В соседней группе кто-то подрался.

Не то чтобы весь переполох произошел из-за простой драки, совсем нет. Проблема в том, что драка случилась прямо во время занятий. Какая-то девчонка сцепилась с парнем, вытащила его за волосы в рекреацию и как следует отмудохала еще до того, как преподаватели вылетели из кабинетов, растащили нарушителей порядка и отчитали под взглядами любопытствующих, высунувшихся из кабинетов.

И вот уже второй день все идет наперекосяк. Не то чтобы Алёну вообще интересовала ситуация с дракой, но она теперь интересует всех, кажется. Наверное, все дело в том, что Алёна не особо любопытная, не особо заинтересованная сплетнями и, если уж совсем честно, откровенно не разбирающаяся в том, что происходит в ведьминской школе вне уроков.

Нет, чисто технически, драка произошла во время уроков, но частью нового материала не являлась, поэтому она до сих пор знакома с ситуацией лишь опосредовано.

Теперь вот все обязаны пройти тест на агрессию, пообщаться со школьным психологом и обязательно — на этом слове директриса сделала акцент, поднимая вверх указательный палец и смотря на них поверх очков; Алёне никогда эти ее взгляды спокойствия не прибавляли — сообщить, если их что-то беспокоит, у них проблемы с другими учениками или кем-то из преподавательского состава. Методы крайне странные, конечно, а еще спорные, но все расписание теперь похоже просто на какую-то катастрофу.

Тут заблудиться проще, чем в лесу. В лесу хоть лешие есть, если что, у них можно спросить (по ориентированию у нее всегда были только пятерки, а уж выстраивать правильный диалог с лешими она давно научилась; одной из первых, кстати). О расписании спросить особо не у кого. У первогодок есть кураторы, отвечающие на все вопросы, а тут не побежишь спрашивать, что и как, когда вроде как учишься уже четвертый год и вроде как должна была давно понимать, как именно устроены все эти переносы, замены, изменения.

Алёна волосы на макушке накручивает в некое подобие пучка, карандаш по диагонали втыкает, чтобы хоть как-то зафиксировать их, и вылезшую челку сдувает в сторону.

— Нет, я не против психолога, но половина кабинетов находится либо в разных концах школы, либо вообще не существует. Такое может быть?

Девчонка, к которой она обращается, голову переводит со стенда с расписанием в распечатку, которая у Алёны в руках. Потом пожимает плечами и пальцем с длинным ногтем тычет прямо в прозрачный пластик, отделяющий ее палец от расписания.

— Нам выдали не то, — заключает она. — Вот же: другие номера кабинетов. Выглядит более правдоподобно, плюс есть перерыв между вторым и третьим уроком, чтобы дойти до другого корпуса и даже перекусить.

Алёна взгляд переводит с расписания, которое держит в руках, на стенд, щурится и обреченно выдыхает.

— Знаешь, Димка, я совсем не понимаю, куда нам идти.

— Ничего, куда-нибудь точно придем, — оптимистично замечает ее собеседница. — Вот бы пару стебельков люцерны, но я свою где-то посеяла.

Димка улыбается широко, расписание больше не сверяет и выглядит спокойно-мечтательно, будто они никуда не опаздывают. Алёна снова челку со лба сдувает.

— Так, — говорит, — двести пятнадцать бэ. Пошли, — пальцы ее своими цепляет и тянет за собой как на буксире.

— Да ладно тебе, Алён! — насмешливо отзывается ее подруга. — Опоздаем и опоздаем. Думаешь, мы одни такие, кто не разбирается в расписании совсем? Тут половина школы таких, а то и целая.

И есть в этих словах здравое зерно, но Алёна вслух этого не произносит. Не хватало еще пойти у Димки на поводу. А то сначала она согласится, потом моргнет — и они уже прогуливают занятия, болтаясь на соседней опушке. Нет-нет-нет, не надо ей такого счастья. Только не сейчас, когда вся школа стоит на ушах, а преподаватели — особенно директриса — только и ждут, кто из них окажется самым подозрительным и проблемным.

И кто только придумал, что проверять надо всех? Проверили бы этих драчунов и дело с концом.

Но нет же, они теперь тут все как подопытные кролики. Кроликом Алёне быть не очень хочется, ей жабы как-то ближе, но за жабами обычно никто не наблюдает. По крайней мере, за живыми. Жаб препарируют и лезут смотреть, что там у них внутри.

Уж лучше тогда быть кроликами, наверное.

Димка упираться перестает только на улице. Когда они выходят из одного корпуса и идут по двору, пересекают его, чтобы перейти в соседний. Надо признать, что идти становится легче. Алёна руку ее из своей выпускает, зачем-то снова сверяется с расписанием, зажатым в руке, и думает, что если уж они ошибутся кабинетом, то можно будет попробовать другой. На самом деле, лучше опоздать на пятнадцать минут, взять отработку в качестве домашнего задания и сесть куда-то на заднюю парту переписывать учебники мелкими почерком и без пробельных строк, чем вообще не явиться на занятие.

День не кажется совсем уже запущенным, когда они поднимаются на второй этаж и находят свою группу еще до начала занятия. Алёна выдыхает облегченно, а Димка только заправляет прядь розовых волос за ухо и пожимает плечами.

— Знаешь, — говорит, — это даже было проще, чем изначально казалось.

— Да уж, — отзывается Алёна. — Надеюсь, со следующими занятиями будет так же легко.

У кабинета только пять человек, ну семь, если посчитать еще и их двоих, а это значит, что половина группы где-то точно так же ищет нужный. Алёна раздражающую челку пытается пригладить наверх. Надо бы, наверное, уже отстричь, чтобы эти пряди до середины скулы не мешались, или хотя бы закалывать их, но она как-то вечно забывает об этом, когда появляется время.

Димка в сторону двери кивает, мол, идем уже, и мысли про мешающую отросшую челку снова оказываются отложенными в сторону. Алёна сумку на стол ставит и лезет за тетрадями.

— Хорошо еще, что до практической части курса есть полтора месяца, — замечает она, пролистывая конспекты будто случайно. Тетрадью трясет, а потом кладет на парту перед собой. — Мне кажется, что я ее точно завалю.

Ее подруга раскладывает цветные ручки с блестками на столе, усаживается на стул и только потом все же вспоминает про тетрадь. Алёна не считает ее рассеянной, совсем нет, но только слепой не заметит, что она мечтательная и забывчивая.

— Ты преувеличиваешь, — уверяет Димка, как только вылезает из-под парты. Кладет тетрадь, хлопает почти без звука по обложке (а у нее всегда тетради в обложке) и улыбается. — Уж если ты сдала ориентирование, то повышенный курс травничества и подавно сдашь.

И после небольшой паузы добавляет:

— Спросишь у кого-нибудь из лесных духов в крайнем случае, — и подмигивает.

Алёна едва-едва уголки губ поднимает, облокачивается на парту, практически ложится.

— Ты же знаешь, что по правилам это запрещено.

— Ну а мы придумаем свои правила, — заговорщическим шепотом подначивает Димка. А Алёна на собственные руки голову кладет, улыбается украдкой, и на секунду вся эта перспектива практики в лесу уже не кажется чем-то таким ужасным.

Появление преподавателя она не столько слышит, сколько замечает, как голоса одногруппников рядом стихают. Поднимается с парты и садится даже относительно ровно.

Димка под нос фыркает:

— И кто только придумал, чтобы травничество вел мужчина.

Это не вопрос даже, скорее просто минутное раздражение, но Алёна в ее сторону взгляд скашивает и кивает коротко, почти незаметно. Преподаватель сначала ставит горшок на стол, потом кладет дипломат и поворачивается лицом к группе.

— Доброе утро, — произносит он размеренно, меланхолично и несколько мелодично.

— Доброе утро, Игнат Максимович, — отвечают они хором так, будто вчера поступили в школу, но звучат намного более устало. Да и получается скорее «ИгнтМыксимч», но он их не одергивает и не устраивает мини-лекцию о том, как важно им, будущим квалифицированным ведьмам, относиться с уважением к старшим по рангу.

— Сегодня будем разбираться с барбарисом, — говорит Игнат Максимович, обходит кафедру и цепляет со стола кусок мела.

— Разве это не опасно в закрытом помещении? — басит кто-то из одногруппников. Димка оборачивается на говорящих и хмыкает.

— Идиоты, — шепотом говорит она.

— Тебя, Алёша, пугает растение в горшке? — уточняет Игнат Максимович, оборачиваясь на группу, и улыбается несколько скептически. По группе проходит смешок, Алёна пытается сохранить серьезное выражение лица, но все же давит смешок в кулак. — Что же ты будешь делать, если тебя кто-нибудь опрыскает отваром?

Второй, на этот раз чуть более громкий, раскат смеха проходит по группе.

— Я что-нибудь придумаю! — самонадеянно бросает в ответ Алёна, судя по всему, широко улыбаясь.

Взгляд у Игната Максимовича, даже укоризненный, все равно выходит добродушным. Он так и стоит у доски, а потом в дверь стучат, и все оборачиваются к выходу. Двое опоздавших здороваются тихо.

— Проходите, ребята, проходите, — говорит он, рукой в сторону парт указывает. — Нигде по дороге там заблудившихся не встречали?

— Может, они сегодня не придут, — высказывает предположение кто-то.

Димка поворачивается к Алёне резко и брови поднимает выразительно.

— Я же говорила. Можно было прогулять, — достаточно громким шепотом говорит она, Алёна на нее шикает. — Все равно сегодня день дурацкий.

— Ну и что? — спрашивает Алёна, наклоняясь к ней ближе, чтобы говорить совсем тихо. — И ты не говорила, что хочешь прогулять?

— Правда? — вопросом на вопрос. — Значит, подумала. Но мысль хорошая, — отмечает Димка, руки на груди складывая.

— Девочки, — одергивает их преподаватель, и Алёне хочется сползти под парту от стыда, — давайте не будем отвлекаться от занятия.

— Извините, — звучит на пару тонов выше, чем обычно, но она всегда звучит так, когда испытывает неловкость.

— Да, извините, — эхом повторяет Димка и беззвучно передразнивает его, стоит только Игнату Максимовичу отвернуться от группы и начать писать на доске тему и задачи урока. Алёна в плечо ее легко пихает, мол, хватит уже, а сама улыбку не сдерживает.

С ней всегда так, поэтому они и лучшие подруги. Димка, может, и не такая ответственная, как Алёна, но зато с ней не соскучишься. А ей как раз и нужно, чтобы ее кто-то уравновешивал, чтобы кто-то непременно напоминал, что такое веселье, а то она зароется в справочники и с упорством отличницы-зубрилки будет сидеть так часами, пытаясь внести в конспект как можно больше информации и выучить все мелочи, заранее зная, что все это на практической части вообще мало чем поможет.

Она тетрадь открывает, списывает тему урока с доски и полностью переключается на ближайший час, погружается в свою любимую теорию, которая всегда давалась лучше практики, уж по крайней мере в том, что касается трав так точно.

Занятия у Игната Максимовича всегда проходят одинаково: он сначала долго расписывает план урока, потом левитирует горшок с растением на середину кабинета — поэтому за первые парты во время его уроков лучше не садиться, шею придется крутить так, что через час она уже заболит — и пару минут читает технику безопасности вроде как по памяти, но звучит так монотонно, будто с листа. Горшок не трогать, растение не трогать, его не отвлекать и просто слушать, вопросы все потом. И тут уже не особо-то важно, что они изучают, схема всегда одинаковая.

После демонстрации растения горшок всегда отправляется на преподавательский стол, а он мелом выписывает основные характеристики и отличительные черты слева, а предназначение и побочные действия справа.

Димка, да и многие с ней согласны, конечно, считает, что он мог бы и не приносить то горшки со взрослыми растениями, то рассаду, то семена, ведь от этого толку никакого, их даже потрогать нельзя; и Алёна, быть может, и согласна в глубине души с ней, но все же проекции в сознании намного хуже помогают усвоить информацию, не говоря уже об обычных картинках или плакатах с нарисованными растениями.

— Спорим, что он сам практику завалил, — шепотом говорит Димка, наклоняясь к самому уху, когда Игнат Максимович снова отворачивается к доске и записывает только что озвученные побочные действия. — Ну а что? Все знают, что мужчины в травничестве хуже, мужчины вообще в магии хуже.

— Это сексизм, — так же шепотом отзывается Алёна, списывая с доски и стараясь успеть сразу и за диалогом следить, и за ходом мыслей преподавателя.

— Ну да, — соглашается ее подруга. — Но ты не будешь спорить с тем, что сдай он нормально практический курс, то не запрещал бы нам трогать растения и начинать практиковаться уже здесь до наступления мая и возможности выйти в лес, ничего не отморозив.

Игнат Максимович оборачивается и смотрит на Димку укоризненно. Уже второй раз за одной занятие Алёне хочется залезть под парту от стыда, но Димка только улыбается широко в ответ на укоризненный взгляд и поднимает руки вверх.

— Последний раз, клянусь!

— Мне очень не хочется выгонять тебя с занятия, Дмитрия, — нравоучительным тоном того самого настоящего педагога заявляет он. — Это негативно скажется на твоей успеваемости. Поэтому, будь добра, повтори все то, что я только что сказал.

Алёна взгляд в парту тупит, в голове крутится вечно всех раздражающее «я же предупреждала», но она закусывает щеки с внутренней стороны и даже не смотрит на подругу укоризненно. Хватит с нее уже замечания преподавателя; не хватало еще, чтобы к Алёне снова прицепилась старая кличка с первого курса. (Хорошо все-таки, что первый курс давно позади.)

Она слышит, как Димка набирает полную грудь воздуха, а потом начинает отвечать.

Больше до конца занятия ни одного комментария, даже шуточного, от нее не слышно.

Следующее тоже проходит достаточно спокойно, несмотря на то что в последний момент им снова меняют кабинет, который не был указан ни на стенде при входе в основном корпусе, ни в распечатках с расписанием. Алёна медленно начинает привыкать к этому хаосу, который, кажется, еще продлится несколько дней, если не всю неделю. В их группу пока никто не приходит из преподавателей, организующих тестирование, психологиня тоже никого не присылала, так что первая половина дня проходит относительно расслабленно.

Во время большого перерыва Димка предлагает поесть во дворе. В марте, конечно, достаточно прохладно, но Алёна все равно почему-то соглашается. Жалко, что нельзя хоть небольшой огонь развести.

— Дурацкие все же у нас правила, — говорит Димка, засовывает руки в карманы куртки и садится на спинку лавочки, а ноги ставит на саму лавочку. — От маленького огонька не было бы проблем.

Алёна откусывает бутерброд, заботливо завернутый тетей в крафтовый пакет, и мычит в знак несогласия. Потом прожевывает и отзывается:

— Это тебе так кажется. Сначала он маленький, а потом ты отвлечешься, и уже горит лавочка.

— Не помню, чтобы местные лавочки хоть раз горели, — пожимает плечами Димка и нахохливается как воробей, мех на капюшоне куртки кажется оперением, и Алёна на мгновение представляет, какой бы смешной воробей мог получиться из подруги.

— Это как раз потому, что есть школьные правила и их соблюдают.

— От этих школьных правил только холоднее.

Тут уже спорить сложно. Алёна только выдыхает коротко:

— Ну, это да.

И между ними на какое-то время повисает пауза. Чуть в стороне кучкуются первокурсники, а подальше прогуливаются девочки из выпускного курса. Во дворе школы, особенно во время длительных перерывов, вообще пусто не бывает, но это совсем его не портит, даже наоборот.

Алёна доедает бутерброд молча. Тетя совсем много лука сегодня положила, от нее, наверное, будет за метр вонять, но она думает об этом лишь тогда, когда остается всего пара укусов. Очень несвоевременная мысль, конечно, мысленно заключает Алёна, доедает бутерброд и аккуратно складывает пакет.

— Биоразлагаемый? — спрашивает ее подруга, отвлекаясь от своих ботинок.

— Перерабатываемый точно, а насчет разлагаемости не знаю.

— Вот чем мне нравится твоя тетя, так это ее заботой об экологии, — говорит Димка и слезает с лавки. — Ну что, обратно в школу?

У тети вообще много хороших черт, но в мыслях и так переполох из-за перекроенного расписания, поэтому Алёна не находится, что сказать. Только кивает, убирает сложенный бумажный пакет в карман школьной сумки и говорит:

— Да, идем.

Рано было радоваться, полагая, что сегодня самой большой проблемой будут вечно меняющиеся кабинеты в разных корпусах и на разных этажах этих самых корпусов. Тест на агрессию их группе все же поставили на сегодня, о чем им радушно сообщили в конце четвертого урока, а это значит, что вместо того, чтобы пойти домой, придется задержаться в школе еще на неопределенное количество времени.

— Просто класс, — и оптимизма в этих Димкиных словах было не особо много; хотя уж если не ей сохранять отличное настроение, то кому вообще.

И Алёна не то чтобы нервничает, но последние десять минут сидит в туалете, закрыв дверь изнутри, и смотрит на эту самую дверь. Оказывается, если закрыть крышку и усесться, сложив ноги по-турецки, то тут даже вполне удобно. Ну или дело в том, что ее мало волнует вообще сам туалет, а все мысли роятся, как пчелы рядом с маткой, вокруг этого треклятого теста, который вот-вот начнется.

Алёна на часы на запястье косится и приходит к выводу, что минуты три у нее в запасе точно есть, а, может, даже и пять. Дверь кто-то дергает на себя с той стороны. Надо бы сказать, что занято, но дверь все равно закрыта, и она молчит. Делает глубокий вдох и считает от десяти до нуля.

Она себе повторяет, что это всего лишь тест. Дурацкий и самый обыкновенный.

Это даже не контрольная, к которой надо готовиться, поэтому смысла переживать совершенно нет.

И все же где-то на подкорке подсознания она уверена, что завалит. Тест на агрессию вообще можно завалить? Потому что если можно, то она непременно завалит. Вода в бачке подтекает, она только слышит это кап-кап-кап, и это кап-кап действует на нервы, как будто капает прямо ей на голову. Алёна прикрывает глаза и старается расслабиться. Думать о ручье, который недалеко от школы, к которому всегда по утрам ее приносят ботинки. Там похожие звуки, но они не раздражают. Там пахнет землей, там вода как будто даже имеет какой-то особенный запах.

Кап-кап-кап.

Не помогает.

Она встает на ноги, зыркает на бачок, и он трескается. Алёна головой мотает; эмоции точно стоит контролировать. И не потому, что она может так сломать школьный унитаз, а ее тетя будет выслушивать, что это не детский сад и любая ведьма должна уметь себя контролировать, а потому что в таком состоянии она точно завалит тест на агрессию.

Алёна сумку с пола подбирает, открывает дверь и выходит.

Руки зачем-то моет и вытирает насухо, а потом идет в сторону рекреации рядом с кабинетом психолога и соседним, учебным, но сегодня, видимо, предоставленным для написания тестов.

Димки нигде нет.

Она это замечает не сразу, лишь спустя несколько секунд, когда взглядом скользит по своим одногруппникам, когда весь коридор даже осматривает. Димки нет, и из-за этого она чувствует себя странно, не в своей тарелке. Подруга никак не повлияет на ход теста, вообще ничем не поможет. Алёна стену рядом с входом в кабинет плечом подпирает, руки на груди складывает и косится на дверь, просто ждет, когда им уже скажут заходить. С Димкой было бы спокойнее; да и она все равно придет, не может же она прогулять тест. Такое не прогуливают.

Дверь открывается, и Алёна почти нос к носу оказывается с психологиней. Давит неловкую улыбку и делает шаг назад, разве что не отпрыгивает.

— Простите, — буркает себе под нос, но ее словно никто не слышит. Или это вежливость такая?

— Можете заходить.

И она делает глубокий вдох, медлит, пропускает впереди себя несколько одногруппников, мешая толком проходить другим в кабинет, а потом, все же собравшись, заходит. Ассистентка психолога ей не знакома, она вообще сомневается, что видела ее в школе, но мысли и без того носятся в башке туда-сюда, чтобы думать о миловидной девушке, стоящей рядом с преподавательским столом.

— Все сумки оставьте здесь, — произносит тонким-тонким (у русалок такой, она знает, они это проходили еще на первом курсе, кажется) голосом и указывает на первую парту. — Они вам не понадобятся.

Если бы Алёна была чуть внимательнее, то заметила бы что-то не то. Но она лишь глубже в свои мысли погружается, почти сталкивается с кем-то из одногруппников, оставляя сумку рядом с первой партой, почти кидая ее на пол, и даже не извиняется. Быть под прицелом психологов ей никогда не нравилось, и сейчас тоже из приятных ощущений находится целое ничего.

Она доходит до четвертой парты в левом ряду, отодвигает стул и садится, будто кем-то заколдованная. Такого быть точно не может, на территории школы запрещено даже шутки ради подчинять себе чужое тело; кажется, за это даже какие-то серьезные штрафные санкции положены, но ее мысли снова ускользают, съезжают в сторону теста, и Алёна пытается заставить себя успокоиться. Все рассаживаются по одному, хотя никто не просил, их пересчитывают. Психологиня возвращается в кабинет, зачитывает фамилии по списку, проверяя, кто на месте. Алёна свою прослушивает, но кто-то из девчонок, сидящих сзади, говорит, что вот же она, и психологиня переходит к следующей.

В тестах вообще ничего страшного нет, убеждает она себя, большим пальцем одной руки ковыряет указательный другой и смотрит на поверхность парты перед собой. В психологах тоже нет ничего страшного, а сама процедура с тестом вообще формальность. Может, на директрису надавил кто-то из Высшего, хотя вряд ли до них дошла информация об обычной драке.

Интересно, что бы сказала тетя, если бы была здесь?

Алёна мысли гонять по кругу перестает лишь тогда, когда ассистентка психологини кладет перед ней несколько листов, скрепленных степлером и выдыхает с милейшей, почти приторной улыбкой:

— Удачи.

— Спасибо, — тихо отзывается Алёна и кивает.

Удача ей вряд ли поможет. Она подушечками пальцев гладит бумагу и взгляд переводит на психологиню, на ее абсолютно невозмутимое лицо. Пока ассистентка раздает оставшиеся в стопке листы, она молча наблюдает за группой. Да, ощущения точно не из приятных. Алёна никогда не была на допросах ковена по каким бы то ни было вопросам, но там, должно быть, атмосфера такая же.

Гнетущая, вязкая и неприятная.

Ассистентка возвращается к преподавательскому столу, раздав все материалы, все так же пышет улыбчивостью, а Алёна снова утыкается куда-то в поверхность парты, замечая мимоходом, что у нее голова как будто кружиться начинает. И нет, не потому что она нервничает. Ей не нравится эта ассистентка, и она всеми силами пытается вспомнить, видела ли вообще ее в школе хоть раз за четыре года обучения. Только в голове ничего. То ли память подводит, то ли все не так просто.

— Вы можете приступать, — отчетливо произносит психологиня. — у вас есть полчаса на тест, потом сделаем небольшой перерыв и займемся личными консультациями, идет?

Никто ничего ей не говорит.

Вопрос ответа не требует.

Алёна двигает к себе распечатку с тестом, открывает первую страницу и тяжело выдыхает. Успокаивают лишь мысли о том, что даже если она вдруг и завалит, то выгнать из школы ее не могут. И она за эти мысли держится, когда берет один из двух карандашей, заботливо положенных кем-то на парту еще до их прихода, читает первый вопрос и просто напоминает себе, что она ни разу ни в каких драках, издевательствах и применении любых видов магии на других замечена не была.

Что бы там ни происходило, она хорошая ведьма.

И она закончит свое обучение, получит квалификацию, и все будет хорошо.

Грифель ломается от сильного нажима.

В тот же момент в коридоре раздается громкий топот, потом кто-то дергает дверь в кабинет, и все поднимают головы, чтобы посмотреть, кто посмел вломиться, даже не постучав. Димка; Димка пришла, точнее прибежала даже. Но Алёне вдруг становится легче.

— Извините… — сипит она, голос запыхавшийся, сразу понятно, что пробежала она приличное расстояние. — Там это… кабинеты… можно?..

Психологиня кивает, что-то тихо, совсем неслышно говорит через плечо своей ассистентке, пока Димка пытается отдышаться, сгибаясь пополам. Интересно, откуда она так? Где она вообще была? Ладно, Алёна потом это спросит. Сейчас надо разобраться с тестом, а потом они поговорят. И она возвращается к тесту, берет другой карандаш и полностью абстрагируется, пока ассистентка указывает Димке на оставшиеся свободные парты, говорит про то, куда положить сумку и достает еще одну копию теста.

Димка проходит мимо подруги, садится через две парты от нее и только начинает решать тест, когда Алёна уже выбирает один из предложенных ответов на четвертый вопрос.

Список из пятидесяти вопросов кажется просто огромным. Хорошо еще, что написать эссе или ответить на вопрос о том, что нарисовано на картинке, не надо. Кажется, что-то такое они все делали во время вступительного теста перед первым курсом.

И тут непонятно: то ли просто отключить мозг и выбирать то, что больше нравится, то ли максимально сосредоточиться.

Алёна думает о тете, и эти мысли помогают успокоиться почти полностью, особенно теперь, когда Димка точно не потерялась, не прогуляла и не сбежала домой, забив на тестирование. Кстати, это было бы вполне в ее духе.

Полчаса пролетают по щелчку пальцев. Время заканчивается слишком быстро, а она, пускай и старается не циклиться на каждом вопросе, оказывается лишь на сорок втором, когда психологиня говорит:

— Заканчиваем и сдаем, ребята.

Звучит вполне дружелюбно, а Алёна взгляд на нее поднимает, цепляется на секунду за выражение лица, и оно ей почему-то совершенно не нравится. Она придумывает, может быть, но все происходящее в этом кабинете странное, будто фальшивое и совсем ей не нравится.

Последние вопросы она почти не читает, отмечает где-то «а», где-то «б», где-то «в», лишь бы отметить. И сдает тест одна из последних.

Димка рядом оказывается, когда она уже идет за сумкой.

— Ну что, пойдем во дворе посидим? — спрашивает так задорно, а Алёна совсем энтузиазма не разделяет. По ней, судя по ощущениям, проехался каток, и она только взгляд переводит на Димку, не находит в себе сил выдавить улыбку, лишь отрицательно мотает головой.

— Не успеем.

Забирает сумку, Димка свою вытягивает откуда-то со стула среди других. Вся группа буквально толпится у парты, так что приходится протискиваться, чтобы выйти сначала из этой кучи народу, а потом и из кабинета.

— Давай просто посидим на подоконнике в рекреации, — предлагает Алёна уже в коридоре.

Димка пожимает плечами, мол, все равно, и идет за ней. Они пересекают рекреацию, Алёна сумку на пол кидает как мешок с сеном, за исключением того, что сумка все же не легкая и об пол бьется грузно, усаживается на подоконник и ладонью хлопает рядом с собой. Ее подруга усаживается рядом, и они вместе смотрят на то, как одногруппники выходят из кабинета по очереди, разбредаясь, кто куда.

— Сумасшедший денек, — замечает Димка. Алёна кивает, но ничего не говорит.

День и правда выходит отвратительным или же она просто чувствует себя так. Неважно. Впереди еще эта дурацкая беседа — или консультация, или разговор, назвать можно как угодно, суть не изменится — с психологом, от которой бы сбежать, выпрыгнув в окно.

Алёна косится в это самое окно. Дурацкая идея.

— Расслабься, — говорит Димка, хлопает ее по коленке, привлекая внимание. — Им все равно нужна не ты, — почти заговорщически, а потом смеется. — Правда, Алён. Просто скажешь, что все хорошо, никто тебя не достает, и все — считай, дома.

— Да уж…

Рассуждения здравые, но применить их к себе получается крайне условно. Тетя, наверное, сказала бы ровно то же самое. Димка не продолжает трепаться, не говорит о всякой ерунде, а просто молчит, временами косится в ее сторону, но молчит. Алёна пытается вспомнить, говорили ли они хоть раз, почему она так не любит все эти тестирования и психологов вообще, но память сегодня точно работает в каком-то энергосберегающем режиме.

— Как думаешь, — спрашивает она у подруги, когда рекреация пустеет, а они вдвоем оказываются единственными здесь, — долго нам еще ждать?

— Не знаю. Она же должна еще просмотреть все тесты.

И это как удар по голове.

Точно.

Об этом она совсем забыла. Просто из головы вылетело. Перерыв нужен не для проветривания мыслей, а для того, чтобы психологине и правда было, о чем с ними разговаривать. И вопросы, наверное, задавать она будет тоже исходя из этого теста. Алёна ладони трет о собственные штаны.

— Теперь мне это совсем не нравится, — бубнит себе под нос.

— Чего? — переспрашивает Димка, поворачиваясь к ней.

— Нет, ничего.

Сначала они сидят в полной тишине, Алёна совсем идиотски пытается прислушаться, будто сможет услышать, что происходит через целую рекреацию от нее и за закрытой дверью. Потом начинают возвращаться одногруппники. Трудно сказать, сколько времени на самом деле проходит, но ей кажется, что вечность точно, а то и парочка вечностей.

Одногруппники галдят, кто-то смеется, кто-то громко что-то рассказывает, а на нее эти звуки давят. В какой-то момент просто хочется, чтобы дверь уже открылась, вышла психологиня и начала запускать по одному к себе в кабинет. В конце концов, тогда они хоть как-то будут ближе к концу дня. Алёне, кажется, никогда так сильно не хотелось закончить уже день, как сегодня.

Проходит еще некоторое время, прежде чем психологиня и правда выходит, привлекая к себе внимание громким голосом.

— Надеюсь, все в сборе? — уточняет она. Кто-то кивает, кто-то отзывается короткими «да». — Хорошо. Тогда начнем по алфавиту.

У нее в руках стопка бумаг — тех самых тестов, думает Алёна, — и она разворачивается на каблуках, доходит до соседней двери, открывает ее ключом и открывает, буквально расхлябывает, приглашая войти первого.

— Ну, я пошла, — Димка с энтузиазмом соскакивает с подоконника. — Все будет в порядке, не дрейфь.

Алёна кивает, даже давит из себя улыбку. И мысленно проклинает тот факт, что Димка — Аксёнова. Было бы проще, будь она какой-нибудь Яковлевой или что-то такое. Досидела бы до конца, просто морально бы своим присутствием поддержала. Но Димка уходит в кабинет, за ней закрывается дверь, и время снова начинает тянуться бесконечно жвачкой.

Надо бы себя чем-то занять, но максимум, на что она способна — это наблюдать за одногруппниками и мечтать уже поскорее оказаться дома.

На улице уже хорошо так темнеет, когда очередь доходит до нее. Алёна сначала забывает забрать сумку, уже почти доходит до кабинета и возвращается. Закатывает глаза, мысленно ругая себя за рассеянность, закидывает сумку на плечо и возвращается обратно к кабинету, зачем-то стучит.

— Да-да, можешь проходить.

И Алёна заходит.

Проходит через небольшой предбанник, в котором дверь то ли еще в одним кабинет, то ли в подсобку, доходит почти до стола, за которым сидит психологиня. Называть даже мысленно ее намного приятнее, чем по фамилии. Табличка с этой самой фамилией стоит прямо перед ней.

— Садись.

Алёна кивает, смотрит на пластик с черными буквами. Волкодав Мария Андреевна. Фамилия точно запоминающаяся, но мысленно все равно проще звать ее просто психологиней. Обезличивать таким нехитрым способом. Алёна садится на стул, наблюдает за тем, как женщина заполняет какие-то бумаги и как будто даже не обращает на нее внимания.

День и так слишком долгий, а это вынужденное ожидание раздражает. Ей хочется уже просто разделаться со всем, просто ответить на какие-то там вопросы и пойти домой. Нервы, кажется, напряжены как струны, но Алёна ничего не говорит. Даже внимание к себе никак не привлекает, тем более не закатывает никаких сцен. Она всегда была терпеливой, не время это как-то менять.

Психологиня перестает писать, откладывает из стопки справа несколько скрепленных тестов, достает нужный.

— Все в пределах нормы, — говорит, перелистывая страницы, а Алёна нервную тонкую улыбку давит. — Но если хочешь о чем-то говорить, то у нас как раз есть для этого время.

Они пересекаются взглядами, и Алёна заставляет себя не отводить взгляд в сторону. Ладони между коленей зажимает и пожимает плечами.

— Я немного волнуюсь из-за практической части повышенного травничества, но все ученики же переживают, да?

На секунду кажется только, что психологиня ей не верит. Потому что она смотрит четко ей в глаза, от этого взгляда становится не совсем комфортно, но Алёна давит еще одну улыбку, и женщина улыбается ей в ответ.

— Не переживай, милая. Ты со всем справишься.

Не такого ответа обычно ждешь от психолога. Точнее ждешь именно что-то такое, но они же иначе работают. Задают наводящие вопросы, раскручивают страхи. Алёна знает, как именно проходят эти сессии. Волкодав лишь оправдывает свою фамилию; рядом с ней совсем не комфортно, атмосфера точно не располагающая. И улыбке ее верить совсем не хочется. Может, Алёна предвзята, конечно. Может, просто день сегодня изначально не задался.

И все же инстинкты лучше слушать, не этому ли их учили еще на первом курсе?

— Как дела с преподавателями?

— Хорошо. Хорошо, все как всегда.

Алёна горло прочищает, взгляд скашивает на часы, стоящие на столе, но отвернутые от нее. Интересно, как долго она вообще здесь сидит. Сегодня с ориентированием во времени какие-то отчетливые проблемы.

— Как с одногруппниками? — спрашивает психологиня, снова что-то записывает, голову уже не поднимает. И отсутствие прямого зрительно контакта уже делает ситуацию чуть проще, чуть приятнее. Хотя бы не такой давящей, как раньше.

— Нормально.

— Как с мальчиками?

Алёна губы поджимает. Коленями на ладони давит, молчит слишком долго, видимо, потому что психолог снова перестает писать, смотрит на нее и добавляет:

— Не было никаких конфликтов недавно? Скажем, на почве того, кто достоин, а кто не достоин учиться здесь.

И надо бы выдохнуть, вопрос не столько про личные взаимоотношения, сколько про идеологию. Но Алёна лишь сильнее напрягается.

— Нет… — отвечает задумчиво. — А были случаи?..

Женщина лишь улыбается ей; правда, улыбается одними губами, взгляд так и остается спокойно-изучающим. Алёна только теперь думает о том, что можно было бы и не задавать этот вопрос. Даже если что-то и произошло, то ей никто не ответит.

— Это всего лишь вопрос, Алёна. К тому же, ни для кого не секрет, что девочка из выпускной группы подралась с мальчиком.

Когда она говорит это таким тоном, то ощущения такие, словно речь про пятилетних детей в песочнице. Ребятам из выпускной группы лет двадцать, кому-то даже двадцать один. И даже если никто не применял магию на другом, отдубасить тоже можно как следует.

Алёна кивает чуть запоздало, почему-то думает, что именно такой реакции от нее ждут. Психологиня снова делает какие-то пометки в бумагах, лежащих перед ней. Алёне даже в голову не приходит чуть наклониться, попытаться заглянуть в те бумаги и самое главное — в записи. Димка бы, наверное, постаралась отвлечь внимание и посмотреть, что там такое, но не Алёна. Надо будет завтра спросить у подруги. Не забыть бы.

— Хочешь мне что-нибудь рассказать?

Заминка всего в пару секунд. Она прокручивает несколько мыслей в голове, поджимает губы.

И отрицательно мотает головой. Ей нечего говорить; по крайней мере, о том, что произошло, она не знает ровным счетом ничего.

— Хорошо.

После большой паузы:

— Можешь идти.

Требуется приложить усилия, чтобы не подскочить с места, а подняться спокойно, забрать сумку.

— До свидания, спасибо, — почти на автомате, почти не отдавая себе отчета в сказанном.

Алёна выходит, дверь за собой закрывает. Выдыхает тяжело и смотрит себе под ноги, несколько секунд просто дышит. Потом поднимает голову, видит еще двоих одногруппников в рекреации, но ничего им не говорит. Хватит с нее сегодня школы, хватит с нее всего этого.

Надо просто идти домой.

В квартире не просто стоит стойкий запах ладана, в квартире висит самый настоящий туман, когда Алёна открывает дверь и кладет ключи на комод в прихожей. Откашливается и ладонью перед лицом машет.

— Марта! — зовет, голос повышает и еще громче: — Марта!

И пока она скидывает школьные ботинки, из соседней комнаты выходит тетя в длинной юбке, подолом подметающей пол, и с цветастым платком на плечах.

— Чего, золотце?

Алёна снова ладонью перед лицом машет.

— Вот это, — говорит. — У тебя ничего там не взорвалось?

— А, это… — задумчиво отзывается женщина. — Это я квартиру чистила после своих клиентов. Ужинать будешь?

Алёна улыбается устало, кивает.

— Да, буду.

— Ну и хорошо, — мелодично отзывается тетя и направляется в сторону кухни.

Алёна ногой двигает ботинки в сторону, взгляд скашивает в сторону кухни, чихает от густого тумана и идет в свою комнату. Рюкзак у самой двери оставляет и переодевается в домашнюю одежду. На самом деле тетя снова будет ворчать, если заметит, но она все равно открывает окно, чтобы проветрить хотя бы в своей комнате. Ладан, может, и очищает, но она от него начинает чихать каждый раз, а потом еще глаза слезятся.

Черная кошка трется о дверной косяк, а Алёна, заметив ее, палец прикладывает к губам.

— Только Марте не говори, — шепотом. И, проходя мимо, наклоняется на несколько секунд, чтобы почесать за ухом. Кошка урчит, а значит сегодня у них перемирие и дружба.

К тому моменту, как Алёна выходит на кухню, туман в коридоре немного рассеивается. Тетя наливает из большого заварного чайника что-то в чашку сначала ей, а потом и себе.

— Это успокоительный сбор, ты какая-то уставшая, — комментирует она, ставя чашку на стол. Алёна кивает.

— Спасибо.

Тетя еще некоторое время пляшет по кухне, пока Алёна пьет медленными глотками, а потом все же усаживается за стол напротив нее. То ли это домашняя атмосфера так влияет, то ли чай и правда успокаивает, а может, все вообще дело в ладане, но Алёна замечает, что чувствует себя уже совсем иначе. Не как в школе.

Кошка запрыгивает на свободный стул и внимательно на нее смотрит. А она думает, что всегда в этой кошке было больше человеческого.

— Как дела в школе?

Вопрос вроде дежурный, поэтому Алёна сначала просто пожимает плечами, а потом поджимает губы, ставит чашку чуть в сторону от тарелки и переводит взгляд с кошки на тетю.

— Нашу группу сегодня отправили писать тест на агрессию.

— Странно, — отзывается меланхолично тетя, и Алёна понимает, что она рассматривает остатки трав и чаинок у себя в чашке. Не очень-то вежливо, но Марта всегда была из тех самых настоящих ведьм, витающих в своих мыслях и живущих больше в потустороннем, чем в настоящем.

Глупости какие, не бывает никаких настоящих ведьм. Есть способности — вот и все.

Алёна вилкой ковыряется в тарелке с макаронами, аппетит почему-то испаряется прямо на глазах.

— А потом всех отправили к психологине…

— Вы что-то натворили?

— Нет, но…

— В мое время мы часто выкидывали что-то эдакое. То путали парням травы, то заколдованных жаб преподавателям подкладывали. О, был еще случай с крысой!..

— Ничего такого! — она повышает голос от невыразимого чувства стыда, что тетя просто даже мысль такую о ней допускает, а потом вдруг тушуется. — Извини. Дело совсем не в этом.

Между ними повисает пауза, Алёна запихивает в рот несколько макаронин, продолжает вилкой водить по тарелке, а внимание тети и кошки полностью обращено к ней. Марта не торопит, отставляет в сторону свою чашку — краем глаза Алёна замечает, что она пустая; надо же, она и не помнит, чтобы та пила — и улыбается.

— А в чем, золотце?

Алёна поднимает на нее взгляд, смотрит на улыбающееся лицо напротив, и ощущение стыда и дискомфорта проходит само собой. Все соседи и знакомые всегда говорили, что у тети особая, располагающая к себе аура. Знали бы они еще, что в опасных руках может сделать такая аура.

Хорошо, что руки Марты не такие.

Она выдыхает, кладет вилку и руки складывает перед собой на столе.

— Кто-то подрался несколько дней назад.

— Ну и что же тут такого! — Марта всплескивает руками, а потом треплет кошку по голове и по ушам. — Подрались и подрались, ничего страшного не случилось. Мальчишки всегда дерутся, особенно молодые.

— Не совсем мальчишки…

— А кто? — спрашивает Марта, будто бы больше внимания уделяя кошке, чем разговору. — Девочки не поделили симпатичного преподавателя?

— Скорее одна девочка с последнего курса избила своего одногруппника.

Тетя вдруг гладить кошку перестает, а улыбка и беззаботность с лица уходит.

— Плохо, — отзывается она коротко.

И добавляет:

— Очень плохо.

Алёна снова тяжело вздыхает и принимается за еду. Черная кошка перепрыгивает со стула тете на коленки, но та совершенно этого не замечает. Марта обеспокоенность на лице совершенно никак не скрывает, но так даже лучше. Они никогда друг другу не врали, сложившиеся доверительные отношения в семье важны, этому ее всегда учила мама, это же потом повторяла сама Марта.

— Не нравится мне это, — наконец произносит тетя.

— Не понимаю, почему все так переполошились, — честно признается Алёна. — Какая разница? Если бы подрались два парня или две девчонки, то никто бы даже не обратил внимания. Выговор бы сделали, но не отправляли всех тестироваться на агрессию. Мы же и так проходили эти тесты, когда поступали.

Кошка топчется на коленях, мнет юбку, пытается привлечь к себе внимание, но все бесполезно. Тетя только смотрит на Алёну, полностью игнорируя животное.

— В школе всегда очень остро стоял вопрос полов. Я просто прошу тебя держаться подальше от гущи событий, ладно?

— Я даже не знаю этих ребят, Марта. При всем желании я никак не могу держаться рядом с ними.

— И все же, — явно настаивает тетя.

Алёна кивает.

Говорит:

— Хорошо.

Добавляет:

— Ладно. Но я все равно не понимаю, как обычная драка, причем не особо серьезная даже, может на что-то повлиять. А зачем идти к психологу всем, даже тем, кто не знаком с ними, я тем более не понимаю.

Марта будто уходит в своим мысли, прикрывает глаза, и Алёне на мгновение кажется, что она сейчас уйдет в транс и будет общаться с духами, а не с ней. Признаться, иногда у тети и правда такое случается, но она всегда потом извиняется за это, потому что посоветоваться с ними можно и потом, не обязательно прямо в процессе разговора. Но потом Марта открывает глаза, снова мягко улыбается и больше не выглядит такой обеспокоенной.

— Как все прошло у психолога?

Алёна пожимает плечами, доедает остатки котлеты, жует как будто специально долго. Им обеим понятно, что она тянет время, но тетя никак не подгоняет и не упрекает ее в этом. Время для воспитания уже прошло. Тем более Марта просто уверена, что на девятнадцатилетнюю Алёну радикальные методы уже не подействуют, всем этим вообще стоило заниматься до восемнадцати, а лучше вообще до пятнадцати — еще до того, как она поступила на первый курс школы и начала разбираться в своих способностях.

Просто у них обеих есть свои особенности характера. И эта привычка оттягивать время, когда некомфортно или не хочется что-то говорить, — это особенность ее племянницы. Что же тут теперь поделать? Только принять и дать ей возможность высказаться, когда она будет готова.

Алёна жевать заканчивает, делает несколько глотков из своей чашки, жидкость в которой уже не горячая, а чуть теплая.

— Могло быть и хуже. Ты знаешь, мне не нравятся в принципе походы к психологу.

— Мне казалось, что Мария Андреевна неплохая.

— Да, а еще она не ведьма, но почему-то все в школе об этом молчат.

Звучит чуть резче, чем стоило бы. Тетя улыбается снисходительно, а в глазах что-то такое теплое-теплое, несмотря на их холодный цвет.

— Дискриминация — это плохо.

— Знаю, — бурчит себе под нос Алёна. — Но это факт, о нем нельзя забывать.

— Мария Андреевна — хорошая специалистка. И я спрашивала, как прошла ваша встреча, а не про ее происхождение, — мягко поправляет тетя. В такие моменты становится стыдно. В такие моменты Алёну будто по носу щелкают за попытку перевести тему, хотя она это делает неосознанно.

— Можно мне кошку? — спрашивает она и протягивает руки. Тетя поднимает кошку с колен и отдает ее без каких-либо заминок или вопросов. — Спасибо.

Алёна кошку ставит на свои коленки, та жмурится, пытается улечься, а Алёне так по-детски наивно хочется прижать ее к себе, пойти вместе с ней в свою комнату, закрыться там и ни о чем не думать до следующего утра.

Марта говорит:

— Если ты не хочешь об этом, то я понимаю.

— Нет, — обрывает ее Алёна, голову поднимает, продолжая все так же гладить кошку. — Просто я вечно нервничаю у психологов. Мне кажется, что…

И замолкает, губы поджав.

— Что они лезут к тебе в голову? — продолжает за нее тетя. Алёна кивает одобрительно. — Золотце, они же не могут подчинить тебе свою волю. Это даже не ведьминское вмешательство. Ситуация сложная, поэтому всех и опрашивают.

Алёне так и хочется спросить, почему именно ситуация сложная, что в этом такого, но она почему-то молчит. А потом уже начинает уходить время. Потом тетя поднимается из-за стола, забирает грязную посуду, начинает ее мыть, и уже как-то просто не совсем в тему возвращаться к этому вопросу. Кошка сладко спит на коленках, Алёна взгляд на нее скашивает и думает лишь о том, что абсолютно ничего не понимает.

Наверное, лучше и не понимать.

В конце концов, пройдет несколько дней, всех окончательно опросят, протестируют, виновникам сделают выговоры (или их уже сделали?), а потом они все просто вернутся к своей обычной жизни, где самая большая проблема — продвинутое практическое травничество, которое совсем скоро придется сдавать сначала зачетами, а в конце года и экзаменом.

Вечер проходит слишком быстро хотя бы потому, что, когда она все же перестает сидеть с кошкой и добирается до своих конспектов, на часах уже одиннадцатый час. Переключаться на учебу всегда удавалось достаточно легко, поэтому вместо того, чтобы и дальше прокручивать в голове вопрос, который она все равно не собирается задавать тете — по крайней мере сегодня, — Алёна просто укладывается поверх застеленной кровати с конспектами и погружается в учебу.

Завтра точно будут проблемы с расписанием, как и сегодня. Какие-то занятия точно перенесут или отменят, но все эти мысли только нервируют, поэтому она просто повторяет материалы по списку. С первого занятия в расписании на завтра и до пятого.

Так проще. Кто-то медитирует, кто-то играет в компьютерные игры, а кто-то просто читает конспекты, написанные своим кривым почерком в спешке.

Судя по шагам за дверью, тетя пока не ложилась, но Алёна замечает это будто случайно, мимоходом и все же ловит себя на том, что они и без того достаточно обсудили все происходящее. Перерывы между одним предметом и другим только получаются почему-то длинные. И она закидывает ноги на стену и начинает зачем-то еще раз прогонять в голове встречу с психологиней.

Волкодав, пожалуй, звучит как идеальный псевдоним, но фамилия, кажется, все же настоящая.

И Алёна знает, что она мало чем вообще похожа на тех психологов, с которыми ей приходилось работать раньше, еще до школы, но одно это психологическое клеймо ставит ее в один ряд с теми — другими. Марте, может, и не нравится тот факт, что неведьминское происхождение вызывает хоть какую-то реакцию, но Алёна ничего поделать с собой не может.

Это ведь просто бред — допускать работать в школу человека, не связанного с колдовством совершенно. Да и как она вообще добирается до работы? У преподавателей есть зарегистрированные средства передвижения вроде школьных ботинок, которые выдают студентам, но более сложные и навороченные. У студентов — ну тут все понятно. Ботинки сами отнесут на опушку леса рядом с ручьем, а там можно дойти пешком. Но чтобы кто-то обычный нашел школу! Нонсенс.

Кошка скребет дверь, чтобы ее впустили. Алёна на этот звук отвлекается, потом на часы смотрит. Половина второго ночи. Ей точно стоит или взяться за другой учебник или уже лечь спать. Разобраться, каким именно способом Волкодав вообще попадает в школу, можно будет и завтра, и послезавтра. Это скорее простое любопытство, от которого ничего не зависит.

Но как же ей это вообще удается?

Школа-то стоит в глухом лесу, компасы там сбоят, точное местоположение вроде как знает только директриса, ну и Высший, разумеется. Как-никак это их обязанность заниматься обучением и присвоением квалификации. Вряд ли бы директриса сообщила о том, как найти школу, простой женщине, лишенной каких-либо способностей вообще. Это как минимум нерационально. Тогда стоит сразу рассказать всем, где именно обучают ведьм, чтобы все любопытные нагрянули.

(Хотя здесь можно быть спокойной, в этом Алёна уверена. Никто просто не поверит, так уж устроен этот век. Можно даже выложить несколько видео на Ютьюб, как они оживляют мертвых птенцов или заговаривают камыши, все равно никто не поверит. Монтаж, обман, простые спецэффекты. Удобный век, чтобы прятать ведьм прямо под носом.)

Она складывает рюкзак, открывает дверь, чтобы впустить кошку, но кошки там уже нет. Наверное, ушла спать к тете, решает Алёна, закрывает дверь и расстилает кровать, больше не смотря на часы. Лучше не знать, сколько часов она проспит. Может будет думать, что больше, чем на самом деле.

Но, когда она выключает свет, укладывается в кровать и поворачивается лицом к стенке, мысли про психологиню никуда не исчезают, а только и дальше лезут в голову. Алёна пытается отвлечь себя расписанием на завтра, представлением в деталях, что именно она будет делать утром, как нальет кофе в чашку, как будет медленно жевать бутерброд с сыром, а потом шнуровать ботинки, только все эти попытки все равно возвращают обратно к мыслям о том, что у нее как раз вот есть эти самые ботинки — ее способ добраться до школы, местоположение которой она не знает, — а что же с Волкодав?

Надо завтра спросить об этом у Димки. Может, она уже думала на эту тему. Или может, она просто знает. Вдруг ей родители рассказывали или кто-то из знакомых.

Можно было бы, конечно, спросить у кого-то из преподавателей, но сейчас не самое лучшее время. Да и это обычное любопытство, не более того.

Сон приходит совсем не сразу, и Алёне даже жаль, что они с тетей живут в обычной панельной многоэтажке, что нельзя открыть окно и услышать уханье совы, цокот кузнечиков или журчание воды. Только дорогу рядом, хлопанье дверцами машин и чей-то редкий смех.

Совсем не те звуки, которые окружают школу. Кому-то из ее одногруппников точно повезло больше; они хотя бы не живут в городе.

На следующий день Алёна впервые за несколько месяцев опаздывает. Ничего особенного за опоздание, конечно, в школе не светит, но она поспешно натягивает ботинки, отгоняя кошку от рюкзака.

— Уйди, пожалуйста, — почти молит ее, когда та морду засовывает в карман рюкзака, еще и лапу пихает, норовя залезть туда полностью. — Там нет ничего вкусного, я же покормила тебя.

Дождевик тоже никак не находится, а тети, как назло, нет дома, поэтому остается лишь надеть куртку, повоевать с кошкой, никак не желающей соблюдать субординацию и вообще признавать хоть какой-то авторитет, и выбежать из квартиры, совершенно забыв прихватить из холодильника хотя бы бутылку йогурта. Алёна из подъезда выскакивает, заходит за угол и наклоняется, чтобы завязать шнурки.

Три узла на левом ботинке — и она уже на опушке.

Ветер дует в лицо, когда она резинку с запястья снимает и волосы на ходу в хвост завязывает. Надо бы время посмотреть, но часов нет. Алёна мысленно проклинает наполовину бессонную ночь, собственную рассеянность из-за нехватки сна и неугомонную кошку, будто специально сующуюся под ноги все утро.

Левой рукой убирает еловую ветку, идет по хорошо знакомой тропинке и вовремя тормозит, чтобы не налететь на старца в еловой накидке.

— Доброе утро, — улыбается Алёна. — Вы извините, я в школу опаздываю.

— Вечно вы в школу опаздываете, — ворчит он почти беззлобно. Алёна останавливается, сжимает лямку рюкзака в ладони. Пневому деду лучше не грубить, в лесу вообще лучше никому не грубить, это она хорошо помнит. — На пень чуть не налетела, а он тут давно стоит, старше тебя, видать, будет.

У нее улыбка какая-то виноватая, а дед продолжает что-то ворчать себе под нос.

— Я буду осторожна, обещаю, — говорит она.

Дед челюстью шамкает, машет на нее и скрывается за старым дубом. Алёна еще какое-то время стоит как вкопанная, а потом вспоминает, что опаздывала, и в сторону школы кидается бегом. Утро слишком суматошное, чтобы день был хорошим.

И она уже по лестнице взбегает, когда группа студенток выходит на улицу, а за ними и Димка.

— Мы в каком кабинете сегодня? — спрашивает Алёна и сдувает с лица тонкую прядь волос, почему-то вылетевшую из завязанного хвоста. Димка сжимает ее в приветственных объятиях. — Потом обнимемся, — хлопает ее по спине Алёна, — мы же опаздываем.

— Не опаздываем, — уверяет Димка и подмигивает.

Алёна смотрит на нее непонимающе. Димка языком цокает и глаза возводит к небу.

— Отменили занятие. Там второкурсники пишут вчерашний тест. Второе тоже, может, отменят.

И это как гора с плеч. Алёна выдыхает шумно, выбившуюся прядь пытается пригладить, зачесать назад.

— А ты, я смотрю, бежала, — подтрунивает подруга. И по плечу хлопает. — Да ладно, пойдем прогуляемся. Все равно куча свободного времени. Жалко только, что чая нет. Знала бы, что у нас намечается прогулка по лесу, взяла бы термос.

И суматошное утро начинает останавливаться и замедляться.

Суматошное утро сменяется на спокойное и расслабленное, когда они идут в сторону ручья, перепрыгивают его в самом узком месте и идут дальше в сторону оврага. Холодная весна все же постепенно становится теплее, хотя бы потому что ручей начинает оттаивать, а вокруг грязь начинает размываться. На улице еще темно, а в лесу и тем более, но зато воздух свежий, совсем не такой, как в родном городе Алёны. Достаточно просто полной грудью вдохнуть, чтобы пустить побольше кислорода в легкие, разобрать мельтешащие мысли в голове и вернуться в обыденность.

Просто ни о чем не думать, а идти за Димкой, которая все водоемы в лесу, кажется, знает.

— К озерам пойдем? — спрашивает она, оборачиваясь.

Алёна кивает.

Димка залезает на огромное поваленное дерево, ногами устойчиво на него встает и руку протягивает.

— Ты какая-то сегодня странная. Все в порядке?

— Почти, — отзывается Алёна, цепляется за ее руку и тоже залезает на дерево. Димка спрыгивает и идет вперед. — Нет, — признается Алёна. — На самом деле не в порядке.

Она следует за подругой, догоняет ее, и они равняются.

— Рассказывай, — говорит Димка.

Так просто. Пустячно. Алёна кивает несколько раз. Здесь, в лесу, точно никто не услышит. Кроме леших, различных лесных духов низшего порядка, а у озер еще и русалки водятся. Почти никто — но хотя бы не тетя и не одногруппники. И уж точно не психологиня.

— Никак не могу выкинуть из головы вчерашнюю встречу с Волкодав.

— А что там? — Димка руки в карманы куртки засовывает, ветки под ее ногами трещат как-то особенно. И Алёна даже может представить, как после получения квалификации она поселится где-то в лесу, возможно даже одна, и будет гулять вот так каждый день. Димке всегда было комфортно в лесу, а рядом с водоемами она вообще как рыба в воде. Она словно может их слышать и всегда находит. Может, и правда слышит. Они никогда об этом не говорили. — Надо было тебя вчера дождаться, ты извини, что так получилось.

— Ты и не должна меня ждать.

Димка поворачивается к ней лицом и смотрит этим взглядом, мол, давай без этого. Улыбается тепло-тепло.

— Подруги нужны, чтобы всегда быть рядом, — и кулак подставляет, Алёна своим кулаком слегка его стукает, и она руку убирает обратно в карман. — Так что с Волкодав?

— У тебя не было ощущения, что она смотрит тебе прямо в голову?

Несколько секунд молчания, а потом Димка головой отрицательно мотает.

— Не.

— Просто каждый раз, когда она на меня смотрит, мне хочется отвести взгляд в сторону. И потом оставаться с ней наедине некомфортно…

— Ты не думала, что это может быть связано с… ну ты знаешь.

Думала. Еще как думала, но вслух этого Алёна не говорит. Почему-то кажется, что если начать разбирать все это вслух, то подруга ее не поймет. Или осудит, хотя такого никогда не было. Их отношения можно назвать скорее доверительными, чем завязанными на осуждении.

Алёна говорит:

— Нет, дело не в этом, — под ноги смотрит себе не столько потому, что боится оступиться или поскользнуться на оттаивающей глине и земле. — Она вчера спросила, как у меня дела с мальчиками.

— О-о-о, — тянет Димка насмешливо. — Старая тема.

— Да не в плане отношений. В плане… есть ли у меня друзья среди мальчиков, не было ли каких-то конфликтов и… Мне все это не нравится.

— Знаешь, — говорит Димка, рукой обнимая небольшой дуб и делая оборот вокруг него перед тем, как пойти дальше, — мне вот больше не нравится то, как они вечно пытаются нас подружить. Я не против того, что с нами учатся парни, но если мне не хочется с ними дружить, то это мой выбор, разве нет?

— Ну да, — соглашается Алёна, а сама почему-то ловит себя на мысли, что тете вряд ли бы понравилось, скажи она что-то такое дома.

И все же вопрос остается открытым, почему всех так волнует половой вопрос в школе. Студентов нет, а вот родителей и преподавательский состав, видимо, да, раз из-за обычной драки устроили такое представление.

— Не удивлюсь, — продолжает Димка, — если в ближайшее время нам организуют какое-то дурацкое мероприятие на сплочение. Я не против, но скука же смертная.

Достаточно того, что подобные мероприятия и так проводят раз в год без какого-либо энтузиазма со стороны студентов. И Алёна не то чтобы как-то критически к этому относится, но ощущение обязаловки давит, а следовательно производит исключительно негативное впечатление.

Они наконец-то доходят до озер-близнецов, Димка спускается к одному из них, практически бегом бежит, но это скорее из-за достаточно резкого склона, чем из-за желания побыстрее оказаться рядом с водой. Пахнет свежескошенной травой, хотя трава еще толком расти не начала после зимы. Запах дурманящий, Алёна дышит полной грудью, спускаясь за подругой, и ноги скользят по глине в одном месте так сильно, что она едва не падает.

— Осторожнее, — говорит Димка; но не кричит, она вообще не сторонница того, чтобы кричать у водоемов. У нее какое-то особенное единение с такими местами; точно лесная ведьма-одиночка. Это невооруженным глазом видно любому, кто знаком с ней месяц-другой.

Озерный дурман заполняет сознание, а от поверхности воды поднимается испарина воздуха. Они никогда не замерзают, какими бы сильными зимы ни были. И сейчас, когда солнце поднимается, ощущение такое, что это не просто испарина — это полупрозрачный туман, в котором можно спрятаться. Обернуться им как одеялом и растворить в нем все мысли до последней.

— Правда же, здесь спокойно?

Димка подходит к ней ближе, смотрит в сторону водной глади. Алёна мысленно с ней соглашается, но ничего не говорит. Ее к воде никогда так не тянуло, как подругу, но здесь и правда хорошо. Здесь не так, как в любой другой части леса. Не то чтобы Алёна вообще хорошо знала этот лес. За все годы обучения это, пожалуй, раз пятый или шестой, когда она приходит сюда вместе с Димкой, а без нее и повода как-то не было.

Здесь обычно собираются разные лесные обитатели, водяные духи и ведьмы, которых тянет как магнитом. Не все, лишь какие-то избранные. Алёна в их список не входит, но это и не огорчает. Она еще найдет свое призвание.

Наверное.

Не точно.

Но думать об этом, особенно теперь, почему-то не хочется.

Алёна вдыхает дурманящий запах, исходящий от озера, и взгляд на Димку переводит.

— Слушай…

— М?

— Ты никогда не задумывалась над тем, как так вышло, что Волкодав никакими способностями не обладает, но все равно работает в школе?

Димка хмурится, у нее как будто крупными буквами на лице написано, что она эту информацию обрабатывает. Потом она пересекается взглядом с подругой и говорит:

— Кто знает.

Добавляет:

— Может, она кому взятку дала.

Алёна кивает серьезно, а Димка вдруг заливисто смеяться начинает, рот ладонью прикрывает. Смеется и никак остановиться не может.

— Да я шучу, — поясняет она.

Хочется сказать, что только она-то не шутит, но Алёна руки в карманы штанов засовывает, с носков на пятки перекатывается туда-сюда и взгляд устремляет обратно на водную гладь, подернутую туманной дымкой.

Димка смеяться перестает, замечая, что ее шутливая реакция словно бы задела подругу. Повисает неловкая пауза. Молчание между ними тишиной назвать нельзя лишь из-за всевозможных звуков леса — от взлетающих птиц до медленно текущей воды.

— Не знаю, Алён, — наконец отзывается Димка. На этот раз без шуток, даже голос звучит будто иначе. — Может, по знакомству. Ну у нее кто-то из родственников с силами. В любом случае, все знают, что она классная специалистка, поэтому никому и в голову не придет придираться только к тому, что она сама не ведьма.

Любопытно получается, думает Алёна, весьма любопытно.

Не то чтобы в школе вообще много к чему придираются, но именно этот факт кажется ей существенным.

Она еще какое-то время перекатывается с носков на пятки, а потом останавливается. Выдыхает шумно через нос и под ноги смотрит. Школьные ботинки будут все грязные, они с Димкой еще и наследят по коридорам и кабинетам. Вечером помыть надо будет.

— Знаешь, — говорит Алёна, — наверное, я придираюсь.

И, чуть погодя, добавляет:

— Не было еще ни одного психолога, который вызывал бы у меня доверие. И она не исключение.

Димка приобнимает ее за плечи, шутливо целует куда-то мимо виска.

— Ничего, ты с этим справишься. Смотри, как солнце освещает воду!

Справится, да.

Однажды так точно.

В голове еще целая куча мыслей, но Алёна отгоняет их, как назойливых комаров (хорошо еще, что сейчас достаточно холодно, а то налетела бы целая куча этих приставучих насекомых), и решает, что не стоит даже говорить обо всем этом. Димка права: они все равно не узнают, а варианты могут быть самые обыкновенные.

Подруга выпускает ее из объятий и идет почти что по самой кромке воды. Солнечные лучи переливаются в ее розовых волосах, а Алёна разворачивается к соседнему озеру и зачем-то пытается разглядеть хоть какие-то отличия. Идея изначально провальная, не зря же их называют близнецами. Она направляется в сторону того самого второго — или первого? — и старается ступать так, чтобы не в самую грязь, хотя можно было бы и не заморачиваться на этот счет, все равно уже ботинки грязные и станут еще грязнее, когда они будут возвращаться в школу.

Запах рядом с соседним озером точно такой же. Насыпи земли и глины такие же. Ни одной кувшинки или тины, которая бы отличала это озеро от соседнего. Должно быть, все дело в том, что еще слишком холодно и для кувшинок, и для рогоза, и для растущей вокруг травы. Только вряд ли все это будет сильно отличаться — если вообще будет, — когда снова станет тепло. Алёна в поверхность воды всматривается, словно бы ждет, что оно как-то иначе отражает солнечный свет. И снова нет — все одинаковое.

Природа — удивительная штука. Но ей несвойственно вообще создавать хоть что-то одинаковое.

Алёна находит небольшой холм, мерзлый и абсолютно точно холодный, куртку одергивает пониже и усаживается, поджав под себя ноги. Горячий чай и правда не помешал бы. Она дышит на собственные ладони, растирает их и старается просто отдохнуть. Ведь именно для этого они и пошли сюда — чтобы отдохнуть и не думать судорожно о том, будет ли следующее занятие, в каком кабинете, почему в школе такой бардак из-за одной дурацкой драки.

— Бу! — Димка налетает на нее резко, Алёна подпрыгивает. — Не ожидала?

— Дура! — бросает Алёна и ладонь прижимает к груди, пока Димка снова заливается своим счастливым смехом, сгибается пополам и наконец падает рядом с ней на холм. — Я уже думала, что ты разозленный леший.

Димка указательные пальцы сгибает и прижимает по краям от собственных губ, будто демонстрируя клыки.

— А что? Я могу. У-у-у! Уходи из моего леса!

И тут уже начинает смеяться Алёна.

Ощущение легкости и безграничного веселья захватывает полностью, пока они не слышат достаточно громкий треск, а потом и бульканье воды. Тут уже обе перестают смеяться и поворачивают голову в сторону звуков, исходящих, судя по всему, откуда-то справа от небольшой насыпи, на которой они сидят.

— Вот сейчас не смешно было, — тихо, практически шепотом говорит Алёна, всматриваясь.

На темных валунах, как раз в паре метрах справа от них, будто бы какая-то фигура. И эта фигура шевелится.

Сначала Алёне показалось, что это русалка. Но теперь, когда она присматривается, то отчетливо видит различия. Ни волос зеленых, ни мертвенно-бледной кожи. И спина вполне себе есть, даже закрытая теплой зимней курткой, а не какими-то призрачно-тонкими тканями. Девушка руки в воду опускает, а потом волосы на голове мочит.

А Алёна оторвать взгляд от нее не может.

— Ты тоже ее видишь?

— Видимо, не одной мне нравятся эти озера, — отзывается Димка, пожимает плечами и пытается выкопать из земли небольшие камешки.

Димку совсем не занимает эта девушка, Алёна наблюдает за ней и мысленно почему-то все равно зовет ее русалкой. Судя по плеску воды, подруге все же удается вытащить из холодной земли камешки. Она прицеливается и кидает их в воду, а незнакомка оборачивается на этот плеск, и Алёна взглядом с ней сталкивается.

Не отвернуться и не спрятаться.

Она улыбается, даже отсюда видно, и идет в их сторону. Алёна заставляет себя взгляд отвести, ладонями сама упирается в насыпь и пытается тоже разрыть камни, как будто они ей нужны.

— Она идет сюда, — шепотом кидает Димке и жалеет, что волосы в хвост убраны, что не спрятаться за ними.

— Ну и ладно, — говорит Димка и прицеливается очередным камешком. Тот прыгает по воде раз, два — и тонет.

Алёне почему-то хочется провалиться сквозь землю. Особенно от того, что ее подруга даже не пытается говорить тише. А незнакомка с темными мокрыми волосами подходит все ближе.

— Салют, — дружелюбно звучит, но не слишком. — А я-то думала, что я здесь одна.

— Привет, — отзывается Димка и руку ей протягивает, даже не отряхивая ее от земли. Незнакомка словно не замечает этого, пожимает ее руку и косится на Алёну. — Меня Дима зовут, а это Алёна. Мы из школы.

— Вот значит как, — усмехается та и взгляд с Алёны не сводит. — Я Лета, а у тебя взгляд тяжелый.

Алёна тормозит. Смотрит на нее и тормозит. Потом выдавливает из себя улыбку.

— Извини, — говорит.

Лета протягивает ей руку; Алёна с опозданием в пару секунд понимает, что было бы вежливо пожать ее.

— Приятно познакомиться.

— И мне, — отзывается Лета. — Не помню, чтобы видела вас в школе.

— Так ты ведьма выходит? А подкрадываешься как леший.

— Дим!

— Без обид, это даже комплимент.

Лета улыбается, и есть в этой улыбке что-то притягательно-магнетическое. Или все дело в темных сатиновых тенях и подводке. (Или это просто такая притягательная аура, которая исходит от нее.)

— Какие тут обиды. Мне это даже льстит.

— С мокрой головой не замерзнешь? — вдруг неожиданно даже для самой себя спрашивает Алёна. Боковым зрением замечает, что подруга поворачивает голову в ее сторону. Будто она что-то не то сказала.

Но Лета только улыбается и пожимает плечами.

— Не думаю, — говорит. — Но, если захочешь меня согреть, я буду не против.

— Я…

— Шутка, — поясняет она. — Иногда просто не могу удержаться.

Алёна улыбается несколько неловко и ловит себя на том, что лучше ей прямо сейчас взять и заткнуться. Ни к чему хорошему ее вопросы не приведут. Особенно такие неуместные. Пусть лучше все вопросы задает Димка, у нее всегда это получается непринужденно и легко.

И та, будто читая ее мысли (хотя как знать, может, Алёна и правда не обо всех талантах подруги знает), спрашивает:

— Ты с какого курса?

— Выпускаюсь в этом году. А вы?

— Нам еще год до выпуска, — отзывается Димка и волосы пытается с лица убрать. Порывы ветра становятся сильнее, а Алёна почему-то задумывается о том, что просто так ветер не мог подняться. Особенно у озер. Здесь всегда своя погода, свои ветра и своя температура воды. По крайней мере, ее не особо обширные познания об озерах-близнецах говорят именно об этом.

Лета ветра как будто вообще не ощущает, хотя именно у нее мокрые волосы, именно ей должно быть сейчас холоднее всех. И это кажется любопытным, эта мысль захватывает, и Алёна упускает тот момент, когда снова начинает за ней следить.

След золотых теней во внутренних уголках глаз приковывает к себе внимание не меньше. И как так вышло, что она никогда ее раньше не видела? Отчего-то Алёне кажется, что заметь она ее раньше, даже в толпе, то никогда бы не забыла. Только не эти глаза, только не эту притягательную энергетику, которая словно бы обволакивает.

— Было приятно поболтать, — говорит Лета и разворачивается.

Алёне почему-то остановить ее хочется.

На языке так и крутится дурацкое «стой, куда же ты!», она и правда открывает рот, но бросает дежурное:

— До встречи.

Лета оборачивается через плечо и улыбается.

— Надеюсь, — говорит коротко, а потом разбегается и прыгает в воду.

Никаких брызг; водная гладь принимает ее мягко и так, будто ее место там.

— Круто! — почти кричит Димка.

Точно русалка, думает Алёна.

Не бывает таких женщин. Ведьм таких не бывает. Возможно, завтра они обе проснутся и не вспомнят даже незнакомку, которую встретили у озер. Но отчего-то Алёне хочется сохранить в голове ее образ. Лета. Два слога. Ле-та. Красивое имя. Она мысленно словно кладет его себе в карманы куртки.

Сохранить и запомнить.

И никому другому не отдавать.

— Теперь я хочу научиться так же, — говорит Димка, словно вырывает ее из размышлений и жестикулирует активно. — Это же… вау! Как думаешь, этому на выпускном курсе учат или она самоучка?

Алёна смотрит на поверхность воды, по которой даже круги не расходятся. Лета не выныривает ни из одного из двух озер. Словно бы просто исчезает где-то на глубине. Алёна поворачивается к Димке и поджимает губы.

— Не знаю, — отвечает, но звучит как-то потеряно.

Подруга этого не замечает. Полностью погружается в рассуждения о том, что ей срочно необходимо научиться чему-то такому же, она готова практиковаться каждый день даже в ледяной воде, потому что это же просто вау как классно. Это вау как классно и так могут далеко не все, а значит ей, любительнице водоемов всех размеров и расцветок, просто необходимо научиться такому же.

И это не особо вежливо, но Алёна перестает ее слушать. Лишь временами кивает и поддакивает, пальцами ковыряется в земле, заранее зная, что подругу ее рассеянность никак не обидит. Все равно можно все свалить на недостаток сна. Но Димка ничего не замечает будто бы, продолжая и дальше рассказывать, как было бы здорово и правда научиться погружаться в воду без малейшего всплеска, а еще лучше — совершенно не промокать и выходить абсолютно сухой.

Карие, будто кошачьи, глаза запоминаются отчетливо. Алёна сохраняет их точно так же, как и имя. Зачем — без понятия, но стойкое ощущение, что это ей нужно, это ей пригодится, никуда не исчезает. Она учится прислушиваться к своим инстинктам (в конце концов, именно об этом им твердят преподаватели каждый год и почти на каждом предмете; надо выработать интуицию и всегда придерживать своих внутренних ощущений), и они говорят, что ей непременно нужна эта информация.

Они так и сидят на земляной насыпи какое-то время, пока Димка не лезет в школьную сумку, чтобы проверить время.

— Прогуляем следующее занятие или все же вернемся в школу, чтобы точно убедиться, что его не будет? — спрашивает она.

— Лучше вернемся, — говорит Алёна и поднимается на ноги. Руку Димке протягивает, чтобы помочь ей подняться. — Не планирую прогуливать, особенно при этой неразберихе.

Димка за руку ее цепляется и тоже поднимается на ноги. Отряхивает куртку и штаны и кивает в сторону нужной им тропинки. Алёна, честно говоря, и тропинки никакой не видит, но идет за ней. Просто доверяется, а когда они поднимаются по склону, зачем-то все равно оборачивается и смотрит на озера, в одном из которых скрылась их новая знакомая.

Русалка.

Точно русалка.

Не то чтобы она видела хоть одну русалку вблизи. Но если бы видела, то не изменила бы своего мнения. Лета какая-то неземная, чего один ее взгляд стоит.

Они доходят до школы достаточно быстро. Кажется, что дорога обратно занимает раза в два меньше времени, чем дорога к озерам. Алёна молчит все это время, а Димка словно и не замечает ничего. Или и правда не замечает, или не лезет. Но как только виднеется крыша школы (а ранней весной она всегда виднеется издалека, потому что деревья стоят голые, совсем без листвы), все снова встает на свои места.

— Ты никогда не задумывалась, — вдруг спрашивает Алёна, когда они выходят на опушку, — как преподаватели попадают в школу?

— Экзамены сдают.

— Не в этом смысле. Я про то, как они попадают в лес, как находят само здание. У них же нет специальной обуви или, не знаю, броши какой-нибудь.

Димка пинает камень под ногами, обходит корягу, торчащую из земли.

— Осторожно, — говорит, кивая на эту самую корягу. Алёна переступает через нее, и они выходят к школе.

— Ни ворот, ничего такого, по чему можно было бы ориентироваться, — продолжает она, окидывая взглядом здание. — Должен же быть какой-то способ.

— Никогда не думала, что ты любопытная, — подначивает Димка и подмигивает.

Алёна как-то тушуется, руки в карманы куртки запихивает. И ловит себя на мысли, что она и правда сама не своя.

— Я просто хочу спокойно доучиться и получить квалификацию.

Слова резонируют со всеми вопросами, которыми она мучает сегодня и себя, и свою подругу. Но Димка на это не указывает, Димка не спорит. Только кивает.

— Тогда забей, — предлагает она вполне логичный вариант. — Волкодав еще пару дней помучает всех вокруг, а потом мы про нее забудем. Как и всегда.

Мысленно Алёна с ней соглашается. Забить и правда лучший из всех возможный вариантов. Хотя бы сегодня.

Они заходят в основной корпус, Димка резво идет к стенду с расписанием, чтобы проверить, поменялось ли что-то или нет, а Алёна следует за ней.

— Ну что там с заговорами?

— Отменили, — отвечает Димка и поворачивается к подруге с довольной улыбкой. — Так ты понимаешь, мне совсем не жаль. С тех пор, как мы стали работать с огнем, я потеряла какой-либо интерес к занятиям.

— Не то чтобы ты вообще отличалась огромным интересом.

— Эй, — восклицает в притворной обиде, — я вообще-то была лучшей в заговорах на воду.

— Еще бы. Это же вода, — отзывается Алёна и едва заметно улыбается в ответ.

Сегодня отмененные занятия уже не так сильно действуют на нервы. К этому плавающему расписанию можно привыкнуть. Да и продлится оно, скорее всего, до конца недели, поэтому нет смысла пытаться успеть везде.

У них впереди целых полтора часа свободы, но идти обратно в лес желания никакого. Алёна бы пошла в библиотеку и уткнулась в какую-нибудь книгу, но подруга неизменно тянет ее во двор, причем буквально тянет за руку, будто на буксире, и убеждает, что с книгами можно еще дома насидеться. В конце концов, отмененные занятия в школе всегда являются вестниками огромной домашней работы, так что Димка в очередной раз оказывается права, а Алёна не спорит.

Морозный ветер у школы почти не ощущается, да и какой-никакое солнце греет, пускай и не сильно. Они занимают лавочку полностью, Алёна ноги еще на нее закидывает, а Димка, как и всегда, садится на спинку, будто нахохлившийся воробей, наблюдающий за обстановкой.

И какое-то время им даже удается спокойно так посидеть, пока на территорию школы на заходит Игнат Максимович, явно никуда не спешащий и не торопящийся, и не замечает откровенную порчу имущества.

— Дмитрия, я все вижу! — громогласно (хотя в случае Игната Максимовича вообще трудно давать такие характеристики) оповещает он и на всех порах стремится к ним. Димка в кулак усмехается, но старается принять серьезное выражение лица. Дипломат у него в руке раскачивается взад-вперед, что прибавляет не столько деловитости, сколько комичности всей ситуации. — А ну-ка слезай оттуда, не маленькая же!

К тому моменту, как он подходит, Димка успевает спрыгнуть с лавочки и несколько неловко встать рядом. Алёна на всякий случай ноги тоже ставит на землю. Не то чтобы у Игната Максимовича получается быть достаточно грозным и пугающим, но спорить ей совсем не хочется.

— Да я просто посидеть, Игнат Максимыч, — оправдывается Димка.

Он пытается посмотреть на нее сурово, но выходит лишь небольшой укор.

— А ботинки грязные, а кто-то потом сядет в эту грязь и штаны испачкает.

Все его слова звучат нравоучительно, но точно не пугающе.

— Она больше не будет, — вступается за подругу Алёна.

— Ну что за детский сад, девочки!

Они обе коротко смеются, и морщинка у него на лбу разглаживается. Игнат Максимович совсем по-отечески оттаивает и машет рукой.

— Ладно, дурачьтесь, пока дурачится.

Он уже разворачивается и собирается уходить, когда Алёна поднимается с лавочки и окликает:

— Игнат Максимович!

— А?

— А можно у вас кое-что спросить?

— Только не по домашней работе. Я честно говорю: не проверял еще и не знаю, когда начну.

— Да нет, я не про домашнюю работу.

Игнат Максимович все равно направляется в сторону школы, Алёна с Димкой переглядывается и чуть ускоряет шаг, чтобы его догнать. Димка так и остается у лавочки, возвращается на спинку и руки в карманы засовывает.

— Я вот что спросить хотела… — начинает Алёна и замолкает, внутреннюю сторону губы покусывает в нерешимости.

— Если хотела спросить, то спрашивай, — добродушно отзывается преподаватель, скашивая на нее взгляд.

Она тонкую улыбку выдавливает из себя, получается почти как из вежливости. Взгляд себе под ноги скашивает, когда они уже у самой лестницы, ведущей ко входу в основной корпус.

— А преподаватели как попадают в школу?

— Да все просто, — поясняет он. — Вот у вас есть школьные ботинки, которые доставляют вас на опушку у ручья, правильно?

Алёна кивает.

— Во-от, — тянет преподаватель. — А у преподавателей различные вещицы. У кого очки, а у кого ручка. Главное — дома не забыть, а то так и не попадешь на работу, а группа будет стоять у кабинета и бездельничать.

— Значит, это может быть что угодно?

— В пределах разумного, конечно. Вряд ли кому-то придет в голову наделить такими силами шкаф или, скажем, тумбочку. Это просто неудобно.

Они доходят уже до стенда с расписанием, он взглядом быстро находит нужную строчку со своей фамилией.

— Еще что-то или я ответил на твой вопрос, Алёна?

Несколько секунд она размышляет, а потом пересекается с преподавателем взглядом и понимает, что задерживает его, судя по всему.

— Последний, — звучит как обещание.

— Ну давай, — соглашается он, тепло улыбается с этим обволакивающим дружелюбием.

— А кто заколдовывает эти вещи? Каждый преподаватель самостоятельно или…

— Алёна, ну ты же не глупая девочка.

Взгляд у Игната Максимовича многозначительный, но понимания у Алёны во взгляде он, судя по всему, не замечает, поэтому выдыхает шумно себе под нос и поясняет:

— Если бы каждый мог сделать это самостоятельно, то ты представляешь, сколько бы ведьм имели доступ к школе? Слишком много. И в этом нет ничего плохого, мы всегда рады гостям, особенно таким, которые могут чему-то научить наших студентов. Но ведь мы все можем быть рассеянными. Если такую вещицу где-то оставить или потерять, то получится, что в школу может попасть кто-то посторонний. Высший совет на такой случай дает четкие распоряжения.

— «Никаких посторонних в школе», — цитирует Алёна давно заученные слова.

Преподаватель кивает.

— Именно.

И добавляет:

— Поэтому все подобные пропуска создаются исключительно директором школы, в нашем случае — Кариной Павловной.

— Значит, преподавателям выдают разные вещи? — уточняет Алёна и на какое-то мгновение вдруг испытывает дикую неловкость от того, что отвлекает его. — Извините, что так много вопросов.

— О, не извиняйся. Ты просто пытаешься разобраться в магических процессах, а это похвально. И отвечая на твой вопрос: не совсем так. При вступлении на позицию преподавателя ты просто приносишь свою памятную вещь. Любую мелочь, которую носишь при себе и точно не забудешь. Но ключи от дома лучше все же не использовать для этой цели, — последнее предложение он говорит почти заговорщически и подмигивает ей.

Алёна улыбается. На этот раз уже не натянуто, а вполне искренне.

— Спасибо, Игнат Максимович.

— Увидимся на занятиях! — отзывается он и шагает по совершенно пустому коридору направо.

Столовая на следующий день переполнена. То ли несколько групп отпустили с занятий раньше, то ли сегодня все особенно голодные. В любом случае, народу столько, что Алёне и Димке приходится минут пять кружить по помещению в поисках свободного стола. В итоге они просто останавливаются у стены и решают ждать — караулить — освободившийся стол.

— Можем на следующем перерыве поесть, — предлагает Димка, убирая назад пряди розовых волос. — Я не очень голодная.

— Мы все равно уже пришли.

— Ладно-ладно.

В итоге проходит еще минут десять до того, как один из столов рядом освобождается, а Алёна ставит сумку на стул практически в тот момент, когда парень на пару курсов младше поднимается с этого самого стула.

— И мусор свой захватите! — любезно напоминает Димка и мило улыбается, когда компания оборачивается и нехотя все же возвращается за своими пустыми упаковками из-под сока и обертками шоколадных батончиков. — Спасибо.

Алёна садится на стул рядом и достает свои сэндвичи, как всегда упакованные в коричневую крафтовую бумагу, ставит рядом бутылку воды и голову почти что роняет в ладони. Ощущение такое, что все эти несколько дней превратили размеренную жизнь в школе в невыносимый бардак.

Димка подпихивает ей конфеты, которые не сразу, но все же попадают в поле ее зрения.

— Шоколадные, — поясняет. — Я все равно такие не люблю.

Вранье или нет — не особо важно. Алёна улыбается и разворачивает одну из них. Мелочь, а все же спасти от этого бардака может.

Гул в столовой стоит непередаваемый. Уж если тут собралась не вся школа, то половина точно. От такого количества народа начинает болеть голова — хотя дело может быть совсем не в количестве людей, а в гвалте голосов, — и Алёна только откручивает крышку пластиковой прозрачной бутылки и медленно пьет воду, полностью игнорируя свой вроде как завтрак, который она намеривалась съесть.

Димка роется в своей сумке в поисках кошелька, когда рядом с их столом останавливается уже хорошо знакомая им обеим девушка.

— У вас найдется еще одно место?

Алёна взгляд поднимает и натыкается на те самые глаза, которые пообещала себе как следует запомнить. Если не на всю жизнь, то точно надолго. Лета улыбается легко, непринужденно и кивает в сторону стула, на котором стоит ее, Алёнина, сумка.

— Я присяду?

Димка находится первой. Достает все же кошелек и ладонью указывает как раз на этот самый стул.

— Без проблем, падай, — и уже обращается к подруге: — Я пойду возьму что-нибудь перекусить. Ты что-то хочешь?

Алёна отрицательно головой мотает и убирает сумку под стол.

— Нет, спасибо. У меня все есть.

Лета наблюдает за ними как кошка. Молча, переводя взгляд с одной на другую. Улыбается тонко и едва-едва, будто щерится по-кошачьи. Наконец садится на стул рядом с Алёной и просто провожает взглядом удаляющуюся Димку.

— Сегодня тут просто не протолкнуться, — говорит Лета. И там не поймешь — то ли она просто пытается быть вежливой, то ли пытается завязать диалог. Алёна делает несколько глотков воды и закручивает крышку бутылки.

Совсем уж игнорировать ее будет невежливо, поэтому она принимает эту фразу как приглашение к обсуждению дел в школе. Болтовня ни о чем. Вроде как обсудить расписание или пожаловаться на кипу домашки.

— Все с ума посходили за последние дни.

— Да уж, как будто был повод, — Лета пожимает плечами и открывает пластиковый контейнер с теплой едой.

Почему-то Алёна замечает те же золотые тени вокруг светло-карих глаз и заставляет себя отвести взгляд в сторону. Пялиться некрасиво, а еще это раздражает. Не то чтобы на нее кто-то регулярно пялился и она знала это на себе, но это раздражает.

— Не знаю, — наконец находится что сказать. — Драка — это все же личное дело.

— Какая там драка, — фыркает Лета, накалывая фасоль на вилку, — так, просто пару раз врезала ему по башке, чтобы думать наконец начал.

До Алёны не сразу доходит.

Точнее доходи-то сразу, просто она не совсем стыкует информацию в голове. Переводит взгляд на Лету, та улыбается и жует фасоль. Выглядит совсем буднично, выглядит так, будто они и правда обсуждают расписание.

— Погоди, это была ты?

— Ага.

И Алёна сама только что же сказала, что драка — это дело личное. Она сама вроде как против того, чтобы осуждать за произошедшее, потому что всей истории все равно не знает, так что не имеет права лезть.

Удивление на лице все равно не удается никуда спрятать.

Лета макает фасоль в соус и пожимает плечами.

— А что такого? Если школа хочет, чтобы между полами были хорошие отношения, то это вроде как равенство. А при равных условиях я имею полное право врезать идиоту, если он не хочет включать свой мозг и следить за тем, что говорит.

— Да уж.

Не такого она точно ждала, когда еще пару минут назад пыталась поддержать разговор. Алёна край бумажного пакета мнет в пальцах, словно решая, хочет она или не хочет есть. Голова болеть меньше не перестает, так что аппетита почти никакого.

— Извини, это не мое дело. Не подумай, я не осуждаю и ничего такого.

— Да пустяки, — отмахивается Лета и доедает остатки фасоли. — Я же сама тебе сказала, хотя могла и промолчать.

— Могла, — соглашается Алёна.

— Но не стала. Потому что в этом нет смысла. Мне не стыдно за то, что я сделала, мне стыдно только за этот цирк, который устроила директриса, поведшись на уловки психолога.

— Мне она тоже никогда не нравилась.

— Она волевая женщина, много что сделала для Совета и вообще.

— Я про психолога, — поясняет Алёна.

Легкая улыбка исчезает с лица Леты; она словно становится в несколько раз серьезнее. И это выражение лица совсем не делает ее менее очаровательной, но придает какой-то строгости. Алёна думает, что если бы увидела ее такой изначально, то вряд ли бы вообще сочла хорошей идеей заговорить с ней.

Хорошо, пожалуй, что познакомились они у озер-близнецов.

— Она продержала меня у себя в кабинете два часа. Я прорешала примерно четыре теста и ответила на такое количество вопросов, что мне потом весь день хотелось только молчать. Знаешь, фамилия оправдывает свою хозяйку.

Алёна с облегчением выдыхает. Кажется, даже слишком шумно, потому что Лета это замечает, но тактично ничего не говорит.

Значит, не ей одной не нравится их психолог. Ничего себе. Она хотя бы не одна в этом, а следовательно, у нее не паранойя. Хоть какие-то хорошие новости на сегодня.

Димка возвращается с подносом с едой, словно вклиниваясь в их разговор. И Алёна по взгляду замечает, что Лета хочет что-то сказать или спросить, но с приходом Димки, с тем, как она ставит поднос на стол и усаживается рядом с ними, это желание во взгляде словно куда-то исчезает.

— Очереди там просто ужасные, — говорит Димка, зачесывая волосы назад. — Алён, у тебя резинки нет случайно? Я свою где-то посеяла.

Алёна кивает, будто нехотя взгляд от Леты отводит и снимает резинку с запястья, протягивая подруге.

— Моя спасительница! — облегченно выдыхает Димка, завязывая липнущие к лицу от пота волосы в совсем небольшой хвост на затылке.

С приходом Димки продолжать начатый разговор кажется уже не очень удачной идеей. Алёна зачем-то туда-сюда крутит крышку на бутылке, искоса поглядывает на Лету, но та выглядит вполне себе непринужденно. Так, будто ничего такого и не сказала.

Но она и правда ничего такого не сказала.

Просто выяснилось, что именно она — причина сумасшествия всех вокруг. Так себе информация, конечно.

Димка смотрит сначала на Лету, а потом взглядом пересекается с Алёной и хитро улыбается. Так, будто они тут обсуждали что-то личное, интимное даже. И если бы их не разделял стол, Алёна непременно бы ущипнула подругу за руку или за бок. А вот и не надо так смотреть, ничего такого они не обсуждали.

По крайней мере, это совсем не личное, а касающееся их всех. Даже больше, чем хотелось бы.

Лета доедает свой обед, забирает контейнеры и встает из-за стола.

— Ладно, я пойду, — говорит она, у нее на губах мягкая улыбка, а сама она выглядит расслабленно и естественно в этой переполненной людьми столовой. — Было приятно поболтать.

— Взаимно, — отзывается Димка и втыкает трубочку в сок. Косится на Алёну, от чего та бросает в ее сторону укоризненный взгляд. Усмехается себе под нос. — Там мусорка переполнена, кстати.

— Приму на заметку, — произносит Лета, а потом переводит взгляд на Алёну. — Мне понравилось с тобой разговаривать, не хочешь как-нибудь погулять или выпить кофе?

И слова настолько просто звучат, что это почти вводит в ступор.

— Я…

— Если нет, то я не обижусь, — тут же отзывается Лета, уголки губ чуть в сторону тянет, а Алёна только отмечает, какие у нее губы красивые.

Черт.

Кажется, она попала.

Как будто есть варианты, что она не захочет.

— Да… да, конечно, — находится Алёна и лезет в сумку за ручкой. — Подожди, только твой номер запишу.

И в голове дурацкие сцены из фильмов, где героиня записывает свой номер прямо на руке. Глупо, но почему-то ей хочется, чтобы Лета записала свой номер ей на предплечье. Как в тех самых романтических комедиях. Но вместо этого она достает одну из тетрадей, разворачивает где-то на середине и протягивает ручку ей, а затем и тетрадь.

Лета тетрадь не берет, пишет номер прямо так, навесу, и выглядит при этом словно кинозвезда, которая дает свой автограф. Колпачок в зубах зажимает, и у нее глаза блестят, когда она сталкивается взглядом с Алёной.

— Готово, — говорит, закрыв ручку, и протягивает эту самую ручку Алёне. — Напиши мне сегодня. Обязательно.

И пока Алёна взгляд на тетрадь скашивает, она уже разворачивается и исчезает в толпе.

— Конечно… — почти шепотом себе под нос.

Димка светится просто как огненный шар. Пьет сок из трубочки и улыбается самыми глазами. Алёна как-то тушуется.

— Что?

— Да так, ничего, — задорно отзывается ее подруга.

Алёна тетрадь убирает обратно в сумку, номер телефона наизусть выучить не пытается, ничего особенного или глупого. Просто у Леты почерк красивый — как будто у таких девушек, как Лета может быть хоть что-то некрасивое.

— Знаешь, — говорит Димка, отставляя в сторону допитый пакет сока, — ты только не скромничай. Возьми и сходи с ней куда-нибудь.

— Ничего я не скромничаю.

— Вы красиво смотритесь, кстати.

— Дим!

— А что? Я ничего такого и не сказала.

Димка смеется себе под нос, а Алёна пытается спрятаться за волосами. В конце концов, она и правда ничего такого не сказала, но услышать это было одновременно приятно и несколько неловко.

— Это просто прогулка, — зачем-то убеждает ее Алёна.

Подруга кивает с самым серьезным выражением лица. И Алёна улыбается. Сменяет гнев на милость, как обычно говорит тетя.

Ну и пускай.

Даже если Лета и правда ей нравится, в этом нет ничего такого. Да и кому бы она не понравилась? Только какому-нибудь слепому глупцу. Алёна ни в список слепых, ни в список глупых не входит. По крайней мере, пока.

— Можешь ничего мне не рассказывать, если не хочешь, — говорит Димка, когда они уже идут по коридорам на занятия.

То ли сейчас, то ли потом.

Алёна не уточняет; как будто пытается сделать вид, что рассказывать не о чем. А Димка улыбается и продолжает:

— Я же не настаиваю, — и подмигивает.

Дурацкое ощущение радости захлестывает, и Алёне просто хочется дождаться конца дня, более-менее подготовиться к занятиям и просто уже написать Лете. Любую ерунду, даже банального «привет» на первый раз будет достаточно.

Саму себя убеждает, что это приятная встреча с новым человеком; но где-то там подсознательно все равно понимает, что это совсем не так.

Дело не в новом человеке. Дело именно в Лете, и не думать о вечере и о возможности ей написать становится не так-то легко, как казалось сначала в столовой.

О ситуации с побитым парнем Алёна совсем как-то забывает, словно это не такая необходимая информация. Димка не спрашивает, о чем они говорили, Димка переводит тему вообще на что-то постороннее, поэтому Алёна забывает и о парне, и о драке, и о первом ощущении досады и некой несправедливости, когда она поняла, что все тесты, беседы с психологом и даже проблемы с расписанием так или иначе связаны с девушкой с цепляющим взглядом, которую она приняла на озере за русалку.

Все дело в том, что Алёна не любопытная.

Она быстро теряет интерес к загадкам, которые не может разгадать. Не увлекается детективами и совсем не следит за жизнью окружающих людей, сплетничая с подругами. И если обычно все это идет ей на пользу, то в этот раз оно играет против нее.

Остаток учебного дня проходит совершенно спокойно. Надо сказать, что и расписание выравнивается, хотя бы потому, что кабинеты больше не приходится искать, бегая по нескольким корпусам, а последнее отмененное занятие никакой суматохи совсем не создает.

Добавляет дополнительного задания, но и все.

Когда Алёна выходит из школы вместе с Димкой, воздух морозный и колючий, а небо темное, словно перекрытое тучами или чем-то тяжелым, что не позволяет воздуху нормально достигать легких. Дышать как будто трудно.

— Дойти с тобой до ручья? — спрашивает Димка.

— А ты не домой разве? — вопросом на вопрос не совсем вежливо, но они как-никак подруги, в этом нет ничего такого.

Ботинки приносят всех в одно место, так что и домой все отправляются оттуда же, хотя чисто технически это не является частью правил.

— Хочу прогуляться по лесу, — отзывается Димка, влезая свободной рукой в лямку рюкзака. — Может, найду что интересное.

— К озерам пойдешь?

— Не знаю, не думала еще. Может, и к озерам.

И все же Алёна не отказывается. Они доходят вместе до ручья, потом Димка приобнимает ее и уходит в другую сторону.

За все эти годы совместной учебы Алёне ведь даже в голову не пришло спросить, где именно она живет. С этой мыслью она наклоняется, завязывает на левом ботинке три узла и даже не зажмуривает глаза.

Дело в том, что Алёна не любопытная. Поэтому и не спрашивала, поэтому до сих пор не знает.

Марты нет дома, когда она ключами открывает дверь. Кошка трется об ноги, так что можно сказать, что они сегодня снова дружат. Алёна улыбается, снимая школьные ботинки, снимая куртку, и идет ставить чайник, чтобы согреться.

После почти трех часов домашней работы она вспоминает про записанный в какой-то тетради номер телефона и особо даже не раздумывает, хорошая это идея или плохая. Самое страшное, что может случиться, — она почувствует себя дурой.

Но даже если и почувствует, они учатся в разных группах и на разных курсах. Через пару-тройку месяцев Лета вообще выпустится, так что можно будет смело забыть, что они когда-либо были знакомы.

Алёна достает тетрадь, открывает на нужной странице и берет в руки мобильник.

За пару сообщений ее никто не убьет.

Поэтому она вбивает нужный номер в контакты и набирает простое:

«Привет, это Алёна».

Ветер в городе ощущается совсем не так, как в лесу, рядом со школой.

Он не такой холодный, не такой беспощадный, и воздух как будто даже теплее. Трудно сказать почему, но все дело, пожалуй, в выхлопных газах, все дело в тепловых станциях, в электричестве — да и банально в том, что школа в другой части страны находится. Где — непонятно, но точно неблизко.

Рядом с родным городом Алёны нет никаких густых лесов, а жаль. Она за четыре года обучения в ведьминской школе так привыкла к высоким деревьям, небольшим ручьям и даже болотам, что летом ей всего этого вечно не хватает. После окончания школы тоже будет не хватать.

Машины сигналят, когда она перебегает дорогу, несмотря на то, что никакого пешеходного перехода нет. Она руку поднимает, то ли извиняясь, то ли просто показывая, что стоит притормозить. Наушники, вываливающиеся из кармана куртки, запихивает обратно и волосы за уши заправляет.

Лета улыбается с коротким смешком и протягивает одну из чашек кофе.

— А ты любишь нарушать правила, как я смотрю, — говорит она и делает глоток из своей чашки.

— На самом деле нет, — звучит как оправдание. Алёна приподнимает чашку с кофе в воздухе. — Спасибо, кстати.

— Пустяки. Надеюсь, у тебя нет аллергии на лактозу и ты не начнешь задыхаться.

— Никакой аллергии.

— Надо же. Мне сегодня дважды везет.

Алёна улыбается совсем как-то глупо, взглядом с ней пересекается, а потом ладонью указывает на дорогу перед ними.

— Идем?

— Идем.

Про кофе, который она буквально сжимает в руке, чтобы не уронить, вспоминает только сейчас. Крышку снимает и нюхает, что не ускользает от пристального взгляда Леты. От ее взгляда вообще ускользнуть невозможно (не то чтобы ей сейчас хотелось куда-то ускользать), Алёна обратно крышку надевает и зачем-то комментирует:

— Просто понюхала.

— Я вижу.

Она будто специально ждет, когда Алёна сделает первый глоток, а потом пожимает плечами и продолжает расслабленно и совершенно непринужденно:

— Тебе не обязательно оправдывать каждое свое движение, ты же в курсе? — и когда Алёна кивает, улыбается и добавляет: — Просто напоминаю.

Как-то странно вообще получилось, что они сегодня здесь. Гуляют по улицам города, мимо проезжают машины, куда-то спешат мамы с непослушными детьми, школьники сбиваются в кучи и громко смеются, а какой-то дедушка — чем-то похожий на одного из пневых дедов, которых можно часто в лесу встретить, — несет нагруженную продуктами сумку из магазина. Парадокс в том, что они вдвоем со стороны абсолютно вписываются в эту обыденную картину. Никак не выделяются и не привлекают к себе внимание. Алёна почему-то ловит себя на мысли, что даже Димка, с ее розовыми волосами и смуглой кожей, была бы более ярким пятном во всей этой серой окружающей обстановке, чем они с Летой.

Это одновременно и дико, и естественно.

Она совсем не думала, что они вот так скоро встретятся, когда вечером пятницы написала то первое сообщение. Она даже — если уж совсем честно — не могла быть уверена, что на ее сообщение Лета вообще ответит.

У такой, как Лета, должно быть, всегда целая куча непрочитанных сообщений. За ее внимание, пожалуй, целая баталия может развернуться. И не то чтобы Алёна скучнее других; просто ей совсем не хочется быть одной из многих друзей-знакомых. И напрашиваться, и требовать к себе внимания тоже нет никакого желания.

Но вот они здесь — идут по тротуару, а кофе в бумажном стакане (который, кстати, совсем не из бумаги; Марта на эту тему может многочасовые лекции читать) кажется самым вкусным из всех возможных.

— Что это? — спрашивает Алёна, когда делает очередной глоток.

— У тебя, — отзывается Лета и указательный палец от своей чашки отстраняет, несмотря на то, что все так же держит ее, — латте, а у меня американо. Если не нравится, можем поменяться.

— Нет, что ты. Я просто так спросила. Вкусно, правда.

Лета губы облизывает и снова улыбается. Есть в ее поведении что-то кошачье; но в этот раз Алёна замечает несколько колец у нее на пальцах и темно-вишневые короткие ногти.

Все такое до ужаса гармоничное, что лучшего сочетания и придумать нельзя.

— А какой твой любимый?

— Что? — сначала теряется она, а потом кивает и усмехается коротко: — А, ты про кофе. Не знаю, я любой могу пить. Растворимый тоже пойдет.

— Значит, любимого нет.

— Ну значит да.

Лета смотрит на нее, делает глоток, а потом, когда они проходят мимо очередной мусорки, отправляет стакан в ведро.

— Марта, кстати, говорит, что так кончают все одноразовые стаканчики, а перерабатывать их почти невозможно из-за того, что это не бумага. Там внутри пластик, — поясняет Алёна и лишь потом пьет.

— Твоя подружка?

Алёна останавливает на ней непонимающий взгляд.

— Марта, — поясняет Лета.

— Нет, моя тетя. Погоди, что ты имеешь в виду, когда говоришь «подружка»?

— То самое.

— То есть…

— Девушка. Любовный интерес. Дама. Хоть невеста — называй, как тебе удобнее.

И все это она говорит с такой легкостью, что Алёна просто не знает, как вообще правильно реагировать. То ли оборачиваться, чтобы убедиться, что их никто не слушает, то ли просто и дальше вести диалог так, словно она только что не сказала ничего такого.

Все же выбрать правильную тактику поведения совсем не получается, потому что Алёна перестает пить, даже шаг замедляет, кажется, и смотрит четко на Лету.

Вариант не самый лучший, но она об этом даже не думает.

— Как ты поняла?

— Что именно?

А Лета ведет себя так легко, то ли насмешливо, то ли серьезно — так, что и не поймешь. И от этого Алёна снова теряться начинает, просто понять пытается, шутка ли это или нет.

— То, что мне нравятся девушки.

Уже хорошо.

Она уже может это спокойно сказать, идя по улицам своего города и не оборачиваясь. Можно считать достижением дня.

Алёна пытается угадать хоть какой-то оттенок реакции, распознать по мимике или поведению. Лета только оценивает ее с головы до ног, снова взглядом к ее лицу возвращается.

— Догадалась, — и снова эта улыбка.

На мгновение Алёна задерживает дыхание, как будто берет тайм-аут, а потом — толком даже ничего не обдумав — она снова такая же, как и всегда. И дышать как будто становится легче.

— Да ладно тебе, — усмехается Лета; и в усмешке этой, несмотря на то, что Алёна действительно ждет и ищет, нет ни жестокости, ни презрения, ни какой-либо другой едкой эмоции. — Расслабься, я же просто сказала. А вот ты на вопрос не ответила.

— На какой вопрос?

— Есть ли у тебя подружка?

И это настолько ребяческая попытка выяснить, это настолько откровенное заигрывание, что Алёна просто не может сдержать улыбки.

— Ты не спрашивала.

— Разве? Ну вот теперь спрашиваю.

Алёна улыбается, смотрит на нее — и понимает, что их встреча точно была не зря. Отводить от нее взгляд совсем не хочется, Лета руки в задние карманы джинсов засовывает и все еще ждет ответ.

— Это важно?

— Не знаю. Важно?

Алёна плечами пожимает и практически прячется за чашкой кофе. Делает несколько глотков, допивает уже.

— Нет, — говорит тихо, но Лета точно ее слышит. И то ли кажется, то ли у нее и правда в глазах какой-то блеск, а улыбка чуть шире. — Какая разница?

— Просто, — отзывается Лета.

У нее взгляд все тот же кошачий, хотя накрашена она сегодня точно совсем по-другому. И вряд ли она провела несколько часов, чтобы тени лежали так ровно и эффектно; Алёна пустую чашку в руке сжимает, ловит себя на том, что говорить про отношения, про все это — нет совершенно никакого желания, но Лета тему эту совершенно не развивает.

Лета говорит:

— Хочешь мороженое?

Кивает в сторону киоска, стоящего в нескольких метрах от них.

— Не знаю даже.

— Я точно хочу, пойдем.

Лета за руку ее цепляет, просто за рукав, не за ладонь даже, и за собой тянет. Совершенно дурацкая улыбка прилипает к лицу.

Алёна как-то упускает тот момент, когда Лета протягивает ей стаканчик с каким-то цветным щербетом и пластиковую ложечку («Снова пластик, Алёна!» — звучит отчетливыми интонациями в голове голос Марты; беззаботность Леты в плане экологии ей бы точно не понравилась).

— Если не понравится, просто выкинешь, — говорит Лета, когда они отходят от киоска, а она сама разворачивает обычное эскимо на палочке.

Есть мороженое ранней весной кажется чем-то непривычным и странным, но Алёна лишь произносит:

— Спасибо.

Добавляет:

— Я люблю мороженое, — и пытается найти ближайшее мусорное ведро, чтобы избавиться от чашки из-под кофе.

— Вот я и знаю о тебе немного больше, — задорно произносит Лета.

А я о тебе ничего, думает Алёна, но не произносит это вслух.

Она все же выбрасывает чашку, и они идут в сторону какого-то полупустого парка. Молчание, повисшее на несколько минут, давить начинает. С едва знакомыми людьми молчать всегда непросто, и этот день совсем не исключение из правила. Но до самого парка Лета не заводит никакую другую тему, словно ждет, что Алёна что-то скажет, но она лишь ковыряет ложечкой свой щербет, изредка поглядывает на нее.

В парке ветра совершенно нет, а солнце как будто чуть ярче светить начинает. Хочется уже настоящего тепла, хочется сбросить все эти слои одежды и ходить по улице в джинсах и футболке — но до этого еще месяца три, а то и четыре.

— Помнишь, мы говорили с тобой про Волкодав? — вдруг спрашивает Лета, когда они поворачивают налево и идут по вымощенной дорожке между голыми деревьями, которую язык не повернется назвать тропинкой.

— Помню.

— Она в итоге так ничего про мои тесты и не сказала. Я могу оказаться ужасно опасной для общества и вообще неконтролируемой, но она не станет это оглашать.

— А у тебя есть причина быть неконтролируемой?

— Нет, конечно. Но я уверена, что она вообще не смотрит на все эти тесты. Тупо складирует их куда-то в ящик. Более того — ей как будто самой неинтересно разбираться со всей этой ерундой с агрессией. Думаешь, это сугубо ее желание — проверять меня, а потом и всю школу?

Алёна взгляд на нее переводит.

— Не знаю.

Чуть погодя:

— Я как-то вообще об этом не думаю. Мне просто хочется спокойно доучиться, получить квалификацию, а дальше… Дальше я еще не думала, чем буду заниматься.

— Мне кажется, — продолжает Лета, полностью игнорируя ее слова, — что тут все дело в директрисе, а то и вообще в Высшем. Это у них какой-то пунктик на том, что разнополые студенты должны дружить и чуть ли не в зад друг друга целовать.

— Не знаю, — честно признается Алёна. — Но все тесты проводит она, да и директриса ведет себя так, будто она вынуждена все это делать.

— Конечно вынуждена, — соглашается Лета. — Мы же все должны дружить, а тут целая драка.

И есть в ее словах что-то такое. То ли презрительное, то ли едкое. Алёна вдруг замечает это и пытается разобрать, что это за эмоция. В любом случае, легкая улыбка с лица Леты куда-то исчезает, она смотрит куда-то в сторону, будто вообще не здесь находится, а погружается куда-то глубоко в себя.

В голове крутятся вопросы, которые никак облечь в слова не получается. Алёна бы и спросила, если бы знала, что вообще собирается спрашивать, но Лета поворачивает голову в ее сторону, уголками губ несколько нервно дергает.

— Ладно, — говорит, — это неважно. У тебя как дела? Мне показалось, что ты не в восторге вообще от тестирования.

Не самая удачная смена темы, вот уж точно.

Алёна ложечкой перемешивает слегка подтаявший щербет, нижнюю губу покусывает, будто обдумывая, стоит ли вообще говорить что-то девушке, с которой она знакома всего-то несколько дней, о которой совершенно ничего не знает. Но то ли открываться незнакомцам проще, то ли она просто до конца не обдумывает то, что говорит, потому что Алёна все же открывает рот.

Потом жалеть будет. Или не будет.

— Я от психологов не в восторге, скажем так. Хотя Волкодав мне тоже не особо нравится. Не знаю, может, дело в том, что она одна из них, а может, это просто какое-то внутреннее предчувствие.

— Если это было бы внутреннее предчувствие, ты не говорила бы «может быть».

Они взглядами пересекаются, и до Алёны только сейчас доходит эта простая истина, когда Лета обличает ее в слова.

Когда говорит:

— Ты же ведьма. Ты поймешь, когда дело в шестом чувстве.

Лета палочку от эскимо кидает в пустое металлическое мусорное ведро. Кусок деревяшки бьется о стенки, приземляется на дно с характерным звуком.

— Точно, — несколько задумчиво отзывается Алёна, звучит как эхо в этом самом ведре, продолжает помешивать мороженое в стаканчике.

И добавляет:

— Скорее всего, все дело в том, что я просто не перевариваю все эти копания в собственных мозгах.

— Хочешь поговорить об этом? — спрашивает Лета вполне серьезно, а потом смеется коротко. — Прости, — говорит, — звучу сейчас как одна из них.

Алёна улыбается; а мысли в голове не останавливаются, мысли несутся с бешеной скоростью. Лета сама не понимает, что только что подкинула ей кучу всего для размышления и самокопания. Рефлексия, привет.

Кажется, выходные будут долгими, а мыслей будет дикое множество. И все благодаря одной лишь брошенной фразе.

— Но я серьезно, — произносит Лета. — Если вдруг захочешь это с кем-то обсудить, я рядом.

Алёна кивает в знак благодарности; и думает, что даже сама с собой это предпочла бы не обсуждать, чтобы лишний раз не заниматься рефлексией и всем вот этим дерьмом, от которого невыносимо трудно избавиться.

Но уже поздно.

Механизм вновь запустился.

Фиг знает, надолго ли или нет на этот раз.

Ноги ужасно ломят, когда она возвращается домой, когда зачем-то решает подняться по лестнице, а не на лифте, несмотря на усталость. В голове, напротив, сплошная легкость; а ногам усталость не помешает. Не только же за учебниками сидеть, надо иногда жить той самой жизнью, которая находится за пределами школы.

Алёна дверь ключом открывает, в прихожей раздевается — ни тетя, ни кошка встречать не идут. Но она лишь отмечает это мимо ходом. Уже разувшись и направившись в сторону ванной, чтобы отмыть отчего-то липкие руки, замечает, что дверь на кухню закрыта. Марта не одна. Одна из ее клиенток, видимо, договорилась о встрече в выходной день.

Марта обычно по выходным никого не принимает, но ситуации бывают разные. Городская ведьма все равно что целительница или гадалка. (Шарлатанка, как говорят соседи, но Алёне они кажутся забавными; не замечать магию у себя под носом — выбор. Выбор, который они сами делают.)

Холодная вода жжет замерзшие руки не хуже, чем огненный кипяток. Алёна шипит, руки одергивает и включает горячую почти до конца. Моет руки, даже не старается прислушиваться, но у ванной с кухней стенка общая, так что тут даже стараться особо не нужно.

Голос мужской, а не женский.

И не то чтобы это нечто такое из ряда вон выходящее, но как-то привычнее видеть женщин лет тридцати или сорока в качестве клиенток Марты.

Алёна руки вытирает, кошку со стиральной машины забирает — а та даже не сопротивляется особо — и уходит вместе с ней в свою комнату.

Надо заниматься, а она настолько устало-расслабленная, что просто забывает и про задания, и про учебники, и про всю эту рутину. Кошку укладывает рядом с собой на кровать, и та даже лежит рядом с ней некоторое время — вряд ли больше десяти-пятнадцати минут, — а потом навостряет уши и взглядом куда-то в дверь, под дверь смотрит.

— Чего там?

Разумеется, кошка не отвечает.

И хорошо, что говорить она не умеет, а то они проходили в школе таких животных. Да и у кого-то из одногруппниц есть говорящая игуана. Опыт так себе хотя бы потому, что ты не ждешь, что с тобой заговорят в ответ, так, что, когда они отвечают, сердце просто в пятки уходит.

Кошка в сторону двери дергается, спрыгивает с кровати, но замирает в нескольких шагах у закрытой двери. Не пытается никак ее открыть, будто сама опасается.

Алёна хмурится и начинает наблюдать за ней. Раньше она почему-то была уверена, что кошка никого и ничего не боится. Может, это просто обманчивое впечатление. Вроде того, что она пыталась произвести на Лету, чтобы понравиться ей.

Судя по звукам, дверь кухни открывается, кошка продолжает точно так же напряженно сидеть, и Алёна встает с кровати. Подходит к двери тихо, крадется буквально, сама не понимая, зачем это вообще делать, если ничего особенного и не происходит.

Она не слышит, что именно говорит этот мужской голос, он звучит глухо и тихо, но зато вполне отчетливо улавливает ответ Марты:

— Сожалею, ничем не могу помочь.

— Вы уверены?

Делает глубокий вдох и открывает дверь, выглядывает в коридор. Видит только спину тети, закрывающую выход из квартиры, а вот мужчину не видит. Видимо, он уже на лестничной клетке стоит.

— Иди, — шепотом говорит кошке, ногой пытается осторожно ее подпихнуть, но та не шевелится. Алёна обреченно вздыхает и взгляд переводит на спину тети, пытаясь как можно лучше разобрать, что же там такое происходит.

— Считайте, что вы все равно мне помогли.

— Всего хорошего.

— И вам того же.

Марта входную дверь закрывает и поворачивается к Алёне лицом; они взглядами пересекаются, и Алёна замечает, что тетя выглядит не такой дружелюбной, как обычно со своими клиентами. Скорее взволнованной и уставшей.

— Тяжелый клиент? — подсказывает Алёна, опираясь о дверной косяк.

— Дурно это, — чуть погодя отзывается она.

В ответ Алёна хмурится, ждет, что сейчас она пояснит собственные слова. Но Марта закутывается поплотнее в вязаную шаль темно-зеленого цвета, похожего на еловые ветки, (у нее, кажется, целая куча этих шалей разного размера, цвета и из разного материала) и улыбается ей. Специально улыбается, чтобы она не волновалась, но при всем желании в эту улыбку Алёна почему не верит.

— Ничего такого. Хочешь перекусить?

Алёна медленно отрицательно мотает головой.

— А чай?

— Нет, спасибо.

Марта моргает. Сначала быстро несколько раз, а потом уже медленно. Нормально. Как обычно.

— Ладно, — говорит. — Не буду же я кормить тебя силой.

И теперь Алёна уже улыбается.

— Хорошо, — говорит тетя. — Пойду тогда почищу кухню от чужой энергетики. Нам она ни к чему.

Она уходит на кухню, а Алёна так и остается стоять, прислонившись к дверному проему своей комнаты. Тетя всегда весьма щепетильно относится к чужой энергии, к атмосфере вокруг и исходящим от других эмоциям, поэтому в этом нет ничего необычного. В конце концов, ей просто показалось, незачем быть такой подозрительной ко всему вокруг. Достаточно уже того, что неделя в школе была тяжелой.

Дополнительные трудности сейчас совершенно не нужны.

Алёна возвращается в комнату, забирается на кровать и нигде не находит кошку. Впрочем, о кошке она тоже достаточно быстро забывает. Пошла поесть, наверное, или лазать в шкафу Марты. Это всего лишь кошка, а кошки именно этим и занимаются целыми днями.

Наверное, сказывается то, что она несколько часов подряд ходила, а может, дело в общей усталости, но она глаза прикрывает всего ненадолго, рассчитывая просто передохнуть немного, а в итоге проваливается в сон.

Когда просыпается, на улице уже темно, так что разобрать, который именно час, не получается. В равно степени может быть восемь вечера или четыре часа утра. Алёна налипшие на лицо волосы пытается в сторону убрать, отплевывается от них и ладонями по коже проводит несколько раз. Шарит по кровати рядом с собой, но телефона нигде нет банально потому, что она сама же его и не доставала, когда пришла. Поворачивается набок и лежит еще некоторое время, пытаясь проснуться. Сколько бы времени ни было, она чувствует себя одновременно отдохнувшей и выжатой.

Как будто проснулась в другом времени и совсем не в том месте, где засыпала, хотя очевидно же, что она у себя в комнате, где и засыпала.

Дурацкое ощущение, знакомое абсолютно каждому, кто когда-либо спал в обед.

Алёна с кровати встает, вспоминает, что телефон из кармана куртки не доставала, и идет в коридор. Свет в кухне говорит о том, что она, по крайней мере, не единственная в этой квартире, кто не спит. Так что время не так уж важно, если Марта тоже на ногах.

Алёна дверь кухни толкает и щурится от света.

— Проснулась, милая? — вопрос, не требующий ответа. — Я к тебе заходила, но увидела, что ты спишь, и решила не беспокоить. У тебя выдалась сложная неделя.

— Да ничего страшного, — отмахивается Алёна. — Есть что-нибудь поесть?

Вот теперь, после незапланированного сна, желудок вспомнил, что одним мороженым и кофе ограничиваться — совсем не то, на что он рассчитывал в начале дня. Алёна зевает, глаза трет, а Марта чайник ставит, судя по всему.

— От травяного чая я бы тоже не отказалась, — признается Алёна.

Марта кивает себе под нос, достает чашки и наливает сначала ей, потом себе. Ничего необычного, все как всегда. Алёна проходит и усаживается на свое обычное место за столом.

— Как день прошел? — спрашивает и зевает в ладонь. — Я чего-то заспалась.

— Тебе и надо спать, — отзывается тетя, двигает к ней чашку и идет за вскипевшим чайником.

Иногда кажется, что на кухне Марта прямо-таки танцует. Движется плавно туда-сюда, что-то подхватывает, что-то ставит. Греет то ли обед, то ли ужин, который ее племянница благополучно пропустила и несколько рассеянно вспоминает, что так и не ответила на вопрос.

— День как день, знаешь. Я бы с удовольствием провела его как-то поинтереснее, но он уже закончился, а прошлое не изменишь.

— Когда ты так говоришь, я не всегда тебя понимаю.

На губах у Марты теплая улыбка, когда она ставит тарелку на стол.

— А как прошел твой день? Хорошо погуляла?

— Нормально, — единственное, что получается сказать.

На кухне еще пахнет ладаном, но стоит поднести чашку с чаем ко рту, как в нос бьет сильный травяной запах. Чай горячий, от поверхности пар валит.

— Который час? — зачем-то спрашивает Алёна, переводя взгляд с пара на тетю.

Марта ничего не успевает ответить, потому что пар будто становится гуще. Сначала это всего лишь чувство, она все еще отчетливо видит и кухню, и тетю, а потом он вдруг разносится стеной в разные стороны, охватывает полностью и превращается в густой белый газ.

У Алёны голова начинает кружиться, и она прикрывает глаза.

Когда открывает, оказывается в густом лесу. Вокруг темно, но совсем не так, как ночью. Сумерки, кажется, потому что она видит тонкую-тонкую дымку, совсем похожую на пар из чашки. Алёна оборачивается, осматривает стволы деревьев, поеденную термитами кору и делает глубокий вдох. Пахнет чаем.

Это ненастоящий лес.

Все происходит у нее в голове, не иначе.

Дымка тянется прямо от ее лица и петляет между деревьями. Алёна щурится, пытается разглядеть, что же там дальше, но ее будто что-то подталкивает в спину. Она почти готова даже услышать голос, раздающийся прямо у нее в голове, но ничего подобного не происходит. Дымка ведет ее куда-то, и она, полагаясь на собственные чувства, просто идет за ней. Лезет между деревьями, убирает ветки в сторону, где-то перелезает через валежник, но ни разу не спотыкается.

Еще одно доказательство того, что это лес не настоящий.

Чайные пары выводят ее в сторону какого-то водоема, и не сразу, но она узнает это место. Настолько точная копия, что кажется, будто оно реальное.

Озера-близнецы.

Алёна рассматривает их, приглядывается в поисках той самой дымки, от которой пахнет ее чаем, но та будто испарилась. Довела до нужного места и исчезла. Странно.

Здесь нет ничего, кроме самих озер, но зато они так похожи на настоящие, что на мгновение она сомневается, не перенесли ли ее чайные пары на самом деле к озерам. Потом делает несколько шагов, присаживается на корточки и протягивает руку. Буквально подушечками пальцев касается воды, — и кто-то с силой хватает ее за шею сзади и головой окунает в эту воду.

Глубоко.

В голове бьется паника, Алёна пытается сопротивляться, кричит, но лишь набирает полный рот воды. И когда ей кажется, что ее вытаскивают из воды, невидимые руки лишь с силой толкают ее в воду.

Запах чая бьет в ноздри, в которых совсем не воды, а кто-то дует резко в лицо, будто тушит свечку. Зрение фокусируется не сразу, но постепенно все вокруг обретает свои прежние черты.

Она на кухне. Напротив сидит обеспокоенная тетя, кошка мяучит так громко, что хочется, чтобы она просто уже заткнулась. А ее собственные пальцы сжимают так крепко чашку, что совершенно не чувствуют того, насколько она горячая.

— Я вернулась? — голос звучит сипло, будто ее и правда топили (хотя теперь она абсолютно уверена, что этого не было; ни леса, ни озер, ни утопления не было и быть не могло, она все это время сидела на собственной кухне).

— Вернулась, деточка, — говорит Марта и забирает у нее из рук чай. Чашку приходится буквально вырывать, но под конец Алёна все же расслабляет руки и сама отдает. — Напугала ты меня, конечно.

— Извини.

И чуть погодя:

— Я сама не поняла, как это произошло.

— Уж если собралась входить в транс, так хоть предупреждай, — ворчит тетя, но по озабоченному лицу видно, что ничего плохого она не имеет в виду.

Кошка перестает орать. Алёна оборачивается на нее и мнет собственные пальцы. Только теперь замечает красные следы на ладонях.

— Держи, — говорит Марта и протягивает ей пакет льда.

— Спасибо, — все еще несколько рассеянно в ответ. Зажимает пакет между ладонями и продолжает смотреть на кошку.

Это не обычная домашняя любимица. Теперь она отчетливо это замечает.

— А как она у тебя появилась?

— Кто? — спрашивает Марта, а потом прослеживает взгляд племянницы и хмыкает. — На улице нашла. Какие-то живодеры посадили ее в коробку, скотчем заклеили и выбросили, как обычный мусор.

Алёна взгляд переводит на тетю, убирает по очереди ладони от пакета со льдом и прижимает их обратно. Что-то подсказывает, что та недоговаривает. Но Марта открывает окно пошире, кошка сразу же бежит туда, чтобы занять место поудобнее, а ладони будто пульсируют.

Самый настоящий ожог.

Вот тебе и попила чай.

Случившееся они так и не обсудили.

Не то чтобы было что рассказывать, но ощущение такое, будто соврала о чем-то важном самому близкому человеку. Утро воскресенья начинается вполне обычно, если не считать того, что первое, о чем Алёна думает, когда просыпается — это вчерашний транс.

Видение или бодрые сны — называть можно как угодно. Везде ведьмы зовут это по-разному, суть все равно одна. Ее захватили пары и унесли куда-то показать то, что было, есть или будет. И, как и у любой ведьмы, сталкивающейся с подобными бодрыми снами, у Алёны теперь два варианта.

Во-первых, можно придать этому огромное значение и начать во всем разбираться. Пойти к озерам, рассмотреть воду, даже найти то самое место, в котором она стояла во время этого транса. Искать смысл во всем и наконец придать смысл там, где его не будет совершенно. (Многие так и делают, а потом еще считают это смыслом своей жизни, что совершенно Алёне не подходит.)

А во-вторых, можно просто забыть и жить дальше, пока или если не случится еще один подобный транс.

В любом случае, желание пить чай совершенно испарилось, будто его и не было. По крайней мере тот самый сбор, который Марта наливала ночью.

Алёна на другой бок переворачивается, закрывает глаза, практически зажмуривает их и просто хочет заснуть обратно. Если она поспит еще пару-тройку часов, то и разбираться будет тоже потом, когда проснется.

В дверь стучат.

— Встаю-встаю, — бормочет себе в подушку.

Но дверь открывается и заходит Марта с подносом.

— Первый транс всегда неприятный, — успокаивающе замечает она. Присаживается на край кровати и ставит поднос на тумбочку. — Лучше не спать слишком много, а то будешь весь день себя плохо чувствовать. Уж поверь, я знаю, о чем говорю.

Алёна одеяло на голову затягивает, что-то неразборчиво мычит.

— Давай-давай, не упрямься, — говорит Марта, с кровати поднимает и идет раздвигать шторы.

Солнца не много, но стоит только отбросить одеяло в сторону, как оно бьет в глаза. Несильно, но Алёна жмурится и приподнимается на локтях.

— Все, я не сплю.

— Вот и умница, — отзывается Марта и улыбается, кивает в сторону подноса. — Завтрак и отвар, который должен помочь. Твоей маме всегда помогал.

Алёна сонно улыбается, волосы пытается убрать с лица, зачесывает их назад пальцами и цепляет резинку с тумбочки.

— У нее часто такое бывало? — спрашивает и зевает.

— Достаточно. Пей, пока совсем не остыл.

Чашка все еще достаточно горячая, а вот ее содержимое скорее просто теплое. Алёна делает пару глотков и язык недовольно высовывает, морщась.

— Я знаю, что он противный, — сочувственно произносит тетя, садится обратно на край кровати. — Но это лучшее, что я могу тебе предложить.

— Боюсь спрашивать, что тогда худшее.

На это Марта уже ничего не отвечает, а Алёна тяжело выдыхает и выпивает почти всю чашку, оставив совсем немного на дне.

— Не, больше не могу.

— Предлагаешь мне это просто вылить в унитаз?

Она взгляд на тетю скашивает, пожимает плечами, пару мгновений собирается с духом и выпивает остатки.

— Вот и умница.

Ставит чашку на тумбу и закашливается. Марта миску с кашей протягивает, а Алёна пытается язык о собственное небо вытереть. Вкус просто мерзотный. Как будто пожевала одуванчиков, а сверху еще имбиря и острого перца. Лучше не спрашивать, из чего состоит отвар. Вряд ли там нет какого-то максимально странного и мало съедобного ингредиента.

— Мне кажется, — говорит она, — я теперь вообще ничего есть не смогу.

— Это только кажется. На, попробуй. Заодно перебьешь вкус во рту.

Алёна забирает из ее рук миску, берет ложку с подноса и все же решается поесть. Вряд ли ее прям стошнит, но и это не нужно исключать из списка вероятных вариантов.

Она мысленно крутит слова про маму в голове, отправляет пару ложек каши в рот (а сама эта каша не намного лучше того мерзкого отвара, но лучше, наверное, не говорить об этом Марте; по крайней мере, Алёна решает именно так и просто молча ест маленькими порциями) и смотрит на тетю.

Они сидят в тишине совсем не долго, но достаточно.

А потом Алёна все же спрашивает:

— Во сколько у мамы все это началось?

— Ты про трансы?

Утвердительный кивок.

— Я не помню ее первый, я тогда уже заканчивала школу и готовилась к защите квалификации. Ей было тринадцать или четырнадцать.

— Рано как-то, нет? — спрашивает Алёна и ложку прижимает к нижней губе, задумавшись.

— Рано, — соглашается Марта. — Но твоя мама всегда была талантливой. Может, даже талантливее меня.

— Никого нет талантливее тебя, — уверенно произносит Алёна и улыбается так искренне, что в глазах блестит что-то.

Марта пожимает плечами — совсем точно так же, как делает и она. У них часто жесты совпадают, а ей и в голову не приходило, насколько они вообще одинаковые с тетей. Настолько много у них этого семейного.

— В любом случае, ее трансы начались раньше моих. Я тогда уже знала все о них в теории, но ничего на практике. Потому научилась как раз благодаря твоей маме.

Алёна в тарелку пялится, взгляд не поднимает и молчит какое-то время.

— Я скучаю по ней.

— Знаю, милая. Я тоже по ней скучаю.

Виснет пауза, но не из противных, а та самая, которая случается, если вы в разговоре затронули что-то настолько личное, что-то больное, но при этом прекрасное, что хочется просто помолчать. Просто подумать и переварить сказанное.

Потом Алёна отставляет в сторону миску с недоеденной кашей, кладет в нее ложку и двигается в сторону. Ладонью по кровати рядом хлопает, и тетя скидывает тапочки, ложится рядом, а Алёна под руку к ней подлезает и сжимает в объятиях.

— Если они будут повторяться, то считай, мы знаем, чем ты будешь заниматься после квалификации, — ласково говорит Марта, по голове ее гладит, и Алёна глаза прикрывает. — А если нет, то ничего страшного. Найдешь что-то другое, более подходящее и интересное.

— Иногда мне кажется, что я единственная не знаю, чем хочу заниматься после квалификации.

— Это не так. Да и потом, у тебя есть еще целый год, чтобы определиться.

Точно.

Целый год.

Целый год на то, чтобы разобраться, к чему и куда ее тянет. Двенадцать месяцев и еще несколько, чтобы понять, будет ли она кем-то вроде городской ведьмы — подобно Марте — или запрется в небольшом домике в лесу, чтобы и дальше спокойно общаться с разными лесными духами и все же научиться травничеству.

Бесконечное множество минут, чтобы просто понять себя.

Много и мало одновременно. Кто бы что ни говорил.

— А ты когда поняла, чем хочешь заниматься?

— Я? — переспрашивает тетя и взгляд на нее скашивает. Алёна кивает. — Не знаю. Временами мне кажется, что я всегда видела свое будущее таким, каким является мое настоящее. Мне не хотелось гулять среди рек и озер или огнем отстаивать наш ковен. Вообще что-либо отстаивать.

Алёна когда-то слышала о воинствующих ведьмах, благодаря которым вроде как не столько удается придерживаться порядка, сколько защищать вид в целом, не различая ведьм на светлых и темных, лесных или водяных. И единственное, что запомнила, — то, что в их ковен не так просто попасть. Одной квалификации мало.

А еще среди них нет ни одного мужчины.

И если кому-то это и кажется странным, то все молчат. Вмешиваться в дела их ковена все равно, что лезть туда, где тебя не ждут, ни о чем не спрашивают.

Поговаривают, что неугодных они сжигают заживо, но это уже граничит с мифами и легендами где-то. Представить то, что в современном мире кто-то и кого-то действительно сжигает, получается с трудом. Вроде сценария к хорошему экшн фильму. Сценария, который не имеет ничего общего с реальной жизнью.

— Но это нормально, — продолжает Марта. — Не все знают, где их место. Ты не должна искать его прямо здесь и сейчас. У тебя есть время. На самом деле, у тебя есть вся жизнь, чтобы с этим разобраться.

— Точно, — задумчиво произносит Алёна.

Марта приподнимается, и ей приходится выпустить тетю из объятий.

— Отдохни, — советует та. — Можешь полежать, но постарайся не засыпать обратно. Моему отвару нужно время, чтобы подействовать.

И когда доходит до двери, оборачивается и добавляет:

— И еще. Не бегай в туалет ближайшие полчаса.

— Серьезно? — усмехается Алёна.

— Если бы это была шутка, ты бы поняла, — отзывается тетя добродушно и выходит из комнаты.

Алёна прыскает от смеха и затыкает себе рот на всякий случай. Не хотелось бы своим глупым смешком обидеть ту, которая так забоится о ней после этого внезапного транса.

Транса, который возвращает ее к мыслям о матери.

И это не ужасное, сбивающее с ног ощущение беспомощности. Скорее светлая грусть и желание пересмотреть старые фотографии. (Как будто они хоть раз помогали в должной мере.) Интересно, каким был первый транс у нее? Как она с ним справилась и думала ли о нем столько же, сколько Алёна сейчас думает о своем?

Семейные проявления ведьмовства, конечно, не редкость. Они скорее типичны, чем редки; так что в этом нет абсолютно ничего необычного или внезапного, но теперь, когда она об этом думает, то не пытается проанализировать увиденное. Поступает совсем иррационально и нелогично. На подушки откидывается и пытается вспомнить, видела ли хоть раз маму в состоянии транса.

То ли память подводит, то ли ничего не находится в голове.

Ничего даже около, ничего хоть отдаленно похожего на транс.

Алёна тяжело вздыхает и глаза зажмуривает. Марта говорила не спать, но ничего не сказала по поводу того, что нельзя лежать с закрытыми глазами. Она находит эту уловку будто случайно, какое-то время лежит с закрытыми глазами и пытается просто вспомнить, как выглядела мама в последний раз, когда она ее видела.

Пытается представить, что она могла бы ей сказать, узнав о случившемся.

Получается крайне условно. Получается совсем не то, что хотелось бы. Поэтому она открывает глаза, осматривает комнату, будто чужую, и решает, что неплохо бы с кем-то поговорить, просто обсудить это, потому что перебирать мысли в голове можно до бесконечности, но это не приведет ни к чему.

Лишь к состоянию, близкому к желанию порыдать.

На телефоне слишком мало зарядки, забыла зарядить, видимо. Алёна глаза закатывает разочарованно, но решает все же забить на эту небольшую неудачу.

Последнее сообщение от Леты, но она пролистывает диалог с ней, совершенно забывая о том, что та фактически разрешила говорить с ней на любые темы. Сейчас нужен кто-то другой. Ближе, тот, кто ее поймет.

Та.

У Димки предсказуемо занято, хотя не то чтобы она очень часто висела на телефоне (или просто Алёна ее плохо знает?), поэтому приходится все же пойти за зарядкой. Алёна роется в нижнем ящике тумбочки, когда телефон начинает звонить.

— Да?

— Звонила? — у Димки голос задорный, точно не такой же рассеянно-потерянный, как у ее подруги. — Я тут просто немного занята была.

— Да, звонила, — получается задумчиво.

Алёна обратно на кровать возвращается, забирается с ногами и вилку в розетку втыкает, только потом подключает телефон. Тот коротко пикает, сообщая о том, что зарядка началась.

— Я ночью в транс выпала.

Непродолжительная пауза.

— Ого.

И снова пауза.

— Да, — тянет Алёна. — Я сама не ожидала. Тетя, конечно, напоила меня чем-то, сказала, что ничего страшного не будет, но я теперь только об этом и думаю.

— Что видела? — спрашивает Димка и, судя по звукам, открывает пачку чего-то на другом конце.

Тяжелый шумный выдох почти в самую трубку.

— Я плохо помню на самом деле. Помню, как шла по лесу, а потом вышла к воде. Это была река… нет, озера. Озера-близнецы, которые недалеко от школы. А потом я утонула.

— В смысле прыгнула?

— В смысле меня утопили. Не знаю, кто это был, я не видела ни лица, ни фигуры. Меня просто утопили.

Димка чем-то хрустит. Крекерами или чипсами, так сразу и не скажешь. И молчит, пытаясь переварить услышанное.

— Знаешь, — говорит она, — транс — обычное дело. В плане того, что это не редкое явление. И насколько я знаю, видения имеют мало общего с реальностью, так что ты можешь не бояться, что тебя кто-то утопит. По крайней мере, в этих озерах.

Алёна усмехается.

— Ну спасибо.

— Обращайся!

Она смотрит себе на ноги, слушает, как подруга хрустит едой, и ничего не говорит.

— Серьезно, Алён, — продолжает Димка. — Не заморачивайся так сильно. Я знаю, что ты впечатлительная, слышала, что транс вообще малоприятная штука, но ты с этим справишься. К тому же, никто не говорит, что у тебя теперь эти штуки будут появляться в башке каждую неделю или пару раз в месяц.

— Точно, — соглашается в ответ.

— Ну вот и все. Поэтому не забивай себе голову. Постарайся просто прийти в себя. Можешь забить на домашку.

— Знаешь, в любой другой день я бы с тобой не согласилась, но сегодня я не в форме.

Димка издает короткий победный крик и смеется прямо в микрофон телефона.

— День прожит не зря, если ты добровольно отказываешься делать домашнее задание.

— Но только сегодня.

— Конечно-конечно. А завтра как сядешь, как сделаешь!

— Я правда сделаю, Дим.

— А я разве сомневаюсь?

С Димкой легко. С ней всегда становится намного легче. И мысли о матери в голове больше не курсируют туда-сюда, как и попытки напрячь собственную память и вспомнить все-все до мельчайших подробностей.

Обычно вокруг школы в лесу всегда тихо, можно даже наткнуться на пару-тройку лесных духов или других обитателей. Но в понедельник все с самого утра выглядит странно: лес будто бы гуще в несколько раз, вороны каркают, почти не переставая, и туда-сюда за деревьями кто-то мельтешит (Алёна старается не пялиться и не рассматривать лесных обитателей, они этого не любят, но не заметить происходящее просто невозможно). Все вокруг непривычное и напряженное, в воздухе стоит какая-то необъяснимая нервозность.

Странность утра достигает своего апогея, когда по системе общего оповещения раздается голос директрисы, как раз перед первым занятием:

— Всем собраться в конференц-зале. Повторяю: всем собраться в конференц-зале.

— Может, это преподавательская планерка, — беззаботно отзывается Димка, пока Алёна поспешно складывает учебник и тетради обратно в сумку.

— Что-то не очень похоже, — несколько мрачно замечает Алёна и кивает в сторону коридора.

Туда уже высыпали студенты, преподаватели; одним словом — гул просто невозможный, тут даже самые устойчивые и насмешливые вряд ли смогут сохранять спокойствие. Димка, кстати, тоже перестает улыбаться и следует за Алёной уже молча, не пытаясь как-то поддержать или пошутить.

Оно, пожалуй, и к лучшему.

Кто-то из преподавателей дает инструкции, кто-то просит не толпиться, но первокурсников в этом году то ли слишком много, то ли они просто шумные до ужаса, что Алёне приходится буквально проталкивать себе дорогу, постоянно извиняясь и прося пропустить.

В конференц-зале они собираются редко. Один раз в начале года, один раз в конце. Может, еще пару раз для награждения особо выдающихся преподавателей, но за все четыре года Алёна была здесь в лучшем случае раз десять, а то и меньше.

Несмотря на слишком узкие дверные проемы, из-за которых создаются заторы из студентов, конференц-зал выглядит вполне себе обычно и даже несколько официально: ряды стульев, монотонные светло-серые стены, с потолков по всему периметру свисают высушенные букеты полыни. Вряд ли кто-то знает, настоящая она или нет, но выглядит достаточно внушительно. А еще запах — обволакивающий, успокаивающий.

Странно все это.

Полынь всегда была здесь или ее только недавно повесили? Надо бы потом спросить у Димки, думает Алёна, но ее внимание быстро переключается на проходящих мимо и чем-то обеспокоенных преподавателей. Она не здоровается, лишь кивает в знак приветствия, но те ее совершенно не замечают, тихо переговариваясь между собой.

Отличное начало недели, нечего сказать.

Когда они занимают места где-то в последних рядах, у Алёны такое ощущение, будто она снова напилась каких-то отваров Марты и ее клонит в сон. Дело, конечно, не столько в этой полыни, сколько в том, что она снова мало спала ночью, но Алёна все списывает на полынь, которая опять попадается ей на глаза, когда она задирает голову, чтобы рассмотреть, что происходит ближе к трибуне.

— Как думаешь, что случилось? — почти шепотом спрашивает Димка, пока они без особого интереса наблюдают за тем, как преподаватели заводят первые курсы и показывают, куда лучше сесть.

— Не знаю, — честно отзывается Алёна, кидая в сторону подруги короткий взгляд. — Не нравится мне все это.

Димка несколько раз многозначительно кивает, а потом выхватывает кого-то взглядом в толпе и машет рукой. Не сразу, но Алёна все же замечает Лету, сидящую в том же ряду, что и они, но через широкий проход. Какое-то время она не знает, поздороваться ли ей тоже или сделать вид, что она ее не заметила, но потом они пересекаются взглядами, Лета обворожительно улыбается, и у Алёны не остается выбора.

Она коротко машет ей, почти что над ухом громкий шепот подруги подсказывает:

— Давай позовем ее сюда?

— Не надо, Дим.

— Это еще почему? — возмущается та. — Она классная, она тебе нравится и…

— И она разговаривает вон с тем парнем, — заканчивает за нее Алёна.

— Ой, не придумывай! — парирует Димка, но потом возвращается взглядом к Лете и замечает, что да, действительно, все так и есть.

Рядом с ней сидит худощавый брюнет с бледным лицом и острым носом, которому она что-то спокойно и размеренно говорит. Выглядит так, будто она пытается что-то ему объяснить, по крайней мере, именно такое впечатление складывается у Алёны, когда она исподтишка наблюдает за ними. Она силится вспомнить, видела ли его раньше, но внешность у него скорее обыденная, чем ярко отличающаяся от остальных. К тому же, знать всех в школе невозможно, а значит, понять, кто он такой и почему Лета так увлеченно с ним беседует (только на диалог это все равно мало похоже), представляется просто невозможным. Старшекурсник, скорее всего. Может, они друзья или учатся вместе.

Правда, тяжело представить, чтобы кому-то хотелось общаться с высокомерным и отстраненным парнем.

Димка как-то тоже подозрительно замолкает и утыкается взглядом в трибуну перед сидящими. Кажется, проходит половина первого занятия или около того к тому моменту, когда гул начинает смолкать, а за трибуну встает директриса и включает микрофон.

Только услышав ее голос, Алёна отводит взгляд от Леты, все еще продолжающей что-то рассказывать тому же парню, который на нее даже не смотрит. Холодный, высокомерный и с едва заметно задранным подбородком. Алёна бы не стала с таким общаться, но почему же тогда Лета продолжает ему что-то говорить даже после того, как директриса начинает свою речь?

От всех этих мыслей хочется отмахнуться, поэтому Алёна переводит взгляд вперед на трибуну и старается не скашивать взгляд снова в их сторону.

— Здравствуйте, студенты, — голос звучит уверенно, но будто бы все равно несколько подрагивает. Кажется, весь зал замирает, почти не дышит даже в ожидании того, что последует после формального приветствия. Директриса прочищает горло, продолжает так же спокойно, как и начала. — Не стану затягивать речь и скажу, как есть, вы заслуживаете знать правду.

Алёна ловит себя на том, что непроизвольно задерживает дыхание, хмурится и несколько подается вперед. Димка, кажется, замирает в своей позе — руки скрещены на груди, спина прижата к спинке стула, взгляд сосредоточенный. Не часто ее такой увидишь.

— Пропала первокурсница, — произносит Карина Павловна, и все, как по команде, начинают перешептываться. — Тишина! — она не повышает голос, но призывает к порядку так, что внимание зала снова направлено на нее. — Спасибо. Последний раз Агату видели в пятницу, как раз после занятий.

— Прошло всего три дня, — шепчет Димка, Алёна оборачивается на звук ее голоса. — С чего они вообще решили, что она не заболела или не решила прогулять пару дней?

Алёна ничего не успевает ей ответить, потому что директриса продолжает свою речь.

— Нам точно известно, что она вышла с занятий, а потом не вернулась домой. Я прошу любого, кто знает хоть что-то о местонахождении Агаты, сообщить преподавателям или мне лично.

— Если она пропала на территории школы или в лесу, то надо ее искать.

Голос звучит громко и несколько дерзко. Многие оборачиваются на источник звука; Алёна почему-то ни капли не сомневается в том, что и голос, и выдвинутое предложение принадлежат именно Лете.

Кажется, она слишком многого о ней не знает.

Но хочет.

Очень хочет.

— И что же вы предлагаете? — директриса звучит скорее саркастически, сцепляет пальцы в замок и локти ставит на трибуну, чуть облокотившись.

Лета поднимается с места. То ли для того, чтобы выразить уважение, то ли для того, чтобы ее лучше видели все собравшиеся. Отчего-то Алёне кажется, что второй вариант вероятнее. Не то чтобы она вообще знала Лету достаточно долго, чтобы делать какие-то выводы.

— Организовать поисковый отряд, — отзывается Лета. И звучит так, будто это само собой разумеющееся что-то. — А лучше два. Один будет искать на территории школы и в корпусах, другие прочешут лес.

Директриса оборачивается на преподавательский состав, сидящий слева от трибуны. Они переглядываются и никто, кажется, не выражает открытый протест. Она устало трет висок, а потом поворачивается обратно к залу.

— Хорошо, мы организуем поисковый отряд. Но остальные вернутся к занятиям, а добровольцы не освобождаются от тестов и домашних заданий. Вы меня поняли?

Она обводит взглядом всех присутствующих, обращается даже не к Лете, а куда-то в пустоту, мимо Леты. Но та будто бы этого не замечает. Лишь кивает и так и остается стоять.

— Свободны, — Карина Павловна звучит несколько устало, но добавляет: — Мы обязательно выясним, что произошло, но пока постарайтесь быть осторожнее обычного. Не ходите по одному.

Она спускается с трибуны и направляется к преподавателям, но внимание Алёны тут же перехватывает подруга.

— Думаешь, нагнетает или правда что-то серьезное произошло?

— Честно говоря, — отзывается Алёна, когда они поднимаются со своих мест и выходят в проход, — мне просто хочется спокойно доучиться, сдать экзамены, а не расследовать вселенские заговоры.

Димка коротко усмехается и локтем тычет ее в бок.

— Записалась бы ты в эту поисковую группу, — хитро произносит она.

— Зачем?

— Ну как зачем! Там будет Лета…

Алёна хмурится, поправляет лямку сумки на плече.

— Не понимаю, о чем ты.

Димка закатывает глаза.

— Ой, да брось. Все ты понимаешь. Я просто считаю, что если она тебе нравится, то вам стоит чаще проводить время вместе.

— Поиск пропавшей первокурсницы — это же так романтично, — Алёна выдыхает несколько обреченно, но все же косится в сторону Леты, уже откуда-то доставшей несколько листов бумаги и ручку и разговаривающей с подходящими к ней студентами.

— По-моему, очень даже неплохой вариант, — продолжает подначивать Димка, широко улыбаясь. — К тому же, вы будете заняты общим делом, а это сплачивает.

— А конспекты? — вдруг спохватывается Алёна. Подруга от нее лишь отмахивается.

— Спишешь у кого-нибудь. Конспекты вообще переоцененная штука.

Эта фраза вызывает невольную улыбку.

— Спасибо, — говорит Алёна, чуть сжимает плечо подруги и направляется в сторону Леты.

Конференц-зал медленно пустеет, первое занятие, кажется, отменяется или будет перенесено по времени, потому что преподаватели никуда не торопятся. Напротив, они собрались в дальнем углу зала кучкой и что-то оживленно обсуждают полушепотом. Была бы Алёна чуть любопытнее, непременно бы попыталась пройти мимо как бы случайно, чтобы понять, что на самом деле происходит и чего недоговаривают ученикам.

Но правда в том, что ее это не волнует, поэтому она сразу подходит к Лете, улыбается ей несколько нервно и говорит:

— Привет.

— Привет! — тут же отзывается Лета, пересекаясь с ней взглядом. — Не хочешь записаться в поисковую группу?

— Я как раз об этом думала…

— В лес со мной пойдешь? — спрашивает Лета, и Алёна на мгновение теряется. Это смущение, видимо, написано у нее на лице, потому что Лета добавляет: — В плане с нашей поисковой группой.

— С радостью, — единственное, что приходит в голову и звучит нормально.

Лета прижимает лист бумаги к стенке трибуны, пару раз встряхивает ручку, чтобы та лучше писала, и записывает.

— Встречаемся через пятнадцать минут у главного входа, — деловито сообщает она.

— Поняла, — кивает Алёна.

Лета снова улыбается. На этот раз не только губами, но и глазами. Наверное, Димка права, раз она обращает внимание на такие мелочи. Наверное, им и правда стоит проводить чуть больше времени вместе.

— Я рада, что ты записалась, — говорит Лета, а потом ее внимание перехватывает кто-то из второкурсников. Алёна какое-то время так и стоит на месте, как вкопанная, а потом, вдруг почувствовав неловкость, разворачивается и шагает прочь из конференц-зала.

В конце концов, ей никто не обещал, что внимание Леты будет всецело принадлежать ей одной.

К главному входу она приходит на пять минут раньше назначенного времени. И совсем не потому, что хочет как можно быстрее приступить к поискам. Просто делать больше объективно нечего: Димка ушла на занятия, обняв ее напоследок и заговорщическим тоном пожелала удачи, а потом еще и подмигнула.

Можно подумать, что они не пропавшую первокурсницу собрались искать, а идут на свидание. Впрочем, это вполне в характере Димки — обращать внимание только на те вещи, которые имеют значение лично для нее, и полностью игнорировать происходящее вокруг, если оно ее мало затрагивает.

Пропажа первокурсницы и правда их мало затрагивает.

Но раз уж вызвалась в поисковую группу, то надо хотя бы сделать вид, что это на самом деле не шутки и беспокоит как следует.

Лета появляется одной из первых, но за ней идет еще несколько человек, с которыми они оживленно что-то обсуждают. Алёна дергается в ее сторону, но вовремя себя останавливает. Конечно, было бы проще, оставь она сумку в школе, да даже если бы отдала ее Димке. В лесу с сумкой будет не так удобно; но они же идут искать пропавшую девушку, а не грибы, так что какая-то особая внимательность тут и не требуется.

— Все в сборе? — громкий голос Леты привлекает внимание.

Правда, можно было бы не врать самой себе и просто признаться, что дело не в громком голосе, а в самой говорящей.

Лета быстро пробегается взглядом по списку в руках, потом пересчитывает собравшихся, заправляет прядь волос за ухо и говорит:

— Хорошо, пойдем.

Хочется нагнать ее и просто поговорить о чем угодно, но при всем этом Алёна ловит себя на мысли, что ее внимание может быть Лете не так уж приятно. Особенно, когда внимание вот такое навязчивое. И зачем она вообще вызвалась идти в лес? Могла бы просто пойти с остальными на занятия, отдав свое место какому-нибудь второкурснику-активисту. Таких точно половина школы наберется.

Подобные мысли начинают постепенно отступать, стоит только покинуть территорию школы.

— Предлагаю разделиться, — произносит Лета. — Две-три группы будет достаточно, чтобы прочесать лес и вернуться хотя бы к двенадцати.

Никто даже не думает спорить. Деловитый тон и уверенность в себе, кажется, кого угодно способны убедить, что Лета — превосходный лидер, прекрасно знающая, что она делает.

Ребята разбиваются на группы по три-четыре человека, Алёна чувствует себя несколько неловко, когда пересекается взглядом с Летой.

— Можно с тобой? — спрашивает она несколько нерешительно.

В ответ ослепительная улыбка и одобрительный кивок.

— Конечно, могла бы не спрашивать.

Этого ответа более чем достаточно. Алёна едва заметно улыбается и подходит ближе, встает рядом с Летой.

— Знаешь, — говорит, — если поговорить с лесными духами, то можно узнать намного больше, чем если мы будем просто часами ходить туда-сюда по лесу. Он огромен, да и у нас нет гарантий, что Агата пропала именно в лесу.

— А ты, значит, неплохо с лесными духами ладишь? — с короткой усмешкой.

— Вроде того, — отзывается Алёна, и в ее голосе звучит неподдельная гордость. Большой палец запихивает под лямку школьной сумки и довольно улыбается. — Могу разговорить даже лешего.

Лета многозначительно вскидывает брови и складывает руки на груди.

— Значит, мне повезло, что ты решила вписаться в поисковую группу.

Она подмигивает и идет давать указания двум другим группам, а Алёна так и стоит как вкопанная. Она с ней флиртовала или это просто манера общения такая? Может, она чего-то не понимает, конечно, но прозвучало точно как флирт. Эх, была бы здесь Димка, она бы точно сказала. В таких вещах проще разобраться со стороны.

Лета возвращается, складывая листы бумаги на ходу, и засовывает их во внутренний карман куртки.

— Ну что, идем?

— Идем, — коротко соглашается Алёна, замечая, как другие тоже начинают расходиться. И только когда они с Летой движутся в сторону лесной опушки, под звуки каркающих ворон до нее вдруг доходит.

Их всего двое в этой подгруппе.

В других три и четыре человека. Было бы проще, кстати, присоединись к ним еще кто-то. Но Лета, кажется, совершенно не обращает на это внимание. Более того — она резво перепрыгивает торчащие из-под земли корни деревьев, обходит их и смело лезет под валежник, не боясь наткнуться на диких зверей или притаившихся духов.

Ведет себя так, будто впереди обычный день и ничего особенного не происходит.

Если бы оно и правда так было.

Алёна старается не ходить за ней по пятам (пускай и хочется), а все же тоже заняться поисками. Вороны не перестают каркать, небо начинает постепенно затягивать тучами, от чего появляется ощущение, будто кто-то выключает свет. Она пытается идти по следам лесных духов, даже самых незначительных в иерархии, но они лишь путаются, нахлестываются друг на друга и не дают ей никакого представления о том, где искать хоть кого-то.

Такое чувство, будто весь лес против того, чтобы по нему рыскали в поисках чего-то или кого-то. Дует прохладный ветер, заставляющий сильнее укутаться в куртку; но Лету все это совершенно не смущает. Они не отдаляются друг от друга более, чем на триста или четыреста метров, почти не разговаривают — чтобы Алёне было проще поговорить с духами, — но все это тщетно, потому что проходит час, другой, третий. А они лишь все глубже и глубже заходят в лес, который кажется пустым, будто бы вымершим или заснувшим.

Ни пневого деда, ни деревянника, ни лесавок.

Духи не хотят быть найденными сегодня.

Либо их кто-то напугал, либо они обиделись на ведьм из-за чего-то. Но вывод один — они могут хоть весь день так проходить, но никого не найдут. Не говоря уже о пропавшей Агате.

— Ну как, нашла лешего? — спрашивает Лета, когда они садятся на большое поваленное дерево.

— Не-а, — Алёна мотает головой и переводит взгляд на нее. — Даже следа дриад нигде нет.

— Плохо дело, — единственное, что звучит в ответ.

А потом она касается ладони Алёны, лежащей на коре сухого дуба, и ободряюще улыбается.

— Мы могли бы и при других обстоятельствах встретиться.

Алёна ничего не успевает ответить, потому что Лета уже поднимается на ноги, протягивает ей руку и говорит:

— Пойдем, пора возвращаться.

Они почти что доходят до школы — крыша уже виднеется, — когда Алёна отстает, вдруг услышав тихий шепот где-то слева. Ничего не говорит, даже жестов никаких не подает, просто движется на этот звук. В конце концов, она прекрасно знает, где школа и как до нее добраться. История о пропавшей первокурснице, которую они все ищут, видимо, вообще ничему не учит.

— Сюда-сюда, девочка, — зовет тихий, вкрадчивый голос, и она следует за ним, заранее зная, кому он принадлежит.

Леший значит.

Все же решил показаться.

Алёна должна злиться, особенно учитывая то, сколько времени группа, да и она лично уже потратила в лесу, так ничего и не найдя. Но вместо злости в ней загорается едва уловимый огонек надежды. А вдруг? Вдруг у них и правда есть шанс? Где-то она слышала, что пропавших вероятнее всего найти в первые сутки-другие, а потом — поминай как звали.

Не хотелось бы такого исхода, конечно.

Ребята удаляются, слышны только их голоса, когда из-за дерева выглядывает существо больше похожее на кору дерева, обросшую мхом, чем на кого-то живого. Ростом он немногим ниже Алёны, что даже радует. Обычно в лесу леший всего один, но говорят, что в этом их несколько. И все они невысокие, раздражительные и редко общаются с ведьмами. С людьми и подавно.

— Вы чего-то потеряли? — спрашивает леший в полный голос, и Алёна деловито кивает.

— Девочку. Первокурсница пропала где-то здесь. Мы думали… я думала, может, вы знаете, где ее искать.

Она улыбается обезоруживающе, руки в карманы не пихает и взгляд не отводит. Все, чтобы показать, что не является опасной. И, кажется, это работает. Как и всегда. Уж общаться с лесными обитателями она умеет.

— Тоже ведьма? — еще один вопрос. Леший не отходит от дерева, челюстями несколько хаотично водит, будто бы размять их пытается или пережевывает что-то.

— Да, из школы.

— Вечно из-за этой вашей школы проблемы, — бормочет он раздраженно. А потом неожиданно разворачивается и начинает уходить. Алёна стоит на месте как вкопанная, не зная, как ей правильно поступить. Леший оборачивается и зыркает в ее сторону: — Пошли, чего встала?

И она кивает и идет за ним, совершенно не думая о том, что ее спохватятся, что Димка точно будет беспокоиться, да и Лете она ничего не сказала о своем внезапном исчезновении. Мысленно оправдывает себя тем, что это ненадолго. У леших всегда и без того слишком много забот, чтобы тратить драгоценное время на часовое общение с ей подобными. Вряд ли здесь будет как-то иначе.

Они идут не очень долго, всего лишь до другого валежника (Алёна сбивается со счета; сколько их вообще в этом лесу?), а потом он резко останавливается. Хорошо еще, что Алёна успевает вовремя затормозить.

— Там вон что-то было, — произносит леший и свой костлявой рукой-лапой, похожей на искореженную ветку, указывает на тропинку впереди. — Нехорошая история. Очень нехорошая.

— Вы знаете, где она сейчас?

Леший молчит, будто бы обдумывая ее вопрос, а потом оборачивается и прищуривается.

— Точно не в моем лесу. Уж такое я бы знал.

Алёна брови многозначительно вскидывает и тяжело выдыхает.

— Спасибо вам за помощь, — наконец произносит она и собирается уходить, когда рука-лапа цепляется за ее куртку, останавливая.

— Не последний это случай, девочка. Точно тебе говорю.

От взгляда лешего становится неуютно, где-то вдалеке каркают вороны. Алёна снова давит вежливую улыбку и говорит:

— Спасибо вам. Извините за беспокойство, вы правда очень сильно мне помогли.

Только теперь рука-лапа отпускает ее, и Алёна сама не знает почему, но чувствует огромное облегчение. Леших лучше не злить. И неважно, что она ведьма, что она почтительна и старается не докучать. Лешие любят тишину, покой и шуршание листьев на деревьях, а не искать пропавших без вести.

Можно было бы решить, что он сам украл Агату, но Алёна не первый год лесных духов изучает, так что сказать может наверняка, что красть ради забавы человека никто не станет. Особенно ведьму, которая ничем не провинилась перед лесом.

Или провинилась? Как знать, теперь у нее не спросишь.

Леший исчезает так же внезапно, как и появился. И пускай он сказал не так много, но это все равно лучше, чем ничего. Алёна какое-то время стоит на месте и смотрит на тропинку впереди. Умная, наверное, вернулась бы и хоть кому-то рассказала о том, что узнала. А еще лучше — вообще всем. Но Алёна умной себя все равно особо никогда не считала, поэтому решительно направляется вперед по этой самой тропинке.

Придется потом наверстать пропущенные занятия, но в ее оправдание — она пытается выяснить, куда исчезла Агата. Цель вполне себе оправданная и достойная, а значит, никто ее сильно ругать не станет. Ну или станет, но об этом она узнает позже.

Надо только было бы взять с собой Димку, но пока она вернется, пока найдёт подругу, пока расскажет ей обо всем. Нет уж, будет быстрее без нее. А ей Алёна все потом обязательно расскажет, даже возьмет с собой в другой раз.

Тропинка петляет, и Алёна никак не может вспомнить, чтобы хоть раз шла по ней. Проходит, кажется, полчаса, может, даже больше, но конца все нет и нет. Можно повернуть назад, но Алёна упрямо продолжает шагать вперед.

До тех пор, пока тропинка не приводит обратно к тому же валежнику.

Алёна осматривается, чтобы убедиться, что это действительно тот же, а не просто похожий. В лесу же не одно упавшее дерево, правильно? Но все указывает на то, что она сделала большой круг и вернулась туда, откуда и начала.

— Вот блин, — тянет Алёна, запихивая руки в карманы куртки.

Ничего не нашла, так еще и время впустую потратила. Она голову запрокидывает, смотрит на густо-серое небо и не придумывает ничего лучше, чем вернуться в школу.

Может, она все же где-то сбилась с пути. Может, не заметила развилку.

Ничего, в следующий раз она будет внимательнее. А в том, что она придет сюда еще раз, Алёна вообще не сомневается. Банально для того, чтобы показать Лете, что именно узнала. Она же теперь занимается поисками? Выходит, она и должна знать всякую новую информацию, которая только появляется. Да и Димке тоже сказать надо.

Во дворе школы никого из поисковой группы нет, но в этом нет ничего удивительного. Алёна проводит там несколько минут, просто стоит, засунув руки в карманы, и будто бы ждет что-то.

Кого-то.

Но та, кого она ждет, не приходит. Да и несколько глупо надеяться, что Лета бы встретила ее чуть ли не у ворот, забыв обо всех своих делах и планах. Неприятное чувство внутри только все равно почему-то зарождается; Алёна пытается гнать его от себя, рационально находя правильные аргументы. Еще бы эти аргументы действовали.

Так ничего и не дождавшись, она заходит в главный корпус, чтобы свериться со временем и расписанием. Неприятное чувство разрастается в ощущение злости. Кажется, занятия будут продолжаться здесь всегда. Там — за дверями — может происходить что угодно, но расписание всегда будет висеть на стенде, в кабинетах всегда будут преподаватели, а в конце года — выпускные экзамены.

Неужели им всем настолько все равно?

Неужели пропажа реального человека — живого, блин, и со своими чувствами — для них ровным счетом ничего не меняет?

Алёна тяжело вздыхает и направляется в сторону нужного кабинета. Она уже поднимается по лестнице, когда на одном из этажей ее за руку кто-то перехватывает и на себя тянет.

— Вот ты где!

Алёна моргает и смотрит несколько тупо прямо перед собой. Лета сжимает ее руку чуть выше локтя и взгляд ее перехватывает.

— Я уже решила, что у нас еще одна пропавшая. Ты голову вообще включаешь, когда вот так испаряешься и никому ничего не говоришь? У нас вообще-то ведьма пропала.

И гнев в ее красивых глазах мешается с чем-то другим — плавким, мягким и податливым. Алёна снова в этих треклятых глазах тонет, слышит как будто откуда-то издалека все ее слова.

— Могла хотя бы сказать, что ты в порядке. Что тебя не украли для какого-нибудь кровавого ритуала!

Лета голос повышает, а Алёна вдруг неожиданно подается вперед и губами в ее губы впечатывается. Всего на несколько мгновений, но пальцы, крепко держащие ее за руку, разжимаются. Лета поцелуй углубляет, костяшками пальцев ведет по ее челюсти и даже не выглядит удивленной, когда Алёна так же резко отстраняется.

Секундная заминка сменяется неловкостью.

— Прости, — тихо выдыхает Алёна. Нижнюю губу облизывает, взгляд куда-то в сторону скашивает. — Прости, я не специально.

Делает шаг назад, едва ли не спотыкается о ступеньку. Лета уже дергается в ее сторону, чтобы поймать, но Алёна умудряется уцепиться за перилла.

— Я в порядке. Прости. Надо идти.

Сначала она просто пятится, а потом разворачивается и пускается по лестнице вниз. Бежит-бежит, выбегает на улицу, совершенно забыв о том, что собиралась на занятия. И останавливается лишь тогда, когда буквально натыкается на Волкодав. Едва ли не влетает в нее, курящую чуть в стороне от входа в школу.

— Извините, — выдавливает из себя.

Та смеряет ее взглядом, многозначительно вскидывает брови и делает затяжку.

— Хотела о чем-то поговорить?

Лучшая идея была бы уйти. Особенно сейчас, когда она все еще ощущает тепло чужих губ на своих, когда в малейших деталях помнит, как они целовались там на лестнице. Одни, в полной тишине, пока в кабинетах шли — да и все еще идут — занятия.

Надо бы уйти, но вместо этого Алёна переводит дыхание и кивает.

— До этого здесь когда-нибудь пропадали люди?

Надо переключиться. Отвлечь саму себя, внимание сосредоточить на другом. И пропавшая Агата в памяти всплывает сама; не то чтобы Алёна вообще знает, как она выглядит.

Волкодав выпускает дым куда-то в сторону, но внезапный порыв ветра все равно сносит его прямо ей в нос. Она закашливается, но все же переводит взгляд на Алёну.

— Люди или ведьмы?

И вроде вопрос простой, но Алёна вдруг вспоминает о том, как Димка говорила, что психолога-то в школу взяли, но она единственная в педсоставе, кто даже какой-нибудь мало-мальски работающий отвар сварить не может.

Обычная.

Человек.

Взгляд у Волкодав тяжелый, будто бы смотрящий прямо насквозь. Алёна напоминает себе, что она не может читать ее мысли, что никто не может залезть к другому в голову, но почему-то все равно взгляд стыдливо отводит.

Между ними все же есть разница. Пускай об этом никто не говорит вслух, но разница есть, причем довольно существенная.

— Как думаете… — Алёна горло прочищает, — что, если это только начало? Что, если начнут пропадать и другие?

— Я думаю, — ответ звучит с явным нажимом, — что ты лезешь в это дело из-за своих личных травм. Может, настало время наконец-то их проработать и не делать вид, что ничего не произошло?

Алёна поворачивается так резко, что Волкодав руку с зажатой между пальцев сигаретой поднимает в предупредительном жесте.

— Не надо глупостей, девочка.

— Вам писала моя тетя?

— Ты и правда думаешь, что я настолько хреновый специалист, что не могу заметить все признаки непроработанной травмы? — никакой ответ не следует, она стряхивает пепел с кончика сигареты и снова затягивается; дым изо рта и носа куда-то в сторону выпускает, он клубами поднимается выше, над их головами, и полностью смешивается с воздухом вокруг. — Отпусти уже прошлое, Алёна. И лучше не лезть во всю эту историю. Пускай поисками занимаются люди, умеющие это делать. А не спасатели вроде тебя, которых самих кто бы спас.

Язык будто бы прилипает к небу. Алёна шаг назад делает и хмыкает. Злость внутри разрастается, будто бы тугой клубок ниток, который кто-то продолжает наматывать. Сказать бы ей что-то. Высказать прямо в лицо; но она ничего не говорит.

А Волкодав снова затягивается, кидает окурок себе под ноги и все смотрит этим своим пристальным и холодным — будто бы неживым — взглядом.

— Ты знаешь, что я права, — наконец произносит она и обходит Алёну по касательной.

Знает.

И это самое отвратительное ощущение в мире.

На занятия Алёна так и не идет.

Именно это Димка отмечает в первую очередь, когда вылавливает подругу во дворе.

— Совсем на тебя не похоже, — отмечает с хитрой улыбкой и застегивает куртку.

Алёна пожимает плечами. И вроде уже собирается соврать, что все это время была в лесу вместе с поисковой группой, почти что рот открывает, но в последний момент передумывает. Димка несильно пихает ее локтем в бок.

— Влюбилась, что ли? — насмешливо, но глаза блестят совсем по-доброму, улыбка выглядит счастливой.

Алёна капюшон на голову натягивает, хотя причин для того нет. Спрятаться бы и не отвечать на дурацкие вопросы, но вслух она их таковыми не называет.

— Вот же прицепилась, — беззлобно произносит Алёна себе под нос.

— Влюбилась, — тянет Димка, засовывает руки в карманы куртки и довольно кивает. — Так и знала, что та девчонка тебя крепко задела.

Бьет не в бровь, а в глаз. Алёна глаза тупит куда-то себе под ноги, когда они оказываются за школьными воротами. Знает уже, что у нее на лице все написано, что Димка читает ее как открытую книгу, но взгляд поднять все равно почему-то стыдится.

— Колись уже, — подначивает подруга.

Дважды просить не приходится.

— Я ее поцеловала, — тихо признается Алёна. Почти что шепчет куда-то себе под нос.

Димка замирает на месте, именно это и заставляет Алёну остановиться, повернуться к ней и все же поднять взгляд на подругу, которая закрывает обеими ладонями себе рот.

— Чего? — не очень разборчиво из-за рук, прижатых к лицу.

Алёна набирает побольше воздуха в легкие и на одном дыхании:

— Говорю: я ее поцеловала.

А дальше Димка издает такой пронзительный визг, что приходится заткнуть себе уши, лишь бы не оглохнуть. Алёна морщится, просит:

— Ну прекрати, а.

Интонации слишком смущенные, а, может, она и краснеть начинает, потому что Димка резко подхватывает ее под руку и тянет в сторону одной из ближайших тропинок.

— Пойдем, — говорит, — ты мне должна рассказать все в мельчайших подробностях! Ты же не торопишься? Уже не торопишься в любом случае. Я никуда тебя не отпущу, пока ты мне все-все не расскажешь!

Эта заразительная энергия обволакивает и как будто укрывает плотным одеялом. Алёна непроизвольно улыбается, скашивая взгляд на подругу. Качает головой, мол, невыносимая какая, но послушно следует за ней. Димка буквально светится от счастья: в лице меняется, в глазах озорной блеск.

— Вы в лесу целовались? Прям при всех? Нет, это на тебя мало похоже. Или дождалась, пока все разбредутся искать пропавшую?

— Ты мне даже слова вставить не даешь, — смеется Алёна.

— Это потому, что из тебя все клещами тянуть надо!

Тут уже они обе смеются. Алёна не замечает, как ее захлестывает хорошее настроение и эта неописуемая легкость, присущая, кажется, одной только Димке во всем мире. Они идут дальше вглубь леса и просто болтают. Так, словно никто не исчезал в этом лесу. Так, словно это очередной день, а их жизнь никак не поменялась.

Димка все так же перебивает, не дает нормально рассказать о случившемся от начала и до конца, но Алёна не злится и даже не раздражается. В конце концов, где еще она найдет вторую такую подругу, которая искренне за нее радуется.

Они доходят до валежника, Димка заправляет волосы за уши и забирается на высокий пень, усаживается поудобнее и болтает ногами в воздухе. Алёна садится на поваленное дерево и засовывает руки в карманы куртки. Ветер прохладный, за щеки кусает, но она это делает совсем не из-за ветра. Так просто проще.

— А потом я просто убежала, — заканчивает Алёна.

— Струсила?

— Струсила, — соглашается.

— Ну и зря. Уверена, если бы ты не сбежала, ничего страшного бы не произошло.

Алёна неуверенно пожимает плечами, но Димка отмахивается от нее.

— Говорю тебе: ты тоже ей приглянулась. Она на тебя так смотрит… Не знаю, как это описать. Это просто видно, знаешь. Когда кто-то кому-то нравится, это заметно. Как будто весь воздух вокруг пропитан…

— Неловкостью? — подсказывает Алёна.

— Нет же, дуреха. Любовью!

Вместо ответа она фыркает. Димка закатывает глаза.

— А я все равно считаю, что права.

— Дело не в этом.

— А в чем тогда? — спрашивает Димка, ставит согнутую в колене ногу на поверхность пня и щеку кладет на нее. — Не знаешь, как признаться?

— Дима!

— Что? Просто накидываю варианты, — отзывается с коротким смешком.

Алёна качает головой и носком землю ковыряет чуть в стороне от дерева. Тяжело вздыхает и взгляд переводит на подругу.

— Я встретила лешего.

— И… как это связано с зарождающейся историей любви?

Пауза и длинный серьезный взгляд прямо в глаза.

— Все-все! — отзывается Димка. — Молчу. Ты еще сама меня попросишь об этом заговорить.

— Не попрошу, — обещает Алёна.

— О, еще как попросишь!

— Давай вернемся к лешему. Это было уже почти у ворот, он просто вышел из ниоткуда и заговорил со мной.

— И как только тебе удается общаться с лесной нечистью, — скорее риторическим вопросом.

В ответ Алёна пожимает плечами, скидывает капюшон с головы и ладони зажимает между коленями.

— Они сами со мной общаются. А мне остается только слушать.

— И что такого он тебе сказал, что ты теперь не можешь просто подойти к Лете и сказать, мол, ты мне нравишься, давай еще целоваться?

— Не буду я такое говорить! — возмущенно произносит Алёна.

Димка фыркает и подтягивает к себе и вторую ногу, устраиваясь удобнее на пне.

— Зря.

Алёна закатывает глаза и напоминает с нажимом:

— Леший.

— Да-да, леший, — задорно соглашается Димка и улыбается так, что по одной улыбке видно, что на самом деле никакой леший ее не интересует. Алёна прищуривается, старается максимально показать ей свое раздражение, но на подругу суровый взгляд никак не действует, поэтому Алёне ничего не остается, кроме как улыбнуться в ответ.

Ветер постепенно стихает, а где-то вдалеке поют птицы. Вечер в лесу уже не такой тревожный, каким было утро. По крайней мере, вороны не каркают, предупреждая о чем-то нехорошем. Когда лес спокоен, тяжело не признавать умиротворенной атмосферы, висящей в воздухе. Весна медленно, но верно вступает в свои права, и никто не может ее остановить.

— Он сказал, что пропавшая девочка — не последняя.

Димка серьезнеет на глазах.

Перестает улыбаться и не подкалывает больше; о Лете, впрочем, тоже не вспоминает. Оно и к лучшему, думает Алёна.

— Думаешь, это угроза? — спрашивает она.

— Вряд ли. Скорее предупреждение.

— То есть ты не допускаешь мысли, что он может быть причастен к пропаже первокурсницы?

Несколько секунд Алёна молчит, обдумывая предложенный вариант, а потом говорит:

— С чего бы кому-то из обитателей леса красть студентов?

— Не знаю. Просто рассуждаю вслух, — отзывается Димка и поднимается на ноги, широка расставив руки в стороны, чтобы удобнее было балансировать. — Вдруг преподаватели им чем-то насолили. Мы же не знаем, на каких условиях тут вообще появилась школа.

В словах Димки и правда есть зерно здравого смысла, но почему-то Алёна не рассматривает такое развитие событий всерьез.

— Тогда зачем лешему разговаривать со мной, если весь лес злится на школу?

Димка спрыгивает с пня на землю, руками упирается в землю и под нос себе чертыхается. Выпрямляется и смотрит на Алёна сверху вниз.

— Может, чтобы передать послание. Ты вполне сойдешь за ту, кто может справиться с этой задачей.

— Потому что нравлюсь лесным духам?

— Потому что ты никогда и никому не сделаешь плохо, — поправляет Димка, а потом кивает: — Но и это тоже. Глупо отрицать, что у тебя есть некоторые таланты.

— Скорее предрасположенности.

— Ну не скромничай.

Алёна фыркает.

— Хорошо-хорошо, — соглашается. — У меня и правда есть особый талант. Рада?

— Еще нет, — отзывается Димка и хитро улыбается, а затем протягивает руку, чтобы помочь подруге подняться.

Алёна вкладывает свою ладонь в ее, но не опирается, когда встает.

— Буду рада, когда ты поговоришь с Летой, — продолжает Димка.

Алёна выпускает ее ладонь и засовывает руки обратно в карманы куртки.

— О предупреждении лешего?

— О вашем поцелуе. Хотя о лешем тоже можно.

— Умеешь же ты расставлять приоритеты, — беззлобно произносит Алёна с коротким смешком, когда они идут вперед, огибая все тропинки и направляясь дальше, не имея какой-то особенной цели.

Солнце еще не греет, а здесь, за всеми ветками деревьев, его и не особо хорошо видно, поэтому они совсем недолго слоняются по лесу. Даже теплые куртки не особо спасают. Было бы не так холодно, не реши они посидеть на валежнике, но Алёна ничего не говорит.

В конце концов, иногда приятно просто сделать то, что хочется, а не то, что правильно.

Видимо, чем-то таким она и руководствовалась, когда решилась поцеловать Лету. И надо признать, что как бы неловко ей ни было, она не жалеет. Рано или поздно это все равно бы случилось. Значит, это должно было случиться сегодня.

Спонтанно, немного нелепо, но все же случиться.

И от одних этих мыслей на лице появляется мечтательная улыбка.

Димка замечает ее, определенно точно замечает, но ничего не говорит, что совсем уже удивительно. Алёна хочет вставить какой-то язвительный комментарий, но не делает этого. Ее подруга и без того любит быть вечно правой, а давать ей лишний повод не стоит.

Может, она и правда влюбилась?

Или все дело в том, что пропала Агата и Алёна впервые за долгое время почувствовала себя нужной и захотела сделать что-то, кроме извечной домашней работы?

Ответ на вопрос не находится. Проще оставить его без ответа, позволить себе наслаждаться моментом и не думать о том, что будет дальше.

На прощание Димка крепко ее обнимает и говорит почти что на самое ухо:

— Все будет хорошо.

— Обязательно, — отзывается Алёна, не имея ни малейшего представления о том, что на самом деле там будет.

Вряд ли вообще что-то может быть хорошо, когда над школой висит угроза еще одной пропажи, но эти мысли остаются исключительно в голове Алёны, потому что Димка обходит одно дерево, другое, а потом как будто растворяется в воздухе — отправляется домой.

Алёна еще какое-то время стоит на месте, а потом отмирает и тоже направляется домой. Слишком насыщенный день должен закончиться. Отчего-то ее накрывает ощущением усталости уже у самой двери в квартиру. Хочется только переодеться и лечь спать, хотя вечер только-только наступает. Она открывает дверь своими ключами и почти что вваливается в прихожую.

Почему-то мысленно радуется тому, что Марта не спешит ее встречать. Рассказывать в очередной раз о том, что произошло в школе, не хочется, да и придется врать, что она не пропускала занятия. Об этом вообще правильнее кажется промолчать. Но проскользнуть в свою комнату незамеченной не получается. Марта выходит из своей спальни и спрашивает с легкой улыбкой:

— Как день прошел?

Вместо ответа только тяжелый вздох.

Алёна толкает дверь в свою комнату и ставит школьную сумку на пол, мысленно надеясь, что этого достаточно и тетя не последует за ней. Но Марта отстает от нее всего на несколько шагов.

— Больше не выпадала из реальности?

— Пока нет, — произносит Алёна, усаживаясь на край кровати. Приходится смириться с тем, что в покое Марта ее не оставит, поэтому она кивает и говорит: — Заходи, ты же не только об этом поговорить хочешь.

Выражение лица у Марты удивленное, но она не спрашивает, с чего вдруг Алёна это взяла. Она проходит в комнату, садится рядом на край кровати. Ее голос звучит несколько тревожно, когда она заговаривает снова.

— Слышала, у вас в школе пропала первокурсница.

Алёна тупо кивает.

— И никто не знает, куда она делась, — Марта продолжает осторожно, будто бы прощупывает почву. Алёна снова кивает. — Я бы сказала, что теперь в школе не безопасно.

— Люди могут пропасть откуда угодно, — Алёна переводит на нее сосредоточенный взгляд. К усталости добавляется еще и болящая голова. День не мог стать еще тяжелее, но, судя по всему, становится. — Если так рассуждать, то нигде нет абсолютно безопасного места.

— Ты, конечно, права, — Марта соглашается мягко, а потом накрывает ладонь Алёны, лежащую между ними на кровати, своей. — Но я хочу быть уверена, что ты не подвергаешься излишней опасности.

Почему-то это заставляет напрячься.

Алёна ладонь выворачивает и сцепляет пальцы в замок. Марте не остается ничего, кроме как убрать руку и не касаться ее.

— Понимаешь, — тетя звучит так, будто пытается подобрать слова, — сама суть школы заключается в том, чтобы дать возможность юным ведьмам раскрывать свои силы постепенно, получать необходимые знания в комфортной и безопасной, — она делает акцент на этом слове, — обстановке.

— Так оно и есть, — соглашается Алёна. Смотрит и почти не моргает.

Повисает пауза.

Непродолжительная, но от того не менее неуютная.

— Может, тебе будет лучше уйти на домашнее обучение?

Предложение настолько внезапное, что Алёна буквально не может найти слов, чтобы ответить. Только смотрит округлившимися от удивления глазами и все.

Марта продолжает:

— Не навсегда, но на какое-то время. Скажем… закончишь этот курс так, а дальше посмотрим.

— Этот курс? — повторяет Алёна, будто бы не верит собственным ушам.

— Здесь осталось всего несколько месяцев, — поспешно добавляет Марта. — К тому же, ты уставшая, вымотанная учебой, еще и эти неожиданно появившиеся трансы. Тебе стоит позаботиться о своем здоровье в первую очередь.

Аргументы звучат вполне убедительно. И Алёна согласилась бы с этим, если бы вообще их слушала. Вместо этого она утыкается взглядом в противоположную стену и какое-то время молчит.

— Я понимаю, у тебя там подруги, — продолжает тетя, совершенно не замечая, что ее никто не слушает. — Но это вынужденная мера, к тому же, временная. Думаю, их родители скоро тоже заговорят о домашнем обучении, если уже не заговорили.

— Но мне нравится ходить на занятия.

— О, милая, — сочувственно выдыхает Марта и заботливо проводит по волосам племянницы ладонью, — я знаю. Но что мы можем сделать?

— Для начала, — отвечает Алёна, переводя на нее взгляд, — не паниковать. Да и я давно уже не первокурсница. Если понадобится, я могу за себя постоять.

— Не пойми меня неправильно, я в тебе не сомневаюсь…

— А что тогда?

Марта закусывает нижнюю губу. И в этом нет ничего раздражающего, но Алёна фыркает.

— Как с мамой, да? — получается раздраженно.

— Алёна, дорогая…

Но несмотря на ласковый тон, Марту никто не слушает. Алёна уже вскакивает с кровати и направляется на кухню, оставляя тетю в полном одиночестве.

Знает же, конечно, знает, что в глубине души Марта хочет как лучше. Но она всегда хочет как лучше, только не получается ничего. Кошка прыгает на стоящую рядом тумбу, от неожиданности Алёна вздрагивает.

— Да ну тебя, — полушепотом себе под нос.

Слышит шаги по коридору, но полностью игнорирует их.

Так, будто ничего не происходит.

Надо просто поставить чайник и поужинать.

Марта заходит на кухню тихо, садится за стол и как будто ждет чего-то. Алёна не поворачивается к ней лицом; извинения застревают где-то в горле, потому что вслух не звучит ни одно из них.

— Я буду продолжать ходить на занятия, — она произносит это абсолютно серьезным и не терпящим возражений тоном. — Одна пропавшая девушка еще ничего не значит.

И почти что даже верит в собственные слова.

Почти, но не совсем.

Марта не спорит. Они не ссорятся, но напряжение повисает на весь оставшийся вечер; и Алёна ненавидит себя за то, что не может хотя бы нормально извиниться, не говоря уже о том, чтобы сказать, что впервые за долгое время чувствует себя значимой и не может взять и отказаться от школы в такой момент.

Все эти мысли остаются крутиться исключительно в ее голове. Именно они и не дают уснуть, несмотря на всю навалившуюся за день усталость.

После того разговора о домашнем обучении в квартире стало удивительно тихо: общение Алёны с Мартой почти сошло на нет, кошка перестала громко мяукать, даже воздух по комнатам начал перемещаться медленнее. Несколько раз, выходя поставить чай или разогреть обед, Алёна хотела позвать тетю составить ей компанию, но все так и не решилась.

Никогда еще они не ссорились так надолго. Можно, разумеется, сколько угодно повторять себе, что это не ссора, но почему тогда они не разговаривают? Почему избегают друг друга и стараются не приходить в какую-то комнату, если там уже есть другая?

И вот теперь — спустя почти неделю с исчезновения Агаты — все кажется ужасно неприветливым и чужим дома.

Алёна просыпается на полтора часа раньше обычного, нарезает побольше бутербродов в бумажные пакеты, заваривает почти литр зеленого чая с облепихой в термос и практически сбегает из квартиры, тихо захлопнув за собой дверь вместо того, чтобы попросить Марту закрыть за ней. Уже выходя из подъезда, Алёна вдруг осознает, что не имеет ни малейшего представления о том, чем займется в школе так рано. Ворота, конечно, будут открыты, чего нельзя с уверенностью утверждать о корпусах. Она обходит дом, порывается написать Димке, но вовремя вспоминает, что подруга всегда держит телефон на беззвучном режиме и вряд ли увидит до того, как проснется по своему обычному будильнику, а это уже слишком поздно.

Поэтому она просто присаживается, завязывает три узла на левом ботинке и переносится в школу, ощущая небольшое головокружение. Алёна встает, придерживается за ствол рядом стоящего дерева, осматривает знакомую опушку, на которой оказывается вот уже четыре года каждое утро, и ловит себя на том, что могла бы с тем же успехом сидеть в своей комнате и притворяться, что спит.

Ссориться с Мартой — все равно, что поссориться с самой собой.

Алёна доходит до школы, ворота и правда оказываются открыты, поэтому она беспрепятственно проходит на территорию и решает усесться на ступеньки главного корпуса. Солнце еще не показывается из-за горизонта, она подбородок и губы прячет за плотным вязаным шарфом, руки засовывает в карманы куртки. Ветра почти нет, да и погода не такая холодная, но она это делает совсем не из-за того, что замерзла.

В голову начинают лезть мысли о маме, которые она пытается гнать от себя. Но они все навязчивее и навязчивее; чем сильнее Алёна пытается от них избавиться, тем больше думает о ней. Так себя и до слез довести недолго.

Она поднимает голову и устремляет взгляд в сторону ворот. Никого нет. И в ближайшее время никто не появится, но она смотрит на высокий забор так, будто вот-вот покажется знакомая фигура и направится в ее сторону.

Вытащив руки из карманов, Алёна обдает ладони теплым дыханием, трет между собой, а потом лезет в сумку за термосом. Так торопилась, что даже чай перед выходом не выпила. Ничего, теперь у нее целая куча времени: и чай попить успеет, и подумать обо всем происходящем и когда-либо произошедшем.

На часы она, разумеется, не смотрит, но понимает, что прошел уже час, а то и больше, потому что первые лучи солнца касаются школьного двора; и на самом деле оно не греет, но Алёне почему-то становится теплее (или она просто себя в этом убеждает?), она допивает очередную чашку, точнее крышку из-под термоса, чая и убирает все обратно в сумку.

Преподавателей, стекающихся в школу, она замечает еще издалека и решает уйти со ступеней. Кто-нибудь обязательно спросит, что случилось, а этого сейчас ей не хочется. Алёна бредет к лавочкам, вовремя скрываясь за деревьями и не привлекая к себе лишнего внимания. Подумать только — первокурсницы так бегают, когда хотят покурить между занятиями, а она вот избегает людей потому, что вообще не может с кем-то говорить, тем более отвечать на вопросы о том, как она себя чувствует, что случилось и почему так рано находится на территории школы, а не сидит дома, доедая завтрак.

На мгновение хочется усесться на лавочку так, как всегда садится Димка — на спинку и уперевшись ногами в деревянную поверхность, — но это сиюминутное желание быстро исчезает, и Алёна скидывает сумку с плеча, только потом садится рядом.

Она все же отправляет несколько сообщений подруге, и хорошо, что делает это, потому что иначе Димка бы прошла мимо и не заметила ее, сидящую чуть в стороне от главного корпуса на лавочке с несколько отстраненным видом.

— А чего ты в кабинет не идешь? — спрашивает Димка, поправляя ярко-розовый рюкзак, болтающийся у нее на одном плече. — Сегодня, правда, не холодно, но я не припомню, чтобы ты морозила задницу на улице, а потом опаздывала.

— Ну да, я так обычно не делаю, — соглашается Алёна. — А сегодня проснулась как-то рано, да и дома сидеть не хотелось.

— Любовная лихорадка?

И спрашивает это насмешливо, без издевки, но все равно так, что Алёна невольно улыбается, переводя на подругу долгий взгляд.

— Нет, не она, — говорит. — Хотя лучше бы, конечно, была она.

Димка усаживается на лавочку, буквально на самый ее край, придерживает съезжающую с плеча лямку рюкзака и поправляет шапку, норовящую наехать на глаза и закрыть весь обзор.

— Вы так и не поговорили, да?

— С Летой? Нет. Мне немного не до этого было.

Вместо укоризненной фразы Димка смотрит прямо на нее и не моргает. Да уж, лучше бы назвала дурой или локтем в бок пихнула. Алёна тушуется, руки в карманы куртки засовывает и пожимает плечами.

— Я поговорю с ней.

— Когда? — никак не унимается Димка.

— Как подвернется случай, — уверяет ее Алёна. Поднимается с лавочки, закидывает сумку себе на плечо и перехватывает взгляд подруги. — Обещаю.

— Смотри мне.

В сторону главного корпуса они двигаются неспеша, пропускают вперед спешащих младшекурсников, внимание Алёны съезжает на домашнюю работу, она настолько увлекается собственной речью, что не замечает ничего вокруг, чего нельзя сказать о Димке.

Она перехватывает продолжающую говорить Алёну за локоть и чуть дергает на себя, останавливая.

— Чего? — наконец спрашивает та.

Димка кивает в сторону стенда с расписанием, Алёна поворачивает голову и почти у самого уха слышит довольное:

— Смотри, а вот и подвернувшийся случай.

И она ведь права: Лета стоит прямо у стенда в расстегнутой куртке и переговаривается с парнем в пальто. Через пару мгновений Алёна даже узнает в нем того самого, с которым Лета тогда увлеченно говорила в зале.

— Иди давай, — Димка легонько подталкивает в спину. — Вам надо поговорить.

— Она уже с кем-то разговаривает! — протестует Алёна, стараясь не повышать голос, чтобы их никто — точнее Лета — не услышал.

— Ничего, прервется ради такого, — самоуверенно отзывается Димка и снова толкает подругу в спину.

Приходится сдаться (или же ей только нравится думать, что ее заставили), потому что Алёна решительно направляется к стенду, прекрасно зная, какое сейчас у них с Димкой занятие и в каком кабинете. Чем больше шагом она делает, чем ближе подходит к Лете, тем меньше шансов отказаться от этой затеи, развернуться и сбежать.

Наверное, стоит хотя бы иногда быть решительной, чтобы не пропустить жизнь, кипящую совсем рядом.

Она подходит ближе, Лета замечает ее и заканчивает фразу тише, чем начинала. Будто бы одергивает своего собеседника, чтобы никто не услышал лишнего. Глупости, наверное, но Алёна зачем-то обращает на это внимание. Она уже готова сдаться — развернуться, подойти к Димке и сказать, что изначально была права, ведь Лете сейчас неудобно. Она почти разворачивается, но тут знакомый голос окликает ее:

— Привет, Алён! — с тонкой улыбкой и завораживающим взглядом.

Алёна замирает как вкопанная. Парень поворачивается и бросает на нее нечитаемый взгляд. Если бы еще она смотрела на него, а не в глаза Леты.

— Я не мешаю? Кажется, вы говорили о чем-то важном.

— О пропавшей первокурснице, — вдруг отвечает он. Алёна взгляд на него скашивает скорее из вежливости, чем потому что и правда настроена на новое знакомство. — Больше же тем для разговора у нас нет.

У него тон такой же холодный, как и его льдисто-серые глаза. Последняя фраза сказана язвительно, он и не пытается казаться дружелюбным, не улыбается фальшиво и не протягивает руку. А еще не называет своего имени.

Ведет себя так, будто это очевидно, кем является.

Именно из-за этого поведения Алёне начинает казаться, что это с ней что-то не так. Может, он и правда сделал что-то выдающееся. Или его родители. И пока она судорожно перебирает мужские лица в своей голове, чтобы заставить себя вспомнить, Лета буквально спасает ее.

— Не слушай его, — произносит заботливо и хлопает парня по плечу. — Он уже уходит, да, Игорь?

Тот фыркает, что-то цедит сквозь зубы, едва наклонившись к Лете, но Алёна не слышит, что именно, а потом уходит, не попрощавшись. Не то чтобы ей нужно было его прощание.

Имя, кстати, ничего не дает; и Алёна приходит к мнению, что никакая он не важная шишка, всего лишь ведет себя заносчиво или встал не с той ноги. Хотя, судя по реакциям Леты, которая спускает ему подобное поведение, дело не в плохом дне или недостатке кофеина.

— О чем ты хотела поговорить? — Лета спрашивает мягко, делает шаг навстречу и замирает.

— С чего ты решила, что я хотела поговорить? Может, просто пожелать доброго утра…

— Будем, значит, в игры играть?

У нее на губах улыбка становится мягче, Алена улыбается в ответ и выдыхает:

— Нет, не будем. Ты права: я хотела с тобой поговорить.

Лета кивает в сторону коридора. Поговорить и правда можно находу, не задерживая других. Они идут рядом, почти что соприкасаются руками — и Алёна соврет, если скажет, что эта близость не пьянит, не заставляет желать коснуться ее; случайно, намеренно, как угодно, — но шаг медленный. Все равно что гулять, но по коридорам школы.

Алёна собирается с мыслями и выдает почти на одном дыхании:

— Я хотела поговорить о том поцелуе, ну… помнишь?

— Помню, — кивает Лета. Ее убийственное спокойствие кажется неестественным среди гомона и топота вокруг; но звук ее голоса действует лучше любого отвары Марты, поэтому Алёна замолкает на несколько мгновений.

В конце концов, иногда говорить о чувствах бывает совершенно невыносимо.

Особенно, когда ты влюбляешься в ее манеру речи, в ее глубокие карие и стальную уверенность в себе. Все это пленит так сильно, что сопротивляться совершенно не хочется. Алёна и не сопротивляется; старается облечь мысли в слова и не звучать совсем влюбленной идиоткой.

— Так вот, — продолжает, — я не планировала тебя целовать.

— Могу себе представить.

И опять это спокойствие, которое обволакивает пространство вокруг. Каждым звуком, который Лета произносит, она поддерживает ее, помогает расслабиться. Алёна вдруг вспоминает некогда проскочившую совершенно дурацкую мысль: что, если Лета способна читать мысли?

Приходится напомнить себе, что это невозможно. Будь она сколь угодно первоклассной ведьмой, но это абсолютно точно невозможно, иначе об этом писали бы в книгах. Говорили бы преподаватели. Подобный дар способен стать проклятием и положить начало новой войне; а войн и без того в истории достаточно.

— Я хотела бы извиниться. Дело в том…

Но Лета обрывает ее, улыбается чуть шире.

— Тебе не за что извиняться, — уверяет. — Мне даже понравилось.

Алёна старается не сбиваться с шага, тем более — не останавливается. С губ слетает непроизвольное:

— О…

И все, больше ничего. Она взгляд переводит с пола на лицо идущей рядом Леты. Ищет там хоть какой-то намек на шутку. Вот сейчас уголки ее губ расползутся еще шире, она засмеется — и Алёна тоже засмеется, хотя ей совсем не смешно, — а потом они спишут это на дурацкую шутку. И поцелуй станет дурацкой шуткой.

Ничего подобного не происходит.

— Еще увидимся, — говорит Лета и подмигивает.

Громкий звук разносится по коридорам, оповещая студентов о том, что занятия начинаются. Лета ускоряется, смешивается с толпой. Глупая улыбка прилипает к губам Алёны совсем непроизвольно, она стоит на месте, не сразу вспомнив, что вообще-то не только у всех вокруг, но и у нее занятие. За грудиной непередаваемая легкость, в голове никаких посторонних мыслей.

Если счастье и существует, то сейчас она счастлива. И не имеет значение, что в кабинет она заходит одной из последних. Димка машет, спихивает с соседнего стула свои вещи, уступая место подруге.

— А теперь, когда все уселись, можно и начать, — раздраженно заявляет преподавательница, до этого наблюдающая за студентами, облокотивший на кафедру. С кошачьей грацией разворачивается к доске, ее волосы переливаются от темно-серого к светло-серому и обратно, когда она лениво скашивает взгляд через плечо на первые парты, а потом берет в руки мел, не потянувшись за ним, а заставив ровный кусочек влететь себе прямо в раскрытую ладонь.

— Констатинна сегодня не в духе, — еле слышно шепчет Димка, и Алёна понимающе кивает.

Альбина Константиновна вообще редко бывает в духе, несмотря на довольной юный возраст. Говорят, ей где-то двадцать восемь или около того, но никто точно не знает. А еще говорят, будто она не природная ведьма, а выученная.

В такое Алёна не верит, ведь кто угодно скажет, что это просто байки для детей, не бывает выученных ведьм и ведьмаров (про последних, конечно, чаще сплетни расползаются, но это точно не с их способностями связано, а с положением в обществе). О том, что Альбина Константиновна якобы получила свою силу от старой умирающей ведьмы, ей рассказала конечно же Димка. Еще на втором курсе, когда никаким продвинутым владением пространством и не пахло. А уж верила ли в это сама Димка и верит ли сейчас — сказать трудно.

Иногда Алёне кажется, что Димка слишком доверчива и поверить может в любую ерунду, а в другие дни — что ей просто нравится обсуждать услышанное, а не анализировать и подвергать все сомнению.

— Выстрякова!

Собственная фамилия ударяет по барабанным перепонкам.

— Здесь, — непроизвольно отзывается Алёна.

— К доске, — командует Альбина Константиновна. — Будешь показывать нам новый материал.

Алёна взгляд на Димку скашивает, та поджимает губы и отрицательно мотает головой, мол, понятия не имею. Спорить бесполезно, да и проблемы во втором полугодии не нужны. Поэтому Алёна кивает и поднимается со стула.

Управление предметами никогда не было ее сильной стороной. И все же в табеле значится «хорошо» вот уже второй год, в четвертом полугодии тоже придется получить это «хорошо», но перед этим — невозможное. Доказать преподавательнице, что та не за красивые глаза нарисовала ей оценки.

Еще никогда час не тянулся так долго.

На каждую проваленную попытку Альбина Константиновна — слишком молодая и прогрессивная, чтобы студенты звали ее по имени-отчеству, отчего настаивающая, чтобы ее называли просто Альбиной — раздраженно фыркает, сложив руки на груди, и бросает презрительные взгляды.

Вряд ли ее методы кажутся директрисе сомнительными, потому что вопрос о ее увольнении и не стоял никогда, но Алёна чувствует себя и морально, и физически выжатой, когда ее отпускают сесть за парту и записать по пунктам все свои провалы, чтобы отработать дома.

— Ты молодец! — подбадривает Димка тихим шепотом.

У Алёны не хватает сил даже на то, чтобы выдохнуть банальное «спасибо». Молодцом она себя точно не ощущает. Так проходит первое занятие и точно такое же второе. К обеденному перерыву спать начинает хотеться просто ужасно. И тут дело даже не в том, что она слишком рано встала и почти что сбежала из дома. Управлять предметами в разы энергозатратнее, чем собирать ингредиенты для очередного отвара. Особенно, когда никаких особых склонностей к этому нет.

Димка, впрочем, тоже выглядит помятой — от размера домашнего задания.

— Спорю на что угодно, что на выпускном курсе она захочет, чтобы мы дома передвигали, — устало выдыхает она, кидая рюкзак под стол, и ставит поднос с едой на стол.

— Надеюсь, что нет, — мрачно отзывается Алёна, разворачивая бутерброды из бумажного пакета. — Я скучаю по теплым денькам, когда можно было обедать на улице.

— Ага, — соглашается Димка, усаживаясь рядом, откусывает яблоко и громко пережевывает. — Весна не особенно торопится в этом году. Не удивлюсь, если холодина будет вплоть до мая. Не то чтобы она остановит нас от обедов на свежем воздухе, но не очень приятно.

Алёна замирает, держа в руках развернутый бутерброд, и подвисает на несколько секунд. Димка пальцами щелкает прямо у ее лица, от чего та дергается.

— Прием, ты тут?

— Да, все нормально, — отмахивается Алёна и наконец кусает бутерброд. У Марты даже бутерброды получаются вкуснее. Мысль простая, но от нее почему-то становится тоскливо на душе.

— А я уже решила, что ты прямо тут выпадешь в транс.

— Новых случаев пока не было. Я бы тебе рассказала. Просто… — Алёна бутерброд откладывает, сначала мнется, а потом все же продолжает: — Я не уверена, что мы сможем обедать вместе в мае.

— Это еще почему? — от удивления Димка округляет глаза и резко понижает голос: — Ты решила бросить учебу???

— Нет, конечно, — тут же выпаливает Алёна.

— А что тогда?

— Из-за пропавшей девочки моя тетя немного параноит.

Димка хмурит брови, и Алёна поясняет:

— Она предложила мне перейти на домашнее обучение.

— И что ты сказала?..

— Что не хочу этого делать, конечно.

На лице подруги появляется довольная улыбка.

— Ты же не думала, что я тебя брошу? — подкалывает Алёна, возвращая ей улыбку.

— А хрен тебя знает. То влюбилась, то теперь домашнее обучение. Знаешь, Алён, я уже ничему не удивлюсь, наверное.

— Даже не мечтай, что я тебя брошу. А твои как отреагировали?

Димка кладет огрызок яблока на салфетку и откидывается на спинку стула, раскручивая крышку вишневого сока.

— Пока никак.

— В смысле?

Она делает глоток сока, отставляет бутылку в сторону открытой и продолжает:

— Бабуля вообще не интересуется тем, что говорят в школе. Она верит мне и говорит, что моих слов ей достаточно. Да и при ее образе жизни, это неудивительно.

Алёна кивает: бабуля Димки — пожалуй единственная из известных ей ведьм-отшельниц, которые живут глубоко в лесу, не принадлежат ни одному ковену и при этом не испытывают никакого дискомфорта. И пускай Алёна никогда не видела ее, но всегда считала бабулю Димки хорошей женщиной, поступающей исключительно правильно и в соответствии с зовом сердца.

— А родители?

— Завтра возвращаются. Так что-либо им уже сообщили, но они решили отложить этот разговор до приезда, либо скоро узнают.

— Надеюсь, никому из них не придет в голову перевести тебя на домашнее обучение.

Димка оглядывается, проверяя окружающую местность на приближающихся преподавателей, и, когда никого не находит, принимается раскачиваться на стуле.

— Одна пропавшая еще ничего не значит, — говорит она. — К тому же, такое может случиться вообще где угодно — даже дома. Это не значит, что нужно собирать вещи и уматывать как можно скорее.

Алёна тяжело вздыхает и подпирает щеку рукой.

— Вот бы и Марта так думала.

— Хочешь, я к вам зайду и как бы случайно это скажу?

— Боюсь, твой план провалится, но спасибо за предложение, Дим.

Очередной громкий звонок оповещает об окончании обеда и приближающихся занятиях. Алёна поднимается из-за стола, дожевывая на ходу начатый бутерброд.

— Все равно подумай об этом, — настаивает Димка, когда они поднимаются по лестнице на нужный этаж.

На следующий день — в пятницу — после занятий школа пустеет намного быстрее, чем в любой другой день. Все торопятся по домам — навстречу выходным и огромным завалам домашки. Алёна обычно в их числе, но в этот раз все несколько иначе. Она прощается с подругой и скрывается за поворотом быстрее, чем Димка успевает спросить, куда она собралась и почему не идет домой. С Мартой, конечно, отношения все еще такие же напряженные, но дело совершенно не в том, что Алёна не хочет домой.

Нужный кабинет находится быстрее, чем хотелось бы. Алёна заправляет волосы за уши, трет ладони о штанины в попытке успокоиться и делает несколько глубоких вдохов-выдохов прежде, чем все же постучать. Решиться оказывается не так просто — что постучать, что вообще прийти сюда.

— Открыто, — раздается холодный и неприветливый голос из-за двери.

Ну вот и все — дороги назад нет. Алёна дергает дверь за ручку на себя.

В кабинете все точно так же, как и в прошлый раз, когда она здесь была, и она старается не задерживаться у двери, сразу проходит вовнутрь.

— А, это ты, — несколько отстраненно произносит Волкодав, поднимая взгляд от бумаг, разложенных на столе. — Я уже и не думала, что ты придешь.

— Я тоже не была в этом уверена, — признается Алёна.

— Значит, сегодня нас ждет день открытий, — и не понять, сарказм это или нет. Она указывает на стул напротив. — Садись.

То ли дело в повелительном тоне, то ли в пронзительном взгляде, но Алёна и правда отодвигает стул, школьную сумку ставит на пол и садится, чуть откинувшись на спинку. Волкодав ничего не говорит — смотрит и выжидает чего-то.

Ощущения не из приятных, и все же Алёна заговаривает первой.

— Я подумала над вашими словами.

Короткий и медленный кивок, намекающий, что она может продолжать. Алёна набирает побольше воздуха и решительно произносит:

— Кажется, я готова работать над произошедшим.

Взгляд Волкодав не смягчается, на ее лице не появляется улыбка. Услышанные слова ее нисколько не впечатляют, она будто бы и без того знала, что услышит их. Интересно как, думает Алёна, ведь она сама до последнего не знала, хватит ли духу прийти сюда или спасует в самый последний момент.

Женщина сцепляет пальцы в замок, кладет их на стол перед собой.

— Хорошо, — говорит она. — Очень хорошо.

И время начинает замедляться.

Сначала говорить невероятно трудно, мысли в голове мешаются. Идея прийти сюда воспринимается откровенной ошибкой. Спустя десять минут Алёна хочет встать и уйти, чтобы не копаться в прошлом, не открывать почти затянувшиеся раны и не разбираться в собственных чувствах. Спустя сорок минут — не может перестать говорить, замолчать и остановить бесконечный поезд мыслей в голове, которые стремятся наружу.

Через час она закрывает за собой дверь, и на нее обрушивается такая тяжесть, что идти становится физически тяжело. Груз всей невысказанной обиды, боли и чувства предательства ложится на ее плечи и тянет к земле, пока она спускается по лестнице, пересекает школьный двор, выходит за территорию и наконец завязывает шнурок, чтобы перенестись к дому.

Можно было бы найти другого специалиста. Менее холодного, более открытого и радушного. Но тогда бы пришлось опускать столько деталей — притвориться, что она никакая не ведьма, в ее семье все точно так же, как у всех, а это вряд ли поспособствует улучшению состояния.

Все мысли крутятся только вокруг этого часового разговора, когда Алёна заходит в квартиру, когда переодевается в домашнюю одежду, наливает себе чай. Мысли никуда не исчезают даже тогда, когда она достает все записи из рабочего стола и вытаскивает из закромов на кухонных полках все необходимые ингредиенты для отвара. Образы и всплывающие откуда-то чужие слова перемешиваются, образуют настоящую кашу; Алёна на них фокусируется почему-то в разы больше, чем на окружающем себя пространстве. Пару раз спотыкается об кошку, чуть не разбивает стеклянную миску, но все равно особенно в реальность не возвращается.

Копаться в прошлом оказывается неприятным и трудоемким занятием.

Тяжелые мысли захватывают и не отпускают, будто бы тянут вниз. Алёна пытается отвлечься обычными механическими способами: толочь коренья в деревянной ступке и резать травы. Но все равно настолько глубоко погружается в мысли, что не замечает вошедшую в кухню Марту.

— Что делаешь?

Алёна дергается, оборачивает и облегченно выдыхает.

— А, — тянет, — это ты.

— А ты кого ожидала увидеть? Лешего? — задорно отвечает тетя, проходит в кухню и ставит чайник.

— Не знаю, — честно признается Алёна, продолжая толочь коренья в ступке. — Я сегодня вообще рассеянная.

Разговаривать с Мартой все еще непривычно. Они не то чтобы ссорились, но и не мирились. И теперь Алёне крайне непросто подобрать слова. Хочется говорить легко и не наигранно, но получается откровенно плохо.

— Так что ты делаешь? — снова спрашивает тетя, возвращая ее на землю.

— Домашнюю работу. По крайней мере, я пытаюсь.

Марта делает глубокий вдох и морщит нос.

— Судя по запаху, — говорит она, — у выпившего это будет понос. Причем, недели две.

— Твою мать!.. — вскидывается Алёна, бросает ступку и быстрее поднимает крышку, из-под которой уже убегает варево прямо на плиту.

Марта руки складывает на груди и смотрит так внимательно, что Алёне хочется сжаться и исчезнуть. Она убавляет огонь, откладывает крышку в сторону и тяжело выдыхает, поворачиваясь лицом к тете.

— Прости. Я знаю, ты только недавно помыла плиту.

— Да хрен с ней, с плитой, — отмахивается Марта и хмурится лишь сильнее. — Ты мне лучше скажи, что с тобой происходит. Ты сама не своя какая-то.

Алёна вытирает руки о полотенце, висящее на ручке духовки, взгляд тупит на собственные пальцы и молчит. Как будто если достаточно долго молчать, то Марта плюнет, решит больше ничего не спрашивать и уйдет к себе. Эх, вот бы оно и правда так работало!

Но она никуда не уходит. Так и стоит на месте, ожидая ответа.

— Я пытаюсь жить дальше, — произносит Алёна несколько расплывчато, перестает вытирать руки и снова тянется за ступкой. — Еще и домашней работы в последнее время очень много, вот и получается, что все получается из рук вон плохо.

Марта смеряет ее взглядом, но, судя по всему, все же верит.

— Мы могли бы поговорить, знаешь, — предлагает она, лезет в шкаф за чашками из сервиза и достает чайник им под стать. — Если у нас не сходятся мнения по поводу ситуации в твоей школе, это еще не значит, что я не готова тебя выслушать и попытаться понять твою точку зрения.

Толченые коренья отправляются в кастрюлю, Алёна берет в руки деревянную лопатку и принимается помешивать. Ровно тридцать три раза по часовой стрелке. Не сбиться бы со счету.

Марта тяжело вздыхает, сыплет какую-то смесь из стеклянной банки в чайник, бросает обеспокоенный взгляд на племянницу через плечо.

— Поговори со мной, Алён.

— Двенадцать, тринадцать, четырнадцать…

И все, тишина.

Никаких попыток снова вывести на разговор. Алёна слышит, как она наливает воду из чайника в заварочный, как достает печенье и зефир из шкафчика. Петли поскрипывают, но их смазывать никто не собирается. Раньше этот скрип Алёне очень нравился, а теперь почему-то раздражает. На кухне им вдвоем будто бы тесно, но отвар нужно закончить.

Наконец она заканчивает помешивать, вытаскивает деревянную лопатку и кладет рядом на разделочную доску. Убавляет огонь до самого минимального и накрывает крышкой. Чуть позже надо будет добавить мелко нарезанную ромашку, а пока есть свободное время. Алёна оборачивается и замечает, как устало тетя склонилась над чашкой чая и медленно помешивает сахар.

— Ладно, давай поговорим, — сдается Алёна и усаживается за стол напротив нее.

Взгляд у Марты оживает, она поднимает голову, выпрямляется и выглядит совсем не так утомленно, как еще пару мгновений назад. Наливает из заварочного чайника насыщенно-коричневую жидкость в пустую чашку и двигает к Алёне.

— Я тебя внимательно слушаю, — говорит.

И от этого хочется провалиться сквозь землю. Алёна кусает нижнюю губу, вдыхает горьковатый аромат, исходящий от чашки, и сжимает ее обеими руками.

— Я подумала и решила, что больше так продолжаться не может.

— В каком смысле?

У Марты на лице обеспокоенность и что-то еще. Шок? Страх? Алёна никак разобрать не может, но ей определенно точно не нравится эта эмоция на лице тети. Она неловко ведет плечами, почти ежится под чужим взглядом.

— Я не ухожу из дома, если ты об этом, — оговаривается и пальцы сцепляет в замок, плотнее прижимая ладони к чашке. — Просто… та история с мамой — она сильно на меня давит.

— Я знаю, милая. На меня она тоже давит.

— Вот поэтому я и решила, что нужно двигаться дальше. Нужно наконец-то позволить себе почувствовать боль от предательства и идти вперед, оставив все это в прошлом.

Сначала Марта молчит. Смотрит на нее и ничего не говорит. А потом делает маленький глоток, отставляет чашку на блюдце и коротко кивает. Всего один раз, но и этого достаточно.

Она не говорит, что никто их не предавал. Не пускается в старые истории, о том, как на самом деле ее сестра любила свою дочь. Впервые за все это время она поступает правильно, и Алёна не знает, какими словами ее благодарить за это.

— Поэтому, — продолжает она уже осторожнее, — я буду задерживаться по пятницам в школе. Волкодав согласилась мне помочь с этим.

— Ты же знаешь, что эта женщина никогда не вызывала у меня особенной симпатии.

— Знаю.

— Но все равно хочешь работать именно с ней? Хочешь посвятить ее во все наши семейные проблемы, которые она запишет и положит в твое личное дело в архив школы?

Вопросы действительно звучат здраво, и Алёна задумывается прежде, чем что-то ответить. Соглашаясь рассказать все Волкодав, она совсем не подумала о том, что, по сути, сдает саму себя с потрохами на милость школы. А там и до Совета недалеко.

Пойди что не так — и все ее проблемы станут достоянием общественности.

— Знаешь, теперь мне не кажется это такой уж хорошей идеей, — признается Алёна, опустив взгляд в чашку. Жидкость темная, и чем дольше она в нее смотрит, тем больше хочется смотреть. Ее словно затягивает, и Алёна резко отшатывается, убрав руки от чашки.

— Милая, все хорошо? — обеспокоенно спрашивает Марта.

— Да… Да, — со второго раза получается увереннее. Алёна руки кладет на стол и ободряюще улыбается.

На какое-то мгновение показалось, что продолжи она и дальше вглядываться в чашку, то ее опять затянет на дно озера.

— А что это? — спрашивает она, указывая пальцем на чай.

— Всего лишь сбор, чтобы привести мозги в порядок.

Алёна кивает, мысленно делает себе пометку на будущее. Как выспится и будет готова, надо будет попробовать вызвать у себя новый транс с помощью этой штуки. Быть может, его даже получится контролировать. Но точно не сейчас; как-нибудь попозже.

Она губы облизывает и возвращается к разговору про маму.

— Я не уверена, что сама справлюсь, вот и решила обратиться за помощью к специалисту.

Марта открывает пачку зефира и ставит ближе к ней, почти подталкивает. Алёна берет зефир в руки и разлепляет два слипшихся. Со вкусом пломбира и тающий во рту. Ее любимый.

Мелочь, но как же приятно, что Марта это помнит.

— Мы могли бы найти другого специалиста, — предлагает тетя. — Не такого сурового, как ваша Волкодав.

— Знаешь, не так-то просто будет найти специалиста, которому я смогу в полной мере обрисовать, что произошло и почему мамы больше здесь нет.

Она не произносит этого вслух, но тетя все и так понимает.

Трудно найти психолога, которому можно открыть целый мир с лешими, домовыми, отварами и полной луной. Да и ни один ковен такое не одобрит; Марту выкинут сразу же, как только узнают. А быть ведьмой без ковена не так-то просто. Нужен внутренний стержень и определенная сила воли. Марта, конечно, сильная, но ее сила обусловлена в том числе нахождением в ковене. После стольких десятилетий потеря соратниц ее просто уничтожит. Превратит в бледную тень самой себя.

И этого Алёна допустить не может.

Она протягивает руку и сжимает покоящуюся на столе ладонь тети.

— Так будет проще и безопаснее. Придется думать о том, что я говорю, и не делать глупостей, но я справлюсь. Ты мне веришь?

— Как я могу тебе не верить?

Они обмениваются теплыми улыбками, и становится легче.

Как будто и не было никаких разногласий, не было дурацкого предложения о домашнем обучении, а пропажа первокурсницы произошла где-то далеко-далеко и никак их не касается.

— Пей чай, а то остынет, — заботливо произносит Марта и утирает проступившую слезу. Носом шмыгает и переводит взгляд обратно на племянницу. — Ты такая взрослая и смелая. Я так тобой горжусь, ты бы знала.

И это самые важные слова, которые она могла сказать.

— Спасибо, — полушепотом отвечает Алёна и прячет улыбку за тонкой стенкой чашки.

Димка ждет за воротами школы и довольно машет, улыбаясь так широко, что Алёна забывает о скучном последнем занятии, куче домашней работы и просто заражается от нее хорошим настроением.

— Ты опять прогуливала! — отмечает она, заключая подругу в объятия.

— Да подумаешь, все равно ничего важного не пропустила, — фыркает Димка в ответ.

— Не могу сказать, что ты не права. Иногда мне кажется, что они специально в расписание поставили самые занудные лекции под конец дня, чтобы не было сил разбираться с заданием.

— Я бы вообще сегодня из дома не выходила, у бабули целый противень клюквенных калиток, — мечтательно замечает Димка, подцепляет Алёну под руку и тянет прямиком в густой лес. — Но обещание, данное подруге, важнее каких-то калиток.

— Ого, ничего себе! Меня предпочли калиткам.

— Именно так, Алёна. Именно так!

Не то чтобы Алёне хотелось снова часами бродить по лесу, но в сумке сегодня меньше всего книг и тетрадей, а Димка буквально бредит идеей свести ее с Летой как можно быстрее. Как будто хоть какие-то подвижки в истории пропавшей Агаты смогут повлиять на то, что и отношениями назвать нельзя.

Интересно, задумывается Алёна, как вообще это назвать. Впрочем, наверное, не стоит придавать так много значения одному поцелую. Да, Лета выразилась предельно ясно, сказав, что ей понравилось, но это не значит, что они снова поцелуются. Или значит?

Она точно влюбилась. Окончательно и бесповоротно.

Главное, чтобы не получилось, как в прошлый раз. Главное — не строить себе воздушные замки, когда в реальности ничего толком и не происходит.

Димка утягивает ее в сторону от тропинки, и, едва не споткнувшись о раскидистые корни дерева, Алёна уточняет:

— Разве мы идем не к озёрам?

— Не-а, — парирует Димка, чуть мотнув головой. Кончики ее розовых волос, торчащие из-под вязаной шапки, попадают ей в рот от этого движения, и она отплевывается от них. — Я хотела пройтись до болота, — она вытаскивает назойливый волос изо рта и продолжает: — И не говори, что это может быть опасно, потому что ни ты, ни я не специализируемся на болотах, я все равно не отпущу твою руку, так что у тебя нет других вариантов, кроме как согласиться.

— Ты понимаешь, что это безрассудно?

Алёна старается придать голосу серьезный тон, но заранее знает, что спорить с подругой все равно бесполезно. Она ведь согласилась сходить, они уже идут. Тем более, если очень сильно постараться, то ее знаний о лесных духах плюс знаний Димки о воде должно хватить. Болото же состоит из воды и ила, правильно?

— Понимаю ли я? Да. Заставит ли меня это отказаться от моей безрассудной идеи?

И отвечают они уже хором.

— Нет.

— Нет, конечно.

Они смеются, и Алёна вдруг вспоминает, что прихватила с собой еду.

— Подожди, — произносит она, останавливаясь, и лезет в сумку.

— К тому же, еще не темно, а значит, мы в большей безопасности, чем если бы пришли сюда ночью. Кстати, как думаешь, наши тут когда-нибудь по ночам гуляли?

— Не знаю, — честно отзывается Алёна, доставая сырые яйца в картонной упаковке, — но у них точно недостает чувства самосохранения, если они решают остаться в местных лесах на ночь.

Она достает одно яйцо и кладет на ближайший невысокий покореженный пень, второе кладет под пень, а потом поворачивается к подруге.

— Идем?

— Что ты делаешь? — недоуменно звучит в ответ.

— Благодарю лешего за то, что он мне рассказал. Благодарность — вообще-то очень важная часть общения с духами, и не стоит ей пренебрегать, особенно, если рассчитываешь на дальнейшую помощь.

— Брр, звучишь прям как учебник, — морщится Димка, но продолжает вести за собой.

— В учебниках есть умные мысли, несмотря на то что это и теория!

— Как скажешь, ходячая лесная энциклопедия, — со смехом подкалывает она.

И пока они идут до болота, которое находится ближе к школе, чем озера-близнецы, но в противоположной стороне, Алёна то тут, то там оставляет яйца и небольшие квадратики сыра, заранее нарезанные дома.

— Я слышала, что в этих лесах водится несколько леших.

— Может быть, — соглашается Алёна, когда деревья вокруг становятся тоньше, а впереди виднеется то самое болото, к которому они направляются. — Если это так, то скоро они выяснят, кому достанется лес, и многое может поменяться.

— С чего ты взяла, что твоя благодарность попадет по адресу?

— Именно поэтому я прихватила с собой побольше всего. Никогда не помешает расположить к себе и других, правильно?

Димка беззлобно усмехается, но ничего не говорит. Именно это Алёне в ней и нравится — полное принятие и поддержка. Она никогда не станет осуждать своих близких, не назовет глупостью ее усердие и дотошную точность в соблюдении всех этих маленьких ритуалов, даже если считает их устаревшими и бессмысленными.

— А для нас у тебя что-нибудь есть? — интересуется Димка, заглядывая в сумку, пока Алёна убирает пустую картонку из-под яиц.

— Что, уже хочешь есть? Или все же нервничаешь, потому что не стоило соваться на болота?

Подколка выходит беззлобной, но Димка все равно закатывает глаза.

— Ничего я не нервничаю. Мы почти закончили школу и…

— Нам почти полтора года до окончания, — подчеркивает Алёна, с опаской оглядываясь.

Ветер не становится сильнее и не затихает, птицы тоже не перестают перепархивать с ветки на ветку. И все же ей неспокойно: подходить к болоту в таком глухом лесу точно небезопасно. Надо было позвать кого-то из старших знакомых. Пускай бы и Лету, например. Да, было бы неловко, но она, быть может, разбирается во всем этом чуть лучше, чем они.

Почва под ногами становится другой — более вязкой, подвижной. Одно это вызывает неприятные опасения.

— Ты же хочешь, чтобы Лета стала твоей девушкой?

Алёна скашивает непонимающий взгляд на подругу, руки засовывает поглубже в карманы куртки.

— Это здесь вообще причем?

— А при том! — тут же подхватывает Димка, перепрыгивая через кочки, и опережает ее на два-три шага. — Найдем какую-нибудь зацепку в этом деле, ты скажешь ей, что сама додумалась, — и оборачивается, чтобы подмигнуть, — я даже не обижусь, что все лавры тебе! А там не успеешь оглянуться, как первокурсницу найдут, Лету наградят за заслуги перед Высшим, и вы сольетесь в страстном поцелуе!..

— Больно киношно у тебя получается, — фыркает Алёна, не поспевая за подругой. — И хватит обсуждать мою личную жизнь! Лучше свою заведи.

— Значит, все же признаешь, что она — твоя личная жизнь! — со смешком в ответ.

— Ты невыносима, Дим.

Запах ила не бьет в нос, да и вообще рядом с болотом пахнет почти так же, как и в другой части лесов. Здесь только нечто травянистое примешивается, но нельзя сказать, что неприятное. Димка останавливается, и Алёна догоняет ее в несколько шагов. До края болота метра два, вряд ли больше, и Алёна непроизвольно задерживает дыхание.

Если здесь что-то произойдет, никто им не поможет.

Возможно, как-то так Агата и пропала. Обнадеживает лишь то, что их двое. Одна вытащит другую или хотя бы расскажет о случившемся. От подобных мыслей становится как-то не по себе, и она ежится, взглядом ища поддержки на лице подруги.

— И что дальше?

— Честно? Без понятия.

Продуманный план никогда не был чем-то присущим Димке; она всегда предпочитает действовать по ситуации и ориентироваться уже на месте. Так было с экзаменами, так происходит и теперь. Стоило, пожалуй, догадаться, что она притащила их сюда — к одному из самых опасных мест в лесах — и не припасла никакого плана.

Алёне бы стоит злиться, но почему-то ничего подобного она не испытывает. Небольшое разочарование — да, но скорее в себе, чем в подруге. Они ведь не первый год знакомы, надо было сразу понять, что идея дерьмовая.

— Как там выманить болотника? — спрашивает Димка, все еще держась на расстоянии от края, и принимается осторожно ступать вдоль берега.

— Чтобы он затащил нас туда? — уточняет Алёна, указывая на коричнево-зеленую тину.

— Нет, чтобы расспросить его про всякие странности в лесу.

Безопаснее было бы пойти за подругой, но Алёна остается стоять на том же месте, как вкопанная. Чем дольше они здесь находятся, тем больше ей не нравится эта затея. Она задирает голову, проверяет положение тусклого солнца на небе; оставаться на болоте во время темноты не стоит. Им бы убраться отсюда и побыстрее. Пока есть время, конечно, но успокаивает это слабо.

— Думаешь, он с удовольствием ответит на наши вопросы?

— А почему бы и нет. Мы же ведьмы.

Между ними уже больше двадцати метров, но пугает не это, а туман, медленно опускающийся на ил и густую тину. Алёна готова поспорить на что угодно, что никакого тумана и в помине не было, когда они только пришли.

— Мне здесь не нравится, — признается она, засовывая руку обратно в карман. — Мы зашли далеко от школы, никто не знает, что мы здесь, еще и этот туман.

— Не нагнетай, — парирует Димка, наконец останавливается, присаживается на корточки и принимается отламывать маленькие кусочки от какой-то ветки, поднятой с земли. — Озёра дальше, а я туда постоянно хожу, и ничего еще не случилось. Это просто страшилки для первокурсниц.

— Ведьмы не ведьмы, а мы все равно смертные, — продолжает настаивать Алёна. — Духам и тварям мы не нравимся.

— Парни в школе мне тоже не нравятся, но я еще никого не убила. Не дрейфь!

Спорить с Димкой бесполезно. Алёна насупливается и решает не продолжать этот разговор. Развернуться бы сейчас и уйти, послушать свое нутро, но что-то не позволяет бросить здесь подругу, вот она и продолжает переминаться с ноги на ногу, посматривая то на болото, широко расстилающееся перед ней, то на Димку.

Туман начинает сгущаться, приобретая дымчато-серый оттенок, птицы принимаются кричать, и Алёна уже открывает рот, чтобы что-то сказать, как болото начинает бурлить, и глинистая масса, со свисающей со всех сторон тиной поднимается откуда-то из глубин.

— Да! — Димка победно вскидывает кулак.

И Алёне бы тоже радоваться, но она во все глаза смотрит на болотника, убирающего с уродливого лица — это же лицо? — тину. Смердит от него знатно, и она едва удерживается, чтобы не прикрыть нос рукавом куртки, а черные бусины, заменяющие глаза, впиваются сначала в нее, а потом в Димку.

— Бессовестные девки! — хрипит он, его голос неестественно булькает, а смрад из открывающегося глиняного рта, кажется, в несколько раз сильнее, чем от всей его уродливой туши. — Ведьминское отродье, совсем стыд потеряли!

— И вам доброго дня, дедушка!

Димка кричит громко — так, будто болотник оглох еще лет тридцать назад, но даже если он недоволен, по глиняной туше не понять: часть лица все еще закрывает тина, корявые ветки, являющиеся неким подобием рук, держатся за самый край предболотной почвы, и Алёна ловит себя на том, что почти не дышит.

— Дим… — предостерегающе произносит она, но подруга ее не слушает.

Подруга почти никогда ее не слушает, но сейчас это кажется фатальной ошибкой. И будто вторя ее мыслям, болотник хлюпает:

— А не боишься, ведьма, оказаться в моих владениях?

— Спасибо, дедушка, мы не за этим тут, — легко отзывается Димка, присаживаясь на корточки. Говорить тише не начинает, все так же кричит, и Алёна оборачивается, слишком поздно вспоминая, что на многие десятки метров они совершенно одни.

Только они, болотник и густые леса, полные всевозможных духов и существ, недолюбливающих докучливых ведьм. Нарочно не придумаешь.

— Нам бы узнать у тебя кое-что.

— А подружка-то у тебя посмышленне, — булькает болотник, и корявая ветка уходит под слой тины, когда он указывает на Алёну. — Знаешь, да, девчонка, что в здешних лесах творилось и твориться будет?

Черные бусины сверкают подобно драгоценным камням, он поворачивается к Алёне, и она несколько нервно лопочет:

— Мы не хотели вас беспокоить, дедушка. Дело действительно важное.

— А у вас, ведьмино отродье, иных дел и не бывает. Все-то вы рыщите, вверх дном переворачиваете и над природой глумитесь. Слаб был леший, коли позволил вашему сброду тут свободно промышлять.

— Так скоро новый будет! — звонко отзывается Димка, широко улыбаясь. — Ты не злись, дедушка, мы ведь сразу уйдем, как ты нам поможешь.

Корявые ветки цепляются за край почвы, и небольшая глиняная кочка становится все толще, поднимаясь из трясины. Алёна медленно шагает ближе к подруге, не решаясь подскочить как можно быстрее. Вот бы она не отставала, вот бы сразу пошла с ней шаг в шаг. Тогда точно могла бы сейчас за руку дернуть и оттащить в сторону. Но между болотником и Димкой совсем уже мало пространства, а та, дура упрямая, даже не думает убегать. Лишь на ноги поднимается и чуть в сторону отходит, позволяя хозяину трясины вылезти на берег.

Грязный мох на его спине напоминает плащ, и Алёна замечает ползающих по нему жучков, когда подходит ближе и останавливается за спиной Димки.

— В школе пропала девочка, — произносит та, не обращая никакого внимания на стекающую жижу, льющуюся с болотника на землю. — Не видел ли ты чего-нибудь необычного?

— Необычного… — тянет он, и Алёна судорожно вспоминает, чем еще славится его порода, кроме стремления утянуть людей с собой на дно. — Эти леса всегда сводили с ума слабых духом, а вы, девки, совсем страх потеряли, ежели думаете, что каждая местная тварь станет вам радоваться и отвечать на ваши вопросы.

Алёна осторожно тянет подругу за рукав и шепотом еле слышно умоляет:

— Пойдем отсюда.

Ей здесь не нравится, ей с самого начала тут не нравилось, но черные бусины переливаются изумрудным, чернильным, а кривой рот гнется так неестественно, что она готова поверить в то, что и Агата, наверное, пришла сюда и точно так же докучала болотнику своими расспросами.

— Вы думаете, и она спятила? — спрашивает Димка, не обращая никакого внимания на то, что Алёна уже не просто аккуратно подтягивает ее к себе, а буквально дергает за куртку. — Не припомню, чтобы раньше кто-то не возвращался из леса.

— А ты поспрашивай кого поумнее, — скалится водяной.

Со стороны болота вдруг что-то крякает, а потом сквозь туман появляются небольшие огоньки. Димка и Алёна наблюдают за их сгущением, корявые палки, служащие болотнику руками, несколько криво вздрагивают.

— Дуры вы, девки. Как пить дать — дуры, — прихлюпывает он, протягивая одну из ветвей к Димке.

Он успевает схватить ее за штанину, но Алёна реагирует быстрее: хватает подругу за руку и резко на себя дергает.

— Бежим отсюда!

Она делает шаг назад спотыкается, и они обе летят на землю. Светящихся огоньков становится все больше, густой туман уже полностью покрывает все болото, а из трясины что-то выползает.

— Злобный ты, дед! А мы ведь по-хорошему с тобой! — кричит Димка, поднимаясь на ноги. Алёна хватает ее за руку, и они со всех сил бросаются обратно в лесную глушь. Болота, кажется, оживают, потому что они слышат рокот, кряхтение и даже кваканье лягушек, звучащее за их спинами.

— Дуры девки! — эхом разносится словно бы со всех сторон.

Алёна спотыкается на кочках, но у Димки ноги проворнее. Она сжимает Алёнину ладонь крепко, несколько раз даже помогает ей удержаться в вертикальном положении.

— Вот это приключение, да? — задорно усмехается Димка.

Алёна хочет ответить что-то колкое, но бок от быстрого бега начинает болеть, да и подруга тянет ее прямиком в густой туман.

— Мы не оттуда пришли, — говорит она, задевает носком ботинка торчащий корень и летит носом в землю, как вдруг Димка резко останавливается и дергает ее на себя.

— Оттуда. Это все туман… Я точно помню… — запыхавшись, отзывается та. Сгибается пополам, выпуская Алёнину руку, и пытается отдышаться. — Нам нельзя… Останавливаться.

Впервые за весь день Алёна согласна с ней. Они снова берутся за руки и, кажется, проходит несколько часов прежде, чем им все же удается выйти из тумана, найти знакомую тропинку и направиться в сторону школы.

Это все иллюзия, не могли они несколько часов бежать. В лесах и правда нечто странное происходит. Алёна опирается на ствол дерева, оборачивает на туман, оставшийся позади, и задушено выдыхает:

— Ох и не завидую я Агате, если она тоже решила пообщаться с болотником.

На это мрачное замечание Димка ничего не говорит. То ли и сама понимает, что идея была дурацкая, то ли думает о чем-то своем. К сожалению, на ее лице ответа на эту загадку не находится.

— Блефует он, — хмурно замечает Димка. — Точно тебе говорю — блефует.

— Но он прав — далеко не всем духам нравится присутствие ведьм в этих лесах. К тому же, если отклоняться от всем известных дорожек, то это и правда нарушение всех правил. Нас же предупреждали в самый первый день обучения, что за территорией школы никто не может обеспечить нам безопасность. Особенно, если мы сами будем нарываться на неприятности.

На самом деле им говорили не совсем так, но испуг все еще сидит где-то за грудиной, и Алёна невольно преувеличивает. Сама понимает, что приукрашивает, но остановиться не может.

— И к озёрам-близнецам без преподавателей лучше не ходить. Ты меня вообще слушаешь, Дим?

До школьных ворот остается совсем рукой подать, как вдруг она резко хватает Алёну за лямку школьной сумки и затаскивает за толстый ствол дерева.

— Ты чего?..

— Тихо, — тшикает Димка и за плечи поворачивает подругу так, чтобы и она присмотрелась к тому, что привлекло ее внимание. — Вон там.

Алёна замирает и непроизвольно тянет ладонь к лицу, прикрывая рот. Все размышления об опасности лесов, о болоте, о разгневанном болотнике тут же исчезают, уступая свое место насквозь промокшей девушке, направляющейся к воротам. Она цепляется мокрыми пальцами за металлический прут, пытаясь удержаться, чтобы не упасть, вода стекает с ее руки, с волос и одежды, и Алёна замечает что-то темное, что она сжимает в другой ладони.

— Это?.. — еле слышно спрашивает она, но тут же замолкает, боясь привлечь внимание той, за которой они подглядывают.

Темные мокрые волосы закрывают лицо, но она оборачивается, устремляя взгляд не на них, а куда-то левее, и Димка тащит Алёну за куртку, чтобы та тоже спряталась за деревом. Хорошо, что уже темно, да и девушка сосредоточена на чем-то другом. Выглянув из-за ствола, Алёна мысленно клянет и себя, и Димку, и всю их дурацкую затею.

Нечто черное в руке девушки оказывается ботинком, а этот профиль, подсвечиваемый закатным солнцем, она точно ни с каким другим не перепутает.

— Пиздец, — шепчет ей почти на самое ухо подруга. — Это просто пиздец.

Лета выпрямляется, отталкивается от ворот, чтобы зайти на территорию, и сжимает ботинок так крепко, что не остается никаких сомнений, — эта вещь стоила ей слишком многого сегодня. Алёне кажется, что она находится в страшном сне. В каком-то ужасном кошмаре.

Все дело в тумане, наверное. Он помутнил ее рассудок. Но как объяснить тогда то, что подруга видит ровно то же самое?

— Вот тебе и зацепка, — говорит Димка.

И оба их взгляда точно устремлены к Лете, хромающей по пустынной территории школы.

— Говорю тебе: она не просто так там оказалась, — стоит на своем Димка, и как бы Алёне ни хотелось от нее отмахнуться, но сделать это не получается.

Она своими глазами видела Лету. Видела ботинок в ее руке, и сомнений никаких, что этот ботинок принадлежит пропавшей девочке. Еще и эта странная хромота…

— Все равно не сходится, — тяжело выдыхает Алёна, стягивая куртку, и уже громче произносит: — Марта, я с Димкой!

На улице темно, люди возвращаются с работы, и правильным решением было бы разойтись по домам, но оставаться одной не хотелось. Тетя вряд ли разозлится, что она явилась домой с нежданными гостями, но у Алёны и так голова гудит от всего произошедшего за последние несколько часов, так что она просто вылезает из ботинок, оставив их стоять у двери зашнурованными, и предлагает подруге гостевые тапки.

— Зачем бы ей организовывать поиски, если она сама к этому причастна?

Димка пожимает плечами, вешает куртку рядом с Алёниной и без особого энтузиазма рассматривает прихожую.

— Это нам и предстоит выяснить. А у вас, кстати, миленько.

Марта дверь спальни открывает, пронырливая кошка тут же просачивается мимо нее и решительно направляется в сторону гостьи.

— Очень рада, — произносит тетя, выглядывая, — ставьте пока чайник, девочки, я сейчас приду.

Другую реакцию Алёна от нее и не ожидала. Дверь закрывается, Марта будто бы и не замечает, что кошка выскочила из комнаты, и не успевает Алёна ничего сказать, как та оказывается на руках у Димки.

— Привет, киса! Я тоже такую хотела, — а это уже Алёне, — но бабуля говорит, что могу хоть десятерых завести, как стану жить отдельно. У нее спина болит, ей некогда возиться с животиной. Да у нее вечно что-то болит, на самом деле. Я уже запуталась, когда она привирает, а когда говорит правду, но такая она — моя бабуля.

Кошка довольно урчит, подставляя шею под почесывания, и Алёна решает ничего не говорить подруге про своевольную обитательницу этой квартиры. Видимо, общий язык с Димкой проще находить не только людям.

— Сейчас бутербродов сделаю, — заявляет Алёна, замечая, что та уже откровенно лезет целовать кошку в макушку. — У нее когти острые.

— Ой, да ладно! Кто такая пушистая прелесть?

Да уж, называть эту кошку прелестью — это очень сильно ей льстить. Но довольная морда не выражает никакого сопротивления, так что оставить их вдвоем кажется не такой уж и ужасной идеей.

И все же картина, увиденная у ворот школы, не покидает ее мысли.

Что Лета там забыла в такое время? Может, решила задержаться из-за какой-то домашней работы или договорилась с сокурсницами встретиться? Допустим, это вполне логичное объяснение, но почему тогда она была вся мокрая?

Нет, все это совершенно непонятно.

Она быстро моет руки, засучивает рукава и к тому времени, как Димка приходит вместе с кошкой на кухню, принимается резать бутерброды с колбасой и огурцами и раскладывать по тарелкам.

— Я бы тебя так бы и украла, моя ты пампушка, — заявляет Димка и смачно чмокает кошку в макушку перед тем, как все же отпустить.

— Слушай, может, все это просто череда дурацких совпадений? — спрашивает Алёна, полностью игнорируя мяукающую под ногами предательницу, учуявшую запах колбасы. Она ставит тарелку с бутербродами перед подругой и только потом вспоминает, что чайник так и не поставила.

— Ты себя убеждаешь или меня?

— Нас обеих.

Димка скептически вскидывает брови, и после короткого «спасибо» принимается жевать. Алёна тяжело опускается на соседний стул, берет бутерброд и вздыхает; шестеренки в голове не перестают крутиться.

— Эй, никто же не говорит, что твоя девушка — вселенское зло, — пытается подбодрить ее Димка.

— Она не моя девушка.

— У Алёны появилась девушка?

Ну конечно же. Можно и не поднимать взгляд, потому что и так понятно, что если на каком моменте и должна была прийти Марта, то конечно же на самом неловком.

— Пока еще нет, — несколько смущенно отзывается Алёна.

— Но ей очень бы этого хотелось, — самодовольно отзывается Димка, поспешно вытирает руку и протягивает вошедшей тете. — Приятно познакомиться, мне Алёна очень много о вас рассказывала.

— Взаимно, Дима.

Рукопожатие получается коротким, но Алёна даже взгляд не поднимает от тарелки, чтобы понять, искренние ли слова слышит или нет. Одно дело рассказать тете о том, что происходит в школе, но совсем другое — выворачивать перед ней еще слишком свежие чувства, в которых она сама толком не уверена.

— Можно мы не будем говорить об этом всем?

— Можно, конечно, — тут же подхватывает Марта и лезет за особенным сервизом на самую высокую полку. — Дима, хочешь я тебе суп налью? Как раз свежий, сегодня сварила.

— Ой нет, что вы. Бабуля не обрадуется, если я заявлюсь домой совершенно сытая.

— А ты разве не с ночевкой у нас?

— Как-нибудь в другой раз обязательно, но сегодня меня ждут калитки.

Димка улыбается, кошка перестает крутиться под ногами и орать, и сейчас бы выдохнуть, но Алёна все равно испытывает какое-то непонятное напряжение и ничего с этим поделать не может.

Правда в том, что ей хочется верить в невиновность Леты. Хочется найти ей оправдание, придумать какую-нибудь причину для нахождения рядом со школой, еще и в таком виде. И она пытается, действительно пытается ее оправдать. Только чем больше времени проходит, тем неотвратимее мысли несут совершенно в другую сторону.

— Мы видели кое-что странное сегодня у школы, — говорит она, поворачиваясь к тете. — И, кажется, это связано с пропавшей первокурсницей.

Марта несколько хмурится, ставит на стол три чашки с тремя блюдцами, достает изящный заварочный чайник из того же сервиза и уточняет:

— Что же такого вы видели?

— Не что, а кого, — поправляет Димка, изящно вклиниваясь в разговор. — Мы уже собирались по домам, как заметили Лету у школьных ворот. И вы спросите, что же в этом странного — просто старшекурсница на территории школы, когда там уже никого нет, ничего ведь особенного. Только она выглядела крайне… — она подбирает слово, а потом щелкает пальцами, — потрепано. Хромала, вся мокрая, а в руках сжимала чей-то грязный ботинок. И нет, это точно не ее. Ее ботинки были на ней.

Она откусывает бутерброд, огурец хрустит на зубах, а Алёне почему-то вспоминаются всевозможные звуки, раздающиеся на болотах. Будто кости ломаются, непроизвольно проскакивает у нее в голове, и она откладывает свой бутерброд, так и не притронувшись к нему.

— Налить тебе суп? — тихо уточняет Марта.

Алёна отрицательно мотает головой, руки складывает на столе и возвращается к разговору про Лету:

— У нас нет доказательств, но что-то мне подсказывает, что ботинок принадлежит той пропавшей девочке — Агате.

— А если нет? — спрашивает Марта, принимаясь разливать чай по чашкам. — В тех лесах ходит множество ведьм, может, даже несколько смертных забредало. Кто-нибудь точно мог случайно потерять ботинок.

— Один? — со смешком уточняет Димка. — Маловероятно как-то.

— Ты тоже думаешь, что она может быть причастна к этой истории?

— А вы бы что сказали? Картина-то и правда странная вырисовывается.

Марта опускается на свободный стул, осторожно берет в руки чашку и дует на горячую жидкость.

— Не знаю, девочки, — честно произносит она. — Все же меня там не было, и я не сомневаюсь, что вы говорите правду, но сознание так устроено, что иногда, сильно впечатлившись чем-то, оно может играть с нами и искажать происходящее до неузнаваемости.

Алёна встречается с тетей взглядом, и почему-то эти слова, сочетающиеся со взглядом Марты, вызывают у нее неприятные ассоциации. Будто тетя говорит про нее. Про нее, про родителей и про трансы, которые с ней случались. Алёна прочищает горло, делает несколько глотков огненно-горячего чая и встает из-за стола.

— Извините.

Обожженный язык неприятно жжет, но она не подает виду. Чувствует на себе взгляд подруги и отчасти ждет, что та предложит сходить с ней, но Димка ничего такого не говорит. Было бы странно — идти вместе в ванную, Алёна понимает это несколько запоздало. Димка вообще ничего не говорит, ровно как и тетя, поэтому она спокойно удаляется и закрывает за собой дверь.

Хватит уже во всем искать второй смысл.

Марта точно ничего такого не имела в виду. И говорила она отнюдь не про родителей.

Алёна включает воду, открывает холодную почти на максимум и пихает руки под струю. Надо успокоиться, у нее и правда сегодня был непростой день. Слишком много всего произошло, что теперь нужно переварить. Она умывается, прохладная вода приятно холодит кожу, оставаясь на корнях волос у лба, и взгляд переводит на зеркало, висящее над раковиной, четко перед ней.

Надо просто успокоиться. Сознание и правда может сыграть злую шутку; особенно, если она будет постоянно ждать чего-то подобного.

Виски начинает сдавливать внезапно, она тянет руки к проточной воде, собирается снова умыться, но их сжимают с такой силой, что чернота перед глазами схлопывается слишком быстро, не оставляя достаточно времени ни на что.

Легкие наполняются водой, хорошо знакомая ванная комната сменяется глубокими мутными водами, и Алёна пытается оттолкнуться от илистого дна, видит тусклый свет над головой. Ей бы добраться туда, ей бы выплыть… Что-то незримое приковывает руки к туловищу, тянет ее к дну, Алёна ртом глотает воздух, лишь забивает легкие водой. Глаза режет от мутной воды, их бы закрыть, но она почему-то продолжает держать их открытыми.

Губы шевелятся, будто не подчиняясь ей, губы пытаются что-то прошептать, а ступни проваливаются под ил, она поскальзывается и летит спиной на дно. Медленно, плавно из-за стоячей воды, но неотвратимо. Ноги затягивает под дно, а разум наконец перестает сопротивляться, пытаясь спасти жизнь.

Под дном что-то есть, и ее туда затягивает. Тело погружается в ил, вот уже и грудь, и плечи уходят туда же, она не чувствует ничего под ногами, не зная, сможет ли встать, подняться или окажется в полной темноте. Ил лезет в рот, наполняет его полностью, проникает в нос, и лишь теперь Алёна зажмуривает глаза. Вязкая субстанция всасывает ее с головой, и сделать вздох получается спустя вечность, если довериться ощущениям.

Алёна делает вздох и чуть не летит в ванну, больно ударяясь ногой. Руки и ноги плохо слушаются, она задевает что-то на раковине, вцепляясь в бортик со всей силы, чтобы удержаться. В следующее мгновение дверь открывается, и она замечает обеспокоенное лицо тети.

— Ты в порядке?

Не сразу, но Алёна понимает, что все еще инстинктивно хватает воздух ртом, медленно съезжая на пол. Марта заходит в ванную, закрывает за собой дверь и помогает ей подняться. Смотрит так сосредоточенно, пока у Алёны в голове паника все еще орет, памятуя о мутной воде, о зыбучем дне, тянущем куда-то еще ниже. Марта помогает ей сесть на бортик ванны и включает холодную воду, смачивает ее щеки.

— Я поняла…

— Что ты поняла, милая?

— Мне кажется… — приходится прочистить горло, но дышать уже получается намного лучше, — что я начинаю понимать смысл происходящего. Кто-то пытается связаться со мной. Может, не именно со мной, может, этот кто-то хочется связаться с близкими, но почему-то не может до них дотянуться…

Вода начинает шуметь громче, Марта открывает ее на полную и взгляд останавливает на Алёне.

— Не подумай, что я не воспринимаю тебя всерьез, милая, но природу транса не так просто понять. Никто бы не писал целые научные труды и не изучал это десятками, а то и сотнями лет, если бы можно было так легко разобраться в происходящем.

Алёна кивает, хоть что-то неприятное поселяется за грудиной. К ее ощущениям тетя относится пренебрежительно, как будто знает больше нее. И да, опыта в ведьмовстве у нее, безусловно, больше, но все ее познания о трансах лишь теоретические. Алёна же на своей шкуре испытала очередной только что.

Она руки засовывает под воду и глядит на стремительный поток, уносящийся так просто в канализацию.

Тетя не хочет, чтобы Димка их слышала. Вот в чем дело. Вот почему она закрыла дверь, вот почему включила воду. Алёна умывается и переводит взгляд на Марту.

— Ты что-то знаешь, — говорит она, и это не вопрос.

— Скорее кого-то.

Алёна хмурится, вытирает руки о полотенце, но не торопится закручивать вентили. Марта губы поджимает, а потом понижает голос на несколько тонов, чем только подтверждает выводы Алёны.

— Я знаю одного ведьмара, который сможет тебе помочь. Признаюсь, я думала, что больше никогда его не увижу и не стану помогать ему с его трудами, но… — она так и не заканчивает идею, но руки под грудью складывает и хмыкает. — Тебе нужна помощь, я не могу оставить тебя один на один с трансами. Я познакомлю тебя с ним, но ты должна пообещать, что о вашем знакомстве не узнает никто.

— Хорошо, — тут же отзывается Алёна.

— Отнесись к этому серьезно, — настаивает Марта. — В школе об этом никто не должен узнать. И Диме тоже не говори.

Алёна хмурится, задаваясь вопросом, в чем может быть причина такой секретности, но тетя больше ничего не поясняет, поэтому остается лишь кивнуть и дать ей любые обещания.

— Я никому ничего не скажу. Ты можешь быть во мне уверена.

— Умойся и приходи ужинать. Я скажу Диме, что ты неважно себя почувствовала и попрошу не задерживаться. Тебе и правда стоит отдохнуть после транса.

С этими словами Марта выходит из ванной, оставляя Алёну наедине с большим количеством вопросов, чем ответов.

Неужели причина в том, что помочь может именно ведьмар, а не ведьма? Да нет, в школе наоборот лезут из кожи вон, лишь бы сдружить неравных с рождения юношей и девушек. Дело не может быть исключительно в его поле. Там должна быть какая-то мутная история. Нечто действительно важное.

Голова все еще немного кружится, когда она поднимается с бортика ванны, выключает воду и приглаживает волосы чуть влажными ладонями. Что бы за история там ни была, сейчас у Алёны нет никаких сил в ней копаться. Может, как-нибудь в другой раз. Может, тетя сама ей все расскажет, когда Димка уйдет.

А может, во всем этом нет никакого смысла, и пускай оно так и останется тайной.

Все равно копаться во всем подобном всегда больше нравилось Димке, чем ей.

На кухню она возвращается почти сразу же за Мартой.

— Ты как? — спрашивает Димка, повернувшись к ней всем корпусом. — Нужна помощь?

— Нет, все хорошо, — и сама не понимает, врет или нет. — Просто очередной транс… Очень выматывающее состояние.

— Я сделаю тебе горячее питье, но поесть все равно нужно, — говорит Марта, разогревая ужин. Но девочки ее не слушают, смотрят друг на друга и ведут немой диалог одними взглядами.

Врать подруге не хочется, но она же пообещала. Алёне хочется верить, что на ее лице отчетливо читается «я потом тебе расскажу», а не «не лезь не в свое дело». Надо будет написать потом Димке, если не забудет.

Ужинают они молча. Димка несколько раз пытается разрядить вдруг ставшую напряженной обстановку, но Марта отвечает коротко и не сколько сухо, так что Димка почти сразу же прекращает все свои попытки. В коридоре обнимает Алёну на прощание и полушутливо замечает:

— Если ты на следующей неделе прогуляешь несколько дней занятий, то я никому не скажу. Буду молчать как рыба, когда спросят.

— Спасибо, — улыбка получается вымученной, но все же Алёна улыбается. — Не думаю, что воспользуюсь твоим предложением, но я все равно признательна тебе.

— А тебе спасибо, что спасла меня от болотника, — шутливо подмигивает Димка и скрывается за дверью.

Пожалуй, напоминать, что именно из-за нее они и оказались на болоте, не стоит. Алёна закрывает дверь тихо, проскальзывает в свою комнату и, не включая свет, ложится на кровать. Голова все еще ноет, закрытые глаза особо не помогают, да и поспать вряд ли удастся. Но она поворачивается на бок, подкладывает руку под голову и закрывает глаза. Непроизвольно в мыслях проскальзывает то, чего она совсем не ждала и привыкла не ждать.

Была бы рядом мама, она бы знала, что делать.

Была бы рядом мама, она бы разобралась и с трансами, и с пропавшей Агатой, и с подозрительным поведением Леты.

Но мамы нет, и приходится исходить из этого.

На улицах Рязани серо и солнца не очень много. Погода в конце марта редко радует, но в этом году все как-то особенно грязно, мрачно и однообразно. Алёна капюшон на голову накидывает, чтобы хоть как-то согреть мерзнущие уши, музыку в наушниках делает погромче и продолжает свою бесцельную прогулку по серым улицам родного города.

Брать не большой перерыв от учебы она не хотела, но Марта настояла, потом еще и собственное состояние оставляло желать лучшего (по ночам руки ломило так, будто кто-то стягивает их проволокой), поэтому чувство вины почти ушло. Ну или она заглушает его, как и прочие мысли в своей голове, с помощью громкой музыки.

Честно говоря, она понятия не имеет, какова численность ведьм в Рязани, сколько есть зарегистрированных ковенов, сколько ведьм-одиночек. Может, здесь никого и нет, кроме нее, тети и ее ковена. Может, каждая вторая. Только это никак не меняет странные ощущения, которые посещают ее всякий раз, когда она гуляет по городу в одиночестве, наворачивая круги по давно изученным улицам и улочкам.

В родном городе так много людей, и близко не подозревающих, что среди них ходят ведьмы, что огромный пласт ее жизни кажется обманом, затянувшимся сном и просто бредом. Не может такого быть, и все тут.

Телефон звонит, нарушая звучание песни где-то недалеко от припева. Телефон звонит, а высвечивающееся имя напоминает о том, что ведьмы существуют. Ведьмы, школа, пропавшая первокурсница.

И слишком сильно нравящаяся девушка, которая каким-то образом оказалась во все это вмешанной.

Алёна смотрит на имя Леты, не решаясь сбросить звонок сразу. У нее никаких доказательств вины Леты нет, кроме того, что она видела. Да и что она, по сути, видела? Мокрую одежду и грязный ботинок? Это может быть чем угодно.

И все же она сбрасывает звонок, не решаясь отвечать.

Ей не хочется задавать вопросы, ей вообще не хочется думать о происходящем. Забыть бы — и все. Поверить самой, что это ничего не значит, и вот тогда…

Телефон снова начинает звонить, и Алёна не знает почему, но снимает трубку на этот раз. Отвечает быстрее, чем успевает подумать.

— Да?

— Я рада, что ты все же ответила.

Голос у Леты теплый. Не солнечно-радостный, как у Димки, а скорее обволакивающий. Густой, немного низкий, но приятный. Ассоциация почему-то с шоколадом, густым таким, без сахара, с горьковатой ноткой или с крепким-крепким кофе. Алёна не помнит, когда в последний раз пила кофе.

— Просто неважно себя чувствую.

— А-а, — тянет Лета, но звучит так, будто не особо верит. — Я спрашивала у твоей подруги, куда ты подевалась, но она предложила задать этот вопрос тебе.

Алёна молчит, не находя слов, чтобы ответить, и Лета продолжает, чтобы прервать неловкую паузу.

— Тебе что-нибудь нужно? Лекарства там или просто пообщаться?

— Нет, спасибо. Я… я скоро буду в порядке, и увидимся в школе.

— Я очень на это рассчитываю.

На последней фразе голос у Леты становится тише, она произносит слова так вкрадчиво, что у Алёны мурашки по коже идут. Только бы она не была замешана в этом деле. Только бы не была!

Слишком сильно ей нравится эта девушка, чтобы она оказалась ненормальной психопаткой.

— Мне не хватает тебя, — говорит Лета, а потом прочищает горло и звучит уже не так томно. — Я могу позвонить тебе ближе к вечеру, если ты не против.

— Честно говоря, я…

Что? Что честно говоря?

Врать надо быстро, но подходящей идеи нет. Еще и машина сигналит, резко затормозив перед пешеходным переходом. Алёне хочется послать нерадивого водителя, но она лишь одаривает того презрительным взглядом.

— Ты на улице? Шумно просто.

— Да, я вышла в аптеку, — наконец подыскивается подходящая, пускай и незамысловатая ложь. — Голова болит просто ужасно. Ты не обидишься, если мы не сможем созвониться?

— Нисколько, — тут же подхватывает Лета. — Я смогу еще какое-то время поскучать по звуку твоего голоса, если ты пообещаешь отдохнуть. Идет?

Она что же, флиртует с ней?

— Ага, — несколько смущенно отзывается Алёна. — Была рада тебя услышать.

— И я тебя, Алёна. Поправляйся.

Хорошо, что Лета сбрасывает первой, потому что Алёна садится на одну из деревянных лавочек и все еще пытается осмыслить произошедший разговор. Лета с ней флиртует. Не просто дружелюбно интересуется, как у нее дела, а прямым текстом говорит, что соскучилась. И это… Это не то чтобы что-то грандиозное, это может ничего и не значить, но у нее за грудиной щемит от мысли, что девушка, которая ей нравится, девушка, которой очевидно нравится она, может быть причастна к пропаже Агаты.

Все становится слишком запутанно.

Ей бы выпутаться, но пока ощущения такие, что она блуждает одна по лесу, а болотник дышит ей в затылок. Точно не самое приятное, если коротко.

Алёна тяжело выдыхает, откидывается на спинку лавки и засовывает телефон обратно в карман куртки, предварительно включив музыку.

Она могла бы — и, наверное, все еще может — не врать Лете о своем самочувствии. Не то чтобы ей не было плохо, было, конечно, но сейчас она вполне сносно себя чувствует, если не считать непростые мысли, снующие в голове туда-сюда. Лета не так далеко живет, она бы приехала после занятий, они могли бы выпить по чашке горячего кофе (точно, вот тогда она в последний раз и пила кофе; с Летой), и Алёна задала бы ей все вопросы, появившиеся у нее после того вечера в лесу.

И все же что-то не позволило ей это сделать.

От Леты приходит сообщение, но Алёна его не читает, боясь еще сильнее запутаться в собственных чувствах. Вместо этого она судорожно переключает песни, проматывая, кажется, штук пятнадцать или даже больше, а потом возвращается домой той же дорогой, что и шла сюда.

Надо перестать строить себе воздушные замки, мысленно повторяет она, открывая дверь в квартиру. Надо перестать придавать слишком большое значение обыденным вещам. Между ними несколько разговоров, один неловкий поцелуй и совместные неудачные поиски Агаты. Это не тянет даже на интрижку, не говоря уже об отношениях.

Но внутри теплится толика надежды, никак не желая затухать. Внутри ей хочется верить, что все это — лишь начало чего-то большего. Чего-то искреннего, глубокого и продолжительного.

Только бы Лета не имела отношения к произошедшему в школе.

Только бы она оказалась у ворот случайно.

Это не просто стало бы облегчением; это дало бы Алёне карт-бланш на то, что ее все еще может тянуть к хорошим людям. Осталось только самой в это поверить; а там, может, ей и не захочется избегать собственных отчаянных мечт и сообщений Леты.

Алёна не успевает и разуться толком, как перед ней вырастает тетя и что-то говорит, но музыка в наушниках заглушает ее речь.

— Чего? — переспрашивает Алёна, вытащив наушник.

— Говорю: я как раз собиралась на рынок пополнить запасы трав. Не хочешь со мной сходить?

Вместо ответа она лишь несколько неловко пожимает плечами и вытаскивает второй наушник. Марта, кажется, принимает это за согласие, потому что улыбается, руки вытирает о полотенце и добавляет:

— Не разувайся тогда, я мигом.

Ее это «мигом» растягивается минут на десять, так что Алёна успевает запариться, сидя на низком пуфе в прихожей. Впрочем, тетя за это не извиняется. Нахлобучивает несколько криво берет на голову и придирчиво вычищает пальто от кошачьей шерсти.

— На тебе чего-то совсем лица сегодня нет.

— Погода гадкая.

— Неужели в одной только погоде дело?

Марта подмигивает, ловко завязывает пояс и приглаживает лацканы выверенным жестом.

— Ну, я готова.

— Тогда идем, — устало отзывается Алёна и тяжело, будто с невероятным усилием, поднимается с пуфика. Кошачье мяуканье раздается где-то в недрах квартиры, когда она закрывает за собой дверь.

То, что Марта громко называет рынком, на самом деле небольшая лавка, расположенная в самой глубине крытого рынка. За продуктами они сюда никогда не ходят, все же в супермаркете у дома покупать их проще, да и ехать на автобусе почти двадцать минут за молоком — не самое интересное занятие, которое тетя может для себя придумать.

Раньше, едва-едва поступив на первый курс школы, Алёна с каким-то необъяснимым трепетом собиралась каждые выходные и ждала, когда же они поедут в ту самую лавку, торгующую специями, травами и всевозможными странными ингредиентами для разного рода обрядов, бесчисленное множество которых хранится в голове Марты. Люди, кажется, совершенно не замечали странных стеллажей чуть в глубине небольшой коморки, у которых ей всегда особенно нравилось задерживаться, рассматривая, что еще такого привезли в этот раз.

Торговка травами — тучная добродушная ведьма — спрашивала про ее успехи в школе и как бы невзначай отвешивала чуть больше ингредиентов для домашних заданий. Потом лавка почему-то закрылась, Марта начала закупать все нужное в каком-то другом месте, а трепет, ровно как и добрая традиция ездить вместе каждые выходные в лавку, сошел на нет.

Месяц назад лавка снова заработала, но острой необходимости для поездки все еще не было: дома ведь в избытке не только полынь и анютины глазки, но и более редкие ингредиенты, необходимые тете для работы. Если бы не внезапное предложение тети, то она бы и не вспомнила об этом некогда так любимом ею месте.

До рынка они добираются, толком не обмениваясь и несколькими фразами. Алёна все пытается понять, что чувствует от внезапного звонка Леты, а Марта вроде и хочет с ней заговорить, но стоит им встретиться взглядами, как она всякий раз отрицательно мотает головой, мол, нет, ничего не хотела, все в порядке.

Лишь заметив нового хозяина лавки, Алёна подает голос.

— А куда делась наша старая знакомая?

Иссушенный старик с желтыми зубами зыркает на нее неприветливо и оборачивается быстрее, чем Марта, к которой вообще-то и обращен вопрос, успевает что-то ответить. Взгляд у него неприятный, а глаза до того мутные, что кажутся протезами.

— Те-й какая разница? — спрашивает он грубо, и Алёна как-то сразу же тушуется.

— Из любопытства спросила, не подумала, — одергивает ее тетя и за свою спину задвигает. — Мне бы пополнить кое-какие запасы, милейший…

Пользуясь тем, что Марта заговаривает старику зубы, Алёна проскальзывает в глубь лавки. Все здесь напоминает о тех днях, когда она поступила в школу и предвкушала свою новую, непохожую ни на что прежде жизнь. Стеллажи и банки на них стоят ровно так же, как сохранилось у нее в памяти. Даже перевязанные бечёвкой травы висят точно так же, как и у доброй Прасковьи. Алёна взгляд скашивает на тощего старика, собирающего своими костлявыми пальцами что-то в крафтовые пакеты и ловит себя на том, что есть в нем нечто ужасно неприятное.

Даже отталкивающее.

И нет, дело не в бородавке на подбородке (хотя и в ней приятного мало, особенно в жестком черном волосе, торчащем прямо из ее середины). Он подает голос, и она непроизвольно вздрагивает.

— Не трожь там ничё-й!

— Я просто смотрю, — и хочется себя же ударить за такой жалкий, почти извиняющийся тон. Была бы здесь Димка, она бы точно сказала, что он не имеет никакого права так с ней говорить. Куда ему, прихрамывающему деду, до молодой ведьмы, раскрывающей все свои природные способности.

Будто прочитав ее мысли, Марта взглядом просит ее подойти. Тетя в отличие от Димки точно спорить и пререкаться не станет, ведь не для того Верховный совет годами старается уравнять мужчин и женщин в вопросах ведьмовства, чтобы уличные грубияны попирали все установленные ими правила.

— И два снопа полыни еще, — произносит Марта, когда Алёна подходит к ней и останавливается, несколько неловко засунув руки в карманы куртки. — Тебе что-нибудь нужно?

— Чертополох закончился.

Старик принимается ворчать, но Алёна не слушает, пока он подтаскивает небольшую ступеньку-лесенку и лезет на верхнюю полку. Ее внимание привлекают две женщины средних лет, шумно разговаривающие о своих мужьях и детях. Они заходят в лавку так громко, что удивительно, как старик и на них не прикрикивает. Но он, кажется, чуть ли не сам взбирается на полку, на которой предположительно должен находиться чертополох, а женщины все продолжают копаться в небольших пакетиках с перцем, розмарином и приправами, что выдает в них людей.

Алёна наблюдает за ними и уже собирается отойти в сторону, чтобы пропустить их вглубь лавки — туда, где помимо трав и специй лежат лапки летучих мышей, мука из костей птиц и прочие малоприятные ингредиенты для всевозможных отваров, — но они встают аккурат за ней с тетей, будто за ее спиной не продолжение лавки, а глухая стена.

— Алён, отойди в сторонку, не мешайся дамам, — ласково обращается к ней Марта, когда одна из женщин фыркает и принимается рассуждать о современной молодежи.

— Вот-вот, тут и без того тесно! — подхватывает другая.

И Алёна, словно желая убедиться в собственных догадках, оборачивается, рассматривает дальние стеллажи. Нет, женщины точно их не видят. Вот они — под самым носом; но смертные оказываются слишком увлечены своими проблемами, чтобы обратить внимание на то, что существует рядом с ними.

Старик с кряхтением спускается по лесенке и кладет тонкий стоп чертополоха рядом с другими травами и пакетами.

— Ещё чё-й то или все?

— Все, — как-то растерянно отзывается Алёна.

Женщины остаются расспрашивать старика о приправах и слишком громко рассуждать о лучшем рецепте жареной картошки, когда они с тетей покидают лавку и выходят на улицу.

— Ты не знаешь, что случилось с Прасковьей?

— Заболела, наверное, — равнодушно отзывается Марта. — Попросила родственника подменить ее или отправилась куда-нибудь за новой поставкой.

— Мало этот дед похож на ее родственника.

— Алёна, — с укором замечает Марта, и Алёна цепляет тетю под руку. — Не скажу, что он приятнее в общении, но мы не выбираем, кто будет разбираться в травах, а кто нет.

На языке тети это все равно что: надо быть терпимее, разве не этому тебя в школе учат?

— Все равно он мне не нравится, — продолжает Алёна. И добавляет, поймав взгляд Марты: — И не потому, что он мужчина. У него взгляд такой… Недобрый, что ли. Аж мурашки по спине. Вот от Прасковьи такого впечатления не было.

— Уж так ли тебя беспокоит торговка травами?

Алёна хмыкает.

Конечно, не в Прасковье дело. Дело даже совершенно не в ней, но на непродолжительное время она так сосредоточилась на этом зловредном старике, попирающем ее приятные подростковые воспоминания о лавке, что почти забыла истинную причину своего мрачного настроения.

— Я переживаю из-за Леты, — честно признается она, пока они неторопливо передвигаются между рядами, направляясь в сторону выхода с рынка. — Мне никак не дают покоя мысли о том, что она совсем не случайно оказалась у школьных ворот. Еще и этот ботинок…

Она цокает языком и замолкает, устремив взгляд куда-то себе под ноги.

— Да уж, — тянет Марта. — Ситуация и правда запутанная.

Между ними повисает непродолжительная пауза, и она продолжает, не дождавшись никакой реакции от Алёны:

— А знаешь, я бы на твоем месте не торопилась с выводами. Все же вы сами не знаете, что видели. Да и потом, глупо обвинять кого-то, не имея даже должных оснований.

Алёна хмурится, но не спорит. Вместо этого уточняет:

— Думаешь, мы могли что-то не так понять?

— Думаю, что если тебя и правда это так сильно беспокоит, то стоит поговорить с самой Летой, а не делать поспешные выводы, о которых потом придется жалеть.

Марта улыбается ободряюще, чуть щекой прижимается к плечу Алёны и звучит совсем счастливо, когда вдруг говорит:

— Как же я рада, что ты поехала сегодня со мной. Нам надо чаще выбираться в лавку вместе. Совсем как в старые времена, да?

Короткая и несколько нервная улыбка сама появляется на лице. Алёна кивает, соглашаясь, и толком не слушает историю о том, как здорово было раньше постоянно ходить сюда вместе, как им нужно чаще проводить время вдвоем, а не только сидеть дома за чашкой чая или ужином.

Вместо этого она цепляется за мысль про старые времена, и та непроизвольно самостоятельно раскручивается.

Отделаться от тети в квартире получается даже быстрее, чем Алёна надеялась, потому что едва они успевают разуться, как приходит какая-то очень нервная девушка, немногим старше самой Алёны, и что-то начинает судорожно тараторить про сглаз, неудачу и черных кошек. Марта принимается успокаивать гостью, явившуюся на полчаса раньше оговоренного времени, приглашает ее пройти на кухню и тихо произносит:

— Извини, мы попозже еще поболтаем, ладно?

— Конечно-конечно, — соглашается Алёна и ждет, когда дверь на кухню закроется.

На всякий случай задерживается в коридоре еще ненадолго, отсчитывает про себя секунд пятнадцать, а потом устремляется в комнату Марты и предусмотрительно оставляет дверь открытой.

Если кто и поможет ей разобраться с трансами, то это никак не какой-то знакомый тети. Такие вещи просто так не проявляются, если ни у кого в роду не было склонностей.

Коробка с альбомами и разрозненными фотографиями родителей находится на самой верхней полке платяного шкафа, и Алёна без особого труда вытаскивает ее, надеясь, что Марта пробудет со своей клиенткой достаточно долго, чтобы не пришлось посвящать ее в свои планы. Говорить о родителях с ней не хочется, особенно потому, что она снова начнет переживать и предложит помощь, смотря на нее то ли с сочувствием, то ли с жалостью.

Так, будто она бедная травмированная девочка, а не взрослая девушка, готовая принимать самостоятельные решения и отпускать гложущих ее призраков прошлого.

В коробке находятся фотографии со свадьбы родителей, фотографии ее маленькой — совсем еще грудной и несколько нелепой. Тут же ленточки, которые мама вплетала ей в косички на первое сентября в начальной школе. И Алёна перерывает всю коробку, даже залезает еще раз на самую верхнюю полку шкафа, рассчитывая, что пропустила еще одну коробку или не заметила что-нибудь выпавшее, но ничего папиного найти так и не удается.

Неужели Марта отдала все его вещи его племяннице? Быть такого не может.

Должно же было остаться хоть что-нибудь: портсигар, платок, любая памятная вещица, которую можно было бы держать как напоминание. Напоминание о том, что Алёна не сирота и никогда ей не была.

Только на верхней полке больше ничего нет, и ей приходится смириться. Алёна садится на пол, поджимает под себя ноги и взгляд цепляется за верхнюю фотографию, сделанную в ЗАГСе. Рука непроизвольно тянется к фотографии, и Алёна подносит ее ближе к лицу, рассматривая счастливые лица родителей. Мама, в белом платье с фатой, глядит на папу с таким неподдельным счастьем, он улыбается ей, надевая на ее палец кольцо, солидный и статный в своем строгом костюме, и гнетущая тоска давит на грудь так сильно, что даже слез нет.

— Ты бы подсказал, если бы был рядом, — себе под нос шепчет Алёна. — Вы бы оба знали, что мне делать.

Она закрывает коробку, убирает ее на место и закрывает за собой дверь в комнату Марты. Лишь фотографию родителей решает забрать с собой, потому что в памяти нет эпизодов, где они были бы настолько счастливы, как здесь.

Вечером в среду Димка сообщает, что уезжает куда-то с бабушкой на ближайшую неделю, причем, трижды подчеркивает, что это никак не связано с происходящим в школе, что вызывает некоторое странное беспокойство, конечно, но Алёна изо всех сил старается на этом не зацикливаться. Ей все равно нужно сосредоточиться на учебе, а в отсутствие лучшей подруги это будет намного проще сделать: никто не станет отвлекать на занятиях, а перерывы можно спокойно посвятить выполнению домашних заданий.

Лету Алёна не то чтобы избегает, та просто не попадается ей на глаза (но было бы странно, если бы попалась, потому что Алёна все перерывы сидит в кабинетах, листая учебники и не отрывая носа от конспектов). Оно, пожалуй, и к лучшему. Что-то внутри никак не хочет признавать необходимость разговора.

Потому, наверное, когда она в один из длинных получасовых перерывов сидит на подоконнике, перечитывая собственные записи, а Лета внезапно возникает прямо у нее перед носом, Алёна непроизвольно дергается.

— А, это всего лишь ты.

— А ты кого ждала? Лешего? — посмеивается Лета и встает рядом, прислонившись спиной к окну. — Ты мне не отвечаешь, и я решила пойти на отчаянные меры — выяснила, где у тебя следующее занятие.

Она улыбается криво — всего одним уголком губ, — но тяжело не признать, что даже так она выглядит весьма очаровательно, просто донельзя. Хотелось бы, чтобы во рту не пересыхало от одного взгляда на нее; но Димка, кажется права, потому что как иначе объяснить эти странные чувства, которые возникают всякий раз, стоит Лете оказаться рядом.

— Что читаешь? — спрашивает та, пока Алёна неприлично долго ее разглядывает, и заглядывает ей в тетрадь. — Могу тебе отдать прошлогодние ответы на тесты, кстати. Если найду, конечно, у меня дома настоящий бардак из книжек и записей.

Только теперь Алёна понимает, что даже банальное «привет» ей так и не сказала. Все смотрела и смотрела, но Лету это, кажется, совершенно не смущает.

— Ты как? Уже лучше себя чувствуешь?

— Я? — точно, она же болела. — Да, вполне. Решила серьезно взяться за учебу вот.

— Молодец какая, — хвалит ее Лета, улыбаясь чуть шире.

Чертовы глаза, чертова девушка. Что она с ней делает?

Алёна прочищает горло и старается улыбнуться в ответ.

— Прости, что не отвечала на твои сообщения. Я… Наверное, не видела… — с длинными паузами произносит и лезет в карман за телефоном, чтобы увидеть с десяток непрочитанных. Ого, Лета и правда ей писала. На самом деле весь день писала. — Прости, — еще раз зачем-то повторяет Алёна поднимая на нее взгляд.

— Не извиняйся, — Лета шутливо толкает ее плечом в плечо. — Ты же не специально. Я и не думала, что ты пытаешься играть со мной в «горячо-холодно».

А ты, думает Алёна.

Ты во что пытаешься играть?

Но вместо того, чтобы озвучить эти мысли, она вдруг предлагает:

— Может, нам стоит сходить куда-нибудь на выходных? В кафе, например, или еще куда-нибудь.

Лета расплывается в улыбке, и на мгновение почти удается поверить, что нет ни школы, ни пропавшей первокурсницы, ни странных подозрений — ничего, кроме этой улыбки.

— С удовольствием. Мы можем… — начинает она, но тут перед ними возникает Игорь (Алёна разве что не вздрагивает; неужели так сильно сосредоточила внимание на девушке рядом, что забыла об окружающих людях?) и бесцеремонно встревает в разговор.

— Мне долго еще тебя ждать?

— Я же просила дать мне пару минут.

И эта внезапная перемена в ее голосе, эта разница между тем, как она говорит с ней, и брошенной фразой Игорю, настолько поражают, что на лице у Алёны отчетливо выражается удивление.

— Твои пара минут закончились, — хмыкает он, сосредотачивая взгляд на Лете. Каким-то образом ему удается полностью игнорировать присутствие еще одного человека, находящегося совсем близко. — Или хочешь снова заявиться на десять минут после начала?

Он поддевает ее будто бы беззлобно, но на его лице нет и намека на улыбку, которая должна превратить все в шутку. Лета закатывает глаза и отмахивается от него, как от назойливой мухи.

— Иди, я догоню.

Игорь вместо ответа фыркает, но больше не спорит.

— Странный он какой-то, — замечает Алёна, как только он отходит на достаточное расстояние.

— Друзья детства всегда немного странные, — парирует Лета, смотря Игорю вслед. — Иногда я думаю, что мы бы перестали общаться, не живи я у него дома.

— Вы живете вместе?

— Мы много чего делаем вместе. Он почти заменил мне семью, — и тут она поворачивается с той же широкой улыбкой, которая была у нее на лице до вторжения Игоря, и продолжает совсем другим тоном: — Ты выберешь место или мне выбрать?

— Нам не обязательно встречаться в моем городе, ты же знаешь? — уточняет Алёна, и уголки ее губ непроизвольно ползут вверх.

— Не обязательно, — соглашается Лета. — Но я все равно живу не очень далеко. Поэтому выбор места за тобой.

А потом она делает то, чего Алёна никак не ожидает.

Она говорит:

— Ладно, не буду заставлять Игоря ждать. Он взбесится, если мы снова опоздаем.

И целует Алёну в щеку.

Мягко, осторожно. Но так, что по коже разливается тепло, и Алёна непроизвольно тянет пальцы к месту поцелуя, а Лета уже уходит. Оборачивается, чтобы помахать, и совершенно тупое чувство счастья затапливает с головой, унося из школьного коридора. Место поцелуя все еще хранит прикосновение ее губ, и Алёна отводит ладонь в сторону, тупо глядит на свои пальцы, все еще не веря, что девушка, которая ей так сильно нравится, девушка, которую она так неловко поцеловала, тоже к ней неравнодушна.

Одно это заставляет все внутри трепетать от сладкого, кружащего голову чувства, которое все еще страшно называть влюбленностью.

Нужно просто дать себе шанс, дать шанс им. Не портить все глупыми подозрениями и недомолвками. Теперь Алёна понимает это отчетливо: им нужно поговорить, она задаст все беспокоящие ее вопросы, а Лета на них ответит. Так ведь и поступают нормальные люди, правильно? Они разговаривают, они позволяют себе влюбляться и доверяют — или хотя бы пытаются доверять — новому человеку в своей жизни.

Правда в том, что ей безумно хочется почувствовать себя любимой. И сейчас она ощущает эту потребность как никогда сильно.

Остаток дня она проводит больше в своих мыслях, чем в учебе. За это бы стоит испытывать вину, но в голове нет ничего, кроме топящего ее счастья. Алёна несколько раз даже порывается написать Лете, но всякий раз одергивает себя. Не стоит быть излишне навязчивой, думает она. Все испортить можно не только отсутствием доверия, но и липкой приставучестью, которая мало кому приятна.

И все же из приятных мыслей о Лете вырывает давно знакомое лицо.

— А, Выстрякова, это ты, — небрежно бросает ей Волкодав, куда-то спешащая мимо как раз в тот момент, когда Алёна выходит из кабинета после последнего занятия на сегодня. — Мне тебя сегодня ждать?

Судя по ощущениям, ее окатывает ледяной водой с головы до ног. Легкости и безмятежности как не бывало.

— Точно, сегодня же пятница… — задумчиво тянет Алёна.

— Так ты придешь или нет? — нетерпеливо уточняет Волкодав, смотря на нее из-под бровей.

— Да, конечно, — тут же спохватывается Алёна, несколько неловко поправляя лямку сумки на плече. — Я же обещала, что не стану пропускать наши встречи.

Кажется, в ответ психологиня хмыкает, но звук до того тихий и короткий, что уже через мгновение Алёна сомневается, действительно ли его слышала или ей показалось.

— Тогда начнем минут на двадцать позже, чем в прошлый раз. У меня есть неотложное дело.

— Конечно, — лепечет Алёна, но ее слова остаются сказанными, видимо, для самой себя, потому что Волкодав уходит, громко стуча каблуками и совершенно не заботясь о том, какую реакцию может получить.

Алёна тяжело выдыхает и задирает голову, смотря в потолок.

— Вот дура, — злобно цедит себе под нос, а потом вливается в число спешащих куда-то будущих ведьм и ведьмаров.

Еще бы не дура. Так лепетать перед Волкодав, будто боится ее и ни за что не станет с ней спорить. Чувство собственной ничтожности давит так сильно, что треснуть бы саму себя, но Алёна старается подавить его в себе. Доходит до кабинета психологини и из чистого любопытства решает выглянуть из окна, выходящего во внутренний двор школы. Что-то подсказывает, что на самом деле нет у той никаких важных дел: покурить решила или выпить кофе с директрисой, а сама строит из себя важную шишку.

И правда — Алёна замечает стоящую за углом Волкодав, с удовольствием смакующую сигарету и точно не выглядящую так, как положено выглядеть кому-то с очень важными и срочными делами.

Удовлетворение от собственной правоты не приходит, как и злость никуда не испаряется. Алёна отворачивается от окна и решает подождать прямо здесь. Хоть двадцать минут, хоть полчаса. Это ведь ей нужно, а не Волкодав. Это она хочет разобраться в каше из чувств, мешающих ей жить. И дело не в психологине; дело в ней — в девочке, которая так сильно не хотела оставаться без родителей, что не смогла принять их уход из собственной жизни.

Признаться самой себе оказывается непросто. А еще почему-то обидно до слез, и Алёна стискивает зубы, чтобы не разрыдаться прямо здесь — в пустеющем коридоре перед кабинетом женщины, ненавидящей всех в этой школе. Ее не заботит, что подумают другие. Не заботит даже то, что может подумать о ней Волкодав.

Страшнее всего, оказывается, принять тот факт, что она все еще безумно любит маму, а не злится на нее, как привыкла считать за последние годы.

До возвращения Волкодав Алёна успевает тихо выплакать те немногие слезы, что скопились за последнее время. Успевает взять себя в руки и вытереть влагу с лица так, что ничего не выдает в ней ту слабость, которая сидит глубоко внутри и никак не хочет уходить.

Может, Алёне и не нужно, чтобы эта слабость ушла.

Может, Алёне нужно всего лишь понять, что эта слабость делает ее живой.

Она не смотрит на время и намеренно решает не засекать, как долго сидит одна в опустевшем коридоре. На этаже тихо, никаких шагов или звучащих вдалеке голосов. Вечер пятницы любая в этой школе предпочтет провести как можно дальше от кабинета Волкодав.

И все же Алёна здесь.

Сидит, ждет чего-то. Не просто появления женщины с тяжелым взглядом и непростым характером, а какой-то новой страницы в книге собственной жизни. Следующей главы, именуемой исцелением или хотя бы принятием. Для начала.

Наконец со стороны лестницы раздается гулкий цокот каблуков — раз, два, раз, два, — и нет никаких сомнений в том, кто именно приближается к кабинету.

— Признаться, не думала, что ты дождешься, — произносит Волкодав, вставляя ключ в замок. На ее темном пальто виднеются капли воды, но их так мало, что вряд ли дождь на улице был сильным, пока она там находилась. — Ты меня поражаешь все больше.

Она распахивает дверь перед Алёной и не заходит первая. Наверное, это какой-то психологический тест или трюк, но думать об этом не хочется, поэтому Алёна молча кивает в знак благодарности и заходит в кабинет первая.

Никакого разговора о погоде или об учебе не следует. Волкодав снимает пальто и переобувается, а Алёна оставляет сумку на полку и усаживается в кресло. Помещение не кажется таким уж враждебным, как в прошлые визиты. И все же здесь не хватает чего-то личного. Каких-нибудь фотографий семьи в рамках, плюшевой игрушки или какой-то мелочи, подаренной любимым человеком — чего-то такого, что могло бы рассказать хоть немного об обитательнице этого кабинета как о человеке, а не как о суровой профессионалке своего дела.

Может, именно поэтому никакого уюта здесь и не ощущается.

Волкодав занимает свое место за рабочим столом, раскрывает ежедневник и берет ручку — одну из абсолютно одинаковых в стаканчике. Ее цепкий взгляд впивается в Алёну, отчего инстинктивно хочется отвернуться.

— О чем бы ты хотела поговорить сегодня?

Если бы у Волкодав были когти, она бы вцепилась ими прямо в мозг. Но когтей у нее нет точно так же, как нет и каких-либо способностей к ведьмовству (этот факт звучит в мыслях голосом Димки почему-то), и Алёна напоминает себе, что серьезность, присущая сидящей напротив женщине, не делает ее врагом. В это было бы проще поверить, умей та улыбаться; только никакой улыбкой и не пахнет, выражение лица Волкодав все такое же сосредоточенно-напыщенное.

Алёна зажимает ладони между коленями и с трудом находит нужные слова.

— О маме.

И после непродолжительной паузы добавляет:

— Правда в том, что я ужасно на нее злюсь.

— Я всегда знала, что все, что делают мои родители, важно для Плеяды и для их ковенов, — произносит Алёна несколько устало и переводит взгляд на окно, за которым стремительно вечереет. — Со мной с детства часто оставалась тетя, и я ей очень благодарна за многое. Особенно за то, что она полностью изменила своим привычкам, когда взяла меня к себе жить после их исчезновения.

Волкодав что-то записывает, шелестит листами, но Алёна не оборачивается. Лишь делает глубокий вдох и прикрывает глаза.

— Мне было четырнадцать, — продолжает она, и что-то внутри находит болезненный отклик. — Только-только наступила зима, и снег еще постоянно таял. Нужно было готовиться к экзаменам, но все мои мысли были заняты будущим. Мысленно я уже училась здесь, среди себе подобных. Папа всегда говорил, что надо иметь хорошую базу, что недостаточно родиться с силами и быть безграмотной в мире людей. Помню, той зимой он тоже ворчал, что я слишком много времени провожу в своих мечтах о том, как бы побыстрее стать ведьмой, а не зубрю алгебру и физику. Не знаю, почему я тогда решила сдавать именно физику. Наверное, потому что папе всегда она нравилась, а мне хотелось проводить больше времени с ним и мамой, а не за учебниками.

— Что произошло в тот год?

Голос Волкодав — холодный, но при этом спокойный — заставляет открыть глаза и вернуться в реальность. Ей давно не четырнадцать, учебники физики пылятся где-то дома, а папа уже не прочитает нотацию о важности общего образования для каждого, даже самой одаренной ведьмы.

— Они не вернулись, — коротко отвечает Алёна.

Вот так просто.

Эти мысли так давили, так сковывали, а сейчас, произнеся их вслух, она понимает, что произошедшее настолько просто, насколько это вообще возможно.

— Они бросили тебя на тетю и решили начать новую жизнь отдельно?

— Нет. То есть, — поправляется Алёна, — я не знаю, никто не знает. Даже Марта, хотя я столько раз у нее спрашивала. Не думаю, что они бы бросили меня, не сказав ничего. Да и я бы поняла, если бы они захотели пожить отдельно. В конце концов, они часто отлучались по специальным заданиям Плеяды, и в том, что я периодически оставалась с Мартой, не было ничего необычного. Но они… Они пропали.

Эти слова даются несколько труднее, чем предыдущие.

— Марта считает, что мама мертва.

Они пересекаются взглядами, и Волкодав складывает руки в замок перед собой.

— А ты что считаешь?

Алёна пожимает плечами. Как объяснить все, что происходило с ней на протяжении этих лет? Целых пять лет, во время которых она перепробовала все, но так и не смогла смириться. Казалось бы — что может быть проще? Всего-то и нужно, что принять реальность.

Принять тот факт, что она больше не увидит родителей.

— Я не знаю, — наконец произносит Алёна.

Слова после этого будто бы заканчиваются.

Волкодав разрывает их зрительный контакт первая. Листает страницы назад, что-то дописывает, потом пролистывает вперед и останавливается взглядом на одной из строчек.

— Ты сказала, что твои родители часто уезжали. Надолго?

— По-разному, но не дольше, чем на пару недель. Мама говорила, что без меня ей тоскливо, — и от этой мысли на лице появляется тонкая улыбка. — Наверное, поэтому тетя и решила, что она умерла. Она говорит, мама не смогла бы спокойно жить, не зная, что творится с ее единственной дочерью.

— А твой отец?

— Папа… он…

Она облизывает губы, а потом переводит взгляд на психологиню, смотрящую так внимательно, будто пытается залезть к ней в голову и вытащить ответы прям оттуда. Ощущения неприятные, но дело вряд ли в ее взгляде.

— Папа часто брался за дополнительные задания во время основных. Меня они особо не посвящали в свою работу. Только знаю, что мама помогала разыскивать потерянных ведьм, украденных детей и все в таком роде, а папа восстанавливал справедливость, — на последних двух словах Алёна делает кавычки в воздухе. — Он не любил говорить о своей работе, и мама тоже была не в восторге от того, чем он занимается. Поэтому они часто разделялись, даже если отправлялись куда-то вместе.

Волкодав ничего не записывает.

И это осознание почему-то вдруг уязвляет. Неужели она рассказывает слишком много подробностей? Может, все это совсем неважно, и не стоило вообще вспоминать об этом. Волкодав даже к ручке не притрагивается. Так и сидит — чуть склонив голову набок, смотрит внимательно и держит ладони сцепленными в замок.

— Папа звонил за три дня до того, как они должны были вернуться, — продолжает Алёна, стараясь отогнать навязчивые мысли. — Сказал, что они разделились и договорились встретиться уже дома. Он вел себя… странно.

— В каком смысле странно?

Опять этот взгляд. Во рту пересыхает, и предложи психологиня сейчас чашку чая или стакан воды, Алёна не отказалась бы. Но кулера в кабинете нет, как и чайника. Спросить она почему-то не решается, лишь облизывает губы и отводит взгляд в сторону. Смотрит на стену за спиной собеседницы.

— Если ты не готова это обсуждать…

— Я готова, — резко обрывает ее Алёна. — Я же сказала, что хочу со всем разобраться и двигаться дальше.

Слова звучат непривычно резко, но Волкодав ее никак не одергивает, и это вызывает внезапный приступ чувства вины.

— Извините, Мария Андреевна, — лепечет Алёна уже тише. — Я не должна так с вами разговаривать.

Вместо едкого комментария или самодовольной улыбки Волкодав только коротко кивает, давая понять, что извинения приняты, а потом делает ладонью жест, без слов напоминая продолжать начатый рассказ.

— Простите, — зачем-то еще раз повторяет Алёна.

— Лучше вернемся к звонку твоего отца. Как выражалась эта странность, о которой ты упомянула? — спрашивает Волкодав, полностью игнорируя извинения. Хочется надеяться, что это не потому, что она затаила обиду, а совсем наоборот — потому что посчитала это частью своей работы.

— Да, папа… — несколько сбивчиво отзывается Алёна и не замечает, как начинает крутить в руках резинку для волос, до этого болтающуюся на запястье на манер браслета. — Он всегда звонил мне с работы, сколько я себя помню. Для него не существовало ничего трудного или невыполнимого, он всегда возвращался с улыбкой и обещал быстренько справиться и вернуться. А тогда он был взволнован. Знаете, с таким уставшим голосом, как будто не спал почти неделю. И еще он сказал, что скучает и жалеет, что не обнял меня напоследок. Вот это слово — напоследок — оно мне тогда и показалось странным. Понимаете, он никогда его не употреблял.

Волкодав хмурится, что-то записывает, а Алёна опускает взгляд на свои руки и надевает резинку обратно на запястье. Закидывает ногу на ногу и руки складывает в замок на манер сидящей напротив нее женщины.

— И что ты испытала во время того разговора?

— Не знаю.

— Алёна, — с нажимом произносит Волкодав, но взгляда не отрывает от своих записей, и оно даже к лучшему, потому что иначе Алёне бы захотелось исчезнуть, вжавшись в кресло, — очень важно, чтобы ты постаралась назвать эмоцию. Так тебе будет проще ее принять, а значит, и справиться с ней.

Звучит все так складно и просто.

Вот бы и чувства внутри можно было так же легко упорядочить, как строчки в ежедневнике психологини.

Алёна пытается зачем-то заглянуть в записи и пристыженно отводит взгляд в сторону, когда понимает, что ее поймали за этим занятием.

— Я чувствовала… — тянет она, пытаясь отвлечь Волкодав, — как будто он мне не доверяет. Как будто у них там что-то произошло, но я недостаточно взрослая, чтобы он рассказал мне, что случилось.

— Тебя это обидело?

— А вас бы нет?

Вместо ответа Волкодав загадочно хмыкает, уголки ее губ чуть заметно ползут наверх.

— Не обо мне речь, Алёна. Мы говорим о тебе.

Алёна фыркает.

Конечно, блядь, обидело, хочется выплюнуть ей. Бросить со всей горечью, что накопилась. Со всем негодованием, которое она испытывала тогда, когда папа попросил к телефону Марту, а та закрыла дверь перед ее носом, требуя не подслушивать. Со всей болью, что она испытывала снова и снова, ожидая возвращения родителей. И даже с чувством опустошенности, которое ждало ее на поминках родителей, чьи трупы так и не были найдены, но все вокруг все равно почему-то продолжали считать их мертвыми.

Слезы наворачиваются на глаза непроизвольно, она утирает их тыльной стороной ладони и старается не давать им волю еще больше. Достаточно того, что она плачет в присутствии женщины, которой не знакомы эмпатия, доброта и понимание.

Достаточно того, что папа, вероятно, знал, что больше никогда ее не увидит, но все же позвонил.

В отличие от мамы, которая не оставила после себя даже четкого местоположения.

Которая не оставила ничего, кроме пустоты и способности к трансам, из-за которых больше вопросов и трудностей, чем было когда-либо раньше.

Слез становится все больше, Алёна усиленно трет глаза, почти до темных пятен, но это никак не помогает успокоиться. А потом она замечает небольшое движение со стороны психологини. Волкодав выдвигает нижний ящик стола и ставит перед ней картонную коробку с салфетками.

— Не держи в себе.

И голос ее не звучит мягче, в словах нет какой-то особенной доброты или заботы, но, пересекаясь с ней взглядом, Алёна понимает, что это крохотное проявление участия стоит женщине не маленьких усилий. Она вытаскивает пару салфеток, бормочет:

— Спасибо.

А потом все же позволяет себе всхлипнуть, прикрывая лицо бумажным платком, как будто он сможет отгородить ее от целого мира и сделать момент ее слабости не таким жалким и позорным.

Волкодав снова ничего не отвечает, но Алёна и не ждет от нее никакого ответа. Достаточно этого небольшого жеста, формирующего тонкую нить доверия.

Требуется какое-то время, чтобы выплакаться, но Волкодав ее не торопит, и уже за одно это Алёна ей благодарна. Она мнет салфетки в руках и не сразу, но все же поднимает взгляд на психологиню.

— Да, меня это обидело, — говорит она, и на лице Волкодав проскальзывает удивление, которое она тут же подавляет. — Я всегда думала, что буду как они — работать над сложными заданиями, стану важной для своего ковена. И да, вы скажете, что это глупо, — она шмыгает носом, но продолжает, — и, наверное, будете правы. Но я так хотела быть как они, я так к ним тянулась, а папа просто сказал, что все будет хорошо и что ему нужно поговорить с Мартой, пока есть время.

Она делает паузу, ждет, что Волкодав что-то спросит, но та молчит. Алёна не замечает, как принимается то сминать, то расправлять салфетки.

— Если он знал, что может не вернуться, почему говорил с Мартой? Почему он выбрал чужую ему женщину, а не свою единственную дочь?

— Боюсь, мы никогда этого не узнаем, — абсолютно ровно отвечает психологиня.

В дверь кто-то стучит, причем настолько настойчиво, что это несколько удивляет. Конечно, в школе остаются сотрудники даже после того, как все обучающиеся уходят. Но разве в вечер пятницы им не нужно быть где-то со своими семьями?

Волкодав подчеркнуто игнорирует стук, но он повторяется снова.

— Я занята! — почти рявкает она, и от раздраженных интонаций в ее голосе становится неуютно. Алёна косится на нее и замечает выражение неудовольствия на лице женщины, когда в дверь повторно стучат.

— Может, это важно. Я могу подождать.

Волкодав встает из-за стола, и из соседнего кабинета, сопряженного с основным, раздается звук открывающегося замка, а потом ее резкий голос:

— Я же просила не прерывать меня, когда я работаю. Особенно, когда я провожу сессию.

— Мария Андреевна, тут такое дело…

Тихий голос ассистентки почти смолкает, и Алёна решает не прислушиваться. Вместо этого еще раз шмыгает носом и утирает лицо. Мусорное ведро приходится поискать, но ей это удается, и смятые измученные салфетки отправляются туда. Выглядит она сейчас, наверное, не лучше этих салфеток.

— Зайди ко мне через полчаса, Саша, — уже спокойнее произносит Волкодав, закрывает дверь и возвращается в кабинет.

Алёна встречается с ней взглядом и несколько неловко улыбается. Она ждет, что сейчас психологиня спросит, как она себя чувствует. Уточнит, могут ли они продолжить, но ничего подобного та не говорит. Как будто Алёне показалось, что она разглядела в женщине человечность.

Волкодав возвращается на свое место, закидывает ногу на ногу и напрямую спрашивает:

— И все же ты сказала, что злишься именно на маму. Почему не на них обоих?

Действительно — почему?

Алёна никогда не задавала себе этот вопрос. Никогда даже на секунду не задумывалась, о том, что в произошедшем стоит винить их обоих. Для нее ситуация всегда была простой донельзя.

— Она не попрощалась, — коротко отзывается она.

Ручка скользит по белой бумаге ежедневника, но на этот раз она решает не заглядывать туда. Какая разница, что там про нее пишет Волкодав? Может писать все, что ей вздумается. Алёна отворачивается и почти с облегчением замечает, что слез больше нет.

— Только поэтому?

— Еще потому, что она не сказала мне о своих способностях, — добавляет вдруг, но решает не углубляться. Сначала нужно самой разобраться с трансом, а потом посвящать окружающих в то, что она может или не может делать. — Знаете, скольких психологов мне пришлось обойти после ее исчезновения? Именно ее, не папиного. Я не разговаривала ни с кем неделю, когда они не вернулись. Прогуливала школу, в итоге меня отправили к психиатру, когда документы о смерти родителей были готовы и прошли поминки. Ненавижу психиатров. Ненавижу то, через что она заставила меня пройти.

И речь уже не о маме.

Точнее не только о маме.

Перед глазами встает лицо Марты — участливой, обеспокоенной и старающейся выудить из нее хотя бы несколько слов. Как же она тогда ее раздражала. С не заканчивающимися вопросами, с дурацкими уговорами, что нужно пойти в школу, что скоро экзамены, что нужно продолжать жить.

Эти воспоминания настолько живы, что Алёне хочется от них не просто отмахнуться. Ей хочется избавиться от них. Вычеркнуть из своей памяти, оставить жирные черные пятна на их месте.

Забыть.

Обратить все в пыль, как ее семья обратилась в нее в ту злополучную зиму.

— Нам нужно заканчивать, — подсказывает Волкодав, и Алёна тупо кивает. — Я буду рада, если ты подумаешь над моим вопросом еще раз до нашей следующей встречи. Попробуешь?

Алёна кивает еще раз, смотря куда-то в сторону, хотя прекрасно знает, что ни за что не станет мысленно возвращаться в то время. Честно говоря, она теперь вообще сомневается, что вернется в этот кабинет в следующую пятницу.

Но она поднимается из кресла, закидывает сумку на плечо и цедит:

— Хорошего вечера, Мария Андреевна.

— До свидания.

Домой идти не хочется. Идти вообще никуда не хочется. Сесть бы и тупо сидеть.

Так она и поступает, выйдя во двор школы и опустившись на одну из лавочек.

Слово «свидание» все еще кажется несколько странным, пока она ищет по картам то самое кафе, про которое написала Лета, предлагая выпить лучший чай в городе в тихом и атмосферном месте. Но именно это слово и употребила Лета, позвав Алёну на встречу.

Внутри все трепещет от предвкушения, сердце как будто бы бьется с каждым шагом все сильнее — и это дурацкое чувство влюбленности, над которым Алёна привыкла иронично посмеиваться в последние месяцы, снова приносит с собой счастье, а не стыд и ощущение, будто она какая-то наивная, слабая и не такая.

Лета вообще вызывает исключительно положительные ассоциации; наверное, поэтому Алёна и согласилась вопреки всем своим опасениям, что именно она может являться той, из-за кого пропала Агата.

Дверца в кафе отказывается старой и несколько скрипучей, но Алёна с легкостью находит ее в конце улицы, недалеко от тупика, и приятная мелодия колокольчика разливается по помещению, стоит ей перешагнуть порог. Лета замечает ее появление и высоко поднимает руку, чтобы привлечь внимание. От ее широкой улыбки становится почти ощутимо теплее, и Алёна обходит близко расставленные столики, пытаясь протиснуться почти что в угол небольшого, но хорошо освещенного пространства.

Погода на улице сегодня крайне изменчивая, и солнце то появляется, то исчезает. Но темные дубовые столы и стулья не создают гнетущую атмосферу в кафе. Все дело в фонариках, висящих четко над каждым столом, и в тепло-желтых гирляндах, создающих впечатление, будто бы посетители кафе попали в какое-то сказочное логово фей, озаряющих окружающий мир огоньками и сладкими запахами.

— Я уже начала беспокоиться, что ты заблудилась, — замечает Лета, поднимаясь со стула, чтобы обнять подошедшую Алёну и целует ее в щеку чуть дольше, чем просто ради приветствия.

— Знаешь, я была к этому близка, — отзывается Алёна и несколько неловко улыбается, не зная, как правильно реагировать на поцелуй. Пальто оказывается на вешалке, она возвращается к столику и садится напротив Леты; их коленки почти соприкасаются из-за небольшого пространства. — Надеюсь, тебе не пришлось меня долго ждать?

— Об этом даже не беспокойся, я все равно была кое-кем занята.

Лета многозначительно скашивает взгляд на телефон, а потом блокирует экран и откладывает его в сторону.

— Игорь в последнее время стал невыносимым, — поясняет она. — То не разговаривает со мной по несколько дней, то цепляется по пустякам. Даже Макс его обычно так сильно не раздражает, как я.

— Макс? — непонимающе уточняет Алёна, изучая небольшое картонное меню, сшитое темно-коричневыми нитками.

— Его младший брат. Через год будет поступать в школу, хотя мне кажется, он мог бы и этой осенью попробовать. Очень талантливый парень, но замкнутый. Игорь поэтому и бесится, что его брат не хочет хвастаться своими знаниями и зовет их посредственными, — она заглядывает в меню и указывает кофейным ногтем на одну из строчек. — Попробуй этот. Он просто потрясающий.

— «Ведьмино зелье», — читает Алёна название и давит короткий смешок. — Самое то.

— Мне еще нравится «Гоблинский завтрак», но они поменяли рецепт. Теперь послевкусие не горькое, а какое-то приторно-кислое. А вот «Ведьмино зелье» последние пять лет готовят безукоризненно, за него я ручаюсь.

— Что ж, положусь тогда на твой вкус.

Они обмениваются улыбками, и Лета привлекает внимание официантки — миловидной женщины среднего возраста с раскрасневшимися щеками и торчащими небольшими кудряшками из-под чепчика.

— Два «Ведьминых зелья» и творожные кольца, пожалуйста, — произносит Лета и подмигивает Алёне, обращаясь уже к ней. — У тебя же нет аллергии или какой-нибудь дурацкой диеты, которая портит все самое вкусное в жизни?

Вместо ответа та мотает головой; и совершенно не слушает, что говорит официантка и что Лета ей отвечает.

Впервые за долгое время ей хочется, чтобы это была не просто встреча, а самое настоящее свидание. Хочется флиртовать с девушкой, сидящей напротив, слушать ее истории и смеяться над не всегда уместными шутками.

Впервые за долгое время ей хорошо в компании другой девушки, и в этом нет ничего платонического.

— Так о чем мы говорили? — спрашивает Лета, когда миловидная официантка удаляется, оставив их предоставленными друг другу.

— Ты говорила про Макса.

— Точно. Знаешь, он мне почти как брат. Не могу сказать того же про Игоря, хотя за ним тоже иногда нужно приглядывать. Мне иногда кажется, что он не видит границ и может вляпаться в неприятности, если вовремя не треснуть ему по голове.

— Чем-то напоминает наши отношения с Димкой. — поддерживает Алёна.

— Поверь, у Димки с Игорем мало общего, — отмахивается Лета. — А у тебя есть брат или сестра?

— Нет, я единственный ребенок в семье.

— Как и я, получается, — хмыкает Лета, отводя взгляд в сторону. — Но у меня есть Кипарские, так что можно считать их моей второй семьей. Или первой, если учитывать тот факт, что папа фактически отказался от меня, решив, что я вступила в какую-то секту или еще хуже. Он не верит в то, что мама была ведьмой, — поясняет она, заметив непонимание во взгляде Алёны. — Не верит, кстати, и в то, что я такая же. В последний раз, когда мы виделись, он вообще предложил отказаться от всех подобных глупостей и пойти в юридический колледж, раз уж я так не хочу идти в десятый класс.

— И ты не пошла, — подсказывает Алёна.

— Разве можно отказаться от своего наследия ради дурацкого юридического колледжа?

Можно, думает Алёна.

Не то чтобы она знала лично тех, кто отказывался от обучения, а затем и почти полностью от своих сил, но такие случаи встречались. Папина племянница тому пример. Называть ее двоюродной сестрой всегда казалось каким-то неправильным; может, все дело в том, что они никогда не были знакомы. Или в том, что она на десять лет старше Алёны.

Но, если она правильно помнит, Яна никогда не изучала ведьмовство и абсолютно добровольно отказалась от возможностей, которые открылись бы перед ней, поступи она в школу, как того требовало ее наследие.

Интересно, что теперь ждет ее детей?

— Не могу представить себе жизнь без сил, — признается Алёна.

— Хорошо, что нам и не нужно представлять ее, верно?

Лета заправляет прядь волос за ухо и глядит на нее так внимательно, что Алёна моментально забывает про папину племянницу, про престранные размышления о серости обыденности жизни людей.

— Я рада, что ты позвала меня сюда, — искренне произносит она и кладет руку на стол, протянув ладонь к Лете.

Той намекать дважды не приходится; она сжимает пальцы Алёны своими мягко и улыбается тепло-тепло, наполняя светом и кафе, и весь этот день.

— Правда? А то я начала думать, что надоела тебе, раз ты меня избегаешь.

— Значит, ты все же не так легко к этому относишься, как пыталась меня убедить? — уточняет Алёна осторожно, на ее лице, пожалуй, слишком заметна вина.

Лета пожимает плечами, но все еще улыбается. И это хороший знак, как и то, что она все еще держит Алёну за руку и лишь пододвигает их ладони чуть дальше по столу, когда официантка приносит две большие чашки дымящегося чая.

— Иногда я делаю вид, что меня что-то не беспокоит, но внутри меня настоящая буря, — признается Лета. — Вроде защитного механизма после той истории с папой. Не подумай, я не виню его: людям бывает непросто принять, что прямо у них под носом находится целый мир из ведьм, духов и всевозможных тварей. Просто… мне хотелось бы от него чуть больше сочувствия и понимания.

Внимание Алёны привлекают многочисленные кольца на руках Леты. Особенно те, что на правой. Их пальцы переплетаются, Лета ласково касается ее кожи, будто играет с ней. И колец так много, но не одно из них не кажется тяжеловесным или холодным. Все дело, думает она, в том, что руки у Леты теплые.

Совсем как июльское солнце, до которого еще так долго.

Совсем как ароматный горячий чай, стоящий рядом с ними.

— Я не избегала тебя, — признается Алёна, подтягивает чашку ближе к себе. — Вернее избегала, но не потому, что ты мне надоела или я передумала с тобой общаться. Все дело в том…

Она делает паузу, тяжело вздыхает, отводя взгляд в сторону. Лета не торопит, и только благодаря этому, наверное, следующие слова даются Алёне чуть легче, чем должны были.

— Так получилось, что мы с Димкой видели тебя у школьных ворот — всю мокрую и с ботинком в руках, и я подумала…

— Что это я виновата в пропаже Агаты, — договаривает Лета, перехватывая ее взгляд. Уголок ее губ чуть приподнимается, она сжимает ладонь Алёны в своей чуть крепче, а затем вдруг целует теплую кожу на тыльной стороне, чем застает ту врасплох. — Я бы тоже на твоем месте так решила.

Они перестают держаться за руки, но Алёна все еще чувствует прикосновение чужих губ, как печать, и переводит взгляд с чужого лица на свою руку и обратно.

Лета тем временем пальцами зачесывает волосы назад и откидывается на спинку стула. Народу в кафе становится все больше, пространство сжимается, но это почти не мешает им разговаривать.

— Я действительно ходила к озерам, — признается Лета. — Решила, что смогу узнать что-нибудь важное, если пойду одна и занырну вглубь. Самонадеянно ли это? Однозначно. Имею ли я отношение к исчезновению Агаты? Нет.

— И что же ты искала?

— Зацепку. Что-то такое, что поможет продвинуться в поисках. Большую часть пропавших находят в первые сорок восемь часов, а потом… — она поджимает губы и многозначительно вскидывает брови. — Знаю, это не мое дело, но я действительно хочу помочь в поисках.

Алёна обхватывает горячую чашку двумя руками, ягодный запах, исходящий от чая, заигрывает с обонянием, но она решает подождать еще немного, пока напиток не остынет хоть немного.

— Извини, что раньше не спросила у тебя, — несколько смущенно произносит она, поднимая взгляд на Лету. — Я знала, что нужно спросить напрямую, а не делать выводы, но все никак не могла собраться и…

— Тебе не за что извиняться. Поверь, на твоем месте любая бы решила, что увидела нечто такое, чего не должна была видеть. Но можешь не беспокоиться, — Лета игриво подмигивает, — убивать тебя я не планирую. Может, лучше женюсь.

Шутка простая, шутка откровенно глупая, но Алёна все равно над ней смеется.

Дышать становится заметно легче; время вообще начинает бежать быстрее после этого разговора. Они пьют чай, народу в кафе становится еще больше, и Лета рассказывает о том, что это было излюбленное место ее мамы, куда они всегда приходили вместе, пока ее не стало.

— А после ее смерти как-то и повода сюда прийти не было, — признается Лета и откусывает от творожного кольца.

— Ты скучаешь по ней?

— Не так часто, как это было раньше. В конце концов, мне было семнадцать, когда она умерла. С тех пор прошло много лет.

Интересно, думает Алёна, сколько лет должно пройти в ее случае, чтобы она перестала испытывать такую жгучую обиду на свою маму. И тут же мысленно поправляется: ее родители могут быть живы. Ее родители определенно точно живы и однажды обязательно вернутся домой.

— Прости, что затронула эту тему, — произносит Алёна несколько запоздало. — Не хотела навевать на тебя грустные воспоминания.

— Все в порядке, — тут же отзывается Лета. — А вот ты выглядишь и правда грустной. Неужели дело в моей истории?

— Я просто вспомнила о своих родителях, и что-то задумалась, — она пожимает плечами и принимается размешивать ложечкой ягоды, лежащие на дне чашки. — Они пропали без вести несколько лет назад, и я вроде как пытаюсь двигаться дальше. Даже согласилась ходить на сессии к Марии Андреевне.

— К Волкодав? А со стороны не скажешь, что ты такая смелая. Надо же — добровольно согласиться сидеть с этой горгоной в замкнутом пространстве.

— Просто не хочу жить прошлым, — отмахивается Алёна, явно пропустив мимо ушел слова о смелости. — Стараюсь дать себе шанс быть счастливее. Вот и с тобой решила поговорить, чтобы не было никаких недомолвок.

— Думаешь, со мной ты могла бы быть счастливее? — вдруг спрашивает Лета, чуть склонив голову набок, и щерится как довольная кошка.

Ее завораживающие глаза заглядывают в самую душу, она почти шарится в мозгу Алёны, и та точно пропускает вдох или пару, облизывает губы и кивает, не отводя взгляд в сторону.

— Мне хочется в это верить.

Улыбка на губах Леты становится только шире.

— Такой ответ меня устраивает. Было бы обидно получить другой на таком хорошем свидании.

— Значит, это свидание?

— А что бы тебе хотелось?

Алёна улыбается в ответ, смущенно скашивает взгляд куда-то в сторону, а потом все же отвечает:

— Меня устраивает свидание.

— Уверена? — игриво уточняет Лета.

— Уверена.

— Хорошо.

Погода становится будто бы намного лучше, когда они выходят из кафе и останавливаются, чтобы осмотреться. Лета говорит:

— У тебя кое-что в волосах, — и тянется, чтобы убрать это.

— Что там? — уточняет Алёна.

— Солнечный зайчик, — отвечает Лета, зарываясь пальцами в ее волосы, и мягко притягивает к себе для поцелуя.

Все внутри подскакивает и резко падает с огромной высоты.

Они целуются медленно, и Алёна закрывает глаза, прижимаясь как можно ближе к Лете. Этот поцелуй получается мало похожим на предыдущий — импульсивный, порывистый и несколько неловкий. В этот раз они целуются совершенно иначе: мягче, глубже и с языком. Тихое причмокивание получается случайным, и Алёна смеется, прервав поцелуй, чувствует на губах теплое дыхание Леты и прижимается своими губами к ее рту обратно.

Весеннее солнце греет значительно лучше, а поцелуи с самой прекрасной девушкой в мире прекращать абсолютно не хочется. Лета переплетает их пальцы и выдыхает почти что Алёне в рот:

— Я успела забыть, как приятно тебя целовать.

Ее голос звучит тихим шепотом, и от него перехватывает дыхание.

— Обещай, что мы еще поцелуемся, — просит Алёна быстрее, чем успевает осознать, насколько наивно звучит эта просьба.

— И не один раз.

Лета довольно улыбается, тянет ее за собой; и во всем городе нет никого счастливее. Алёна цепляется за каждое мгновение, стараясь впитать его, запомнить как можно подробнее и не отпускать. Что-то внутри никак не может поверить в реальность происходящего, и приходится щелкать себя по носу, напоминая снова и снова, что стоит позволить себе.

Стоит отдаться моменту, а не погружаться в старые раны.

Те самые, что почти не дают о себе знать, когда Лета держит ее за руку, рассказывает о чем угодно и смотрит на нее так, что Алёна чувствует себя не одной из многих, а единственной.

Домой она возвращается под вечер, улыбка прилипает к губам намертво, и Алёна совершенно не заботится о том, что скажет тетя, когда шумно захлопывает за собой дверь, скидывает ботинки и вешает куртку на крючок.

— Я дома! — кричит на всю квартиру, и Марта выглядывает из кухни в заляпанном фартуке и с полотенцем в руках. — Что готовишь?

— Рыбу с подливой, но она никак не удается. Ты же соврешь мне, что все было безумно вкусно, если она не получится? — спрашивает Марта и замечает мечтательное выражение лица племянницы.

— Конечно. Даже съем всю порцию. У тебя всегда все получается вкусно, — уверяет Алёна и чмокает ее в щеку.

— Давно ты не возвращалась домой такой счастливой.

— Ну Марта!

— А что я такого сказала? Это обычное наблюдение. К твоему сведению, я бы хотела видеть тебя чаще в таком приподнятом настроении. Тебе идет быть счастливой.

— Только не проси меня рассказывать все в мельчайших подробностях, — умоляюще просит Алёна.

— Не буду. Но если вдруг тебе захочется поделиться…

— Марта!

— Поняла-поняла, возвращаюсь к рыбе.

Обещание она, конечно, не сдержит, но сейчас Алёна об этом не беспокоится. Сейчас ей хочется парить от счастья. Она закрывает за собой дверь в свою комнату, прижимается спиной к двери и чувствует себя так хорошо, как и правда давно не чувствовала.

Она нравится девушке, которая нравится ей.

Они были на потрясающем свидании.

И, что самое главное, Лета не имеет никакого отношения к пропавшей первокурснице.

Все это звучит достаточно хорошо, чтобы позволить себе быть счастливой. Чтобы позволить себе мысленно кружить в фантазиях и надеждах.

Голос у Димки заспанный, когда она снимает трубку, но Алёна просто не может не поделиться с ней всем случившемся.

— Я только что вернулась со свидания с Летой, — говорит она, укладываясь на кровать, и мечтательно смотрит в потолок, прижимая телефон к уху.

— Мне нужны все мельчайшие подробности, — Димка тут же приободряется и, судя по звукам на фоне, вылезает из кучи одеял и садится. — Абсолютно все детали. Вы целовались? Вы теперь встречаетесь? А как же тот случай в лесу?

Подруга задает вопрос за вопросом, Марта гремит посудой на кухне, кошка настойчиво скребется в дверь. А телефон в руке вибрирует, оповещая о новом сообщении, от которого хочется пищать, но Алёна сдерживается.

«Нам нужно обязательно повторить это свидание».

И следом:

«Особенно поцелуи».

Когда Марта сказала, что знает кого-то, кто сможет помочь Алёне разобраться со всей этой истории с трансами, ей в голову приходило много разных мыслей. Некоторые из них даже включали в себя всевозможные заговоры и общение с городскими бесами, прячущимися по подвалам многоэтажек. Должны же такие быть, правильно? Они-то уж точно разбираются в видениях, трансах и снах намного лучше, чем школьные преподаватели.

Но среди них не было ни одной о том, что впервые они встретятся рядом с озерами-близнецами.

Она-то наивно думала, что они пообщаются с милой старушкой на кухне у себя дома, будут пить травяной чай Марты и рассуждать о том, как теперь быть с новыми талантами, полученным в наследство от мамы.

С самого утра все начинается совсем не так, как рисовало не очень богатое воображение Алёны.

— Ты же не забыла, что у тебя сегодня встреча с Владыкой? — спрашивает Марта, заглядывая в ее комнату, пока Алёна еще валяется в кровати, листая всякую бесполезную всячину в телефоне.

— Нет, не забыла, — отвечает она на автомате, а потом переспрашивает, откладывая телефон. — Погоди, как ты сказала? «Владыка»? Это что за кличка из две тысячи десятого?

— Очень смешно, Алёна, — журит ее Марта и подпирает плечом дверной косяк. — Владыка иного сознания, между прочим, весьма уважаемый ученый, и если ты будешь так смеяться, то сомневаюсь, что мои связи убедят его тебе помогать.

— Ученый со странной кличкой… Ладно, пусть будет так. Если он поможет мне с трансами, то может зваться хоть Повелителем гречки.

Марта закатывает глаза и выходит из комнаты, явно невпечатленная шуткой. Алёна прыскает со смеху; нет, ну кто в здравом уме будет называть себя Владыкой? Либо какой-нибудь псих с завышенным самомнением, живущий глубоко в горах и редко встречающийся с людьми, либо подросток с тягой к видеоиграм.

Впрочем, в этом есть нечто интригующее. Раз уж ей придется просить совета у кого-то настолько экстравагантного, то хотя бы вдоволь посмеется после. Димка точно будет в восторге от престарелого чудика, копающегося в книгах и монографиях, так еще и отзывающегося исключительно на Владыку иного сознания.

Алёна уже тянется за телефоном, чтобы написать об этом Димке, как вспоминает, что не может ей рассказать. Ни ей, ни Лете — вообще никому. От осознания ставится как-то приторно, и она вылезает из кровати, оставив телефон около подушки.

Дело не столько в обещании, которое она дала тете, сколько в необходимости разобраться во всем происходящем. Да и потом — вдруг она этого Владыку увидит в первый и последний раз. Тогда вряд ли Марта будет против, если она обсудит его с лучшей подругой или своей девушкой.

Называть так Лету мысленно почему-то приятно. Они ничего не обсуждали, Алёна даже не может с уверенностью утверждать, что они встречаются, но никто не может запретить ей такую мелочь. Она ловит себя на том, что снова уносится куда-то в мечты о счастливом и беззаботном будущем, и пытается сосредоточиться на чем-то другом.

— А имя у него есть? — кричит она из ванной, пока выдавливает пасту из тюбика.

— У всех есть имя.

— Тогда почему бы не использовать его?

— Ты можешь спросить это у Владыки, — предлагает Марта, проходя в сторону кухню. — Но я бы не советовала. Не лучший способ расположить к себе ученого — спрашивать про его странности.

— Значит, ты признаешь, что это странно!

Тетя отвечает не сразу, но Алёна замечает, как за ней по коридору бежит кошка, и это почему-то вызывает непроизвольную улыбку.

— Я говорила, что он мой старый знакомый, — отзывается Марта, судя по звукам, накладывая кошке еду, — но никогда не утверждала, что он такой же как все.

— Почему я никогда о нем не слышала?

Алёна вытирает лицо и рот, выходит на кухню и обходит явно довольную собой кошку, крутящуюся под ногами с торчащим трубой пушистым хвостом.

— Было бы странно, рассказывай я тебе обо всех моих знакомых. Их знаешь ли, за жизнь много накопилось, — уклончиво отвечает Марта, суетясь у плиты.

— Ты же понимаешь, что это так себе ответ? — поддевает ее Алёна.

Конечно, еще со времен учебы у тети должно было быть множество знакомых ведьм и ведьмаров, но сам факт того, что она знакома с настолько узко специализирующимся ученым, наводит на мысль, что что-то Марта не договаривает.

— У вас был роман?

— Это даже звучит дико, — фыркает Марта, ставя перед ней чашку с дымящимся чаем. — Лучше выпей вот это: поможет очистить сознание и подготовиться к встрече с Владыкой. Вряд ли он будет сильно тебя мучить, но дополнительная помощь точно не повредит.

— Даже спрашивать не буду, что ты туда намешала.

— Вот и умница.

Будто поддакивая ей, кошка издает громкий мявк, и Алёна скашивает на нее взгляд. Кошачьи глаза смотрят ей в самую душу, и ощущение возникает крайне неприятное. Алёна непроизвольно ёжится и отворачивается.

Напиток все еще дымится, но совершенно не обжигает, когда она делает глоток. Приятно-травянистый вкус не вяжет рот, и она делает еще несколько крупных глотков.

— А у тебя какие планы на день? — спрашивает Алёна, переводя тему.

— Приму пару-тройку нуждающихся в помощи и займусь стиркой. За неделю накопилось много дел по дому, да и надо бы почистить квартиру после клиентов. Кто знает, что они с собой притаскивают.

Завтракают они почти в полной тишине. Кошка запрыгивает Алёне на колени и настойчиво трется о ее предплечье, пытаясь привлечь внимание всеми возможными способами, но натыкается лишь на престранные поглаживания — скорее ленивые и посредственные, чем действительно сосредоточенные.

Личность Владыки и условия, при которых они с Мартой познакомились, захватывают Алёну так сильно, что она запихивает в себе пару бутербродов, не доедает кашу и слишком стремительно уходит собираться.

— Не забудь допить чай! — кричит ей вслед тетя, но никакого ответа не слышит.

Есть, наверное, в этом отваре и отрицательные побочные действия — концентрироваться у Алёны получается на чем-то одном. И она выбирает полностью сосредоточиться на запланированной встрече.

Марта ловит ее почти у самой двери, когда Алёна влезает в бесформенный серый свитер, и протягивает термос с чаем.

— Вот, — говорит она, — я подумала, что так будет проще.

— Спасибо, — торопливо отзывается Алёна, засовывая термос в рюкзак. — Где, ты говоришь, он будет меня ждать?

— Четко между озёрами. Не думаю, что там сегодня соберется толпа, так что вы в любом случае найдете друг друга. Если наткнешься на водяного, то постарайся вести себя учтиво, а еще лучше — побыстрее закончить диалог.

Да уж.

Эти бы советы пригодились ей неделю назад, когда они с Димкой решили сунуться в болота.

Алёна давит тонкую улыбку, чмокает тетю в щеку и бросает напоследок, резво вскочив в школьные ботинки:

— До скорого!

— И не опозорь меня перед Владыкой!

— Как будто можно опозориться перед кем-то с таким именем, — усмехается Алёна и закрывает за собой дверь.

До озёр-близнецов она добирается чуть дольше, чем обычно. То ли дело в том, что обычно дорогу к ним показывает Димка, то ли лес становится гуще. Одно верно — на ветках начинают появляться почки, а в зимней куртке становится жарко. Скоро наступит настоящая весна, и эта мысль придает какой-то легкости. Алёна расстегивает куртку, перепрыгивает с валежника на пень и продолжает идти к озёрам, не замечая, что птицы поют лишь вдалеке, а лесные обитатели перемещаются за стволами деревьев тише обычного, прячась не столько от нее, сколько друг от друга.

Лес оживает и застывает в стазисе одновременно; но она слишком увлечена скорой встречей с Владыкой, которая ощущается чем-то настолько важным и значимым, что все вокруг меркнет и теряет краски.

Спустившись к озёрам, Алёна оглядывается, но не видит ничего, хотя бы отдаленно похожего на человеческую фигуру. Может, Владыка и не человек вовсе? Марта вроде не говорила, что он ведьмар, но почему-то ей показалось, что иначе быть не может. Алёна доходит до кромки ближайшего озера и медленно бредет по берегу в сторону другого.

Не зря их называют близнецами: они идентичны во всем. Настолько, что это даже пугает. Слишком симметричные, слишком похожие. Будто кто-то взял и поместил одно озеро посреди леса дважды.

Кто-то могущественный и не лишенный иронии.

Водная гладь рябит от мягкого ветра, и Алёна останавливается на тропинке между озёрами. Как их различать, она все еще не имеет понятия, только помнит, что в том, что сейчас по левую руку, видела отражения прошлого.

А что если?..

Мысль почти безумная, но она вдруг задумывается о том, что одно озеро показывает прошлое, то в другом, было бы логично, можно увидеть будущее. Может, она начиталась сказок, но идея кажется вполне здравой.

Алёна скидывает рюкзак, бросает его на мерзлую землю и подходит к правому озеру. Ветерок становится как будто холоднее, она вытягивает края рукавов свитера из-под рукавов куртки и прячет в них ладони.

Где-то совсем близко ухает филин, и она бы вспомнила, что это крайне странно для полудня, но Алёна слишком поглощена собственной идеей. Она подходит к кромке воды, присаживается на корточки и делает глубокий вдох.

Ничего не случится, мысленно успокаивает она себя. Она всего лишь заглянет в отражение, даже трогать воду не станет. (Почему-то вспоминаются слова болотника о том, что ведьмам опасно в этом лесу, но она гонит их от себя прочь.) Заглянет и тут же отпрянет, если что-то пойдет не так.

Смелости оказывается достаточно, Алёна наклоняется над водой и сначала ничего не происходит.

Сначала — ничего.

А потом на нее глядит ее же отражение с полностью белыми склерами на месте глаз. Кровь стекает с грязных прядей волос, и отражение тянет ладони к лицу точно так же, как это делает Алёна, напуганная увиденным. Ярко-алая кровь капает с пальцев, и она все продолжает смотреть, разглядывать почти белые волосы у корней, запачканные ниже глиной, кровью и чем-то густым, не в силах отвернуться.

Кто-то касается ее плеча, и Алёна вскрикивает так высоко и визгливо, что сама пугается собственного голоса и резко дергается влево, теряет равновесие. Ладонью касается воды, на бок заваливается — и вода приносит с собой физическую боль, заставляя ее орать и биться в истерике.

Мозг продолжает бить тревогу, когда темная фигура в плаще протягивает к ней совершенно человеческие руки, вытаскивает из воды, не позволяя погрузиться глубже. С фигуры падает капюшон, вода перестает причинять боль, и Алёна вполне отчетливо видит перед собой мужское лицо. Серьезный, прямой взгляд почти черных глаз, морщины, но не такие глубокие, как у стариков. Мужчине не больше пятидесяти. Может, даже меньше. Он оттягивает ее от воды, спешно стягивает с нее куртку и бросает на тропинку.

— И зачем ты туда полезла?

Голос у него суровый, но Алёна делает шаг назад и запоздало понимает, что боль совсем ушла.

— Вы меня напугали.

— Тебя напугало озеро, а не я, — поправляет мужчина и указывает на ее рукава. — Их лучше закатать, чтобы руки не кололо.

Она не знает, почему слушает его, лишь замечает, что он не ругает ее, не смотрит как на последнюю дуру (а она и правда дура, кто еще полезет к озёрам, когда вокруг нет ни души) и скорее выглядит сурово, чем является таковым.

— Я хотела проверить одну теорию, — объясняет она, закатывая рукава так, чтобы влажные края не касались кожи. — Но, по-моему, она оказалась совершенно дурацкой.

— Узнаю упрямство Даны, — произносит мужчина и протягивает ей руку для рукопожатия. — Приятно познакомиться.

Алёна старается пожать руку как можно крепче, но тут же мысленно ругает себя за это. Они знакомы всего ничего, а ей уже почему-то хочется произвести на него впечатление. Дурацкий порыв, надо от него избавиться.

— Была бы она менее упрямой, может, мне и не пришлось бы просить у вас помощи.

Он давит короткий смешок, но улыбка совершенно не трогает его губы. Более того — ощущение, словно он улыбается одними глазами.

— Марта говорила, что вы похожи, но я ожидал скорее внешнее сходство, — признается Владыка.

— Когда вы говорили? Хотя, — тут же отмахивается Алёна, — это неважно. Главное, что мне нужна ваша помощь, и вы согласились.

— И переходишь сразу к делу совсем как Тарас, — продолжает он себе под нос, будто говорит сам с собой и делает какие-то заметки.

— Вы знали моего отца?

— Не лично. У нас с ним несколько разные интересы, чтобы работать вместе. Но твоя мама много о нем рассказывала. Если это, конечно, так можно назвать.

Он смотрит ей прямо в глаза, и от этого взгляда Алёна едва удерживается, чтобы не поежиться. Ей абсолютно точно не нравится, как это звучит. На мгновение она даже задумывается о том, что стоящий перед ней может оказаться совсем не тем, за кого себя выдает, а потом он спрашивает:

— Марта дала тебе отвар, который я просил ее приготовить?

Алёна тупо кивает и наблюдает за ним, как он складывает руки за спиной и принимается расхаживать по тропинке, разделяющей озёра.

— Хорошо, — одобряет Владыка. — Так будет проще.

После этого она резко отмирает и начинает соображать не так медленно, как было с момента, когда она заглянула в озеро. Все возвращается на круги своя, приобретает краски и привычную скорость.

— Вы сказали, что дело в озере. Что вы имели в виду?

Он оборачивается через плечо и хмурит брови. Затем медленно поворачивается всем корпусом.

— Ты ведь понятия не имеешь, что это за место, да?

И судя по тому, как он это произносит, Алёна понимает: он утверждает, а не спрашивает. Странный перед ней человек. Не то чтобы она знает много ученых, но что-то ей подсказывает, что он странный даже для ученого. А тем временем Владыка возвращается по тропинке к ней.

— Я не просто так хотел встретиться с тобой именно здесь, Алёна. Озёра-близнецы обладают такой силой, что…

— Могут свести с ума, я слышала, — перебивает его Алёна. — Но в чем именно это выражается? Мы с Димкой, моей подругой, несколько раз приходили сюда и все еще не сошли с ума. Не думаю, что мы такие везучие. Может, это просто глупые сказки, чтобы запугать учеников школы? Чтобы не шастали туда-сюда.

— Глупые сказки… — задумчиво тянет он и фыркает, остановившись четко напротив нее. Руки все так же держит за спиной, а спина настолько прямая, что Алёна сама непроизвольно выпрямляет спину, чтобы не показаться сутулой на его фоне. — Сказками пугают детей, Алёна. И боль, которую ты недавно испытала из-за воды, мало похожа на выдумку.

Как бы не хотелось это признавать, но он прав.

Алёна уверена, что боль была настоящая, а вот то, что она увидела в отражении…

— Что находится в этих озёрах? — спрашивает она, оглядываясь.

— А вот теперь ты задаешь правильные вопросы. Но сперва давай пройдемся.

Она подбирает рюкзак, запоздало вспоминая про термос, лежащий внутри, и достает его, демонстрируя Владыке.

— Тётин отвар, — зачем-то произносит вслух.

— Если хочешь пить, можешь выпить еще. Вещи оставь здесь, они нам не понадобятся.

Алёна кивает и делает ровно так, как он говорит: оставляет рюкзак и куртку, прихватывая с собой один лишь термос. Напиток все еще горячий, и она жжет кончик языка, прихлебнув слишком большой глоток, но старается не подавать виду.

— В этих озёрах содержится огромное количество энергии и потенциала, — объясняет Владыка, пока они следуют вдоль тропинки и заворачивают вокруг одного из озёр. — Школа не просто так находится именно в этих лесах: ведьмам нужно место, которое будет помогать им, подпитывать. Что-то, что само подскажет и направит. И все же ни одна ведьма не согласилась бы отдать свою дочь или даже сына в школу, стоящую прямо на одном из таких озёр. В неумелых руках сила становится разрушительной. Неохраняемая никем сила принесет не пользу, а лишь гибель. Понимаешь, о чем я?

— Я видела свое отражение, — признается Алёна, полностью игнорируя вопрос. — Только руки и волосы были в крови, а еще эти глаза… Как будто закатанные и неживые. Но в прошлый раз я видела маму — молодую, счастливую. Не могу вспомнить, в каком именно озере, но она точно не была похожа на то, что я увидела сейчас.

Он переводит на нее взгляд темных глаз, и при ближайшем рассмотрении Алёна замечает, что они не черные, как ей сначала показалось, а скорее темно-карие.

— Озёра могут играть с тобой. Пойми, что как бы ты ни старалась быть союзницей для этих лесов, ты не принадлежишь им, а значит, всегда будешь представлять для них угрозу.

Ей снова непроизвольно на ум приходит встреча с болотником, и Алёна делает еще глоток из термоса, на этот раз отмечая, что чай Марты помогает не только расслабиться и сосредоточить внимание на чем-то одном, но и греет так сильно, что ей не холодно без куртки.

— То есть вы предлагаете мне просто забыть об увиденном?

— На какое-то время, — уклончиво отзывается Владыка и резко переводит тему: — Допила?

— Нет еще, там немного осталось.

— Тогда допивай и попробуем приступить.

В термосе так-то остается еще половина или чуть больше, но Алёна решает этого не говорить. Владыка ее никуда не торопит, они продолжают неторопливо гулять вдоль берега, и, выдержав паузу, она опять с ним заговаривает:

— Марта говорила о моих трансах?

— Марта говорила о твоих приступах, — поправляет ее Владыка, делая акцент на последнем слове. — Транс — это полностью контролируемый процесс, а когда тебя швыряет туда-сюда — это мало похоже на нечто контролируемое.

Алёна пристыженно поджимает губы и скашивает взгляд в сторону. На секунду ей становится так совестно, что она чувствует себя безалаберной ученицей, не усвоившей простейшую тему. Легкий щелчок по носу ощущается разве что не оплеухой.

— Твоя мама была такой же, когда мы познакомились, — произносит он, когда они почти возвращаются на то же место, откуда начали свой путь. — У нее были кое-какие успехи за восемь лет подобного ныряния и выныривания, но в основном она делала все вслепую. Я же потратил годы на то, чтобы все систематизировать и привести в порядок. Не смог, правда, добиться того, что получалось у нее.

— И что же это? — с неподдельным любопытством спрашивает Алёна.

— Самый важный ингредиент любого обучения, — отзывается он и указывает открытой ладонью на ее рюкзак, намекая, чтобы она положила туда термос.

Она так и поступает, трет ладони и штанины, чувствуя, как начинает нервничать. И все же есть что-то в пристальном взгляде Владыки, что помогает ей не поддаваться панике. Что-то, что вызывает доверие и веру в свои силы. Он обходит вокруг нее, осматривая с ног до головы, примериваясь, но даже не хмыкает. Алёна решает не задавать лишних вопросов и просто встряхивает руки, надеясь, что это поможет ей расслабиться, пока Владыка не отходит от нее на несколько шагов и не встает четко напротив нее.

В горле неприятно клокочет последний выпитый глоток, и она пытается избавиться от него. Хмыкает раз, другой, пытается прочистить горло, но все без толку. Ком становится только больше, и Алёна касается шеи, переводя взгляд на Владыку.

Он поправляет капюшон плаща, встает напротив нее, и она замечает, что, если бы тропинки между озёрами не было, но они бы оказались ровно по центру водной глади.

— Способность пользоваться своими силами в любое время, — его голос звучит глухо, как будто их отделяет толща воды.

А потом он резко хлопает в ладоши, и она начинает захлебываться.

Ветки лезут в лицо как назло, хлещут ее по рукам, и Алёна накидывает широкий капюшон на голову, чтобы не замедляться и не искать протоптанные дорожки. В боку колет, но она сама виновата: будильник не сработал, Марта куда-то ушла с утра пораньше, и если бы не истошные крики голодной кошки, то она, скорее всего, до сих пор бы сладко спала.

Понедельник, конечно, день тяжелый. Но этот понедельник особенно.

Нога цепляется за корень дерева, и на мгновение Алёна теряет равновесие, но каким-то чудом все же не вспахивает носом землю, а несколько неловко переваливается с ноги на ногу и продолжает бежать дальше. Она останавливается у ворот школы, потому что открывающаяся перед ней картина несколько обескураживает.

Ученицы и ученики толпятся за воротами, и она заходит на территорию школы медленно, несколько нерешительно и подозрительно. На всякий случай проверяет время на часах — да нет, она и правда опоздала. Первое занятие должно было начаться пятнадцать минут назад, но, судя по тому, сколько народу столпилось во дворе школы, можно предположить, что оно так и не началось.

— Извините, простите, — повторяет Алёна, протискиваясь между первокурсниками и стараясь найти хоть кого-то из своей группы. В какой-то момент ей начинает казаться, что перед главным входом собралась вся школа, но это же невозможно. Абсурд какой-то.

До нее доносятся обрывки разговоров, но ничего внятного, кроме «эта та девочка, Агата» и «здесь становится опасно», не слышит. Сложить происходящее в общую картину не получается. Капюшон сползает с ее головы, и Алёна почти пролезает в средину толпы, как кто-то дергает ее за руку, оттаскивая в сторону.

— Пусти! — возмущается она, но, повернувшись, замечает, что в ее руку вцепилась никто иная, как лучшая подруга.

— Да это я! — восклицает Димка и все же отпускает ее локоть. — Ты куда так уверенно направилась?

— К входу…

— Не самая лучшая идея, — замечает Димка, скептически вскидывая брови. — Там сейчас не протолкнуться.

— Почему?

Димка не объясняет, снова хватает ее под руку и тянет куда-то в сторону, Алёна сначала упирается, пытается из-за голов рассмотреть происходящее у входа, но быстро сдается и плетется за подругой, которая явно лучше нее понимает, что здесь творится. Они останавливаются по левую сторону от входа, и Димка указывает вперед, четко между голов девочек-первогодок.

— Видишь? — спрашивает она, подтягивая Алёну почти к себе. — Во-он там.

Приходится прищуриться, и Алёна замечает, как почти под крышей парит что-то темное, что прямо сейчас пытаются снять преподавательницы.

— Что это? — недоуменно спрашивает она, пытаясь разглядеть.

Голос подруги раздается почти над ухом, она произносит тихо:

— Это, Алёнка, то, что мы видели тогда в лесу. То самое, что несла Лета.

Последнее слово — имя — Димка произносит еле слышно. Алёна переводит взгляд на нее, почти ударяется носом о ее скулу, но та вовремя отшатывается.

— Нет, быть не может.

— Еще как может, — парирует Димка уже громче. — Все поэтому все и столпились. Он там приклеен на что-то. Была еще табличка, но ее удалось содрать быстрее.

— Что за табличка? — Алёна хмурится, не до конца понимая, что все это значит.

Нет, это просто не может иметь какое-то отношение к Лете. Они говорили о случившемся; Лета невиновна в исчезновении Агаты. Но откуда тогда взялся ботинок?..

— Там было написано что-то вроде «Она не последняя», — поясняет Димка. — Или как-то так. Звучит, мягко говоря, устрашающе.

Алёна тяжело выдыхает, мысленно соглашаясь с подругой, и устремляет взгляд между голов стоящих впереди учениц, изредка перемежаемых учениками. Директриса отдает приказы и экспрессивно взмахивает руками, ее слова до них не долетают, но Алёна и без того может представить, о чем она говорит. Велит побыстрее избавиться от ботинка, обращаясь то к одной преподавательнице, то к другой.

Ее взгляд соскальзывает на фигуру в темно-зеленом, мельтешащую у дверей. Волкодав. С безупречным пучком на голове и громким, четким голосом, который слышен, даже несмотря на гул сотен собравшихся.

— Заходите в школу! — командует она, придерживая одну из дверей. — Нечего тут рассматривать, занятия на сегодня никто не отменял! Проходите-проходите!

— Слушай, может, это другой ботинок? — тихо уточняет Алёна, когда они с Димкой пристраиваются в очередь, направляющуюся в главное здание. — Ну, знаешь, второй.

Димка глядит на нее полным сочувствия взглядом и поджимает губы. Пусть бы она не произносила вслух, что у нее на уме. Хоть бы промолчала!

— Это тот же, Алён, — произносит Димка, лишь подтверждая все догадки подруги. — Мне тоже хотелось бы, чтобы она не была причастна, но, кажется…

Она не договаривает, оставив фразу преднамеренно незаконченной.

Ботинок был у Леты, у школьных ворот — вся мокрая и непонятно зачем ввязавшаяся в поиски — была тоже Лета. Алёна оглядывается в тщетных попытках разглядеть темную макушку, но вокруг так много народу, что будь Лета где-то совсем неподалеку, вряд ли бы удалось выцепить ее взглядом из толпы.

Димка цепляет ее под руку и предусмотрительно молчит, но Алёна все равно щекой и виском чувствует ее взгляд на себе. Она словно говорит: «Бедняжка, только нашла себе подходящую девушку, а та оказалась психопаткой!»

Или это внутренний голос, а не Димка? Впрочем, не так важно.

Кажется, Алёна и вправду умудрилась запасть на ненормальную, похищающую ведьм. Чисто технически, правда, пока одну ведьму, но было же предупреждение, да?

— И как они хотят, чтобы мы после такого спокойно учились? — вздыхает одна из первогодок перед ними.

Ботинок начинает медленно опускаться вниз по потокам воздуха, Алёна переводит взгляд на преподавательниц и отмечает, что аж трое держат его навесу, но окончательно он поддается, когда к ним присоединяется директриса.

Они с Димкой продвигаются все ближе и ближе ко входу, и, оказавшись почти у самых дверей, Алёна вдруг отходит в сторону, чтобы не мешаться под ногами у других, и направляется прямо к Волкодав.

— Ты куда? — окликает ее Димка, и, не дождавшись ответа, тоже ныряет между ученицами вслед за подругой.

— Мария Андреевна!

Психологиня переводит на нее взгляд, и как-то разочарованно произносит:

— Чего тебе, Выстрякова?

Это не разочарование, понимает Алёна. Это усталость. Под глазами у Волкодав темнеют круги — интересно, сколько она спала сегодня?

— Заходите! — произносит она громче, обращаясь к стекающимся ко входу ученикам. — Скоро начнутся занятия, заходите-заходите!

Они снова встречаются взглядом, и психологиня раздраженно замечает:

— Только давай быстро, сейчас не лучшее время.

— А, — как-то неуверенно отвечает Алёна, поправив лямку школьной сумки на плече, — ничего особенного. Я потом к вам зайду.

Волкодав кивает, но выражение ее лица остается безразлично-уставшим. Алёна и Димка ныряют в помещение и сворачивают налево — к ближайшей лестнице, чтобы подняться на четвертый этаж.

— Что это было? — ошарашено спрашивает Димка.

— Ты о чем?

— О том, как ты вдруг ни с того, ни с сего ринулась к Волкодав. Или мне померещилось?

— Не померещилось, — нехотя признается Алёна, расстегивая куртку. — Черт, надо было оставить вещи в раздевалке.

Димка отмахивается от нее, мол, неважно. Алёна снимает сумку с плеча и неловко пытается вылезти из куртки, но подруга без слов забирает у нее сумку, и справиться с задачей получается быстрее.

— Я хотела спросить про ботинок, но поняла, что время неподходящее.

— Может, стоит сходить к Карине Павловне, — предлагает Димка и отдает сумку обратно, как только Алёна удобнее перехватывает куртку, повесив на предплечье. — Расскажем, что видели. Мы же никого не обвиняем, правильно?

— Разве?

Ответом служит шумный выдох.

— Слушай, мне тоже не по себе от мысли, что Лета может быть замешана. Но пока мы с тобой мнемся, может еще кто-то пострадать.

И в этом есть не просто зерно здравого смысла, а целый мешок. Алёна кивает и заговаривает лишь тогда, когда они оказываются на четвертом этаже:

— Ты права. Нужно сказать. Но мы вроде как поговорили и…

Она натыкается взглядом на Лету, стоящую к ней полубоком и о чем-то активно разговаривающую с тем парнем — Игорем вроде. Алёна замирает на месте и круто разворачивается, направляясь в противоположную сторону по коридору.

— Но нам туда! — протестует Димка, нагоняя ее.

— Знаю, там Лета, — поясняет Алёна, заворачивая за угол. Она выглядывает из-за колонны несколько воровато и, убедившись, что Лета их не заметила, обращается к Димке: — Я запуталась. Только начала снова ей доверять, а тут такое.

— М-да уж… — Димка ловко ныряет за колонну вслед за подругой. — Я, когда все это увидела… у меня мурашки по спине пошли. Как-то это пугающе.

Хотела бы и Алёна сказать то же самое.

Но правда заключается в том, что она не боится, что может стать следующей исчезнувшей ведьмой. Намного больше ее пугает тот факт, что за всем этим и правда может стоять Лета. А это тогда означает одно: она снова доверилась не тому человеку, и жизнь ничему ее не учит.

— Давай сходим вместе после занятий, — предлагает Алёна. — Как раз будет время собраться, и…

— Девушки, — мужской голос привлекает их внимание, и они замечают Игната Максимовича в твидовом костюме и с толстой папкой в руках, — вы же не прячетесь тут от меня?

Его добродушный тон вызывает у Димки непроизвольную улыбку, и она отвечает быстрее, чем Алёна успевает сообразить:

— Как вы могли о нас такое подумать! Мы тут посекретничаем, и сразу же к вам!

— Ну-ну, смотрите у меня, — в шутку журит он и продолжает идти дальше по коридору.

— Может, у Игната Максимыча спросим? — тихо предлагает Алёна, как только он удаляется достаточно далеко. — Узнаем побольше про этот ботинок и…

— И ты думаешь, что он прям так все и расскажет? — усмехается Димка, вспомнив, что так и не сняла куртку. — Ну-ка подержи.

Она впихивает Алёне свой рюкзак, на котором висят плюшевые брелоки разных размеров, и принимается стягивать с себя верхнюю одежду, которая теперь будет мешаться им полдня, а все потому, что они слишком увлеклись разговором и забыли задержаться на первом этаже у раздевалки.

— Во-первых, я сомневаюсь, что ему что-то рассказали. Чем он помочь-то может?

— Дим, — сурово осаживает ее Алёна.

— А во-вторых, даже если он что-то и знает, то вряд ли он настолько простофиля, чтобы болтать. Мы недоучки, помнишь? На полном серьезе никто не станет посвящать недоучек в настолько серьезные вещи. Спорим, даже выпускников не привлекут? Исключительно квалифицированных ведьм.

Димка забирает у подруги рюкзак, вешает на одно плечо и уточняет:

— Так мы идем или нет?

— Посмотри, Лета все еще там.

Димка выглядывает из-за колонны и насмешливо заявляет:

— Ушла твоя зазноба, пошли.

И вроде сказано это в шутку, Алёна знает, что никак задеть или оскорбить ее Димка точно не пытается, но фраза заседает в мозгу и тащит за собой какое-то неприятное чувство. Вся группа оказывается в сборе к моменту, как они заходят в кабинет, и им ничего не остается, кроме как сесть за последнюю парту.

— Интересно, как быстро Совет вмешается, — шепчет кто-то из парней, сидящих слева.

— Совета нам еще не хватало, — отвечает ему Димка, тоже понизив голос до шепота. — Сейчас закроют все и устроят нам длинные каникулы, как же. А на пятом курсе зашьемся.

Игнат Максимович что-то царапает мелом на доске, Димка живо присоединяется к обсуждению, происходящему через проход от них, а Алёна погружается в глубину собственных мыслей. Она бы поняла, если бы Лета ей врала. Или нет?

С Варей же не поняла. С чего бы ей заметить, что Лета врет?

От этих мыслей начинает болеть голова.

— Давайте потише там, — произносит преподаватель, привлекая к себе внимание. Алёна тупо хлопает глазами и вешает куртку на спинку стула. — Понимаю, утро началось необычно, но у нас с вами запланировано много работы на сегодня.

— А это правда, что в школу теперь может попасть кто угодно?

— Кто это спросил?

На третьем ряду поднимается вверх мужская рука, и Алёна переводит взгляд на одногруппника. Игнат Максимович выходит из-за кафедры, кладет на нее мел и сцепляет пальцы в замок.

— И откуда же ты взял такую ерунду, Алёша?

Даже Димка перестает переговариваться с сидящими в одном ряду с ними ребятами и внимательно наблюдает за разворачивающимся диалогом. В кабинете становится так тихо, что, если прислушаться, можно услышать, как остальные дышат.

— Слышал, как выпускной курс обсуждал, — отвечает Лёша, явно не чувствуя себя пристыженным. — Так это правда? Предсостав больше не может гарантировать нашу безопасность?

Игнат Максимович тяжело вздыхает, обводит взглядом всех собравшихся и звучит далеко не так добродушно, как обычно, когда заговаривает:

— Ребята, мне очень хочется вас успокоить и заверить, что все под контролем, но правда в том, что мы не знаем, что происходит на самом деле. Может, это чья-то глупая шутка, тогда шутник будет наказан и ничего страшного не случится. Но если пропадет еще кто-то из учениц, то, боюсь, Карине Павловне придется прибегать к протоколам, которые не использовались столетиями.

— Значит, — это внезапно оказывается Димка, — вы думаете, что парням ничего не грозит?

— А этого я не говорил, Дмитрия, — осаживает ее преподаватель, но по классу все равно пробегает ропот. — Ребята, ребята! — взывает он к ним. — Прошу, не стоит наводить панику! Давайте вернемся к занятиям, я как раз…

Он замолкает, оглядывается, и бьет себя в лоб.

— Забыл, — тихо говорит Игнат Максимович. — Забыл растение.

— Игнат Максимыч! — громко произносит Алёна, переводя взгляд с подруги на преподавателя. — Давайте я схожу.

Он сразу приободряется, когда Алёна поднимается из-за стола и направляется к нему, стоящему у кафедры.

— Горшок стоит в преподавательской, на маленьком столике, — поясняет он. — Там точно кто-нибудь сейчас есть, так что ключ тебе не понадобится. Только очень тебя прошу, Алёна, не трогай никакие части растения. Лучше возьми перчатки.

— Я могу отлевитировать его сюда, — предлагает она осторожно.

— Да-да, — поспешно кивает Игнат Максимович. — Отличная идея. Иди же скорее, мы пока начнем разбираться с темой.

Он прикрикивает на группу — хотя в его случает это слишком громко сказано, — и в кабинете становится значительно тише, когда Алёна выходит, тихо закрыв за собой дверь. У Лёши всегда были проблемы с тем, чтобы вовремя закрыть рот. Неудивительно, что и в этот раз именно он заговорил о том, что беспокоит многих. Но все мысли о случившемся разговоре в кабинете куда-то испаряются, когда она проходит мимо одного из соседних кабинетов и непроизвольно заглядывает, натыкаясь на Лету, сидящую у окна.

Лета тоже замечает ее, поднимает руку над конспектом в знак приветствия, чуть улыбается. И Алёна буквально сбегает, ускоряя шаг. Не стоит тормозить. Она ведь знала, что у Леты занятия где-то совсем рядом. И как теперь им не столкнуться во время перерыва?

Тупица, тупица, тупица.

Лета поймет, что она ее избегает, и… И что? Она ведь правда ее избегает. Снова. Не выходит на прямой разговор, а предпочитает копошиться в навязчивых мыслях и суждениях.

Дверь в преподавательскую отказывается приоткрыта, оттуда доносятся женские голоса, и Алёна не прислушивается к сути разговора. Вместо этого решительно и достаточно громко стучит.

— Входите, — раздается голос директрисы.

— Здравствуйте, — неловко произносит Алёна, заглядывая. — Игнат Максимович просил забрать растение.

Миловидная женщина с первыми седеющими прядями в хитро уложенной прическе улыбается и единственная из шести преподавательниц, собравшихся в кабинете, выглядит нисколько не обремененной ее приходом.

— Проходи-проходи, милая, — произносит она и отходит в сторону маленького столика, на котором расставлены горшки разных размеров.

Алёна недолго мнется в дверях, давит извиняющуюся улыбку и проскальзывает мимо директрисы, сурово сверлящей ее взглядом.

— Только он не сказал, что именно забрать, — полушепотом признается Алёна, обращаясь к женщине, чьего имени она не знает.

— Так, давай-ка посмотрим, — деловито отвечает та. — Какой курс?

— Четвертый.

— А, клещевина, — тут же отвечает женщина, прищелкнув пальцами. Один из горшков поднимается в воздух, плавно подплывая к ним. — Знаешь, как с ней обращаться?

— Да, спасибо.

Перехватить налету предмет у более опытной ведьмы оказывается не так просто, но миловидная женщина убирает руку лишь тогда, когда Алёне полностью удается захватить горшок в воздухе.

— Спасибо вам большое.

— Ой, пустяки, голубушка!

Все преподавательницы определенно точно смотрят на нее, но Алёна старается не извиняться хотя бы вслух. Проходит как можно скорее к двери, горшок мягко плывет по воздуху чуть впереди нее, и она испытывает неподдельное облегчение, когда оказывается в коридоре.

— И что нам теперь делать? — доносится до нее голос из-за прикрытой двери.

И Алёна не собирается подслушивать, но этот заданный вопрос мучает ее не меньше, чем собравшихся преподавательниц.

— Одно мы знаем точно, — произносит директриса. — У похитителя есть возможность пробираться в здания школы.

Алёна закрывает рот ладонью и, стараясь излишне не ускоряться, возвращается в кабинет на четвертом этаже.

Ее выбрасывает из транса так резко, что на мгновение кажется, будто ее поддел мясной крюк и тянет куда-то наверх.

— Еще раз, — сбивчиво говорит Алёна почти командует. Откашливается, отплевывается и повторяет: — Еще раз!

— Этот был третьим, — произносит Владыка, усаживаясь на корточки перед ней. — Ты уверена, что справишься?

Она кивает головой, упирается ладонями в твердую землю тропы, разделяющей два озера, и глубоко дышит. Его темные глаза, внимательно следящие за каждой малейшей эмоцией на ее лице, кажутся почти черными.

— Если ты будешь истощена, то сама вынырнуть не сможешь, — поясняет он.

Это-то она помнит. Запомнила после их первой встречи, когда запаниковала, растерялась и решила, что он пытается ее убить. Тогда она потратила все силы на сопротивление, и к моменту, как поняла, что это всего лишь транс, а не подчинение сознания, все слова Владыки, отчетливо звучащие в ее голове, не помогали, а сбивали и делали хуже.

Оказывается, он может погрузить ее в транс в любой момент. И тётин чай ему для этого не нужен, но так будет мягче, по словам Владыки.

Алёна трет лицо, не замечая, что руки далеко не такие чистые, убирает лезущие в лицо пряди волос и фокусируется на лице мужчины.

— Я готова.

— Смотри сама, — в его словах слышится толика сомнения, но он не отговаривает ее. Не говорит, что она достаточно вымоталась за сегодня и стоит прекратить.

Именно этим ей и нравятся занятия с Владыкой. Он видит в ней потенциал, видит скрытую силу, которую нужно развить.

Он поднимается на ноги, Алёна закрывает глаза и готовится к погружению. Нужно сосредоточиться на ощущении себя в пространстве. Так меньше времени уйдет на то, чтобы отделить свои реакции и чувства от реакций и чувств той, в чье сознание ее раз за разом погружает. Или это воспоминание?

Проблема в том, что они не так давно начали практиковаться. Ни Владыка, ни сама Алёна не может утверждать наверняка, как давно случилось то, что она видит. Со временем, если верить ему, все станет намного проще: она сможет определять местоположение, сможет ориентироваться во времени и пространстве. Но для этого нужно долго и упорно работать. И, черт возьми, она готова к этому.

Ее грубо швыряет в воду, она непроизвольно открывает рот и почти делает вдох из-за нахлынувшей паники, но умудряется каким-то образом удержаться. Под ней была земля, напоминает себе Алёна. Была земля, а теперь она не чувствует дна, хотя ее и тянет что-то вниз.

Она закрывает рот, в нем остается вода, и это отвлекает, заставляет слишком много внимания сосредоточиться на лишних и неважных вещах, но Алёна перестает брыкаться и позволяет неведомой силе тянуть себя вниз. Перед глазами вода становится все более и более мутной. Она моргает, но это не помогает. Наоборот — глаза начинают болеть, держать их открытыми становится все труднее, но Алёна старается запомнить как можно больше.

Дно приближается, а вода становится темнее. Она ждет, что сейчас ее ноги упрутся во что-то твердое, но почему-то ступни погружаются в ил, который затягивает еще сильнее, чем чужие чудовищные лапы.

Во рту вода, ил поглощает ее так быстро, что она не успевает заметить, как погружается в него уже по середину бедра. Алёна жмурится в попытке побороть резь в глазах, но всякий раз открывать их становится все труднее и труднее. Ил тянет ее все глубже, и как только доходит до груди, ее накрывает паникой так сильно, что она начинает брыкаться, открывает рот.

И делает вдох.

Боль начинает сжимать грудную клетку, на нее что-то давит, перед глазами все плывет то ли из-за темной и мутной воды, то ли из-за нехватки воздуха. Она задыхается. Помощь, где же хоть кто-нибудь? Неужели она так и умрет?

Ил достигает подбородка, перед глазами все темнеет, боль в груди становится невыносимой…

Она выплевывает воду прямо на Владыку, стоящего перед ней на коленях.

— Получилось, — тихо произносит он и отпускает ее плечи, пока она продолжает кашлять, и вместе с кашлем из ее рта и носа выходит мутная, грязная вода.

Требуется минут пять, если не больше, чтобы она окончательно пришла в себя, а тело перестало содрогаться от холода, который никогда не был настоящим. Владыка качает головой и цокает языком.

— Считаете меня упрямой дурой? — хрипло спрашивает Алёна.

— С чего бы мне считать тебя такой?

— Ну вы спрашивали, уверена я или нет, я сказала, что да. А на деле вот что вышло.

Если бы он ее не спас… Даже думать о подобном не хочется. Она вытирает рот тыльной стороной ладони и поворачивает голову в его сторону.

— Я себя переоценила, — признает Алёна. — Не надо было погружаться в транс в последний раз.

Какое-то время он молчит, выражение его лица остается нечитаемым, и мысленно она уже готовится к взбучке. Но его слова удивляют:

— Признание ошибки — первый шаг для работы над ней.

Владыка подает ей руку, и Алёна поднимается, опираясь на нее. Голова еще кружится, она стоит на ногах нетвердо, но он не торопит, не вырывает ладонь из ее руки и позволяет ей удостовериться, что она не упадет.

— Думаю, на сегодня хватит. Тем более, что ты пришла рассеянной, — подмечает он, и она косится на него.

— Так вы заметили?

— Я же не слепой.

— Тогда почему вы не сказали об этом сразу? — допытывается Алёна, наконец отпуская его руку и чувствуя себя достаточно уверенно, чтобы стоять без посторонней помощи. — Не сделали мне выговор и не отправили домой, например. Почему вы возитесь со мной, когда на это требуется время, терпение и усилия?

Он складывает руки на груди и немного наклоняет голову набок.

— Скажем так, — слова он подбирает деликатно, и она не может понять, с чем это связано: то ли старается ее не обидеть, то ли у него такая манера речи, — ты и твои способности представляют для меня научный интерес. После исчезновения Даны мне так и не удалось найти способную ведьму, которая не подавляет трансы, а хочет их изучать и подчинять себе.

Алёна цепляется за слово «исчезновение», как за соломинку. Оно ободряет ее, и от внезапной волны эмоций начинает едва ощутимо покалывать в пальцах.

— Так вы тоже считаете, что она жива? — тихо спрашивает она, хотя здесь все равно никто их не услышит. Почему-то говорить о родителях вслух все еще получается с трудом. А злиться или расплакаться в присутствии Владыки ей совершенно не хочется.

Особенно после того, как он вытащил ее из транса, в котором она застряла бы навечно без чужой помощи.

— Я не могу дать тебе надежду, Алёна, — отвечает он, тяжело выдохнув. — Моя вера и мои суждения субъективны. В них может быть много неправильного, поэтому не полагайся на меня.

— Но в трансах все же вам нет равных, — подкалывает его Алёна.

И впервые за всю сегодняшнюю встречу он улыбается. Сначала слегка, а потом все шире и шире.

— Это правда, — совершенно нескромно соглашается он. — Но на изучение трансов у меня ушли годы, как и на всевозможные способы погружения в чужое сознание. А исчезновение твоей мамы…

Он делает паузу, улыбка на его лице гаснет, и его голос звучит твердо и без тени иронии, когда он говорит:

— Здесь все не так просто, Алёна.

Он говорит:

— Мне хочется верить, что она жива, и я верю в это.

Он подчеркивает:

— Но, пойми меня правильно, я не даю тебе никакой надежды.

Алёна тупо кивает, понурив голову.

Правильно. Зачем уверять ее в том, что может оказаться ложью. Он ведет себя правильно, напоминает она себе. Он поступает так, как и следует поступать старому другу семьи. Он же ведь друг ее семьи? В некотором роде, пожалуй, да. Потому что он так часто упоминает ее родителей, что ей просто не верится, что он возится с ней сугубо ради научного интереса.

— Иногда достаточно того, что ты не один на что-то надеешься. Это помогает не поверить в то, что сходишь с ума.

Он ничего не говорит в ответ на это, но почему-то Алёна уверена, что они друг друга понимают. Она отходит к рюкзаку, поднимает куртку, грудой сваленную сверху, и замечает, что почти не ощущает холода. Наверное, с каждым днем становится все теплее, думает она. Или же она так сильно вымоталась, что весенняя холодная погода перестает иметь какое-либо значение.

— До встречи через неделю, — глухо произносит Владыка.

Пока она влезает в куртку, застегивает ее и надевает рюкзак, он куда-то исчезает. Алёна оборачивается вокруг себя, но нигде нет и следа Владыки.

— До встречи, — все равно зачем-то произносит она себе под нос и медленно бредет по дорожке между озерами-близнецами, наблюдая за садящимся солнцем.

До заката еще есть время, поэтому она не торопится, но каждый раз, как взгляд падает на поразительно спокойную легкую гладь, ей в голову приходит мысль, что ночью здесь должно быть пугающе.

Не так пугающе, как в детских страшилках, а по-настоящему страшно. Даже жутко.

Как, например, когда они с Димкой удирали от болотника. Как он тогда сказал? Эти озера могут свести с ума? Легкий холодный ветерок дует ей в лицо, Алёна смотрит на поверхность одного из озер, и не видит никакой ряби.

Надо будет порыться в библиотеке, думает она. Узнать как можно больше об этом месте. Если все так ужасно, как говорит болотник (а она лесным духам верит), то должны быть какие-то документы, должны быть записи и исторические справки о сошедших с ума ведьмах.

Что, если озёра заманили сюда Агату?

Нет, бред какой-то. Озёра все же неодушевленные, чтобы оставить записку и прибить ее к стенам школы. Но вдруг возникшее неприятное ощущение, будто кто-то следит за ней, прилипает к Алёниной спине и заставляет ее оглядываться и идти чуть быстрее.

Это не трусость, напоминает она себе, это вполне объяснимая опасливость. И желание как можно быстрее нырнуть в лес и найти знакомые тропки.

Едва она сворачивает от озер в лесную чащу, как навстречу ей идет, покачиваясь, хромой старец. От неожиданности Алёна дергается, но, узнав его, облегченно выдыхает.

— Внученька, я тут сумку потерял, да сослепу не вижу ниче-ё. Помоги найти, а, — скрипучим голосом обращается к ней старец.

— Не нужна я тебе, боли-башка, иди дальше.

Он замирает на месте от удивления, но Алёна идет прямо ему навстречу, совершенно не боясь и не пытаясь спрятаться от него за деревом.

— А-а, — тянет старец. — Ведьма!

Он произносит это так, будто узнал конкретно ее. Но Алёна не помнит, чтобы заводила дружбу с одним из них, поэтому на ее лице появляется извиняющаяся улыбка, когда она проходит мимо.

— Извини, сегодня не повеселишься, — отвечает она без тени насмешки. — В следующий раз повезет больше.

— Ну ступай-ступай, коли такая умная.

Смех боли-башки напоминает скрип сухих деревьев. Она идет дальше, не оборачивается и не проверяет, не летит ли на нее какое-нибудь подкосившееся дерево. Все же есть определенные преимущества того, что их школа расположена именно здесь, а не в другом месте.

Оставшаяся дорога до дома проходит поразительно быстро и спокойно. На улицах Рязани ощущение, что за ней кто-то наблюдает, исчезает, и Алёна чувствует себя намного спокойнее.

Она заворачивает за угол, направляясь, к подъезду и замечает, что на лавочке ее ждет Лета. Сидит в телефоне, покачивает ногой и совершенно точно ждет именно ее.

Черт!

Алёна проверяет телефон, вытащив его из кармана, и замечает порядка семи пропущенных сообщений и три звонка. И это если не прибавлять к ним те, что накопились за неделю, в течение которой она максимально изобретательно и находчиво избегала Лету всеми мыслимыми и немыслимыми способами. (Говори они с Волкодав не только о родителях и травме отвержения, Алене бы стоило обсудить с психологиней еще и это.)

На секунду ей приходит в голову совершенно дурацкая идея: сбежать.

Развернуться и уйти, рассчитывая на то, что рано или поздно Лете надоест сидеть у подъезда, она решит, что просто не заметила, как Алёна прошла домой. Можно где-нибудь поужинать, а домой и ближе к ночи прийти.

Но это будет выглядеть совсем как-то погано, поэтому Алёна делает глубокий вдох и решительно направляется в сторону подъезда. Не убьет же ее Лета в самом деле. Хотя… если это она связана с пропажей девочки-первокурсницы, то кто знает, что с той случилось.

Нет, нет, нет. Это бред, навязчивые мысли.

— Привет, — произносит она первой, привлекая внимание Леты.

— Привет!

Лета приободряется, поднимается на ноги, но тушуется и засовывает руки в задние карманы джинсов, предварительно пихнув телефон в карман куртки.

— Мне показалось, что ты меня избегаешь и я… — она сбивается, голос подрагивает. — Я даже не подумала, что буду выглядеть как ненормальная, если приду к твоему дому. Если хочешь, я уйду.

— Нет, нет, — останавливает ее Алёна. — Все в порядке. Я действительно вела себя как дура.

— Адрес мне дала Дима. Наверное, стоило спросить тебя, но ты не отвечала и… Я и правда звучу как ненормальная, да?

Губы Леты растягиваются в неловкой улыбке, и Алёне хочется постучать себя по голове, лишь бы не вестись, как последняя влюбленная дурочка, на этот смущенный голос, на взгляд темных глаз и звук ее голоса. Все в Лете буквально кричит о ее искренности, и Алёне так сильно хочется ей верить, что она не может ничего с собой поделать.

Она улыбается в ответ и говорит:

— Мне стоило поговорить с тобой, а не избегать тебя. Тогда бы тебе не пришлось просить у моей подруги адрес, и сейчас тебе не было бы так неловко. Так что получается, что это я виновата.

Между ними повисает пауза, и Алёна колеблется: позвать ее в квартиру, налить один из чаев Марты и поговорить или снова замолчать, сослаться на важные дела и сбежать, оставив Лету стоять у подъезда. Что ей делать?

— Если сейчас не самое подходящее время… — произносит Лета, словно читая ее мысли.

— Нет, — поспешно обрывает ее Алёна. — Нет, все нормально. Нам и правда нужно поговорить.

Она лезет за ключами, подходит к подъездной двери, набирает код домофона и кивает Лете.

— Пойдем, познакомлю тебя с тетей.

— Ого, — усмехается Лета. — Мы уже знакомимся с родителями? Не слишком ли ты торопишь события?

Пройдя мимо, она подмигивает, и Алёна ловит себя на том, что давит короткий смешок. Она и правда ей нравится — забавная, остроумная и такая прямолинейная. И портить все то, что едва-едва начало зарождаться между ними, нет никакого желания.

Но висящий в воздухе перед главным корпусом ботинок Агаты заставляет ее невольно вздрогнуть, неожиданно вспыхнув в памяти. В подъезд Алёна заходит с ощущением тяжелого груза, тянущего ее куда-то на дно.

Совсем как во время транса, но намного страшнее.

Квартира встречает темнотой, тишиной и кошачьим мяуканьем.

— Что за чудесное создание? — спрашивает Лета еще до того, как Алёна включает свет, и присаживается на корточки, протягивая кошке ладонь. — Твоя?

— Нет, тетина. Но мы с ней вроде неплохо ладим.

Кошка обнюхивает протянутую руку и почти сразу же трется о нее мордой к удивлению Алёны. Обычно за день сюда приходит где-то человек пять, иногда больше, но кошка Марты сторонится людей и никого к себе не подпускает. Первое время, когда Алёна переехала сюда, кошка и ее сторонилась. Не шипела, не пялилась на нее по ночам, но явно давала понять, что никаким образом не хочет взаимодействовать. Понадобился почти год, чтобы она спокойно далась в руки. И еще несколько месяцев ушли на то, чтобы научиться понимать друг друга.

Поэтому такое неожиданно-ласковое поведение по отношению к Лете заставляет Алёну замереть и забыть о том, что она собиралась снять куртку.

Впрочем, ее замешательство остается незамеченным: Лета чешет кошачью шею, проводит указательным пальцем по голове и спине, и внезапно появившееся урчание становится все громче.

— Как начну жить самостоятельно, обязательно заведу кошку, — произносит Лета, но ее слова будто бы обращены не к Алёне. — Но черная — это несколько банально. Я думаю о полосатой или трехцветной. У мамы была серая, но куда-то пропала, а у бабушки белая с рыжим пятном на голове.

Лета поворачивает голову в сторону, и Алёна поспешно расстегивает куртку, вдруг вспомнив, что делала до того, как обратила внимание на кошку и несколько необычное поведение для той.

— У моей мамы не было кошки, — отвечает она, вешая куртку, и протягивает руку, чтобы забрать куртку Леты. — Папа предлагал завести крыс, но он бы не смог за ними полноценно ухаживать из-за своей работы, так что в итоге у нас не было домашних животных.

Кончиком указательного пальца Лета касается кошачьего носа, улыбается и перестает ее гладить. Поднимается и снимает куртку, чтобы отдать Алёне. Пальцы у нее холодные — Алёна замечает это мимоходом и спрашивает:

— Ты долго меня ждала?

— Не особо, — расплывчато отзывается та. — Главное ведь, что дождалась, правильно?

Она не заигрывает, не кокетничает и даже не строит глазки. Фраза выходит настолько простой и обыденной, что Алёна не может это не заметить. И пока она вешает куртку Леты, а та разувается, непроизвольно появляется надежда на то, что все по-настоящему.

Глупые надежды иногда так сильно греют изнутри, что хочется вцепиться в них и ни за что не отпускать. Это, похоже, одна из таких ситуаций.

Марты в квартире не оказывается, и оно к лучшему, решает Алёна. У них будет возможность поговорить наедине и обсудить ту ситуацию с ботинком. Алёна показывает Лете, где можно помыть руки, просит подождать ее в комнате и идет на кухню, чтобы заварить чай. На самом деле пытается выкроить время, чтобы собраться с мыслями. Чтобы продумать диалог, который состоится через несколько минут в комнате.

К тому моменту, когда она возвращается, кошка валяется на кровати рядом с сидящей на самом краю Летой и игриво пытается схватить лапами ее пальцы. И это привлекает внимание, заставляет вспомнить о том, как сильно кошка Марты сторонится чужих людей, но почему-то принимает Лету без опаски и подозрения.

Верить кошке, конечно, не самая лучшая идея, но так хочется надеяться, что черная бестия не просчиталась. Что Лета на самом деле заслуживает доверия.

— Смотрю, вы подружились, — замечает Алёна, ставя чашки на тумбочку у кровати.

— Думаю, мы с ней похожи.

— Обе независимые и упрямые?

— Скорее выглядим опасно и уверенно в себе, но временами все равно понятия не имеем, что делаем, — хмыкает Лета и чуть заметно улыбается.

Кошачья лапа хватает один из ее пальцев, унизанных кольцами, и Алёна ловит себя на том, что умиротворенный вид играющей с кошкой Леты нравится ей чуть ли не больше той уверенной и дерзкой девчонки, которая ей понравилась изначально. Комнату наполняет запах горячего мятного чая, покрывало, наверное, будет все в черной шерсти, а Лета улыбается так ласково и мягко, что Алёне хочется как следует запомнить эту улыбку. Запечатлеть у себя в памяти и никуда не отпускать.

Алёна садится на компьютерный стул, подъезжает ближе к кровати, оставляет между ними небольшое пространство и берет в руки одну из кружек.

— Марты нет, — поясняет она, — но зато есть чай. Готова поспорить, что ты такого никогда не пробовала.

Кошка перекатывается на другой бок в попытке ухватить палец Леты, но та убирает руку и тянется за чашкой, оставленной на тумбочке специально для нее. Лета делает глоток, не заботясь о том, чтобы удостовериться, что чай успел достаточно остыть, и с ее губ срывается отчетливое «м-м-м» прежде, чем она говорит:

— Это и правда очень вкусно.

— Обычный мятный чай, но Марта сама его составляла. Ей нравится составлять чаи или всякие замысловатые сборы. Она говорит, что это успокаивает.

— Для этого явно нужно нехилое терпение и талант. Мама Игоря сама собирает и сушит многие травы, на это уходит целая уйма времени.

Лета пьет чай крупными глотками, а Алёна не решается даже немного хлебнуть. Слишком горячий, она точно обожжется. Но для Леты такой проблемы не возникает: в ее чашке остается чуть меньше половины, когда она возвращает свое внимание требовательной и внезапно разыгравшейся кошке.

— Если ты перестала мне отвечать, потому что тебя что-то беспокоит, то сейчас самое время рассказать, что стряслось, — подсказывает она, и Алёна непроизвольно крепче вцепляется в чашку, греющую ее ладони.

— Да, — задумчиво отвечает Алёна. — Ты права.

Она дует на чай, тянет время, но подходящие слова никак не находятся. Поэтому, наверное, она решает заговорить, не заботясь о словах. Сказать как-нибудь, а там разобраться по ходу диалога.

Она говорит:

— Тот ботинок… Тот, что был прибит к главному зданию школы, это же ты его нашла, да?

Лета встречается с ней взглядом, перестает играть с кошкой и делает глоток.

— Все так, — спокойно соглашается она. — Ты поэтому меня избегала?

Такая прямота и открытость застают Алёну врасплох. Она медленно кивает, и ее голос звучит несколько нерешительно, когда она продолжает задавать интересующие ее вопросы. Те самые, что не давали покоя ей вот уже целую неделю.

— Это ты сделала?

— Нет.

— Я тебя ни в чем не обвиняю, но, согласись, что это странно? Сначала ты находишь ботинок, приходишь к закрытой школе, а потом тот же ботинок спустя время обнаруживают с прямой угрозой.

— Это было бы странным, — соглашается Лета, тяжело выдохнув, — если бы в кабинет Карины Павловны никто не влез.

— В смысле? — непонимающе спрашивает Алёна и придвигается чуть ближе.

Лета допивает остатки чая, отставляет свою кружку на тумбочку и упирается обеими ладонями в кровать, чуть откинувшись назад.

— После того, как вы меня видели у входа в школу, я пошла прямиком к директрисе. Если ты не забыла, именно я предложила организовать поисковый отряд. И свою находку я, конечно же, отдала ей. Ботинок был в ее кабинете. О том, что он там, знали всего несколько человек. После занятий в понедельник она вызвала меня к себе и спрашивала, не говорила ли я кому-то о находке. Но кому я скажу? Вы с Димой все видели, но я не думаю, что стали бы болтать. У Игоря не то чтобы вообще есть друзья, так что остаются несколько человек из персонала, которых можно пересчитать по пальцам. Под подозрение, конечно, попали те, кто чаще всего бывает в ее кабинете.

— Подожди, — останавливает ее Алёна. — Под какое подозрение? Что произошло?

— Ботинок хранился в личных ящиках директрисы, — поясняет Лета. — В тех, которые не только запираются на ключ, но еще и имеют особую систему защиты. Кто-то влез в кабинет и выкрал его, иначе и быть не могло.

Алёна тупо моргает, потом делает глоток чая и пытается осмыслить услышанное. Кто-то знал, что ботинок в школе. Значит, это не посторонний человек. Это кто-то, кто имеет доступ в кабинет Карины Павловны. Кто-то, кто ходит среди них.

Шок, видимо, как-то проявляется у нее на лице, потому что Лета хмурится, подается ближе к ней и уточняет:

— Ты в порядке?

— Да-а, — тянет Алёна, делает еще несколько маленьких и поспешных глотков. — В полном. Мне как-то раньше в голову не приходило, что каждый день в школе может быть опасным.

Она начинает тараторить, слова превращаются в кашу, и Лета протягивает к ней руки. Нежно накрывает ее ладони своими и мягко забирает у нее из рук чашку. Ставит ту на тумбочку и протягивает ладони Алёне, без слов предлагая взять ее за руки.

— Та угроза может быть совершенно никак не связана с исчезновением Агаты, — уверяет Лета. — Мне хочется надеяться, что это чья-та очень тупая шутка, понимаешь? К тому же, на занятиях мы всегда находимся с преподавательницами и в окружении других ведьм.

Алёна берет ее за руки, и Лета ласково улыбается ей, заглядывая в глаза. Родители тоже пропали среди других ведьм. И где они теперь?

— Она была в лесу, — продолжает Лета. — Скорее всего после заката, но здесь нельзя утверждать наверняка. Тебе нечего бояться.

Ее доводы звучат логично, но почему-то не успокаивают. Лета удобнее перехватывает ее ладони, гладит большими пальцами тыльные стороны рук и смотрит так искренне, что Алёна цепляется за ее взгляд, как за соломинку. За последнюю возможность не замкнуться и не погрузиться в собственные страхи, связанные с исчезновением родителей.

— Расскажи мне, что тебя беспокоит, — просит Лета почти шепотом, наклоняясь ближе.

Хочется рассказать ей так много.

Про исчезновение отца, про их последний разговор. Про исчезновение мамы, которое до сих пор имеет вкус предательства. Хочется открыться ей, довериться, а еще никогда больше не отталкивать от себя без повода.

Больше вообще не отталкивать.

Лета гладит ее руки, их ладони практически лежат на бедрах Алёны. И они смотрят друг другу в глаза слишком долго. Лета подается вперед, скользнув ладонями с ее рук на талию, Алёна рот открывает, чтобы что-то сказать, но вместо этого ловит губами губы Леты.

Они целуются не в первый раз, что внутри все трепещет, когда Алёна обхватывает ее лицо ладонями и жадно приникает к ее губам поцелуями. Лета тянет ее на себя, и через несколько мгновение Алёна ловит себя на том, что уже перебирается со стула на бедра Леты. Поцелуи становятся все глубже, Алёна пальцами зарывается в ее волосы и чувствует тяжелое дыхание Леты, улыбающейся сквозь поцелуи.

Мир вокруг перестает существовать, кошка спрыгивает с кровати и куда-то деловито уходит, а они продолжают целоваться — жадно, но неторопливо и будто бы стараясь распробовать друг друга.

Язык Леты оказывается во рту Алёны, и она так целуется, что Алёна непроизвольно жмется к ее груди и крепче обхватывает ее бедра своими. Ее целовали и раньше. По-разному, но никогда так, словно нет ничего более важного и необходимого сейчас, чем ее губы. Пальцы Леты поддевают край кофты, и Алёна толкает ее спиной на кровать, оказываясь сверху.

— Не хочешь поговорить о своих страхах? — задушено уточняет Лета.

— Позже.

Алёна целует ее в челюсть, прижимается губами к шее, и внутри разливается тянущая истома от надсадного вдоха Леты, стоит чуть прикусить ее тонкую кожу. Она красивая, думает Алёна. Не только когда сидит напротив и рассказывает о чем-то важном, но и когда лежит под нее, гладит ее спину под кофтой и несильно тянет за волосы у затылка. Она красивая, а на ее приоткрытых губах хитрая улыбка, которая не обещает ничего, кроме долгих поцелуев.

Ее карие глаза чем-то напоминают кошачьи. Алёна замечает это, оторвавшись от ее шеи, но Лета практически сразу же тянет ее за шею к себе. Кладет ладонь на заднюю часть шеи и притягивает мягко и требовательно одновременно.

Дыхание становится тяжелым у обеих, но это не останавливает, а подстегивает. Лета поддевает чужую кофту и тянет ее наверх, прерывая поцелуи исключительно для того, чтобы избавиться от лишней одежды.

— Ты такая потрясающая, — шепчет она Алёне в губы, и дело вряд ли в напряжении, возникшем между ними, но Алёна едва сдерживает стон.

— Нет, ты.

Она не шутит, она действительно так думает, но Лета почему-то смеется, прихватывает ее нижнюю губу зубами и снова целуется так, что у Алёны начинает кружиться голова от нее и ее прикосновений. Так давно ей никого не хотелось, так давно она не вспоминала о сексе, а теперь нервно расстегивает рубашку на Лете, стараясь быть осторожнее с пуговицами.

Все становится совсем иначе, потому что это не кто-то, а та самая умопомрачительная девушка, которую она сначала приняла за русалку.

Лета помогает Алёне расстегнуть рубашку, и подается ближе к ней, усаживая ее обратно себе на колени.

— Ты сводишь меня с ума, — выдыхает Лета ей в рот, пока Алёна освобождает ее плечи и руки от мешающей ткани. Рубашка остается лежать рядом на кровати, Алёна целует Лету до припухших губ и хочет что-то сказать, но получается только сильнее вжаться в нее и тихо то ли выдохнуть, то ли простонать.

Кожа покрывается мурашками там, где касаются ладони Леты. Воздух между ними электризуется, Алёна убирает в сторону темные волосы, лезущие в лицо, разве что не урчит от того, как Лета большими пальцами поглаживает ее скулы и щеки.

И улыбается.

Лишь теперь она понимает, что улыбается в чужие губы, и Лета носом чиркает по ее щеке, выдыхает тяжело и тянет ее обратно для поцелуя.

Так у Алёны давно ни с кем не было. Правильно, нужно и безумно маняще.

Она тянется к руке Леты, сжимает ее пальцы своими и кладет ее ладонь себе на грудь, надеясь, что это не слишком. Но если какие-то опасения и сомнения и появляются, то ненадолго. Лета осторожно сжимает ее грудь сквозь ткань лифчика, и Алёна выгибается, подставляясь под ее ладонь. Губы Леты вдруг оказываются на Алёниной шее, и приходится закусить нижнюю губу, чтобы не застонать в голос. В комнате определенно точно становится жарче. С плеча соскальзывает лямка лифчика, а она чувствует себя прекрасным произведением искусства, не иначе. Потому что Лета целует ее шею медленно и с чувством, движется все ниже к ключице, и Алёна ерзает на ее бедрах, усаживается удобнее и прижимается промежностью к чужой ноге.

У Леты губы мягкие, не такие сухие, как у Алёны после весеннего ветра. И целуется она так, что засосов на коже точно не останется. Алёна запрокидывает голову, чтобы той было удобнее, и несколько жалеет, что такая нерешительная и не может попросить. Ей бы понравилось иметь небольшой засос где-нибудь под ключицей.

Они встречаются взглядом немного погодя, Алёна тяжело дышит, а Лета прошивает ее взглядом насквозь, медленно снимая ее лифчик. И в этом взгляде остается что-то настолько интимно-близкое, что Алёна чувствует, как возбуждается еще сильнее. Лета прижимается губами к ее груди, выцеловывает дорожку к соску, а Алёна тянет ее голову к себе и хаотично пальцами зарывается в волосы, прикрывая глаза.

Они теряют счет времени, полностью погружаются в ощущения, прикосновения, моменты растягиваются в минуты. И домофон в коридоре тихо пиликает, когда Лета языком играет с соском Алёны. Звук тихий, но врывается так резко, что Алёна вздрагивает, Лета переводит на нее взгляд, коротко прижавшись губами к ее груди.

— Тетя, — поясняет Алёна, поспешно слезает с ее колен и принимается искать кофту, которую они умудрились куда-то деть.

Лета смеется: сначала тихо, а потом откидывается спиной на кровать и смеется все громче и громче.

— Может, накинешь рубашку? — иронично уточняет Алёна, вытаскивая кофту почти что из-под кровати.

— Мне казалось, ты не просто так ее с меня стягивала, — подначивает ее Лета и подмигивает.

Но все равно тянется за рубашкой, влезает в рукава и наблюдает за тем, как Алёна суетливо запихивает собственный лифчик под подушку.

— Что? — спрашивает Алёна, приглаживая волосы, и натягивает кофту.

— Красивая ты.

И фраза простая, но что-то есть в интонациях такое, что Алёна не знает, куда ей деться от смущения. Поэтому она на коленях ползет ближе к Лете, поправляет ее взъерошенные волосы и ничего не отвечает.

В коридоре щелкает замок, а затем открывается дверь.

— Отлично выглядишь, — тихо хвалит Алёна, поднимаясь с кровати.

— Ты все равно лучше.

Лета ловит ее за талию, притягивает к себе и оставляет поцелуй на щеке Алёны, который больше получается похожим на обычное прикосновение губ. Алёна смеется, чувствует себя абсолютно по-дурацки счастливой, выскальзывая из кольца чужих рук.

— Пойдем, я все же познакомлю тебя с Мартой, — предлагает она и протягивает руку.

Темные глаза Леты похожи на шоколад с карамелью, губы чуть покраснели от поцелуев, а мечтательная улыбка никуда не исчезает с ее лица. Алёне хочется смотреть на ее лицо и улыбаться в ответ. Хочется целовать ее и никуда от себя не отпускать. Лета сжимает ее ладонь в своей и поднимается на ноги.

— Я буду рада познакомиться с твоей семьей.

Из коридора доносится:

— Алён, у нас гости? А чего ты не предупредила? Я бы купила ягодный пирог по дороге.

Но ни один ягодный пирог не сравнится с теплыми пальцами Леты, переплетенными с ее собственными. И Алёна тянет ту в коридор, совершенно не заботясь о том, что может сказать Марта.

«Ты где?»

«Я очень надеюсь, что ты просто заболела, потому что тут настоящий трэш. Пропала еще одна первокурсница.»

«Позвони, как увидишь это, а то я начинаю нервничать!»

Три сообщения от Димки с минимальной разницей во времени будят лучше, чем отложенный будильник. Алёна смотрит на яркий экран, щурясь, сначала прочитывает сообщения, а потом скашивает взгляд в самый угол и замечает время.

Проспала!

С кровати она почти вскакивает, ударяясь ногой о тумбочку. Телефон кидает на кровать и разве что не бежит в ванную, стараясь игнорировать боль от ушиба.

— Уже встала? — уточняет Марта, выглядывая из кухни. — Я собиралась идти тебя будить.

— А чего не разбудила?

Алёна включает такой сильный напор воды, что брызги летят во все стороны, в том числе и на ее майку, проводит щеткой по зубам пару раз чисто для проформы, полощет рот и сплевывает, параллельно выключая воду.

— Подумала, что ничего ужасного не случится, если ты проспишь первое занятие. Все равно экзамены не за горами.

— Именно поэтому лучше и не просыпать! — отзывается Алёна, направляясь обратно в комнату.

Марта медленно следует за ней, приваливается плечом к дверному косяку и мечтательно улыбается.

— Знаешь, а мне понравилась эта девушка — Лета.

— Сейчас не самое подходящее время.

Алёна и правда старается звучать как можно мягче, но фраза получается несколько пассивно-агрессивной. Она влезает в брюки, роется в шкафу, а Марта все продолжает стоять в дверях и явно никуда не торопится.

— Мы говорили с ней до пяти утра.

— Серьезно? — уточняет Алёна, скашивая на тетю взгляд через плечо. — Когда я уходила спать, ты пообещала, что вы допьете чай и ты сразу же отпустишь ее.

— Чая было много, — хитро отвечает Марта. — Но не думай, что мы говорили только о тебе. Как будто у двух ведьм не может найтись тем для разговоров.

— Я правда очень рада, что вы подружились, но я опаздываю.

Она влезает в первую попавшуюся водолазку, хватает сумку, даже не проверяя, есть ли там все необходимое, чуть не забывает телефон, но возвращается за ним и торопливо протискивается мимо Марты в коридор и прихожую.

— Позови ее к нам в следующие выходные, — продолжает Марта. — Я испеку что-нибудь, посидим подольше. А то вчера так скомкано все получилось, но тут и моя вина есть, я задержалась на встрече ковена и совсем не ожидала гостей.

— На встрече ковена? — переспрашивает Алёна, резко останавливаясь. Один ботинок так и остается не зашнурованным. — Случайно не из-за ситуации в школе?

— Что ты знаешь?

— А что ты знаешь?

Марта явно мнется, не хочет говорить, но Алёна глядит на нее так выразительно, что требуется не так много времени, чтобы тетя сдалась.

— Ладно, да, дело касается вашей школы, — нехотя признается Марта. — Все нехило обеспокоены происходящим, плюс если такое повторится…

— Уже, — перебивает ее Алёна и открывает сообщения от Димки, протягивая телефон Марте. — Уже повторилось.

Быстро пробежавшись по строчкам, Марта прижимает ладонь по рту, переводит взгляд на Алёну, но та лишь качает головой.

— Как только я что-то узнаю, я тебе сообщу. Но мне и правда нужно бежать.

— Будь осторожна, я тебя умоляю, — звучит ей вслед.

Алёна ничего не обещает. Невольно всплывает в памяти последняя встреча с родителями — они пообещали, но разве им это помогло? Воспоминания отзываются неприятной тупой болью в грудной клетке, и она старается как можно быстрее заглушить их.

Не успевает она выпрямиться, завязав шнурки на ботинке, как на нее практически сразу же налетает Димка, сшибая ее с ног.

— Живая, балбесина! — облегченно выдыхает она, стискивая Алёну в объятиях. Они оказываются на земле, Алёне попадают волосы в лицо, и она отпихивает подругу, недовольно фырча.

— Ты нормальная вообще? Что со мной будет?

Димка поднимается на ноги первая, потом протягивает руку и помогает Алёне подняться. Та отряхивает рукавом куртки одежду и хмурится, принимаясь вытаскивать мелкие веточки и старую прошлогоднюю листву, превратившуюся в грязь и шелуху, из волос.

— Что вообще произошло? Я поняла, что кто-то опять пропал, но почему ты не на занятиях?

Со стороны школы то тут, то там идут компании учениц, но взгляд Алёны падает на приближающуюся к ним Лету в компании Игоря, который будто бы нехотя тащится за ней следом.

— Привет, — отзывается Алёна, уголки ее губ чуть вздрагивают.

Лета направляется прямо к ним, целует ее в щеку в качестве приветствия, и этот простой жест почему-то невероятно трогает Алёну. Она дает понять окружающим, что они вместе. Они пара, и это не пустой звук.

— Я знала, что ты в полном порядке, — говорит Лета, задерживая на ней взгляд.

— А что со мной станет-то? Кроме того, что я выключила будильник и все проспала.

— Теперь я не уверена, что со всеми нами может ничего не стать, — комментирует Димка, складывая руки на груди.

— Вот только не надо драматизировать.

Игорь говорит тихо, но настолько четко, что привлекает внимание всех троих. Алёна готова поспорить, что это первый случай, когда он решил вмешаться в общее обсуждение, а не что-то высказать исключительно Лете.

— Драматизируем не мы, а Высший Совет, если выражаться твоим языком.

Во фразе Димки чувствует легкий флер пренебрежительной иронии, и Алёна кидает на ее короткий осуждающий взгляд, но почти сразу же чувствует, как пальцы Леты находят ее ладонь. И это вторая вроде бы обыденная, но настолько значимая мелочь, что ей не хочется упускать ни секунды подобных мгновений.

— Прибыла делегация, — поясняет Лета. — Не знаю, как до них так быстро дошли новости о еще одной пропавшей девушке, но они там рвут и мечут. Кто-то клянется, что слышали крики в коридоре, ведущем в кабинет директрисы.

— Думаю, они боятся недовольства родителей, — предполагает Алёна.

Игорь закатывает глаза и смотрит на нее так, словно она маленькая и глупая девочка, которой нужно объяснять самые базовые вещи.

— Чего они по-настоящему боятся — так это потерять свои насиженные места. Знаешь, как тяжело возглавить Высший? Веками за эту должность убивали. Главу Совета тут же порвут на части, если выяснится, что она не способна обеспечить безопасность в одной из крупнейших школ.

— Игорь, не здесь, — одергивает его Лета, и по этой фразе становится понятно, что подобный разговор между ними происходит не впервые.

Он недовольно фыркает и медленно отходит в сторону, принимаясь бесцельно бродить по лесу где-то неподалеку.

— Мне не нравится это признавать, но в его словах есть доля истины, — замечает Димка. — Ну либо кто-то уже начал строчить гневные письма в Высший с требованиями закрыть школу и обеспечить полную безопасность и контроль над входами-выходами.

— В этом нет смысла, — парирует Лета. — Пропавшие не были на территории школы, так что фактически Карина Павловна не несет никакую ответственность за их исчезновение.

— Кроме того, что им шестнадцать… — задумчиво произносит Алёна и переводит взгляд на Лету. — Вам не кажется странным, что снова пропала первокурсница?

— Думаешь, есть какой-то типаж, за которым охотятся? — уточняет Лета.

— Это всего лишь теория, но… Пока никто из старших не пропадал.

— Предлагаю подождать, пока это случится, — иронично фыркает Димка. — Тогда и составим портрет могучего и ужасного похитителя ведьм. Хотя теперь это вряд ли, учитывая то, что за дело взялся Высший.

— Неужели ты думаешь, что я доверюсь этим бюрократам и перестану искать девчонок? — уточняет Лета. — Нет, я собираюсь выяснить, что здесь происходит. Вы со мной?

Алёне хочется сказать, что она не собирается ни в чем участвовать. Ей бы разобраться в себе, перестать злиться на родителей и обвинять маму за то, что та бросила ее наедине с новыми, с трудом поддающимися изучению способностями. Ей бы всего лишь закончить этот учебный год и успешно сдать экзамены, а не играть в Скуби-Ду, но во взгляде Леты так много энтузиазма и надежды, что язык не поворачивается, чтобы отказать.

Игорь продолжает бродить примерно в пяти шагах от них, с подчеркнутым интересом рассматривая почву у себя под ногами.

— Я точно в деле, — произносит Димка и поднимает руку, чтобы дать пять Лете. Их ладони громко хлопают друг о друга. — Даже если в этих лесах завелся какой-то новый дух, ему не поздоровится.

— А ты?

Они стоят так близко, что Алёна видит темно-зеленые крапинки в карих глазах Леты, и отрицать то, что ее взгляд притягивает точно так же, как и в их первую встречу, определенно точно бесполезно. Алёна делает глубокий вдох и нерешительно заявляет:

— Но мы не будем соваться в самую гущу событий.

— А как иначе? — восклицает Димка. — В любом случае, это намного веселее и полезнее, чем домашние задания, которыми нас заваливают.

— Тебе не обязательно соглашаться, — мягко произносит Лета, и ее большой палец поглаживает тыльную сторону ладони Алёны. Незамысловатый, но такой приятный жест заботы. — Я не хочу тебя втягивать во всю эту историю, если ты не хочешь.

— Но девочки исчезают, — перебивает ее Алёна. — Они растворяются в воздухе и…

Она замолкает, и пересекается взглядом с Димкой. Подруга понимает без слов.

Их истории обрываются, и никто не знает, что произошло дальше. Точно так же, как и с родителями Алёны. Оборвавшиеся истории — самые печальные и болезненные.

Алёна жует нижнюю губу, не обращая на это никакого внимания до тех пор, пока не ощущает характерный вкус крови.

— Я хочу помочь, — наконец произносит она. — Я могла бы пойти сесть за учебники и сделать вид, что ничего не происходит, но что, если мы и вправду можем им помочь?

— Вот это моя девочка, — гордо заявляет Лета, широко улыбаясь.

И в третий раз эта сегодняшнее утро что-то тепло екает.

— А этот? — вдруг уточняет Димка, указывая большим пальцем на Игоря, все так же беспечно прохаживающегося поодаль.

— Игорь, иди сюда! — зовет его Лета.

Он поднимает голову медленно, переводит на нее взгляд и громко заявляет:

— Я тебе собака, что ли, чтобы меня подзывать?

Алёна замечает, как Лета еле сдерживается, чтобы не бросить в ответ нечто язвительное, но спустя пару-тройку секунд произносит спокойно и почти радушно:

— Подойди, пожалуйста, чтобы я не кричала.

Он засовывает руки в карманы пальто и нарочито медленно, еще медленнее, чем прохаживался до этого, бредет в их сторону. Димка выплевывает что-то язвительно себе под нос, но говорит так тихо, что Алёна не понимает, что именно, а переспросить не успевает, так как Игорь все же подходит к ним, пускай и с максимально подчеркнутым выражением неудовольствия на лице.

— И что ты хотела мне сказать?

— Мы хотим заняться самостоятельными поисками пропавших, — поясняет Лета. — Ты как, с нами?

— У меня выпускные экзамены на носу. У тебя, кстати, тоже.

От его тона и явного упрека становится как-то дискомфортно. Алёна переглядывается с Димкой, и та опускает уголки губ, мол, вот же важная птица. Но Лета, кажется, к подобному привычна, потому что она не удивляется его ответу.

— Значит, на тебя рассчитывать не стоит? — уточняет она.

— Нет, — коротко и как будто бы нагло отвечает он. — Ровно как и на экзаменах, которые ты завалишь, если будешь шляться по лесам вместо того, чтобы готовиться к получению квалификации.

— Ну она хотя бы ведьма, — тихо замечает Димка.

— Дим…

— Что ты сказала?

Игорь поворачивается всем корпусом в сторону Димки и прищуривается. Напряжение в воздухе становится таким явным, что Алёне кажется, будто похолодало на пару градусов.

— Игорь, перестань, — фыркает Лета.

— Нет, пусть повторит, — настаивает Игорь, сверля взглядом Димку. — Она же произнесла это вслух, значит, посчитала, что всем очень важно это услышать.

— Ты прекрасно слышал, что я сказала, — отмахивается Димка.

— Тогда тебе не составит труда сказать это снова.

— Игорь, ну правда.

Лета отпускает ладонь Алёны и делает шаг в сторону друга. Пытается взять его под руку, но он прижимает локоть к себе так сильно, что у нее никак не получается.

— Я родился с ведьмовством в крови, — чеканит он, делая шаг в сторону Димки, но это не заставляет ее отступить. Она лишь склоняет голову набок и глядит на него без какого-либо стыда за собственные слова. — И пока такие, как ты, прогуливают занятия и ждут, что им преподнесут все просто за красивые глазки, я целые ночи напролет изучаю заговоры и ритуалы. Да будет тебе известно, доморощенная ты сексистка, что даже если ты прямо сейчас побежишь в библиотеку, тебе никогда не вобрать в себя столько же поколенческих знаний, сколько вобрал в себя я.

— Игорь, пожалуйста…

Голос Леты становится настолько мягким, почти шепчущим, что Алёна не сразу его узнает. Лета берет Игоря за руку и тянет в сторону.

— Пусть она сначала извинится, — отвечает он, повернувшись к Лете. — Пусть признается, что считает себя лучше меня из-за того, что у нее между ног.

— Никто так не думает, — уверяет его Лета. — Ты учишься с нами, у тебя лучшие оценки за последние двадцать лет.

— Но все же знают, что мужчины никогда не приблизятся к женщинам, когда дело касается ведьмовства.

Дима, ну пожалуйста, замолчи, думает Алёна.

Зачем раздувать конфликт?

Ей хочется подойти к подруге, сказать ей это шепотом, но тогда получится так, что они вдвоем окажутся напротив Игоря. И тогда все будет выглядеть еще больше как ссора. Алёна остается стоять на месте и решает молчать, не встревая в и без того напряженную обстановку.

Игорь переводит взгляд на Димку и делает то, что Алёна ждет меньше всего. Игорь улыбается. Одними губами, его взгляд остается таким же холодным и колючим.

— Однажды ты пожалеешь об этих словах.

— Так, хватит, — сурово заявляет Лета и дергает его за руку на себя, уводя в сторону. Он чуть покачивается, но быстро ловит баланс и широкими шагами удаляется вслед за Летой, что-то активно принимающейся ему объяснять тихим голосом.

Его пронзительный взгляд какое-то время еще направлен на Димку.

— Ух и не нравится он мне, — фыркает она, когда Алёна подходит к ней ближе.

— Ну и зачем ты это устроила?

— Бесят меня парни, которые ведут себя так, будто они лучше всех. Или надо было терпеть, как ты? И не говори, что ты не терпела, потому что мы обе знаем, что это не так.

Смотря вслед удаляющимся Игорю и Лете, Алёна мысленно признает, что подруга фатально права.

Димка скидывает свою сумку под парту и забирает сумку Алёны.

— Мне все еще не нравится эта идея.

— А как иначе мы узнаем самую достоверную информацию? — продолжает настаивать на своем Димка, ногой поправляет сумки, чтобы их было невидно, и удовлетворенно кивает. — Пойдем.

Алёна складывает руки на груди и вопреки собственному несогласию шагает за ней, не забыв выключить свет в опустевшем кабинете.

Весь день в коридорах только и было разговоров, что о прибытии Высшего Совета. Кто-то не стеснялся обсуждать делегацию даже во время занятий. Алёна старалась абстрагироваться от разговоров и посвятить себя занятиям, экзамены и правда не за горами, как напомнил Игорь, но Димка, кажется, наслушалась за день достаточно, чтобы сделать выводы.

И главный из них — им нужно самим послушать, что говорят члены Высшего.

— Сомневаюсь, что нас погладят по голове, если поймают, — скептически замечает Алёна.

— Если поймают, — подчеркивает Димка. — Значит, нужно сделать так, чтобы не поймали.

Спорить с ней, как и всегда, оказывается бесполезной тратой времени. Если Димка решила, что пойдет подслушивать разговоры делегации, то остается всего два варианта: отпустить ее одну или последовать за ней.

— Ты же хочешь произвести впечатление на Лету?

Последний гвоздь забивается в гроб. Алёна тяжело вздыхает, зная, что трюк дешевый, но почему-то рабочий.

— Я бы предложила тебе пойти с ней, — продолжает Димка, пока они спускаются по лестнице из одного крыла, чтобы направиться в противоположное, — но она, наверное, подтирает этому недоведьмару сопли.

— Дим, не нужно.

— Ладно-ладно.

Ближе к вечеру школа обычно пустеет: остаются только старшие курсы, у которых больше всего занятий, и энтузиастки, проводящие время в библиотеке и архивах. Но сегодняшний день взбудоражил всех настолько, что на первом этаже все еще полно народу.

Затеряться будет не так сложно, думает Алёна. Главное, чтобы их не поймали за руку, пока они будут подслушивать. Она будет лгуньей, если скажет, что не трусит, но Димка идет напролом в сторону кабинета директрисы, и Алёне не остается ничего, кроме как следовать за ней, делая вид, что так и нужно.

— А если нас спросят, что мы делаем у кабинета? — неуверенно уточняет Алёна как можно тише.

— Скажем, что хотим увидеть Карину Павловну, — отмахивается Димка. — Придумаем что-нибудь на ходу.

Уметь бы еще придумывать на ходу, а не впадать в ступор, когда ловят на лжи. Но этого Алёна вслух уже не говорит: Димкину решимость все равно никакие аргументы не возьмут. Остается надеяться на то, что им и правда удастся остаться незамеченными.

Как только они преодолевают несколько лестничных пролетов и навстречу больше никто не идет, Димка достает что-то из кармана, шепчет неразборчивый заговор и сдувает траву с ладони в лицо Алёне. Та закашливается, жмурит глаза, старается отмахнуться, но частички травы проникают в глаза, если верить ощущениям, оседают в легких и не желают никуда исчезать.

— Просто сдуй, — говорит Димка, впихивая ей в ладонь что-то.

Алёна открывает глаза, которые все еще режет, и видит, что это все та же трава. Она послушно раскрывает ладонь и сдувает траву в лицо подруге. Димка закашливается, трет глаза ладонями, а затем быстро-быстро моргает.

— Отлично, теперь можно и идти, — уверяет она и снова кашляет.

Идея кажется откровенно слабоватой, но Алёна решает держать все сомнения при себе. К тому же, ей и правда хочется произвести впечатление на Лету: выяснить какую-то информацию, которая поможет набрести на след похитителя.

Дверь в приемную директрисы оказывается приоткрыта, и это кажется счастливой случайностью, но не успевают они проскользнуть мимо, как замечают плотно закрытую дверь в кабинет. Не просто на ключ, но и на пару-другую заговоров. Их аура настолько плотная, что Алёна почти видит ее.

— Видимо, ничего у нас не получится, — шепотом заявляет она Димке, но та ее совершенно не слушает.

Вместо этого Димка тянет ладонь к двери, пытается ее коснуться и резко отдергивает руку, будто получила удар током. По тому, как она морщит лицо, Алёна делает вывод, что лезть в кабинет директрисы и пытаться не стоит. На него, скорее всего, еще поставили всякие защиты после той истории с ботинком на основном корпусе.

— Что будем делать?

Димка пожимает плечами, поворачивается лицом к подруге и обреченно произносит:

— Ждать. Какой другой выбор?

— Уйти отсюда, пока нас не поймали, — настойчиво предлагает Алёна, все так же не повышая голос. — Лично у меня нет достойного заготовленного оправдания.

— Ты хочешь узнать, что произошло с новой пропавшей или нет? — требовательно уточняет Димка.

Алёна пристыженно опускает взгляд, и это служит немым ответом.

— Давай подождем. Может, кто-нибудь зайдет или у нас получится проскользнуть внутрь.

Маловероятно, думает Алёна, но решает не спорить и дать плану Димки шанс. Даже если они ничего не узнают, они хотя бы попытаются.

Так проходит минут десять, потом еще пять — большие часы над выходом из приемной тикают, громко сообщая о потраченном впустую времени. Из-за двери ничего не слышно, и это вряд ли случайность. Алёна успевает подумать о том, что они зря решились на эту авантюру, как вдруг петли двери в приемную скрипят, и заходит не помощница Карины Павловны, а та, на чье появление они и не смели надеяться.

— Лета, — облегченно выдыхает Алёна, но говорит это громче, чем собиралась, и Лета подпрыгивает на месте от неожиданности, потом прижимает ладонь к груди и всматривается в пространство вокруг себя. — Извини, мы здесь!

— Алёна! — шикает Димка.

Но Лета уже их слышала — по крайней мере, Алёну, — так что притворяться, что ей почудилось, нет смысла.

— Что вы здесь делаете? — понижая голос до шепота, спрашивает Лета, все еще бегая взглядом по пустому пространству комнаты.

Травы Димки работают как нужно; знать бы еще наверняка, что и опытных ведьм они способны надурить.

— Пытаемся кое-что разузнать, — признается Димка. — Но дверь не поддается.

— И не поддастся. Вас же не приглашали сюда.

Она подходит к двери, ведущей в кабинет директрисы, поднимает кулак и стучит трижды. Не морщится, не отдергивает руку. У Алёны от удивления приоткрывается рот.

— Крутая! — одними губами говорит Димка.

И эта крутая ведьма — ее девушка, думает Алёна. Кому здесь и повезло, так точно ей.

Не успевает она сказать что-то, как дверь открывается и на пороге возникает Карина Павловна.

— Мы как раз тебя и ждем, — устало произносит она. — Заходи, Лета.

— Спасибо, Карина Павловна.

Лета заходит в кабинет и забывает закрыть дверь. Димка пихает локтем Алёну, чтобы та перестала пялиться и быстрее переставляла ноги. Забывчивость Леты оказывается не случайной, и Алёна несколько запоздало это замечает. Димке приходится буквально затащить ее за собой, чтобы они не остались в приемной.

— Закройте за собой дверь, — раздается высокий женский голос из глубины кабинета.

— Ой, прошу прощения, — извиняется Лета и берется за ручку, помедлив еще немного перед тем, как все же закрыть дверь.

Алёне хочется подать ей какой-то знак, чтобы Лета поняла, что им удалось проскочить внутрь, но тогда они рискуют быть обнаруженными. Она смотрит на свою девушку и пытается мысленно достучаться до нее, но телепатия никогда не была ее сильной стороной.

Димка тем временем выбирает двигаться вдоль стен и шкафов, оставаясь в тени, и эта стратегия кажется самой удачной в ситуации, когда в кабинете, помимо директрисы, находятся четверо членов Высшего во главе с председательницей.

От рабочего стола тянется еще один — стоящий перпендикулярно, — за которым расположились все члены Совета, кроме одного. Мужчина в длинном черном пальто и с седеющими волосами до плеч опирается рукой о каминную полку и глядит в догорающий огонь, всем видом выражая безучастность к предмету разговора.

Карина Павловна возвращается в кресло, садясь напротив председательницы — женщины средних лет с гривой ярко-рыжих волос.

— Вы позвали ученицу? — спрашивает та, и Алёна узнает высокий голос, который как раз и приказал Лете закрыть дверь.

— Одну из лучших ведьм выпускного курса, — исправляет Карина Павловна. — Лета Макавеева вызвалась организовать добровольную поисковую группу и…

— И это не привело ни к чему, — заканчивает председательница. — Ночью пропала еще одна первокурсница, и вы хотите нас убедить, что какая-то школьница, не получившая квалификацию, заслуживает то, чтобы быть в курсе закрытой информации?

Ее интонации настолько резкие, что напоминают звук, с которым хлыст разрезает воздух. Алёне хочется подойти поближе к столу, чтобы разглядеть ее лицо, но Димка жестами призывает ее не приближаться к членам Высшего.

Какими бы удачными ни были травы подруги, Димка все еще недоучка по сравнению с этими ведьмами. Рисковать и проверять, насколько хорошо она подготовилась, выкрав нужное из преподавательской, все же не стоит.

— На Лету можно положиться, — устало продолжает директриса. — К тому же, именно она нашла ботинок первой жертвы.

— Тот самый, который был использован, чтобы запугать всех обучающихся? — колко спрашивает старуха с крючковатым носом, сидящая по правую сторону от рыжей председательницы.

— Карина Павловна, я могу уйти, — предлагает Лета, и ее голос кажется Алёне каким-то непривычным.

Она привыкла слышать уверенность и твердость в каждой фразе Леты. Почти привыкла к тому, как меняются ее интонации, если та проявляет заботу или нежность. Но сейчас в ее тоне слышится неуверенность и неловкость — то, чего Алёна никак не ожидала от кого-то вроде пробивной и уверенной в себе ведьмы.

— Нет, останься, — коротко отзывается директриса.

— Возможно, девушка может быть полезной, — произносит молодая ведьма, сидящая по правую руку от нее, на чьих пальцах Алёна замечает целую кучу разных, переливающихся на свету колец. — Но вы должны понимать, что ее участие никак не переубедит нас насчет охраны всей территории.

Охраны территории? Что все это значит?

Алёна смотрит в ту сторону, где еще совсем недавно стояла Димка, но не находит там подругу. Куда она умудрилась подеваться? Плохое предчувствие появляется где-то в районе груди и не отпускает. Если Димка решила подобраться поближе к столу, то вряд ли их ждет нечто хорошее.

Алёна задерживает дыхание и крутит головой, пытаясь найти подругу, и старается не выдыхать слишком громко, когда замечает, что Димка наоборот отошла подальше от собравшихся за столом опытных ведьм.

— Я понимаю, — соглашается Карина Павловна настолько подчеркнуто, что сомнений не остается: охрану территории они обсуждают не впервые за этот день. — И все же я уверена, что вы можете использовать таланты Леты для более эффективных поисков пропавших.

Председательница смеряет Лету взглядом и собирается что-то сказать, но потом щелкает пальцами и отворачивается, передумав. Обстановка в кабинете накаляется, и Алёна невольно задумывается о том, чтобы уйти, но проблема в том, что дверь закрыта, а иного способа покинуть помещение нет.

Не через окно же лезть.

Остается собраться с духом и подождать, пока кому-нибудь не понадобится выйти. Или же пока собрание не будет закончено.

Зачем она вообще на все это согласилась?

— И какие же у нее таланты? — уточняет старуха с крючковатым носом.

— Лета специализируется на работе с водой, — поясняет директриса. — Ее научная руководительница особенно хвалит ее успехи с озёрами-близнецами.

— С озёрами? — удивленно восклицает председательница и отодвигает стул так, чтобы повернуться всем корпусом к Лете. — Нужно быть совершенно безрассудной или самонадеянной, чтобы касаться воды в них. И уж тем более это не для учениц, даже не получивших квалификацию.

— И все же я ныряю в них с середины третьего курса. Как видите, я стою перед вами целая и невредимая.

Алёна непроизвольно усмехается и тут же затыкает себе рот ладонями. Она едва не выдала свое присутствие. Димка, стоящая почти что у самой двери, прижимает палец к губам, как бы намекая, чтобы она вела себя тише. Но члены Высшего так увлечены разговором, а Лета шаркает ботинком по деревянному полу, так что никто и не принимается искать незваных гостий.

— Ты полагаете, что озёра могут быть замешаны в исчезновении первокурсниц? — задумчиво спрашивает молодая ведьма с множеством колец на пальцах. — Это древняя сила, плохо изведанная, но сама по себе она не способна навредить.

— Зато может быть использована кем-то, кто не умеет или не знает, как этой силой пользоваться, — словно эхом отзывается Карина Павловна. — Лета едва не попалась в лапы водяного, когда обнаружила злополучный ботинок, принадлежавший первой жертве.

— Давайте не будем так поспешны в выводах, — наконец подает голос четвертая представительница Высшего: полная дама средних лет с длинными, явно накладными ногтями. — Девочки могут быть живы, и наша задача не только обезопасить остальных учениц, но и найти пропавших.

Димка пытается подать какой-то сигнал, но Алёна никак не может понять, что именно она хочет до нее донести. Подойти ближе? Подойти к ней? Димка продолжает махать руками и что-то беззвучно говорить, преувеличено и гротескно выгибая губы. Алёна в ответ щурится и мотает головой, мол, не понимаю, но Димка не сдается и пытается и дальше общаться с ней с помощью жестов.

Как будто можно назвать общением то, что очевидно для одной и максимально запутано для другой.

— Занятия придется прекратить, — тем временем замечает председательница, — если в ближайшие две недели девочки не будут найдены. Вы хоть понимаете, какой скандал вас ждет, если это случится? — она уже не обводит взглядом всех собравшихся, а обращается исключительно к директрисе. — На кону стоит не только пост, который вы занимаете, но и изгнание из ковена.

— Вы не можете…

Голос у Карины Павловны дрожит, и Алёна невольно переводит внимание на нее. Кажется, никогда прежде директриса не касалась такой хрупкой и беспомощной. Цвет ее лица становится почти серым, и дело то ли в угрозе, то ли в странном освещении, но выглядит она и правда напуганной.

— Можем и сделаем это. Так что если вы не можете помочь, то хотя бы не мешайтесь, — тон председательницы становится презрительным, она откидывается на спинку глубокого кресла и ритмично постукивает ногтями по столу. — Юные ведьмы — это наш приоритет, их безопасность во время учебы и на территории школ — это то, чему я посвятила всю свою жизнь. Мои предшественницы не для того веками заботились о будущих поколениях, чтобы вы уничтожили все одним махом.

— Не разговаривайте так с Кариной Павловной.

Все взгляды, даже безразличного к разговору за столом ведьмара, обращаются к Лете, вдруг подавший голос. Димка тоже перестает жестикулировать и пораженно глядит на нее.

— Она не заслужила подобного тона, — продолжает Лета, выпрямив спину. — Если кто и заботится об этой школе, не позволяя панике пробраться в коридоры и кабинеты, то это именно она. Девочки пропали не во время занятий, а Агата — даже не на территории школы.

Этот внезапный выпад поражает всех присутствующих, но больше всего — Карину Павловну. Алёна замечает, как та невольно подается вперед, слушая слова Леты, и ее напряженные черты лица начинают расслабляться.

Председательницу Высшего, впрочем, услышанное не вдохновляет и не расслабляет. Она встает из-за стола, делает несколько медленных шагов по направлению к Лете и прищуривается.

— Уж не знаю, так ли ты талантлива, как говорит твоя директриса, но самонадеянности хоть отбавляй.

Лета выслушивает ее слова с гордо поднятой головой. Не спорит и не извиняется; и Алёна лишний раз убеждается в том, что внутри ее девушки, вероятно, находится настоящий стальной стержень. Потому что как иначе объяснить все то упрямство и всю ту стойкость, с которыми она держится?

— Клянусь, ты не получишь квалификацию, если девушки не будут найдены, — обещает председательница.

— Это слишком жестоко, Индира, — вздыхает старуха.

— Я согласна с Каракыз, — подхватывает молодая ведьма и принимается крутить кольца на пальцах. — Наказывать девушку за то, что она защищает свою директрису, — это все равно что попирать все мыслимые и немыслимые обычаи наших предшественниц.

— Вы предлагаете просто смотреть сквозь пальцы на то, как дети исчезают? — вспыхивает председательница.

И тут голос подает молчавший до этого седовласый мужчина:

— Что на самом деле важно, так это что здесь делают еще две юные особы, которые не были нам представлены.

Алёна от испуга задерживает дыхание, а он смахивает широким жестом ладони откуда-то взявшуюся на каминной полке пыль, и тяжелый вздох Леты, ровно как и обращенные прямо на Димку и Алёну взгляды всех присутствующих, служат подтверждением, что их присутствие обнаружено.

— Как вы объясните свое присутствие?

Голос Карины Павловны заставляет не напрячься, а буквально сжаться. Алёна тупит глаза в пол, чувствует плечо Димки своим и мысленно умоляет подругу молчать и не усугублять их и без того незавидное положение.

— Проникновение в мой кабинет, еще и в присутствии членов Высшего Совета! Вы хоть понимаете, что позволили себе не просто проявить неуважение ко мне, но и показали полное отсутствие субординации в нашей школе?

Язык прилипает к небу, и Алёна чувствует, как подмышки становятся влажными и липкими. Она с самого начала считала идею провальной, она же не хотела идти, но бросать на амбразуру Димку и признаваться, что это была идея подруги — это слишком.

В приемной, куда Карина Павловна буквально выволокла их за руки, становится жарко, а ее слова успешно взывают к чувству стыда, которое у Алёны и без того всегда было довольно сильным.

— Какой позор… — вздыхает Карина Павловна и принимается мерять шагами помещение. Цокот ее каблуков лишь нагнетает и без того удручающую атмосферу. — И надо было именно сегодня, когда в школу прибыл Высший Совет в полном составе!

— Карина Павловна, мы только хотели помочь, — жалостливо произносит Димка.

— Тем, что пробрались в мой кабинет и тем самым опозорили меня перед Советом?

Вопрос звучит скорее обреченно, чем озлобленно. Директриса перестает мерять шагами комнату и замирает напротив них. Алёна так и не решается поднять взгляд на нее, а Димка снова заговаривает:

— Мы хотим помочь в поисках пропавших. Думали, если попроситься напрямую, то вы нам откажете. А слушать сплетни — не самый лучший способ, чтобы узнать, что случилось на самом деле. Вот я и подумала, что…

Она так и не заканчивает фразу. Алёна косится на подругу, но выражение ее лица не видит. Интересно, почему она вдруг решила замолчать. Директриса тем временем тяжело вздыхает и спрашивает:

— А ты что скажешь?

Алёна не сразу понимает, что обращаются к ней. Неловко поднимает взгляд и нерешительно заговаривает:

— Мы не должны были влезать в ваш кабинет, Карина Павловна. Мы понесем любое наказание, которое вы нам назначите.

Директриса щурится, будто бы не верит в искренность сказанного, переводит взгляд на Димку и обратно на Алёну. Дверь в кабинет открывается, и, привлекая к себе внимание, входит тот самый ведьмар с проседью в волосах, который и обнаружил нарушительниц.

— Надеюсь, вы не станете скрывать от нас эти юные дарования, — звучит мягким, располагающим к себе голосом. — В конце концов, они проделали нехилую работу в попытке надурить Совет.

— И обязательно будут наказаны за это, — выпаливает Карина Павловна.

Ее выражение лица становится беспристрастным. Алёна замечает, что она держится в его присутствии несколько иначе, чем еще пару минут назад, когда в приемной не было никого постороннего.

Она и правда боится членов Совета, думает Алёна.

И неудивительно — на ее месте любая бы боялась. Особенно после обещания поднять вопрос об исключении из ковена.

— Может, вы нас представите? — с деланой ненавязчивостью предлагает ведьмар.

— Разумеется, — на выдохе отвечает Карина Павловна. — Девочки, это Пшемисл Щенкевич, член Высшего Совета и знаменитейший ведьмар нашего времени. Пшемисл, это мои ученицы.

— Дмитрия Аксёнова.

— Алёна Выстрякова.

Он улыбается, но есть в этой улыбке что-то лукавое и надменное. Алёна ловит себя на мысли, что не хотела бы остаться с ним наедине.

— Дмитрия и Алёна, — зачем-то повторяет он, кивая, — что ж, приятно познакомиться. Давайте вернемся в кабинет, — предлагает, указывая раскрытой ладонью на дверь, а потом оборачивается к директрисе: — с вашего позволения, конечно же.

Карина Павловна натягивает на лицо дружелюбную улыбку и заходит в кабинет первая. Она явно здесь ничего не решает, пока Высший не уберется вон. А они, кажется, пока никуда не собираются. Пшемисл ждет, пока Димка и Алёна последуют за ней, и под его взглядом становится некомфортно. Его светло-серые глаза побледнели с годами, и Алёна старается не задерживать взгляд на них. Почему-то невольно вспоминается поверхность озёр-близнецов, и ей становится любопытно, что он сделал такого, что попал в состав Совета.

За его улыбкой прячется что-то недоброе, он пропускает их вперед, и Димка стукается плечом о плечо Алёны, подходя ближе.

— Не нравится он мне, — как можно тише произносит Димка.

Алёна мысленно с ней соглашается, но решает ничего не отвечать. Слишком велика вероятность быть услышанной, а им и так сейчас попадет за вторжение в кабинет и подслушивание разговоров, явно непредназначенных для посторонних ушей.

Дверь закрывается тихо, но щелчок язычка кажется Алёне слишком громким. В кабинете сразу же становится неуютно. Все собравшиеся, кроме Карины Павловны, смотрят на них с Димкой, и Алёна непроизвольно переводит взгляд на Лету в попытке найти на ее лице безмолвную поддержку.

И находит.

Лета ободряюще ей улыбается, а потом делает самую безумную вещь на свете. Она поворачивается всем корпусом к председательнице Совета, Индире, и громко заявляет:

— Это я их привела.

— Ты? — удивлено восклицает Карина Павловна и оседает в кресло.

— Вот именно это я и имела в виду, когда говорила, что недоучка не может быть вовлечена в поиски пропавших, — фыркает Индира, складывая руки на груди. — Она не успела сделать ничего полезного, но уже принесла проблемы.

Алёна подходит к Лете, останавливается почти что у нее за спиной и сжимает ее ладонь в своей.

— Лета не виновата, — встревает Димка, внезапно осмелев. — Это была моя идея, а она просто придержала нам дверь.

Пшемисл обходит их по кругу, чем напоминает кружащего над добычей орла, и все так же, как и прежде, молчит. Он привык следить за окружающими, думает Алёна. Вылавливать мельчайшие эмоции и находиться в тени, уступая ведущую роль Индире.

Но что-то ей подсказывает, что именно он представляет наибольшую опасность среди всех членов Высшего Совета.

— А в вашей школе и правда творится черт знает что, — то ли горько, то ли насмешливо произносит Индира, откидываясь на спинку кресла. — Вы уверены, что вообще способны выполнять свои непосредственные обязанности директрисы этого заведения?

— И все же они едины, — мягко произносит молодая ведьма, и на ее лице появляется тень улыбки. — Разве не единство и сестринство всегда являлись основой нашего общества?

Лета сжимает ладонь Алёны в ответ, и этот жест помогает хоть немного успокоиться. Требуется собраться с мыслями и найти в себе смелость, чтобы заговорить, но присутствие и ощутимая поддержка Леты добавляют ей сил.

— Нам не стоило проникать в кабинет, и мы приносим свои искренние извинения не только вам, Карина Павловна, но и вам, многоуважаемые члены Высшего Совета.

Старуха с крючковатым носом (имя еще такое сложное, Алёна никак не может его вспомнить) хитро улыбается, и недобрый огонек вспыхивает в ее глазах-бусинах.

— Кого-то ты мне напоминаешь, — говорит она, смотря четко на Алёну, а потом обращается к коллегам. — А вам она никого не напоминает? Как там, говоришь, твоя фамилия?

В горле откуда-то появляется ком, и голос звучит неуверенно:

— Выстрякова.

— А-а-а, — тянет старуха. — Выстрякова! Вы же помните Выстрякова, да? Он мог бы занять твое место, Пшемисл, если бы был чуть поумнее.

Всего на мгновение, но на лице Пшемисла проскальзывает неприязнь, которую он тут же старается спрятать. Алёна делает себе мысленную зарубку никогда не оставаться с ним один на один.

— Весьма преданный своему делу ведьмар, — соглашается он, но фраза получается настолько обтекаемой, что его истинное отношение к отцу Алёны остается так и не высказанным.

Мужчина выглядит точно старше ее отца, и Алёна не припоминает, чтобы папа хоть раз упоминал о предложенной ему должности в Совете. Еще один секрет, который он унес с собой в неизвестном направлении, и теперь она не знает, когда сможет спросить у него об истинной причине его бесконечных тайн.

А она-то еще думала, что это мама скрывала от нее многое.

— Вы знали отца Алёны? — спрашивает Димка, и Алёне хочется на нее шикнуть, но она ограничивается предупреждающим взглядом.

— Не просто знала, — отзывается старуха. — Я лично рекомендовала его кандидатуру в Совет.

Он никогда — никогда! — об этом не рассказывал. Что она вообще знала о карьере своего отца? Что она знает о том, каким он был человеком?

Алёне хочется уйти отсюда. Сбежать, потом согласиться на любое наказание, лишь бы не слушать, как другие люди говорят о ее отце. О том, кого они знали, кажется, намного лучше, чем она сама. Лета переплетает их пальцы, будто на каком-то интуитивном уровне почувствовав, что ей нужна поддержка, и Алёна давит в себе желание уткнуться в ее плечо.

— Все знают, что Выстряков был твоим любимчиком, Каракыз, — отмахивается Индира. — И что же, нам теперь позволить его дочери подслушивать все, что ей вздумается.

— Девушки понесут наказание, — тяжело выдыхает Карина Павловна. — Мы как раз обсуждали это с ними в приемной.

— И какое же наказание вы сочли для них приемлемым? Помыть полы в паре-тройке кабинетов? Или написать конспект об опасностях местных лесов?

Карина Павловна молчит. Ее сгорбленная фигура выглядит уставшей и мало похожей на всегда уверенную в себе и стойкую директрису, к которой все привыкли. Она придерживает голову ладонями и глядит куда-то в стол, не заботясь о том, чтобы посмотреть на председательницу Высшего Совета. Внезапно Алёна понимает: она всего лишь живая женщина. Да, опытная и сильная ведьма, но она тоже переживает, тоже беспокоится о пропавших, тоже приходит домой и не знает, куда себя деть, бродя по квартире или дому без цели.

Насколько бы сильной и выносливой она ни казалась, она не лишена чувств и эмоций.

— Все трое будут заниматься общественными работами на протяжении пятидесяти часов, — ее голос звучит сухо и формально. — Дмитрия и Алёна подвергнутся заговору молчания: ничто из услышанного здесь они не смогут ни сказать, ни написать, ни сообщить в иной форме.

Индиру такой вариант, судя по всему, устраивает, потому что она перестает иронизировать, серьезно кивает, соглашаясь со словами Карины Павловны и добавляет:

— Я сама проведу все необходимые манипуляции.

— Как вам будет угодно, — равнодушно отзывается директриса.

— Что же до тебя, — Индира указывает на Лету, — то ты будешь лишена возможности получить квалификацию, если пропавшие девушки не будут возвращены их родителям.

— Значит ли это, что девочки могут мне помогать?

Председательница хмыкает, задумываясь, и переводит взгляд на сидящих за столом женщин. Первой заговаривает ведьма с длинными накладными ногтями, напоминающими птичьи когти.

— Не вижу ничего ужасного в том, что девушки займутся поисками пропавших.

— Нинель, но разве разумно доверять такое школьницам? — тихо и как можно мягче спрашивает молоденькая ведьма, крутя кольца на пальцах. — Наша задача оберегать их до получения квалификации, а не создавать ситуации, в которых они могут пострадать.

— Они сами создали такую ситуацию, когда проникли в кабинет, — нравоучительно заявляет старуха Каракыз. — Я думаю, что Нинель права. Пускай ищут, вряд ли они найдут что-то быстрее, чем специально обученные ведьмы с десятками лет опыта за плечами.

— А я все-таки против, — настаивает молодая ведьма.

— А ты что скажешь, Пшемисл? — спрашивает Индира, повернувшись к ведьмару, успевшему вернуться к камину. — Поддержишь Вияну и ее стремление защитить этих нарушительниц?

Почему-то у Алёны такое нехорошее предчувствие, когда он засовывает руки в карманы пальто. Как будто он бы своими руками утопил их в озёрах, если бы решение принимал исключительно он сам.

— Девушки нарушили субординацию, но при этом показали свои познания в травах. Цветок папоротника, я прав?

Димка кивает, и Алёна задается вопросом, почему сухая трава, которую та использовала, совсем была не похожа на цветы. Или это название такое? Впрочем, спросить об этом подругу можно будет и после.

— Ведьмовское сообщество высоко ценит знания и сестринство, — продолжает Пшемисл, но обращается как будто к одной Индире. — По мне, так пусть занимаются поисками, если хотят. Но в свободное от общественных работ и занятий время. Если же пострадает учеба, то тогда придется говорить несколько иначе.

Он опять улыбается, и Алёна непроизвольно отводит взгляд. Не нравится он ей; и ощущение неприязни настолько стойкое, что нужно быть идиоткой, чтобы его игнорировать.

— Можете не сомневаться, что учеба никак не пострадает, — обещает Лета. — Я возьму девочек под свою ответственность.

— А у тебя отличные лидерские качества, — замечает Каракыз. — Будет жаль, если придется лишить тебя квалификации. Такие ведьмы нужны нашему сестринству.

— Нашему сестринству, — с нажимом произносит Индира, — нужны в первую очередь те, кто не прыгает выше головы, знает свое место и умеет подчиняться правилам.

И с этим никто не спорит.

Карина Павловна выглядит раздавленной, пускай и старается держать лицо, когда члены Высшего Совета собираются уходить. Председательница отводит Димку и Алёну в сторону, чтобы заговорить их на молчание, а Лета о чем-то тихо переговаривается с молодой ведьмой. Интересно, о чем именно они говорят, но Алёна не умеет читать по губам.

Руки у Индиры холодные, но сухие. Да и прикосновения не то чтобы неприятные. Она берет правую ладонь Алёны и левую ладонь Димки в свои и сосредоточенно шепчет слова заговора. Алёна вдруг ощущает себя такой уставшей, что хочется присесть или прилечь. Бессонная ночь — и та ощущается легче, чем последствие заговора. Может, все дело в силе, которой наделена эта могущественная ведьма, но с последним словом заговора обрушивается такая тяжесть на спину, что зря Алёна посчитала слова о наказании не такими важными.

— Всякий раз, как вы попытаетесь заговорить об услышанном здесь, ваши языки будут неметь, а горло саднить как при сильной ангине, — поясняет Индира, отпуская их руки. — Если попытаетесь написать, то руки схватит судорогой. Не пытайтесь обойти заговор, все равно у вас ничего не получится.

Она не издевается, не ехидничает. И обращается с ними совершенно иначе, чем с Кариной Павловной. У Алёны в голове не укладывается, как она может звучать так спокойно и разъяснять им детали наказания.

— Вопросы?

Алёна отрицательно мотает головой.

— Как вы стали председательницей Высшего Совета? — спрашивает Димка, и на лице Индиры появляется улыбка.

— Это не тот вопрос, который я ожидала услышать.

Молчи, молчи, молчи, думает Алёна.

Почему только ее подруга так любит ходить по лезвию ножа? Вдруг это еще больше разозлит и без того недовольную школой Индиру?

Но та откидывает копну рыжих волос за плечо и выглядит вполне довольной собой, когда продолжает говорить:

— Я занимаю этот пост уже восемьдесят три года, и ты первая, кто задает мне подобный вопрос. Но в этом нет никакого секрета: я много училась, особенно после школы. Изучала все возможные грани собственных способностей и придирчиво выискивала слабые места в системе образования ведьм. И объездила почти все школы в стране, разумеется.

Димка не находится что ответить. Но выражение ее лица — открытое, благоговейное и восхищенное говорит само за себя. Интересно, это она так пытается подмазаться к председательнице Высшего или что?

— А ты, что же, метишь в Совет?

— Что вы, я недостаточно следую правилам для этого, — весело отмахивается Димка. — Но мне всегда было интересно пообщаться с разными представительницами нашего огромного сестринства.

Если какая-то фальшь в ее словах и есть, то Индира ее не замечает. Она одаривает Димку дружелюбной улыбкой, и оставляет подруг, чтобы вернуться к столу директрисы и перекинуться с той еще несколькими фразами.

— Мы в полной заднице, — выдыхает Алёна.

— По-моему, все не так страшно, — парирует Димка. — Нам не стерли память, — она принимается загибать пальцы, — нас не отчислили, да, придется потратить кучу времени на эти общественные работы или как их там, но эй, нам почти что официально разрешили участвовать в деле!

— Я тебе напомню, что вообще не собиралась ни в чем участвовать.

Только хотела впечатлить Лету, ага, как же.

Хорошо еще, что Димка ничего подобного не говорит.

Алёна оборачивается в дверях, чтобы посмотреть на Лету, все еще разговаривающую с молодой ведьмой — Вияной, вроде.

— Пойдем, — зовет Димка. — Подождешь ее внизу. А то мне не по себе после этого заговора.

«Не по себе», думает Алёна, это еще слишком мягко сказано.

— Идем, — соглашается она, и они вместе выходят сначала из кабинета, а потом и из приемной.

Безвкусный йогурт с бифидобактериями, если верить надписи на упаковке, еще никогда не был таким пресным, как сегодня. Алёна отправляет очередную ложку в рот и краем глаза замечает Игоря в паре столов от них. Тот почти кидает школьную сумку на стул и выглядит явно чем-то взбешенным. Не успевает она обернуться к Димке и поделиться с ней мыслями, как к их столу подходит Лета с полупустым подносом.

— Найдется свободное место?

— Спрашиваешь еще, — насмешливо отзывается Димка и отодвигает в сторону свой поднос, освобождая пространство на столе.

Лета оборачивается через плечо, Игорь одаривает ее презрительным взглядом, а потом демонстративно садится спиной к ним.

— Поссорились? — уточняет Алёна.

— Да так, ничего особо серьезного, — фыркает Лета, но ее выражение лица свидетельствует об обратном. Расспрашивать ее, конечно, нет смысла, но Алёна хмурится и полностью игнорирует остатки йогурта в баночке.

В столовой становится все шумнее: пятый курс стекается из соседних корпусов на обед, и гам стоит такой, что голова начинает гудеть. Лета еще раз бросает взгляд в сторону Игоря, а затем полностью отворачивается от него, заняв место напротив Алёны.

— Как ваши общественные работы?

Алёна и Димка переглядываются.

— Скажем так: приятного мало, — обтекаемо отвечает Алёна. — Весь аппетит отбивают напрочь.

И в доказательство отодвигает в сторону баночку с недоеденным йогуртом и ложкой внутри. Лета протягивает ей яблоко со своего подноса, но Алёна мотает головой.

— Могло бы быть и хуже, — в голосе Димки так и слышится оптимизм. — Я еще и письмо для родителей спрятала, так что бабушка не в курсе, что меня наказали. Думает, я задерживаюсь с подругами или гуляю допоздна.

— Спорим, наврать ей про новые правила не получится, — мрачно заявляет Алёна.

И действительно: все теперь только и говорят, что о патрулирующих отрядах, присланных Высшим Советом. Два отряда лучших ведьм были присланы специально для того, чтобы обеспечить безопасность всех учащихся и сделать все возможное, чтобы новые исчезновения не произошли. Хорошо еще, что пока они патрулируют исключительно территорию школы и не заходят в здания. От этого, конечно, не легче, но хотя бы никто не смотрит вслед, когда опаздываешь на занятия или судорожно пытаешься дописать домашнее задание на коленке.

— А что, уже начали рассылать письма? — спрашивает Лета и смачно откусывает от яблока.

— Мне кажется, Марта и без писем все знает, — тяжело вздыхает Алёна, сцепляя пальцы в замок. — Мы больше не возвращаемся к вопросу о домашнем обучении, но у нее такое выражение лица по утрам, как будто я собираюсь на войну и могу не вернуться.

— Что странно, учитывая то, что пропали исключительно первокурсницы, — поддакивает Димка. — Кстати, ты случайно не знаешь, что случилось со второй?

Лета оборачивается, проверяя, чтобы никто их не подслушал, но в столовой так много людей, что никому нет дела до сути их разговора. Не то чтобы пропажа второй девушки не вызвала ажиотаж и целую волну обсуждений и спекуляций на тему того, кому могли понадобиться зеленые недоучки, едва дотянувшие до весны.

— Ее зовут Мила. С Агатой они были в разных группах и толком не общались. Подруга Милы уверяет, что после занятий они собирались встретиться у библиотеки, но Мила куда-то поспешно ушла, не досидев пять или десять минут до конца лекции, а у библиотеки так и не появилась.

— Может, ей стало нехорошо, и она пошла домой, — предполагает Алёна.

— Звучит логично. Но почему она тогда не взяла рюкзак? Все ее вещи остались в кабинете. Их, конечно, передали родителям, но лучше бы этого не делали. Вдруг на них остался какой-нибудь след.

— Подожди, — встревает Димка. — Ты сказала, что они должны были пойти в библиотеку после занятий, но разве она пропала не в воскресенье?

— В пятницу, — поясняет Лета, откладывая в сторону огрызок яблока. — А вот почему ее подруга тянула до утра понедельника — это тот еще вопрос.

— Наверное, просто боялась кому-то сказать, — мягко произносит Алёна. — Или сомневалась, что Мила действительно пропала.

— Или она в этом замешана, — чуть тише заявляет Димка и переводит взгляд с Алёны на Лету. — Звучит как-то не очень правдоподобно. Нет, подумайте сами: вы бы стали ждать все выходные, если бы ваша подруга пропала?

— Я бы точно не стала бить тревогу, если бы ты пошла в туалет.

Димка закатывает глаза, а потом принимается загибать пальцы и многозначительно кивать:

— Ушла раньше окончания занятий, не взяла вещи, не отменила планы, когда поняла, что плохо себя чувствует. Звучит как что-то странное, не думаете?

— Надо в любом случае поговорить с родителями Милы прежде, чем делать какие-то выводы. Они-то тоже не сразу забили тревогу, — замечает Лета. — Хотя я абсолютно уверена, что Индира передала их в цепкие руки Пшемисла, и нам там ловить нечего.

Индира и правда уехала в тот же день, когда Алёну и Димку поймали на подслушивании разговора в кабинете. Вместо себя она оставила Пшемисла и совершенно не похожую на него Вияну, которая, признаться, импонирует Алёне намного больше, чем ее старший и непростой коллега. Конечно, у председательницы Высшего Совета найдутся и другие дела, помимо пропадающих первокурсниц, но ее отъезд был таким скорым и неожиданным, что Алёна сначала решила, что дело каким-то образом разрешится само собой.

Пока утром вторника у ворот ее и всех остальных учащихся не встретил отряд ведьм, стоящих по периметру.

— Думаешь, они захотят общаться с ученицами? — спрашивает Алёна, и Лета пожимает плечами.

— Я могу пойти и одна. Отец Милы собирается лично возглавить поиски и прочесать территорию школы, Карина Павловна разрешила мне набрать добровольцев, чтобы помочь ему. По мне так это неплохая возможность, чтобы расспросить его о случившемся.

— А родители Агаты? С ними никто не связывался? — уточняет Алёна, окончательно потеряв аппетит и интерес к еде.

— У нее только мама, как я поняла. И она несколько своеобразная.

— То есть ненормальная? — со смешком спрашивает Димка.

Лета поджимает губы и вертит ладонью в воздухе, явно пытаясь подобрать выражения.

— Скажем так: она верит, что сможет вернуть дочь домой с помощью всевозможных обрядов и ритуалов. А еще панически боится озёр-близнецов, так что Карина Павловна даже не пытается уговорить ее прибыть на территорию школы.

Димка собирается что-то сказать, но хмурится и устремляет взгляд за спину Леты. Сейчас точно скажет что-то про Игоря, думает Алёна, а потому решает заполнить вдруг возникшую паузу:

— Не могу поверить, что страх озёр у нее сильнее, чем страх за собственную дочь. Может, есть другие родственники?

— Не знаю, — отвечает Лета, явно заметив интерес Димки к сидящему за соседним столом Игорю. — В любом случае у Агаты есть мы, так что забытой и брошенной она точно не останется.

Если она уже не брошена.

Алёна почему-то задумывается о том, что станет, пропади она. Марта, пожалуй, явится в школу немедленно и перевернет все вверх дном. Никакой Высший Совет ее не остановит, особенно после исчезновения сестры.

И все же сомнения неприятно покалывают, напоминая о том, как тетя смирилась со смертью той, чей труп никогда не видела. Чей труп никто не видел. От этих мыслей ситуация с пропавшими первокурсницами кажется еще более гротескно-драматичной.

— Пойдем, — говорит она, легонько пихая Димку в плечо, и поднимается из-за стола. — Нам нужно успеть в другой корпус.

Димка пристально глядит на Игоря, даже прищуривается с подозрением, но ничего так и не говорит. Оно и к лучшему, думает Алёна. Сейчас не время накалять и без того непростую обстановку.

— Я напишу тебе после наших общественных работ, ладно?

— Договорились, — согласно кивает Лета и уголки ее губ чуть приподнимаются. — Я пока постараюсь выяснить о ситуации с Милой хоть что-то значимое.

Алёна улыбается ей в ответ и не знает, как себя правильнее повести: поцеловать ее в щеку на прощание или лучше не стоит? Они не обсуждали, будут ли проявлять чувства на публике. У них и возможности-то такой пока не было. Но пока она колеблется, Димка деловито хватает ее под руку и тянет в сторону выхода из столовой.

— Не будь этот Игорь таким говнюком, — заявляет она, наклонившись ближе к Алёне, чтобы в окружающем шуме было проще общаться, — можно было бы и его привлечь к делу. Но я не стану даже предлагать Лете взять его в нашу компанию.

— В нашу компанию? — удивленно перепрашивает Алёна. — С каких пор у нас компания?

— С тех самых, как мы влезли в кабинет директрисы.

— Что ж, звучит здраво. Почему ты решила, что он может нам помочь?

Димка пожимает плечами, выдерживает продолжительную паузу, а потом задумчиво произносит:

— Если он и правда так умен, как говорит… Нет, если он хотя бы вполовину умен от того, как говорит, то нам бы пригодились его мозги.

— Не думаю, что он согласится помочь после всего того, что вы наговорили друг другу в лесу.

— В этом ты, пожалуй, права, но может быть и другой вариант.

— Какой? — спрашивает Алёна, скашивая взгляд на подругу. — Ты извинишься и пообещаешь не отпускать сексистских фразочек?

Димка презрительно фыркает:

— Нет, конечно. Он сам напросился. К тому же, не так сильно он нам нужен, чтобы я унижалась.

— Дим, просить прощение — это не унижение. Иногда это весьма мудрый и правильный поступок.

Перед выходом из основного корпуса Димка внезапно останавливается и вглядывается куда-то в сторону.

— Ты чего? — непонимающе спрашивает Алёна, удивленная поведением подруги.

Мельтешащие в коридорах ученицы и редкие ученики начинают расходиться по кабинетам, народу становится все меньше и меньше, но до них все равно не доносится ничего, кроме отрывистых фраз галдящих девчонок.

Алёна следит за взглядом Димки и понимает, что ее внимание привлекли стоящие чуть поодаль члены Совета — Пшемисл и Вияна. Молодая женщина, сложив руки на груди, что-то уверенно и методично объясняет, а выражение лица мужчины буквально кричит о его недовольстве.

— Как думаешь, что они обсуждают?

— Не знаю, Дим, — устало отзывается Алёна. — И лучше нам не вмешиваться, наверное. Мы уже достаточно часов должны отработать.

Димка делает шаг в сторону членов Совета, но Алёна направляется четко на выход, утягивая ее за собой, как на буксире.

— А вдруг мы пропустим что-то важное! — настаивает Димка.

— Лучше бы мы пропустили тот поход к Карине Павловне, — тяжело вздыхает Алёна. — Тогда и свободного времени было бы больше, и проблем бы меньше.

— Пессимистка ты, Алёнка. Надо смотреть на ситуацию целиком, а не заморачиваться на мелких неудачах.

Улица встречает их холодным ветром, и Алёна жалеет, что они не зашли за куртками в раздевалку, почти сразу же. Хорошо еще, что корпуса достаточно близко стоят друг от друга, так что задубеть она не успеет. Димку же ветер совершенно не смущает. Алёна выпускает ее руку и шагает намного быстрее, чем пока они шли по коридорам главного корпуса.

— Знаешь, я передумала, — заявляет Димка, догоняя подругу. — Не нужен нам никакой Игорь. Тем более от этого напыщенного индюка все равно проблем будет больше, чем помощи. Мы и втроем отлично справимся.

— Что-то я в этом сомневаюсь.

— А ты не сомневайся, Алён, не сомневайся. Потом будешь еще своим детям рассказывать, как мы искали первокурсниц и противостояли занудам из Высшего.

Алёна открывает рот, чтобы напомнить Димке, что вряд ли стоит говорить так про Высший Совет, когда его представители находятся в школе, но замечает направляющуюся в их сторону Волкодав и касается плеча Димки.

— Я тебя догоню, ладно?

— Да без проблем, — легко отзывается та. — Что-то случилось?

— Нет, не думаю, — рассеянно звучит в ответ. Димка хмурится, и Алёна поясняет: — Хочу кое-что спросить по поводу наших с ней встреч.

— Ну ладно. Займу пока нам места поудобнее.

Димка направляется дальше в корпус, а Алёна, проводив ее взглядом, набирает в грудь побольше воздуха и решительно шагает к почти что успевшей поравняться с ней психологиней.

— Мария Андреевна, извините.

Волкодав останавливается, сжимает папки в руках чуть сильнее и одаривает Алёну отсутствующим взглядом. Ее жесткие черты сегодня выглядят особенно угловатыми. Темные круги под глазами как бы намекают, что появление Высшего Совета в школе отразилось и на ней в том числе.

— А, Выстрякова… — произносит она, растягивая пару-другую гласных. — Чего тебе?

— Вы хорошо себя чувствуете?

Алёна тут же поджимает губы, слишком поздно пожалев о сказанном, но на уставшем лице психологини не появляется и тени удивления. Она кажется равнодушной и к неожиданному вопросу, и к холодному ветру, от которого Алёна ёжится и складывает руки на груди, будто это поможет ей еще больше погрузиться в безразмерный теплый свитер.

— Сносно. Говори уже, я тороплюсь.

От нее не пахнет табачным дымом, а значит, выходила она не покурить, как обычно. И это несколько удивляет Алёну, но заговаривает она совершенно о другом.

— У вас нет случайно какого-то другого свободного времени для наших встреч, кроме вечеров пятницы? Мне назначили общественные работы, и в конце недели нужно будет заняться архивами.

Волкодав хмурится, поправляет очки, и ветер треплет несколько прядей волос, выбившихся из ее пучка.

— Боюсь, мы больше не сможем проводить наши встречи в принципе.

— Почему?

— С приездом Высшего Совета изменились некоторые внутренние регламенты. Вдаваться в подробности я не стану, да тебе и не нужно в них разбираться. Достаточно того, что нам придется прервать наши встречи. Надеюсь, что они помогли тебе хоть немного разобраться в себе.

Она не выдавливает из себя дежурную улыбку, ее черты лица не становятся мягче, но Алёна как будто чувствует от последней фразы толику тепла. Ей хочется сказать, что она понимает, что она слышала, как председательница Высшего общалась с Кариной Павловной, но язык начинает неприятно неметь, напоминая о заговоре Индиры.

— Может, у вас получится вернуться к нашим встречам чуть позже? — уточняет Алёна, стараясь не звучать слишком взволнованно. — Или после летних каникул…

— Я не могу ничего тебе обещать, — обрывает ее Волкодав не терпящим возражений тоном. — Не могу даже гарантировать того, что все еще буду здесь работать к началу лета. Высший Совет намерен четко следить за соблюдением всех правил учебных заведений для следующих поколений ведьм и ведьмаров. И особенно — за теми, кому не место на территории.

Больше она ничего не говорит.

Сжимает папки в обветренных руках, обходит Алёну и идет в главный корпус. Алёна вжимает шею в плечи, стараясь сохранить хоть какие-то остатки тепла, но пальцы ощущаются ледышками. Она буквально бежит в сторону нужного корпуса, прокручивая в голове услышанное от психологини.

Людям не положено здесь находиться; люди и знать не должны о существовании ведьм, не говоря уже о наличии у них специализированных школ. И если она все поняла правильно, то Высший Совет подозревает Волкодав в чем-то.

Но, если их подозрения базируются исключительно на том, что она человек, что это за справедливость такая? Она скользит взглядом по ведьмам в одинаковых одеждах, стоящих вдоль забора, и ныряет в здание, совершенно не чувствуя щек и пальцев от холода.

Обдумав разговор с Волкодав еще несколько раз в течение дня, а затем и вечера, Алёна решила во что бы то ни стало поговорить с ней еще раз. Набралась смелости и даже придумала, как подступится к вопросу об отсутствии каких-либо практических сил у той, но всякий раз кабинет был закрыт.

Вот и сейчас она стучит в закрытую дверь, заранее понимая, что вряд ли Волкодав заперлась изнутри в попытке сосредоточиться на бумажной работе и не отвлекаться на внезапных посетителей.

— Может, она у директрисы? — предполагает Димка, но голос ее звучит не очень-то уверенно.

— Может, — соглашается Алёна.

— Или опять какие-то тестирования проводит. Для первокурсников, например.

Или ее уже уволили, а они и знать не знают. Впрочем, табличка на двери все еще гласит: Волкодав Мария Андреевна. Было бы глупо оставлять табличку, уволив психологиню, да?

Исчезновение Волкодав остается как будто незамеченным. По крайней мере Алёна не замечает, чтобы кто-то кроме нее пытался найти психологиню или вообще интересовался ею.

— Ты пойдешь после занятий искать следы Милы? — уточняет Димка, когда они направляются на последнюю лекцию по расписанию.

— Я так устала после этих общественных работ. Очень хочется спать, еще и руки постоянно зудят.

Им могли бы выдать перчатки, думает Алёна. Правда, тогда никакого наказания бы в общественных работах и не было. Хорошо еще, что на руках после обработки ядовитых трав не остались волдыри и раны. А она-то наивно думала, что этим занимается кто-то из преподавателей. Вот кто, оказывается, готовит ядовитые травы к практическим занятиям для вторых и третьих курсов — провинившиеся в чем-то ученицы. Ученики, может, тоже, но что-то она не слышала, чтобы парней кто-то наказывал.

Поди накажи их — сразу поднимут бучу, что их ущемляют в правах.

— Но там будет Лета, — подначивает Димка и играет бровями. Алёна прыскает и ладонью хлопает ее по плечу, мол, отстань. — Что? Я серьезно! Надо же тебе и на личную жизнь время находить.

— Мы были всего на одном свидании.

— Вот и позовешь ее на второе. Чем не повод?

— Я подумаю над твоим предложением.

— Тут не думать надо, а действовать.

В этом-то она, конечно, права, но мысли не становятся меньше заняты исчезновением психологини. Еще и с приездом Высшего атмосфера в школе стала тягостной и малоприятной. Короче, не самое благоприятное время для романтики и мечтах о том, как бы они с Летой могли побыть вдвоем.

— Ты пока бегаешь за Волкодав, кто-нибудь подсуетится и уведет ее у тебя прямо из-под носа. А что? Она очень харизматичная, так что я бы на твоем месте не расслаблялась.

— Если ее кто-то уведет, то это значит, что нам изначально с ней ничего не светило.

Димка цокает языком и закатывает глаза.

— Да я же образно, ну. Просто пытаюсь донести до тебя мысли, что тебе надо проводить с ней больше времени, а не заниматься ерундой вроде Волкодав.

— Ладно, я пойду искать Милу с поисковой группой Леты, — соглашается Алёна, устало выдохнув. Иногда поддержка подруги бывает до того навязчивой, что сил с ней спорить не остается. — Но тогда мне нужна от тебя услуга.

— Эй, это вообще-то тебе надо очаровывать свою девушку, а не мне, — смеется Димка, а потом все же уточняет: — Чего надо делать?

— Сможешь выяснить, почему Волкодав все время нет на месте?

— Хм-м… Обещать ничего не могу, но постараюсь. На что ни пойдешь ради счастья своей лучшей подруги.

— Только не надо никуда вламываться, хорошо? — обеспокоенно просит Алёна. — Нам и этих работ хватает. Не хотелось бы нарваться на новые.

— Да расслабься, тебе они все равно светить не будут!

Алёна глядит на Димку с укором, и та поднимает руки, мол, ничего делать не станет. Только вот ее невинной улыбочке Алёна все равно почему-то не верит.

После занятий они разделяются: Димка уходит искать ассистентку Волкодав, а Алёна спускается на первый этаж главного корпуса, где постепенно начинают собираться добровольцы. Наверное, у них есть какой-то список или вроде того, запоздало думает она, бегая взглядом от одной фигуры к другой. Может, стоило уточнить у Леты, найдется ли для нее место. Но не успевает она как следует погрузиться в поток сомнений и неуверенности, как со стороны кабинета директрисы появляется Лета в компании грузного лысеющего мужчины.

По его бледному, но сосредоточенному лицу она сразу делает вывод, что это, должно быть, отец Милы. Под маленькими глазами залегают темные круги, морщины испещряют лицо. Ему, пожалуй, лет сорок пять или пятьдесят, но выглядит он старше. Шаги у него тяжелые, но при этом такие решительные и быстрые, что Лета едва поспевает за ним.

— Вот эта моя группа, о которой я говорила, — доносится до Алёны уверенный голос Леты. — Они будут помогать нам в поисках.

Они останавливаются рядом с группой собравшихся студенток, среди которых затесалось пара-другая парней, и мужчина без особого энтузиазма бегло оглядывает их. Алёна давит легкую улыбку и незаметно машет Лете, чье выражение лица становится мягче и не таким серьезным, едва она замечает Алёну.

— Давайте уже начнем, — нетерпеливо произносит мужчина, и Алёна замечает, как рвано звучат его фразы. Видимо, от нервов решает она. Исчезновение дочери — не то, что случается каждую неделю на выходных. Его можно понять.

Он не ждет, пока ему покажут путь. Напротив — он решительно выходит из корпуса, и Алёна, пользуясь моментом, пытается проскользнуть мимо других членов группы, чтобы оказаться поближе к Лете. Хорошо, что мысли у них сходятся, потому что Лета не кидается за отцом Милы, а даже несколько притормаживает, чтобы у них была возможность поравняться.

— Ты же не против, что я хочу присоединиться?

— Нет, конечно. Отчасти я надеялась, что ты придешь.

Лета улыбается и переплетает пальцы с Алёной. И снова этот невероятный взгляд — глубокий, затягивающий. Она точно какая-то нереальная. Притягивающая к себе магнитом.

— Ты опять это делаешь, — с улыбкой замечает Алёна.

— Что делаю?

— Очаровываешь меня.

— О, правда? И как, у меня хорошо получается?

Признаваться не хочется, но испытующий тон Леты почему-то придает ситуации легкости, и Алёна давит короткий смешок.

— Более чем.

— Приятно знать.

Ветер на улице не такой сильный, но держаться за теплую руку Леты все равно безумно приятно. Непроизвольно в памяти всплывают картины прошлого. Как там говорила ее последняя бывшая? «Что вообще люди подумают? Давай без этого вот.» А Лета держит ее за руку при всех и совершенно не беспокоится о чужом мнении.

Не делает из этого нечто странное или ненормальное. И это, черт победи, просто прекрасно.

Они едва выходят из здания, как отец Милы уверенно принимается делить добровольцев на группы и отправлять кого куда.

— Надеюсь, вы не откажетесь пойти со мной, — наконец произносит он, обращаясь к Лете. В его тоне нет особой доброжелательности, и у Алёна создается такое впечатление, что будь его воля, никакие помощники ему бы не были нужны.

— Конечно, — уверяет его Лета. — Мы с Алёной в вашем полном распоряжении.

И будто в доказательство своих слов она поднимает их переплетенные ладони. Алёне тут же становится неловко и хочется надеяться, что она не начинает краснеть от смущения. Мужчина в любом случае слишком поглощен своими проблемами, чтобы обратить на это внимание.

— Тогда начнем с подвалов, — решительно заявляет он и направляется четко вдоль здания.

Алёна в очередной раз замечает то, как быстро и ловко он ориентируется, и приходит к выводу, что он либо когда-то преподавал в школе, либо учился здесь. Это и неудивительно: обычно родители отдают детей туда же, где учились сами. Может, и ее дочь однажды пойдет учиться ведьмовству под четким руководством Карины Павловны.

Если ту, конечно, не уволят, а школу не закроют из-за всей этой ситуации с пропавшими девушками.

Ей хочется спросить у Леты, как там дела у директрисы, но отец Милы всего в шаге-двух от них, так что она решает отложить свое любопытство на потом.

— Для того, чтобы зайти в подвал, понадобится ключ, — замечает Лета. — Не думаю, что у Милы он был. Но если хотите, я могу сходить за ним к техничке.

Мужчина фыркает, и в коротком звуке так много пренебрежения, что Алёну это ужасно задевает. Но потом он поворачивается к ним лицом и кивает в сторону металлических дверок, уходящих под землю.

— Всему вас, молодежь, надо учить.

Алёна и Лета переглядываются, а он приседает на корточки и принимается крутить проволоку, намотанную на холодные металлические ручки, выкрашенные дешевой голубой краской в тон дверям. Цвет краски почему-то напоминает об оградах на кладбище.

— Вы рассказывали об этом лазе Миле? — уточняет Лета, когда мужчина распахивает скрипучие дверцы и указывает раскрытой ладонью внутрь подвалов.

— Я — нет. Но она была последний месяц какой-то странной, — пыхтит мужчина. Возня с замком его явно вымотала, на лбу даже несколько капель пота проступают. — Уж не знаю, с какой компанией она связалась, но не удивлюсь, если она и по подобным местам лазать начала.

— А что за компания?

Мужчина грузно спрыгивает на пол и подает Лете руку. Алёна оборачивается несколько воровато, но не замечает никого в округе. Она не сразу вспоминает, что беспокоиться им в сущности не о чем: вряд ли директриса разозлится, что они помогали отцу Милы обыскивать школу в поиске зацепок. Сказать того же о Пшемисле, правда, нельзя, но Алёна отмахивается от этих мыслей и лезет в подвал прямиком за Летой.

— У нее появились какие-то друзья, так она объясняла поздние приходы домой. Мол, они вместе готовятся к какому-то проекту или вроде того. Стала еще озёрами интересоваться. Осторожно, крысы.

Алёна брезгливо отшатывается, но тут же старается взять себя в руки. Лета, думает она, наверное, не боится крыс. Лета вообще ничего не боится — такое впечатление она производит. Да и на комментарий мужчины она никак не реагирует. Продолжает шагать вперед, шаря руками по стене. Ищет выключатель, наверное.

— И много в школе подобных мест? — подает голос Алёна.

Раздается громкий щелчок и тусклый мигающий свет включается над их головами. Желтовато-грязное освещение все равно лучше, чем никакого, но Алёна подмечает грязные плафоны и несколько не горящих ламп. Сюда спускаются нечасто, судя по всему. Если сюда вообще кто-то приходит.

— Несколько. Но если о них не знать, то случайно вы вряд ли на них наткнетесь, — тон мужчины меняется, становясь достаточно резким.

У него все-таки пропала дочь, сейчас ее поиски важнее, чем праздное любопытство, поэтому Алёна решает помалкивать и натягивает рукава кофты до середины пальцев, чтобы случайно ни во что не вляпаться, придерживаясь за стены или открывая дверь.

Они проходят в следующее помещение, заставленное старыми деревянными шкафами, чем-то похожими на серванты, давно вышедшие из моды. В некоторых побиты стекла, в других комками клубится пыль. Оставшиеся же стекла настолько заляпанные и грязные, что через них почти не разглядеть содержимое полок. Бледно-голубая плитка со сколами, покрывающая весь пол, наводит на мысли то ли о больнице, то ли о закрытой лаборатории. Мрачные мысли, без крупиц радости или надежды.

Кому вообще в голову придет приходить сюда? Да любое другое место в школе подойдет лучше для тайных встреч и каких-то непонятных проектов, чем это.

Лета принимается обшаривать шкафы, и Алёна решает последовать ее примеру. Нутро подсказывает, что Милы здесь нет, но лучше все-таки проверить и убедиться, что она не лежит где-то без сознания или одурманенная какими-то травами. От одних мыслей о подобном по спине бегут мурашки.

— Место для съемок ужастика какое-то, — шепчет Алёна, когда Лета оказывается в паре шагов от нее.

— И не говори, — с улыбкой отзывается та.

И все же улыбка у нее не натянутая, а вполне искренняя. Для Леты все это похоже больше на игру, ну или же так только кажется со стороны. Она не рассматривает помещение, а ловко открывает все дверцы, перемещаясь от одного шкафа к другому.

Алёна останавливается у серванта с битым стеклом и касается пожелтевшей от времени и сырости бумаги, лежащей на полке. Это какие-то личные дела или старые записи? Почему-то в голову приходят мысли об архиве, но важными документами никто бы не стал раскидываться.

Она не успевает даже достать верхние листы, как слышит громкий голос Леты, эхом отлетающий от выкрашенных в болотно-зеленый стен:

— Тут пусто.

Отец Милы ушел дальше по коридору, и Алёна проводит кончиками пальцев по пыльной и старой бумаге перед тем, как последовать за Летой дальше. Вряд ли здесь хранится что-то важное. Вряд ли это может помочь им найти пропавших девушек.

— Может, вы заметили еще что-то странное в поведении Милы? — уточняет Лета, пока они идут по узкому коридору, освещаемому всего одной лампочкой и несколькими длинными прямоугольными окнами под самым потолком.

— Вы хорошая ведьма, но вы не сможете помочь мне вернуть дочь.

И будь в его словах чуть меньше отчаяния и чуть больше злости, Алёна бы осадила его. Но мужчина сворачивает в сторону старых и явно никем не используемых туалетов, и она почти бегом нагоняет Лету.

— Он не прав, — тихо говорит Алёна, сжимает руку Леты своей. — Ты не просто хорошая, ты замечательная ведьма.

— Но пока это не помогло нам найти Агату и Милу.

— Мне кажется, их здесь нет.

— В подвале?

Алёна отрицательно качает головой.

— В школе. Думаешь, преподаватели не обшарили тут каждый угол?

— Подвал выглядит так, как будто сюда вообще редко кто заходит, — задумчиво произносит Лета. Они останавливаются, не доходя до туалетов. — Ты же не думаешь, что в этом может быть замешан кто-то из преподавателей?

— Я уже не знаю, что думать. Но Волкодав пропала, а в нашу последнюю встречу выражалась она очень туманно.

— Думаешь, она могла сбежать?

— Не исключено. Да и потом, будь ты на месте похитителя: стала бы ты держать их там, где проверят в первую очередь?

Лета задумывается на мгновение, шаги отца Милы эхом доносятся до них, потом раздаются шлепки по воде, и она хмурится:

— Если сюда никто не заходит, откуда здесь вода?..

Алёна почти бегом кидается в сторону туалетов, придерживаясь за дверной проем без дверей на повороте. Лета догоняет ее уже в самом туалете. Разлитая на полу вода привлекает внимание в первую очередь: лужи такие большие, что доходят почти до щиколоток, а вода мутно-коричневого цвета. Алёна пытается найти источник воды, но кранов нет, а из труб, торчащих из стен, ничего не течет. Или больше не течет.

Лета обходит ее и устремляется в соседнее помещение, где раньше, судя по всему, были кабинки.

— Нашли что-нибудь? — обращается она к отцу Милы. Тот что-то отвечает, но из-за звонкого эха различить не получается.

Ответ Алёну и не волнует, а вот внезапное появление воды — еще как. Она принимается трогать пересохшие трубы одну за одной, неподходящая обувь быстро намокает, и она чувствует, как носки тоже пропитываются водой.

Пальцы пачкаются в ржавчине, и она закатывает рукава, хотя те тоже уже испачканы. В одной из труб, находящейся всего сантиметрах в двадцати, вряд ли больше, от пола она вдруг чувствует какую-то влагу.

— Лета, иди сюда! — кричит Алёна, и вздрагивает от неожиданности, когда рядом с ней возникает силуэт, мало похожий на ту, кого она звала.

Маленькое сгорбленное создание с большими висящими ушами, чем-то напоминающие кроличьи, лупит на нее глаза и принюхивается. Алёна судорожно пытается вспомнить, что это за дух такой и как с ним себя вести, но в голову ничего не приходит. Длинные тонкие лапы-палки и мохнатая шерстяная голова. Что-то относящееся к воде! Но что?

Алёна скашивает взгляд в сторону соседнего помещения, едва дышит и старается не делать резких движений. Лета о чем-то беседует с отцом Милы, но их голоса звучат напряженными и не особо дружелюбными.

Пожалуйста, идите сюда, думает Алёна.

Идите сюда.

Она делает маленький шаг назад, но ботинок скользит по влажному полу, Алёна теряет равновесие, а маленькая ушастая тварь бросается на нее и с силой хватает за грудки. Алёна открывает рот, но не успевает закричать, так как они вместе падают.

И проваливаются в толщу вонючей зелено-коричневой воды.

Алёна отмахивается, пытается освободиться и буквально отпихивает от себя духа. Несмотря на немалую силу, с которой тот вцепился в нее в заброшенном туалете, под водой отцепить его от себя оказывается намного проще, чем она ожидала.

Одежда тянет ко дну, но Алёна плывет наверх, задержав дыхание, и через пару-другую метров выныривает на поверхность.

Волосы, лицо и руки оказываются в густой тине. Она отплевывается тухлой водой, успевшей попасть внутрь, и убирает тину с лица, чтобы как следует рассмотреть, где находится. Камыши в метре от нее подсказывают, что это точно не озёра-близнецы.

Алёна тяжело дышит, крутит головой и гребет в сторону берега. Хорошо, что тот оказывается не слишком далеко. Выбравшись из воды, она падает на четвереньки и пытается выровнять дыхание. Затем оглядывается, будто проверяя, нет ли той ушастой твари, что набросилась на нее, поблизости. Но заросший тиной небольшой пруд выглядит мирно, пускай и не очень привлекательно. Алёна усаживается на задницу, повернувшись лицом к пруду, и наконец начинает соображать.

Если это не озёра, то куда ее вообще заманила эта херова тварь и как ей теперь вернуться обратно?

Телефон и все конспекты проще выкинуть, чем спасти. Хорошо еще, что удалось найти нужные коренья под тающим снегом, выкапывая пальцами, чтобы позвать на помощь Марту. Мокрая одежда остается сваленной кучей в ванной, Алёна бросает ее на полу и устало трет холодными ладонями лицо.

— Ты все еще не в ванне? — спрашивает тетя, открывая дверь. Алёна поднимает на нее замученный взгляд. — Белье тоже снимай, а то застудишь придатки. Давай-давай, поживее.

У Марты в руках кастрюля с чем-то темным, похожим на чай. Если бы не две толстые прихватки, то точно бы обожгла руки. Отвар пахнет чем-то сладко-древесным, и Алёна морщит нос.

— А это обязательно? — кивает она в сторону непонятного варева.

— Если не хочешь заболеть какой-нибудь гадостью, то да, — серьезно произносит тетя.

Шутливый тон сейчас бы не помешал, но Марта выглядит уставшей, у нее проступают морщины на лице, и Алёна вдруг ловит себя на мысли, что раньше никогда не обращала внимание на то, что у той вообще есть морщины. Пар, поднимающийся над поверхностью отвара, такой горячий, но при этом неплотный, что поверить в безвредность варева почти получается.

— Ладно, — нехотя соглашается Алёна, стаскивая холодный и грязный лифчик, а потом включает теплую воду в ванне. Марта выливает содержимое кастрюли туда же, останавливается, заметив гору мокрой одежды на полу, но лишь цокает и выходит, тяжело вздохнув. — Спасибо, — тихо благодарит ее Алёна, не уверенная, что та и правда слышит.

Волосы отмыть оказывается не так-то просто, но запах тины все равно никуда не исчезает. Отвар перестает пахнуть или это запах тины его перебивает — не разобрать; но Алёна никак выбросить из головы длиннолапую и длинноухую тварь не может. Откуда она там взялась?

Не может же быть такого, что за пропажей девчонок стоят лесные твари. Лешему точно никто плохого ничего не делал: это буквально основы правил поведения в школе и за ее территорией. Даже если представить, что кто-то на спор задумал его разозлить… Да нет же, снова бред-какой-то получается.

Алёна ополаскивает волосы проточной водой в третий раз и нехотя вылезает из ванной. Мышцы ломит так, будто она провела несколько часов в спортзале. Может, хоть отвар тети поможет, и завтра ей станет лучше. По крайней мере, растираясь полотенцем, она все еще ощущает тяжесть от мокрой одежды, тянувшей ее вниз ко дну. Знать бы еще, почему лесная гадина отправила ее прямиком в воду, а не просто куда подальше.

— Телефон не работает, — сообщает ей Марта, как только Алёна выходит из ванной, переодевшись в пижаму. — Можно, конечно, попробовать отнести в сервис…

— С кнопочным похожу, — мрачно отзывается та и уже направляется к себе, но тетя хмурится и разве что за руку не ловит. — Что? Покупка нового все равно не входила в наши планы на месяц.

— Тебя не телефон так расстроил, — проницательно замечает Марта и кивает в сторону кухни.

Хочется взбрыкнуть, но Алёна лишь тяжело выдыхает, убирает мокрые волосы с лица и включает свет, проходя на кухню. Под ногами тут же появляется вездесущая кошка, и Алёна дважды чуть не спотыкается об нее.

Тетя не суетится. Напротив — достает из холодильника салат, ставит чайник и перебирает холщовые мешочки с травами. Поспорить бы, сказать, что и так нормально себя чувствует, но Алёна знает, что это вранье.

Вранье и желание хоть на ком-то сорваться из-за случившегося.

— Уйди, — почти рявкает она на кошку, но та медленно моргает и продолжает крутиться у ее ног.

Марта молчит.

Разогревает котлеты, добавляет что-то в чай — Алёне откровенно плевать, что там конкретно, — и ставит на стол две тарелки с едой. Допроса о том, почему Алёна была одна, мокрющая и с трясущимися от холода губами, не следует.

— Будешь читать мне нотации о важности безопасности в такое время?

— Ешь, остынет, — звучит в ответ.

Марта ставит две чашки, заварник и садится напротив. Выглядит и правда словно постаревшей на пять или семь лет. То ли потратила много сил, пытаясь найти и вытащить племянницу, то ли не у одной Алёны день выдался тяжелым. Алёне вдруг становится стыдно, и она взглядом утыкается в тарелку, ломает котлету вилкой и затихает.

Тишина в квартире почти гудит, пока они едят. Кошка запрыгивает на третий, свободный стул между ними. Топчет мягкое сиденье, а потом укладывается, поджав под себя лапы. Странное создание, думает Алёна. Сама себе на уме, но понимает точно больше, чем они вдвоем с тетей.

Алёна ждет, что вот-вот и Марта точно выскажет ей то, что думает, но та даже взгляд на нее не переводит. Обычный вечер, обычный ужин — как будто ничего и не произошло. Алёна прочищает горло и вдруг спрашивает:

— Каракыз и правда как-то связана с папой и его работой?

Марта замирает.

Перестает жевать и кладет вилку на стол. Кошка поднимает голову и пристально глядит на нее. Алёна читает явное напряжение в тетином взгляде, но выжидает.

— Не думаю, что я тот человек, с кем тебе стоит об этом говорить.

— Я бы спросила у папы, но сама знаешь.

Алёна пожимает плечами, говорит с такой легкостью, будто тот уехал на одно из заданий по работе и вернется через неделю. Но правду они знают обе; правда повисает колючей проволокой между ними.

— Тарас был ее лучшим учеником, — наконец произносит Марта с явным нежеланием погружаться во всю давнюю историю. — Она готовила его к вступлению в Высший Совет. Ты тогда еще совсем маленькой была, они с Даной много спорили. Она, конечно, надеялась, что он примет это предложение. Да и сама подумай — не каждый день мужчине предлагают стать членом Совета. Это и почет, и связи, и даже власть.

— Но он отказался.

Марта кивает.

— Сколько бы Дана его не уговаривала, Тарас был непреклонен. Кажется, он и с Каракыз часто спорил, причем крайне агрессивно и на повышенных тонах. Не скажу, что я хорошо с ней знакома, но она не производит впечатление женщины, которая позволит так с собой общаться. Особенно своему ученику. Но Тарасу позволяла. Даже изгнанием из ковена не пригрозила, когда он решил связать свою жизнь с грязной практичной работой, а не с высоким и многими желанным постом.

— Ты же не думаешь, что она… — начинает Алёна и не договаривает. В горле появляется ком, она пытается запить его чаем, но ничего не выходит.

Не могла же наставница отца сделать все, чтобы он погиб… Или могла?

Марта мотает головой.

— Это было давно. Каракыз относилась к твоему отцу почти что как к сыну. Позволяла ему многое, даже поддерживала в работе, хотя ему это и не нравилось. Из всех членов Высшего Совета она точно отличается достоинством, выдержкой и мудростью. Именно на таких ведьмах должно держаться наше общество.

— Она видела в отце равного себе, — произносит Алёна и пытается прочистить горло. — Чего нельзя сказать о Пшемисле.

— Знаешь, не наше это дело — оценивать тех, кто стоит во главе. Особенно теперь, когда наше будущее под угрозой.

— Две пропавшие первокурсницы еще не говорят о какой-то угрозе нашего будущего.

— Но это начало, — тяжело выдыхает Марта и протягивает руки, ласково беря ладонь Алёны в свои. — Я очень тебя прошу, будь осторожна. Последнее, что тебе сейчас нужно — это вмешиваться в гущу событий. Лучше сосредоточься на своих трансах и учебе. Владыка много времени уделяет вашим занятиям.

Алёна тупо кивает.

Продолжать разговор про отца тетя точно не настроена, а говорить о трансах уже не хочет сама Алёна. Натужная улыбка Марту мало убеждает, конечно, но она выпускает ее ладонь, и остаток ужина проходит в полной тишине.

Только помыв посуду, Алёна вспоминает, что так ничего и не сообщила Лете. Та, наверное, думает, что она испугалась и сбежала из подземелий школы. Показаться трусихой — совсем не лучший способ произвести впечатление на девушку.

— Тебе лучше побольше поспать после случившегося, — произносит Марта и чуть сжимает ее плечо в ласковом жесте перед тем, как уйти к себе.

Поспать, еще пару раз помыться, надеясь, что запах болотной тины перестанет проникать через нос в самый мозг, и больше ни во что не лезть — так стоит поступить, и Алёна отчасти даже согласна с этим. Но почему-то вытирает руки, гасит свет на кухне и, переступая через вертлявую кошку, залезает с ноутбуком на кровать, не испытывая ни малейшей сонливости.

Усталость совершенно неподъемная, а вот спать не хочется.

Пропущенные звонки и сообщения от Леты тут же появляются в поле зрения. Алёна собирается с мыслями, открывает диалог и принимается быстро-быстро щелкать по клавиатуре:

«Я в порядке, уже дома. На меня накинулась какая-то длинноногая и длинноухая тварь и перенесла прямо в воду. Когда выплыла, поняла, что даже не знаю, где нахожусь. Не думай, что я струсила и сбежала.»

Не проходит и минуты, как Лета появляется онлайн и открывает сообщение. Алёна напрягается так, будто по меньшей мере признается ей в любви или говорит, что сдала ее Высшему Совету.

Но в ответ приходит короткое «Позвоню?», и дышать становится почти проще. Алёна откладывает ноутбук на кровать и принимается рыться в тумбочке в поисках старых наушников — проводных, где работает только один из двух. Таких у нее много: все никак не выкинет, но сейчас они даже кстати. Нормальные-то она утопила вместе с остальным содержимым рюкзака. Про конспекты лучше не задумываться, их точно не вернуть.

Головная боль не отступает, но будто бы притупляется, когда Алёна отвечает на звонок:

— Да.

— Я волновалась.

И это первое, что говорит Лета. Алёна вдруг чувствует себя виноватой: ей даже в голову не могло прийти, что Лета станет беспокоиться.

— Вот ты была с нами, а вот тебя и след простыл.

— Извини, я просто… Решила поплавать, — усмехается Алёна, но смешок получается несколько нервным.

— Судя по твоему описанию, на тебя бросилась шишига. Они не очень дружелюбные существа, но чтобы нападать в подземелье школы…

— Что она вообще могла там забыть?

— Может, пряталась от ведьм. Сама же знаешь, что из-за патрулирования нас слишком много для лесных обитателей. Но я рада, что ты в порядке. Теперь хотя бы одним поводом переживать меньше.

— Одним? — переспрашивает Алёна, напрягаясь. — Что-то еще произошло?

Лета понижает голос и произносит ближе к микрофону:

— Игорь пропал.

Алёна моргает раз, другой, пытаясь переварить услышанное.

— Ты же не думаешь, что…

— Не знаю. Надеюсь, что нет, но у нас весь дом на ушах стоит. Дядя Юра ему такую взбучку устроит, когда Игорь вернется, что я ему не завидую.

— Если, — тихо говорит Алёна.

— Что?

— Говорю: если он вернется.

— Даже думать о таком не хочу, — мрачно отзывается Лета и замолкает.

— Слушай, я могу помочь. Если нужна какая-то помощь, то я могу приехать и…

— Уже поздно, Алён. Ты и так наплавалась, — безрадостно шутит Лета, но голос ее остается напряженным. Алёна старается не думать, что та, должно быть, чувствует. Она бы точно была в панике, если бы что-то случилось с Димкой. Кстати, о Димке. Надо и ей написать.

— Но я беспокоюсь о тебе. И если я нужна тебе сейчас, то я могу приехать.

— Спасибо, — устало выдыхает Лета. — Но мы тут сами постараемся справиться. Я тебе сообщу, когда он вернется. В любом случае на первокурсницу он тянет слабо, так что надеюсь, что его не похитили те же, кто сцапал Агату и Милу.

Алёна хочет пошутить, хочет поддержать ее, но подходящие шутки куда-то пропадают. Поэтому она просто кусает губы.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — уточняет Лета. — До дома сама добралась?

— Благодаря тете. Не переживай даже.

Какое-то время она еще кусает губы, из наушника доносятся чьи-то голоса на фоне — наверное, родители Игоря, — но Алёна решает не спрашивать.

— Вообще я хотела пригласить тебя на свидание, но момент сейчас не самый подходящий, — признается она.

— Да, ты права, не самый, — и после паузы Лета добавляет: — Но приглашение я принимаю. Правда, не знаю, когда мы сможем на него сходить, но мне бы очень хотелось.

Алёна тонко улыбается. Жаль, что Лета не видит ее выражения лица, но той сейчас точно не до разговоров о свиданиях. Алёна вряд ли бы сама смогла думать о чем-то подобном, если бы Димка пропала. Хорошо, что та онлайн и довольно активно строчит сообщения в ответ на ее.

— Тогда не буду тебя отвлекать, — несколько неловко произносит Алёна. — Вдруг ты тоже сможешь чем-то помочь в его поисках.

— Ага. И надрать его задницу за то, что не брал трубку, когда вернется.

— Удачи.

— И тебе, Алён. Спокойной ночи.

Лета кладет трубку, а Алёна ловит себя на мысли, что той спокойная ночь вряд ли светит. Переживать за заносчивого старшекурсника у самой только никаких сил не находится. Может, он и пропал, но тот факт, что личность он малоприятная, никуда не исчезает.

Димка отправляет фотографию рассады с подоконника, которая совсем недавно взошла, но у Алёны нет сил ответить как-то содержательно. Поэтому она отправляет стикер с поднятым вверх большим пальцем и закрывает ноутбук.

Дойти бы до Марты, спросить у нее… А что она хотела спросить?

Дверь приоткрывается, наглая кошка беспардонно проходит и устраивается на кровати рядом. Алёна укладывается набок, чтобы погладить ее. И спать не собирается, даже ноутбук с кровати не успевает убрать, но давящая усталость берет свое, а головная боль, едва отступившая во время разговора с Летой, возвращается с новой силой.

— Творится что-то непонятное, — говорит Алёна то ли себе, то ли кошке.

Та сворачивается в клубок у нее под боком и начинает мурчать.

Перед тем, как окончательно провалиться в сон, Алёна вспоминает, что хотела спросить у тети про вещи отца. Вдруг где-то еще остались, не могла же она все отдать Яне. Уж Алёна точно бы не отдала, если бы ее спросили.

В тяжелом и липком сне ее снова хватает длиннолапая шишига, когтями впивается в ее ногу и тащит на дно с такой силой, будто весит целую тонну. В этом сне выплыть не получается, и Алёна тонет-тонет-задыхается.

Тонет до тех пор, пока не звучит будильник, и она не просыпается в липком и вонючем поту, понимая, что за всю ночь так и не пошевелилась, замерев в одной неудобной позе эмбриона.

Утром Лета написала, что Игоря так пока и не нашли. И не то чтобы Алёне есть какое-то дело до этого выскочки, но то, что Лета тревожится за него, просто не может оставить ее равнодушной. Они ведь друзья, думает Алёна, медленно отправляя в рот раз за разом ложку с остывающей рисовой кашей.

«Может, у него просто телефон сел».

Ответ приходит сразу же:

«Он всегда ночует дома, с ним впервые такое, что он не пришел».

Нужно написать что-то поддерживающее, она это понимает. Но говорить что-то хорошее про Игоря как-то язык не поворачивается, а пальцы не набирают нужные слова. Врать не получается, пускай и ложь во благо. Алёна откладывает телефон в сторону и оборачивается, чтобы поискать взглядом кошку. Той нет нигде с раннего утра, когда Марта куда-то собиралась, а потом ушла, тихо закрыв за собой входную дверь. Пойти, что ли, на балконе посмотреть или шкафы проверить, вдруг она где-то закрылась…

Алёна доедает остывшую кашу, запивая молоком, и почти не чувствует вкуса. Предлагать помочь в поисках Игоря во второй раз не решается. Лета с первого раза поняла, что она может ей помочь, незачем навязываться, но собственное бездействие напрягает, причем так сильно, что за него становится стыдно.

Надо что-то сделать. Или хотя бы попытаться.

Посуду она не моет, лишь кладет в раковину, все также отмечая, что кошки нигде нет, и направляется к себе в комнату. Идея кажется не самой лучшей, но по крайней мере, это сделать она способна.

На всякий случай Алёна убирает все с кровати, кладет подушки со стороны стены, чтобы точно не удариться головой, если начнет падать и усаживается на кровать. Засекает время и принимается концентрироваться.

Погружаться в транс без тетиного чая получается неплохо довольно давно, но она всегда привыкла делать это в компании Владыки. Как и выныривать из транса, чувствуя рядом надежное плечо ведьмара. Он ее вытащит, если что-то пойдет не так, в этом она не сомневается. И, возможно, именно это и мешает ей совершенствоваться. Владыка не всегда будет рядом, думает Алёна, прикрывая глаза. И пользоваться своими задатками она учится не ради самого факта учебы, а чтобы применять в жизни.

В ситуациях вроде той, что происходит сейчас.

Может, ей удастся понять, куда направился Игорь и почему все еще не дома. Прицельно попадать в чье-то сознание она, конечно, пока не умеет, но если попробовать… Она сконцентрируется на его образе, а там способности куда-нибудь точно выведут.

Мысль кажется ей здравой; она не замечает никакого подвоха и точно забывает, что рядом бы не помешал хоть кто-то чисто для подстраховки. Вместо этого она ныряет с головой в транс: сначала с трудом и будто продираясь сквозь что-то вязкое и зыбкое, а затем все проще и проще, ныряя как в воду — теплую и обволакивающую. Окружающие ее звуки квартиры исчезают, она глохнет, и на мгновение это пугает, но тут же появляются звуки иные — леса, плещущейся воды. Алёна понимает, что все получилось, когда открывает глаза далеко не в собственной комнате.

Мир вокруг не особо четкий, но она точно находится на улице. Леса, конечно, все похожи один на другой, но этот она узнает даже в расфокусе, не зря же четыре года учится здесь, в свободное время гуляя по оврагам и тропинкам.

Сначала она смотрит на происходящее со стороны: замечает воду, хруст веток и сгущающиеся сумерки. А затем ее внезапно перебрасывает в чужое тело, — и вот она уже упирается, старается вытащить руку, но крепкая мужская хватка не ослабевает.

Чужие эмоции захлестывают быстро, Алёна и опомниться не успевает. Мужчина тащит ее не без напряжения, но она точно уступает ему в силе.

— Прекратишь ты брыкаться или нет? — рявкает он, но перед глазами пелена, Алёна никак не может разглядеть его. — Все равно тебе ничего не поможет.

Она что-то говорит. Вернее, не она, а та, которую тащат, но Алёна лишь шевелит губами и не слышит произнесенные слова. Сил почему-то все меньше и меньше. Она успевает понять, что тот мужчина — а в этом сомнений никаких, голос у него низкий, а руки грубые, но он все же человек — тянет ее ближе к воде.

И паническая мысль: утопит.

Утопит-утопит-убьет!

Она брыкается и вопит, крик почему-то в отличие от слов слышен отлично. Сердце бухает так сильно, что, кажется, бьется в самой глотке. Мужчина продолжает тащить ее, не обращая внимания на крики. Лишь один раз оборачивается, отвешивает звонкую пощечину, и она затихает.

Рука у него тяжелая.

И удар — этот удар Алёна отлично ощущает.

— Надоела, — цедит мужчина сквозь зубы.

Голос у него властный и жесткий. Раздраженный. Но она его не узнает. Лучше бы помогло рассмотреть лицо, но взгляд никак не фокусируется, а вспышка боли переключает ее внимание.

Во рту появляется привкус крови, Алёна хочет ладонью коснуться разбитой губы, но руки не слушаются. Больше она не кричит. Сознание не теряет, но почему-то не вопит, да и вырваться старается не так активно. Лишь не идет, почти волочится по земле за ним.

Мужчина швыряет ее на ил у самой кромки воды, волосы падают ей на лицо, загораживают обзор, и она снова никак не может рассмотреть его лицо. Губы шевелятся. Значит, она опять что-то говорит (почему не получается услышать?), но он ничего не отвечает. Лишь фыркает презрительно и возвышается над ней.

— Ты этого уже не узнаешь, — почти что отрезает.

А дальше она погружается в темноту.

Алёна не знает, сколько проходит времени. Темнота засасывает с такой силой, что у нее никак не получается выбраться. Состояние невесомости и липкости не покидает, ее начинает отбивать истерика, и любые попытки сосредоточиться ни к чему не приводят. Руки наконец начинают ее слушаться, и где-то на периферии сознания тонкий голосок напоминает, что это все не ее чувства.

Что она сознательно погрузилась в транс, чтобы разобраться в исчезновении Игоря.

Она старается ухватиться за этот тонкий, почти неразличимый в давящей на уши тишине голосок, следовать за ним. Он укажет путь, он поможет найти выход. Но вязкая и густая чернота вокруг давит так сильно, что ей становится почти что физически больно.

— Выход, — просит Алёна вдруг отчего-то пересохшими губами. — Мне нужно найти выход.

Она не знает, к кому обращается и кого конкретно упрашивает. Продолжает упрямо идти в сторону затихающего голоса, который перестает быть слышен окончательно. К ногам привязаны камни и наковальни, тянущие вниз. Огромные валуны, что не дают ей идти. Каждый новый шаг дается труднее предыдущего.

— Выбраться… — сбивчивым голосом продолжает она. — Я должна выбраться!

В трансах можно заблудиться, вспоминает она. И эта фраза звучит в сознании голосом Владыки.

— Можно остаться навсегда, если не хватит сил вынырнуть, — сурово наставляет он. — Никогда, Алёна. Слышишь меня? Никогда не погружайся слишком глубоко, если рядом нет помощи.

Владыки рядом нет. Помощи нет.

Она это точно помнит.

Но почему-то мысленно хватается за его яркий образ, как за канат, цепляется двумя руками и подтягивается что есть мочи. Изо рта вырывается отчаянный крик, когда она вытаскивает ноги из зыбкой угольной топи.

Алёна здесь не останется.

Алёна, может, и самонадеянная дура, но не потеряется в чужом сознании!

Ладони бьются о ковер на полу, нос почти касается ворса.

— Совсем безбашенная! — кричит Марта, и Алёна узнает ее голос. Узнает! А это значит, что ее сознание пересилило чужое.

Кошка подныривает под руку, лижет в щеку, пока Алёна пытается восстановить сбившееся дыхание.

— Я в порядке, — сипит она. — В порядке.

Ложится на пол, лбом прижимается к полу и дышит. Просто дышит, прикрывая глаза и тут же распахивая. Переворачивается на спину и оглядывается. Она в собственной комнате, вокруг никакой черноты и затягивающей в свои владения тьмы. Рядом вертится кошка, а Марта стоит в паре шагов от нее — бледная, напуганная и прижимающая телефон к уху.

Алёна упирается рукой в пол, тетя мгновенно оказывается рядом и помогает ей подняться на ноги. Кошка крутится в ногах, чем только нервирует и без того встревоженную Марту.

— Как тебе только такое в голову пришло!

Голова кружится просто ужасно, Алёна касается пальцами гудящего виска и усаживается на край кровати исключительно благодаря помощи тети. Как она вообще оказалась на полу? Она же отчетливо помнит, как сидела на кровати. Хотя какая уже разница. Ничего полезного ей так и не удалось узнать.

— А если бы у тебя не получилось самостоятельно выбраться? — продолжает Марта, снова куда-то звонит, а потом раздраженно произносит: — Недоступен, черт бы его побрал!

— Ты кому? — уточняет Алёна. Кошка запрыгивает рядом, ластится и лезет на коленки. Сил не хватает даже на то, чтобы согнать ее.

— Владыке, кому же еще! Если это он сказал тебе, что ты может самостоятельно погружаться в транс, я ему такое устрою!

— Не надо. Это не он.

Это я сама слишком самонадеянная, думает Алёна, но вслух не произносит. Марта и так на взводе. Не хватало еще, чтобы и Владыка ее отчитал за безответственное отношение к учебе и изучению особых способностей.

— Чем ты вообще думала?

— Я хотела помочь Лете.

— И как, помогла? — раздраженно уточняет Марта, всплескивая руками.

— Не совсем.

Алёна прочищает горло, трет висок и поднимает взгляд на стоящую перед ней тетю. Влюбленность и правда делает из нее дурочку; это, наверное, и говорить не нужно, все и так ясно.

— Лучший друг Леты, у которого она живет, пропал ночью. Вот я и подумала, что если смогу погрузиться в транс…

— А подождать, пока я хотя бы домой вернусь, ты, конечно же, не смогла!

— Прости, — глухо и еле слышно произносит Алёна, хаотично поглаживая кошку по густой шерсти. — Я правда хотела как лучше.

— Ну Алёна! — вспыхивает тетя и почти выносится из комнаты.

Из коридора доносятся приглушенные ругательства, которые Марта обращает скорее в пространство, чем к племяннице, но даже кричи она в полный голос, это было бы вполне заслуженно. Алёна и сама себя ругает за беспечность.

Правда в том, что эта беспечность стоила бы того, если бы ей удалось увидеть Игоря.

Но он точно не был той девушкой, в чье сознание ей удалось проникнуть. Похоже, ей еще учиться и учиться, а для Леты она совершенно бесполезна. Нет никакого желания писать ей и хоть как-то упоминать, что пыталась помочь в поисках, но потерпела поражение. Пусть лучше думает, что ей все равно, чем считает ее самонадеянной бездарью.

Голова продолжает гудеть.

Алёна передвигается на кровати, придерживая кошку, и садится спиной к стене. Затылком приваливается к прохладной и ровной поверхности. Ощущения такие, будто из нее выкачали если не все силы, то значительную часть точно. Весь день насмарку: и ничего толкового не узнала, и устала так, что разгружать мешки с цементом по ощущениям точно легче.

Она прикрывает глаза, в коридоре тетя все еще раздраженно ходит туда-сюда и что-то приговаривает. Затем возвращается в ее комнату и говорит:

— Не думай, что я буду покрывать твою беспечность.

— Я и не думала, — тихо отвечает Алёна.

— Он сейчас не доступен, но я намеренна все рассказать, как только он перезвонит, — сурово заявляет Марта. — Уж от тебя-то я не ожидала такой безответственности!

Открывать глаза не хочется, с ними головная боль не кажется такой резкой. Но Алёна все же тяжело выдыхает и заставляет себя посмотреть на бледную и все еще ошарашенную Марту. Она не злится на нее, понимает Алёна. Она напугана до ужаса и не знает, как правильно достучаться до племянницы, которая совершенно не встревожена собственным поступком.

— Все в порядке, правда, — уверяет Алёна.

Ей хочется сказать, что она не пострадала. Хочется уверить, что больше подобного не повторится. Но в последнее время она и правда вечно во что-то ввязывается, а все заверения в собственной безопасности звучат слишком неправдоподобно.

— Мне кажется, твоя Лета на тебя плохо влияет, — разочарованно произносит Марта.

И вздыхает так, что становится понятно: ей и самой говорить этого не хотелось.

— Дело не в Лете.

— Да, в чем тогда? Почему я тебя не узнаю, Алён?

Вопрос действительно хороший. Алёна поджимает губы и не находит подходящего ответа.

— То я вытаскиваю тебя из каких-то лесов, потому что ты помогала Лете. То нахожу тебя с закатившимися глазами и спазмом конечностей на полу, потому что ты хотела помочь Лете. Слишком как-то много Леты стало в последнее время, тебе не кажется?

Пусть она замолчит.

Пожалуйста, пусть перестанет.

То ли слова слишком больно ранят, то ли головная боль настолько невыносимая, но у Алёны наворачиваются слезы на глазах. Она тихо хлюпает носом и тупит взгляд вниз.

— Мне не хочется быть правой, Алён. Правда не хочется. Я прошу тебя всего лишь проанализировать происходящее и понять, что с тобой творится черт знает что, — устало произносит Марта. — И если эта девчонка на тебя плохо влияет…

Она не договаривает, ей и не нужно.

Алёна утирает слезы тыльной стороной ладони и продолжает молчать. Да и что она может сказать в свое оправдание? Что все это не имеет никакого отношения к Лете? Ложь. Что она не пытается как-то впечатлить ту, оказываясь рядом и предлагая помощь? Снова ложь.

— Я люблю тебя, Алёна, — добавляет тетя перед тем, как уйти. На этот раз спокойно, прикрыв дверь, а не вылетев разъяренной фурией.

Любит. Алёна не сомневается.

Тогда почему в воздухе повисает проклятое «но»?

Димка выглядит подавленной, когда они встречаются перед занятиями. На все вопросы отмахивается и тут же переводит тему.

— Ты лучше расскажи, как у вас с Летой дела, — предлагает, и Алёна утыкается носом в тонкий шарф.

Тучи над головой превращаются в огромное темно-серое покрывало: того и гляди прольется ливнем.

— Да нечего особо рассказывать. Сейчас не подходящее время для свиданий, сама ведь знаешь.

Димка цепляет ее под руку, но ничего ободряющего не говорит. Погода еще такая слякотно-серая, что спать ужасно хочется. Под ногами все тает и плывет, временами начинает казаться, что очередную такую весну школьные ботинки не переживут.

Новые им вроде как не положены, но еще пару вылазок в болотную топь или несколько незапланированных заплывов по вине лесных тварей, и эти точно развалятся.

— А с первокурсницами что? Ничего нового не нашли?

Алёна мотает головой и решает поделиться с единственной близкой, кто у нее есть кроме тети.

— Я сглупила, Дим. Решила попробовать помочь Лете, погрузилась в транс, когда в квартире никого, кроме кошки, не было. И теперь Марта, наверное, будет следить за каждым моим шагом.

— Да уж, подруга, — тяжело вздыхает Димка. — А других способов помочь не было? Ты же вроде эту штуку еще не так хорошо контролируешь.

— Я все равно не увидела ничего толкового. Только какого-то мужчину, который меня тащил… Нет, — сбивается она, — не меня, а девушку, в чьем сознании я оказалась. Она отбивалась, но он держал ее очень крепко. Потом швырнул рядом с водой. И, я могу ошибаться, но мне показалось, что место очень сильно похоже на озера-близнецы.

Подруга хмурится. Никак не шутит и не подкалывает, что ей совершенно не свойственно.

— Ты смогла рассмотреть его лицо?

— Нет. Все было в каком-то тумане. Такое мутное, будто смотришь через пленку.

— Думаешь, стоит рассказать это кому-то?

— А толку? — обреченно вздыхает Алёна. — Не думаю, что члены Высшего будут слушать недоучку, которая только овладевает своими способностями, так еще и подслушивает их совещание. К тому же, я не могу сказать наверняка, как давно все это случилось. Может, это происходило лет сто назад или даже больше.

— Плохо дело.

Весь энтузиазм, который обычно просто плещет из Димки, сегодня кто-то выкачал. Алёна уже собирается спросить еще раз, что случилось, но та опережает ее.

Говорит:

— Больше не рискуй так, ладно?

Добавляет:

— Ты могла серьезно пострадать, а оно того не стоило. Если бы у тебя был хоть какой-то опыт использования трансов, то тогда еще ладно, а так — слишком рискованно.

И все же лучше ей не знать про занятия с Владыкой иного сознания. Алёна не знает почему, но вроде как слово дала. Не хватало еще и здесь расстроить тетю. В последние несколько недель она только и занимается тем, что разочаровывает Марту по всем фронтам.

— Просто Лета сказала, что пропал Игорь и…

— Не очень-то он похож на пропавшего, — хмыкает Димка и кивает в сторону малого корпуса.

Алёна переводит туда взгляд и замечает Игоря, засунувшего руки в карманы пальто и о чем-то нехотя беседующего с Летой. Внутри что-то неприятно сжимается.

— Значит, он нашелся. Это хорошо, да?

Только голос звучит не слишком уверенно, а подруга вопросительно выгибает бровь.

— Она бы не стала мне врать, — произносит Алёна. — Пожалуйста, скажи, что не стала бы!

Выражение лица Димки вряд ли можно назвать утешающим: она вскидывает брови и взгляд отводит в сторону. Алёне хочется застонать в голос. Только этого не хватало! Причин подозревать Лету во лжи становится как-то слишком много. Может, она совершенно зря беспокоится, но маленький червячок уже поселился в мозгу после разговора с тетей и становится с каждым днем все прожорливее.

— Давай я не стану ничего говорить, идёт?

— Лучше бы ты сказала, что я просто себя накручиваю.

Димка усмехается, и на мгновение на ее лице появляется некоторое подобие улыбки. Что бы у нее ни случилось, все не так ужасно, раз что-то способно ее развеселить.

Алёна отворачивается, будто боясь, что может встретиться взглядом с Летой и придется здороваться. Что с ней творится? То ее тянет к этой девушке, то она готова отдалиться от нее из-за малейшего недопонимания.

Кажется, ей и правда нужна помощь психологини. И не только когда дело заходит об исчезновении родителей.

— Хочешь пойти и поговорить с ней? — спрашивает Димка.

— Не сейчас. Может, чуть позже.

Они уже почти заходят в школу, как за спиной раздается топот. Алёна не оборачивается, людей вокруг много, но предчувствие не подводит.

Лета догоняет их почти у входа в главное здание.

— Привет, девчонки. Вы меня не заметили, что ли? — голос радостный, легкий. От этого становится почти что стыдно.

Алёна оборачивается, тянет за собой Димку, чтобы отошла с прохода и не мешала заходить в здание. У той настроение сразу же исчезает, хотя вроде только-только начало появляться.

— А? Не обратили внимание, наверное, — отзывается Димка таким сахарным тоном, что Алёне хочется ее одернуть.

— Ничего страшного, — с легкой улыбкой произносит Лета и поворачивается к Алёне: — Можно с тобой поговорить?

— Мы идем в комплекте, — Димка буквально не дает вставить и слова. — Так что от меня можно не утаивать секреты.

Лета улыбается примирительно, отступает в сторону, чтобы пропустить спешащих на занятия, и соглашается:

— Ладно. Я просто хотела сказать, что Игорь нашелся.

— А он куда-то пропадал?

— Дим, — все же одергивает ее Алёна. — Сегодня день паршивый, не обращай внимание. Я рада, что он в порядке.

— Да уж. Дядя Юра такую взбучку ему устроил, когда он вернулся ближе к следующему вечеру. Нет, за дело, конечно, но я не помню, чтобы когда-нибудь видела его таким злым. Обычно он более… демократичный, что ли.

Димка смеряет Лету таким взглядом, что Алёне хочется шикнуть на нее. Все же действительно нормально! И Игорь вернулся, и Лета сама об этом заговорила, а не начала юлить. Правда, как она могла бы начать юлить, когда вон он стоит у соседнего корпуса?

Неважно.

Это снова дают о себе знать прошлые неудачные отношения, исчезновение родителей и общий стресс на фоне пропавших первокурсниц. Ей нужно расслабиться и больше отдыхать. Как будто приближающиеся экзамены в конце года дадут такую возможность.

Игорь приближается к ним ленивой походкой, выглядит так, словно делает одолжение, но ничего едкого не говорит. Лишь останавливается рядом с Летой и наклоняет голову набок, показательно дожидаясь ее.

— Вы сегодня какие-то мрачные, — замечает Лета. — Ничего не случилось?

— Кроме того, что нас ждут отработки? — колко уточняет Димка. — Да вроде пока нет. Сегодня будем копаться в архивах, дышать пылью и разбирать старые журналы учета, которые никому здесь не упали, кроме библиотекарши.

Улыбка на лице Леты медленно начинает гаснуть. Явная неприязнь Димки сочится ядом, и Алёна совершенно не успевает как-то сгладить углы.

— Если мы найдем там что-то стоящее, я тебе потом наберу, — обещает она.

Лета кивает. Задерживает взгляд на Димке, но ничего не спрашивает.

— Может, уже пойдем? — вдруг подает голос Игорь.

Лета бросает в его сторону беглый взгляд, но раздраженной не кажется. Алёна вдруг замечает, что между этими двумя словно пропало невысказанное напряжение, которое прежде всегда так отчетливо считывалось.

— Ладно, — говорит Лета, — не буду вам мешать.

Алёна выдыхает надсадно и дергает Димку за рукав, едва Лета и Игорь отходят от них подальше.

— Да что? — возмущается Димка. — Почему косячит она, а прилетает мне?

— Потому что она не косячит, — устало выдыхает Алёна. — Слушай, я знаю, что ты хочешь, чтобы было как лучше, причем в первую очередь мне, но давай не будем, ладно? Еще и Марта на нее из-за чего-то взъелась…

Димка прищуривается, оборачивается в ту сторону, куда ушли Лета и Игорь. Алёна решает не оборачиваться вместе с ней, а тянет подругу в здание.

— Не нравится он мне, — бубнит себе под нос Димка. — Как пить дать — не нравится.

— Давай просто отвлечемся от всей этой чепухи, ладно? Подготовимся к экзаменам, сосредоточимся на учебе.

— А я бы лучше выяснила, куда пропадают девочки. Учеба у нас постоянно, а такое не каждый день случается.

— И хорошо, что не каждый, а то мы бы уже свихнулись, — мрачно отзывается Алёна.

До начала первого занятия остается меньше минуты, поэтому они, скинув куртки в раздевалке, едва не врезаются в куда-то торопящегося Пшемисла. В последний момент Димке удается дернуться Алёну за руку на себя, и та чудом не врезается в спешащего ведьмара.

— Извините! — кричит Алёна вслед, но он ее будто и не замечает.

— Как думаешь, чего это он такой нервный? — спрашивает Димка, когда они уже поднимаются по лестнице. — Как будто на пожар опаздывал.

— Ты же все равно не отстанешь, даже если я скажу, что не хочу знать?

— Неа.

Алёна устало улыбается подруге, и та давит короткий смешок.

— Да тебе же тоже интересно! Напыщенный индюк точно что-то задумал.

— А нам вообще можно говорить о многоуважаемом члене Совета в таком тоне? — уточняет Алёна.

Димка закатывает глаза.

— После того, как они отстранили Карину Павловну, и он ведет себя так, будто вся школа должна вертеться вокруг его пальца, — вполне, — она делает паузу, и Алёна замечает перемену в ее взгляде еще до того, как Димка открывает рот: — Не знаю, как ты, а я намерена выяснить, чего это он носится как подбитый домовой.

— Дима!

Но останавливать ее уже бесполезно: Димка ловко разворачивается, забыв о занятиях, о подруге — да обо всем на свете, кроме своего зудящего любопытства — и припускается нагонять Пшемисла, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

Алёна тяжело вздыхает, возводит глаза к потолку и следует за Димкой, в очередной раз мысленно ругая себя за то, что не может просто заниматься своей жизнью и оставить ту одну. У нее точно проблемы, верно подметила Марта. И не с одной лишь Летой.

Догнать Димку удается почти что у кабинета директрисы — или чей это теперь кабинет. Алёна хватает ее под руку, чтобы скрылась за выступом стены, и Димка едва ли не подпрыгивает от неожиданности.

— Передумала, значит? — шепчет, явно довольная собой.

— Тихо ты, не хватало еще, чтобы нас поймали. Снова, — Алёна делает акцент на последнем слове, в ответ получает только ироничное выражение лица подруги.

Дверь в приемную оказывается открытой, пускай и не до конца, и оттуда раздаются голос Пшемисла и другой — тоньше, мелодичнее — Вияны. Слышно не очень хорошо, но в коридорах гуляет тишина, а на слух Алёна никогда не жаловалась.

— Ей здесь не место! — почти кричит он, и Алёна с Димкой переглядываются.

— Это решение принимать не тебе, — спокойно произносит Вияна. — Только Индира может увольнять сотрудниц школы в отсутствие директрисы.

— Индира, — понижает он голос, — оставила меня за главного. И ты не встанешь у меня на пути.

— Ты забываешься. Еще совсем недавно ты был в меньшинстве, а сейчас хочешь поступить с другими так же, как поступали с тобой? Похоже на слепую месть, а не на решение, принятое членом Совета на благо школы и сестринства.

— Ты пешком ходила под стол, когда я уже был лучшим выпускником своего курса.

И звучит это так уничижительно, так мерзко, что Алёна ведет плечами, лишь бы избавиться от неприятного ощущения в теле. Почему-то ей никогда не приходило в голову, что внутри Высшего Совета могут быть свои недомолвки и конфликты.

— Еще один мерзкий мужик, — комментирует Димка.

Алёна шикает на нее, но часть фразы Вияны уже оказывается прослушанной. До них доносится лишь часть:

— … не позволю. И тебе придется с этим считаться.

Они даже не успевают куда-то деться, потому что Пшемисл пулей выносится из приемной, хлопает дверью и раздраженно разве что не бежит мимо них.

— Как думаешь, — спрашивает Алёна, — он нас заметил?

— Вряд ли, — Димка выглядывает из-за стены и смотрит ему вслед. — Думаю, он бы с удовольствием спустил на нас всех собак, если бы…

Она не договаривает, потому что кто-то рядом прочищает горло. Головы они поворачивают синхронно.

Вияна, бесшумно подошедшая к ним, натянуто улыбается, но интересуется вполне искренне:

— Вы что-то хотели, девочки?

— Мы уже уходим, да, Дим?

— Извините, — сконфуженно отвечает Димка, пока подруга буквально за руку тащит ее в сторону лестницы. — Надо было соврать, что мы искали кого-то из педсостава, — предлагает она, когда они вдвоем скрываются за поворотом.

— Они все в учительской, тебе бы все равно не поверили.

Алёна тащит ее за собой так, будто чем быстрее они уберутся от кабинета директрисы, тем проще будет сделать вид, что их не застукали за подслушиванием. Опять. В одном и том же месте на одном и том же проступке.

Так они точно до выпуска не дотянут.

— Да ладно тебе, — пытается успокоить ее Димка. — По-моему, Вияна вполне милая. Не думаю, что она кому-то скажет, что мы подслушивали.

— Ты вообще редко думаешь, — беззлобно огрызается Алёна.

— Эй, зато мы знаем больше благодаря мне!

— Я все еще не уверена, что это плюс, а не минус.

Руку подруги Алёна отпускает на втором или третьем лестничном пролете. Да и осознание того, что злится она не на Димку, а на себя, приходит где-то там же. Могла же ведь пойти на занятия. Могла, но не сделала этого.

Выходит, Марта права, и она так сильно хочет впечатлить Лету, что готова пожертвовать абсолютно всем.

— Интересно, о ком они говорили.

— Что? — переспрашивает Алёна, отвлекаясь от собственных мыслей. — Ты о чем?

— О членах Высшего. Они спорили о ком-то конкретном, кого нужно уволить. Как думаешь, о ком именно?

— Не знаю. Хотя… Она говорила что-то о меньшинстве, да?

— Думаешь, о выученных ведьмах?

Алёна качает головой и останавливается. Димка тоже замирает рядом с ней и перехватывает ее взгляд.

— Дим, подумай, кто отличается здесь больше всех. О ком даже ученицы постоянно шепчутся. И наконец — кого мы не можем столько времени уже застать на рабочем месте.

Димка охает и прикрывает рот ладонью:

— Он хочет избавиться от Волкодав…

В архивах пыльно, мало места и совершенно нечем дышать. Такое ощущение, что не только солнечные лучи (которых ранней весной хрен дождешься), но и свежий воздух может повредить старым журналам и выпускным работам.

— Разберете вон тот стеллаж, — указывает библиотекарша, опуская очки на цепочке на длинный острый нос, — и на сегодня можете быть свободны.

Димка и Алёна переглядываются без особого энтузиазма. Самый дальний и самый заваленный стеллаж не выглядит как что-то на пару часов работы, да и как быстро у них начнет гудеть голова в этой духоте?

Библиотекаршу, впрочем, ничего не смущает. Она оставляет их в одном из залов, скрывается за лабиринтом стеллажей, и где-то вдалеке тихо хлопает дверца.

— Вот бы она нас тут закрыла, — раздраженно стонет Димка, скидывая сумку у стены. — Остались бы тут гнить, как плесень. Нас бы потом нашли потомки и рассказывали страшилки о наших неуспокоившихся душах.

— Чтобы были потомки, нужно детей завести, — нравоучительно подсказывает Алёна, подходя к указанному стеллажу.

— Это пусть кто-то другой постарается, мы же тут гнить останемся. Ну и пугать будущие поколения ведьм. А это весьма важная задача!

Алёна усмехается шутке, но вот количество утрамбованных журналов, папок и скоросшивателей с торчащими в разные стороны листами не вызывает ни смеха, ни других радостных эмоций.

— Как думаешь, мы домой опять к полуночи явимся?

Димка пожимает плечами и принимается закатывать рукава клетчатой рубашки.

— Ну иди сюда, стеллаж, ты у меня сейчас попляшешь, — задорно произносит она, направляясь к одной из полок.

Задора хватает на первый час. Ну, может, на половину второго. Потом голова начинает болеть от духоты, и сколько бы они ни обмахивались папками, легче не становится. Алёна даже находит пару окон, но, во-первых, те ведут под землю, а во-вторых, все равно не открываются. Еще и рамы выглядят так, будто вот-вот вывалятся, если она потянет за ручку чуть сильнее.

— Может, скажем, что все сделали, и свалим? — предлагает Димка, явно уставшая перебирать стопку дипломных работ с 85 по 89 годы. — Не будет же она досконально все за нами проверять?

— А если будет, то нам крышка. Или ты думаешь, что кто-то нас пожалеет после того, как нас дважды поймали за подслушиванием членов Совета?

Вместо ответа Димка тяжело вздыхает, сдувает с лица отросшую челку, и продолжает раскладывать папки с работами в несколько стопок по годам. Если бы не было часов, то они бы и во времени здесь потерялись: в пыльном и душном библиотечном зале архива, больше похожие на какой-то склад макулатуры, воздух совсем не движется.

Вопреки саркастичным комментариям Димки дверь оказывается все же незапертой, и Алёна спокойно доходит до поста библиотекарши у самого входа в эту обитель никому ненужных бумаг и старых книг. Та удобно устроилась в старом кресле, видавшем еще ее прабабку, и выглядит так по-домашнему уютно, что даже прерывать ее Алёне неловко.

Но прерывать и не приходится, она замечает подошедшую Алёну быстрее, чем та успевает открыть рот.

— Уже закончили? — спрашивает женщина, не отрываясь от своего детективного романчика в мягкой потрепанной обложке.

— Нет пока. Я бы хотела узнать, есть ли у вас какая-нибудь тряпка или губка, — и тут же поясняет: — Там пыли очень много.

Библиотекарша указывает в сторону рабочего стола, за которым обычно сидит, взгляд от книги так и не поднимая.

— Посмотри там. В одном из ящиков должно быть что-то.

Алёна кивает, неловко поджав губы. Рыться в чужих вещах ей никогда не нравилась, пускай разрешение и получено от хозяйки этих вещей. Но делать нечего — на столе ничего нет, и приходится выдвинуть первый ящик. Взгляд случайно падает на раскрытый журнал учета книг. Алёна замечает имя случайно, даже не вчитывается. Видит пометку про первый курс, про Милу и зависает.

Это может быть другая девушка.

Это может быть кто угодно, но что-то подсказывает Алёне, что пропавшая Мила и эта — одна и та же.

Она скашивает взгляд на библиотекаршу. Та переворачивает страницу и ничего не замечает. Сердце начинает колотиться быстрее. Алёна наклоняется над столом, выдвигает второй ящик, а сама пытается проследить через кучу заполненных колонок, что же именно брала из библиотеки Мила.

— Ну что, нашла?

От неожиданности она вздрагивает, и пересекается взглядом с библиотекаршей. Хорошо еще, что та продолжает сидеть в кресле, думает Алёна, натягивает улыбку на лицо и отзывается:

— Тут много всего, пока не вижу.

В ответ женщина недовольно вздыхает, хлопает книжкой по журнальному столику и поднимается с кряхтением. Алёна успевает заглянуть ей через плечо и заметить название двух газет и какой-то дипломной работы за 88 год. И если газеты Мила вернула, то дипломную работу, судя по записям в журнале, еще нет.

Библиотекарша достает из самого нижнего ящика пачку новых салфеток и протягивает Алёне почти в тот самый момент, как та поднимает взгляд от журнала.

— Только не забудь вернуть. У меня тут не пункт гуманитарной помощи.

— Спасибо, — произносит Алёна, забирая упаковку с плотными многоразовыми салфетками, и старается побыстрее ретироваться обратно в архив.

Нервное напряжение постепенно отступает лишь тогда, когда она доходит до Димки и почти кидает пачку салфеток на стол.

— Это еще чего? — удивленно спрашивает та, отвлекаясь от папок.

— Для пыли. Неважно, — обрывает ее Алёна и зачем-то оборачивается, хотя шагов за спиной точно не слышала. — Я тут в журнале учета видела, что Мила недавно брала кое-какие газеты, — произносит она, понизив голос на пару тонов.

— Это та пропавшая?

У Димки в глазах вспыхивает живой интерес. Она подается вперед и выглядит намного живее, чем еще мгновение назад. Уж если кто на нее и влияет пагубно, думает Алёна, то это точно не Лета, а лучшая подруга.

— Думаю, что да. Первый курс, но брала дипломную работу про свойства хтонических месторождений для работы ведьмы на примере озёр близнецов. Вроде как-то так называется, но я не уверена, что слово в слово. Может, конечно, она просто любознательная…

— А может, — тут же подхватывает Димка, воодушевившись, — она что-то подозревала. Как, говоришь, те газеты назывались?

Алёне остается только удивиться тому, как целенаправленно и уверенно подруга обходит два стеллажа, заворачивает за тот, что стоит торцом и быстро находит нужный с газетами. Они в архивах одинаковое количество времени, но Димка ориентируется тут явно лучше. Не то чтобы Алёне вообще приходило в голову, что им может помочь подобное.

Искать две газеты среди сотен старых выпусков — задача еще та. Особенно, когда смутно помнишь название, а цифры выпуска никак не удается восстановить в памяти. Димка предлагает сходить к посту и глянуть в журнал самой, но Алёна отговаривает ее.

Все же они и так постоянно рискуют. Да и один стеллаж с газетами — это не так много.

На поиски они тратят слишком много времени. Димка пару-тройку раз проклинает ее трусость, но почему-то все же не идет отвлекать библиотекаршу и продолжает копаться в газетах, раздраженно цокая языком время от времени.

— Мне кажется, это бесполезно, — говорит Алёна, когда они заканчивают перерывать вторую полку. — Только время теряем, а нам еще надо с тем стеллажом закончить.

Димка на нее цыкает и сравнивает две попавшие в руки газеты.

— Нашла? — с надеждой уточняет Алёна.

— Не, это не то, — отмахивается Димка. — Но я нутром чую, что мы совсем рядом.

Нутро подводит примерно часа на полтора. По крайней мере, где-то через столько Алёна находит первую газету. Димка тут же бросает поиски и оказывается рядом, заглядывая ей через плечо.

— Что там, что?

— Да вроде обычный псевдонаучный журнальчик… — задумчиво отвечает Алёна, листая страницы.

Названия статей не цепляют взгляд, черно-белые картинки низкого качества — тем более. Она долистывает почти до самого конца, как Димка вдруг тычет пальцем в одну из статей и говорит:

— Смотри!

Сначала Алёна не понимает, что изображено на тусклой фотографии. Но, переведя взгляд на заголовок статьи, все становится на свои места.

— Это же…

— Озера-близнецы, — заканчивает за нее Димка. — И ты говорила, что она и дипломную работу про них брала.

— Да, но… — неуверенно мнется Алёна. — Это может быть простым совпадением. Может, ее в этой газете заинтересовало что-то другое.

— Надо вторую искать, — важно заключает Димка и возвращается к шкафу.

Алёна пробегается взглядом по статье, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.

— Не может же быть все так просто… — бубнит она себе под нос. Пролистывает и другие заметки. Потом с самого начала и еще раз до конца газеты, но медленнее и более вдумчиво.

Больше они не заговаривают о том, что зря тратят время и вернутся домой к полуночи. Поиск второй газеты захватывает с такой силой, что открывается второе дыхание. Правда, первую газету спустя минут сорок приходится отрывать в стопке, лежащей на столе.

— Зря другие сверху накидали, — бросает Алёна мимоходом. — Она же пригодиться может.

Димка же превращает вытащенные журналы и газеты в настоящий бардак: совсем не заботится, чтобы складывать их ровно и потом с легкостью вернуть на полку. Потому, наверное, библиотекарша и удивленно ойкает, находя их не совсем там, где оставила.

— Это же другой шкаф!

— Знаем, — уверенно замечает Димка и врет так искусно, что на секунду даже Алёна ведется. — Нам к занятиям на завтра еще надо подготовиться, вот и ищем материалы. Совмещаем полезное с… менее полезным.

И улыбается так обезоруживающе, что библиотекарша только глаза закатывает, что-то недовольно цедит себе под нос, но не отгоняет их от шкафа. Впрочем, что-то подсказывает Алёне, что ей тоже не особо весело, что кто-то находится здесь, нарушая тишину и возможность дочитать очередную книгу.

К такой работе и привыкнуть можно. Уж она бы точно привыкла. Звучит вполне как план на будущее.

Скучный, безопасный — и без всяких там озер и лешиев.

— Нашла! — почти вскрикивает Димка и подскакивает к Алёне, разворачивая газету. — И угадай, что здесь на целый разворот.

— Озера… — тихо произносит Алёна, забирая из рук подруги газету.

Поверить не получается, но вот они — фотография старая, деревьев вокруг меньше, но она точно уверена, что это те же самые озера-близнецы, что и на фотографии в прошлой газете. Под громким заголовком длинная статья, она взглядом пробегается по тексту, не ища чего-то конкретного, и тяжело выдыхает.

— Значит, получается, что она пыталась найти как можно больше информации про них. Но зачем?

— Это уже следующий вопрос. Пока предлагаю тиснуть обе газеты. Все равно тут столько этой макулатуры, что никто и не заметит.

Алёна резко поднимает взгляд от газетной статьи и переводит на Димку. Ищет хоть намек на шутку, но та говорит совершенно серьезно.

— А если кто-то узнает?

Димка закатывает глаза и ловко выхватывает у нее газету.

— Скажи мне, кому еще, кроме нас с тобой, придет в голову копаться в этом хламе? Странно, что его давно не сожгли, пустив на розжиг для шашлыков.

— Не знаю, Дим. Мне все равно как-то беспокойно.

— Тогда их сопру я, а ты не при делах, если кто спросит, — тут же находится она, складывает газеты в несколько раз и пихает под футболку, заправив в штаны. — Ну как, незаметно?

— Порядок, — несколько напряженно отзывается Алёна и принимается возвращать стопки старых газет обратно на стеллаж. — Главное, чтобы нас обыскивать при выходе не начали.

— Ой, скажешь тоже, — усмехается Димка и присоединяется к ней, поправив футболку так, чтобы ткань висела свободно, а не обтягивала живот. — Как будто среди этого хлама может быть что-то настолько важное, что кто-то будет переживать, пфф.

— Хлам хламом, а Мила вряд ли просто так искала информацию про озера, — тяжело выдыхает Алёна.

Димка впихивает очередную стопку газет на полку, подходит и кладет руку на плечо подруге.

— Мы разберемся с этим, Алён. Выясним, что случилось, и вернем девочек.

Алёна поднимает на нее уставший и несколько потерянный взгляд.

— Члены Совета разобраться не могут, а две недоучки разберутся? Не смеши меня.

— Не две, а три. Еще Лета есть, помнишь?

Алёна тупо кивает, и Димка тянет ее в объятия.

— Все наладится, — обещает Димка, и Алёне безумно хочется ей верить. Она утыкается лбом в плечо подруге и молчит, прикрыв глаза. — Мы уже нашли больше, чем все эти важные шишки, а значит, мы на правильном пути.

Мне бы твой оптимизм, думает Алёна.

Объятия длятся достаточно долго, и после них становится легче дышать. Не физически конечно, пыли все еще слишком много, она сушит глаза, забивается в ноздри, но морально — вполне. Они заканчивают с газетами и возвращаются к стеллажу, который должны были успеть разобрать, но уже вряд ли успеют. Библиотекарша проверяет их еще несколько раз, но ничего не говорит. Лишь смотрит, что они копаются, и возвращается на свой пост. Видимо, книга у нее и правда интереснее, чем две девчонки, отбывающие наказание.

Впрочем, до поздней ночи они все равно не засиживаются. На часах едва переваливает за десять, когда Алёна берет в руки телефон, закидывая ремень сумки на плечо.

— Давайте-давайте, — подгоняет их библиотекарша. — Нечего тут на ночь оставаться, я тоже домой хочу.

— Может, вы тогда скажете членам Совета, что мы тут как бы все закончили? — предлагает Димка и натягивает хитрую широкую улыбку.

Женщина цокает языком, что-то неразборчивое бубнит себе под нос и машет в сторону выхода.

— До свидания! — поспешно кидает напоследок Алёна и почти выталкивает подругу в спину. — Думаю, наглеть все же не стоит, — добавляет она, когда они оказываются за дверями библиотеки.

— Да где я наглела!

Вместо ответа Алёна хлопает Димку в районе живота — как раз там, где под футболкой спрятаны газеты, и та отпихивает ее руки, а потом еще и оборачивается.

— Тихо ты!

Но беспокоиться не о чем: библиотекарша, видимо, прибирается или выключает свет во всех залах, потому что в коридоре они только вдвоем.

— Главное не свети их нигде и не бросай, — советует Алёна, когда они поднимаются по лестнице наверх.

— Как будто на них написано, что они библиотечные. Ты уж совсем-то не параной, Алён.

Алёна устало трет пересохшие от пыли глаза и поспешно отправляет тете сообщение, что скоро будет дома. Хочет приписать, что задержалась на отработках, но вовремя останавливает себя. Прозвучит как оправдание, а где оправдание, там и вина. Возможно, она слишком много думает и решает за других, но меньше всего сейчас хочется, чтобы Марта подумала, будто она опять где-то с Летой.

— Дома все изучу и потом напишу, что нашла, — продолжает Димка. — Взять бы еще ту курсовую работу! Или там была дипломная?.. Ай, не важно! Ты поняла. Вот тогда картина была бы полнее.

— Может, проще все отдать Вияне? — предлагает Алёна, переводя взгляд на подругу. — Мне кажется, она достаточно адекватная и может прислушаться, если мы все ей объясним.

Димка прищуривается и вдруг спрашивает:

— Трусишь?

Но Алёна не улыбается, отворачивается от нее, и Димка тут же цепляет ее под руку, меняя тон.

— Да пошутила я, Алён. Пошутила! Все нормально будет, ты чего. Я с бабушкой посоветуюсь, если что. Она, кстати, такую мне выволочку устроила, когда узнала о наказании и особенно о его причине…

Она продолжает еще что-то рассказывать. Описывает в подробностях, что именно произошло у них дома, но Алёна почти не слушает. Ей одновременно хочется написать Лете и сказать, что они наткнулись на нечто похожее на зацепку, и ничего не делать до тех пор, пока не появится хоть какая-то уверенность в том, что они двигаются в верном направлении.

Димка, кажется, понимает, что ее не слушают, но продолжает оживленно трепаться, не позволяя подруге погрузиться с концами в упаднические настроения. Из школы они выходят в полную темноту, не по себе становится где-то рядом с забором, и Алёна ежится, застегивая куртку под самый нос.

— Думаешь, они могли быть здесь ночью?

Они проходят мимо ворот, стараясь не пялиться на патрулирующих ведьм. Алёна непроизвольно вспоминает об отце, и эти мысли давят еще больше, чем звуки ночного леса, доносящиеся со всех сторон.

— Ты специально жути наводишь? — уточняет Димка. — Это у тебя большой город, а мне еще по проселочной дороге почти полчаса одной топать.

— Извини.

Между сухими палками деревьев мелькает какая-то крупная тень, и Алёна тормозит в метрах пятнадцати от забора. Димка делает еще пару шагов и тоже останавливается.

— Чего ты?

— Мне кажется, я кого-то видела.

— Алёна, блин! Перестань, я тебя прошу. Если это месть за болотника…

— Тихо ты, — шикает на подругу и вслушивается. Но ничего, кроме скрипящих стволов деревьев, хлопанья крыльев и птичьего свиста не привлекает внимание. Алёна даже зрение старается напрячь, всматриваясь в ту же сторону, куда двинулась тень. И снова ничего. — Может, показалось…

— Я чуть в штаны не наложила! Пойдем лучше.

Вечерний лес кажется каким-то зловещим, тянет с неведомой силой, но Алёна отгоняет от себя идею пойти вглубь и возвращается к привычной тропинке. Не хватало только заблудиться и спать среди духов и зверей. Медведи тут, может, и не водятся, но лешему точно не понравится, что какая-то ведьма по его владениям по ночам шастает.

У привычного дерева они прощаются, каждая завязывает шнурки на ботинках и оказывается недалеко от дома. В городе и правда тревожные ощущения притупляются, но Алёна все мысленно проигрывает воспоминания о темной фигуре. Как будто они могут натолкнуть ее на важную мысль. Как будто если как следует обдумать, то тень станет более четкой и явной, словно сделанный скриншот фильма.

Почти что у самого подъезда телефон в куртке вибрирует, сообщая о новом сообщении, и Алёна подпрыгивает так нервно, что требуется несколько секунд, чтобы успокоиться. Мимо нее проходят возвращающиеся с работы соседи разных лет, кто-то странно на нее косится, но ничего не говорит.

Алёна достает телефон, мысленно ругая себя за впечатлительность, и натыкается взглядом на:

«Все еще в заложницах архива?»

Сообщение пустячное, но почему-то становится чуть теплее.

«Зайду домой и наберу. Если, конечно, хочешь послушать о скучных библиотечных историях», — печатает она, заходя в подъезд.

В лифте интернет ловит плохо, но зато на экране всплывает новое сообщение от Леты, как только Алёна выходит на лестничную клетку.

«Не думаю, что мне может показаться скучным хоть что-то, связанное с тобой».