится продавать душу за тарелку риса. Это был единственный по-настоящему серьезный конфликт между матерью Терезой и властями страны, гражданство которой она приняла. Она обратилась к премьер-министру с открытым письмом, отрывок из которого стоит здесь привести:

«Призвав имя Божие при вступлении в должность, Вы признали Его верховную власть над нашей страной и ее народами. Как это было прекрасно! Но теперь я опасаюсь, что Вы не исполните своего обещания и боюсь за индийский народ.

Я пишу к Вам после долгой молитвы и покаяния и прошу Вас обратиться к Богу прежде, чем сделать шаг, который может уничтожить радость и свободу нашего народа. Это — Вы знаете лучше меня — народ богобоязненный, ходящий перед лицом Божьим. Законопроект, который теперь предполагается внести в парламент под предлогом заботы о свободе совести — заблуждение. Не может быть свободы, если каждый человек не может делать то, что велит ему совесть.

Наши братья из Аруначала в ужасе. До сих пор они жили в святом мире между собой. Но теперь кто-то начинает использовать религию, чтобы разрушить их взаимную любовь потому только, что одни из них христиане, другие индусы, третьи мусульмане.

Одни называют Господа Ишвар, другие Аллах, третьи Бог, но все мы согласны, что Oft создал нас ради самой великой цели: любить и быть любимыми.

Ганди, отец нашего отечества, сказал: „Кто служит бедному, тот служит Богу“. Любить и служить Богу в лице бедных — вот единственная движущая сила и отрада моей жизни. Занимаясь этим, я объявляю о любви и сострадании Божьем к каждому из моих страдающих братьев.

Господин Десаи, господа члены парламента, во имя Бога, не рушьте свободу любить Его и служить Ему по своей совести и вере, которую всегда имел наш народ. Не унижайте религию индуизма, говоря, что индийская беднота продает свою веру за плошку риса. Я никогда еще не видела — а у меня большой опыт. — чтобы случалось нечто подобное, а ведь мы кормили многие тысячи голодных всех религий и каст. Тысячи из них умерли на наших руках в блаженном мире с Богом, в Которого они верили».

Благодаря вмешательству монахини закон не был принят. Морального авторитета матери Терезы хватило для его отклонения потому, что в этом плане она с самого начала служения в Нирмал Хридая была совершенно неуязвима. Никто не мог ее упрекнуть, что она насильно крестила умирающего. Таким путем, где главное — величайшая осторожность, — она пошла не без резонов. Ведь ей, как бы ни кривили губы иные благонамеренные, пришлось с самого начала обозначить свою позицию перед лицом в лучшем случае настороженного, а то и сознательно враждебного окружения.

Нищие и воры, прежде населявшие Дармашалах и изгнанные из него, очень обиделись на новую хозяйку. Жрецы соседнего храма Кали тоже недружелюбно поглядывали на нее, подозревая в прозелитизме. И вот результат: бывало, что в мать Терезу и сестер швыряли на улице камнями, оскорбляли их. Не обращая внимания на злобные выходки, они продолжали заниматься своим делом. Несколько особенно нетерпимых индусов даже явились к доктору Ахмеду, начальнику службы здравоохранения муниципалитета Калигхат, с просьбой передать Нирмал Хридая обратно под гостиницу для паломников. Чиновник их не послушал. Эти жалобщики и пальцем не пошевелили, когда здание захватили жулики и нищие. Доктор Ахмед прекрасно понял, чем вызван такой внезапный приступ благочестия; с другой стороны, он знал, что деятельность матери Терезы снимает с него часть обязанностей, исполнять которые у него не было никаких средств. Поэтому он отправился в Нирмал Хридая, тщательно осмотрел его и объявил просителям, что согласится с их доводами, если они сами возьмутся делать то, чем занимаются монахини. Нетрудно догадаться, каков был ответ.

Тогда в атаку перешли жрецы храма Кали. Пребывание монахини в Дармашалахе для них было равноценно святотатству. Один из них даже грозил матери Терезе смертью. Встретив его, она сказала:

— Если хотите меня убить — вот я, но не трогайте других и оставьте свои глупости.

Недоброжелатель был обезоружен. Вернувшись к своим, он только и мог сказать им:

— Умоляю вас не трогать эту женщину. Двадцать лет я служу богине, изображение которой в нашем храме. А сегодня, глядя на сестру, мне то и дело приходило в голову, что передо мной сама богиня Кали.

Это была первая победа, хотя с ней еще и не прекратились военные действия. Мир был заключен в тот день, когда мать Тереза приняла в своем приюте жреца храма Кали, больного холерой; он так ослабел, что ничего не оставалось, как отнести его в Нирмал Хридая. Монахиня ухаживала за ним с удивительной самоотдачей, хотя он поначалу вел себя очень агрессивно. В конце концов он признал себя неправым и в мире скончался на руках у матери Терезы. Она же только исполняла наделе те советы, которые сама давала сестрам: «Будьте живым проявлением благости Божьей; пусть она видится на вашем лице, в ваших глазах, в вашей улыбке, в сердечности вашего приветствия. Отдавайте людям не только свой труд, но и сердце свое. Труд ради труда — вот опасность, которая все время нам угрожает. Мы не должны допустить, чтобы хоть кто-то ушел от нас, не почувствовав себя счастливее и лучше. Чем отвратительней нам кажется сам человек и труд ради него, тем сильней и крепче должна быть наша вера, наше сердце и преданность службе Господу нашему, приходящему к нам под видом этого немощного». Буквально исполняя эту заповедь, мать Тереза и добилась того, что тронула сердце жреца богини Кали, который прежде был уверен, что монахиня — воплощение абсолютного зла. В знак благодарности другие жрецы пожертвовали настоятельнице Миссии Милосердия некоторую сумму денег и передали две свободные комнатки рядом с Дармашалахом.

Этот акт положил конец проявлениям вражды к монахиням. Отныне они стали неотъемлемой частью местного пейзажа, и прохожие не стеснялись заходить к ним или звонить им, уведомляя, что еще один несчастный готов испустить дух в нескольких сотнях метров от Дармашалаха. Деятельность матери Терезы стала известна и привлекла к ней симпатию многих. В частности, ее активной сотрудницей стала племянница премьер-министра Западной Бенгалии. Она даже взяла на себя управление приютом Нирмал Хридая, когда основательница ордена отлучилась в монастырь для молитвенного сосредоточения. А ведь эта девушка не была католичкой: вместе с дядей Бидханом Чандра Роем она принадлежала к реформаторскому течению индуизма Брамо Самадж, возникшему в Бенгалии в XIX веке. Но она понимала, что всякая добрая воля нужна Калькутте для борьбы с нищетой и безнадежностью.

Благодаря верной Жаклин де Деккер и некоторым миссионерам, жившим в Индии, в середине 50-х годов о деятельности матери Терезы узнали и за границей. Например, после того, как с работой Миссии Милосердия познакомился Эйлин Иган, неоднократно бывавший в Калькутте, организация «Служба католической поддержки», ведавшая финансовой деятельностью сильной американской католической общины за рубежом, решила выделить ордену ежегодную финансовую помощь. При его посредничестве у матери Терезы появилась и первая санитарная машина. Американский священник педантично откладывал гонорары за мессы по усопшим и на эти деньги очень выгодно сторговал автомобиль. Теперь, узнав о новом умирающем, сестры могли тотчас выехать за ним на машине.

Посвящая много времени приюту, мать Тереза не забывала и о внутренних делах своей конгрегации. К ней прибывали желающие вступить в орден не только со всей Индии, но и со всего света. Для воспитания послушниц требовался духовный наставник, но найти его было непросто. Основательница ордена была очень сильной личностью и ревниво оберегала прерогативы настоятельницы даже на самых первых шагах Миссии Милосердия. Это значило, что будущий ментор конгрегации должен был проявлять большую дипломатичность и тактичность. Монахиня могла бы попросить исполнять эту должность отца Джулиана Генри: он был ее духовником в Лорето Хаус и продолжал духовно наставлять ее и после ухода из монастыря. Но, в отличие от отца Ван Эксема и монсеньора Перье, он отнесся к новой конгрегации довольно прохладно. Отец Генри не понимал, зачем мать Тереза решила жить как нищенка среди нищих, зачем ввела в своем ордене правило абсолютной бедности. Он считал, что это обрекает новое дело на провал и, не обинуясь, предсказывал: «Постепенно все это заглохнет». Это было, мягко говоря, поспешное заключение, от которого его автору пришлось вскоре отказаться. Но он не признал себя побежденным и всегда плохо находил общий язык с матерью Терезой. Отец Генри как-то выразился о ней даже так: «Она соль земли, смешавшаяся с землей и осолившая ее. Но сама она упряма и взбалмошна. Она знает только одно: „Кто во мне нуждается, тому я помогаю и тому принадлежу“». Кончилось тем, что начальница Миссии Милосердия поймала-таки золотую рыбку: бельгийского священника отца иезуита Эдуарда Ле Жоли, который уже двадцать лет служил в Калькутте, а позднее стал авторизованным биографом матери Терезы. Как только они встретились, настоятельница, намекая на свои разногласия с отцом Генри, указала новому священнику границы его деятельности: «Прошу вас только не вмешиваться во внутренние дела нашего приюта. Вы уже знаете: иные священники хотели бы, чтобы я кое в чем изменила распорядок. Мне говорили, например, что в трапезной надо повесить занавески. Я не буду этого делать. Большинство сестер жило в деревне, у них никаких занавесок не было, и мы не должны жить лучше них. Я очень прошу вас не вмешиваться в такие вопросы».

Отец Ле Жоли поступал, как ему было сказано, и сделался вернылгсотрудником матери Терезы. Это не значит, что между ними никогда не было никаких разногласий. Она всегда в своей деятельности полагалась на инстинкт и всячески воздерживалась от долгосрочных планов, предпочитая откликаться на неотложные нужды и приспосабливаться к реальности. Как она сама говорила, «мы выбираем, что делать, без всякого плана, ничего заранее не придумываем. Мы работаем постольку, поскольку обнаруживаются потребности и предоставляются возможности». Однажды отец Ле Жоли заметил, что хоть какой-то план все-таки нужен, и тогда у них произошел такой разговор:

— Вы, мужчины, всегда ищете логику, а мы полагаемся на интуицию и чаще бываем правы, чем вы.

— Интуиция ваша основана на любви, вот она и бывает часто вернее наших рассуждений.

В духовном воспитании сестер мать Тереза уделяет особое внимание безмолвной молитве. Хотя все они должны отвечать на многочисленные вызовы и много времени посвящать «постояльцам» Нирмал Хридая, ежедневно они обязаны отстаивать долгую безмолвную молитву — основу монашеской духовной жизни. Мать Тереза говорит: «Нам надо найти Бога, а в шуме и суете Его не отыщешь. Посмотрите, как в совершенном безмолвии растут деревья, цветы и травы. Посмотрите, как безмолвно движутся звезды, луна и солнце. Чем больше мы получаем из безмолвной молитвы, тем больше должны отдать в своей деятельной жизни. Чтобы трогать души, нам нужна тишина. Важно не то, что говорим мы, а то, что Бог говорит в нас». «Скажу вам еще и еще раз одни и те же слова: безмолвие и милосердие, — продолжает она. — Безмолвие языка учит нас говорить с Христом. Безмолвие глаз помогает видеть Бога. Наши глаза подобны окнам, через которые в наше сердце приходит или Христос, или мир сей. Часто нужна большая отвага, чтобы не открывать их». С этой точки зрения переезд из квартиры Мигеля Гомеса на Крик-Лэйн на Нижнюю окружную дорогу был большим благом. В новом более просторном помещении устроили капеллу, где монахини могли присутствовать на мессе и молиться сообща или поодиночке. В капелле живет «хозяин дома», как называет Его мать Тереза: круглосуточно выставлены Святые Дары.

Не забывает настоятельница и о Пречистой Деве, Которую особенно почитает и о заступничестве Которой просит для всякого нового дела. Однажды на праздник Успения она так объясняла это своим сотрудницам: «Сегодня один из самых прекрасных Богородичных праздников. А знаете ли, почему мы так почитаем Матерь Божью? Потому что Она — чистейшее зеркало Божьей любви». В коридоре между мужской и женской палатами Нирмал Хридая с самого начала стояла статуя Девы Марии — очень простая, но украшенная золотым венцом, сделанным из драгоценностей, которые дарили матери Терезе благодарные родственники умирающих. Монахиня могла бы их продать и употребить средства на деятельность ордена. Но она поступила иначе, исполняя волю дарителей, о которых сама сказала: «Ничего не имеющие подарили венец Божьей Матери». Этот венец тем драгоценнее, что золото и камни для него дарили не только католики, но и мусульмане с индусами. От католиков этого и следовало ожидать. Относительно мусульман известно, что они, будучи наследниками двух других монотеистических религий, весьма почитают Ту, Кого называют Лалла Мариам; о Ней с большим почтением говорил сам Пророк. Замечательней всего такой поступок со стороны индусов: он говорит о всемирном значении деятельности матери Терезы.

Слово «всемирный» здесь надо понимать во всех возможных значениях. Деятельность Миссии Милосердия, проходившая в Индии, касалась всех обездоленных, независимо от религиозной принадлежности. Но это не простая сумма того, что совершили члены ордена: сюда надо прибавить и заочные молитвы Страждущих помощников, число которых, благодаря терпеливой деятельности Жаклин де Деккер, все, росло. У них было больше времени для молитвы, чем у сестер, занятых многими делами; это был духовный мотор ордена. 9 марта 1955 года мать Тереза писала им: «Как я счастлива, что могу полагаться на всех вас! Вы мне так же близки, как и сестры, живущие вместе со мной. Часто во время тяжкого труда я думаю о каждом из вас и так обращаюсь к Богу: „Воззри на страждущих чад Твоих и благослови мой труд из любви к ним“. И сразу же приходит помощь. Как видите, вы наш сейф, духовная электроцентраль ордена Миссии Милосердия».

Миссионерок становилось все больше. Поначалу с матерью Терезой было десять человек. Это были избранные из избранных; мать Тереза не уставала хвалить их в письмах к иным из своих корреспондентов: «Самоотвержение наших девушек — величайший дар нашей конгрегации и всей Церкви. Их привлекает нечто большее, чем просто жажда труда. Умилительно видеть, с какой готовностью они отказываются от самых заманчивых предложений, чтобы самоотверженно разделить нашу бедную жизнь». Те, о ком шла речь, удивились бы, прочитав о себе такое. Ведь их настоятельница была отнюдь не деспотичной, но бесконечно требовательной. Она не была щедра на похвалы, и сестрам никогда не стоило хвалиться тем, какие жертвы они принесли. Она постоянно твердила им: «Да не будет в вашем деле никакой гордости или тщеславия. Ваше дело — Господне дело; наши бедные — Божьи люди. Предайте себя целиком силе Христовой, чтобы Его мысли стали вашими, чтобы Он мог совершить Свое дело вашими руками, ибо вы все можете сделать с Ним, дающим вам силу». Но мать Тереза была способна и на неожиданные поступки. Однажды она поняла, что сестры недоедают. Им было положено за каждой трапезой по три чапати (лепешки из цельных пшеничных зерен). Настоятельница объявила, что отныне они будут получать по четыре. Монахини дружно расхохотались. Оказывается, они прознали, что мать Тереза собирается что-то объявить по поводу их питания и отслужили девятидневную службу святому Иосифу, чтобы он дал им сил обходиться двумя чапати.

Мать Тереза, одаренная большой харизмой, царила в своем мире и привлекала туда всех жаждущих глубокой духовной жизни. Она никогда не склонялась ни на какие уступки в требовании полного отказа от благ мира сего и слепого послушания уставу, которых требовала от новоначальных. Монашеское призвание испытывается многими трудностями. И она была вознаграждена: за десять лет число сестер выросло в десять раз. К великому счастью, ибо и поле деятельности маленькой конгрегации непрестанно расширялось.

Мать Тереза с самого начала занималась детьми трущоб. Именно ради них она практически без всяких средств открыла школу, в которую сразу же набились сотни учеников обоего пола. Но это были еще счастливцы, хоть они и жили в кое-как сколоченных лачугах. У них были родители, хоть эти родители едва могли прокормить и одеть их. Но кроме того, и прежде всего, Калькутта была городом беспризорников. Каждый день рядом с умирающими и мертвыми родителями находили грудных малышей. Других матери подбрасывали на помойки, и там они помирали; доходило и до такого кошмара, что младенцев живьем сжирали крысы. Наконец, сотни и сотни мальчишек и девчонок скитались по улицам в поисках скудного пропитания, спали на тротуарах, не имели укрытия, когда наступали долгожданные муссонные дожди. Им приходилось заниматься воровством и проституцией под надзором жадных и жестоких содержателей притонов.

Для матери Терезы это был вызов на новый бой, и она не могла от него уклониться: «Мы еще никогда никому не отказывали, для всех находили место и постель, даже для ребенка. Бог дает все, что потребно. Он дает жизнь цветам и птицам, и дети — это Его жизнь. Детей не бывает слишком много. Бог сотворил мир достаточно богатым, чтобы накормить и одеть всех людей». И вот в 1955 году мать Тереза открыла для беспризорных детей приют Нирмал Шишу Баван (Дом надежды и жизни) недалеко от резиденции ордена, по Нижней окружной дороге, 78. Очень скоро в нем поселилось двести детей; они жили в условиях самых скромных, но несравненно лучше прежнего.

В этот приют, который должен был стать образцом для многих других в Индии и иных странах иногда приносили детей, которым оставалось жить всего несколько часов. О них заботились с любовью и лаской, делали все, чтобы они избежали ненужных страданий. Верная своим принципам, мать Тереза никогда их не крестила «страха ради смертного». Так она поступала согласно учению Католической Церкви, которая не рекомендует давать первое из таинств тем, кто не имеет никакой вероятности выжить и возрасти в католической вере. Прочих детишек селили в приюте, кормили и давали им воспитание, дающее возможность зарабатывать, когда они вырастут. Девочек учили не только читать и писать, но также машинописи, шитью и вышиванию. Мальчики, кроме грамоты, занимались столярным делом, делали скобяные изделия, а также ухаживали за скотом.

Большая часть таких сирот проводила в Нирмал Шишу Баване все детство и раннее отрочество. Для покрытия расходов на содержание учреждения мать Тереза прибегала к оригинальной системе, впервые примененной в Нирмал Хридая. Эта идея пришла ей в голову, когда она встретилась с женой британского поверенного в делах Энн Блэйки. Она была усердной католичкой и вместе с некоторыми другими дамами высшего европейского и индийского общества в Калькутте занималась благотворительностью. Узнав о деятельности матери Терезы, она решила передать для ее сирот игрушки. Это был большой и бесполезный, на взгляд монахини, расход. Детям нужны были не игрушки, а еда и одежда, книжки и тетрадки. Поэтому мать Тереза предложила новой подруге собрать вокруг себя людей или организации, каждая из которых могла бы взять на содержание одного или нескольких детей. Собранные таким образом приношения покрыли бы расходы на проживание и обучение сирот. Затем эта система распространилась и на иностранных помощников ордена, благодаря средствам которых детей удавалось не удалять из привычной среды. Но чтобы исполнить свой долг, недостаточно дать денег. Мать Тереза просила своих местных и дальних помощников о другом, и ее просьба очень проста, но страшно трудна для исполнения: «Мне не нужно, чтобы вы мне давали от избытка своего. Мне не нужно, чтобы вы давали лишнее. Бедным не нужны ваша жалость и снисхождение. Им нужны от вас любовь и доброта. Больше всего недостает ощущения, что они кому-то нужны, что их кто-то любит. Их гложет чувство изгнанничества, вызванное их бедностью. От любой болезни есть лекарство и режим. Но для тех, кто никому не нужен, не находится ни рук, готовых служить, ни любящего сердца. Вот я и не думаю, что эта страшная болезнь излечима. Можно жаждать любви не меньше, чем пищи. Подчас легче дать тарелку риса, чем умирить одиночество и отчаяние того, кого не любят в собственной семье. Бедным нужно, чтобы мы признали в них достоинство. Мы должны быть им благодарны, что они позволяют нам служить себе. Бедные дают нам гораздо больше, чем мы им».

Основание первой группы помощниц для матери Терезы как раз было случаем поведать о том, о чем она хотела. Она желала, чтобы ее благотворители не просто помогали сиротам, как десятки и сотни других учреждений, а полюбили их, признали в них людей, жаждущих любви и человеческого достоинства. Более того, она перенесла это поучение на всех бедных, которыми занималась, повсюду провозглашая, что они достойны уважения, безмерного уважения, что их следует почитать и любить.

Мать Тереза глубоко привязана и к институту семьи — истинной ячейке христианской жизни для мирян, — а потому отнюдь не препятствует усыновлению и удочерению питомцев Нирмал Шишу Бавана индийскими или иностранными семьями. В первое время она уделяла особенное внимание тому, чтобы калькуттских сирот принимали обеспеченные или бездетные семьи, тем более что такая политика помогала ей бороться с весьма распространенными в индийском обществе предрассудками, касающимися кастовых перегородок. «Ведь по кастовой системе мои сестры, мои дети, да и я сама принадлежим к неприкасаемым. Поэтому когда одного из наших детей принимают в лоно индийской семьи, для здешнего общества это нечто невероятное. А по индийским законам усыновленный становится кровным родственником семьи усыновителя — нигде больше в мире это родство не считается таким тесным».

Принимая и воспитывая сирот, добиваясь их усыновления, мать Тереза борется и с абортами. Она их решительная противница, чем заслужила прочную репутацию консерватора. Будучи верна церковному Преданию, она считает любое прерывание беременности преступлением. Больше, чем преступлением: для нее это нравственная язва, говорящая об отчаянии тех, кто считает аборт возможным: «Если в иных богатых странах дошли до того, что разрешили аборты, я скажу, что они беднее бедного». И далее: «Страна, разрешающая аборты, — страна духовной нищеты. Мать соглашается убить свое дитя, поэтому что ей нужнее смотреть телевизор или завести новую машину, чем кормить и воспитывать ребенка. Раз матери убивают своих детей, как всем нам не перебить друг друга? Какая разница? Никакой. Человеческое сердце никогда не должно дерзнуть на убийство живого существа. Жизнь — это жизнь Божия внутри нас. В зародыше тоже есть эта жизнь Божия. Я верю, что вопли младенцев, которым не дали жить, доходят до слуха Божьего. Жизнь — величайший дар Бога человекам». Нужно признать факт: чтобы протестовать против абортов и бороться с ними, давая кров подкидышам, мать Тереза не дожидалась ни шестидесятых, ни восьмидесятых годов. Ее борьба началась с самого низа уже в середине пятидесятых, и самой матери Терезе ее усилия никогда не казались ничтожными: «Может быть, то, что мы делаем, — капля в море, но если бы мы этого не делали, морю не хватало бы нашей капли».

Именно таким образом она заставляла замолчать критиков из числа иных благонамеренных калькуттских католиков. Ей не прощали независимого духа, бьющей через край энергии, оттенявшей кое-чье бездействие. Например, около детского приюта она поставила котелки с рисом для голодных и неимущих. Это уж слишком, заявила одна местная монахиня: мать Тереза портит бедняков своим милосердием. На это последовал разящий ответ: «Я порчу бедных, а вы, значит, в своих колледжах для избранных, портите богатых. Как я могу не подражать Господу своему, не давать даром то, что даром получила?» Бывшая директриса школы в Лорето Хаус знала, о чем говорит. Много лет, пока Бог не призвал ее нести служение в трущобах, она жила на привилегированном положении. Пойдя утешать всякую скорбь, она просто исполняла веление Бога, милостивого, но и требовательного. И если это раздражает кое-каких дам, привыкших иметь «своих» бедняков, знать именно их нужды, то ей это все равно. Она выше критики и предрассудков.

В частности, мать Тереза ярко показала это, решив служить изгоям еще одного рода. На улицах Калькутты она много раз встречала прокаженных — париев из париев, потому что для индусов они понесли от богов кару за грехи свои, а значит, помогать им — все равно что противиться божественной воле. Вот почему жертвы этого страшного бича живут в полной изоляции. Один из них, уроженец Калькутты, кратко описал это состояние: «Несколько лет назад я был очень важной персоной. У меня был кабинет в большом доме. В кабинете был кондиционер, рядом люди, ловившие на лету мои желания. Когда я выходил из кабинета, все кругом кланялись. У меня была большая семья. Но как только они узнали, что я прокаженный, все вдруг переменилось. Не стало ни кабинета, ни кондиционера, ни дома, ни семьи». В 50-е годы в Индии, как и по всей Азии, все еще свирепствовала страшная бацилла, открытая в 1874 году норвежцем Арманером Хансеном. Ее набегам способствовали отвратительные гигиенические условия жизни населения. К тому же многие жертвы болезни далеко не сразу узнавали, что поражены этим бичом: ведь инкубационный период проказы может продолжаться несколько лет. Первая стадия заболевания — невыраженная проказа. У жертвы болезни на коже одно за другим выступают бесцветные пятна, они перестают чувствовать жар и боль. Толькс при какой-нибудь случайности (ожог, ушиб и т. п.) больной понимает, что с ним. Чаще всего ему не оказывают помощи, и он доходит до стадии клубневидной проказы с более выраженным поражением кожи и нервной системы, а там и до заразной язвенной проказы с летальным исходом. На двух последних стадиях поражается все тело больного: он может потерять один или несколько пальцев, руку, ногу, нос и прочее.

С самой глубокой древности прокаженные полностью изгонялись из общества. Библия предписывает изолировать их; Карл Великий — «добрый монарх с цветущей бородою», — опираясь на Святое Писание, также приказал интернировать всех прокаженных. В Средние века, во время Великой чумы 1348 года, их обвиняли в сообщничестве с иудеями и сатаной, в отравлении колодцев и тысячами истребляли. Хотя болезнь эта не наследственная, от детей прокаженных тоже сторонились. Открытие бациллы — переносчика болезни — и способа лечения сульфамидами и сульфатами ни на дюйм не подвинули многовековых предрассудков, более страшных, чем сама болезнь на первой стадии. Как говорит мать Тереза, «главный враг — не проказа, а страх проказы, из-за которого эта болезнь стала постыдной, а на ее жертв падает нелепое проклятие».

Итак, в 1954 году монахиня узнала, что пять рабочих, живших в том самом нищем квартале, где проходило ее служение, были вдруг уволены, как только работодатель узнал, что у них появились первые симптомы болезни. Ей сказали об этом как раз тогда, когда француз Рауль Фольро объявил первый Международный день борьбы с проказой. Тогда же муниципалитет Калькутты решил переселить больных из квартала Гобра — традиционного места их поселения — в округ Банкура. Это было катастрофическое решение, потому что в Банкуре не было источника воды, а без этого нельзя ни предупреждать, ни лечить болезнь.

И вот для матери Терезы явилось новое дело, и вся ее кипучая энергия целиком направилась на него. Она встретилась с премьер-министром Западной Бенгалии БЛЕ Роем, врачом по профессии, лечившим бедняков и очень близким к народу. Она просила его запланировать подключение Банкуры к городскому водопроводу и без особых затруднений получила согласие. Но тот не знает мать Терезу, кто подумает, что она удовлетворилась таким результатом. Улучшить условия жизни прокаженных недостаточно: им надо показать, что их любят, что они полноценные граждане. Для этого начальница Миссии Милосердия решилась на действие, сильно поразившее общественное мнение. Она устроила специальный день сбора средств для прокаженных. Сестры Миссии пошли по городу с корзинками, на которых было написано: «Пусть прокаженные почувствуют ваше добро». Успех был полный. Жертвователи всех конфессий и каст проявили величайшую щедрость. Ободренная этим успехом, Мать Тереза поехала в Мадрас, где встретилась с бельгийским врачом доктором Гемериксом, проводившим интенсивное лечение проказы благодаря сети передвижных клиник. К больным проказой, слишком часто страдающим от одиночества, надо было отправиться, чтобы захватить болезнь в самом начале и воспрепятствовать неуклонному ухудшению состояния пациентов.

Через несколько месяцев помощь прокаженным стала одним из главных направлений деятельности Миссии Милосердия в Индии. Для них были созданы приемные по всей стране, и мать Тереза, вопреки всем запретам и предрассудкам, давала на эти лечебницы, не считая. Она удивляла даже самих больных: ведь они привыкли к предрассудкам, связанным с их болезнью, и не понимали, как могут монахини служить им у их одра. На собранные средства матери Терезе удалось основать поселок прокаженных в Асансоле. Она прекрасно знала это место 200 километрах от Калькутты: там в 1947 году она лечилась от туберкулеза. Там исключительно здоровый климат, много свободной земли. Через несколько месяцев там вырос Городок Мира. В нем было все: и больница для больных, и школа для детей. Каждая из 400 семей, поселившихся в городке, получила дом с участком земли. Их материально и морально поощряли открывать маленькие мастерские; таким образом, они получили определенную финансовую независимость и входили в контакт с внешним миром. Асансол вскоре стал образцом, которому следовали многие подобные опыты в Индии, а мать Тереза начинала все новые и новые дела.

Ее внешняя и духовная деятельность стали еще активнее в то время, когда вся Католическая Церковь жила событием, глубоко повлиявшим на ее историю: открытие Второго Ватиканского Собора, созванного Папой Иоанном XXIII (1962–1965). Некоторые из решений Собора иные католики встретили в штыки: отказ от латинского языка как единственного литургического, введение коллегиальности как формы церковного управления, явно декларированная воля к диалогу с другими христианскими и нехристианскими исповеданиями и т. д. Все это вызвало внутреннее сопротивление — в одних странах более, в других менее сильное — и даже маленький раскол: монсеньор Лефевр, бывший епископ Дакарский, имевший довольно сильное влияние среди миссионеров, попытался создать свою церковь, не признающую Собора.

Мать Тереза при всех этих переменах сохранила холодную голову. Она не отнеслась к ним с заведомой враждебностью. В своих стычках с некоторыми из членов церковной иерархии она и сама убедилась, что кое-какие реформы необходимы. Некоторые реформы она провела сама, не трубя о них и не дожидаясь созыва Собора. С самых первых шагов конгрегации ее сестры носили местную одежду (сари), а не балахон с чепцом, как западные монахини. Что касается диалога с другими религиями и полного уважения к Другому, то на этом и стояла благотворительная деятельность матери Терезы. Она жила в преимущественно нехристианской стране и помогала без всякого различия индусам, мусульманам, сикхам и парсам. Среди тех, кто оказывал ей поддержку в Калькутте и по всей Индии, наряду с католиками встречались и последователи Вишну, Яхве, Магомета. Дом, в котором разместился орден, продал по очень низкой цене один мусульманин, сказав при том: «Бог мне этот дом дал, к Нему он и возвращается».

Итак, что касается экуменизма и диалога между религиями, мать Тереза намного опередила свое время, воплощая евангельские ценности во всем их богатстве и объеме. Второй Ватиканский Собор в ней, несомненно, нуждался, но она не нуждалась в Соборе, чтобы оставаться верной своим обетам и следовать заповедям Христовым. Поэтому к соборным постановлениям она отнеслась довольно сдержанно, в чем иные не замедлили увидеть признаки отчуждения или скрытого неприятия. Они плохо знали ее — дисциплинированную дочь Церкви, всегда являвшую полное послушание своей Матери. Послушание для нее — главнейшая добродетель, неотделимая от искреннего призвания и от основания всей монашеской жизни — стремления к святости: «Решиться стать святым значит отбросить все, что не есть Бог. Обнажить свое сердце, очистить его от всех вещей, жить в бедности и отрешенности. Отказаться от своей воли, привычек, прихотей, мечтаний и отдать себя в добровольное рабство Богу».

Живя в таком радостном «добровольном рабстве», мать Тереза, конечно, не может пойти против Церкви, Папы и Собора. Она сочла бы это безмерной гордыней, несовместимой со смирением, которого она взыскует. Хотя она, бесспорно, ближе по взглядам к монсеньору Лефевру, чем к отчаянным богословам вроде Ганса Кюнга, она не пошла против Второго Ватиканского Собора. Наоборот, она говорит, что не надо впадать в уныние: «Сейчас для Церкви трудные времена. Не занимайтесь пересудами. Вам скажут, что такие-то священники и монахини отошли от Церкви, что такой-то и такой-то орден распущен. Но не забывайте, что остались еще многие тысячи священников и монахинь, живущих верными и счастливыми семействами до самой смерти. Это испытание очистит Церковь из человеческих немощей, и она выйдет из него прекрасной и верной Богу». Это послушание обоюдоостро, но она умеет обратить его себе на благо. Ведь верность церкви означает не только верность Риму, но и скрупулезную верность уставу своего ордена, в котором она обязалась ничего не менять. Так, 1 января 1961 года она писала своим сестрам: «Дорогие дети мои, верность уставу — драгоценнейший и изящнейший цветок любви, который мы, инокини, можем поднести Всемогущему Богу. Устав выражает волю Божью, и мы должны подчиняться ему всегда и везде до нашего последнего издыхания. Верность в самом малом — не в наших интересах, это было бы малодушием, а ради великого замысла воли Божией. За устав я должна держаться, как ребенок за юбку матери».

Это убеждение она смогла передать и своим сестрам — впрочем, их вера достаточно тверда, чтобы ее могли поколебать всякие новомодные богословские штучки. Мать Тереза убедилась в этом на опыте, о котором рассказала не без доброй насмешки, но и не без жесткой критики в адрес послесоборных псевдоноваторов. Один священник, нахватавшийся новых идей, с важным видом посоветовал ей объяснять монахиням, почему она велит им сделать то или другое. Хотите — пожалуйста. Настоятельница на пальцах объяснила одной послушнице, по каким именно причинам ей надо сделать именно это. Девушка от возмущения разрыдалась: «Я не за таким обращением сюда шла, матушка! Вы мне растолкуйте только, что сделать, и я сделаю, а ваших резонов мне не надо». Мать Тереза делает отсюда вывод, от которого уже никогда потом не отступала: «С самого начала научитесь послушанию, и это прямо приведет вас к Богу. Не ходите кривым путем обычной жизни. Есть один прямой путь, который прямо приведет вас к сердцу Божьему. Никогда, никогда вы не уклонитесь с него, никогда не сотворите ошибки, если поймете различие между двумя путями. Старший, когда велит вам сделать то или другое, может погрешить. И я сама могу погрешить, когда велю одной из вас идти туда или сюда, сделать то или се. Но на сестре, исполнившей сказанное, нет греха». Мать Тереза очень серьезно относилась к старшинству настоятельницы в монашеской конгрегации, к совершенному единству, которое должно быть между ней и сестрами. Однако не только единство, но и любовь. 22 апреля 1961 года она говорила сестрам: «Когда вы пойдете на небеса, Господь не спросит вас: Была ли ваша настоятельница святой, умной, чуткой, веселой и прочее? Он спросит только одно: Как вы можете любить Меня, Которого не видели, если не любите настоятельницу, которую видели? Когда дьявол в злобе на Божье дело любви думает, как его расстроить, он прежде всего старается портить орудия Божьего дела, а через это расстраивает и само дело».

Мать Терезу, мягко говоря, раздражали не конкретные реформы, а множество богословских нововведений, явившихся вслед за Собором. Для нее катехизис ее детства навсегда остался истиной. Ей не слишком нравилось, что иные пытались подсластить представление о грехе, считая, в частности, устаревшей шелухой прежнее учение о простительном грехе. Для нее же и простительный грех не пустяк: «Если его сознательно дозволяют себе, если он становится хлебом насущным, развивается нравственная вялость и вся духовная жизнь крошится, распадается». Но это еще ничто в сравнении с суждениями иных духовных лиц, напичканных новооткрытыми аксиомами. Однажды мать Тереза чуть не задохнулась от возмущения, слыша, как некий только что рукоположенный священник «на ставлял» ее сестер, что не следует-де преклонять колени перед Святыми Дарами, входя в капеллу, потому что Христос присутствует там лишь во время мессы и причащения. Это было прямым нападением на идею иноческого послушания. Едва закрыв рот, патер услышал любезное: «Благодарю вас, можете быть свободны», — после чего мать Тереза пояснила собравшимся: «Вы слышали речь молодого, неопытного священника. А теперь я вам скажу, как учит церковное Предание». Как раз этим инцидентом она воспользовалась, чтобы выразить свое отношение к Собору: «Церковь желает обновления, но обновиться не значит изменить какие-то обычаи и молитвы. Наоборот: обновление — это духовная верность церковным постановлениям, дух, ищущий святости в бедной и смиренной жизни, упражнение в чистосердечных и терпеливых делах милосердия, щедрая жертва своего сердца, находящая выражение в чистоте и целомудрии». Эти же идеи она отстаивает в послании, написанном на Рождество 1963 года семинаристам своего родного города Скопье. Для нее это был и неожиданный случай проверить, не забыла ли она еще сербохорватский, и, главное, случай выступить в защиту единства Церкви: «Помните, дорогие семинаристы: Господь призвал и избрал вас, чтобы вы стали одной большой семьей».

Не слишком горячее отношение матери Терезы к соборным постановлениям отчасти объясняется тем, что в середине 60-х годов ей как раз приходилось решать множество проблем, связанных с расширением ее дела. В то время, как другие монашеские конгрегации столкнулись с недостатком вновь поступающих и должны были прилагать гигантские усилия, чтобы выжить, Миссия Милосердия росла вовсю. Мать Тереза уже давно билась за разрешение открывать обители за пределами Калькуттского диоцеза: ведь умирающих, беспризорных и прокаженных было множество во всей Индии. Между тем каноническое право запрещало диоцезальной конгрегации — а таков был статус Миссии Милосердия — открывать свои отделения в других диоцезах в течение десяти лет со дня основания. Это мудрое ограничение: ведь у новых обителей должны быть настоятели, а их не подготовишь за несколько месяцев. Тут требуются многие годы, что касается и тех исключительных личностей, которых мать Тереза выделила среди своих сотрудниц.

В этом пункте епископ Калькуттский монсеньор Франсуа Перье, при всем благорасположении к ордену, был непреклонен. Он раз за разом отказывал в просьбах открыть обители за пределами его диоцеза. Прежде мать Тереза должна была доказать и показать, что сама крепко держит в руках свою конгрегацию. Отцы Ле Жоли и Ван Эксем не без труда обуздывали кипучую энергию основательницы ордена, рискуя нарваться на ее гнев и даже грубость. Она же была убеждена, что ордену ее необходимо расти, распространяя свою деятельность на другие районы Индии. Да и многие епископы, узнав о деятельности Миссии Милосердия в Калькутте, были готовы принять ее у себя. Они активно давили на монсеньора Перье, но тому хватало ума не поддаваться на просьбы коллег; он педантично соблюдал срок, установленный канонами. В 1959 году, незадолго до десятой годовщины основания ордена, мать Тереза получила право открыть первую обитель за пределами Калькуттского диоцеза при миссии Нота Нанпур в Ранчи. Месяц спустя еще одна обитель открылась в политической столице Индии Дели по инициативе местного архиепископа монсеньора Джозефа Фернандеса. Прежде он был главным викарием, а затем вице-епископом в Калькутте, прекрасно знал мать Терезу и ее дела. Он знал, что сестры Миссии Милосердия очень пригодятся в городе, куда стекались десятки тысяч крестьян, бежавших из деревень. Индийские власти тоже это знали: не случайно премьер-министр государства, д-р Неру лично присутствовал на открытии обители.

Мать Тереза обратилась к нему и другим гостям тоном, не терпевшим возражений: «Прежде всего поклонимся Хозяину дома». Неру и когорта высших чиновников, окружавших его, направились в часовню. Там Неру, сложив руки, склонился в традиционном индийском поклоне «пренам» перед дурной хромолитографией с изображением Христа. Дети, принятые в приют, обратились к Богу с молитвами и небольшими приношениями, прося взамен благословить того, кто руководит судьбой страны. Мать Тереза спросила премьер-министра:

— Хотите ли услышать от меня о нашем труде?

— Нет, матушка, я прекрасно о нем знаю, потому я и здесь.

В 1960 году мать Тереза открывает обитель в Джанси затем последовали: Агра, Асансол, Амбала в 1961-м, Амравати, Бхагалпур, Бомбей в 1962-м, Патна в 1963-м, Парингар, Джамшедпур, Векио, Гоа, Дарджилинг в 1964-м. Всюду мать Терезу приглашали туда местные епископы, за исключением Бомбея — культурной столицы Индии. Начальница ордена удивлялась, почему монсеньор Валериан Грасиас — архиепископ Бомбея, первый кардинал индийской национальности — ей не пишет; отец Ле Жоли сказал ей: «И не ждите — монсеньор Грасиас сам не позовет вас, не сделает первого шага. Это слишком важная персона, князь Церкви. Советую вам написать ему и предложить свои услуги».

Мать Тереза послушалась, «черкнула две строчки» (для нее это было умалением достоинства) следствием чего было приглашение по всей форме приехать и открыть приют в Бомбее. По поводу этого визита было пролито немало чернил: к негодованию индийской прессы, мать Тереза, приехав в город, заявила: «Бомбейские трущобы еще хуже калькуттских». Опонентам, обвинявшим ее в очернении облика города, она отвечала, показывая превосходное знание местности: «В Калькутте трущобы по большей части одноэтажные. Поэтому они свободно проветриваются, нет такой скученности, детям есть куда разбежаться. Бомбей же Построен на острове. Поэтому его трущобы стоят прямо рядом с заводами, земля там дорога, потому что ее мало. Поэтому и дома там трех-, а то и четырехэтажные, водопровода нет, в квартиру поднимаются по узким лестницам, вентиляция очень плохая и детям днем негде играть».

Открытие новых обителей в Индии было лишь этапом еще более обширного проекта. Мать Тереза мечтала распространить деятельность ордена на другие страны, другие континенты. Но для этого ей нужно было получить окончательное утверждение своей конгрегациию. Именно для этого в ноябре 1960 года она отправилась в Рим, ненадолго заехав в США. Впервые с 1929 года она выехала из Индии. В городе святого Петра она встретилась со своим братом Лазарем. Он поселился там после Второй мировой войны: бывший адъютант короля Ахмеда Зога I не мог вернуться в Албанию при коммунистическом правительстве Энвера Ходжи. Встреча оказалась очень волнующей, особенно для Лазаря. Он заметил, что с возрастом сестра становилась все больше похожа на их мать Драну.

Тереза тоже была рада встрече с братом, но в Риме у нее было слишком много хлопот. Поскольку попасть прямо к Папе она не могла, ей приходилось вести долгие беседы с прелатами конгрегации пропаганды веры. Монахиня и ее собеседники говорили на разных языках, хотя святые отцы всей душой готовы были помочь. Зная о деятельности матери Терезы от апостолического нунция в Индии монсеньора Нокса, они хотели выделить ей субсидию в 25 тысяч долларов ежеквартально на содержание сестер и расходы по обучению послушниц. Для главы ордена об этом не могло быть и речи. «Мне вовсе не нужно вспомоществование для сестер. Мы не хотим иметь банковский счет и гарантированные средства к существованию. Мы должны идти вперед, надеясь только на промысел Божий. Нет для нас больше опасности, чем разбогатеть. Нам нужна бедность, — продолжала она, — чтобы жить в материальной и духовной свободе. Нам нужна такая же свобода, как у тех, кто вокруг нас, чтобы не стать рабами богатства. Никого нельзя принудить к богатству. Мы же должны посвятить себя только бедности. Христос избрал свободу. Если мы хотим стать Им, должны быть бедны, как Он». В конце концов мать Тереза, не нарушая устав, согласилась принять средства от Рима с тем, что они поступят бедным и прокаженным.

Что же касается желания открыть обители за пределами Индии, ей дали понять, что курия перегружена в связи с грядущими переменами в Церкви и не может изучить ее дело. Три года спустя ничего не изменилось, но мать Тереза столкнулась с новой проблемой: каноническим статусом «братьев» при ее конгрегации. Их было мало — всего восемь: это были братья послушниц, кандидаток и инокинь. Все они были мирянами, добровольно работавшими в Нирмал Хридая, но желали стать монахами — только не в существующих орденах. Они хотели нести свое служение рядом с матерью Терезой как члены мужской конгрегации, связанной с Миссией Милосердия. Но каноническое право запрещает женщине стоять во главе мужского ордена.

Поначалу мать Тереза думала попросить о руководстве этим зачатком нового братства провинциала иезуитов в Калькутте отца Робера Антуана. Тот был не против, но решительно отказал генерал иезуитов: отец Антуан был предназначен занять кафедру сравнительного литературоведения в Ядавпурском университете в Калькутте. Профессорская карьера была бесконечно далека от трущобной реальности, для работы в которой он, казалось, имел способности… Иезуит подчинился распоряжению начальства, мать Тереза была поставлена перед фактом. Но она не оставляла трудных поисков нужного человека. В конце концов она обрела его в лице другого иезуита, австралийца родом, Айана Траверс-Болла. Он был рукоположен в Ранчи, где существовала обитель ордена матери Терезы, в тот самый день, когда в Калькутте состоялась религиозная церемония в честь учреждения мужского братства. Несколько встреч с настоятельницей убедили отца Траверс-Болла поступить в ее распоряжение. Начальство не возражало, и с одобрения архиепископа Калькуттского монсеньора Альберто де Соузы он присоединился к остальным восьми братьям. Их положение в Церкви по-прежнему оставалось неопределенным. Отцу Траверс-Боллу, как прежде матери Терезе, был предоставлен времениыймонастыря, но товарищи его оставались мирянами.

Визит Павла VI в Индию по случаю Евхаристического конгресса в Бомбее (1964) стал огромной поддержкой для матери Терезы. Папа, сломав традицию своих предшественников, которые больше ста лет не покидали Ватикан, решил отправиться на встречу со своей паствой. Это была подлинная революция, привлекшая массы народа. Для матери Терезы прибытие понтифика было великим событием, а участие в визите — огромной радостью. Вместе с сестрами она собиралась присутствовать на торжественной мессе, которую Павел VI служил на стадионе в Бомбее, но дело пошло иначе. По дороге на эту церемонию мать Тереза повстречала чету старых супругов. Они были очень плохи. Муж умер на ее глазах, жену настоятельница на своих слабых плечах донесла до женского приюта, где она и скончалась. Она ни мгновения не колебалась, выбирая между Христовым викарием и страждущим человеком, скорбь которого напоминала о Страстях Христовых. Она просто взяла и исполнила свой долг. С Папой у нее еще будут случаи повидаться — это она тоже знала.

Великий понтифик был прекрасно осведомлен о деятельности Миссии Милосердия и ее настоятельницы. Апостолический нунций монсеньор Нокс много ему об этом рассказывал. Любопытство Папы было особенно задето потому, что в Бомбее местные церковные власти показали ему несколько тщательно отобранных филантропических учреждений, но забыли включить в их число Миссию Милосердия. Они боялись показать слишком чудовищную нищету — это бросило бы тень на облик их страны. Павел VI был тонким дипломатом: он заметил это желание, но не пошел у него на поводу. Кроме того, он желал символически выразить матери Терезе уважение, которое питал к ее деятельности. Поэтому он решил отдать монахине белый «линкольн» — подарок одного богатого католика-американца, — на котором ездил сам. Он знал, что для себя или для своего ордена мать Тереза им не воспользуется, но она могла его продать и таким образом добыть денег для каких-то своих предприятий. Павел VI не ошибся. Автомобиль был тотчас разыгран в лотерею. Каждый билет стоил 100 рупий. Мать Тереза таким образом собрала почти полмиллиона рупий, а счастливым обладателем машины стал один индус, купивший десять билетов.

Папская забота не ограничилась этим символическим жестом. Вернувшись из Калькутты, Павел VI поторопил курию, и в феврале 1965 года мать Терезу уведомили о получении «декрета благословения». Он «подтверждал равноправомочность и полную законность женской конгрегации Миссии Милосердия во всей Церкви» и уполномочивал ее открывать свои учреждения «во всяком диоцезе и во всякой стране, где церковные власти будут согласны принять их». Конгрегация матери Терезе де-юре стала понтификальной, то есть находившейся под началом непосредственно самого Папы. Это было весьма полезной протекцией: мать Тереза пользовалась постоянной поддержкой Павла VI, который считал монахиню примером для всей Церкви. Был пройден новый этап, чтобы дело матери Терезы сияло неугасимо.

К тому же на Западе о ней узнавали все больше и больше. По случаю поездки Папы в Индию, многие журналисты, отправившиеся туда, без всякой просьбы его основательницы Нирмал Хридая посвятили ему большие репортажи. Она не имела никакого представления о медиа-планах, и ей всегда претило давать интервью. Но корреспондентов это не останавливало: описание калькуттских трущоб было для них горячим сюжетом. Статьи 1964–1965 годов на этот сюжет, ярко обрисовавшие неутомимую деятельность матери Терезы, позволили ей значительно увеличить число своих иностранных сотрудников, что выразилось и в притоке приношений, всегда с благодарностью принимавшихся.

Между тем проблема «братьев» оставалась нерешенной. В марте 1965 года Айан Траверс-Болл, принявший имя брата Андрея, возглавил маленькое неформальное братство. Иезуит сохранял прекрасные отношения с матерью Терезой, которая прямо говорила: «Это удивительно. Мы такие разные. Он гораздо выше меня. Он очень хороший». Оба они были убеждены, что необходимо создать мужскую отрасль Миссии Милосердия с уставом, скопированным с устава 1950 года, написанного матерью Терезой. Иерархи колебались. Иных прелатов пугала активность монахини. Другие боялись, как бы чрезмерная сила ее личности не привела к вредным для ордена трениям между ней и братом Андреем. Между Калькуттой и Римом на этот счет шла оживленная переписка. Наконец, в марте 1967 года, Ватикан постановил «создать на диоцезальном уровне конгрегацию Братьев-миссионеров Милосердия», окончательная редакция устава которого была написана братом Андреем Траверс-Боллом, отцом Ван Эксемом и матерью Терезой. В отличие от сестер своего ордена, братья не носили никакой особой одежды: только небольшой крест на рубашке или свитере указывал, что они монахи. Так, вопреки мнению матери Терезы, решил брат Андрей, ссылаясь на то, что Христос носил одинаковую одежду со своими учениками.

Сначала братья оставались в Шишу Баване, потом поселились в доме, расположенном на Марсалала-Роу. Их было теперь 33, в том числе одиннадцать послушников. Братья открыли центры в Думдуме (около аэропорта), в Ховра (около центрального вокзала) и в Тита rape, где занимались умирающими, сиротами и прокаженными, соблюдая самую строгую бедность. Мать Тереза считала их символом будущего: «Сейчас многие жалуются на недостаточное пополнение монашества, говорят, будто бы молодежь не желает жить в бедности, смирении и послушании, но я ничего подобного не вижу. Попросите их совершить что-либо трудное ради Иисуса Христа, и они сами пойдут на это». Мать Тереза сделала отсюда вывод, что пример братьев должен распространяться и на женскую конгрегацию: «Нам нужно еще очень много сестер, чтобы открывать новые обители и приюты». Этому она с тех пор и посвящала свои усилия.

Начиная с 1965 года, когда от Рима было получено разрешение открывать обители вне Индии, мать Тереза могла удовлетворять такие просьбы, с которыми к ней обращались уже многие епископы. Некоторые слышали о Миссии Милосердия во время Ватиканского Собора, где монсеньор Нокс, апостолический нунций в Индии, а позднее архиепископ Мельбурнский, говорил много хорошего о сделанном сестрами ордена. Среди самых внимательных слушателей монсеньора Нокса был монсеньор Бенитес, епископ Баркизимето в Венесуэле. В его диоцезе катастрофически не хватало черного и белого духовенства, а население жило в условиях крайней бедности. Он первым пригласил мать Терезу открыть обитель в его стране. Получив декрет благословения, дававший право вести свою деятельность по всему миру, она тотчас же вылетела в Латинскую Америку, чтобы подробно осмотреть все на месте. Хотя настоятельница Миссии Милосердия от всей души желала рассеять свой орден на всех континентах, она очень строго проверяла обращенные к ней просьбы. Она не желала открывать новые приюты просто для статистики. «Мы идем туда, — говорила она, — где больше всего духовная нужда, где больше всего работы, где люди явно готовы принять духовное наставление и святые таинства. Мы идем туда, где Церковь всего нужнее, где ее вовсе нет или очень мало. Чтобы отвадить нежеланных просителей, она прибавляет к этому главному требованию еще три условия: „Сестры должны иметь возможность трудиться среди бедных — а бедные есть везде, даже в так называемых богатых странах: Франции, Германии, Англии, Соединенных Штатах. Сестры должны располагать достаточным временем для общей и уединенной молитвы. Наконец, им должна быть обеспечена духовная помощь опытного, наставленного в вероучении священника превосходной нравственности“».

В Венесуэле мать Тереза сразу убедилась, что она здесь нужна — вернее, ее орден. Поэтому в Коро, штат Яракуи, был открыт приют. Не обошлось без проблем и недоразумений. Простодушные местные католики искренне не знали, с кем имеют дело. Щедрые благотворители из лучших побуждений пожертвовали Миссии Милосердия холодильник, стиральную машину и мебель. Им немедленно вернули их приношения. Мать Тереза в гневе растолковала имеющим уши: «Бедняки стирают руками, у них нет никаких холодильников и уж подавно мягкой мебели». Этот инцидент вызвал много толков, но послужил во благо. С тех пор Миссия Милосердия, куда бы она ни являлась, могла быть уверена, что приглашающие знают ее устав и ничего не перепутают. Где бы ни поселились миссионерки, они живут так же, как их сестры в Калькутте: довольствуются минимально необходимым, считая, что и этого слишком много.

Прибыв из Индии в Коро, сестры тотчас взялись за работу. А работы хватало. Как и в Калькутте, они заботились о самых бедных, о сиротах, больных и изгоях. Но кроме того, им приходилось возмещать недостаток местного духовенства. Во многих приходах годами некому было служить, так что верующие оказывались лишены святых таинств. По благословению монсеньора Бенитеса, монахини стали исполнять дьяконские и катехизаторские обязанности. Как говорит одна из них, «в Венесуэле мы стали почти священниками: делали все, только не исповедовали и не служили мессу. Чудесная работа!».

Расширение ордена не осталось незамеченным. Как мы уже говорили, в 1965 году, во время визита Павла VI в Индию, мать Тереза впервые после долгого перерыва встретилась с прессой. Бывшей внештатной корреспондентке католической газеты в Загребе пришлось отвечать на вопросы бывших «коллег». Один из них, знаменитый режиссер ВВС Малькольм Маггеридж, задумал грандиозную премьеру: большой репортаж о Миссии Милосердия с участием матери Терезы. Ему же пришло в голову, чтобы журнал «Лук» напечатал о монахине большую статью с завлекательным заглавием «Как стать святой». Взяв рекомендательное письмо у архиепископа Вестминстерского кардинала Хинена, Маггеридж полетел в Калькутту на разведку. Поначалу мать Тереза отнеслась к его затее довольно скептически. Ей совершенно не хотелось показываться перед камерами, говорить о своем деле и о себе самой. Кончилось тем, что она, скрепя сердце, на все согласилась, но выдвинула свое условие: «Если эта передача поможет людям больше полюбить Бога, мы сделаем ее. Но в ней должны участвовать мои братья и сестры: ведь это их труд». В заключение она сказала: «Let’s do some beautiful for God» — «Давайте сделаем что-нибудь прекрасное для Бога». Эта фраза стала заглавием передачи и книги, которую Малькольм Маггеридж написал на ее основе. Через несколько месяцев после первого визита он вернулся со всей своей группой. Съемки начались. Мать Тереза инстинктивно нашла нужные слова для рассказа о своей конгрегации: «Я не люблю делать что-то такое очень большое. Для нас самое главное — отдельный человек. Чтобы полюбить человека, к нему надо подойти очень близко. Я верю в действие человека на человека, и тогда каждый человек становится для меня Христом, и как один Христос, так и этот человек становится для меня тогда единственным в мире. Я помогаю не толпам, а только отдельным людям. Если бы я видела толпу, я бы ничего не стала делать». Но притом она не попала в ловушку индивидуализма. Когда режиссер стал задавать ей вопросы о ее жизни, обещая даже написать ее биографию, она ответила с добродушной насмешкой: «При жизни Христа Его биографию не писали, но Он сделал самое великое дело: спас мир и научил людей любить Отца. Вот это и есть Его дело, а чтобы исполнить его, мы должны стать простыми орудиями, исполнить свою задачу и тихо уйти».

Чем больше шли съемки, тем больше матерый журналист Малькольм Маггеридж поневоле убеждался, что перед ним действительно исключительная личность, обладающая особым Божьим благоволением. Снимать в Калькутте непросто. Воздух там очень влажный, вода оседает на объективах и портит качество изображения. Кроме того, Нирмал Хридая — темное здание. Там так мало света, что самые опытные осветители могут прийти в отчаяние. Оператор был твердо убежден, что в приюте снимать не сможет. Но режиссер обязательно хотел запечатлеть на пленке мать Терезу, утешающую умирающего. Камера застрекотала. Увидев результат — на редкость отчетливое изображение, окруженное необычайным свечением, — Маггеридж был вынужден признать удивительную истину: «Я думаю, что мы первыми получили достоверное изображение чуда на пленке!» Передача была показана по ВВС в прайм-тайм; она имела колоссальный успех, и, хотя в ней не было просьб о пожертвованиях, она принесла Миссии Милосердия 260 тысяч франков.

Эти деньги пришлись кстати, потому что мать Тереза начинала новые проекты. После Индии и Латинской Америки пришла пора задуматься и о других континентах, в том числе о родной Европе, наивно полагавшей, что в ней не может быть нищеты. В марте 1968 года Павел VI пригласил монахиню на встречу в Рим. Курия постаралась. К приглашению понтифика был приложен авиабилет из Калькутты в Рим и обратно, а также 1000 долларов, которые немедленно употребили на нужды бедных. 22 августа мать Тереза вылетела в Рим вместе с сестрой Фредерикой. Она знала, что сможет повидать там брата Лазаря, который жил в Риме с женой. Лазарь каждый раз со страхом ждал, какой еще сюрприз ему приготовила сестрица. В прошлый раз в аэропорту Фьюмичино ему пришлось проявить недюжинный дипломатический талант, чтобы успокоить итальянских таможенников, когда мать Тереза с другими монахинями регистрировали и предъявляли багаж. Багаж их представлял собой кучу кое-как перехваченных веревками дырявых корзинок и картонных чемоданов, разобраться в которой было решительно невозможно. На сей раз он мог спать спокойно. Мать Тереза прибыла по приглашению Папы, ее встречали в аэропорту как официальное лицо. Уделить много времени брату и его семье она не могла. Папа хотел как можно скорей встретиться с монахиней и поделиться с ней идеей, которую всякий другой счел бы несуразной: открыть приют Миссии в Вечном городе. Мать Тереза попросила несколько дней на размышление и пошла бродить в своем бело-голубом сари по улицам столицы. На новой аудиенции ей оставалось только склониться перед прозорливостью и верностью суждений Павла VI. Она ответила ему в своей манере: «Ваше Святейшество, Бог нам везде дал работу. В римских пригородах столько нищеты, столько детей, которых не учат молиться, такая безбожная пропаганда, столько дурных влияний. Но здесь мы будем рядом с наместником Христовым и будем трудиться под сенью святого Петра». Мать Тереза с сестрами открыла обитель на Аппиевой дороге, где теснятся трущобы, ничуть не уступающие калькуттским. Вскоре монахини Миссии Милосердия открыли приют на вокзале Термини, куда принимали наркоманов, алкоголиков и бездомных. В благополучной Европе начал ощущаться экономический кризис в результате первого нефтяного шока. В Риме неподалеку от Сикстинской капеллы с ее великолепным плафоном монахини трудились посреди величайшей бедности, помогая тем, кто потерял работу, жилье, семью, а проще говоря — человеческое достоинство.

Для матери Терезы конец 60-х и 70-е годы были особым временем в жизни ее конгрегации, которая постоянно росла и насчитывала уже более 1300 инокинь. На ее взгляд, это было Божье благословение, за которое она должна Бога благодарить: «Пока Бог посылает мне призванных, Он дает знак, чтобы мы слушали Его, и мы пойдем служить бедным повсюду, где есть бедность». Когда-то девочкой Гонджа мечтала стать миссионеркой в Африке. Теперь некоторые из ее сестер исполнили эту мечту. 5 сентября 1968 года по приглашению епископа Дар-эс-Саламского монсеньора Мугайе Миссия Милосердия открыла обитель в Таборе (Танзания). Первыми приехали монахини-индийки, которые сразу же по прибытии стали усиленно учить кисуахили — диалект, на котором говорят по всей Восточной и Южной Африке. Национальность посланных монахинь была выбрана не случайно. Начиная с конца XIX века, в этом регионе, вследствие английской колонизации, поселилось много индусов. Сам Ганди политическую деятельность начинал в Южной Африке, где боролся за права индийского меньшинства. После получения независимости многие индийцы остались в новообразованных государствах и играли там немалую политическую роль. Они были торговцами, врачами, адвокатами — своего рода южноафриканскими евреями — и занимали такое же положение, как во франкоязычной Африке выходцы из Ливана. Посылая в Танзанию индийских миссионерок, мать Тереза знала, что они найдут там соотечественников, готовых оказать им помощь. С другой стороны, она собиралась бороться с предрассудками против индийцев в Африке, драматической иллюстрацией которых стало их массовое изгнание из Уганды диктатором Иди Амином Дада. В Танзании антииндийские предрассудки тоже были очень сильны. Для танзанийцев, в каждом индийце привыкших видеть торгаша или ростовщика, приезд индийских миссионерок, их неутомимая деятельность на службе самым бедным были настоящим нравственным потрясением. Один танзанийский чиновник своеобразно выразил эту мысль: «Они приехали из Индии не брать, а давать!» Несколько лет спустя мать Тереза открыла в Африке и другие миссии, особенно в Эфиопии — в Аддис-Абебе и Дирсдауа. Успех танзанийского опыта был жизненно важен, чтобы продолжать деятельность на континенте, значимость которого мать Тереза особенно выделяла: «Африка — континент, бедный материально, но очень богатый духовно. Он беден, но поле для апостольского служения там громадно. Это дает нам большие надежды. У Церкви там богатые перспективы. И у нас там тоже огромные возможности исполнять свой долг».

Мать Тереза открыла приют на Шри-Ланке, а затем обратилась к другим странам Азии, прежде всего к бывшему французскому Индокитаю. Там в урагане огня и железа Вьетконг сошелся с американскими войсками и силами южновьетнамской армии. Сражения согнали тысячи крестьян с их рисовых полей; от Франции до Вьетминя на окраине Сайгона они сливались с рядами беженцев первой индокитайской войны. Многие из них были усердными католиками; они бежали под руководством своих пастырей и старались создать хоть какое-то подобие приходской жизни. Очень часто первым постоянным зданием среди жалких соломенных хижин становилась скромная церковка, в которой звучали традиционные песнопения.

Интерес матери Терезы к Вьетнаму сам по себе не случаен. В индокитайском конфликте Индия соблюдала благоразумный нейтралитет, хотя кое-кто и подозревал ее в сговоре с Москвой и Ханоем. Индийские офицеры входили в число постоянных наблюдателей ООН на месте конфликта. Кроме того, между Индией и бывшим французским Индокитаем существовали старые исторические связи: коммерческие, культурные и гуманитарные. Многие индийцы из Пондишери, Чандернагора и других французских владений в Индии селились в Сайгоне и Конхихине, где их называли «малабарцами». В конце 60-х годов эти небольшие колонии еще существовали и вполне могли помогать миссионерам, приехавшим с их прародины. Южновьетнамские власти также дали знать, что не будут чинить препятствий тем миссионерам, которые приедут с индийскими паспортами. При всем том, учитывая, что в стране шла война, мать Тереза решила послать туда не сестер, а братьев Миссии Милосердия.

Берега Меконга и стали местом испытания для нового братства. Брат Андрей, глава ордена, с головой погрузился в это предприятие. Он писал он нем в отчете для матери Терезы: «Наш приезд сюда и все, что здесь происходило, превратилось для меня в необычайно поучительный опыт. При встрече с новой культурой, совершенно не зная языка этой страны, не будучи уверен в завтрашнем дне, особенно ясно понимаешь, как необходима нам помощь Божия». Вместе с другими братьями — европейцами и американцами — брат Андрей занимался помощью беднякам Сайгона. Это была колоссальная задача, но они не теряли надежды: «Наш труд здесь — всего лишь капля в море, но мы верим, что он может стать малым знамением любви, надежды и мира. Здесь пишется повесть о людях безвестных, израненных, презренных, но старающихся сделать хоть что-то прекрасное, преисполненных любви, которая в них отражает Божью любовь». Проведя несколько лет в Сайгоне, братья Миссии Милосердия отпочковали миссию в соседнюю Камбоджу, после 1974 года тоже разоренную войной. И там, и там после взятия Сайгона войсками Северного Вьетнама и переворота «красных кхмеров» в Пном-Пене новые власти вынудили братьев покинуть страну, но они уезжали с тайной надеждой вернуться.

Как мы уже говорили, брат Андрей был миссионером родом из Австралии, приехавший в Индию, чтобы разделить жизнь обездоленных. Этот поступок вознаградился сторицей. Конечно, богатая и процветающая Австралия не идет ни в какое сравнение с Индией, где люди мрут от голода и болезней. Но и Австралия не рай земной. И там люди умирают нищими, одинокими, оставленными, брошенными. В 1969 году богатый австралиец Джон Макги отправился в Калькутту для встречи с матерью Терезой. Он предложил ей крупную сумму денег, желая, чтобы в Австралии открылась обитель Миссии Милосердия. Настоятельница ордена, совсем немного подумав, согласилась. В мае 1969 года она прилетела на разведку в Австралию с кратким визитом. Она воспользовалась для этого рейсом индийской авиакомпании, не рискуя разорить конгрегацию: компания предоставила ей бесплатный проезд, следуя примеру национальных железных дорог, по которым инокини Миссии Милосердия могут ездить, не платя ни рупии.

В сентябре 1969 года открылся приют в Бурке (Новый Южный Уэльс), а вскоре затем в Мельбурне, где архиепископом был монсеньор Нокс — в 50-е годы апостолический нунций в Индии и покровитель матери Терезы. Некоторые местные католики возражали против открытия обители, упирая на то, что их город очень богат. Они считали, что сестры Миссии Милосердия просто останутся без работы. Те ответили: «Как это для нас нет дела? А вы забыли об осужденных, отбывших срок? Об их несчастных женах? А наркоманов у вас разве меньше, чем везде? А алкоголиков? Разве не все они чада Божьи, нуждающиеся в поддержке и утешении»?

Создавая обители в Африке, мать Тереза, как мы говорили, возвращалась к детским мечтам о миссионерстве на Черном континенте. Пришел к ней и случай посетить давно знакомые места. Когда Гонджа решила постричься, ей пришлось отправиться в Ирландию, только что получившую независимость, для встречи с генеральной настоятельницей ордена Лоретской Божьей Матери. Тогда она долго хлопотала перед английскими властями, чтобы получить разрешение на въезд и проживание в Индию, бывшую британским доминионом. Прошло несколько десятилетий, и она вновь оказалась в Великобритании и Ирландии, только на сей раз Северной Ирландии, все еще оккупированной английскими войсками, где католики и протестанты сходились в братоубийственной смертной схватке.

Столкнувшись с постоянным расширением своего ордена, мать Тереза в 1970 году решила открыть новициат в Лондоне. Это была важная новизна: впервые желающие поступить в орден Миссии Милосердия не отправлялись для начальной подготовки непременно в Калькутту. Разумеется, в британской столице было нелегко найти дешевое здание. Все же матери Терезе удалось купить помещение за весьма скромную сумму 6500 фунтов стерлингов. Купчая была совершена 8 декабря 1970 года. Мать Тереза ничего не делала случайно: это был день Непорочного Зачатия святой Анны; она как никогда прямо просила для своего дела покровительства Матери Божией. Своим сестрам она писала:

«Просите Господа Иисуса о теплой любви к Матери Его — чтобы любить Ее, как Он Ее любил, чтобы радовать Ее, как Он радовал, чтобы стать ближе к Ней, как Он был, чтобы все разделить с Ней, даже до Креста Господня. Святость — не что-то чрезвычайное, а просто долг наш. Величайшая святость станет очень проста, если мы все время будем с Матерью Божьей. Оставим же всю свободу Ей, чтобы Она получала от нас всю службу».

Вслед за открытием приюта в Риме, открытие лондонской обители стало символическим. Мать Тереза прозвонила в звоночек гораздо раньше, чем другие заговорили о так называемых «новых бедных» (на самом деле, бедность в Европе не исчезала никогда, даже в пресловутые «славные тридцатые»). Наша монахиня говорит не обинуясь: «Я думаю, англичане не знают про своих бедных. В Лондоне есть люди, которые ночуют на улицах, укрываются только картонками да газетами, дрожат от холода, замерзают до полусмерти. Да, они есть в самом центре Кибдрина, и другие люди никогда не находили времени заняться ими! Вот к чему приводит великое страдание наших бедняков: нам просто некогда ими заняться! Мы не думаем об ужасном одиночестве стариков, брошенных в своих жалких квартирках. Даже соседи по лестнице не знают про них, им никогда не приходит в голову отнести старику хоть бутылку воды… Англичанам надо бы раскрыть сердца для любви к бедным и научиться им служить, но они этого не могут, раз не знают про этих бедных».

В Северной Ирландии, где Миссия Милосердия открыла приют в Белфасте, она боролась не только против застарелой среди католической части населения бедности. Они старались также способствовать диалогу и примирению между сторонниками ИРА и унионистами, паствой Римской Церкви и протестантами. Мать Тереза, не колеблясь, заявила о своей позиции по ситуации в Северной Ирландии. Речь шла не о политике (она всегда строго избегала политики), но в ее аргументах многое могло остановить фанатиков обоих лагерей. Тем, кому не терпелось сцепиться в вооруженной схватке, она говорила о любви и примирении: «Посетив семьи, где кто-то из членов был убит или погиб насильственной смертью в результате этих событий, я поняла, как необходимо нам прощение. Эти семьи простили и не держат никакого зла на тех, чьей рукой убиты их дети. Я думаю, это и есть первый шаг. Мы все должны понять, что, если действительно любим, если действительно хотим, чтобы любовь и мир шли рука об руку — а они неразделимы, — мы должны прибавить к ним и прощение». Для иных католиков-экстремистов эти слова пахли серой. В 1973 году Миссии Милосердия пришлось закрыть приют в Белфасте: для сестер там стало небезопасно. Экстремизм опять одержал верх — и это в глубоко католической стране!

В Ирландии мать Тереза не впервые столкнулась с гражданской войной. В 1946 году она видела межобщинную резню в Калькутте и ничем не могла помочь. В 1970 году ее конгрегация появилась на Ближнем Востоке — том самом, где родились три мировые религии и где никогда не прекращались войны. Когда ей сказали, что орден приглашают в Иорданию, она не могла скрыть радости от отца Ле Жоли: «Отец мой, мы едем на Ближний Восток, в Иорданию, совсем близко от места Рождества Господня! Сестры ступят на землю, по которой ходил, где учил и творил чудеса Сам Господь, где Он умер ради нас! Какое чудо!» Христианское меньшинство в Хашимитском королевстве невелико: около 8 процентов населения. Это и постоянные жители, и палестинцы в лагерях на холмах столицы, Аммана. Некоторые из них — католики восточного обряда — служат литургию по-арамейски, а на этом языке говорил Христос. Как не понять радости матери Терезы от такого возвращения к истокам!

К сожалению, прибытие сестер Миссии Милосердия в Иорданию прошло не так гладко, как ожидалось. Едва они устроили обитель в Аммане в квартале Джебель-эль-Джуфа, как на их глазах началось страшное столкновение палестинцев с солдатами регулярной иорданской армии.

Король Хусейн, которому надоели покушения палестинцев на суверенитет его государства, решил разоружить фидаинов и сделал это твердой рукой. В «черном сентябре» 1970 года бои стали особенно ожесточенными; они унесли сотни жертв убитыми и ранеными среди мирного населения, как палестинского, так и иорданского. Сестры старались худо-бедно помочь умирающим и раненым. Они и сами отнюдь не находились в безопасности. По палестинским лагерям пошел слух, что они еврейки, а то и израильские шпионки: ведь их сари были бело-голубые — израильских цветов. Вмешательство Ясира Арафата еле избавило их от смертной казни. Тем не менее то же недоразумение повторилось и в 1973 году, когда Миссия Милосердия открыла новый приют в Газе.

Палестина была не единственным очагом напряженности, где разворачивала свою деятельность мать Тереза. В 1967 году в Бенгалии началось мощное восстание наксалистов — так называлось движение марксистско-ленинского толка, развернувшее партизанскую войну в сельской местности и террор в городах. Силы порядка вели беспощадную борьбу с повстанцами, а из-за этого до крайности ухудшилось положение в бедных кварталах больших бенгальских городов: их жителей подозревали в пособничестве партизанам. Мать Терезу это не волновало. Она и ее сестры оставались жить среди трущоб Калькутты и других районов, охваченных беспорядками. Они не могли бросить своих подопечных. Глубочайшая вера помогала им не бояться. Их место было там, где опасность.

Индийской отрасли ордена представился случай доказать это во время трагических событий, с начала Дов сотрясавших соседний Восточный Пакистан. Начиная с 1947 года, государство Пакистан состояло из двух географически разделенных частей, Западной и Восточной; у Восточного Пакистана была и своя столица Дакка. Большинство населения (86,6 %) в обеих частях составляли мусульмане. Но в Восточном Пакистане издавна существовали автономистские настроения, в течение 60-х годов чрезвычайно выросшие. Жители этой о ласти чувствовали, что мощным кланам, забравшим в свои руки бразды правления в Карачи, до них нет дела. В 1970 году региональные выборы выиграла автономистская лига Авами, основанная адвокатом Муджибуром Рахманом и муллой Башани. Восточная Бенгалия тотчас же отделилась от собственно Пакистана и 16 декабря 1970 года объявила независимость под названием Бангладеш. Пока все это происходило, страшный циклон в ноябре 1970 года унес в Восточной Бенгалии более 100 тысяч жизней. Таким образом, свободы добилась обескровленная, обнищавшая страна, где царили голод и эпидемии. Дорогой ценой далась эта свобода: пакистанские силы порядка вели против мятежников кровавые бои, в которых погибло еще несколько тысяч человек. Индия не осталась нейтральной: она выступила на стороне бенгальских повстанцев против Пакистана; поговаривали даже, что, если бы не вмешались США, правительство Индиры Ганди, недавно получившее в свое распоряжение ядерное оружие, применило бы его против соседа.

Почти во всем мире шла кампания в поддержку Бангладеш. Андре Мальро, вышедший в отставку, с той же энергией, как в молодости, призывал создать интернациональные бригады для войны на стороне повстанцев (из этого проекта ничего не вышло). Мать Тереза оказалась на переднем крае. Циклон, разрушивший Бангладеш, не пощадил и Калькутту; сестрам приходилось много трудиться в городе, где потоками воды смыло лачуги бедноты. С началом войны в Восточном Пакистане тысячи беженцев перебрались через границу и обосновались в наспех устроенных лагерях, где сестры Миссии Милосердия не щадили себя. Особенно занималась мать Тереза одним из лагерей, где началась эпидемия холеры. Она с голыми руками вышла против страшной болезни и сама ухаживала за тяжелобольными. Неожиданно приехав посетить этот лагерь, сенатор Эдвард Кеннеди увидел, как глава ордена собственными руками стирает зараженное белье. Она вежливо извинилась перед нежданным гостем: «Простите, что не подаю вам руки — у меня руки грязные». Член знаменитой католической семьи американских политиков ответил: «Чем они грязнее, тем больше честь для меня пожать вашу руку». Рукопожатие совершилось под прицелом кино- и фотокамер. Судите сами из двоих был больше похож на государственного деятеля активно помогающего страданиям народа!

Война в Бангладеш поставила мать Терезу перед тяжелой нравственной проблемой. Многие девушки были изнасилованы пакистанскими солдатами и остались беременными. Для их семейств — и индусских, и мусульманских — это был страшный позор. По настоянию родных некоторые из них покончили с собой или убили рожденных младенцев. Почти все они уже не могли вернуться под семейный кров. В этой тяжелой ситуации правительство Бангладеш решило легализовать аборты. Для тех, кто бежал в Индию, не было и проблемы: там аборты были разрешены уже несколько лет. Мать Тереза опять вступила в бой. Преследуя «преступление в преступлении», она обратилась к властям с таким увещеванием: «Вы хотите облегчить невинным душам, не желавшим греха, совершить убийство, память о котором будет их преследовать всю жизнь — вот чего вы добиваетесь». В поддержку своих слов мать Тереза цитировала великого калькуттского поэта Рабиндраната Тагора, в начале XX века первым из индийских писателей получившего Нобелевскую премию: «Если родился ребенок, Бог еще не устал».

Ее борьбе на пропала даром. Ей удалось поднять и в Индии, и в Бангладеш большую дискуссию, в завершение которой премьер-министр нового государства торжественно объявил девушек — жертв насилия национальными героинями, а брак с такими девушками патриотическим актом. Мать Тереза радостно откликнулась: «Это необычайное событие и для мусульман, и для индусов: ведь обычно жертва чужой похоти была обречена на изгнание из общества». Для тех же, кому не удалось найти мужа, мать Тереза открыла особые приюты и сиротские дома. Все это время она получала помощь десятков добровольцев со всего мира. Все они жили в тех же условиях, что и сестры Миссии Милосердия. Не было и речи о каких-то особых условиях для них, на которых подчас настаивают члены гуманитарных миссий. Мать Тереза сказала твердо: «Сегодня, когда люди мучаются и страдают невыразимыми скорбями, будем избегать всего, что может уязвить сердце бедняка. Мы не имеем права пользоваться ничем, что принадлежит бедным. Мы ничего не едим в богатых домах, и так мы можем сказать бедному, когда он дает нам напиться: „У других мы ничего не брали“».

Говорить о грядущих проектах, касавшихся Соединенных Штатов, с сенатором Эдвардом Кеннеди во время его посещения лагеря беженцев у матери Терезы времени не было. Но, помогая жертвам войны в Бангладеш, она уже думала об обители в Нью-Йорке. В «Большом Яблоке» тогда хватало нужды и горя, чтобы дать поле деятельности Миссии Милосердия. Изучив, как обычно, положение дел, основательница ордена остановила выбор на Гарлеме и особенно на Бронксе — одном из самых несчастных мест огромного гетто, в котором теснились беднейшие ньюйоркцы. Там находился заброшенный монастырь Санта Рита, который местный архиепископ немедленно предоставил в распоряжение Миссии. Для диоцеза было благом избавиться от этого никому не нужного места. В 1971 году сестры, прибывшие туда из Калькутты, принялись за работу. Они помогали старикам, инвалидам, одиноким женщинам, душевнобольным, алкоголикам и наркоманам — всем париям, не имевшим доступа к городской социальной помощи. Сестры стали печься и о многочисленных детях, бросивших школу и скитавшихся по улицам. Их надо было извлечь из-под влияния бандитов, которыми кишел квартал.

Миссия не ограничивалась профилактическими мерами: сестры отправились к заключенным тюрьмы Риккер Айленд, и не только для того, чтобы нести туда Евангелие и организовывать в стенах тюрьмы богослужение. Речь шла также о реинтеграции осужденных в обществе. Выйдя из тюрьмы, всякий желающий мог гарантированно найти временный приют. Прошло всего несколько недель, а без сестер матери Терезы уже нельзя было обойтись в одном из самых больших и, как считается, самых богатых городов в мире. Этот урок оказался полезен, когда в 1975 году братья Миссии Милосердия открыли приют в Лос-Анджелесе, в Скид-Рю. В нескольких километрах оттуда высятся пышные виллы звезд Голливуда, живущих в невообразимой роскоши. Зато в Скид-Рю царит ужасающая нищета. Там селятся люди, живущие ниже порога бедности и принадлежащие, как правило, к угнетенным национальным меньшинствам: негры, мексиканцы, пуэрториканцы.

Для матери Терезы бедность не имеет границ. Она может открыть приют в США и тут же несколько обителей на Филиппинах, в том числе новициат в Тондо, на Маврикии, на Гаити, где церковные власти особенно просили ее об усиленной помощи, в Эфиопии, куда пригласил ее негус совсем незадолго до того, как его свергли марксисты, в Австралии, в Мексике, в Риме, в Перу, в Роттердаме, в Париже. Она поистине заслужила прозвище «матери всего мира».

Прежде мусульманские страны, где уже были христианские миссии, очень настороженно относились к появлению новых, но к матери Терезе обращались без колебаний. Так поступило в 1973 году правительство Южного Йемена, расположенного на самом Аравийском полуострове, в нескольких сотнях километров от святых мест ислама. В письме к отцу Ле Жоли мать Тереза не может скрыть радости при мысли о деятельности в таком месте: «Мы едем в Йемен! Нас пригласил премьер-министр. Шестьсот лет там не было ни одного христианина, ни одного священника, не совершалось ни одной литургии, и вот теперь для сестер будет служиться месса! Премьер-министр обещал сделать для них все, что нужно. Он говорит, что им нечего бояться и готов лично отвечать за их безопасность. Он гарантирует, что никто не причинит им зла. Его правительство окажет им всевозможное содействие. В залог доброй воли он подарил мне саблю — саблю, мне!»

Впрочем, отец Ле Жоли мог убедиться, что и тут голова у матери Терезы не закружилась. Она могла загораться энтузиазмом, но в то же время проявлять осторожность и такт. Она не собиралась возбуждать подозрения местных мусульманских кругов — слишком живы в ее памяти были недоразумения с жрецами храма Кали, когда открывался Нирмал Хридая. Безусловно, она выставила условием приезда сестер в Йемен, чтобы с ними отправился и священник: «Это очень важно. Мы не можем работать, не получая ежедневно святого причастия. Это все равно что жить без Христа». Но когда йеменское правительство предложило построить для нее церковь, она отказалась: сестрам достаточно простой капеллы в самой обители. С виду они ничем не должны выделяться: лишь бы в самой обычной комнате постоянно были выставлены Святые Дары как свидетельство Христова присутствия в этой стране.

Сестры Миссии Милосердия открыли курсы шитья в Хобейде, а также заботились о прокаженных, которые жили вдали от людей в многочисленных пещерах йеменских гор. С бесконечным терпением и самоотвержением они заботились о больных, а трудоспособным помогали обрабатывать клочки земли для каждодневного пропитания. Излишки продавали в городе: мало-помалу вековые предрассудки против прокаженных отступали. Но сестре Гертруде — настоятельнице местной конгрегации и одной из первых сотрудниц матери Терезы — пришлось улаживать одну деликатную проблему. Мусульманские девушки, чтобы их, по обычаям страны, не выдавали замуж против воли, приходили к сестрам и трудились вместе с ними. Никто и не думал их прогонять. Но, признавалась сестра Гертруда, «это было нелегко. Нужно было соблюдать великое благоразумие, потому что их семьи своей враждой могли разрушить все наше дело. Мы позволяли этим девушкам днем работать с нами, а вечером отправляли домой. Они нам очень помогли».

Необычайное расширение ордена матери Терезы в то самое время, когда другие конгрегации столкнулись с большими трудностями, было ей очень приятно. Это был ее лучший ответ отцу Генри, который пророчил ей неудачу. Но успех не вскружил ей голову. Она стала лишь вдвойне требовательна и к сестрам, и к самой себе. Тем, кто поздравлял ее с успехом, она отвечала: «Эти успехи — прекрасное знамение, что дело наше удастся. Но вы должны понимать: количественный рост должен ежедневно сопровождаться и нашим духовным ростом». Самодовольство не принято у посланниц Христа: начальница благославляет их на величайшее смирение и напряженную молитвенную жизнь. Вот какие прекрасные строки — напоминание о повседневном иноческом долге — она написала:

Для матери Терезы важно только одно: чтобы ее «дочери» всегда и с каждым днем более посвящали себя Христу, Который, постоянно напоминает она, должен быть их образцом для подражания. Цели их просты:

В сущности, дело не в том, что монахини помогают тысячам и тысячам покинутых, бедных, больных, изгоев. Дело не в том, что они становятся все более необходимы во всех концах планеты. Главную начальницу Миссии Милосердия заботит лишь качество и напряженность их веры — веры, которую она определяет так: «Вера — дар Божий. Без нее не было бы жизни. Чтобы принести плоды, наше дело должно быть Божьим и ничьим больше, чтобы стать добрым, оно должно строиться на вере. В мире мало веры, потому что слишком много себялюбия и своекорыстия. Чтобы вера была истинной, она должна быть самоотверженной. Любовь и вера неразлучны, они друг друга дополняют». Вера, как часто повторяет мать Тереза сестрам, а особенно настоятельницам новых обителей — это любовь и служение. «Будьте тем, кем называет себя наш Святейший отец: рабами рабов Божьих. Не вам должны служить, а вы должны быть служащими».

Для нее монахини — «хранительницы света Христова, горящий светильник, который всегда должен быть полон масла, чтобы вы могли быть истинным светом Христовым среди трущоб». Чтобы достичь этого, важнейшую роль играет молитва, и начальница ордена особо это подчеркивает. Мать Тереза — человек действия, но никогда не поддавалась соблазнам активизма. Никогда она не забывала о роли молитвы в духовной жизни, не отрицала роли созерцательных орденов в Церкви. Вот почему в сентябре 1974 года она обратилась с просьбой, «чтобы каждая из ее обителей могла пользоваться духовными дарами созерцательных общин других орденов по всему миру». Совершить это дело духовного соединения было поручено отцу Горрё, уже давно следившему за деятельностью Миссии Милосердия. Менее чем за год он нашел четыреста с лишним монастырей, готовых принять участие в таком опыте. Для матери Терезы молитвы монахинь-созерцательниц, молитвы ее сестер и их каждодневная работа с обездоленными составляют единое целое: «Мы слишком тесно связаны с дурным, со злом. Если мы будем больше молиться, будем готовы видеть благо и все прекрасное, что нас окружает, мы сможем преобразить сначала свой приют, а затем наших соседей по улице и кварталу. Соединим же молитву с трудом. Ни труд не может заменить молитвы, ни молитва стать на место труда. Как превратить труд в молитву? Делая все ради Господа Иисуса, с Ним и для Него. Мы не можем ни всегда, ни полностью удерживать наше внимание. Господь от нас этого и не требует. Но молитва наша может быть совершенной. Того и хочет Бог: чтобы мы были всегда с Ним, со своей семьей, с детьми, с нашими братьями, с бедными. Итак, дадим Христу использовать нас, быть Его словом, той пищей и той одеждой, которую Он сегодня дает миру». Большинство сестер с радостью повторили бы такое размышление одной из калькуттских монахинь: «Я потому и могу сейчас ухаживать за прокаженными в Калькутте, что где-то далеко в Канаде сестра-созерцательница молится за меня».

Впрочем, некоторые сестры больше других чувствуют важность молитвы, о которой говорит мать Тереза. В марте 1974 года она посвятила молитве большое окружное послание:

«У нас есть только одна непреложная, основная молитва: Сам Иисус Христос. Лишь один голос возносится от земли к небу: голос Иисуса Христа. Поэтому молиться — значит прежде всего быть едиными со Христом. Многие люди теряют вкус к жизни и труду, чувствуют недовольство и опустошение только потому, что оставляют молитву. И я опять возвращаюсь к главному: безмолвие — тишина и любовь. Безмолвие — тишина и мир, и мы способны услышать голос Христов. В безмолвии, словно закрыв глаза, мы можем видеть Бога. Наши закрытые глаза — окна, через которые проникают Христос и мир. Часто нам нужны сила и отвага, чтобы держать их закрытыми в духе».

У матери Терезы за словом всегда следует дело, а слова — предвестники дел. Раз она заговорила о молитве — значит, у нее уже созрела идея основать в лоне самого ордена созерцательную отрасль. Для исполнения этого плана она уже давно думала об одной из сестер, родом из Индии, сестре Нирмале, глубокое благочестие и духовный свет которой мать Тереза ценила. Та предложила основать созерцательную обитель у подножья Гималаев, в великолепных местах, буквально созданных для молитвы и благочестивого сосредоточения. Прекрасные места — слишком прекрасные. И мать Тереза приняла неожиданное решение. Обитель будет открыта в Нью-Йорке, прямо в Бронксе, в центре гигантского города, где и ночью, и днем редко выдается минута тишины. Но сестра Нирмала сочла это место идеальным: «Там нам будет хорошо, потому что кругом будут одни бедный, от чаявшиеся люди».

Итак еще одна безумная затея из тех, которые так любят мать Тереза и ее помощницы. И, вот 13 июня 1976 года в присутствии архиепископа Нюй-Йоркского кардина Да Кука среди полуразрушенных домов, помоек и нищеты открыта первая обитель Сестер Слова Божьего — так назвали монахинь-созерцательниц, избранных из числа сестер Миссии Милосердия. Как сказала мать Тереза, «это великий дар народу Соединенных Штатов и всему миру. Это памятник любви, воздвигнутый по случаю всемирного Евхаристического конгресса. Наши сестры хотят жить Словом Божьим, созерцая Святые Дары и поклоняясь им, будучи едины в Деве Марии, Которая дала миру Слово, ставшее плотью». О подарке американскому народу мать Тереза сказала потому, что в 1976 году праздновалось двухсотлетие Декларации независимости и создания Соединенных Штатов. Придавая большое значение количеству и материальной силе американских католиков, оказавших ей большую помощь, мать Тереза на свой лад выразила благодарность им. Даже богатейшие из богатых нуждаются в беднейших из бедных: ведь те могут принести им бесценный дар молитвы. Ей и посвящают себя Сестры Слова Божьего: три часа вдень они молятся в стенах обители, еще час в храме и два часа говорят о Христе тем, о ком пекутся. Ведь они, как и другие сестры Миссии Милосердия, должны, помимо прочего, утешать и поддерживать недужных и обездоленных. Жизнь созерцательная — не значит бездеятельная.

Успех этого начинания привел мать Терезу к мысли перенести его и на мужскую ветвь своего ордена. Начальник ордена Братьев Милосердия брат Андрей был другого мнения. Он не хотел зря распылять силы молодой конгрегации, едва отметившей свое десятилетие. Но мать Терезу так просто не остановить. Раз не вышло с братом Андреем, она обратилась к другому монаху — брату Анджело Девананда, итальянцу родом из Бари. Он был бенедиктинец, но увлекся делами Миссии Милосердия, прочитав на Рождество 1975 года книгу Малькольма Маггериджа «Что-нибудь прекрасное для Бога». Брат Анджело написал брату Андрею и, с разрешения своего начальства, предложил ему свои услуги. Ответ не заставил себя ждать. Брату Анджело предложили либо возглавить обитель в Южной Корее, либо поехать в Калькутту, «где его пастырские услуги очень нужны». 10 мая 1977 года Анджело Девананда прилетел из Лос-Анджелеса в Калькутту.

Его приняла мать Тереза, прицепившая ему на рубашку Распятие со словами: «Примите, дорогой брат, этот знак распятого Господа нашего. Следуйте за Ним наловлю человеков. Несите Христа и свет Христов в дома бедняков, особенно самых бедных. Разливайте милость сердца Его всюду, где пройдете, утоляйте Его жажду душ человеческих». В прежние времена сказали бы, что она облачила брата Анджело в доспехи. Он больше не сомневался в верности своего выбора. Через несколько дней он уже так вошел в новую жизнь, так приспособился к Индии, что по местному обычаю отпустил длинную косу. Из-за этого начальница ордена прозвала его по-бенгальски «брат Ламба-Чул» — «Долгогривый». Еще через несколько дней мать Тереза вызвала его к себе. Он ожидал выговора за слишком длинные волосы, а услышал предложение основать в Риме созерцательное братство по образцу Сестер Слова Божьего. Бывшего бенедиктинца поразила ее уверенность в том, что «Бог вел его именно к этой цели — соединению созерцательной жизни с деятельной на службе Христовой». Он согласился, и уже 3 июня 1977 года кардинал Полетти в Риме в присутствии матери Терезы освятил новое братство из шести человек во главе с братом Анджело. Мать Тереза подарила ему Библию, на которой сделала такую надпись:

В Риме она задержалась всего на несколько дней, потому что была совершенно уверена в успехе этого дела: «Это общество иноков будет таким же, как то, что я основала в Нью-Йорке в прошлом году. У них один устав. В будущем оно станет новой конгрегацией. Я прошу вас много молиться за них и за меня, чтобы мы вместе исполнили волю Божью. Брат Анджело — истинный дар Божий. Он сможет научить братьев молитвенному созерцанию на собственном опыте». Сначала мать Тереза хотела оставить новому братству 250 долларов подъемных, но потом решила употребить эти деньги иначе. Она предоставила новому настоятелю самому добывать утварь и пропитание, поддразнив его: «С верою в Бога ступайте и без денег. А если умрете с голода, тогда уж дайте мне знать».

Брат Анджело так замечательно справился со своей задачей, что в декабре 1979 года мать Тереза писала Павлу VI: «Братья Слова Божьего — молитвенники среди мира — стали очень нужны молодежи благодаря своей молитвенной, созерцательной и покаянной жизни, постоянному поклонению Святым Дарам, благодаря тому, что ежедневно два или три часа в день они проповедуют Слово Божие бедным. Так они возвестят о Христе всем народам, и Церковь Божия исполнится». Впрочем, брат Анджело недолго оставался в Риме. Три года спустя он уехал из Вечного города на Гаити — перенаселенный, нищий остров в Карибском море, где с 1977 года уже жили три сестры Миссии Милосердия. Порт-о-Пренс для него стал новой Калькуттой. Он целиком отдался новым благотворительным предприятиям, понемногу выучив креольский, чтобы понимать паству, собиравшуюся в его домике.

Создание созерцательной отрасли Миссии Милосердия восполняло нужду, которую мать Тереза ясно разглядела, часто инспектируя свои обители. Она вела себя не так, как главы других орденов: редко делегировала свои полномочия и всегда была при деле. Ни одна новая обитель не открывалась, если начальница не побывала на месте с предварительной инспекцией и не провела долгой беседы с будущей настоятельницей и другими сестрами. Возглавляя подлинный монашеский «интернационал», разбросанный по всем пяти континентам, матери Терезе удавалось сохранять непосредственный контакт с каждой из монахинь. Немногие, совсем немногие из них рано или поздно не побывали в Калькутте и не трудились рядом с основательницей ордена у одра умирающих. Ничто, кроме общего труда, не дает представления, насколько серьезно призвание.

Те же, кому не удалось побывать в Калькутте, наверняка хоть раз, а то и больше встречали настоятельницу в своих Приютах. При каждом посещении она выслушивала пожелания сестер, а если необходимо, старалась предупредить их. Это необыкновенное внимание к людям и доступность матери Терезы сильно укрепили ее авторитет. С ее решениями никогда не спорили, и это следствие ее особого дарования. Вступая в орден, монахиня становится одним лицом с матерью Терезой — истинным образцом монашеской жизни нашего времени.

Поэтому не так уж важно, куда посылать новых послушниц: в коренную обитель в Калькутте или какую-либо другую. А обителей с течением времени становится все больше и больше. К концу 70-х годов их насчитывалось 164 — 98 в Индии, остальные за рубежом. Это знак особенного успеха, и успех этот праздновался на серебряном юбилее ордена Миссии Милосердия. Отмечая двадцатипятилетие своей конгрегации, мать Тереза устроила в восемнадцати местах на планете экуменические церемонии, в которых участвовали индусы, мусульмане, протестанты, католики, иудеи, парсы, англикане и другие. Это была своего рода генеральная репетиция: в 1977 году, на двадцатипятилетие Нирмал Хридая, торжества были еще внушительнее. Мать Тереза выбрала для них символическую дату — 1 ноября. Причина проста: «У христиан это праздник Всех Святых — всех, кто умер в любви к Богу и ныне наслаждается небесным блаженством. Я верю, что бедные люди, чудесно скончавшиеся в Калигхате Нирмал Хридая, добровольно предав свою жизнь Богу, ныне радуются, узрев Бога. Вот почему 1 ноября мы почтим их память и выразим благодарность всем, кто все эти двадцать пять лет помогай нашему приюту работать». В отсутствие архиепископа Калькуттского кардинала Пикачи, задержавшегося в Риме, торжественную мессу в мужской палате Нирмал Хридая служил пронунций монсеньор Стотеро. По окончании мессы должностные лица Калькутты, крупные чиновники, бизнесмены и дамы из вывшего индийского общества покормил и постояльцев. Так пожелала мать Тереза, «чтобы главным для нас стало служение в любви, служение на деле. Вот потому мы решили привести высокопоставленных людей прямо к бедным, чтобы они служили им. Не просто давали подарки или деньги, а сами увидели бедных, стали их друзьями, встретились с ними, увидели, каково им. Пусть послужат бедным собственными руками. И люди прекрасно откликнулись. Бедные удивились и очень растрогались, что такие хорошо одетые, воспитанные господа прислуживают им. Я видела в Калигхате, как некий магараджа, стоя на коленях, кормил умирающих, как его элегантная дочь делала то же. Такие примеры много стоят». 2 ноября героями дня стали дети калькуттских трущоб, на службу которым пришли те же люди. 5300 детей пригласили в самые роскошные дома Калькутты, 500 в первый и последний раз в жизни переступили ограду Лоретского колледжа, еще две тысячи поехали в гольф-клуб Толлигунг на трамваях и автобусах, выделенных для матери Терезы премьер-министром Западной Бенгалии Джиоти Басу. Больше всего мать Терезу радовало, что дети смогли кое-чему поучить тех, кто воздавал им почести. Она рассказывала о празднике в Толлигунге: «Больше всего их удивило, какие там густые зеленые лужайки. Ребятишки гладили траву и спрашивали, как она может быть такой красивой. А под ней что? Они никогда такого не видели. Им раздавали конфеты, пирожные, печенья, фрукты и прочие сладости. Проходя мимо, я заметила, что многие съедают совсем немножко. Я спросила почему. Они ответили, что у них дома братишки и сестренки, с которыми они хотят поделиться. К этим бедным ребятишкам, конечно, гораздо скорее, чем к богатым, приходит мысль отдать то, что получил». На следующий день настал черед 15 тысяч взрослых: их пригласили на подобную же церемонию, потому что мать Тереза помнила евангельскую заповедь: «Когда делаешь пир, зови нищих, увечных, хромых, слепых: и блажен будешь, что они не могут воздать тебе; ибо воздастся тебе в воскресение праведных».

Зная мать Терезу, понятно, что она не удовлетворилась торжествами в честь открытия Нирмал Хридая и Шишу Бавана. Молитва должна быть побуждением к деятельности. Вслед за юбилеями своей конгрегации и двух ее первых заведений, мать Тереза решила объявить 1979 год юбилеем Христовым и с размахом отметить его. «В этом году мы откроем двадцать пять новых обителей. Это будет юбилей Христов. Мы праздновали юбилей нашей конгрегации, затем приюта для умирающих, затем детского приюта, затем нашего пострига. Теперь отпразднуем юбилей Господа. Восславим и благословим Его. Мы откроем двадцать пять обителей, то есть двадцать пять новых капелл с алтарями, где Он будет обитать. В каждой новой обители мы прежде всего ставим алтарь с чашей и дароносицей для мессы. Значит, каждый раз, когда мы открываем новую обитель, там обитает Иисус Христос. Значит, в этом году мы празднуем Господу, это Его юбилей. В Его честь и славу мы открываем двадцать пять обителей». Настоятельница сказала далее: «Нам надо и впредь расширяться, распространяться, открывать новые обители. Нас зовут создавать новые учреждения и в Индии, и в других странах. Мы не можем останавливаться. Труднее всего для меня найти подходящих настоятельниц. Но Бог поможет мне. Будем распространяться во славу Божию». Но в том же 1979 году, когда мать Тереза открыла, как и обещала, двадцать пять приютов — большинство в Индии, а также в Эссене (Германия), Детройте (США) и Кигали (Руанда), — ее нашла и другая слава.

В школе и в лицее в Скопье Гонджа хорошо училась, и ее часто награждали. В конце года на традиционной церемонии вручения премий она часто поднималась на сцену за книжкой, вручаемой за успехи в учебе. Она ничуть не гордилась этим. Для нее это был способ показать маме Дране, что она ей благодарна за усилия, которые честная вдова употребляла, чтобы дать своим детям хорошее образование. Став монахиней, Гонджа тоже поставила себе за правило во всем добиваться совершенства. И тоже не из гордости, а потому, что бедные заслуживают, чтобы им отдавали лучшую часть самих себя. От этого правила начальница Миссии Милосердия старалась не отступать.

С течением лет неутомимая деятельность во всех концах Индийского союза и всей планеты принесла ей множество наград и отличий, хотя она никогда их не домогалась. В 1962 году, в знак благодарности за работу в трущобах Калькутты, индийское правительство решило присудить ей одну из высших наград страны — орден Золотого Лотоса и премию Благословенной Пальмы. Когда об этой новости стало известно, католическая иерархия в стране разошлась во мнениях. Дело в том, что это было не простое отличие. Индийские власти впервые вручали награду лицу иностранного происхождения, хотя с 1947 года мать Тереза и имела индийское гражданство. Кроме того, впервые награду получила католическая монахиня — представительница ничтожного религиозного меньшинства страны. Иными словами, праздник был не маленький. Но некоторые боялись, как бы монахиня, не всегда ладившая с католической иерархией, не возгордилась и не воспользовалась вручением премии, чтобы свести старые счеты и объяснить своим критикам, что она о них думает.

Отец Ле Жоли успокоил архиепископа Калькуттского монсеньора Дайера, который сменил монсеньора Перье: «Не бойтесь, Ваше Преосвященство. Мать Тереза вообще не знает, что за чувство — гордость. Она просто скажет, что президент, вручая ей эту награду, выражает признательность всем миссионерам в стране». Прелаты успокоились, но это еще не значило, что дело сделано. Отцу Ле Жоли предстояло еще выполнить другую миссию, куда более деликатную, и он не был уверен, что справится с ней: убедить мать Терезу принять премию и отправиться на церемонию вручения, устроенную властями. Монахиня, полагавшая смирение главной добродетелью, не собиралась «тратить время на всякие глупости». В Калькутте у нее были куда более важные дела. Как ни умолял ее отец Ле Жоли, как ни убеждал, что нужно быть дипломатичной, она ничего не хотела слушать. Понадобилось вмешательство самого монсеньора Дайера, чтобы мать Тереза переменила решение и согласилась поехать в Дели. Там глава государства на волнующей и торжественной церемонии, в присутствии премьер-министра Джавахарлала Неру, вручил ей награду. Исполнив «повинность», мать Тереза, не привыкшая к такой помпе, забыла забрать диплом о вручении ордена и премии. Хозяева ничуть не обиделись. Вскоре и начальница Миссии Милосердия свыклась церемониями. Она не гналась за наградами, не стремилась увешать стены Дома Чистого Сердца грамотами, восхваляющими ее заслуги. Награды сами находили ее. В 1962 году, когда мать Тереза стала знаменитой, у нее были не только успехи. В глубине души она места себе не находила оттого, что должна была отказать сестре Франсуазе, настоятельнице обители в Агре, в устройстве нового детского приюта. На это требовалось 50 тысяч рупий, а у конгрегации их не было. Поэтому, к великому разочарованию сестры Франсуазы и матери Терезы, проект пришлось бросить. Несколько дней спустя после этого решения раздался звонок от некоего филиппинского журналиста, желавшего узнать, что думает начальница Миссии Милосердия по поводу присуждения ей премии Магсайсая. Премия была учреждена в память президента Филиппин, погибшего в авиакатастрофе. Конференция глав азиатских государств удостоила ею мать Терезу как «выдающуюся женщину Азии за ее вклад в согласие между народами». Награжденная была немногословна: «Я не заслуживаю никакой премии. Мне одна награда: радость служить Христу среди бедных». Но когда журналист сказал ей, что величина премии — 50 тысяч рупий, она просияла: «Значит, Господу угодно, чтобы в Агре построили сиротский дом!» Несколько месяцев спустя мать Тереза уже была в Агре на освящении здания.

В 1970 году Павел VI, всегда пристально следивший за деятельностью монахини, лишний раз явно проявил свое расположение к ней. В традиционном теле- и радиообращении к верующим в канун Рождества он сказал: «После долгих размышлений мы присудили премию мира имени Иоанна XXIII смиренной и безмолвной инокине матери Терезе, которая уже двадцать лет на всех дорогах Индии несет дивную миссию любви ко всем бедным и прокаженным, брошенным старикам и детям. Мы всем предлагаем восхититься примером этой неустрашимой посланницы любви Господней». Премия выражалась в большой денежной сумме, но это было далеко не главное. Важнее было уважение к матери Терезе, выраженное Папой. Все знали, что верховный понтифик всячески давил на жюри, составленное из членов курии во главе со статс-секретарем. За нее боролись и другие кандидаты, не менее заслуженные, чем калькуттская монахиня. Но Павел VI решительно остановился на той, кто, на его взгляд, более всех воплощала верность Церкви. Он не поскупился на комплименты в ее адрес: «Там, где мужчины от великой нужды теряют силы, мать Тереза с сестрами Миссии Милосердия спешит принести помощь, утешение, поддержку во свидетельство братской любви ко всякому человеку, кто бы он ни был». Папа желал бы, чтобы весь мир «откликнулся на евангельский пример матери Терезы».

Выбор лауреата отвечал и другим критериям — не в последнюю очередь желанию почтить роль женщин в Церкви, обычно преуменьшавшуюся. Чтобы придать больше веса такому выбору, Павел VI решил сам возглавить церемонию вручения премии. Настоятельница Миссии Милосердия не смогла найти уважительной причины отклонить приглашение. Впрочем, непредвиденное на церемонии 6 июня 1971 года все-таки случилось. Явившись в Ватикан за премией, мать Тереза при входе была остановлена неумолимым швейцарским гвардейцем. У нее, в отличие от других сестер, не было при себе личного приглашения на церемонию, и ее не пустили. К счастью, один прелат, шедший туда же, узнал монахиню и со смехом объяснил ей, в чем дело. Но на швейцарца это не произвело никакого впечатления. Дипломатический инцидент был исчерпан благодаря другому высокому лицу. Мать Тереза только посмеялась.

Это недоразумение доставило ей больше радости, чем заседание, на котором статс-секретарь кардинал Вийо говорил прочувствованные похвалы в ее адрес: «Нелегко было сделать выбор между столькими людьми и учреждениями, отличившимися своими делами на благо своих братьев. Мы избрали мать Терезу Бояджиу, основательницу женского ордена Миссии Милосердия в Калькутте, за то, что вся ее жизнь полностью посвящена службе самым бедным, за облегчение величайших страданий, которое она несет, за сострадание, проявленное ею в самых тяжких испытаниях». Смирение матери Терезы в тот день тоже подверглось тяжкому испытанию. Вслед за статс-секретарем слово взял сам Павел VI, и его выступление было как нельзя более теплым: «Мы присудили эту премию, чтобы по миру распространялось добро. Мы видим лауреата и представляем ее публике в надежде, что это добро послужит примером для других. Зло заразно, но и добро заразительно. И часто добро делается средствами, совершенно несоразмерными задаче. Бывает, что эта несоразмерность становится только больше по мере того, как делается дело. Тогда дело становится во много крат ценнее, чем то, что непосредственно делается. Такое дело становится свидетельством и говорит общественному мнению, что есть проблема, требующая решения. Инокиня, именующая себя миссионеркой Милосердия — это апостол братства. Вот почему мы дали ей премию Мира». А монсеньор Бенелли в заключение сказал: «Я думаю, Его Святейшество Папа хотел напомнить, что и в государстве всеобщего благоденствия есть место делам милосердия. Никакая социальная помощь не может охватить все нужды, удовлетворить глубокую потребность в человеческом общении, человеческом тепле, которое особенно нужно немощным. В мире, где все больше доминируют законы производительности и рентабельности, он присудил премию сестре, посвятившей себя людям, самым бесполезным для производства, тем, кто ничего не может вернуть нашему обществу потребления. Дело матери Терезы основано на совершенном бескорыстии, честности, правдивости. Жизнь и смерть не ждут наших планов, и любовь тоже дается не по графику». Чтобы подчеркнуть, какое значение он придает этой награде, Папа пригласил на церемонию всех представителей дипломатического корпуса в Ватикане, а президент ООН бирманец У Тан прислал телеграмму следующего содержания: «Принимая во внимание все, что я знаю о матери Терезе и ее деле, считаю вполне заслуженной награду, присужденную в память о предшественнике Вашего Святейшества Иоанне XXIII, известном во всем мире своей добротой и великодушием».

За премией Иоанна XXIII последовали и другие награды. В том же 1971 году в Бостоне мать Тереза получила премию Доброго Самаритянина «в знак признания ее усилий с целью облегчить положение бедных и нуждающихся во всем мире. Ее деятельность вдохновляет других и служит превосходным примером тому, каким образом мы должны заботиться о людях». Премия была учреждена семьей Кеннеди в честь старшего из братьев Джона Фицджеральда, убитого на Второй мировой войне. По этому случаю мать Тереза познакомилась с сенатором Эдвардом Кеннеди, с которым, как мы знаем, несколько недель спустя встретилась в лагере беженцев в Бангладеш. Сенатор смог своими глазами убедиться, чем занимается мать Тереза.

Деятельность монахини во время войны в Бангладеш опять получила вознаграждение от ее второй родины — Индии. 15 ноября 1972 года ей вручили премию Неру. Президент страны Варах Венката Гири радостно откликнулся на эту награду, удостоившую женщину, которую он называл Куруна Дут — Ангел милосердия: «Ныне мы воздаем честь боголюбивой душе, женщине, понимающей христианскую любовь как деятельность во имя добра. Я оптимист и потому убежден, что, пока есть такие люди, как мать Тереза, человечество может жить, сохраняя надежду. Нельзя внести больший вклад в человеческое братство, чем такой основательной и своевременной работой, как ваша». Присуждая эту премию матери Терезе, комиссия по культуре индийского парламента желала воздать ей должное и в оправдание своего решения не скупилась на эпитеты в превосходной степени: «Редко приходится видеть столь бескорыстную жертву, как та, что мать Тереза неустанно приносит самым слабым членам человеческого общества, бедным и отверженным. Это альтруистическое служение, совершаемое без различия национальностей, каст и религий, без всякого ожидания награды со стороны общества, — превосходный пример того, как негромкий и эффективный, усердный, утомительный труд может служить дружбе и взаимопониманию между народами».

На церемонии вручения премии мать Тереза произнесла похвальное слово членам своей конгрегации: «Что делают мои братья и сестры, мои помощники и помощницы по всему миру? Трудясь на благо других, они несут весть о Божьей любви. Те, кто приезжал вместе с нами помочь беженцам Бангладеш, говорили, что получили от тех, кому служили, гораздо больше, чем те от них. И то же самое чувствует каждый из нас. Именно в такой помощи нуждается наш народ». Лауреатка прямо в лоб задала вопрос первым лицам своей новой родины, собравшимся на церемонию: «Что сделала Индия для четырех миллионов своих прокаженных?» Она подробно остановилась на этих отверженных, которым уже много лет назад посвятила себя: «У нас миллионы прокаженных. Однажды на Рождество я пришла к ним и сказала, что Бог их особенно любит, что все, что с ними случилось, — дар Божий, что Бог близок к ним, что их болезнь не грех. Один изможденный старик подковылял ко мне и сказал: „Скажи это, пожалуйста, еще раз: я никогда ничего подобного в жизни не слышал. Я только и слышал, что меня никто не любит. Как хорошо знать, что Бог любит меня“. Только мы с вами вместе, — сказала в заключение мать Тереза, — можем утолить жажду любви этих людей».

Нужно быть матерью Терезой, чтобы держать такую речь перед сильными мира сего. Ее слушатели не остались безразличными к абсолютной откровенности монахини. Как сказал министр внешней торговли г-н Джордж, «мать Тереза научила нас, что такое любовь. Эта скромная и хрупкая маленькая женщина приехала издалека, чтобы посвятить свою жизнь жителям бедных кварталов Калькутты. Она говорила перед нами без всякого заранее написанного текста. Речь перед микрофоном ей диктовало только сердце. Она просто дала нам понять, от каких причин страдает человеческое сердце: от чувства, что тебя никто не любит, что ты никому не нужен».

В следующем году пришла очередь Великобритании чествовать мать Терезу: ей присудили Темплтоновскую премию «за укрепление веры по всему миру». Премия вручалась впервые, мать Тереза была ею удостоена единодушным решением жюри. 25 марта 1973 года, вручая награду на церемонии в Лондоне в зале Гилдхолл в присутствии лорд-мэра и королевы Елизаветы II, принц Филипп Эдинбургский проявил чисто английский юмор: «На первый взгляд идея, что премиями можно что-то сделать для религии, кажется совершенно нелепой. Премия вообще — это стимул к борьбе или награда за какие-то успехи, которые можно оценить количественно. Обычно премию вручают как результат соревнования. Если же премия религиозная, понятно, что больше всех ее заслуживают те, кто за нее не боролись. Можно ли представить себе, что кто-то хладнокровно придумал новый религиозный орден, чтобы получить премию? Но когда я узнал, кому присуждена эта награда, я подумал: мистер Темплтон так же, как и я, сказал бы, что именно мать Тереза дает ей истинный смысл. Мы все с восхищением следим за ее делами. Доброта, благодаря матери Терезе осветившая мир, может вызывать в нас умиление, восхищение, энтузиазм. И что еще сказать, когда дела говорят сами за себя? Всю силу мать Тереза черпает у Бога. В своей семье она поняла, как милостив Бог. Надеюсь, что ее пример и ее наставления станут средством, благодаря которому христианский дух многим явится как нечто живое. Я не поздравляю лауреатку, а приношу тройную благодарность: Богу, делам матери Терезы и жюри, которое привлекло к ним общее внимание».

В ответной речи мать Тереза почтила всех сестер и братьев Миссии Милосердия. Именно они — настоящие герои этого дня: «Премию дали мне, но принадлежит она всем тем, кто сотрудничает в деле любви по всему миру. Недавно ко мне пришел один человек и сказал: „Я отдам все свое состояние тому, кто придет ко мне в гости. Я слеп, моя жена перенесла тяжелую депрессию, дети разъехались по свету. Мы умираем от тоски“. Все мы должны знать, что есть такие люди. Мы не можем давать им просто деньги. Деньги — это еще не все. Таким, как этот человек, гораздо нужнее ваши руки, которые будут им служить, и ваши сердца, которые будут их любить. Когда я в первый раз вышла на улицу в Лондоне, была холодная ночь. Я встретила прилично одетого старичка, дрожащего от холода. Другой человек — негр — укрыл его своим плащом, а старичок говорил: „Ведите меня куда хотите, только чтоб я мог поспать на постели с простыней“. Если человек может быть подобен Иисусу, то Ему подобен этот старичок, ибо сказано в Писании: „Сын Человеческий не имеет, где главу преклонить“. Как печально, что и сейчас Господь мог бы сказать то же самое. Христос призвал меня на службу, чтобы объединить людей. И вот в чем я убеждена прежде всего: люди стремятся объединиться, потому что нуждаются в Боге».

В 1974 году мать Тереза опять получила награду. Это была премия ордена терциариев святого Франциска Ассизского «Мать и Владычица». Еще год спустя Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН (ФАО) присудила ей медаль Цереры «за образцовое отношение к бедным и голодающим во всем мире». 1 марта 1979 года она получила из рук итальянского президента Алессандро Пертини премию Бальцано в размере 320 тысяч долларов, основанную в целях развития «культуры и науки, а также за наиболее выдающиеся заслуги гуманитарного плана ради мира и братства во всем мире». Параллельно с этими наградами мать Тереза по всему миру стала получать почетные академические степени. Она стала доктором honoris causa многих индийский, американских и европейских университетов. То, что у нее не было высшего образования, не имело значения. К присуждению этих степеней монахиня относилась не без юмора: «Не понимаю, почему всякие университеты и колледжи осыпают меня почетными званиями. Я вообще ничего в этих делах не понимаю. В общем, это просто случай лишний раз говорить с людьми, которые, быть может, никогда не слышали об Иисусе Христе». И всяким таким случаем она непременно пользовалась. В 1977 году, когда Филипп Эдинбургский вручал ей очень престижный диплом доктора теологии Кембриджского университета honoris causa, она заметила: «Вы знаете, что я никогда не училась богословию. Я просто стараюсь всегда жить согласно ему». Принц Филипп ответил: «Когда университеты присуждают почетные звания, это действительно обычно считают совершенно бессмысленной проформой. Но каким другим способом академическое сообщество может выразить восхищение людьми, которые внесли первостепенный вклад в нашу цивилизацию? Поскольку дело университетов прогресс человеческих знаний и умений, у них есть все основания отмечать тех, кто с неоспоримым успехом трудился в этом направлении».

От всех этих премий голова у матери Терезы не закружилась. Она призналась Десмонду Дойгу — одному из своих биографов: «Знаете ли, премии эти присуждают не мне, а моему народу. Поэтому они совсем не мои. Они принадлежат тем бедным, которых сейчас начали признавать. Их наконец-то приняли и полюбили. Уже одно то, что о них начали писать, говорит, что в мире проснулась совесть». Начальница ордена Миссии Милосердия не без причины была так осторожна. Она знала, что уже некоторое время — собственно, с 1975 года — ее имя потихоньку называют в числе кандидатов на Нобелевскую премию мира. Первым эту идею выдвинул сенатор Эдвард Кеннеди, и ее хорошо приняли. То здесь, то там влиятельные лица заявляли о поддержке этой кандидатуры. Впрочем, самого кандидата никто не спрашивал.

Членам Нобелевского комитета представился случай защитить несколько запятнанную честь мундира. Присуждение Нобелевской премии мира Генри Киссинджеру и Ле Дык Тхо, а потом Менахему Бегину и Анвару Садату вызвало много споров. Конечно, соглашения, положившие конец войне в Южном Вьетнаме и египетско-израильскому конфликту были прекрасны и полезны. Но все лауреаты в тот или другой момент были в числе поджигателей этих войн, а их политическая деятельность внутри их стран не вызывала поддержки в мире. Поэтому в 1979 году членам комитета непременно следовало выбрать такую кандидатуру, которую бы все единодушно поддержали. В этой ситуации мать Тереза сразу представилась им самым достойным из претендентов на высокую награду. Прежде всего, она была женщиной — так комитет мог отразить многочисленные упреки в мизогинии. Кроме того, это была глубоко верующая монахиня, живущая в стране «третьего мира», принявшая гражданство этой страны. Таким образом, награждая ее, богатый Север присуждал награду бедному Югу. Благодаря всем этим соображениям, монсеньору Оскару Ромеро, архиепископу Сан-Сальвадора, пришлось уступить ей дорогу.

16 октября 1979 года телетайпы мира разнесли весть: мать Тереза стала лауреатом Нобелевской премии мира. Члены комитета сделали правильный выбор, свидетельством чему передовица «Вашингтон пост»: «Большинство лауреатов Нобелевской премии мира принадлежало к кругу политиков и дипломатов. Но мать Тереза, основательница Миссии Милосердия, тридцать последних лет своей жизни провела в трущобах Калькутты, посвятив свою жизнь умирающим и нищим. Главное в этом выборе — пример беззаветного личного служения другим. Кроме всего прочего, присуждение премии стремится напомнить, что нищета существует, о чем нередко забывают многие европейцы и американцы. Время от времени Нобелевский комитет, присуждая премию, напоминает, что мир можно укреплять разными путями, что политика для этого не единственный способ».

Для матери Терезы это было сильное потрясение. Конечно, она готовилась к нему: профилактика — лучшее лечение. Мысленно она уже распределила 800 тысяч швейцарских франков премии, если она ее действительно получит. Бедных повсюду в мире много. «Это капля избавления в море страдания», — только и сказала она, узнав, что средства ей и вправду выделили. Но оставалось главное: устоять перед славой. Начиная с 16 октября, Нирмал Хридая осаждали десятки журналистов и операторов, желавших первыми заснять лауреатку или взять у нее интервью. Она укрылась в часовне и безмолвно благодарила Господа. Мать Тереза вовсе не собиралась ничего менять в обычном распорядке. Для нее 16 октября 1979 года было самым обычным днем. Заботило ее только одно: сможет ли она пройти на ежедневное поклонение Святым Дарам так, чтобы фотографы не хлынули вслед за ней в маленькую капеллу, где собрались сестры.

Впрочем, мать Тереза знала, что бывает самоуничижение паче гордости и что соотечественники-индийцы обидятся на нее, если она отклонит Нобелевскую премию. Для них она была героиней: вся Индия получила награду в лице своей приемной дочери. Индийская пресса, независимо от политических взглядов, горячо приветствовала Решение членов комитета в Осло и рисовала лестные портреты матери Терезы. Делийский «Индиан экспресс» писал: «Ее пример полной преданности делу и самоотверженной борьбы с нищетой побудил миллионы людей сделать что-нибудь ради этих великих идеалов». «Индиан таймс» вторит: «В этом году Нобелевский комитет сделал поистине чрезвычайно удачный выбор. Прекрасно, что миру дали знать: достоинство, надежда и любовь еще могут побеждать цинизм и нищету. Ныне человечество видит в ней человека, непохожего на других, потому что она вернула людям надежду на самих себя». Калькуттская «Амрита базар оатрика»: «Очень хорошо, что она получила эту награду в Международный год ребенка: ведь весь мир знает, как она трудилась для детей и заботилась о них. Ее имя стало нарицательным. Центром ее деятельности остается Калькутта. Присуждение Нобелевской премии мира матери Терезе — повод к радости для всей Индии: страны, принявшей ее как третья родина». «Мать Тереза при жизни стала святой и живой легендой», — заметила «Деккан геральд» из Бангалора, а «Трибьюн» из Чандигара писала: «Мать Тереза так близка к святости, что человеку нашему времени трудно это себе представить».

9 ноября 1979 года индийское правительство устроило в честь матери Терезы прием, на котором присутствовали все высшие лица государства. Премьер-министр Шри Чаран Сингх не скрывал волнения: «Нужно быть Шекспиром или Мильтоном, чтобы описать заслуги матери Терезы для нашей страны. Ее образ служения человечеству поистине не имеет себе подобных». Министр иностранных дел Шри Сиам Нандан Миахр заявил: «Мы собрались сегодня поздравить мать Терезу от имени индийского народа и правительства. Она, а через нее вся страна, получила высокую награду. Она воплощает любовь и милосердие так, как очень немногие люди за всю историю. Вся ее жизнь символизирует взаимопомощь и сострадание. Мать Тереза показала нам, что помощь бывает совершенно бескорыстной, что призванный может утереть всякую слезу. Эта премия и все почести пришли к ней так, как дерево венчается листьями и цветами. Это долг, который человечество отдает Всевышнему. Мы счастливы, что стали свидетелями ее тяжких трудов. При нашей жизни открылось, что такое доброта, внимание к людям, любовь и во всем присутствующая вера. Мать Тереза напомнила миру, что́ вечно и неистощимо, что очищает и наполняет сердце. Для нее все достойно любви. Нет ничего мерзкого и отвратительного, и прокаженный не хуже красавца. Мы молимся о ее долгой жизни, чтобы она исполнила божественный план. Признательный мир понимает, что в этом-то он и нуждается».

Мать Тереза ответила задушевной апологией своей новой родины и ее обитателей. «Индия — моя земля. Давая мне Нобелевскую премию, мир признал дело любви. У Ганди есть прекрасные слова: „Кто служит бедняку, тот служит Богу“. Нашему народу нужна от нас не благотворительность, а милость и любовь. Бедные — это личности, достойные любви. Если мы думаем, что они бедны и все тут, мы их оскорбляем. Мы не знаем их, потому и не любим». Поскольку 1979 год был Международным годом ребенка, монахиня воспользовалась трибуной, чтобы высказаться на одну из своих основных тем: «Полный запрет абортов в этом году был бы огромным подарком». Верная своим принципам, мать Тереза не притронулась к блюдам великолепного банкета, которым закончилась церемония: «Я не могу со спокойной совестью брать и есть все это, когда столько моих братьев и сестер умирает от голода. Мне нужен только кусок хлеба и немного воды». Тогда другие присутствующие решили раздать яства бедным. Мать Тереза согласилась, но при условии, что они сами будут подавать блюда жителям ее приюта. И вот все гости — члены правительства и дипломатического корпуса — в едином порыве отправились в Нирмал Хридая. Для матери Терезы это был один из самых значительных моментов жизни: «Поистине невероятное дело в этой стране: известные, важные люди пошли к прокаженным и умирающим. Это было что-то феноменальное, превосходило всякое воображение и ожидание. Вы не можете себе представить, как бедные могли это воспринять. Они перепугались, не знали, как им быть, просто не могли поверить, что все эти господа здесь среди них».

Мать Тереза знала, что в Осло все будет не так запросто. Она взяла с собой двух старейших сестер ордена: «Во свидетельство любви и признательности к сестрам первого призыва, отваги, с которой они взялись за дело, когда у нас ничего не было, с радостью, ничего не имея, обладать всей полнотой Христа, и потому, что все они, любя Господа, любили бедных, я беру в Осло сестру Агнессу и сестру Гертруду». Они прилетели в норвежскую столицу в декабре. Термометр показывал минус 10 градусов. Мать Терезу приняли председатель Нобелевского комитета Джон Саннес и епископ ее родного города Скопье монсеньор Никола Прелович, специально прилетевший на церемонию, причем при полном одобрении коммунистических властей Югославии. Албанцы македонской столицы радостно приняли весть о награде их соотечественнице; епископ в газете «Дрита» писал о ней: «Она стала сестрой и матерью для всех, кто нуждается в семейной любви, братской дружбе и материнском тепле, всех принимая от всего сердца. Ею поистине гордится и превозносится все христианство. Гордится ей и родной город, и епископство Скопьеское и Призренское, но особенно албанский народ: ведь в ее жилах течет кровь мучеников времен гонений на албанцев». Впервые за долгое время официальный Белград позволил прессе Скопье упомянуть о существовании особого албанского меньшинства. Дочери Колле Бояджиу было от чего порадоваться!

В Осло мать Тереза встретилась и с братом Лазарем, и с племянницей Агейей, которые приехали из Рима. С ними был отец Луш Дьердьи, тоже албанец, которого она давно знала и высоко ценила его горячую веру. Все они во многом помогли ей стойко перенести предстоявшие испытания, в том числе многочисленные пресс-конференции и официальные церемонии, от которых она никак не могла уклониться. Как только монахиня в бело-голубом сари ступила на норвежскую землю, за ней устремилась целая свора журналистов. На торжественной мессе, которая служилась 9 декабря в соборе Святого Олафа, матери Терезе пришлось даже, повысив голос, объявить, что ее не надо смущать «всеми этими фотовспышками». Вспышки замелькали еще чаще, и она поняла, что авторитет нобелевских лауреатов не так-то велик… Вечером в городской лютеранской кирхе состоялось экуменическое богослужение, собравшее представителей всех конфессий Норвегии. Затем в лютеранском пасторском центре матери Терезе вручили Народную премию. В Норвегии решение жюри Нобелевского комитета подлежит утверждению народом. Людей спрашивают, одобряют ли они это решение, вручают ли и от себя дар лауреату или передают его кому-то другому: Народную премию не обязательно получает именно лауреат Нобелевской премии мира. Что касается матери Терезы, не было никаких вопросов: состоялся самый настоящий плебисцит. В церквях и общественных местах собрали 359 151 крону, и чек на эту сумму вручили матери Терезе. В благодарность она сказала так: «Мне самой ничего не нужно — ни этих денег, ни прочего. Мне дают их для бедных, ради которых мы живем и трудимся. Да, деньги для этого тоже нужны. Но чтобы их цена выросла, к ним надо приложить любовь, а потом эта любовь, как бумеранг, вернется к дающему». Как видно, у матери Терезы совсем не такое понятие о счете без покрытия, как у банкиров!

10 декабря состоялось главное: вручение дипломов лауреатам всех Нобелевских премий. Мать Тереза, как всегда в скромной бело-голубой одежде, вошла в университетскую аудиторию, где собрались все приглашенные, включая членов дипломатического корпуса и королевскую семью Норвегии. Ее не смутили овации, провожавшие ее до самого микрофона. Перекрестив себе рот, она обратилась к собравшимся: «Сегодня, получая эту премию, которой я сама недостойна, и будучи притом так близка к бедности, что понимаю самых бедных, я выбираю бедность наших бедняков. Но я очень рада этой награде и очень благодарю за нее от имени всех голодных, нагих, бездомных, немощных, слепых, прокаженных — всех тех, кто не чувствует себя желанным, любимым, ухоженным, кто выброшен обществом и всеми унижаем. От их имени я принимаю эту премию. Им не нужны от нас жалость и сострадание. Им нужны любовь и понимание, нужно уважение, нужно, чтобы мы обращались с ними как с достойными людьми!»

Верная своим убеждениям, мать Тереза не собиралась ограничиваться дежурным выступлением, не собиралась машинально повторять слова благодарности и еще кое-какие любезности. Премию получила не Гонджа Бояджиу, а монахиня, верная церковному учению. Ее откровенность уже стала легендарной — и на этот раз она опять не гладила слушателей по головке. На Скандинавском полуострове, для многих воплощающем полную свободу нравов, она произнесла сильнейшую речь против абортов. Ей было все равно, прослывет ли она ретроградом. Слушаясь только своей совести, мать Тереза твердым голосом произнесла: «В наши дни убивают много тысяч нерожденных детей, а мы молчим. Мы терпим это из подобострастия к тем странам, которые разрешили аборт. Но это бедные страны. Они боятся малышей, боятся нерожденных детей: эти дети должны умереть, потому что там не хотят кормить лишнего ребенка. Мы боремся с абортами, отдавая детей на усыновление. Мы принесли много радости в семьи, где не было детей. Вот почему сегодня, в присутствии Его Величества, в присутствии гостей из стольких стран, я прошу вас: помолимся о мужестве защитить нерожденных детей, дать возможность детям любить и быть любимыми. Недавно я подобрала на улице девочку. Один Бог знает, сколько времени она ничего не ела. Я дала ей кусок хлеба, а девочка начала от него отщипывать крошки. Я сказала ей: „Что же ты? ешь!“ — а она посмотрела на меня и ответила: „Я боюсь, что хлеб кончится и мне опять станет голодно“. Такова правда. Никогда не отворачивайтесь от бедных: отворачиваясь от них, вы отворачиваетесь от Христа. Недостаточно сказать: „Господи, я люблю тебя“ — надо говорить: „Господи, здесь и сейчас я люблю тебя. Я мог бы иметь то и то, но не хочу. Я мог бы есть сладкое, но я отдам это сладкое“. А теперь помолимся все вместе: „Господи, дай нам сил защитить нерожденное дитя, ибо дитя — лучший дар Твой семье, стране и всем миру!“ Бог да благословит вас».

Для многих почитателей матери Терезы эти слова были холодным душем. Они представляли себе какую-то идеальную матушку, подтверждающую их убеждения, которые они почему-то сами называют «евангельскими». Монахиня тут же не преминула напомнить им, что они, награждая ее, отмечают и вечное церковное Предание, а его нельзя принимать лишь отчасти. Нельзя возносить до небес мать Терезу, ухаживающую за прокаженными, и осуждать мать Терезу, не признающую абортов. Это одна и та же личность, до конца исполняющая свои обязанности. Она борется с болезнями и смертью, потому что избрала жизнь, которую считает одной из главных ценностей. Но, избрав жизнь, нельзя не отрицать аборт. Даже и теперь многие делают вид, что не понимают этого…

Момент, когда король норвежский вручал матери Терезе золотую медаль и диплом лауреата Нобелевской премии, был чрезвычайно волнующим. Робер Серру, автор репортажа о церемонии в «Пари матч», имел полное право написать: «Рукопожатие норвежского короля и пожилой женщины в сари было приветом богачей тем миллионам людей во всем мире, которые не имеют средств к существованию. Мать Тереза стояла живым упреком, призывая мир к порядку». В заключение церемонии не было обычного банкета: мать Тереза попросила, чтобы его стоимость перечислили на ее дело. Так и поступили. Вечером 10 декабря ее принимали в посольстве Югославии. Маршал Тито прислал ей необычайно теплое приветствие: «Благодаря этой премии Ваша благородная деятельность, Ваше самопожертвование в борьбе с болезнями и нищетой обрели совершенно заслуженное признание, которое, по моему мнению, пробудит в мире должное внимание к обеспечению благоденствия всех людей». Будучи в Норвегии, мать Тереза не переставала думать о родных Албании и Югославии. Встретившись с отцом Гьергьи, который жил, как и она, в институте Святого Иосифа, она передала ему послание народам этих стран, которое теперь кажется пророческим: «Пусть они возлюбят друг друга и пусть вернутся к домашней молитве, ибо там, где люди молятся, они могут жить в мире и обоюдной любви». Еще она сказала ему: «Я очень рада, что вы сейчас здесь, от всего сердца благодарю вас. Надеюсь скоро встретиться с вами в Скопьеском епископстве. Я бы хотела, чтобы наша обитель в Скопье открылась или в день Сердца Иисусова Иисуса Христа, или в праздник Успения в Летнице, потому что Летницкая Божья Матерь всегда была мне особо дорога и всегда в моем сердце». 9 декабря мать Тереза была на мессе, которую служил по-хорватски отец Степан Цукман, а после нее монсеньор Прела передал ей поздравления всего югославского епископата.

К вечеру торжественного дня мать Тереза нимало не утратила ни сил, ни чувства юмора. Журналисту, спросившему, кто заменит ее во главе ордена, она ответила: «Давайте я сначала умру». В ночь на 11 сентября она осталась в узком кругу своих помощников. При этом случае она прочитала молитву о мире святого Франциска Ассизского, которую особенно любила:

«Господи, сотвори меня орудием мира, чтобы там, где ненависть, я приносил любовь, там, где вражда, приносил прощение, там, где раздор, приносил согласие, там, где заблуждение, приносил истину, там, где неверие, приносил веру, там, где отчаяние, приносил надежду, там, где мрак, приносил свет, там, где скорбь, приносил радость.

Дай, Господи, чтобы возжелал я не быть утешенным, а утешать, не быть понятым, а понимать, не быть любимым, а любить. Ибо кто даст, тот получит, кто потеряет себя, тот найдет себя, кто простит, тому простится, кто умрет, тот воскреснет в жизнь вечную».

Мать Тереза очень любит эту молитву; члены Миссии Милосердия читают ее каждый день после приобщения Святых Тайн. Она говорила так: «Когда святой Франциск слагал эту молитву, ему приходилось бороться с трудностями, похожими на наши. Поэтому она очень подходит к нашим чувствам и нашим нуждам». На встрече со своими помощниками мать Тереза рассказала, что она ощущала в эти безумные дни, когда ни на миг не принадлежала себе. Она упорно повторяла, что награду с ней должны разделить все, кто ей помогал: «Я получила от вас бесчисленное множество проявлений теплых чувств. Все время, что я здесь, я чувствовала себя окруженной любовью — любовью и полным пониманием. У меня сложилось впечатление, что каждый человек в Индии или в Африке для вас — не пустое место. Сегодня одна сестра сказала мне: „Я здесь как дома“. И у меня точно такое же ощущение. Я хочу, чтобы вы знали: я очень признательна за все, что получила от вас».

Как всегда, не обинуясь, мать Тереза не скрыла от своих слушателей, что их страна, несмотря на высокий уровень жизни и хорошую систему социального обеспечения, — еще не рай земной. Язвы бывают не только материальными: «Если человек уязвлен, чувствует себя ненужным, нелюбимым, если он боится, если отторгнут обществом, ему гораздо труднее помочь, потому что такая нищета грызет изнутри. Я думаю, если каждый из вас внимательно посмотрит на собственную семью, вы заметите, как мало вы друг другу улыбаетесь. А ведь улыбка — начало любви. Христос живет и в нашей улыбке, и в той, которой улыбаются нам. Недавно к нам в Калькутту приезжали четырнадцать профессоров разных американских университетов. Один из них спросил меня: „Мать Тереза, скажите нам что-нибудь, что мы унесли бы в памяти“. Я ответила: „Улыбайтесь друг другу. Делитесь временем с близкими и улыбайтесь им“. Если бы каждый из нас просто вспомнил, что Бог любит его и дает ему возможность любить других, не совершая никаких особенно великих дел, Норвегия стала бы гнездом любви. Если вы станете светильниками мира для мира, то и Нобелевская премия мира станет истинным даром норвежского народа. Благослови вас Бог!»

Мать Тереза торопилась вернуться в Калькутту и вернуться к обычным делам, но по дороге специально заехала в Рим для встречи с новым Папой Иоанном Павлом II. Она почти не знала бывшего архиепископа Краковского, а встретиться с ним было тем важнее, что орден Миссии Милосердия подчинялся непосредственно Папе. С Павлом VI у калькуттской монахини всегда были превосходные отношения. После его смерти мать Тереза не могла не почтить память понтифика, который не раз деятельно помогал ее конгрегации: «Павел VI был истинный святой. Он любил бедных и очень хорошо относился к Миссии Милосердия. Теперь он вернулся в дом Отца своего, и мы можем ему молиться. И все мы должны пойти туда». Что думал об ордене Иоанн Павел I, неизвестно — слишком мало он правил. Новый Папа Иоанн Павел II не скрывал своего восхищения матерью Терезой. Как и Павел VI, он выразил его публично во время молитвы на утрене 26 декабря 1979 года: «Я хотел бы вспомнить о множестве людей в этом мире, страдающих от голода. Благослови, Боже, апостольский труд матери Терезы. Дай, Боже, чтобы святость Рождества Христова превратила в радость ее ежедневные тяготы на службе умирающим от голода. Мать Тереза, совершенно отрекшись от себя, всю себя посвятила бедным и лишенным вечной любви. Она непрестанно несет свидетельство о силе братской любви, тем способствуя истинному человеческому и социальному прогрессу. Сестры матери Терезы, как и все инокини, знают, какая радость забывать о самих себе, трудясь для других. Это блаженство всегда и повсюду есть знак Рождества». Верховный понтифик не случайно произнес эту похвалу. У Иоанна Павла II с матерью Терезой много общего: оба родились в странах, где к власти потом пришли коммунисты, оба преданы традиционному католицизму. Вскоре это сходство станет явным и в следующие десятилетия будет проявляться постоянно.

Обычно Нобелевская премия становится венцом жизненного пути. Редко деятельность лауреата после ее получения приобретает новое направление или небывалое прежде значение. Но именно так и произошло с матерью Терезой — исключительной личностью, которая ничего не делала как все. Восьмидесятые и девяностые годы для ее конгрегации стали периодом нового роста; начальница Миссии Милосердия и расширяла, и углубляла ее деятельность.

В начале 50-х она поставила себе задачей помогать беднейшим из бедных — жителям города Калькутты, который избрала для своего апостольского служения. На самом исходе второго тысячелетия она убедилась, что в мире, к несчастью, есть и другие Калькутты, в том числе и в странах, которые считают богатыми. Видя, что на Западе появились «изгои» — те, кого неправильно называют «новыми бедными», — мать Тереза тут же отозвалась и основала в европейских и североамериканских городах приюты, восполняющие бессилие государственной власти или недочеты в работе социальных служб. Тем самым она подошла к крутому повороту в истории конгрегации. Сестры Миссии Милосердия — не только миссионерки, несущие служение в далеких экзотических странах. Сестры в бело-голубых сари трудятся и на Западе с его больной экономикой и кризисом духовных ценностей, а вернее сказать, нетерпимым отсутствием этих самых ценностей.

Так Север, который когда-то горделиво присвоил себе право нести евангельский свет всему миру, сам стал «землей для миссионеров». Впрочем, это не самый удачный термин, если вспомнить о грандиозных геополитических потрясениях, с которыми столкнулась Европа в конце тысячелетия. В течение всего XIX и первой половины XX века Церковь видела, как ее влияние на рабочий класс и другие социальные слои становится все меньше и меньше. В глубоко обмирщенном обществе место традиционной веры заняла вера в идеологию прогресса. После Второй мировой войны многие европейские страны с сильной католической традицией перешли под эгиду Москвы, коммунистическая идеология сформировала систему, все шире распространявшуюся по планете.

Борьба Церкви с коммунизмом долго напоминала попытки плетью перешибить обух. Краковский архиепископ Кароль Войтыла, взойдя на престол святого Петра, совершил настоящую революцию. «Не бойтесь» — эти слова нового первосвященника услышали и за «железным», и за «бамбуковым занавесом». Они дали могучий прилив надежды всем, кто мечтал о свободе и человеческом достоинстве. И в Польше, и во многих других местах Церковь стала движущей силой протеста и сыграла немаловажную роль в том, что советская система через семьдесят лет после своего возникновения пошатнулась, а затем и рухнула.

Деятельность матери Терезы за двадцать лет после получения Нобелевской премии неотделима от духовной реконкисты, вдохновенным архитектором которой был Иоанн Павел II. В этом процессе, все последствия которого еще трудно оценить, начальница Миссии Милосердия была верной помощницей Папы. Два необыкновенных человека инстинктивно нашли друг друга. Оба они горячо веруют, почитают Пресвятую Деву, преданы традиционным церковным ценностям; они так схожи в своей требовательности и жажде деятельности, что Иоанн Павел II даже сделал мать Терезу своей личной посланницей. Она исполняла эту обязанность с тем же стремлением к совершенству, которое всегда ее воодушевляло; почти во всех странах бывшего советского блока она основала свои обители, чтобы не только помогать самым обездоленным, но и нести Евангелие людям, долго оторванным от церковного учения. Албания — родина ее предков, на землю которой она до тех пор не могла ступить, — преподнесла ей глубоко значительный сюрприз, показавший, что жизнь ее — не просто жизнь, что судьба ее символична.

Мать Тереза не из тех, кто почивает на лаврах, которых и не просила. Дело для нее было совсем не в Нобелевской премии. Правда, на сей раз, вопреки глубоко вкоренившейся привычке, она постаралась не забыть медаль и диплом. Что касается чека на 800 тысяч швейцарских франков, его оприходовали и употребили на финансирование различных акций ордена. Денег требовалось очень много, особенно учитывая, что мать Тереза по-прежнему укореняла Миссию Милосердия во всех концах планеты. Все восьмидесятые годы она занималась этим с упорством, которым нельзя не восхищаться и которое красноречиво говорит о ее целеустремленности.

Проводя политику расширения по всем направлениям, калькуттская монахиня часто шла против течения и моды. Так, для Африки восьмидесятые годы можно назвать «потерянным десятилетием». Падение цен на сырье (медь и прочее) и сельскохозяйственные продукты (арахис, кофе, какао) повлекло за собой крах экономики африканских стран и обнищание населения, павшего жертвой конъюнктуры — сами африканцы с неподражаемым юмором говорили, что их «уконъюнктурили». К этому бремени прибавились страшные засухи, эпидемии, голод, гражданские войны, опустошавшие Африку южнее Сахары от Сахеля до Эфиопии и Африканского Рога, а позднее трагически перекинувшиеся и в район Великих озер.

В это время любили говорить об «афропессимизме». Запад начал выводить капиталы и людей с континента, который считали обреченным на крах. Только гуманитарные организации пытались там, где могли, прийти на помощь населению, прежде всего в области продовольствия и здравоохранения. Миссия Милосердия — не гуманитарная организация вроде «Врачей без границ», это монашеский орден. Для матери Терезы Африка была излюбленным полем деятельности. В течение всего «потерянного десятилетия» ее орден все больше укоренялся на континенте. В мае 1980 года она отправилась в Руанду к президенту Жювеналю Габьяримане — убежденному католику — и просила его содействия для помощи бедным, «которые в глазах Господних суть истинно богатые». Архиепископ Кигали монсеньор Венсан Нсенджиюва, очень близкий к главе государства, ускорил приезд сестер Миссии Милосердия в Страну тысячи холмов. Они поселились и в соседней Бурунди, хотя там три обители ордена встречали сильное противодействие местных властей. Правившие там военные плохо относились к Католической Церкви, обвиняя ее в поддержке большинства населения — народа хуту, — оттесненного от власти меньшинством, народом тутси. Сестры много раз получали угрозы от правительства и опасались изгнания.

Главные усилия мать Тереза направила на Эфиопию, ставшую жертвой голода. За неполное десятилетие там было открыто пять обителей, хотя эфиопский режим был марксистско-ленинским. Благодаря финансовой помощи из Европы и Канады мать Тереза в 1983–1984 годах раздала в лагерях беженцев не одну тонну продовольствия и тысячи людей спасла от голодной смерти. Это не прибавило ей популярности в некоторых гуманитарных организациях: ее упрекали в том, что своим появлением и своей помощью она прикрывала массовую депортацию населения, предпринятую властями Аддис-Абебы. Мать Тереза на такую критику не обращала внимания. У нее с этими организациями разное поле деятельности, и она сознательно не считалась с политическими аспектами проблемы. Ей важно было только прийти на помощь несчастным и принести им слово истины.

От этого-то правила она не отступала никогда. Сестры Миссии Милосердия, обосновавшиеся также в Камеруне (с 1981-го), на Мадагаскаре (с 1982-го), в Египте (с 1981-го) и в Марокко (с 1989 года), не ограничивались благотворительными акциями. Они старались также удовлетворить религиозные нужды людей в странах, где катастрофически не хватало духовенства. Именно поэтому в 80-е годы новициаты Миссии Милосердия появились в Таборе (Танзания) и Найроби (Кения). В кенийской столице иезуиты открыли богословский институт для англоязычных и франкоязычных студентов. Он стал истинным питомником духовных кадров, и некоторые из его выпускников решили продолжить свое служение в мужской отрасли конгрегации матери Терезы.

Орден укреплял позиции и на Ближнем Востоке, который по-прежнему раздирали многочисленные конфликты. В 1982 году, в самый разгар войны в Ливане, мать Тереза оказалась в Бейруте: там открывалась обитель Миссии Милосердия. Сестры в равно тяжелых условиях трудились и в христианском Восточном Бейруте, и в мусульманском Западном. Две новых обители открылись в Йемене: в Сане и Таизе. В Таизе братья Миссии Милосердия основали особенно деятельную колонию прокаженных.

Иоанн Павел II, уделявший большое внимание христианским общинам Востока, особенно поощрял деятельность матери Терезы в этом регионе. Восточные христиане часто чувствовали, что в Риме их не замечают или не понимают. Мать Тереза — странствующий посол Папы — своим примером показывала, что это не так. Если было надо, она переступала через какие-то предрассудки. Например, во время конфликта в Персидском заливе, когда большинство государств объединилось против Ирака, виновного в захвате Кувейта, мать Тереза была в числе тех немногих, кто молился, чтобы между Ираком и странами коалиции не началась война. В начале декабря 1990 года она отправилась в Багдад на конференцию религиозных деятелей. Эта поездка пришлась не по вкусу американским католикам, а они давали много денег на ее конгрегацию. Когда же закончилась операция «Буря в пустыне», мать Тереза заботилась об иракском народе, жившем в Ужасных условиях экономической блокады, установленной ООН. Последствия блокады были трагичными: резко выросла детская смертность и число недоедающих среди взрослых. Для Миссии Милосердия открылось новое поле действия. 25 октября 1991 года она открыла в Багдаде, в квартале Карада, приют под названием Дар-аль-Махабха. Для матери Терезы это не было политическим актом. Она полагала, что просто исполняет долг христианки и монахини: «Я поехала в Ирак и убедилась, что там большая разруха. Многие дома в развалинах, есть бездомные старики, много детей, потерявших родителей на войне, многие дети голодают. Вот почему я открыла два приюта: один для пожилых людей, другой для детей — сирот и калек».

Миссия Милосердия приходила и в другие воюющие районы — например, в Латинскую Америку, где действовало множество партизанских отрядов. Среди этих стран Гватемала, Панама, Сальвадор — там сестры особо заботились об индейском населении. Открытие этих обителей также было поощрено Ватиканом, желавшим подорвать влияние «теологии освобождения» на эти христианские народы. Поэтому матерью Терезой были очень недовольны в кругах католиков-прогрессистов: в ней видели особое орудие реставрации церковного догматизма.

Продолжалось и укрепление позиций Миссии Милосердия в Европе: в течение 80-х годов появились новые обители во Франции (Марсель, Париж), Испании (Мадрид), Бельгии (Гент) при особом покровительстве королевской четы, Ирландии. Нобелевская премия мира принесла матери Терезе в Европе подлинную славу: пресса всех направлений наперебой посвящала ей восторженные статьи. Произошло даже нечто неслыханное: мать Тереза приняла участие в специальном выпуске «Теледосье» — одной из ведущих французских телепередач — и произвела там, как говорится на жаргоне, «полный фураж». Задолго до того, как заговорили о «новых бедных», как «изгои» стали предметом научных исследований, а Колюш открыл свои «Столовки сердца», мать Тереза увидела на Западе ужасающую материальную нищету и стала с ней бороться на свой лад.

Но прежде всего она сражалась с духовной нищетой, которую считала намного, намного страшнее. Именно по этой борьбе надо судить о роли матери Терезы в европейском католицизме. В полной духовной гармонии с Иоанном Павлом II она полагает, что после смятения, вызванного Собором, Церковь должна, успокоившись, обрести связь с традиционным учением и своими многовековыми ценностями. Она, конечно, как мы уже сказали, не разделяет позиции монсеньора Лефевра, которому написала несколько писем, оставшихся без ответа, призывая примириться с Римом. Но каждый раз, приезжая в Европу, она пользуется случаем расставить точки над «i».

Больше всего это относится к области семейной и сексуальной нравственности. Мать Тереза целиком разделяет точку зрения Иоанна Павла II и непременно заявляет об этом во всеуслышание. Приехав в Орлеан, она произнесла слово о добрачной невинности: «Если юноша любит девушку, а девушка юношу, это чудесно. Но любите друг друга чистым сердцем. Не могут новобрачные преподнести друг другу подарка лучше, чем непорочное тело и чистое сердце. Будем молиться Пречистой Деве Марии, чтобы сохранить себя непорочными: Матерь Божья всегда будет и нашей Матерью, если мы обратимся к Ней». Не упускает она случая и для того, чтобы заявить о своей принципиальной вражде к аборту. В 1981 году при ее содействии на конференции по жизни и естественному планированию семьи была принята резолюция, смысл которой она кратко выразила так: «Аборт — самое сатанинское дело, какое только может сделать рука человеческая. Мы тратим миллионы на продление жизни стариков и теряем столько молодых жизней, устремленных в будущее. Будем просить Царицу Небесную, чтобы Она истребила в сердцах матерей ужасное желание уничтожить дитя, которое они носят».

Нечего и говорить, что такие заявления вызывают неприязнь в некоторых так называемых левых кругах, где мать Терезу считают реакционером. Она действительно невысоко ценит «прогрессивных» священников, которые, по ее мнению, стыдятся своего священства и забавляются смелыми богословскими конструкциями. Она, например, не понимает, почему на Западе практически перестали исповедоваться, хотя исповедь должна играть важнейшую роль в жизни каждого христианина. «Когда вы почувствуете, что сделали что-то такое, чего не должны были делать, не бойтесь: есть Отец человеколюбец. Бог бесконечно более велик, чем мы можем себе представить. Он установил таинство исповеди, чтобы мы могли хранить свое сердце исполненным любви. Мы идем на исповедь как согрешившие грешники, а уходим как грешники без греха. Мы называем это таинство покаянием, но на самом деле это таинство любви и прощения. На исповеди надо быть простым, как дитя. Если ребенок еще не испорчен и не приучился лгать, он на исповеди скажет все. Вот это я и имею в виду. Исповедь — великое дело любви». 9 октября 1984 года, когда в Риме собралось 6 тысяч священников, она, пользуясь случаем, в энергичных выражениях напомнила им об их долге: «Во время синода я сказала Святейшему отцу: дайте нам святых пастырей. Тогда и мы, сестры, и наши семьи тоже станут святыми. Потому что без священства нет у нас ни Христа, ни отпущения грехов, ни причащения: вот почему так великолепно величие священника. Я на опыте узнала это в Эфиопии. Там во многих местах изгнали миссионеров и закрыли церкви. „А что там с бедными? — спросила я. — Я готова прислать вам сестер“. Мне ответили: приезжайте. Но мы не можем приехать без священников, сказала я. И священники приехали, и церкви опять открылись. Вот почему так необходимо священство, чтобы народ стал святым: потому что через них дается Христос. И нам нужны священники, чтобы научиться жить свято и нести Христа другим».

В продолжение речи мать Тереза особо остановилась на том, каким ей видится служение священства: «Как Слово Отца стало плотью, жило с людьми и живет в людях, так и священник послан нам, чтобы быть живой любовью — любовью Бога к человекам. Священник — это знамение, огнь пылающий, солнце любви Божьей; это озарение, надежда вечной радости. Вот почему он должен быть в полном распоряжении Отца, быть одно с Сыном, выражать всю любовь Отца, Сына и Святого Духа — всем своим поведением, словами и поступками. Ибо ныне Бог любит нас через каждого священника, занимающего место Христово, каждого священника, который есть Христос. Для священника святость — не что-то особенное. Быть святым — его долг, ведь он так близок к Христу. Его слова должны быть святыми, его жизнь должна быть святой, каждое прикосновение его должно быть святым, если он послан для причащения Господу! Только его святость и позволяет Христу жить в нем. Святость священника в том, чтобы жить в совершенном слиянии с Господом, молиться в Нем, трудиться в Нем, быть в Нем единым с Отцом. Вот что такое его святость. Ее не сравнить ни с какой иной; только с самим Иисусом Христом священник может сравниваться — соревноваться в святости: он должен так слиться с Господом Иисусом, чтобы Господь жил в нем и Отец любил весь мир через него».

Все эти заявления прямо продолжают мысли Иоанна Павла II. Поэтому понятно, почему между Папой и калькуттской монахиней установились такие чрезвычайно дружеские отношения. Не случайно в декабре 1979 года он отозвался о ней с такой трогательной похвалой, а затем со страстным восхищением следил за ее деятельностью. И уж конечно не случайно, что по случаю пастырского визита в Индию Иоанн Павел II решил 3 февраля 1986 года посетить Нирмал Хридая. Для него это стало поводом опять выступить с проникновенной речью в честь дела Миссии Милосердия: «Нирмал Хридая — место надежды, дом, воздвигнутый отвагой и верой, дом, где царит любовь. В Нирмал Хридая таинство человеческого страдания встречается с таинством веры и любви. И при этой встрече задаются самые глубокие вопросы человеческого существования. Тело, преисполненное боли, и дух восклицают: „Почему? Зачем нужно мое страдание? Почему я должен умереть?“ И ответ на это — чаще всего без слов, но в добре и сострадании — полон истины и веры. „Я не могу дать полный ответ на все твои вопросы, не могу уничтожить твое страдание. Но в одном я уверена: Бог любит тебя вечной любовью. Ты для него драгоценен. И я люблю тебя в Нем, ибо в Боге мы поистине братья и сестры“. Нирмал Хридая провозглашает глубочайшее достоинство каждого человека. Нежная забота, которой здесь окружены постояльцы, свидетельствует об истине: ценность человека не измеряется его полезностью, его способностями, его здоровьем или немощью, его возрастом, ни вероисповеданием, ни расой. Человеческое достоинство исходит от Бога, Творца нашего, сотворившего нас по Своему образу и подобию. Никакие лишения, никакие страдания не могут умалить это достоинство, ибо в очах Божьих мы всегда драгоценны. Апостол Иоанн сказал: „Дети мои! станем любить не словом или языком, но делом и истиною“ (1 Ин 3, 18). Пусть же эти слова апостола станут истиной для каждого из нас. Пусть отважная любовь и живая вера, которую мы нашли в Нирмал Хридая, и нам внушат ту же любовь делом и истиною».

Во время этого визита Папа имел возможность поговорить со многими больными Нирмал Хридая, и все они заметили его особенное волнение. Он постарался выразить это волнение в молитве, сказанной им в заключение визита: «Здесь, в доме скорби, в месте, где любовью приносится утешение болящим и умирающим, молитвенно возносим к Тебе наши сердца и помыслы. Знаем, что Ты всегда рядом с разбитыми и оставленными сердцами, со всеми немощными и страждущими. Отче многомилостивый, благослови умирающих, благослови тех, кто вскоре увидит лицо Твое. Верим, что Ты сотворил смерть вратами в жизнь вечную. Боже, начало всякой силы, сохрани и покрой тех, кто ходит за больными и помогает умирающим. Поддержи их в усилиях принести ближним утешение и исцеление. Сотвори их и впредь лучезарным знамением любви Твоей преображающей, Господи жизни и Основание надежды, излей многие Твои милости на всех, в этом месте живущих, трудящихся и умирающих. Аминь».

Неделю спустя за Иоанном Павлом II последовал первосвященник англиканской церкви, монсеньор Ранси, архиепископ Вестминстерский. Его визит послужил символом стремления матери Терезы к экуменизму и необычайной красоты ее образа. Эта красота не оставляла безучастными сильных мира сего, даже нехристиан. Вот случай, который хорошо это иллюстрирует. В 1983 году власти Бангладеш пытались провести законопроект о контроле над всеми финансовыми субсидиями из-за рубежа. Если бы закон был принят, все средства на благотворительные цели в Бангладеш поступали бы под контроль государства, которое их и распределяло бы. Это была очень опасная мера, если вспомнить, как процветают в странах «третьего мира» коррупция и непотизм. В деятельности матери Терезы это было бы серьезной помехой, и она была не согласна подчиниться новому указу.

Поэтому в январе 1983 года она срочно приехала в Дакку, пришла к президенту Эршаду, и между ними состоялся такой разговор: «Если этот закон будет принят, я вывезу всех своих сестер из страны. Нет, матушкаа, это я вам категорически запрещаю!»

Чтобы убедить президента, насколько обоснованно ее упорство, начальница Миссии Милосердия провела его по своим приютам в Дакке. Вернувшись к себе во дворец, глава государства произнес: «Я никогда не думал, что здесь, в городе есть люди в таком ужасном положении!» Надо ли говорить, что законопроект даже не был поставлен на голосование.

В течение 80-х годов Миссия Милосердия все прочнее укоренялась и в Азии, открывая новые обители в Индии (в частности, в Бихаре), Гонконге (приют для престарелых), на Филиппинах (несколько обителей и новициат в Маниле), на Тайване, в Южной Корее, наконец, в Японии, куда мать Тереза должна была приехать в марте 1987 года, но не смогла из-за болезни. До сих пор все обители, основанные в Азии, принадлежали деятельной отрасли конгрегации. Мать Тереза была против того, чтобы на этом континенте подвизались сестры-созерцательницы: «В Индии мы не будем устраивать созерцательных обителей, здесь люди к этому не готовы. В Америке — да, но не здесь». Заявление по меньшей мере необычное: ведь Индия — родина высочайшей духовной культуры. Но у начальницы ордена хватило сил признать, что здесь она допустила ошибку. В 1985 году по завещанию она вступила во владение домом в Чинсурахе, в тридцати километрах от Калькутты. Там-то 19 марта 1987 года и открылся первый монастырь Сестер Слова Божьего, для которого без труда нашли желающих, привлеченных жизнью, посвященной как молитве, так и деятельности. По словам одной из кандидаток, «мать Тереза посылает нас говорить о вещах духовных с людьми, которых мы встречаем на улицах и в ее приютах. Обычно инокини, избравшие молитвенную жизнь, этого не делают. Но мы хотим знать, подходят ли и Для нас харизматические понятия матери Терезы, которыми живут ее деятельные сестры. Мы думаем, что подходят. Мать Тереза говорит еще, что сестры и братья как две ноги Иисуса Христа на пути, начертанном Отцом, Христа, идущего к душам, ищущим Бога. Мы живем новым опытом. Именно мы должны показать, что он принесет плоды, что он соответствует нашему времени». Вообще же в Индии Миссия Милосердия в это время больше всего занималась прокаженными. В восьмидесятые годы братья Пьер и Раймон Жаккары открыли лепрологический центр в Шантинагаре. Они узнали, что есть ортопедические аппараты, благодаря которым больные могут почти нормально передвигаться и, таким образом, легче находить себе место в обществе. Клиника имела такой успех — более 700 процедур в год, — что вскоре братьев позвало и йеменское правительство, чтобы они и там устроили подобное заведение.

В 1990 году мать Тереза, к своей великой радости, открыла в Калькутте комплекс зданий для разных благотворительных целей. Правительство сдало ей за чисто символическую арендную плату одна рупия в год незастроенный участок в городском районе Тенгра. Подписывая договор, мать Тереза особенно настаивала, что участок приобретается в аренду, а не в собственность: «Очень хорошо, что собственником этой земли остается правительство. Ведь если потребуется чинить дорогу, платить будет оно». Большое благотворительное учреждение завелось само собой. Один местный бизнесмен финансировал строительство нескольких одноэтажных домов. Многоэтажных строить не стали, чтобы инвалиды и немощные могли свободно перемещаться по поселку. В каждом доме разместился особый центр: здесь принимали наркоманов, трудных подростков, бывших заключенных, умственно отсталых, физически недоразвитых и недоедающих детей.

Как мы уже сказали, в начале 50-х годов мать Тереза вопреки предрассудкам общества занялась прокаженными. Такую же свободу мысли ей пришлось проявить и в восьмидесятые годы, идя на помощь жертвам проказы XX века — СПИДа. Эта болезнь вызвала настоящую панику, а у многих — отторжение. В некоторых больницах санитарки отказывались ухаживать за больными СПИДом, ходили самые нелепые слухи о способах передачи болезни.

Мать Тереза так описывает первых больных: «Вид их ужасен: бледные, изнуренные, понемногу угасают с каждым днем. Сестры, ухаживая за ними, должны выполнять рекомендации врачей: подходить к ним только в перчатках». Она стала трудиться ради них, но говорила, как всегда, без обиняков. Ее упрекали, что она считает СПИД Божьей карой. И действительно, поначалу эта болезнь поражала гомосексуалистов и наркоманов — тех, чья жизнь находится в разительном противоречии с церковными заповедями. И традиционалисты тотчас заговорили о том, что это Божья кара за всеобщее развращение нравов.

По просьбе федеральных и муниципальных властей в США, мать Тереза открыла приюты для бездомных больных СПИДом в Нью-Йорке, Вашингтоне, Лос-Анджелесе и Сан-Франциско. В Нью-Йорке первый из них открылся в бывшем доме священника в самом центре Манхэттена, на Вашингтон-стрит. В доме четыре этажа, каждый из которых носит свое имя: первый — Христа Вседержителя, второй — Святого Иосифа, третий — Непорочного Сердца Девы Марии, четвертый — Сердца Иисусова. Больные живут в двухместных комнатах. На стене каждой комнаты — молитва, сложенная матерью Терезой:

Приведем свидетельства простых больных, которые без матери Терезы остались бы на улице. Вот, к примеру, некто по имени Том, бывший наркоман, заразившийся при переливании крови. Попав в нью-йоркский приют, он начал новую жизнь: «Без этого печального опыта я вряд ли нашел бы Бога. Здесь и другим людям нужна радость, которая дана мне. Но я к ней пришел через годы страданий. Теперь стоит мне только встать на колени и помолиться — и я чувствую, что живу. Это самое чудесное чувство на свете. Я готов кричать о нем с высокой крыши». Главное его чувство — благодарность, и он пытается сделать так, чтобы и товарищи его разделили: «Пора вам что-нибудь и вернуть Богу, хотя бы только молитву. Не отчаивайтесь. Говорите с Христом внутри вас. Только в Нем выход. От Него вы получите любое чудо. Вы сможете вытерпеть свои страдания, потому что разделите их с Христом. Я уже видел многих умирающих. В последний момент они обращаются к Богу. Они говорят: „Господи, помилуй меня!“ И Господь наконец дает им мир». Пусть каждый смотрит на ту сторону медали, которая больше подходит его эмоциям — лишь бы его взгляд соответствовал истине и действительности. В конце концов, заметят иные, в калифорнийских приютах такие же правила, как в Нирмал Хридая, а там никто никогда не жаловался, что нет телевизора и алкоголя… Скажем о главном: мать Тереза одна из первых нашла правильную меру в отношении к этому бичу и поспешила на помощь тем, кто из-за болезни потерял работу и кров. Это совсем, совсем не мало. И здесь, как и во многом другом, она сумела приноровиться к требованиям дня.

Может быть, длинный перечень дел, начатых матерью Терезой, показался читателю скучным. Конечно, читая эти строки, он хотел бы узнать побольше о самой матери Терезе — о каких-нибудь чертах характера, об историях, из которых потом складываются легенды. Но именно все это мать Тереза из смирения и самоотречения никогда не признавала. Нобелевская премия мира не изменила ее отношения к масс-медиа. Она, правда, соглашалась говорить с ними о своей конгрегации, но упорно молчала о себе. Гонджа Бояджиу как будто перестала существовать. Осталась лишь натоятельница Миссии Милосердия, которая важна и интересна лишь в той мере, в какой остается смиренной и верной ученицей Христовой. Кроме Жаклин де Деккер и отца Ле Жоли, которые дали обет ничего не разглашать, никто не мог сказать, что близко знал мать Терезу. Своим биографам Десмонду Мойргу и Монике де Уэртас она тоже не рассказала ничего личного.

Мать Тереза слилась со своим делом; его история — это ее история. Как ни парадоксально, от этого только крепнет харизма «матушки», как ее почтительно называют сестры, и их почитание трудно понять непосвященному. Это, конечно, отнюдь не идолопоклонство. Думать так — значит заблуждаться насчет характера отношений между сестрами Миссии Милосердия и ее главной начальницей. Но она в своей конгрегации вездесуща, деятельно управляет ею и отнюдь не довольствуется почетными обязанностями. Через переписку она постоянно связана со своими сотрудницами и все более многочисленными сотрудниками во всех концах света, а в каждом своем путешествии встречается с ними. Никакое дело не начинается, если не утверждено ею. И часто это утверждение принимает форму необходимой помощи. Ведь особые отношения матери Терезы с сильными мира сего позволяют ей преодолевать многие преграды и побеждать многие трудности. Вот почему она без ханжества приняла Нобелевскую премию мира. Мать Тереза и раньше имела немалое моральное влияние на международной арене. Но после награды ее авторитет неизмеримо возрос. Нельзя было отказать лауреату Нобелевской премии в том, в чем можно еще было отказать простой настоятельнице монашеского ордена. С тех пор мать Тереза разговаривала с главами государств и правительств на равных и, если они сами не просили ее помощи, не стеснялась звонить им или идти к ним.

Хрупкий силуэт матери Терезы стал привычным в президентских дворцах всего мира. Ее видели и на крыльце Елисейского дворца и на лужайке Белого дома, но это никогда не были Устные визиты, а всегда рабочие. Калькуттская монахиня умело ткала из них ткань связей, которые могут оказаться полезными. У нее была записная книжка с адресами могущественных людей, благодаря которой она в нужный момент могла напомнить о себе своим собеседникам и потребовать от них невозможного. Ее встреча с супругами Рональдом и Нэнси Рейган в 70-е годы, когда Рональд был еще губернатором Калифорнии, вызвала скрежет зубовный у иных американских католиков. Но много позже она принесла плоды. В 1983 году, когда голод свирепствовал в Эфиопии, мать Тереза сняла трубку, позвонила бывшему губернатору, который стал уже президентом США, и попросила его помочь с транспортом для доставки продовольствия в Аддис-Абебу. Что с того, что режим в Эфиопии был марксистско-ленинским, а американский президент — глашатаем борьбы с «империей зла», коммунистической системой? Мать Тереза от обоих получила то, что было для нее важнее всего: возможность прийти на помощь людям, умиравшим от голода, людям, спасти которых от верной смерти могла только международная помощь.

Забота о пользе дела приводила ее и к тому, что она не кривила губы, работая с кое-какими режимами, шла на то, что иные зовут компромиссом. Например, недруги повсюду распространили ее фотографию вместе с Жаном Клодом Дювалье — диктатором Гаити, правившим, опираясь на свою личную гвардию, страшных «тонтон-макутов». И действительно мать Тереза согласилась приехать с официальным визитом в Порт-о-Пренс и принять награду его правительства. У нее это была не первая награда и не последняя. В интервью, опубликованном в гаитянской газете, напечатано даже несколько добрых слов о «дювальеризме», но, впрочем, нельзя проверить, действительно ли она выразилась именно так, как это изобразил журналист. В прекрасных отношениях она была и со многими африканскими правителями, из которых далеко не все могли, мягко говоря, быть примером беззаветного служения народу. Например, президенту Руанды Жювеналю Габьяримане искренняя католическая вера нисколько не мешала устроить настоящую расовую дискриминацию национального меньшинства — народа тутси. При всем при том мать Тереза — именно потому, что воздерживалась от всяких политических высказываний и поддерживала с неприятными режимами совершенно честные, без всякой задней мысли отношения — смогла открыть на Гаити и в Руанде обители, деятельность которых многим помогла в нужде и скорби. На таких весах и нужно вешать критику в ее адрес иных прекрасных душ. Впрочем, они забывают отметить, что и в 80-е, и еще более в 90-е годы все больше расширялась ее деятельность в странах Восточного блока, хотя не было никаких предпосылок, чтобы властям этих стран, которые в данном случае сами звали ее, потребовалась ее помощь.

В начале восьмидесятых годов, на открытии обители в Гонконге, матери Терезе пришлось встретиться с одним китайцем из Китайской Народной Республики. Он спросил ее не без лукавой мысли: «Кто такой для вас коммунист?» Монахиня ответила: «Такой же человек, как и все». Для нее это было самоочевидно. Невозможно подозревать, что она сказала это нарочно, из дипломатии или такта. Она никогда не заботилась о риторике и говорила то, что хотела сказать, даже если это кому-то было неприятно. Но для тех, кто хорошо ее знал, этот ответ был достаточно удивителен. Вообще-то начальница ордена Миссии Милосердия не носила в сердце коммунистическую идею. Ей было небезызвестно, что коммунизм из себя представляет и какую роль он прямо или косвенно сыграл в ее собственной жизни. Безусловно, решение остаться в Индии после Второй мировой войны и объявления независимости ее новой родины для нее было следствием «призыва в призыве», услышанного 10 сентября 1946 года. Но принять его было гораздо легче потому, что Тереза потеряла всякую надежду когда-нибудь вернуться в родной город Скопье или поселиться на родине предков — в Албании. В 1945 году Югославия стала «народной республикой» под довольно суровым управлением маршала Тито и вошла в орбиту Москвы. Даже после ссоры Тито со Сталиным в 1948 году она оставалась страной социалистического лагеря, и на монахов там смотрели косо. Кроме того, мать Тереза принадлежала к албанскому меньшинству в Македонии, а оно находилось под особым надзором федеральных властей, обвинявших албанцев в сепаратистских настроениях. Матери Терезе — монахине, родившейся в буржуазной семье албанских националистов, — не было место в Югославии при Тито, а тем более в Албании при Энвере Ходже. Этот коммунистический лидер, символ сопротивления итальянским завоевателям, в 1945 году пришел к власти, изгнав сторонников короля Ахмеда Зога I, у которого одно время служил адъютантом брат матери Терезы Лазарь. Фанатический сторонник культа личности и сталинизма, Энвер Ходжа принес свою страну на алтарь самого жестокого коммунизма. Как противник «советского ревизионизма», он взял сторону Пекина, а в 1967 году запретил в своей стране любую форму религиозной жизни и практики. Это было лишь завершением долгого процесса: еще в 1945 году на имамов и священников обрушились тяжелые полицейские репрессии и многие из них пополнили население албанского гулага. Лазарь вместе с миллионами других албанцев бежал в Италию, и было совершенно непонятно, как могла бы его сестра, если бы захотела, получить разрешение поселиться в «стране орлов».

Таким образом, возникновение коммунистических режимов в Восточной Европе, в том числе на Балканах, обрезало корни матери Терезы, и совершенно понятно, что она недружелюбно относилась к этому типу власти, со всей силой осужденному Пием XII. При всем при том она не могла не считаться с сильным влиянием коммунистической партии в Западной Бенгалии вообще и в Калькутте — столице индийского рабочего движения — в частности. Один из ее лидеров Джойси Боту стал премьер-министром штата и долго оставался главным лицом в бенгальской политике. Матери Терезе часто приходилось говорить с ним, прося у него помощи по многим вопросам.

Надо сказать, отношения между монахиней и премьер-министром сильно напоминали полуприятельские, полувраждебные отношения Пеппоне и Дона Камилло. О нет, будьте спокойны, дело, конечно, не доходило до потасовок и затрещин. Мать Тереза и Джойси Боту, уважая друг друга, вскоре отыскали для себя modus vivendi. Впрочем, и бенгальский коммунизм сильно отличался от советского или китайского. В тропиках марксизм-ленинизм давал много послаблений. Взять уже одно то, что мать Тереза так долго осуществляла свое служение в штате, которым управляла коммунистическая партия! Так она смогла увидеть, что между теорией и практикой бывает бездна. Победа коммунистов на выборах в Западной Бенгалии ничего или почти ничего не изменила. Нирмал Хридая не пустел, нищих меньше не стало. На унылых улицах Калькутты по-прежнему умирали с голода. При всей доброй воле людям не удавалось построить рай на земле.

Но мать Тереза не могла предвидеть грядущих колоссальных геополитических потрясений, ареной которых планета стала в конце 80-х — начале 90-х годов. За несколько лет коммунистическую систему сдуло, как перышко, границы, начерченные в Ялте, были стерты с карты, и образовались новые государства. Малькольму Маггериджу — автору первого фильма о матери Терезе — было чем восхититься. Мы вспомнили его не случайно. Этот превосходный профессионал — телевизионщик с ВВС долго был одним из самых известных попутчиков крохотной коммунистической партии Великобритании, убежденным марксистом-ленинцем, знаковой фигурой среди английских левых радикалов. Снимая фильм о калькуттской монахине, он бы, конечно, сильно рассмеялся, если бы кто-то сказал ему, что он сделает на Рождество 1982 года.

А в этот день Малькольм Маггеридж, воспитанный в англиканской церкви, а позже перешедший в коммунистическую, вместе со своей женой Китти обратился в католичество. Это был итог долгого духовного пути, начатого в трущобах Калькутты в конце 60-х годов, и мать Тереза при его начале стояла отнюдь не в стороне. Тогда в Великобритании его переход в католичество наделал много шума и вызвал немало отзывов, подчас весьма нелестных, о новообращенном.

Для начальницы Миссии Милосердия обращение Маггериджа было несомненным знамением Божьим. Оно укрепляло ее в мысли, что Запад, лихорадочно ищущий новых духовных истоков, опять становится территорией миссионерства. Для многих молодых и не очень молодых людей жажда бунта и справедливости уже не могла выражаться в принятии идеологических систем прогресса, потерпевших крах или давших чудовищные порождения.

Будучи во Франции, в Тэзе, мать Тереза, хорошо осознав это явление, выразила его суть в тексте, написанном совместно с братом Роже — другой выдающейся личностью в духовной жизни XX века. Эти несколько фраз актуальны и поныне:

Этот диагноз справедлив и для Запада, и для Востока. Мать Тереза знала, что на Востоке нужда в Боге особенно остра и утолить ее надо как можно скорее. Открыть обители в странах так называемого советского блока было ее заветной мечтой, хотя долгое время она казалась едва ли осуществимой. Впрочем, она запустила несколько пробных шаров. Прежде всего она подумала о слабом звене системы — своей родной Югославии, которую раскол с Москвой уберег от крайностей сталинизма. Был и другой хороший признак: в Отношениях между Белградом и Дели барометр всегда показывал «ясно». Обе страны играли ключевую роль в Движении неприсоединения, стояли, если можно так выразиться, у его купели на конференции в Бандунге 1956 года. Отношения Тито с Неру, а затем с Индирой Ганди были самыми дружескими. Мать Тереза — гражданка Индии и уроженка Югославии — могла быть мостом между этими странами. Она была католической монахиней, но это уже не было серьезным препятствием. С течением времени режим Тито стал значительно либеральнее, и антирелигиозные кампании, никогда, впрочем, не имевшие там серьезного успеха, давно прекратились.

В середине 70-х годов мать Тереза получила разрешение открыть обитель своего ордена в Загребе — в Хорватии, где преобладает католическое население. В 1977 году она отправилась в Югославию на ее открытие. Через полвека после отъезда на чужбину мать Тереза с волнением увидела родную балканскую землю. У нее не было времени заехать в Македонию, но благодаря своему визиту она завязала превосходные отношения с югославским епископатом и верующими. Католики Загреба даже подарили ей санитарную машину, и вскоре она уже рулила по улицам Калькутты, отвозя умирающих в Нирмал Хридая.

После 1979 года почетный статус нобелевского лауреата позволил матери Терезе легче разговаривать с коммунистическими руководителями тех стран, где она хотела бы появиться со своей конгрегацией. Лауреату Нобелевской премии было труднее отказать там, где отказали бы простой монахине. Это надо учитывать, оценивая то, что в марте 1981 года Восточная Германия разрешила Миссии Милосердия открыть обитель в Восточном Берлине. ГДР была известна догматической строгостью, и Эрих Хонеккер явно тщательно взвесил все последствия такого жеста. Он знал, что сестры будут просто ухаживать за больными и бездомными, не предпринимая никаких политических действий. Таким образом, их можно было пустить без всякой опасности и даже с пользой — показать при случае, что в ГДР существует свобода религии.

Китайцы, еще более непреклонные в отношении марксистского учения, тоже не отрицали возможность появления в бывшей Срединной империи сестер Миссии Милосердия. Мать Тереза уже основала обители у самых дверей Китая, в Гонконге и Макао — британской и португальской территориях. Но через «бамбуковый занавес» проникнуть долго не удавалось. Наконец в апреле 1984 года мать Тереза смогла написать статс-секретарю (своего рода премьер-министру Ватикана) кардиналу Казароли: «Мы постараемся попасть в Китай». Контакты с Пекином калькуттская монахиня завязала через китайского посла в Дели, который отправил своему начальству весьма хвалебный отзыв о деятельности Миссии Милосердия в Индии. В 1985 году контакты стали настолько тесными, что мать Тереза вместе с бывшей настоятельницей обители в Макао сестрой Дороти смогла отправиться в Пекин, где ее официально принял Дэн Сяопин.

Он познакомил начальницу ордена со своим сыном — инвалидом и директором приюта для инвалидов. Мать Тереза и сын нового бесспорного лидера КНР легко нашли общий язык. Они говорили как коллеги: ведь оба трудились, чтобы облегчить страдания несчастных. На мать Терезу результаты, которых добился молодой человек, произвели большое впечатление. Она сказала ему: «Вы чудесно работаете — это поистине Божье дело». Верный партийной линии, собеседник отчеканил: «Я не верю в Бога. Я коммунист», — и услышал в ответ: «Это не важно. Ваше дело милосердно, и вы его делаете ради Бога». На прощание она как бы по привычке сказала, что будет молиться за своего собеседника и просила молиться за нее. Молодой человек думал, что ответил очень находчиво: «Чтобы молиться, надо верить». Но мать Терезу этим было не смутить — она отпарировала: «Наоборот, чтобы. верить, надо молиться. Начните понемногу молиться, и вы поймете, что Бог вас слышит. А раз Он вас слышит, значит, Он есть».

Дэн Сяопин не входил в богословские тонкости, достойные Паскаля, однако не возражал против появления Миссии Милосердия в Китае. Но переговоры матери Терезы с китайскими властями продвигались медленно: она столкнулась со сложными проблемами. В Китае была католическая община, насчитывавшая около миллиона членов. Но в 1949 году после победы Красной Армии Мао Цзэдун изгнал иностранных миссионеров и задумал создать «Патриотическую Церковь», не подчиняющуюся Риму, поскольку Пий XII осуждал коммунизм. Сотни священников и епископов, оставшихся верными Ватикану, были арестованы и отправлены в лагеря перевоспитания. Многие храмы и монастыри были закрыты, а богослужение во время культурной революции не поощрялось, чтобы не сказать запрещалось. Большинство священнослужителей, добровольно или насильно подчинившихся властям, стали жертвами культурной революции, а немногих спасшихся Ватикан не признавал.

Приглашая мать Терезу, китайские власти хотели сделать скромный шаг навстречу Риму, но если не по форме, то по сути были крайне несговорчивы. Миссии Милосердия в Китае дозволялось заниматься лишь чисто социальными задачами, но никак не религиозным апостолатом. Далее, от них требовалось носить не бело-голубые сари, а китайскую одежду. Наконец, следовало решить вопрос о священниках — духовных наставниках сестер. Мать Тереза настаивала, чтобы в каждой обители был священник и сестры могли причащаться ежедневно: «Я сказала им, что в какую бы то ни было страну меня должен пригласить епископ, а для духовных нужд моих сестер необходимо найти священника. Это потребует времени». Ведь для матери Терезы и речи не было, чтобы прибегнуть к услугам священника «Патриотической Церкви», которую Рим считал безблагодатной. В то же время Пекин не мог официально принять священников, признанных Римом: они могли бы попытаться восстановить авторитет Церкви среди китайских католиков и войти в контакт с немногими живыми представителями местного духовенства. После долгих споров нашли, наконец, компромисс: один из братьев мужской отрасли ордена, приняв рукоположение, приезжает вместе с сестрами, но обязуется проповедовать и служить только для них. Эту новость 19 января 1988 года матери Терезе сообщил монсеньор Генри Де Соуза. В Сеуле на конференции азиатских епископов калькуттский архиепископ встретил нескольких прелатов, возвращавшихся из Китая с уведомлением, что препятствий для приезда матери Терезы больше не существует. Но она по-прежнему настаивала на строгом соблюдении норм канонического права. Ее должен был пригласить в Китай местный епископ, состоящий в общении с Римом, а такого на тот день все еще не было.

В том же году мать Тереза, которой мало было Китая, возобновила знакомство с Фиделем Кастро. Она встречалась с ним около двадцати лет назад во время одного из, многочисленных визитов кубинского лидера в Индию. В детстве бородач с сигарой получил у иезуитов серьезное религиозное образование и сохранил если не ностальгию по тем временам, то много дорогих воспоминаний о них. Он подробно говорил об этом в многочасовых интервью доминиканцу из Сан-Паулу брату Бетто. Тот составил из них книгу, вышедшую в 1985 году и ставшую бестселлером: «Фидель и религия. Разговоры с братом Бетто». Через этого монаха мать Тереза в начале 1986 года и получила приглашение на Кубу.

Она приняла это приглашение, несмотря на дружбу с Рональдом Рейганом — сторонником блокады острова во всех формах. Для нее важно было нести слово Божье всюду, где возможно: и в Майами, и в Гаване. Встреча с команданте стала блестящей схваткой двух сильных личностей, уверенных в своей правоте:

— Матушка, если вы хотите открыть обитель на Кубе — добро пожаловать. Но я должен вам сразу сказать: на Кубе бедных нет. У всех есть то, что им нужно.

— Но не может не быть несчастных людей, которым нужны утешение, дружба, внимание. Просто мы будем трудиться не совсем так, как в других местах, вот и все.

— На Кубе нет бедных. Ваши сестры не будут раздавать здесь еду.

В конце беседы мать Тереза сказала: «Молитесь обо мне, и я о вас буду молиться». Кастро ответил: «Я буду молиться, чтобы мать Тереза открыла обитель на Кубе». Это и произошло 7 октября 1986 года к великой радости местного духовенства, которое не без резона увидело здесь признак нормализации отношений с властью, прежде весьма конфликтных.

Оставался Советский Союз — цитадель мирового коммунистического движения. Там положение было намного сложнее. Во-первых, всем исповеданиям свобода в СССР отмерялась по чайной ложке. Большинство культовых зданий было конфисковано, отправление обрядов не поощрялось. Духовенство всех религий находилось под строжайшим надзором КГБ и должно было постоянно выступать с заявлениями о лояльности. Во-вторых, была и трудность особого рода. Католики в России всегда были меньшинством, поскольку при обращении в христианство она выбрала православие — не Рим, а Византию. Впрочем, католические приходы существовали в странах Балтии, особенно в Литве, и на Западной Украине. Украинские католики были униатами — католиками восточного обряда, принадлежавшими к Украинской Греко-Католической Церкви, в 1596 году под давлением польских оккупантов присоединившейся к Риму, подписав в Брест-Литовеке декларацию об унии. Но в 1946 году, когда Западная Украина была аннексирована Советским Союзом, Собор, в котором не участвовал ни один католический епископ, выступил с просьбой о роспуске Греко-Католической Церкви и присоединении к Московской православной патриархии. Представляя себе ситуацию, легко понять, что просьба была исполнена, а несогласные арестованы. Последний католический епископ на Украине митрополит Слипый много лет провел в тюрьме, после чего в 1963 году был изгнан из СССР. В европейской части Союза, не считая Балтии, осталось всего два действующих католических храма (в Москве и в Ленинграде), предназначенных для дипломатического персонала.

Таким образом, говорить, что мать Тереза в СССР была желанным гостем, было бы преждевременно. И действительно, только с началом «перестройки» и «гласности» после прихода к власти Михаила Горбачева в 1985 году удалось завязать первые слабые контакты между Миссией Милосердия и советскими властями. Они имели возможность осведомиться о деятельности конгрегации в странах, находившихся под русским влиянием. Прежде всего, это была марксистская Эфиопия, где мать Тереза открыла почти десяток обителей и поддерживала прекрасные отношения с «красным негусом» генералом Менгисту Хайле Мариамом, за что ее критиковали некоторые международные гуманитарные организации на Западе. Эти безупречно добродетельные люди считали, что своим присутствием и работой мать Тереза прикрывает массовые депортации сельского населения, организованные эфиопскими властями. Так или иначе, калькуттская монахиня проявила там осторожность и выдержку, благодаря которым стала желанной собеседницей и для советских лидеров.

Верные своей традиционной тактике малых шагов, первоначально они действовали через негосударственные организации, полностью контролировавшиеся КПСС и КГБ, но формально автономные. В 1987 году Советский комитет защиты мира присудил свою премию фильму «Мать Тереза», снятому Энн и Яном Петри в 1985 году. По этому случаю монахиню пригласили быть в Москве на вручении премии с 20 по 24 августа 1987 года. Программа визита включала также краткую остановку в Небрате — поселке под Киевом, где жили переселенцы из города-мученика Чернобыля, жертвы страшной ядерной аварии. Узнав об этой катастрофе, мать Тереза сразу же написала Горбачеву письмо с просьбой послать своих сестер для помощи пострадавшим. Ответа на письмо она не получила, но в высших кремлевских сферах ее поступок оценили.

Первый визит в Советский Союз был простым знакомством. Когда монахиню спросили, возможно ли открытие обителей ее ордена в России, она ответила загадочно: «Я бы хотела подарить своих сестер русскому народу». Власти же ограничились официальным заявлением Комитета защиты мира: «Поскольку просьбы открыть учреждения Миссии Милосердия в СССР не поступало, она не могла быть ни удовлетворена, ни отклонена». Все это были дипломатические игры. Время, чтобы католические монахини, к тому же иностранки, официально осуществляли миссию в СССР, еще не пришло. Но положение быстро менялось, поскольку сторонники жесткой линии отстранялись от руководства. В конце 1987 года Михаил Горбачев негласно сообщил матери Терезе, что в 1988 году она сможет открыть первый приют в Москве. Первоначально открытие предполагалось в мае, потом отложено до 16 декабря. Мать Тереза с четырьмя сестрами приехала на него, показывая, какое значение придает этому событию.

Впрочем, конгрегация в СССР начинала скромно. Власти передали в ее распоряжение три комнаты в одной из столичных больниц. В двух комнатах устроили палаты, третью превратили в часовню. Мать Тереза проследила, чтобы в этом крохотном помещении всегда были выставлены Святые Дары. Власти не противились, но была договоренность, что больные хотя бы поначалу не будут допускаться в капеллу. Когда мать Тереза была еще в Москве, пришла весть о страшном землетрясении, поразившем советскую Армению. Монахиня тотчас села в самолет и полетела в Ереван, где ее ждал заместитель председателя армянского Комитета защиты мира. Она встретилась с патриархом (католикосом, как его называют армяне) и отправилась на развалины, где уцелевшие пытались спасти хоть какие-то пожитки. Увидев масштаб разрушений, мать Тереза тут же предложила советскому премьер-министру г-ну Рыжкову вызвать четырех сестер со священником; это предложение было немедленно принято. В такой нужде было не до идеологических предрассудков. Кроме того, приезд матери Терезы на место катастрофы, о котором тут же сообщили все СМИ, способствовал огромному движению солидарности с этой маленькой кавказской республикой — одна только армянская диаспора, при всей своей влиятельности, этого не добилась бы. Конечно, не без учета всего этого матери Терезе год спустя позволили открыть в СССР еще две обители. В 1992 году их было десять — Советский Союз назывался уже Россией.

Советский блок рушился, и мать Тереза открывала приюты в каждой стране, соглашавшейся принять ее: на родине Иоанна Павла II в Польше, в Чехословакии, Венгрии, в Румынии после падения Чаушеску. Но для матери Терезы все это стоило гораздо меньше истинного чуда, случившегося на земле ее предков, в Албании. Уже в июле 1989 года она впервые в жизни смогла поехать на свою историческую родину по приглашению Рамиза Алии, сменившего Энвера Ходжу во главе компартии и страны. Ее с большой помпой встретили сам премьер-министр, министр иностранных дел Рейс Малиле и председатель Национальной ассамблеи Петро Доде. Чтобы избежать недоброжелательства сторонников жесткой линии, монахине пришлось встретиться со вдовой диктатора и возложить цветы на его могилу. Тем, кого этот жест удивил, она ответила: «Я хотела показать, что для нас со смертью не все кончается».

На самом деле привязанность матери Терезы к Албании в основном культурная и эмоциональная, знак дочернего почтения к памяти отца, павшего жертвой своих убеждений. Эта привязанность никогда не выражалась в каком-либо одобрении действий албанских националистов. В конце жизни мать Тереза имела радость увидеть возрождение католического культа в стране, которая была объявлена первой в мире страной без Бога. Столкнувшись с растущим протестом народа Рамиз Алия был вынужден отступить от устаревших догм и в ноябрей 1990 года объявил, что богослужебные здания снова будут открыты.

Церкви и мечети, конфискованные у католиков, православных и мусульман, были им возвращены, а крохотная иудейская община из 200 человек переселена из Албании в Израиль по воздушному мосту, устроенному в строжайшем секрете. 4 декабря 1990 года мать Тереза опять приехала в Албанию, где ее принял президент Рамиз Алия. Он сказал: «Вас зовут Терезой Калькуттской, но для нас вы мать Тереза Албанская». В марте 1991 году Гонджа Бояджиу в последний раз посетила страну своих предков, присутствуя при открытии первой обители Миссии Милосердия в Албании. Шесть лет спустя их там уже шесть, в том числе обитель сестер-созерцательниц. Нет никакого сомнения, что для основательницы ордена это было огромным утешением, благодаря которому она могла спокойней смотреть в будущее, когда пришла пора передать свой светоч другим.

«Бог дал мне прекрасный дар — крепкое здоровье». Эти слова матери Терезы звучат как благодарственное приношение. В детстве и в отрочестве Гонджа страдала от болезней дыхательных путей, из-за которых приходилось подолгу жить в горах в домике друзей семьи. После Второй мировой войны ей пришлось лечь в больницу: врачи диагностировали начало туберкулеза. Процесс удалось прервать своевременным пенициллиновым лечением. Уйдя из Лорето Хаус, мать Тереза совсем не следила за собой. Она жила в великой бедности, ела чапати (лепешки из пшеничных зерен) и фрукты, весь день была в делах, а ночью спала всего по два-три часа на скверном тюфяке. Когда конгрегация чрезвычайно разрослась и прославилась, начальнице пришлось постоянно бывать за границей: то открывать новые обители, то получать награды, то выступать перед различными почтенными учреждениями. Значит, чтобы все это выдержать, ей нужны были чрезвычайные физические силы, чего, помня о ее прежних болезнях, ожидать не приходилось.

Монахиня нисколько не сомневалась, что Бог дал ей крепкое сложение и долго хранил от болезней и старческих недугов. Но начиная с 1983 года, то и другое проявилось с немалой силой. 6 июня в Риме у матери Терезы случился первый сердечный приступ. Ей пришлось срочно лечь в клинику Джемелли на углубленное обследование сердца. По иронии или улыбке судьбы, эта клиника (в ней лежал и Иоанн Павел II после покушения на него турецкого экстремиста Али Агджи в мае 1981 года) принадлежала к католическому университету Сердца Иисусова, который в декабре 1981 года присудил матери Терезе степень доктора honoris causa с такой мотивировкой: «Всеми средствами, преодолевая невыразимое сопротивление и трудности, мать Тереза тщательным лечением и уходом, проникнутым бескорыстнейшей любовью, старалась принести облегчение страждущей плоти прокаженных, оставленных умирающих, детей, пораженных болезнью или ослабленных голодом, потерявшим надежду на выздоровление и жертвам безжалостного общества». Два месяца в больнице без контакта с внешним миром мать Тереза использовала для отдыха и молитвы. Именно во время вынужденного пребывания в клинике Джемелли она сложила одну из лучших своих молитв:

«Слово стало плотью. Хлебом жизни. Жертвой, принесенной на кресте за грехи наши. Жертвой, приносимой на литургии за грехи мои и всего мира. Словом, которое надо сказать. Истиной, которую надо познать. Путем, по которому надо идти. Светом, которым надо светить. Жизнью, которой надо жить. Любовью, которую надо любить. Радостью, которой надо радоваться для всех. Жертвой, которую надо приносить. Миром, который надо дать. Хлебом жизни, который надо вкушать. Голодным, которого надо накормить. Жаждущим, которого надо напоить. Нагим, которого надо одеть. Бездомным, которого надо приютить. Больным, которого надо исцелить. Одиноким, которого надо полюбить. Гонимым, которого надо принять. Прокаженным, чьи раны надо обмыть. Нищим, которому надо улыбнуться. Пьяным, которого надо выслушать. Младенцем, которого надо поцеловать. Слепцом, которого надо вести. Немым, за которого надо говорить. Хромым, с которым надо идти. Наркоманом, которому надо помочь. Блудницей, которую надо избавить. Узником, которого надо посетить. Стариком, которому надо послужить. Для меня же — Иисусом Христом Богом моим, Иисусом Христом Женихом моим, Иисусом Христом жизнью моей, Иисусом Христом единой любовью моей, Иисусом Христом, без Которого не могу, Иисусом Христом, Который для меня Все».

Журналистам, ожидавшим ее при выходе из клиники, чтобы спросить о здоровье, монахиня весело сказала: «Врачи дают мне еще тридцать лет!»

Так она заклинала судьбу, потому что на самом деле с этого дня мать Тереза не могла уже скрывать от себя реальность. Она стала стара, ей угрожали болезни, и приходилось готовиться к смерти. Смерть была уже не за горами и могла прийти в любой момент. И морщин на лице становилось все больше, хотя на это мало кто обращал внимание: взгляд монахини был так ясен, что она казалась не имевшей возраста. Это была все та же мать Тереза, что и на многочисленных фотографиях последних лет. Хрупкая фигура ее не менялась, и, к великому негодованию врачей, она все так же появлялась во всех концах света. Мать Тереза по-прежнему не следила за собой, а значит, была обречена на новые недуги. В 1985 году ей оперировали катаракту (несколько недель ей пришлось носить толстые черные очки), в 1986 году, будучи в Дели, она упала, хотя и не опасно, а в 1989, году опять попала в больницу. Ее состояние здоровья сочли весьма угрожающим; монахине пришлось, уступив настояниям сестер и работавших с ней медиков, лечь в калькуттскую больницу Вудлэндс.

Это известие громко отозвалось во всем мире. Папа Иоанн Павел II, узнав об этом, тут же послал в Калькутту своего доктора-итальянца и американского специалиста в помощь местным врачам, колебавшимся в диагнозе: инфекционная малярия или же новый сердечный приступ. Апостолический нунций монсеньор Агостино Какоавильян посетил мать Терезу и передал личное послание Папы. Приехал в больницу и премьер-министр Индии Раджив Ганди вместе с премьером Западной Бенгалии и главой местной компартии Джойти Басу. Все были готовы к роковому исходу.

В конце концов врачи поставили диагноз: грудная жаба, ставшая причиной тяжелого сердечного расстройства. Сделали операцию, удалив пораженные места двух артерий. Ее исхода напряженно ожидала местная и мировая пресса. Некий американец, фабрикант протезов сердца, большой поклонник матери Терезы, доставил в Калькутту четыре сердечных стимулятора, один из которых вшили монахине. Она не потеряла ни чувства юмора, ни жажды деятельности. Узнав, что живет теперь с пожертвованным приборчиком, она воскликнула: «Спаси, Господи, этого благодетеля, а остальные стимуляторы отдайте моим людям. Так я смогу подольше послужить бедным». И действительно, выйдя из больницы, мать Тереза только пуще взялась за дела, в который раз не обращая внимания на советы врачей. Результат не заставил себя ждать. В декабре 1991 года, будучи в США, она опять на несколько недель отправилась в больницу Ла Джулло в Калифорнии.

Вернувшись в Калькутту, мать Тереза опять взялась за дела и все больше стала ездить по миру. Каждое утро она ходила по коридорам Дома Чистого Сердца, ухаживая за умирающими, из которых многие были вдвое моложе нее. Как ни исхитрялись сестры, пытаясь оставить ей что-нибудь полегче, мать Тереза рано или поздно всегда находила что-то неотложное. «Она неисправима», — говорили иные из ее помощниц, но все знали, что эта жажда действия — одна из причин ее редкого долголетия. Кроме повседневных дел, были еще и заботы по управлению орденом, где мать Тереза оставалась начальницей. И к роли начальницы она относилась очень серьезно, много времени посвящала послушницам и кандидаткам в орден. Она всегда стояла на страже, и найти ее можно было в любое время дня и ночи.

Было от чего утомиться и самому выносливому организму. И действительно, в течение лета 1996 года, когда мать Тереза готовилась отмечать свою восемьдесят пятую годовщину, ее здоровье становилось все хуже: 21 августа она опять попала в больницу Вуддэндс с обострением малярии и осложнениями на сердце. Монахиня выкарабкалась; ей был предписан строжайший покой, но 24 ноября того же года она вновь оказалась в больнице. Там она перенесла третью операцию на сердце, освободившую кровоток в забитой артерии. На этот раз мать Тереза осознавала, насколько опасно ее положение. Попадая в больницу, она каждый раз говорила врачам: «Дайте мне умереть в мире». Как верная католичка, мать Тереза против эвтаназии: для нее это преступление. Но она и против врачебного безумия. Она разделяла мнение, выраженное Папой Иоанном Павлом II в энциклике 1995 года «Evangelium vitae»: «Отказ от чрезвычайного, неумеренного лечения — не эвтаназия и не самоубийство: он выражает неразлучность человеческой природы со смертью». Мать Тереза все видела и ясно понимала, что как прежде уже не будет. Начинался крутой поворот, к которому она спокойно, без малейшего страха готовилась.

Мать Тереза привыкла жить рядом со смертью. Для нее это переход в иную, вечную жизнь, долгожданная встреча с Творцом. Смерть — не испытание, а освобождение; она ожидала ее с радостью, тем более что там она сможет вновь увидеть всех, кого любила. Мать Тереза часто рассказывала, будто в 1946 году, когда она услышала «призыв в призыве», ей как-то приснилось, что она стоит перед апостолом Петром. Небесный ключарь сердился и не пускал ее в рай, говоря: «Здесь трущоб нет!» Тогда она ответила ему: «Что ж, раз так — я пойду и приведу сюда побольше людей из трущоб. Тогда уж тебе придется и меня впустить». Она свое обещание выполнила, теперь дело было за святым Петром.

Болезнь матери Терезы в ноябре 1996 года (она вышла из больницы 19 декабря, за несколько дней до Рождества) как никогда остро поставила давно зревший вопрос о ее преемнице. Матери Терезе пришлось сделать неизбежный вывод: она официально объявила, что 2 февраля 1997 года слагает с себя обязанности начальницы Миссии Милосердия. После полувека во главе ордена принять такое решение было тяжело, но и откладывать его дальше было нельзя. Бог знает, впрочем, действительно ли мать Тереза с ним тянула. В 1979 году мать Тереза в Осло отвечала журналистам, задававшим ей вопрос о преемнице: «Давайте я сначала умру». Четыре года спустя, предупреждая тот же вопрос по выходе из клиники Джемелли словами, будто врачи дают ей еще тридцать лет жизни, она тоже не шутила. Все, казалось, говорило, что мать Тереза не собирается уходить на покой. Она всегда была убеждена, что умрет на посту, и очень ясно выразила это в разговоре с одним из своих биографов:

— Что будет с вашей конгрегацией, когда вас не станет?

— Я буду заниматься ей до самой смерти.

— А потом?

— Надеюсь, Господь найдет кого-то еще ценнее меня и много сделает для нее, потому что ее дело будет его делом… Бог нашел меня, найдет и еще кого-нибудь.

И не без причин мать Тереза решила, что вопрос о преемнице в конгрегации надо отложить, Некоторые признаки заставляли ее проявлять величайшую осторожность. Ее собственный авторитет был бесспорен, но этого нельзя было сказать о некоторых ее ближайших соратницах. Это выявилось на генеральном капитуле 1985 года, когда к матери Терезе съехались все региональные начальницы и шесть орденских советниц. Мать Тереза была единственным кандидатом на новый мандат — она и была переизбрана единогласно: ни одна из сестер и в мыслях не имела домогаться голосов для себя. Для этого надо было получить специальное разрешение из Рима: каноны запрещают одному монаху или монахине возглавлять конгрегацию более трех сроков подряд. Разрешение не заставило себя долго ждать. Но мать Тереза на том же капитуле собиралась сделать какие-то наметки на будущее преемство. И вот во время выборов орденских советниц оказалось, что если сестры и заботились о будущем, то видели его совсем не так, как мать Тереза. Сестра Жозефа Михаэль и сестра Фредерика не были переизбраны советницами, хотя выставляли свои кандидатуры при поддержке начальницы. Это был довольно тяжелый удар и для них, и для матери Терезы, хотя она и подсластила им «провал», поставив своих любимых учениц во главе Европейской и Латиноамериканской провинций.

Такой оборот дела был следствием растущего влияния сестры Агнессы, которая первой пришла к своей бывшей школьной учительнице в квартиру, нанятую у Мигеля Гомеса. Сестру Агнессу на капитуле 1985 года избрали первой советницей, сестру Присциллу — второй; остальными советницами стали сестры Дороти, Шанти, Камилла и Андреа.

Все они, кроме сестры Андреа, родившейся в Германии, были уроженки Индии и почти всю монашескую жизнь тоже провели в этой стране. Хотя у Миссии Милосердия в других странах было даже больше обителей, чем в Индии, индийская ветвь ордена таким образом заявила о своей влиятельности и обеспечила себе задел на будущий капитул. Так начались маневры, означавшие, что вопрос о наследовании матери Терезе, что бы она сама об этом ни думала, открыт.

В 1986 году ей пришлось принять отставку брата Андрея, который с самого основания мужской отрасли конгрегации был ее начальником. Несмотря на все укоры матери Терезы, бывший иезуит Айан Траверс-Болл утомившись, решил подвести черту. Она опасалась, как бы вследствие поступка брата Андрея не начались нежелательные разговоры о ней самой. Так оно и случилось. Один из братьев, комментируя уход на покой своего настоятеля, написал слова, немыслимые еще несколько лет назад: «Матери Терезе пора уступить место другим. Вот и наш брат Андрей уступил место другим. В мире ничто не вечно. Мы просто слуги, и времени на служение нам отпущено совсем немного. А дело Божье продолжается. Только одно нужно Богу: люди, готовые принадлежать Ему».

Мать Тереза прекрасно знала об этих замечаниях. Ее бывший духовник отец Эдуар Ле Жоли, автор многочисленных «авторизованных» произведений о Миссии Милосердия и ее настоятельнице, дал это понять в своей книге «Мать Тереза: бедность и слава», которую следует назвать и вдохновенной, и высокодуховной. Говоря о капитуле 1985 года и о комментариях в прессе по его поводу, отец Ле Жоли отнюдь не без задней мысли писал: «Некоторые индийские журналисты пишут, не церемонясь: „Не похожа ли мать Тереза на баньяновое дерево, под которым ничего не растет?“ Баньян — это индийская смоковница, ветви которой, свисая до земли, пускают корни и в конце концов занимают большой участок земли. Лучи солнца не проникают через эти ветки, так что в его тени ничего не может расти. То же сравнение применяли к всемогущему премьер-министру Индире Ганди: ее кабинет думал только о том, чтобы выразить ее мысли, но не о том, чтобы подготовить кого-нибудь ей на смену. У Индиры и матери Терезы много общего и в личных качествах, и в методах управления».

Хотя отец Ле Жоли нарочно оговаривается, что «священнику, который в курсе дела, нелегко ответить на этот вопрос честно и не показавшись неуважительным», не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что свой вопрос он задавал не случайно. Сравнение матери Терезы с баньяновым деревом — не просто риторическая фигура. Но это и не намек на то, что станет с конгрегацией, когда ее основательница по той или иной причине перестанет быть начальницей. Эти строки — плод долгих разговоров наедине с матерью Терезой, на одобрение которой передавалась и рукопись. Таким образом, это был как бы пробный шар, запущенный матерью Терезой к сведению членов и помощников ее ордена. Она прекрасно знала, что они прочтут книгу отца Ле Жоли, а в ней между строк постараются вычитать и завещание самой знаменитой из инокинь конгрегации.

Трудно оспорить эту гипотезу, если прочесть следующий отрывок из книги отца Ле Жоли, который стоит привести целиком, невзирая на его длину: так и кажется, что он писался в четыре руки. Задаваясь вопросом, какие перемены в жизни ордена вызовет смена начальницы в нарочито подвешенной ситуации, отец-иезуит пишет:

В этих строках легко распознать почерк матери Терезы, всегда отличавшейся большой трезвостью суждения. Она явно хотела, чтобы вещи были названы своими именами и сестры могли принять решение, ясно сознавая, на что идут. И не случайно мать Тереза доверила свои мысли отцу Ле Жоли как раз накануне генерального капитула 1990 года.

В письме к своим помощникам от 25 марта 1990 года она в первый раз официально сказала о готовности уйти с первого плана: «По статье 86 нашего устава начальница конгрегации может просить о сложении своих обязанностей из-за возраста или болезни. И возраст (в этом году мне исполнится восемьдесят лет), и недуги заставили меня обратиться к Святейшему Отцу с просьбой собрать генеральный капитул для избрания новой начальницы. Святейший Отец дал свое разрешение. Итак, благословением Божиим и Пречистой Девы Марии мы с Божьей помощью соберем генеральный капитул 8 сентября 1990 года. Желаю вам принять это решение с радостью и дать нашей конгрегации все, чтобы исполнился обет вашей Матушки: давать Церкви святых». Капитул собрался в назначенный срок в двадцати километрах от Калькутты, недалеко от аэропорта в Думдуме, в доме, где жили некоторые из сестер. К удивлению многих наблюдателей, мать Тереза, заявлявшая о своей отставке, была единодушно переизбрана и приняла это решение, заявив: «Если такова воля Божья, буду делать, что могу». На самом деле капитул 1990 года позволил матери Терезе «поправить» кое-какие решения капитула пятилетней давности. Новыми советницами (теперь их было четыре, а не шесть) стали сестры Фредерика, Жозефа Михаэла, Присцилла и Моника. Две первых, забаллотированные на капитуле 1985 года, вернулись в состав орденского руководящего органа. То, что рядом с ними осталась сестра Присцилла — англичанка, родившаяся в Индии, очень близкая матери Терезе, — было уступкой лагерю сестры Агнессы, которая фактически выбывала из состязания за преемство, поскольку не занимала никаких авторитетных постов.

Капитул 1990 года, несомненно, укрепил власть матери Терезы в конгрегации. Но это не был плебисцит в полном смысле слова. Начальница не играла в заявления об отставке. Она искренне хотела передать эстафету. Но ее сотрудницы не были готовы принять наследство. Отец Ван Эксем, принимавший большое участие в разработке орденского устава и присутствовавший на этом капитуле, сообщает характерный случай. Незадолго до собрания к нему домой пришли сестра Агнесса — первая советница и глава деятельной отрасли конгрегации Миссии Милосердия — и сестра Нирмала, начальница созерцательной отрасли. Они пришли посоветоваться: «Сестры спрашивают, имеют ли они право переизбрать Матушку начальницей ордена. Ведь несколько месяцев назад Святой Престол утвердил ее отставку и мы теперь должны выбрать, кто ее сменит. Но Матушка еще очень бодра и вполне может исполнять свои обязанности. Она только недавно открывала новые обители в Восточной Европе, много путешествовала. Могут ли сестры ее переизбрать? Они не хотят другой начальницы, пока Матушка жива и в силах».

Отец Ван Эксем считает, что этим шагом сестра Агнесса хотела побудить основательницу ордена не уходить. Агнесса — первая соратница матери Терезы — имела бы все шансы быть избранной в начальницы, если бы выставила свою кандидатуру. У нее была, как говорится, «идеальная анкета» — индианка, старая сотрудница Гонджи Бояджиу. Но в 1990 году, на ее взгляд, для ордена еще не пришло время перевернуть страницу своей истории. Потому сестра Агнесса решила отказаться от повышения и тайком уведомить об этом мать Терезу. Итак, Матушка с разрешения Рима была избрана на новый шестилетний срок. Последний срок: здоровье ее становилось все хуже, и 2 февраля 1997 года, на несколько месяцев раньше положенного, ей пришлось созвать новый генеральный капитул для неизбежного уже избрания новой начальницы — сестры Нирмалы.

Это было нелегкое решение. Участницы капитула неделю провели в молитвах, а потом им пришлось вести долгие переговоры, чтобы прийти к согласию. Иные конклавы, избиравшие пап, продолжались меньше и не сопровождались такими острыми столкновениями между разными партиями. Весь февраль о кандидатуре преемницы ходили самые невероятные слухи. Да и кто мог думать, что наследство такой исключительной личности, как мать Тереза, могло быть передано тихо и гладко? Дело немало запутывалось и тем, что старая монахиня никогда официально не называла «наследницы престола» — впрочем, это было скорее к лучшему. Что бы сказали, если бы сама мать Тереза назначила наследницу? Ее бы обвинили в авторитаризме и преследовании свободы мнений у себя в конгрегации — при всем том, что религиозные ордена и публичная политика живут по разным правилам.

Генеральный капитул 1997 года не ответил только на один, главный вопрос: насколько жизнеспособен будет орден Миссии Милосердия после ухода матери Терезы на покой и ее кончины 5 сентября того же года. Это один из главных вопросов для Церкви на исходе XX столетия. А ведь ей нужны многие, многие десятки таких, как мать Тереза.