© Анастасия Мащенко, текст, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

В середине XIX века, когда в Российской империи проституцию признали терпимой, её начали обозначать термином «необходимое зло». Государство всегда было против торговли телом, но в попытке хоть как-то контролировать распространение венерических инфекций приняло решение терпеть «необходимость» древнейшей профессии и постараться регламентировать её, лишь бы проститутки проходили регулярные врачебные осмотры. Правила, установленные врачебно-полицейским комитетом для жриц любви и хозяек домов терпимости, на бумаге содержали не только обязанности, но и права сторон. На практике же проститутки редко были защищены законом. Их судьба чаще всего им не принадлежала, а оказывалась в руках сутенёров, содержательниц борделей или сводней. Девушек покупали и продавали, отнимали почти весь заработок и «привязывали» к заведениям накрученными долгами. Многие из них не были обучены грамоте и счёту, чтобы хоть как-то противостоять беззаконию. Годами деградируя и привыкая к развращающей среде, они и сами не спешили выбираться из той пропасти, в которой оказались.

Личность, устойчивую к внешнему влиянию, формирует не только образование, но и воспитание и опыт. Публичные женщины в дореволюционной России зачастую не обладали ни первым, ни вторым, ни третьим. Подавляющее большинство из них были из бедных, подчас неблагополучных семей. Это была большая удача, если девочке, родившейся в условиях городских трущоб или глухих деревень, удавалось избежать насилия в детстве, не поддаться искушению алкоголем и развратом при пьющих и гулящих родителях, получить работу и заниматься честным трудом. Не все могли справиться с теми изначально сложными обстоятельствами, которые давили на ещё неокрепшие умы. И даже если молоденькая девушка сама выбрала путь благонравия, это не всегда уберегало её от воли случая. Приехав в крупный город в поисках работы и познакомившись на вокзале с дамой приличного вида, которая предлагала место няни или прислуги, они редко могли распознать обман. Их юность и неопытность проигрывали профессионализму сводней. Был человек, а потом… Отсутствие минимального образования, нищета, голод и предательство привели его в проституцию. Общество таким людям сочувствовало, жалело их, но человеком считать переставало.

В этой книге я не буду давать определение слову «проституция», искать её проявление в Древней Греции и Риме, сравнивать Россию с Европой, а прошлое с настоящим, не стану перечислять все законопроекты по теме с датами их публикаций и изменений (только самые необходимые). В первую очередь моя цель – рассказать о тяжёлой судьбе женщины в Российской империи, которая по несправедливости или по глупости стала публичной. И пусть вас не возмущает, что в книге по отношению к и без того униженным девушкам я употребляю слово «товар», точнее остальных описывающее, как за цену 30–50 копеек они теряли себя и переставали быть личностью. Почему они шли по пути разврата? Как относилось к проституткам общество, называя их «жертвами общественного темперамента»? И был ли у них выход?

Как обстояли дела с проституцией вплоть до Петровской эпохи, нам практически неизвестно. Было бы очень наивно полагать, что её и вовсе не существовало, пока ох уж этот неугомонный Пётр I не завёз продажную любовь из развращённой Европы. Миф о целомудренной Руси, которую потом «испортил» царь-реформатор и иноземцы, появился, в частности, и из-за того, что летописцы и историки до XVII века редко писали о простом быте людей. В своих работах они отдавали большее предпочтение событиям государственным и духовным. Лишь немногочисленные заметки о народных традициях, среди которых и сексуальные, а также церковные сборники епитимий[2]проливают свет на интимную жизнь старой России.

В XVII веке, при новой правящей династии Романовых, о нравах русского человека начали писать активнее, в основном это делали иностранные путешественники. Их воспоминания были порой слишком эмоциональными. Для примера возьмём немецкого дипломата Адама Олеария. По его утверждениям, у московитов «постоянно на языке: б… сын, с… сын, собака и другие матерные и сквернословные брани и выражения, которыми бранятся не одни только взрослые и старые люди, но и малые дети, знающие эти слова прежде, чем они узнают название Бога, отца и матери. <…> Говорят о сладострастии, постыдных пороках, разврате и любодеянии их самих или других лиц; рассказывают всякого рода срамные сказки, и тот, кто наиболее сквернословит и отпускает самые неприличные шутки, сопровождая их непристойными телодвижениями, тот и считается у них лучшим и приятнейшим в обществе»[3]. Столь отрицательную оценку поведения, которую в обобщённой форме автор даёт жителям Московии, можно подвергнуть сомнениям, как и противоположное мнение, что раньше все на Руси были благочестивыми людьми. Наша задача в обсуждении нравов найти среднее арифметическое и в первую очередь посмотреть на них с точки зрения главной темы книги – проституции. Так как она в царской России считалась преимущественно женской профессией (хотя, конечно, и мужская присутствовала), то и рассматривать её начало стоит с исследования положения женщины в обществе в разное время.

У древних славян женщина была относительно свободной в своих правах. Этнограф Серафим Серафимович Шашков писал о том, что «любовь славян к свободе была столь общеизвестною, что в законодательных памятниках встречается выражение „свободен, как славянин“. Эту черту, столь естественную у первобытного и воинственного народа, мы замечаем и в характере древнеславянской женщины»[4]. Он приводит в качестве примера обряд умыкания невесты. Славяне сходились на игрища, которые устраивались между селениями. Молодёжь водила хороводы и веселилась, и вся атмосфера приобретала вид народных гуляний. Во время таких вечеров женихи крали (умыкали) невест. Это обычно происходило по обоюдному сговору, когда молодые были уже влюблены. Шашков заметил, что древняя народная традиция умыкания сохранялась вплоть до XIX века в Архангельской губернии и в некоторых местностях Сибири:

Пример с договорным умыканием, надо сказать, удачный, ведь именно внутри семьи становится понятно, на равных женщина с мужчиной или нет, добровольно она вступила в брак или была обречена родителями. Более того, если супружество оказывалось несчастливым, как и муж, жена могла быть инициатором разрыва отношений. Бить жёнку или ставить её в подчинённое положение и вовсе было не принято. Изборник 1076 года, наоборот, советует супругу беречь. В нравоучительных сочинениях вплоть до XIII века нет никаких упоминаний о телесных наказаниях[6], чего не скажешь о позднем Домострое XVI века, по которому следует «плетью постегать по вине смотря», но при этом «бережно бити» и целый ряд примеров, как не переусердствовать в своей любви к жене (ведь бьёт – значит, любит и уму-разуму учит).

Песня: «Во лузях, во лузях…»

1893 год, хромолитография В. Васильева

На игрищах происходили не только умыкания. Подобные народные увеселения у древних славян тесно переплетались с язычеством, в котором телесные, сексуальные связи воспринимались как естественные процессы. Празднества в честь «богов полового наслаждения» нередко заканчивались поцелуями, объятиями и «оргиями любви». Всё это считалось свободой, а не проституцией, ведь прямой продажи тела за материальные блага не было. Доктор Иван Иванович Приклонский в своей работе «Проституция и её организация» писал:

«Древние русские летописцы не упоминают о существовании проституции в России как об отдельном проявлении общественной жизни, и надо думать, что её и не было в первое время на Руси. Но это ещё не говорит, конечно, за то, чтобы на Руси в древности не было разврата; он, несомненно, был у наших предков, но выражался не в виде проституции. Что разврат существовал в России, это видно уже из того, что Владимир Святой до своего крещения, как свидетельствуют летописцы, имел целый гарем наложниц, которых можно было считать целыми сотнями. Итак, разврат был, но не было продажи каждому желающему тела женщины ею самою для разврата за определённое денежное вознаграждение»[7].

Конечно, наивно полагать, что никто никогда из древних славян не воспользовался возможностью заработать натурой. Однако ранние летописные источники не изобилуют информацией об этом. Проституция в дохристианский и раннехристианский период не носила повсеместный характер и была лишь примером частных случаев. Писатель Константин Иванович Бабиков, занимавшийся исследованием продажной любви как социального феномена, подчеркнул изначальное самобытное, изолированное от западноевропейских стран культурное развитие Руси. Он пишет о том, что торговые взаимоотношения с теми же греками не давали слишком близких связей, не проникали в семью и быт. Следовательно, и проституция, которая была уже широко распространена в Европе, в русских землях не имела публичного характера[8]. Зато и Приклонский, и Бабиков подчёркивали существование отдельного понятия «разврат», с которым потом начала бороться церковь как с пережитками язычества.

С крещением Руси и дальнейшим развитием религии на территории государства все сексуальные связи как внутри брака, так и вне его начала контролировать новая система церковного права. Когда дело касалось интимной жизни, сложность заключалась в том, что до XIII века (а в зависимости от местности и позднее) древнеславянская свобода на равных соседствовала с христианством, которое секс считало греховным, если он не преследовал своей целью зачатие ребёнка. Его влияние распространилось далеко не сразу, вначале ограничивалось только югом, а на отдалённом севере народ ещё долго и крепко держался за свои языческие верования, за своих кумиров и волхвов[9]. Новая для Руси религия со временем стала главенствующей, но в зависимости от того, к какому социальному классу относился человек, её постулаты трактовались и соблюдались по-разному.

Особое внимание начали уделять женскому образу. Теперь девица должна была беречь свою невинность для будущего мужа, чтобы чиста была «как из купели». Игрища церковью резко осуждались, ведь на них-то тот самый разврат и происходил. Девушки после таких гуляний нередко теряли девственность, а то и вовсе оказывались беременными. Чтобы хоть как-то контролировать ситуацию, были выработаны методы наказания. С XV века появилось чёткое разделение «блуда осильем» (изнасилование) и «аще сама изволиша» (по согласию партнёрши). В первом случаев либо растлитель должен был вступить с потерпевшей в брак и тем самым смыть с неё позор, либо ему грозили отлучением от церкви или епитимьёй – четырёхлетним постом. Во втором случае обходились денежным штрафом, равным трети имущества, в качестве моральной компенсации[10].

Языческий обряд умыкания невесты незаметно трансформировался в форму купли-продажи, что отражало новое положение женщины в обществе, как зависимое от родственников и мужа, и утрату той самой свободы, которая была у неё ранее. Теперь жених везде назывался купцом, а невеста – товаром, и смотрины есть не что иное, как осмотр этого товара покупателями, то есть женихом и его роднёй[11].

Так как это скорее сделка, чем брак по любви, то и решение за молодых начали принимать родители, опираясь на свой опыт и желание подобрать для детей наиболее выгодную партию. Особенно это было распространено среди боярства, то есть у высших слоёв населения, где речь шла о большом приданом со стороны невесты и богатом доме со стороны жениха. У них же был установлен строгий порядок жизни внутри семьи. Барон Сигизмунд фон Герберштейн, оставивший записки об устройстве Русского государства, писал в 1556 году следующее:

«Положение женщин весьма плачевно. Они (московиты) не верят в честь женщины, если она не живёт взаперти дома и не находится под такой охраной, что никуда не выходит. Они отказывают женщине в целомудрии, если она позволяет смотреть на себя посторонним или иностранцам. Заключённые дома, они только прядут и сучат нитки, не имея совершенно никакого голоса и участия в хозяйстве; все домашние работы считаются делом рабов. <…> Весьма редко допускают женщин в храмы, ещё реже – на беседы с друзьями, и только в том случае, если эти друзья – совершенные старики и свободны от всякого подозрения»[12].

Внутренний быт подразумевал разделение палат на мужскую и женскую половины; церковь желательно иметь свою и рядом, чтобы боярыни не выезжали лишний раз далеко за пределы двора, а если всё же выезд был неизбежен, то только в закрытой колымаге.

Матушка, что во поле пыльно?

1897 год, литография товарищества И. Д. Сытина

На празднествах – раздельные столы, а то и вовсе разные комнаты. Гостю, которому хозяин желал оказать особое уважение, он показывал свою жену и дочерей. Они безмолвно приносили рюмку водки, ожидали ответного поцелуя и так же безмолвно уходили[13]. По большей части боярыни вплоть до конца XVII века не допускались даже до домашнего хозяйства, всем домом заведовал муж. Редкие случаи, когда с мнением влиятельных женщин в допетровской России считались, являются, скорее, исключительными. Общая же картина показывает нам жизнь богатую, сытую, но затворническую, теремную, где нет места свободе слова и выбора.

В Средние века под контроль церкви попадали даже сексуальные отношения между законными супругами. Связь телесная должна была происходить только с целью зачатия ребёнка, всё остальное считалось нечистым и греховным. Половое воздержание было обязательным по всем воскресеньям и церковным праздникам, по пятницам и субботам, а также во все постные дни. Историк Наталья Пушкарёва подсчитала, что при соблюдении всех правил в среднем выходило не больше 5–6 половых актов в месяц[14]. Связь дважды за ночь также была под запретом. Чтобы не впасть в грех, мужу и жене предлагалось спать отдельно. Если в боярской среде в хоромах количество комнат (и всё то же разделение на мужскую и женскую половины) позволяло иметь раздельные опочивальни, то у крестьян, конечно, это было малореально.

Как же священники узнавали, что творилось за закрытыми дверьми? И насколько строгими были наказания? Примерно с XIV века появляются исповедные вопросники. На исповеди духовники расспрашивали во всех подробностях о каждом прегрешении, и сексуальным уделялось особое внимание. Чин исповеди, как правило, расспрашивал у женщины: не сотворила ли с кем блуда до брака? С отроками или с женатыми мужами? Не посмотрела ли тайно на мужскую срамоту? Не давала ли кому себя хватать за грудь или за срамное место? От разжжения похотного в своё естество не сотворила ли блуда перстом или иным чем?[15]

Вопросы для мужчин содержали всё тот же смысл: как растлил девство своё? С отроками, или с жёнами, или девицами, или с животными чистыми или нечистыми, или содомски? До своей жены не блудил ли с кем? В руку блуда не сотворил ли или в свой проход чем? Не смотрел ли с помыслом блудным на кого, и не вступил ли кому на ногу блуда ради?[16]

«Ступить на ногу блуда ради» – это был интересный способ знакомства. Современные исследователи в шутку называют его пикапом на древнерусский манер:

Епитимьи, церковные наказания в виде длительных постов, молитв и земных поклонов, отличались своей строгостью, когда дело касалось сексуальных связей. Регламентировались даже позы при сексе, о которых также подробно расспрашивал на исповеди священник. Например, миссионерская считалась единственно правильной, что отразилось в народном шутливом высказывании: «Глазки вместе, а жопка нарозно». А вот позиция «женщина сверху» уже была греховной, ведь мужчина оказывался «в подчинении». За частоту её использования могли дать от 3 до 10 лет покаяния с многочисленными ежедневными земными поклонами. Поза «мужчина сзади» наказывалась ещё строже, называлась «скотским блудом» и могла привести к максимальной каре – отлучению от церкви. При этом к молодым парам относились с большим снисхождением, чем к зрелым. Рукоблудие, или мастурбация, рассматривалось как противоестественная форма удовлетворения, но из-за своей распространённости и безобидности грешник получал всего лишь 40–60 дней поста с земными поклонами[18].

Всё ли рассказывали люди духовникам на исповеди, когда дело касалось интимных связей, – вопрос, скорее, риторический. Зато благодаря таким расспросам со стороны священников подростки впервые узнавали сексуальные подробности, о которых до этого и помыслить не могли. Эффект выходил прямо противоположный, и у молодых людей соблазн только усиливался.

Если говорить о представительницах высших сословий, ведущих закрытый, теремной образ жизни, то у них практически отсутствовала возможность удовлетворить свой половой интерес. Зачастую брак был не по любви, а по воле родителей, и сам муж к жене мог заглядывать изредка. За пределы дома барыни без веских причин выходить не могли, да и внутри, на женской половине, где они проводили бóльшую часть времени, мужчин попросту не было. Приклонский, конечно, пишет о том, что женщины иногда заводили романы с прислугой[19].

Но из-за слишком большого количества дворни, лишних глаз и ушей тайные связи происходили редко и быстро переставали быть тайными. В таких условиях было сложно завести любовника, а уж о проституции и речи не шло. Другой разговор, когда дело касалось девиц непривилегированных сословий. К ним-то и захаживали богатые мужчины, которые точно так же, как и их жёны, не были счастливы в навязанном браке. С супругой близкие, тёплые отношения не складывались, поэтому утешение мужья искали на стороне:

Быт крестьян и ремесленников был куда проще и оставался близок к язычеству, хоть и неосознанно: большинство из них молились, крестились, ходили в храм, но наказы церкви исполняли выборочно. Например, совет иметь в доме две отдельные кровати или комнаты, чтобы соблюдать правила воздержания, ими игнорировался хотя бы потому, что в избе было мало места, а семейство при этом было большое. Всё из-за той же стеснённой обстановки уже с детства мальчикам и девочкам были доступны интимные подробности взаимоотношений между взрослыми. Общие совместные купания в бане или на реке обычно не сопровождались развратом, но при этом оголяли мужские и женские тела, поэтому о различиях в физиологии дети тоже знали с малых лет.

Баня.

Первая половина XVIII века

В крестьянской среде девичьей девственности, которая была так важна у господ, придавали мало значения. Это обусловлено в том числе и тем, что женщина в деревне вела хозяйство и тяжело работала наравне с мужчиной, поэтому трудолюбие ценилось куда больше, чем формальные признаки целомудрия до брака. Представьте себе, как опустели бы селения, если бы на «попорченных» девицах перестали жениться. Греховным связям не потакали, но и сильно за них не наказывали. Молодку от греха уберечь было трудно, ведь мужское общество деревенским девушкам было доступно. Все сельские гулянья проходили в общем кругу. Кроме того, для молодёжи устраивались так называемые «вечорки», «вечерницы» – это был один из видов посиделок в доме в осенне-зимний период, с танцами и песнями. Подчеркнём, что не всегда они носили сексуальный характер. Но встречались и такие вечера, которые доктор Михаил Кузнецов в своей работе «Проституция и сифилис в России» назвал одним из видов проституции:

«К разряду такого рода проституции можно отнести также существующий у нас в России обычай „вечерниц“. Преимущественно у малороссов, в начале осени, по окончании полевых работ, каждый вечер, в доме какой-нибудь безсемейной молодой вдовы или солдатки, собираются молодые парни (парубки) и девушки; каждый гость и гостья приносят что-либо хозяйке: деньги, водку, брагу, кур, яйца, сало, пшено и т. п., и до полуночи идёт общая пирушка, а потом все участвующие здесь же, в тесной хате укладываются спать попарно. Родители и родственники молодёжи смотрят на эти собрания как на дело очень обыкновенное и только тогда обнаруживают своё неудовольствие, когда то в той, то в другой семье оказываются беременные девушки»[21].

В условиях свободы простые девицы чувствовали себя раскрепощённее любой богатой барыни. К тому же в сексуальном плане они были ещё и опытнее, поэтому неудивительно, что «за любовью» господа обращались именно к ним. Того, за что знатные дамы раскаивались на исповедях и лишний раз боялись исполнить в постели с супругом, было добиться значительно проще от служанок, крестьянок и ремесленниц. За глубокими поцелуями, которые назывались «татарскими» и за которые наказывали 12 днями поста, шли к ним. За любыми позами и видами ласк – тоже. Русские женщины этого класса были не особенно стыдливы. Напротив, в них виделось молодечество, что, вероятно, очень нравилось мужчинам.

В средневековой России священники не всегда понимали, как регулировать взаимоотношения между господами и холопками, какие меры наказания следует применять. Хозяин ведь мог распоряжаться зависимыми крестьянами так, как он посчитает нужным. Но где пределы его возможностей? С одной стороны, со времён княгини Ольги, с середины X века, «право первой ночи» было заменено денежной компенсацией в пользу князя. А с другой, когда дело доходило до частных случаев, конечно, «первой ночью» многие охотно пользовались. К тому же ни для кого не секрет, что после вспышки страсти частенько рождаются дети! Как пишет историк Наталья Пушкарёва, на венчание и законное закрепление мезальянса его участники не могли рассчитывать: церковь поначалу пугала, что «от раб ведома жена есть зла и неистова» (то есть не женись на женщине, стоящей ниже тебя по статусу, – получишь сущее исчадие ада). Но сожительство «осподина» с рабою при наличии у него венчанной жены было вполне распространено. Холопок, приживших от господина «чад», называли на Руси меньшицами – вторыми жёнами. Блуд с рабою как пережиток многожёнства к XV веку стал представляться одним из наименее значительных и требующих внимания грехов[22].

«Правом первой ночи», да и последующих, мог воспользоваться не только барин. Михаил Кузнецов привёл в качестве примера традицию «снохачества», назвав её развратом семейным. О чём речь: отец, женив сына, начинал ухаживать за своей снохой, и между ними возникали отношения сексуального характера. Невестка не всегда противилась этому, потому что боялась свёкра и старших родственников, которые оказывались на его стороне. Жених же часто молча подчинялся, хотя драмы в таких историях тоже случались, и сын мог пойти против отца[23]. В той же работе «Проституция и сифилис в России» автор описывает историю, которая больше похожа на анекдот (достоверность оценивать сложно), но она ярко иллюстрирует, что снохачество не было такой уж редкостью:

«Воронежская губерния: в одно селение общество купило для церкви колокол, который не мог быть поднят на колокольню, несмотря на все усилия собравшихся крестьян. Дьячок, полагая, что колокол нейдёт от того, что между собравшимися прихожанами много грешников, предложил выйти из толпы снохачам и, к общему удивлению, отступила в сторону почти половина собравшихся крестьян (то есть снохачей)»[24].

Не стоит думать, что у тех же крестьян совсем не было представлений о нравственности, когда дело доходило до сексуальных связей. Да, относились к интимной жизни проще, но касательно ещё «несемейной» молодёжи. Замужество же подразумевало общий быт, хозяйство, совместный труд, и его важно было сохранить. Если на потерю девственности до супружества часто смотрели сквозь пальцы, то на измену в браке – уже строже. Церковь предписывала разводиться с неверной женой, но интересам крестьянства подобные радикальные меры не подходили, опять же из-за необходимости тяжело работать сообща. Прелюбодеяние со стороны женщины, скорее, наказывалось розгами (побои не были редкостью) и давало право членам семьи и соседям вести себя по отношению к ней пренебрежительно. Мужской измене уделяла внимание только церковь, и то формально. На практике же она считалась делом обычным. Да и в целом сексуальная жизнь простого народа редко подчинялась церковным законам. На епитимьи за блуд и прелюбодеяние смотрели снисходительно, с позиции «сами разберёмся», а о понятии греха говорили: «Грех – пока ноги вверх, а опустил – так Бог и простил».

Притча о девице, умершей в блудном грехе без покаяния.

Первая половина XVIII века

Всё сказанное в предыдущей главе относится скорее к разврату, нежели к прямой проституции. Исследователи рубежа XIX–XX веков, анализируя развитие древней Руси, писали о том, что для продажной любви не было трёх составляющих, которые в Европе уже существовали: аристократии, рабства и солдатчины. В европейском средневековом обществе, развивавшемся на почве римской культуры, гораздо раньше появились признаки феодализма с расщеплением населения на многочисленных феодалов и рабов. Там, где было ярко выражено сословное неравенство, гнездилась и проституция: бедняки пытались заработать на хлеб, господа чувствовали вседозволенность, а у зависимых людей порой и вовсе не было выбора. У нас же феодальные отношения зародились позже. Князья с дружиной изначально владели землями, а не людьми. Рабство существовало, однако было только среди пленных[25]. Да, крепостное право обладало признаками рабовладельческого строя, но оно вводилось постепенно и окончательно оформилось только в XVII веке.

Что касается солдатчины, то имелось в виду регулярное войско, которое в Московском государстве также отсутствовало. В случае войны из боярских детей и служилых людей составлялось народное ополчение, которое тотчас же расходилось по домам, как только военные действия заканчивались. Среди солдат проституция всегда активно распространялась, но то появляющиеся, то исчезающие войска не могли способствовать долговременному развратительному влиянию[26].

Первые попытки организовать постоянную военную службу были предприняты при Иване Грозном. Это были стрельцы и отчасти опричники. Приклонский писал о том, что начало публичного блуда можно условно обозначить как раз со времён Ивана IV, и опричнина здесь особо отличилась:

Не умаляя того, что время правления Ивана Грозного считается жестоким, тем не менее некоторые воспоминания действительно «почти сказочные». Всё тот же Приклонский, продолжая свою мысль о насильственных действиях со стороны царя и его приближённых, ссылается на следующие исторические заметки иностранного путешественника Петрея де Ерлезунды (заметим, что шведский мемуарист бывал в Русском государстве позже смерти Грозного, в 1600-х годах):

Доверять подобным воспоминаниям или нет – вопрос открытый, оставляю его исследователям эпохи Ивана Грозного. Однако простой вывод, который на их основе можно сделать в контексте нашей темы, – это публичность сексуальных связей, которой даже в высших сословиях более не стыдились. Общественность к мужским вольностям и до этого не была строгой, но негласно похождениями ранее кичиться было не принято. Время царствования Иоанна IV, с его вседозволенностью для ближайшего окружения царя, напрямую повлияло на нравы населения. Спрос на секс-услуги стал ощутимым, а он, как вы знаете, рождает предложение. При трактирах, питейных заведениях, банях и прочих общественных местах в XVI веке появилась проституция в своём прямом значении – продажа тела за деньги, поставленная на поток. Это ещё не были «профессиональные» публичные дома, где главный заработок осуществлялся за счёт продажной любви, но первые зачатки таковых начали возникать. Для людей побогаче уже работали сводни, которые подбирали клиентам здоровых молодых девиц. Промышлявших бесхитростным делом женщин во времена Грозного следовало наказывать розгами, но неизвестно, как часто именно разгульная жизнь являлась причиной наказания при столь открытом отношении к блуду.

Тогда же размножилась проституция «гостеприимная». Исследователь Михаил Кузнецов сначала приводит пример античных времён, когда у древних греков и римлян приём всякого рода путешественников считался священным долгом хозяина. Чужестранец был принимаем за посланника неба, и ему предлагались и кров, и обед, и раб, и рабыня, и жена, и дочь. Этим обычаем часто злоупотребляли бродяги. А дальше на контрасте он пишет об уже средневековой России, где гостеприимство преследовало свой корыстный расчёт. На севере страны хозяин, отдавая в наём комнату на постоялом дворе, предлагал жильцу свою супругу или дочь, увеличивая, разумеется, при этом квартирную плату. Со сменой квартиранта женщина переходила к следующему мужчине[29]. Приклонский упоминал о чём-то подобном среди служилых людей, которые, отправляясь на дальнюю службу и имея долги, часто закладывали жён товарищам и вместо процентов давали им право пользоваться своими супругами. Если должник не выкупал её в срок, то заимодавец продавал бедную для блуда другому, другой – третьему и так далее[30].

В XVII веке начали встречаться первые случаи, когда и сами женщины создавали дома непотребств. В основном это были молодые вдовы, не желавшие уходить от мирской жизни в монастырь, при этом нуждавшиеся в средствах к существованию. Они держали небольшие притоны с несколькими девицами. Всё это должно было быть хорошо замаскировано под постоялый двор:

К слову, начальство с радостью пользовалось доходами таких заведений, а то и вовсе само организовывало «бизнес». Шашков приводит в качестве примера енисейского воеводу Голохвастова (1665 год), который отдавал на откуп помесячно «зернь и корчму и безмужных жён на блуд, и оттого брал себе откупу рублёв в сту и больше, и тем блудным жёнкам велел наговаривать на торговых и проезжих и промышленных людей, напрасно, для взятки»[32].

В том же веке появляются многочисленные воспоминания иностранных путешественников, описывающих русских девиц с неприглядной стороны:

Проституция и интимная жизнь московитов в записках иноземцев мелькала с завидной регулярностью, в то время как наши источники допетровской эпохи продолжали упорно молчать. Отсюда и взгляд на нравственный облик страны складывался однобоким. Все последующие исследователи проституции как социального феномена, открыто изучавшие её в XIX – начале XX века, ссылались в большинстве своём на тех же иностранных авторов, ярко описывая блуд со всей грязью, какую только можно себе представить. Русский народ, по воспоминаниям европейских путешественников, был чрезмерно распущенным, диким, не знающим стыда и целомудрия. Но даже из столь эмоциональных иллюстраций нравов старой России можно вычленить интересные, нейтральные заметки по теме. Например, Адам Олеарий писал о простом бирюзовом колечке как признаке проститутки:

«Кое-что другое» – пока только намёк, а прямо об этом же скажет другой чешский путешественник – Бернгард Таннер (1678 год), описывая торг в районе Китай-города:

Позднее к воспоминаниям о бирюзовом колечке обратятся деятели искусства, и оно станет неким символом продажной любви старой России:

Наш ответ иностранным путешественникам, утверждавшим, что для русского человека приятное общество – это там, где «наиболее сквернословят и отпускают самые неприличные шутки, сопровождая их непристойными телодвижениями»[37], активно стал звучать в начале царствования Петра I. Критикуя политику нового царя, смотревшего в сторону Запада, боярство возмущалось, что именно развращённые иностранцы к нам блуд и завезли. Счёт 1:1. Произошедший раскол среди элит, одни из которых были за старые устои, а другие, наоборот, за налаживание тесных взаимоотношений с Европой, и породил миф о том, что проституция впервые была завезена в Россию Петром. Особенно досталось немецкой слободе, ведь там юный царь и подцепил «европейскую заразу»:

Мало того что Пётр связался с компанией иноземцев (простите мою иронию), так ещё и наделил женщин, привыкших к закрытому образу жизни, некими правами: знатным дамам стало доступно образование, участие в ассамблеях, мужское общество, открытые, срамные по меркам старого боярства, наряды. Бывшие теремные барышни заводили внебрачные отношения с иностранцами, аргументируя это религией: с ними можно, потому что родившееся дитя пополнит православие, а вот если мужчина с иноземкой согрешит, то ребёнок по матери будет в чужой вере – и это уже должно быть непростительно! По воле Петра, синод в 1721 году объявил браки с иноверцами (с католиками и протестантами) не только законными и дозволенными, но и похвальными, если они клонятся к благу государства. Муж был обязан не обращать супругу в свою веру, а детей воспитывать в православии[39]. Прежде русские бояре только некоторым из посещавших их гостей показывали своих вечно безмолвных жён; теперь же гости уже непременно представлялись хозяйке, даже и тогда, когда она болела и не выходила из своей спальни[40]. Из записок дневника Фридриха Вильгельма Берхгольца (1721 год):

Ах, чёрный глаз, поцелуй хоть раз!

Тебя, свет мой, не убудет, а мне радости прибудет.

XVIII век

Мужчины, в свою очередь, не церемонились и уже не прикрывались семейным благочестием. Часто они формально заводили содержанок. Тогда же в стране появились «камелии» (вид элитной проститутки). Из воспоминаний всё того же Берхгольца:

«Жены у него [тайного советника П. А. Толстого – А. М.] нет, но есть любовница, которой содержание, говорят, обходится ему весьма дорого. Он принял Его Высочество чрезвычайно учтиво и повёл в свою комнату, где они долго разговаривали с помощью графа Пушкина, служившего им переводчиком. Его Высочество тотчас же обратил внимание на две совершенно различные картины, повешенные в противоположных углах его комнаты: одна изображала кого-то из русских святых, а другая – нагую женщину. Тайный советник, заметив, что герцог смотрит на них, засмеялся и сказал, что удивляется, как Его Высочество так скоро всё замечает, тогда как сотни лиц, бывающих у него, вовсе не видят этой обнажённой фигуры, которая нарочно помещена в тёмный угол»[42].

А вот и ещё один из примечательных признаков Петровской эпохи – европейское искусство, которое начало активно проникать в Россию. До этого изображение наготы считалось верхом неприличия. Ярким примером является Спасская башня Московского Кремля. В 1620-х годах русский архитектор Бажен Огурцов и английский мастер Христофор Галовей украсили её верхом, похожим на шатёр. Среди прочего декора были установлены четыре обнажённые фигуры – «болваны». Царь Михаил Фёдорович указом повелел сшить им «для приличия» суконные кафтаны разных цветов1. Статуи одели! Простояли недолго: в 1628 году (по другим источникам, в 1654-м) они обгорели при пожаре, и их убрали с башни. Не прошло и 100 лет, как при Петре отношение к наготе поменялось. Берхгольц пишет, что у Толстого картина с голой женщиной мало того, что висела напротив святого, так её уже особо и не замечали. Правда, повесили изображение в тёмный угол, но когда это останавливало внимательного зрителя, если дело касалось прелестей обнажённого тела![407]

– Была стена голая, – прикрыл картиной, – ещё голей стала!..

Рис. Ивана Малютина, журнал «Будильник». 1911 год, № 25

Преобразования Петра, коснувшиеся семьи и взаимоотношений между полами, в первую очередь подхватило высшее общество. Стоило чуть отойти от столицы, как петровские реформы сталкивались с народом: купцами, мелкими чиновниками, мещанами, представителями духовенства, которые ещё твёрдо держались за традиции «Домостроя» и менять свой быт не желали. Внутри узкого семейного круга указы государя игнорировались, а борьба дам за свои права была, скорее, делом единичных частных случаев. Так, девиц продолжали выдавать замуж по воле родителей, редко считавшихся с их мнением, тогда как указ 1702 года предписывал, что если «жених невесты взять не похочет, или невеста за жениха замуж итти не похочет же, и в том быть свободе»[43]. И тем не менее первые значительные шаги государства в сторону женской независимости были сделаны именно при Петре I:

«Реформа разрушила терем – эту темницу, построенную родовым началом и патриархальным деспотизмом для женщины, и сделала последнюю членом общества. Вышедши на свободу из терема, она сравнялась с европеянкой и получила возможность вместе с нею действовать в пользу дальнейшей своей независимости»[44].

Конечно, новый уклад жизни не мог не вызывать ропот среди тех, кто был не готов быстро к нему приспособиться. Поэтому как у европейских путешественников были свои цели для слишком эмоционального описания развращённой России, так и у русского человека появились свои. И чтобы подчеркнуть всю трагедию того, куда в нравственном смысле катилась страна, оппозиции нужно было показать, что проституция проникла даже в святая святых – в церкви и монастыри. Эту точку зрения подхватили и более поздние исследователи:

«…даже и монашество не являлось примером добродетели и предавалось почти открыто всевозможным безнравственным порокам и разврату. И бывали случаи, что на улицах встречались полупьяные монахи, предававшиеся здесь же удовлетворению своего сладострастия. Проституция проникла в монастырские кельи, как женские, так и мужские. Дело обыкновенно устраивалось так: в монастырь нередко приезжали на богомолье светские лица и часто ночевали здесь в кельях, а под этим предлогом некоторые предавались там разврату, так что всё это и вызвало ряд указов со стороны епархиального начальства»[45].

Это были не первые случаи разврата внутри монастырских стен, иначе бы мы не нашли упоминания епитимий для священнослужащих, датируемых допетровской эпохой. Историк Наталья Пушкарёва пишет о том, что, например, «осилие» девушки, совершённое мнихом, попом, а тем более епископом (видимо, казусы встречались, если правовые памятники не исключали этого исповедного вопроса) считалось издревле серьёзным преступлением. За него черноризцы и священники получали многолетнюю епитимью – 12–20 лет, а епископы и вовсе немедленно лишались сана. Она же цитирует отрывки из требников XV–XVI веков о блуде с обитательницами монастырей, где устраивались пиры и творились «невоздержанье, нечистота, блуд, хуленье, нечистословье». Особенно греховным было совокупленье тех, кто должен был являть «добронравие святительского подобия» – то есть черноризцев с монашенками: их блуд приравнивался к кровосмесительству (инцесту духовных родственников)[46]. Раз имелись наказания, значит, имелись и прецеденты. Но в петровское время описание подобных случаев часто было гипертрофированным, так как использовалось ещё и в политических целях у тех, кто выступал против правления царя-западника и подчёркивал якобы завезённую им проституцию.

Дрегер. «Интермедия»

Журнал «Пробуждение». 1912 год, № 14

Пётр I и сам давал достаточное количество поводов для пересудов. Его ассамблеи действительно не отличались нравственностью, а подчас даже были насмешкой над старыми традициями. Вспомним хотя бы «всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор», шуточное общество, состоявшее из ближайшего круга лиц, сподвижников царя. Даже само название «собор» – это пародия на церковь. Они пили, кутили, сопровождая свои увеселения неприличными прозвищами, связанными с духовным саном (диакон, архидиакон, архиерей и так далее). Новичкам задавали вопросы, например, «Пьёшь ли?», изображая при этом церковный – «Веруешь ли?». Конечно, люди старых порядков такое не прощали. В 1715 году Пётр женил 70-летнего князя-папу Зотова на 60-летней Пашковой. Они были обвенчаны в Петропавловском соборе под крики толпы: «Патриарх женился! Да здравствует патриарх с патриаршею!» У истории есть продолжение:

«Когда этот „всешутейший патриарх“ от пьянства умер и на его место был избран старик Бутурлин, Пётр женил его на вдовой патриарше Зотовой, отпраздновав их свадьбу с новыми потехами. Брачная комната была ярко освещена изнутри, а постель обложена хмелем и обставлена бочками с вином, пивом и водкой. Молодые были невообразимо пьяны. В заключение потехи их оставили одних, но в стенах спальни были проверчены отверстия, в которые желающие могли свободно смотреть»[47].

Петровское время было противоречивым. Кардинально менялся привычный образ жизни, а значит, и отношение населения к подобному перелому просто не могло быть нейтральным. В этих условиях всегда есть место преувеличению, преуменьшению, поиску виновных, домыслам и яркой окраске происходящего. Сразу в обществе активно начинают обсуждать пороки: пьянство, разврат, общее падение нравственности и тому подобное. Но возвращаясь к нашей теме, всё же не стоит наивно полагать, что проституцию к нам завезли впервые из Европы при Петре I, а до него Русь совсем не знала продажной любви. Но вот что при царе-реформаторе и правда наконец сделали, так это подробно отразили её в законе.

Ранее блуд упоминали вскользь, среди прочего. Например, по московскому наказу о градском благочинии от 1649 года объезжий голова должен был «и по улицам, и по переулкам в день и в ночь ходить и беречь накрепко, чтоб в улицах и в переулках бою, и грабежу, и корчмы, и табаку, и инаго никакого воровства и блядни не было». Указ вышел в период правления Алексея Михайловича и был направлен на порядок внутри города. Пётр I же преследовал свои задачи, и они касались армии и флота. Для хорошей боевой способности солдаты должны были быть здоровы, чему проституция, провоцируя венерические заболевания, могла легко помешать. Более того, нравственный облик, в том числе военных, напрямую влиял на имидж государства, которое хотело стоять наравне с Европой, а лучше – быть частью её. В Воинском уставе прописали целую главу «О содомском грехе, о насилии и блуде». В ней подчеркнули ответственность за скотоложство, мужеложство, насилие над малолетними, над женщинами, прелюбодеяние. Обратите внимание, насколько суровыми были наказания, пара примеров:

«Арт. 167. Ежели кто женский пол, старую или молодую, замужнюю или холостую в неприятельской или дружеской земле изнасильствует, и освидетельствуется, оному голову отсечь, или вечно на галеру послать, по силе дела.

Арт. 168. Кто честную жену, вдову или девицу тайно уведёт и изнасильничает, а оная вскоре или потом хотя в том позволила, онаго казнить смертию, отсечь голову.

Толк. Сие обыкновенное наказание силы не имеет, ежели уведённая уводчикова была невеста заручённая, а отеческой ниже душеприкащиковой воле подвержена не была».

Проститутки тоже не остались без внимания. В «Артикулах воинских» от 1715 года указано, что «никакия блудницы при полках терпимы не будут, но ежели оные найдутца, имеют оныя без разсмотрения особ, чрез профоса[48]раздеты и явно выгнаны быть».

Властям было чем озаботиться, ведь если раньше проституция гнездилась в основном в питейных заведениях, постоялых дворах и на улице, то в начале XVIII века появились первые «профессиональные» публичные дома. И вот здесь критика иностранного влияния на русское государство действительно была оправдана: блуд у нас уже был и свой, как бы иронично это ни звучало, но в Петровскую эпоху и далее его начали оформлять «по-европейски».

Михаил Кузнецов в работе «Проституция и сифилис в России», чтобы подчеркнуть существование «профессиональных» домов терпимости, цитирует несколько приказов, в частности наказ губернаторам от 12 сентября 1728 года (правление Петра II):

Всё это были заведения, адреса и хозяева которых нам неизвестны. Но благодаря воспоминаниям майора Михаила Васильевича Данилова впервые до исследователей дошло описание конкретного публичного дома, да не абы какого, а с аристократической обстановкой. Среди прочего в своих мемуарах он написал о 1740–1750-х годах (царствование Елизаветы Петровны), когда в Петербурге стало широко известно о деле некой Дрезденши:

Одно неосторожное решение обманом заманить бедную девушку в цитадель разврата – и бизнес разрушен. Ударной волной задело не только Дрезденшу, но и её гостей, которым досталось от семьи, от властей и от общества. Хозяйку заведения арестовали и допросили с пристрастием. Она сдала всех, кого знала. Показательную порку получили профессор астрономии Попов и асессор мануфактур-коллегии Ла-дыгин. Их обвенчали в соборной церкви с немедленно выделенными для сей цели бесприданными девицами из казённых крестьян. Интересно, что Дрезденша среди посетителей указала не только на мужчин, но и на женщин – жён, которые втайне от своих мужей приезжали в увеселительный дом присматривать себе любовников. Девушек, занимавшихся у неё проституцией, определили на Прядильный двор в Калинкинской деревне. В XVIII веке туда обычно на исправительные работы ссылали всех пойманных проституток Санкт-Петербурга, чтобы они направляли свою энергию в нужное русло – на благо государства и на развитие мануфактуры. Из поэмы Василия Ивановича Майкова «Елисей, или Раздражённый Вакх»:

В это же время помимо публичных домов продолжала существовать одиночная проституция, которая тоже требовала контроля. При императрице Елизавете Петровне вышел указ от 1 августа 1750 года «О поимке и о приводе в Главную Полицию непотребных жён и девок». Наказание подразумевало привод проституток и сводней в Главную Полицию, а из неё – всё в тот же Калинкинский дом. Так как блуд всегда шёл рука об руку с венерическими болезнями, позднее именно в этом здании при исправительном учреждении появилась первая «секретная» венерологическая больница – Калинкинская. Сифилис и другие «французские» заболевания распространялись быстро, и для их носителей подготовили не только лечение. Указ Сената от 1763 года был суров и предполагал всех женщин, одержимых франц-венерою, после излечения ссылать на поселение в Нерчинск[52].

Ещё одним последствием от порочных связей были незаконнорождённые дети. Строгость закона по отношению к публичным женщинам провоцировала увеличение числа подкидышей и детоубийств. Кроме того, на это решались и те, кто родили вне брака и боялись общественного осуждения. Для решения проблемы в Москве был открыт Воспитательный дом. Закладная доска гласила: «Екатерина II, императрица и самодержица всероссийская, для сохранения жизни и воспитания в пользу общества в бедности рождённых младенцев, а притом и в прибежище сирых и неимущих родильниц, повелела соорудить сие здание, которое заложено 1764 г. апреля 21-го дня». Перед началом строительства был устроен праздник с церковным ходом, звоном колоколов и пальбой из пушек. Первым из принесённых в этот день 19 младенцев, которые были найдены в разных церквях Москвы, в окрестных сёлах и деревнях, были при крещении даны имена Императрицы и Наследника – Екатерина и Павел[53]. В 1770 году подобное заведение появилось и в Санкт-Петербурге. Екатерина, назвав это «добрым начинанием», пообещала, что богоугодные и благочестивые учреждения будут навеки под особенным монаршим покровительством. Она пожертвовала денежное пособие на их устройство из сумм собственного Кабинета.

По мнению Михаила Кузнецова, первые попытки признать проституцию терпимой, были предприняты именно в екатерининскую эпоху. Он пишет о том, что императрица всячески способствовала медицинским осмотрам проституток и устройству воспитательных домов. Но будучи человеком осторожным и предусмотрительным, она всё же действовала постепенно, и карательные меры за торговлю телом продолжали действовать. Более того, под особое внимание попали сводни. По уставу благочиния 1782 года они отсылались в смирительный дом[54]на полгода. Запрещалось не только содержать дом ради непотребства, но даже входить в него. Вошедшему грозила выплата «пени 6-ти суточного содержания содержимого в смирительном доме и заключение под стражу дондеже не заплатит»[55].

Наследники Екатерины II, император Павел I, а за ним и её внук – Александр I, вновь ужесточили наказания за проституцию. Указ 1800 года предписывал всех развратных женщин из Петербурга и Москвы ссылать сразу в Сибирь, на иркутские фабрики. В тот год в Москве нашли 139 проституток. Пока те ждали своей ссылки, от родственников арестованных посыпались просьбы отпустить их обратно в семью. При Николае I сначала меры частично смягчили: в 1839 году по сельскому полицейскому уставу для государственных крестьян всех уличённых в непотребстве привлекали к низким работам, то есть мести улицы и мыть полы в общественных домах. А затем, через четыре года, проституцию наконец признали терпимой.

Публичные принудительные работы для лиц, уличённых в пьянстве и непристойности

В сентябре 1843 года император Николай I получил от министра внутренних дел Льва Алексеевича Перовского следующую записку:

Решение проблемы Перовский видел в учреждении при Медицинском департаменте особого врачебно-полицейского комитета. На тот момент практика с регламентацией проституции широко использовалась в Европе, поэтому создание нового контролирующего органа было возможно по уже существующей модели – французской «полиции нравов»[57]. Кроме того, министр внутренних дел отдельно подчеркнул, что Петербург, с которого и начался эксперимент по работе комитета, остро нуждался в больнице, специализирующейся на лечении заражённых «любострастной болезнью» – сифилисом. Местный купец Аверин был готов из личных средств выделить суммы на наём дома под неё и на содержание больных в течение двух лет.

Не прошло и месяца с подачи записки Перовского, как уже 8 октября 1843 года Николай I утвердил положение «Об учреждении в С.-Петербурге особой женской больницы и врачебно-полицейского Комитета». Вслед за этим вышел комплекс нормативных документов: циркуляр Медицинского департамента Министерства внутренних дел от 23 октября 1843 года «О мерах к недопущению распространения любострастной болезни», циркуляры от 17 января и 24 мая 1844 года, а также утверждённые 29 мая 1844 года «Правила содержательницам борделей» и «Правила для публичных женщин», дополненные в 1861 году «Правилами для содержательниц тайных притонов для распутства»[58]. Так был сделан первый шаг к признанию проституции терпимой. В основу легли два принципа: полицейский контроль и санитарный надзор, которые осуществлялись представителями полиции и врачами соответственно (в отдельных случаях ещё и городскими властями).

С началом работы комитета мгновенно вскрылось, насколько запущенной была ситуация. В 1843 году, ещё до его организации, в Санкт-Петербурге числилось 400 проституток, осмотр которых ложился на плечи всего лишь двух врачей. Как только в том же году появился врачебно-полицейский комитет, число публичных женщин вдруг резко выросло до 900[59]. Такая огромная разница давала понять, что ранее полиция должным образом не занималась их контролем, и множество тайных жриц любви на улицах города оставались без внимания, а это только увеличивало угрозу распространения сифилиса. С утверждением же нового положения появился ряд задач: контроль исполнительной полиции за проститутками, внесение их в списки, терпимость поднадзорных публичных домов (их деятельность «терпели» при соблюдении правил комитета), обязательный осмотр и лечение заражённых венерическими инфекциями[60].

Вслед за Санкт-Петербургом к практике установления врачебно-полицейского надзора присоединились и другие города Российской империи. К 1845 году он осуществлялся в Москве, Вильне, Риге и Нижнем Новгороде во время ярмарки. Уже к 1909 году специальные контролирующие органы были учреждены в 200 населённых пунктах, а в 258 городах эти обязанности выполняли чины городской полиции. Из них 51 отделение ни списков проституток не вело, ни заседаний не проводило, аргументируя это якобы отсутствием непотребства в их городе[61]. Тем не менее значило ли распространение надзора, что проституция стала легальной? Не совсем. Сам комитет до конца не имел законного основания, ведь его цели спорили с законами православного государства, которое не могло открыто признать разврат. Необходимо было показать, что в стране проституцию терпят ради здоровья граждан, но не одобряют, а значит, нельзя говорить об этом ремесле как о нормальном, рекламировать его и всячески призывать женщин к подобного рода заработкам. В специальных условиях «терпимости» был создан ряд послаблений, согласно которым публичная женщина только тогда освобождалась от уголовной ответственности, когда находилась под врачебно-полицейским контролем, регулярно проходила медицинский осмотр и не была замешана в другом преступлении. Иначе она отвечала за торговлю телом по всей строгости закона[62]. Что касается содержательниц борделей, то о них Перовскому пришлось похлопотать перед государем и убедить его в том, что хозяйки заведений могут быть полезны чуть ли не в качестве агентов полиции. Заботясь о прибыли, они будут строго соблюдать правила, тщательно следить за состоянием здоровья своих подопечных, а также доставлять полезные сведения, которые могут помочь в раскрытии преступлений. Николай I с доводами министра внутренних дел не сразу, но согласился[63].

– Скажите, пожалуйста, как попасть на Тверскую? – А это, барышня, больше через кавалерское совращение. Рис. Мельникова. Журнал «Будильник». 1913 год, № 14

Если поднадзорная проституция считалась условно легальной и находилась в ведении комитета, то девушек, промышлявших ею тайно, ещё нужно было вычислить и привлечь к ответственности. В Петербурге в 1847 году была создана отдельная комиссия для поиска бродячих проституток без медицинских билетов. Чаще всего они собирались на Сенной площади, в окрестностях казарм, бань, кабаков и ночлежных домов, однако из-за возникшей опасности оказаться пойманными начали разъезжаться по окраинам и за пределы города. Значительное их количество тогда выехало в Кронштадт[64]. Тем не менее результаты деятельности комиссии были ощутимы, а в процессе работы были найдены не только уличные женщины, но и кухарки, няньки, прачки, служанки и даже кормилицы, занимавшиеся развратом.

«Несмотря на всевозможные препятствия, которые встречала комиссия на каждом шагу, ей удалось в самое короткое время отыскать и уничтожить много притонов тайного разврата или парных углов, помещавшихся в самых грязных, тесных и мрачных подвалах и чердаках, где стояло по несколько кроватей, а иногда просто были устроены нары. В эти углы обыкновенно являлись парами мужчины и женщины и получали ложе для половых сношений за плату от 3 до 5 к. В отчёте комиссии следующим образом описываются эти maison de rendez-vous[65]: „Это истинные вертепы разврата, пьянства и буйства; они содержатся в отвратительном виде; теснота, грязь и удушливость воздуха в них превосходит всякое вероятие“»[66].

Особенности жизни в той или иной местности накладывали свой отпечаток на работу комитета. В Москве одним из предметов его деятельности было наблюдение за людьми рабочего класса. Большое средоточие производственных предприятий, низкооплачиваемый труд (а как следствие, и дешёвые интимные связи) обязывали вести жёсткий контроль здоровья фабричных людей и их въезд в город или выезд. Важно было не допустить распространения венерических болезней за пределы старой столицы. В Нижнем Новгороде во время знаменитой ярмарки с 15 июля до середины сентября собирался ярмарочный комитет. Он следил в том числе и за проститутками, приехавшими поодиночке или коллективом из иногородних домов терпимости. Такая поездка для жриц любви выглядела практически как командировка, ведь летом что в Петербурге, что в Москве ловить было нечего – самые платёжеспособные жители разъезжались по дачам или на ту же ярмарку. Нижегородской полиции приходилось вести двойной учёт и своих публичных женщин, и «путешественниц», выделять дополнительные койки в сифилитической больнице и учреждать в ней особое врачебное дежурство[67]. Если заглянуть совсем далеко от центра государства, например во Владивосток, то там отдельным пунктом прописывались проститутки-японки, которых в случае беременности следовало отправить в Японию[68].

Несмотря на территориальные различия, у отделений врачебно-полицейского комитета были одни и те же главные обязанности:

«а) обнаружение в целях санитарно-врачебного надзора тайных проституток; б) привлечение к законной ответственности проституток, не желающих подчиняться надзору, а также содержателей тайных притонов разврата, сутенёров и лиц, вовлекающих женщин в разврат и способствующих тайному разврату; в) распространение среди проституток правильных сведений об опасностях проституции и болезнях, от неё зависящих; г) попечение о несовершеннолетних больных и беременных проститутках, а также о женщинах, оставляющих занятие проституцией; д) содействие обществам и учреждениям, преследующим цели ограничения проституции; е) выдача разрешений на открытие домов терпимости и поднадзорных квартир, надзор за ними и закрытие их; ж) организация врачебных осмотров проституток; з) подание врачебной помощи амбулаторно и помещение проституток, подлежащих больничному лечению, в лечебные заведения; и) наблюдение за исполнением установленных для проституток и содержательниц домов терпимости правил и привлечение виновных за нарушение таковых к законной ответственности»[69].

Как видите, вся его деятельность, которая в первую очередь была основана на необходимости контролировать распространение венерических болезней в государстве, была направлена на женщин. Именно они регулярно подвергались медицинским осмотрам, тогда как мужчины чаще всего были освобождены от этой ответственности (исключение – фабричные работники, которых могли проверять на предмет сифилиса, но постоянство таких проверок зависело от конкретного предприятия). В правилах комитета среди прочего стоял скромный пункт о том, что проститутки «… для предохранения себя от заражения обязаны осматривать детородные части и покрывающее оныя бельё у посетителей»[70], но в пылу страсти это едва ли происходило на практике, да и с профессиональным врачебным освидетельствованием не имело ничего общего. В дальнейшем данное упущение подверглось критике.

Московские нижегородцы:

Благоверный на ярмарке.

Благоверная дома.

Рис. Малютина. Журнал «Будильник». 1911 год, № 32

В 1880-х годах в обществе врачей обсуждались исследования, согласно которым именно мужчины признавались сифилизаторами, а женщины сифилизуемыми[71].

Предложение нанять при каждом публичном доме для его гостей дежурного врача было воспринято как «безумная мечта» и «комичная мера»:

«И вот врачи в публичных домах свидетельствуют, и мужчины сортируются ими: одних пропускают, других бракуют. В таком случае для соблюдения последовательности и для того, чтобы мера достигала цели, по правилам, принятым относительно женщин, мужчин, оказавшихся заражёнными, следует отправлять в больницы для излечения. Иначе что же будет? Этот самый мужчина в пылу страсти идёт немедленно в другое место, где, может быть, освидетельствование происходит не так строго, или же к какой попало на улице встречной одиночке и заражает её.

Разве возможно устроить такие порядки? Мужчины закричат от насилия, и вся санитарная мера пойдёт в ничто. Легко брать и помещать в больницы несчастных, безъимущественных женщин, отверженных всем обществом; ропот их так слаб и бессилен, и они покорствуют, но над мужчинами различных сословий и состояний этого проделать не удастся»[72].

Критиковали врачебно-полицейский комитет и с точки зрения нравственности, сравнивая его работу с «необходимым злом», когда в угоду потребительскому отношению мужчин к женщинам полиция дозволяла продажу тела в рамках составленных правил:

«В основе этих воззрений лежит признание необходимости профессионального непотребства женщин для благосостояния населения мужского пола. <…> Чтобы восполнить своё назначение, врачебно-полицейский надзор за проституцией охватывает целую систему исключительных мер, существенно ограничивающих личную свободу и убивающих человеческое достоинство поднадзорной женщины. Полиция нравов рассматривает её как особого рода товар: доброкачественность этого товара она пытается гарантировать частыми его осмотрами, – принудительным повременным освидетельствованием проституток, а общедоступность его для покупателей – устройством специальных рынков – домов терпимости»[73].

За девушками, оказывавшими интимные услуги, устанавливался либо секретный, либо явный надзор. К секретному относились все проститутки-одиночки, у которых на руках оставались документы на жительство и они могли беспрепятственно во всякое время выехать из города. Им позволялось заниматься поднадзорной проституцией с 18 лет. Они дополнительно получали санитарный лист-бланк и были обязаны самостоятельно приходить в амбулатории на осмотр. Явному надзору подчинялись все публичные женщины из домов терпимости. Им выдавали временное свидетельство на жительство (тот самый жёлтый билет) взамен их паспорта, который можно было вернуть в комитете, если возникло желание покинуть бордель. В непотребные дома и квартиры свиданий допускались сексуальные работницы только с 21 года. Родителей, попечителей или мужей следовало поставить в известность об их роде деятельности[74]. Конечно, зачастую родственников держали в тайне, и контролирующему органу было сложно определить их местоположение.

Комитет стимулировал и секретных, и явных проституток тщательно следить за своим здоровьем, прописав в правилах, что «если заражённые венерической болезнью явятся в особую женскую больницу добровольно, принимаются в неё для лечения бесплатно; затем, напротив, которые поступят в оную вследствие освидетельствования врача, взыскивается с них определённая сумма»[75]. В данном случае оплачивались только медицинские услуги. Никаких других денежных сборов быть не могло. Здесь важно ещё раз подчеркнуть, что проституция не являлась легальной – она была лишь терпимой, а значит, налоги и иные взносы не имели законного основания (как это происходило на практике и были ли взятки – вопрос риторический). Для примера: в 1844 году, когда врачебно-полицейский комитет был ещё на начальных стадиях своей организации, он нуждался в средствах на содержание. Их предложили пополнять в том числе путём адресных сборов с женщин, зарабатывавших развратом, но Комитет министров отказал, сославшись на то, «что учреждение какого бы то ни было сбора не согласовывалось бы с духом наших узаконений, ибо сие могло показаться как бы дозволением со стороны правительства промышлять непотребством, тогда как по законам оно строго воспрещено и преследуется»[76].

– Что это ты, Маня, сегодня так рано оделась?

– В семь часов хотел прийти дядя.

– Старенький, который подарил тебе вечером браслет, или молодой, с которым ты потом поехала ужинать?

Журнал «Шут» 1892 год, № 7

Правила, составленные для проституток, публичных домов и квартир свиданий, условно можно было разделить на две группы: те, что касались здоровья, и те, что регулировали их жизнь с точки зрения нравственности. Второе в православном государстве было не менее важным, поэтому наравне с терпимостью проституции стояла задача оградить от неё основную часть населения, в особенности подрастающее поколение. Для этой цели в городах под торговлю телом старались отдать целые районы, вдали от крупных учебных заведений (если говорить о минимуме, то публичный дом должен «быть удалён от церквей, училищ, школ и общественных учреждений на 150 сажень»[77]), желательно на окраине и с уже устоявшимся неблагополучным контингентом. Логика была проста: зачем портить другие места непотребством, если уже есть условно «испорченные»? Кроме того, контролировать бордели, притоны, ночлежки было куда проще, если они находились рядом, нежели были бы разбросаны по разным частям города. К примеру, в Москве проституция гнездилась в переулках между современными улицами Сретенкой и Трубной (знаменитая Грачёвка), в Казани – на улице Пески (сейчас на её месте проходит центральная аллея городского парка Тысячелетия) и в бывшем «логовище Мокрых улиц»[78], а вот в Санкт-Петербурге ситуация была интереснее. В столице не было чёткого разграничения по районам, но важно было соблюсти правило – не на центральных улицах, таких как Невский проспект, поэтому дома терпимости располагались где-то неподалёку от центра, «за углом»: подороже – на Итальянской и Мещанской и ещё в целом ряде петербургских закоулков, подешевле, с нищими вертепами – уже ближе к окраинам, на Сенной площади. Это не значит, что в другие части города разврат не проникал вовсе, однако чаще всего там он был тайный, совсем нелегальный. О Казани:

«Что же касается аристократического центра, то „разврат“ осуществлялся здесь скрыто, на частных квартирах. Например, высокооплачиваемые и тайные (незарегистрированные) проститутки (а были и такие, что получали от 90 до 120 рублей в месяц, что было сопоставимо тогда с жалованием врача, доцента университета) снимали нередко весьма дорогие квартиры, где и принимали „гостей“. Жителям этого района были заметнее дешёвые проститутки-одиночки, приходившие на промысел и в „аристократическую“ часть города»[79].

– Вся разница между нами в том, что мне платят за часы моей силы, а вам – за минуты вашей слабости.

Журнал «Будильник». 1913 год, № 33

Как девушкам жилось в «своих» и «не своих» районах, насколько строго соблюдались правила и можно ли было каждой отдельной проститутке найти защиту в лице врачебно-полицейского комитета – обсудим в следующих главах.

Причины, по которым девушки шли в публичные дома и отдавали свою жизнь на плаху проституции, были очевидны: нужда, голод, отсутствие возможности получить хорошее образование (по статистике 1889 года 77,6 % обитательниц домов терпимости и 79,6 % «одиночек» были неграмотными[80]), дурные примеры семьи, изначально подверженной алкоголю и разврату, потеря кормильца, низкий уровень спроса на женский труд. Не последнее место в этом списке занимал и обман со стороны любовника, обесчестившего молодую барышню, которая не видела более никакого другого выхода, как от отчаяния пойти по дороге порока. Кроме того, существовала целая сеть сводней и агентов, поставлявших «товар» в дома терпимости зачастую нечестным путём:

Среди таких сводней были как профессионалы, так и факторши[82]прислуги, деревенские жидки, подруги, сами промышлявшие развратом[83], то есть люди, которые не имели прямого отношения к сводничеству, но время от времени зарабатывали на этом лишнюю копеечку. Под их влияние легче всего подпадали ещё не окрепшие девичьи умы, наивно полагавшие, что они в любой момент смогут оставить порочное ремесло. Насколько «молодой» была проституция, видно из статистических данных конца XIX века, когда средний возраст 77 % продажных женщин колебался в промежутке 15–25 лет[84].

Дома терпимости с виду создавали иллюзию безопасности, что о женщинах в них будут заботиться, обеспечат жильём, обедом и платьем, а врачебно-полицейский комитет защитит от произвола. Это влияло на выбор пути в карьере проститутки, почему многие добровольно шли именно в «официальные» заведения напрямую или через посредничество профессиональных сводней. Вторые, уже продав девицу в публичный дом и получив за «товар» от десяти до нескольких сотен рублей, продолжали следить за её судьбой и оставаться на связи. Сводня даже могла помочь несчастной, если та вдруг решила перейти в другое заведение. Всё это происходило не из человеколюбивых соображений, а с целью вновь стать посредником в её перепродаже. Так с одной девушки лица, занимавшиеся сводничеством, могли не раз получить свою выгоду[86].

Стать поднадзорной проституткой, трудящейся в доме терпимости, было не так уж и сложно. Для этого девушка отдавала свой паспорт полиции, а взамен получала заменительный билет. Сегодня он известен, скорее, своим народным названием – жёлтый – из-за плохого качества бумаги, которая быстро желтела.

«Жёлтый билет», выданный проститутке на право работы на Нижегородской ярмарке в 1904–1905 годах

Выражение «пойти по жёлтому билету» позднее стало образным, обозначающим в разговорной речи любую проституцию. Сонечка Мармеладова из произведения Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» по нему и пошла:

«А коли не к кому, коли идти больше некуда! Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ибо бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь да пойти! Когда единородная дочь моя в первый раз по жёлтому билету пошла, и я тоже тогда пошёл… (ибо дочь моя по жёлтому билету живёт-с…)»[87].

Документ состоял из трёх частей: основные сведения о его хозяйке (её номер в картотеке комитета, Ф. И. О., социальное положение, возраст, цвет волос, глаз, характер носа, рта, овал лица, когда выдан билет), правила, коим она должна подчиняться, и страницы для врачебных отметок. С 1877 года появилось ещё и обязательство по вклеиванию фотографии, что способствовало более достоверной идентификации личности[88]. Получив его в качестве временного свидетельства на жительство, женщина становилась «билетной», поступала на работу в дом терпимости, и за ней устанавливался явный надзор. При этом представители врачебно-полицейского комитета были обязаны всячески отговаривать её от столь сложной судьбы и информировать о возможных последствиях, но из-за отсутствия у девушек других способов достаточного для жизни заработка чаще всего любые доводы были безрезультатны:

«Если в комитет является состоящая уже под надзором женщина и высказывает желание поступить в тот или другой дом терпимости, то её не отговорите от этого шага и приходится только давать наставления о её правоспособности перед хозяйкой, о ведении правильного расчёта с последней, о сбережении денег, как средстве скорее оставить этот постыдный промысел. Но если приходит в комитет женщина, не состоящая под надзором, но желающая поступить в дом терпимости, приходится много, хотя и бесполезно, употреблять доводов об изменении её намерения»[89].

Случалось, что комитет сам отказывал женщине в официальном оформлении её в качестве проститутки, если расценивал решение просительницы как неадекватное:

«Однажды явилась в комитет с таким заявлением девушка, живущая при родителях и физически не растлённая. Ей выставили на вид несообразность её желания, при отсутствии крайней нужды заниматься таким позорным промыслом и отказали ввиду её девственности. На другой же день она опять является в комитет просить бланк, указывая на своё право, полученное ею накануне вечером на Невском. Но при медицинском осмотре оказалось, к её огорчению, что были только попытки к растлению»[90].

Само наличие у проституирующих девушек жёлтого билета, по мнению историка А. А. Ильюхова, искусственно выделяло их в особую касту, указывало на принадлежность женщины к классу «отверженных» и закрывало доступ к честной трудовой жизни[91]. Как только проститутка отдавала свой паспорт, получала вместо него заменительную книжку и становилась временно прописанной в конкретном публичном доме, она сразу же лишалась возможности перемещения. По Положению 1861 года любой её выезд из города должен был сопровождаться пропуском для следования. Паспорт ей не возвращался, а отсылался в градские и земские полиции того населённого пункта, куда она ехала (исключая иностранные города)[92]. И это помимо препятствий со стороны самих домов терпимости, которым отпускать «товар», приносящий хорошую прибыль, было невыгодно. Таким образом, женщины фактически оказывались в закрепощённом положении, и заработок, изначально казавшийся временным, на деле становился постоянным. Ещё более унизительным было ограничение в перемещении даже внутри города – «воспрещалось гулять на тех или других улицах в известные часы»[93]. В Петербурге запрещалось «появляться для прогулки в Пассаже, на Невском, Литейном, Владимирском и Вознесенском проспектах, на Гороховой, Большой и Малой Морской улицах, а также в саду Аквариум»[94].

Были пункты, которые всё же давали проститутке хоть какие-то права: она могла отказаться от сношения с посетителем без объяснения причин, в любой момент оставить дом терпимости (долги не должны были служить препятствием), при этом, если у неё отсутствовали личные вещи, содержательница обязывалась обеспечить её в дорогу всем необходимым в соответствии со временем года (при условии, что та успела проработать в заведении не менее двух недель)[95]. Казалось бы, худо-бедно в отношениях с публичным домом у девушек была свобода выбора, покидать его или оставаться, но эта свобода числилась лишь на бумаге. На практике женщин, приносивших хорошую прибыль, хозяева именно долгами и привязывали к «рабочему» месту, искусственно создавая большие кредиты:

«Долги эти составляются из самых разнообразных, кроме цены самой девицы, источников. Так недалеко ушло то время у нас в Москве, когда для каждой девицы хозяйка имела расчётную книжку, куда и вписывала пищу, бельё, украшения, духи, помаду, извозчика, ванны, доктора, разные издержки на одежду, иногда даже отопление и освещение, причём цены на всё это ставились самые невероятные, нередко вдесятеро дороже нормы. Ввиду всего этого нельзя удивляться, что долги девиц достигали часто громадной цифры»[96].

– Что такое потерянная женщина?

– Женщина, которую всякий может найти.

Журнал «Будильник». 1911 год, № 31

Чтобы хоть как-то контролировать произвол, в первых же инструкциях комитета 1840-х годов были прописаны правила расчётных книжек, в которые проститутка ежедневно записывала, сколько она заработала и сколько забрала содержательница. Такую же вела и хозяйка дома терпимости. Раз в неделю данные должны были ими сверяться. Вот только большинство обитательниц непотребных заведений были безграмотными, и на это комитет давал приписку – «просите своих подруг»[97]. Подобная непродуманность со стороны власти говорила о том, что комитет интересовался внутренними взаимоотношениями между проститутками и их содержательницами постольку поскольку, и девушки оставались беззащитными. Зато когда дело касалось заботы о потребителе и о спокойствии граждан вне домов терпимости, требования для причастных к развратному ремеслу формулировались куда более чётко. Однако и это не мешало их нарушать.

По правилам врачебно-полицейского комитета владелицей публичного дома могла стать только женщина не моложе 35 лет. На практике данное указание выполнялось редко: в 1882 году в Казани из 20 хозяек публичных домов 10 не достигли данного возраста. Более того, самой молоденькой из них, мещанке Марье Абрамовой, исполнилось всего лишь 23 года. Большинство её подопечных были старше своей же бандерши[98]. Среди прочего содержательницам запрещалось проживать вместе «с мужьями и детьми старше трёхлетнего возраста, а также родственниками обоего пола и вообще посторонним лицам»[99]. Но как показывала жизнь, разврат был бизнесом семейным:

В публичном доме. Ключница и проститутка.

Открытка из коллекции автора

«Иногда содержательница есть только ответственное перед правительством лицо, так как у нас закон запрещает мужчинам открывать публичные дома, а на самом деле хозяином бывает какой-нибудь аферист, по большей части муж или любовник мадам. Впрочем, у всех содержательниц непременно есть или муж, или любовник»[100].

И хотя перед тем как открыть своё дело, хозяйки подписывали документ о соблюдении всех правил, тем не менее все понимали, что это была лишь формальность. Чем дальше от столицы, тем чаще городские власти закрывали глаза на подобного рода «мелкие» нарушения. И даже если где-нибудь в далёкой провинции стояли всего лишь один-два таких дома, которые проконтролировать не составляло труда, им многое сходило с рук из-за отсутствия у местной власти чётких представлений, как с ними нужно взаимодействовать:

«В начале XX столетия в г. Плоцке появился настоящий публичный дом, со всеми принадлежностями настоящего коммерческого предприятия. <…> Предприниматель г. Г. – сам владелец небольшой усадьбы на Здунской улице, почти рядом с Магистратом[101]г. Плоцка. В двухэтажном флигеле в нижнем этаже помещается <…> передняя, с прилавком или столом, за которым сидит хозяин, гостиная, зал с девушками и далее несколько каморок, вероятное жилище девушек и места свиданий с ними. В зале по стенам и углам группами располагаются 6, 8, 10 девушек. <…> Во втором этаже в левой половине живёт хозяин с женой, а остальная часть сдаётся квартирантам. Семейство Г. – люди бывалые, жена – чрезмерно толстая, дородная литовская еврейка, а он сам невысокого роста сравнительно приличного вида средних лет человек, были в Америке и там тоже содержали дом терпимости»[102].

Прекрасный пример, как содержателями публичного дома, который находился рядом с магистратом (!), были муж с женой. Они ещё и умудрялись сдавать часть комнат простым квартирантам.

Как уже отмечалось ранее, дома терпимости не разрешалось открывать «близ храмов, учебных и воспитательных заведений, приютов для детей и т. п. заведений, и, во всяком случае, они должны находиться от названных учреждений в расстоянии не менее ½ версты (±533 метра. – Прим. автора)»[103]. На этот счёт не могу не поделиться презабавнейшим случаем, описанным историком Светланой Малышевой, о казанских содержательницах, готовых оплатить помещение для одной из приходских школ, лишь бы она съехала с их территории:

«Полиция же легко аргументировала законность нахождения питейных заведений и домов терпимости в 13 и 39 саженях от приходской Георгиевской школы казанского купца А. А. Аметевского тем, что ограничения касаются учебных заведений, размещённых в постоянных помещениях – казённых или собственных этих заведений. А школа Аметевского находилась в его частном доме. В непосредственной близости к ней – ближе, чем 40 сажень! – располагалось аж девять публичных домов.

Трагикомизм ситуации усугублялся рапортом пристава 4-й части Казани Евдокимова в Казанское городовое полицейское управление от 31 марта 1886 г., в котором, в частности, сообщалось, что, „находя открытие Аметевским школы на Песках (улица) при существовании публичных и других заведений неуместным, содержательницы тех заведений лично мне заявили, что в видах нравственности для учащейся молодёжи они готовы нанять на свой счёт помещение под школу в другом месте, лишь бы не было её на Песках“.

Только в 1896 г., когда для Георгиевской церковно-приходской школы было выстроено специальное здание, полиция, отмерив установленное законом расстояние в 150 саженей, закрыла публичные дома, находившиеся ближе положенного. Впрочем, закрытые бордели вскоре вновь заработали поблизости от привычного места»[104].

Помимо того, что власти старались определить для домов терпимости целые районы на окраине города, что уже давало некий ориентир для искателей ни к чему не обязывающей любви, существовали и другие маркеры для обозначения рода деятельности таких заведений. Тот самый пресловутый фонарь, стёкла которого были окрашены в красный цвет, в зажжённом состоянии указывал прохожим: «Заходите, открыто!». Чтобы показать, куда обращаться за дешёвыми интимными услугами, в бедных притонах и квартирах висели красные занавески. Писатель М. А. Воронов упомянул их в описании Арбузовской крепости (ночлежки), здание которой до сих пор стоит в Москве в Малом Сухаревском переулке (дом 9):

«И в Арбузовской крепости существует известная градация квартир, подобная той, какая существует во всех домах. Так, например, в квартирах дома, окнами на улицу, живут бедняки побогаче, по преимуществу женщины, у которых есть всё: и красные занавески, и некоторая мебель, и кое-какая одежда, а главное – подобные жильцы постоянно находятся в ближайшем общении с разными кабаками, полпивными и проч., куда сносятся ежедневно скудные гроши, приобретаемые этими несчастными за распродажу собственной жизни»[105].

К слову, в правилах врачебно-полицейского комитета для содержательниц непотребных домов были прописаны даже шторы на окнах, выходящих на улицу: «они должны быть постоянно закрыты: днём – занавесками, а вечером и ночью, когда зажигают огни, – ставнями или шторами из материи, не пропускающей света»[106]. Всё это было сделано для того, чтобы случайные прохожие не возмутились увиденным. С такой же целью запрещалось стоять у дверей заведений, зазывать и приставать к мимоидущим людям. Разврату не место на улице, он обязан прятаться за стенами и не выдавать своего существования.

Но главный мотив для нарушения этих пунктов заключался в том, что чем больше девушка привлечёт клиентов, тем больше у неё будет возможностей заработать или хотя бы покрыть долги перед своей хозяйкой:

«Поезжайте вы днём, в особенности в праздники – и картина, которая вам представится, ужасна. Двери домов, окна которых стыдливо закрыты занавесками, открыты широко. Около них целые толпы женщин с грубо размалёванными лицами, в кофтах, в каких-то платках, папиросы в зубах, циничные речи, задевают прохожих, и целое море грязи, которое волнами перекатывается от Сретенки до Цветного бульвара (г. Москва. – Прим. автора), выливаясь отдельными потоками на Самотёку и целый ряд смежных улиц и переулков. Целая громадная и центральная часть города является совершенно парализованной и посвящённой людской похоти и людским развратным требованиям, и уже ни одному семейному человеку жить здесь нет возможности, нет возможности воспитывать своих детей или выйти на улицу»[107].

Внутренняя структура публичного дома (дорогого и средней руки) условно делилась на четыре части: большую залу для приёма гостей, жилые комнаты для проституток, спальня и кабинет содержательницы (она обязывалась жить при доме) и хозяйственные комнаты для прислуги. Зайдя внутрь, гость оказывался в зале, где происходил ускоренный конфетно-букетный период: общение с девушками, алкоголь, угощения, музыка и, наконец, выбор своей временной спутницы.

Дарвиновский прародитель человека:

– Неужели это мои культурные потомки?!..

Журнал «Будильник». 1908 год, № 8

Здесь же на стене должна была висеть памятка, гласящая о том, что «всякий посетитель, желающий удостовериться в состоянии здоровья избранной им женщины, вправе требовать от содержательницы дома предъявления санитарного билета этой женщины»[108]. Кроме того в зависимости от города рядом с ней могла находиться другая – с фиксированными ценами за интим. Если в Москве и Санкт-Петербурге заведения сами устанавливали стоимость услуг, то, например, во Владивостоке значилось следующее:

«Публичные дома в городе разделяются на три разряда, смотря по степени их устройства и размеру платы, взимаемой с посетителей, а именно: заведения 1-го разряда с разовой платой в 5 руб., за ночь – 10 руб., 2-го разряда – 2 руб. и 4 руб., 3-го разряда – 50 к. и 2 руб. Такса должна быть вывешена на видном месте в общей комнате и в номерах, и требовать с посетителей плату, превышающую эту таксу, содержательницам и проституткам воспрещается под опасением взыскания»[109].

Общий зал был создан и для того, чтобы посетители оставили в нём энную сумму ещё до самого акта любви. И хотя комитетом были запрещены алкогольные напитки, азартные игры, любые зрелища и увеселения, то есть всё, что создавало шум и неблагоприятную с точки зрения нравственности обстановку, тем не менее это была львиная доля заработка публичного дома, поэтому присутствовали и алкоголь, и музыканты. Среди проституток существовала негласная договорённость с мадамочкой (так они называли содержательницу), до безобразия поить своих новоиспечённых спутников спиртным по завышенным ценам. Чем больше прибыли, тем благосклоннее хозяйка. После трудового вечера девушки могли выпросить себе у начальства сдачу на конфеты или на помаду, оттого и эти побочные деньги назывались «помадными»[110]. Качество напитков и цены на них определялись уровнем дома терпимости. В дешёвых притонах не составляло труда отравиться, в самых дорогих же заведениях первого разряда и интерьеры, и продукция, и женщины были соответствующими:

«Самое аристократическое заведение этого переулка (Соболев переулок. – Прим. автора) есть заведение Р., считающееся одним из первых в Москве. Паркетные полы, очень хорошая и дорогая мебель, до безобразия роскошные платья женщин, молодых и красивых, всё это на самом деле, представляет довольно шикарный вид, но под этой красивой внешностью – та же грязь и тот же разврат, как и в самом грязном притоне проституции. Кроме того, заведение имеет весьма дурную славу, хотя, несмотря на это, посещается многочисленной публикой. Здесь подают одно только шампанское и портер, первое стоит 5, а последний – 3 р.»[111].

Заметьте, как про один из самых фешенебельных публичных домов Москвы – про дом Р. (по фамилии владелицы Рудневой), сказано, что он был с дурной славой. Действительно, дорогие интерьеры часто оставались внешней мишурой, безопасность же даже в домах первого разряда совершенно не гарантировалась, и такой бизнес, как проституция, продолжал компрометировать себя в качестве преступного. В книге 1869 года «Московские прелести. Сцены у мировых судей, уголовные процессы, очерки общественной жизни» читаем случай всё в той же Рудневке:

«22 октября 1866 года, ночью студент А-в и дворянин П-н – оба люди молодые, следуя Соболевым переулком, увидали у подъезда заведения Руднева двух товарищей своих, которых арестовала полиция за бросание в окна этого заведения медных денег. Чтобы узнать, чем всё это кончится, они пошли было за своими товарищами, которых повели в нижний этаж заведения для составления полицейского акта, но их туда не пустили. Наконец, какой-то неизвестный господин с чёрной бородой и усами, в пальто, пригласил их войти наверх. Воспользовавшись этим, они вошли туда и, просидев там несколько минут, собрались отправиться домой. Вышед в переднюю, им встретился муж содержательницы заведения, купец Алексей Руднев. Когда они спустились с лестницы к подъезду, то вдруг напали на них двое: один – тот самый господин, который пригласил их войти в заведение; другой же – лакей с шишкой на лице. Сначала они ударили П-на; <…> студенту А-ву была нанесена в голову значительная рана. Обо всём этом они тотчас же заявили полиции, явившись в Сретенскую часть. За несколько минут до происшествия слышали, как Руднев сказал своим лакеям: „Дайте пятиалтынный на чай этим господам!“ На следующий день одна из публичных женщин „Поля“ (Авдотья Михайловна Суворина – солдатская дочь) растолковала, что если Руднев велит кому-нибудь дать пятиалтынный, то это значит избить того до полусмерти. <…> Лакей заведения Епанешников и знакомый Руднева Фишер в нанесении побоев А-ву и П-ну не сознались, а также и Руднев не сознался в их подстрекательстве. При этом Руднев сказал, что незадолго до происшествия он приехал с женой из театра и приказал Епанешникову отдать извозчику пятиалтынный»[112].

Фрагмент «дома с беременными кариатидами»

Руднев, его лакей и знакомый в итоге были признаны виновными. Эта история прекрасна всем, кроме побоев любопытных молодых людей, – благодаря ей мы теперь знаем внутренний сленг в конкретном публичном доме, имена проститутки и лакея, которые там работали, ещё раз убедились, что развратный бизнес – дело семейное и публичным домом управляли муж с женой. Сегодня на всех экскурсиях в московском «районе красных фонарей», в переулках между улицами Сретенка и Трубная, обязательно показывают здание Рудневки, значительно перестроенное ещё в бытность борделя и прозванное в народе «домом с беременными кариатидами». Его балкончик поддерживают женские фигуры с небольшими животиками, что служит причиной для шуток – девочки в интересном положении.

После знакомства в общем зале гость вместе со жрицей любви уединялся в спальне, что называлось «пойти на время»[113]. Чаще всего это были жилые комнаты проституток. Иногда ситуация приобретала совсем уж неприглядный вид, и на девушек не хватало даже коек, хотя в правилах комитета значилось: «для каждой публичной женщины должна быть особая комната и необходимое количество носильного и постельного белья»[114]. Пример 1880-х годов в Казани:

«В борделе Буданской на 11 проституток приходилось 7 кроватей, в борделе Волковой на 11 девиц – 8 кроватей, в доме Клементьевой/Григорьевой и доме Колесниковой на 12 девиц – 8 кроватей, в доме Бессмертных на 12 девиц – 7 кроватей и так далее. То есть проститутки вынуждены были спать по две на одной кровати. Не говоря уже о том, что каждая кровать являлась ещё и „рабочим местом“ тружениц борделей. Когда врачебный инспектор указал одной из содержательниц публичного дома на недопустимость такого положения, в свою защиту она наивно заявила, что „не весь же товар на ночь раскупается“»[115].

В заведениях высшего разряда для свиданий всё же выделялись отдельные комнаты, снабжённые чистым, регулярно сменяемым постельным бельём, а также умывальниками и биде для гигиенических процедур. Чтобы ещё больше повысить ценник на услуги, содержательницы публичных домов старались выделиться и вкладывали большие деньги для устройства особых интерьеров. Среди прочего была популярна так называемая турецкая комната, где все стены, пол и потолок были обиты дорогими коврами, в середине стояла восточная двуспальная кровать, над которой висела огромная люстра. Плата за совокупление в ней в Москве доходила до 15 рублей. Спросом пользовались и зеркальные спальни, ярко освещённые свечами или электрическими лампочками, чтобы всё хорошо было видно. На устройство подобной в Петербурге одна из содержательниц отдала почти 7000 рублей, а в дальнейшем брала за визит туда 15 рублей, за ночь – 25 рублей[116]. В столице была устроена кровать, которая при совершении полового акта играла музыкальную мелодию[117]. Стоит ли упоминать о том, что за стенами непотребных домов за дополнительную плату выполняли всевозможные желания клиента. Книга не преследует цель перечислять, на что способна фантазия человека, когда дело касается сексуальных утех, поэтому в качестве иллюстрации к выражению «любой каприз за ваши деньги» приведу только один пример, описанный доктором М. Кузнецовым:

«Один дряхлый, физически истощённый мужчина своеобразно прибегал в Москве, в одном из лучших домов терпимости, к следующему способу, возбуздавшему у него эрекцию полового члена: он являлся в дом терпимости, раздевался донага, ложился в постель в спальне какой-либо девушки, где две проститутки, одетые в одних только рубашках, каждая с огромным пучком розог в руках, становились с обеих сторон кровати и немилосердно секли старика по его nates[118], до тех пор, пока у него не происходила эрекция. Несмотря на всю прелесть подобного наслаждения, старик всегда кричал и плакал, но по совершении акта уплачивал проституткам по 25 рублей каждой»[119].

К сожалению, всё, что творилось за закрытыми дверями, не всегда было безопасно для жизни и здоровья проститутки. Случаи избиений и телесных издевательств щедро оплачивались гостями публичных домов, и содержательницы за достойную, по их мнению, плату могли на многое не обращать внимания. Более того, и со стороны хозяйки в целях запугивания применялись подчас довольно жестокие методы. Исследователь проституции в городе Плоцке А. Н. Дружинин в своей работе описывал дом терпимости семейства Г., мужа с супругой, которые ранее содержали такое же заведение в Америке и привезли оттуда двух громадных бульдогов. Автор, рассуждая на тему, зачем в борделе такие собаки, в том числе не исключал и их натравливание на беззащитных девушек, сравнивая это с рабовладельческим строем и традицией охоты с псами за беглыми неграми[120]. Побои за непослушание в таких заведениях были делом привычным.

Открытки из коллекции автора

Доктор В. Окороков упоминал один из случаев попытки побега из публичного дома двух проституток – Соломониды Доновой и Прасковьи Шпаковой (Екатеринослав, 1887 год). Девушки собирались дойти до полиции, вернуть свои документы и заявить на свою содержательницу Веру Миллер и её мужа. По иронии судьбы по дороге их задержал ночной патруль и доставил в городское полицейское управление. Оттуда беглянок забрала их же хозяйка обратно на квартиру под предлогом снять с них предоставленную ей одежду (платья на сбежавших были собственностью владелицы заведения). Нетрудно догадаться, чем закончилось дело – Донову и Шпакову избили до беспамятства. В издевательствах было приказано участвовать и другим проституткам. Соломониде Доновой всё же удалось скрыться со двора, и, опасаясь поисков, она пряталась четыре дня в степи без пищи. Это было громкое судебное разбирательство, которое вскрыло все внутренние порядки публичного дома Миллер:

«После этого побоища Миллер принесла икону Козельской Божией Матери и заставила всех девушек (участвующих в избиении Доновой и Шпаковой. – Прим. автора) присягнуть ей, что никто из них никому о нём не скажет, и они вынуждены были дать в том клятву. Заявить жалобу на Миллер боялись; да притом она могла бы жалобщиц не допустить до заявлений, куда-либо спрятавши»[121].

За зверства Вера Миллер получила тюремный срок в 3,5 года, а её муж – 3.

Если проститутки и не подвергались физическому насилию, то моральное унижение продолжало уничтожать в бедных женщинах личность. Отношение к ним со стороны гостей-мужчин подчас было пренебрежительно брезгливым. Писатель Я. Е. Коробов в молодости проработал на стройке дома на Грачёвке (ныне Трубная улица в Москве), где ему с высоты строительных лесов доводилось наблюдать совершенно безобразные картины их жизни:

«Самое гадкое впечатление оставляли юнцы интеллигентских семей. Блудливые и трусливые, они приходят к женщине по двое и по трое. Подход у них самый „материалистический“, без страсти, без увлечения, – половая повинность. Предварительно подвергнув полупьяную женщину оскорбительному осмотру, они некоторое время пререкаются – кому начать, лицемерно прикрываясь брезгливостью, но стоит кому-нибудь начать, как природа берёт своё и уж никто не желает быть последним. Уходят такие всегда с большой для женщины неприятностью. Презрительное отношение к несчастной сквозит в каждом их жесте; паясничая и остря, – отчасти заглушая этим сознание гнусности своего поведения, – выходят они на улицу, и каждый считает долгом плюнуть у порога и отереть руку, бравшуюся за скобу»[122].

– Что вы делаете!.. Сюда нельзя!..

– Почему?

– Я принимаю ванну.

– Вот и примите заодно и меня.

Журнал «Будильник». 1912 год, № 20

Помимо «оскорбительного осмотра» перед половым актом, особо предусмотрительные клиенты старались прийти за удовлетворением своей похоти в банный день и день медосмотра. Один из студентов в анонимном опросе указал, что посещал публичные дома «в день осмотров и не позже 8 вечера»[123], чтобы быть первым в очереди за сексуальными услугами. В тексте «Половой переписи Московского студенчества» 1909 года такое отношение юноши к проституткам отмечено как отношение к «товару»[124], а не к человеку.

Врачебному освидетельствованию жительницы публичных домов подвергались еженедельно. В большинстве городов, как правило, врач приходил непосредственно в заведение. Содержательница обязана была предоставить ему всё необходимое для приёма, а именно: различной величины маточные зеркальца, стол для осмотра, нужное количество тазов и спринцовок, деревянные лопаточки и другие инструменты. Если вдруг кого-то из её подопечных не оказывалось на месте, то такая неявка признавалась укрывательством, и саму хозяйку должны были отправить в исправительный дом[125]. Строгость исполнения этого правила лежала на совести доктора, который обязывался сообщить о нарушениях в полицию. От его неподкупности и требовательности зависело, действительно ли будут привлечены к ответственности те, кто мог стать источником распространения венерических болезней:

«Осмотры проституток домов терпимости в самих домах никакой цели не достигали, так как больных между ними очень редко приходилось обнаруживать: таковых хозяйки заблаговременно прятали, объясняя отсутствие их очень просто: „удрала, г. доктор“. Даже если врачу и удавалось найти больную, то пока он сообщит в полицию об отсылке таковой в больницу, – её успешно скрывали, прикрываясь тем же ответом: „удрала вчера после осмотра“.

Кроме того, сама обстановка осмотров в доме терпимости на обыкновенной грязной, засаленной кушетке при помощи единственного для всех, хранящегося завёрнутым в сомнительной чистоты тряпку, маточного зеркала, не могла возбудить во враче ничего, кроме чувства брезгливости и желания покончить осмотр возможно скорее»[126].

Система врачебных отметок, вносимая в «жёлтые билеты», могла меняться в зависимости от города. Та, что использовалась в Петербурге, считалась образцовой и состояла из штампов: синий штамп с надписью «здорова» и красный – «месячные» (в эти дни девушкам запрещалось заниматься проституцией)[127]. Если женщина оказывалась больна, ей ставили соответствующую отметку в книжке и сразу же отправляли в больницу. Для содержательницы лечение своих подопечных в официальных медицинских учреждениях было невыгодно, так как именно она по закону обязывалась его оплачивать. Дешевле было заниматься укрывательством, надеясь, что оно сойдёт с рук. Чтобы подобных махинаций было меньше, ведь они напрямую влияли на распространение сифилиса, в московском отделении врачебно-полицейского комитета и ряде других городов прописали следующее правило: «те из публичных женщин, заражённых венерической болезнью, которые являются в сифилитическую женскую больницу сами добровольно, принимаются для лечения бесплатно; за тех, которые поступят в оную вследствие освидетельствования через врачей, содержательницы платят определённую сумму»[128]. И тут же пункт с рекомендацией, чтобы хозяйки публичных домов ежедневно сами осматривали своих девиц на предмет первых внешних признаков половой инфекции[129]. Правило охотно выполнялось если не напрямую содержательницей, то её ближайшими помощниками, чтобы сэкономить на необходимом лечении. Так городские власти стимулировали представителей развратного бизнеса проявить свою гражданскую позицию в ответственном деле борьбы с венерическими болезнями. Кроме того, в роскошных домах терпимости, где публика была обеспеченной и готовой платить большие деньги за хороший «товар», дело было не столько в экономии, сколько в репутации, которую никто не хотел портить клеймом сифилиса. Помимо регулярных проверок здоровья, здесь старались соблюдать и правила гигиены, по которым девушки должны были обмываться после каждого гостя, менять нижнее и постельное бельё и хорошо проветривать помещение.

Врачебные осмотры были лишь рутинной частью и без того однообразной жизни проститутки в публичном доме. Исследователи темы проституции рубежа XIX – начала XX века, то есть непосредственные современники, практически все описывали одно и то же:

«Публичные женщины лучших домов в столицах, о которых я буду говорить, утром встают с постели около 10 часов, и некоторые тотчас же принимают ванну, другие предпочитают съездить в баню. Далее времяпрепровождение в течение дня тянется довольно однообразно как в лучших, так и в худших заведениях. Утром девицы пьют чай, кофе, а некоторые, у которых с похмелья болит голова, вино и водку. Дальнейший день проходит в праздности, перебранках, сплетнях, пьянстве, гадании в карты. Чтением занимаются очень немногие, а если и читают, то преимущественно вещи сентиментального характера, вроде Монте-Кристо, королева Марго, и пр. В большом употреблении песенники и народные стихотворения. Хотя музыкальные инструменты в хороших домах почти везде имеются, немногие девицы, если и умеют, любят на них играть»[130].

Чтение и музыка действительно в публичных домах были явлением редким в силу необразованности большинства девушек. Их набирали по красоте, а не по уму. Из развлечений, которые могли стать для проституток целым событием, были выезды на променад. Они садились в экипажи, обязательно под постоянным присмотром в сопровождении экономки или самой содержательницы, и катались по бульварам и людным улицам. Для хозяйки в этом был ещё и коммерческий интерес. Официальная реклама публичных домов была запрещена (помним, что развратный бизнес не был до конца легальным, он был только терпимым), а подобными выходами в свет можно было показать товар лицом:

«В Петербурге одна из содержательниц, которая, бесспорно, может похвалиться блестящим выбором женщин своего заведения, отпуская по очереди проституток кататься на Невский, делает всегда такой парный подбор, что невольно засматриваешься на эти пары; например, в великолепной коляске, в дорогих и самых модных нарядах сидят две женщины; одна из них блондинка, с голубыми томными глазами, с волосами канареечного цвета и с поразительной белизной лица, другая – мулатка, с бронзовым цветом лица, с чёрными жгучими глазами, с чёрными же, как смоль, кучерявыми волосами. Одна миниатюрна; другая – полна. При таком сопоставлении особенности той или другой женщины выказываются самым разительным образом и невольно поражают взор»[131].

Для того чтобы мужчинам был сразу понятен их род деятельности, чаще всего девицы были броско одеты. И даже в случаях, когда платье выглядело достаточно скромно, яркий макияж всё равно выдавал в них проституток. Чрезмерное употребление косметики жрицам любви запрещалось, ведь с её помощью можно было скрыть признаки болезни. Но это правило практически никто не соблюдал. Жительницы домов терпимости победнее иногда совершали прогулки за город пешком или по какой-то странной традиции гуляли по кладбищам[132]. Исследователь А. Н. Дружинин упоминал: чтобы девушки совсем не одурели от праздности, содержатели заведений могли сводить их даже в кинематограф, тем самым показывая свою мнимую заботу о них. Эта же забота демонстрировалась в мелких безделушках: колечках, часиках и тому подобном[133], на что можно было легко польститься и не жаловаться на остальной несправедливый внутренний быт.

В «аристократических» публичных домах вечер начинался с парикмахера, который причёсывал и напомаживал женщин. Чем статуснее дом терпимости, тем дороже платья и россыпи украшений на молоденьких девушках. Когда гость платил большие деньги за свой визит, то всё, включая «товар», интерьеры, услуги, обходительность со стороны персонала, должно было оправдывать стоимость. Мужчин в общем зале встречали не Авдотьи, Матрёны или Аглаи, а Фанни, Матильды и Клеопатры. Проститутки часто придумывали себе псевдонимы. Что интересно, иностранки, работавшие в России как в заведениях, так и на себя, наоборот, брали русские имена, отчего вкупе со своим акцентом выглядели ещё загадочнее и экзотичнее. Тереза Грюнвальд, публичная женщина и любовница литературного критика Добролюбова, сначала представлялась Машенькой. Жившая вместе с ней Александра Васильевна была тоже с немецким говором, что давало почву для предположений – она немка, и настоящее имя у неё должно быть другим[134]. Так для клиентов создавался образ их спутницы на вечер – фальшивый, как и всё в домах терпимости: незнакомка, сиюминутная любовь, разврат, спрятанный за роскошью, и ложное ощущение защищённости от венерических болезней.

На катке:

– Интересно бы узнать: есть ли у этого господина состояние, или нет?.. Если нет, то в таком случае и падать не стоит…

Журнал «Шут». 1892 год, № 7

Если в борделях средней руки акт любви стоил 1–3 рубля, а ночь – 2–7 рублей[135], то в фешенебельных цены доходили до 15–25 рублей без учёта напитков и угощений, которые активно предлагались в общем зале. Сколько же доставалось с этих денег проститутке? На момент начала XX века правилами врачебно-полицейского комитета было установлено, что «содержательница не имеет права требовать от женщины, находящейся у неё в доме, платежа более ½ получаемого сею последнею дохода»[136]. Это уже улучшенные условия, ситуация в середине XIX века была куда хуже – по положению 1861 года публичная женщина отдавала ¾ от своего заработка[137].

Причитающуюся проституткам половину платы было необходимо записывать в расчётную книжку и сдавать её на хранение в Государственную сберегательную кассу, откуда те могли получить свои сбережения лишь с разрешения члена-распорядителя. Хозяйкам домов терпимости запрещалось удерживать их средства и продавать им какие бы то ни было предметы[138], чтобы не наживаться на них. На практике картина была следующей:

«Содержательница заведения самым бессовестным образом эксплуатирует проституток. В некоторых заведениях каждая проститутка платит по 30 руб. серебром в месяц за стол, и за эту громадную сумму её кормят щами да кашей; впрочем, в лучших домах терпимости пища проституток довольно порядочная. Содержательница заведения сама покупает проституткам и платье, и бельё, и обувь, и это доставляет ей едва ли не самый значительный доход, так как за платье в 20 рублей она берёт 50–60 рублей серебром, за рубашку в два целковых лупит, как говорится, красненькую. У проститутки нет своих денег, кроме тех, которые дарят ей посетители, но сумма этих подарков никогда не бывает значительна»[139].

Кроме того, заработок публичных домов, и их жительниц в частности, зависел ещё и от сезона. Комитет требовал от них приостанавливать деятельность в период важных православных праздников – накануне двунадесятых праздников[140]и дня Усекновения Главы Иоанна Предтечи, а также в Страстную неделю Великого поста и на Пасху. Особо верующие проститутки и вправду в эти дни старались не принимать клиентов. Но их воля зачастую полностью зависела от содержательницы, и если та не хотела терять прибыль, то девушкам приходилось работать, иногда в разы больше обычного:

«Как тяжела и как грязна профессия проституток домов терпимости, видно из того, что они в привилегированных заведениях обязаны принять 5–6 гостей в сутки, в средних – 10–15, а в низших – от 20 до 40 гостей. На Рождество и Пасху, в так называемой „тридцатке“, то есть в заведении, где с каждого посетителя берут только 30 копеек, на одну женщину приходится 60–80 человек в сутки»[141].

Цифры по дешёвым публичным домам кажутся заоблачными, чаще в литературе встречаются значения не выше 20–25 половых актов в сутки. Но главный вывод, который можно сделать из цитаты выше, – это повышение спроса на интимные услуги на Рождество и Пасху. Причина проста: выходные дни в том числе и для солдат, фабричных и чернорабочих людей, поэтому на праздники забивались именно самые низкопробные бордели, зато дорогие, бывало, простаивали без работы, ведь люди обеспеченные проводили данное время с семьёй.

А вот когда заработок в городе мог действительно упасть, так это летом. Публика уезжала поближе к природе – на дачи или на ярмарки (особенно славилась Нижегородская). Кроме дачников, пригород в летний сезон заселяли военные. Спрос порождал предложение, и проституция мигрировала вместе с ними. Часть публичных домов ехали «в командировку» своим лучшим составом.

Открытка из коллекции автора

Множество одиночных проституток тоже искали возможность заработать. Наплыв был настолько ощутим, что местные власти даже хлопотали об открытии «официальных» непотребных заведений в местах скопления дач, чтобы хоть как-то наладить процесс врачебных проверок и контроля венерических болезней. Примечателен случай в Ораниенбауме, описанный историком И. В. Синовой, когда в феврале 1875 года городничий Егоров в рапорте начальнику Санкт-Петербургской губернии просит разрешения на организацию дома терпимости. Данную необходимость он аргументировал характером населения Ораниенбаума: «…Более 100 офицеров, 2000 нижних чинов и множество рабочих людей преимущественно в летнее время». И разрешение уже было получено, как вдруг Егоров кардинально изменил свою просьбу:

«…в видах спокойствия города не следует допустить открытия дома терпимости в таком месте, которое заселяется дачными жителями. <…> т. к. в городе Ораниенбауме в летнее время пребывает Ея Императорское Высочество Великая княгиня Екатерина Михайловна, поэтому полиция не решается допустить открытия этого заведения». На самом же деле подобная смена настроений была связана с возмущением общественности, которая не хотела видеть бордели в местах своего отдыха[142].

Все способы заработка в публичном доме, описанные выше, будь то деньги с алкоголя и угощений, с половых актов или из «командировок» за город, влияли скорее на кошелёк содержательницы, нежели проститутки. Огромные кредиты, искусственно создаваемые хозяйкой, всё больше закрепощали девиц и не давали им возможности скопить хоть какие-то средства для попытки выйти из развратного бизнеса. Хотя изначально женщины решались на позорное для них ремесло с целью заработать и прокормить себя, своих детей, многие из них были замужем (на рубеже 1880–1890 годов замужних проституток было 19,5 %[143]) – то есть они обеспечивали ещё и мужа, а кто-то – любовника. На деле временная работа оказывалась постоянной, накоплений не прибавлялось, «жёлтый» билет и прописка в доме терпимости ставили клеймо и создавали образ изгоя в обществе. В редких случаях накопить всё же удавалось, но какой ценой:

«Небезынтересно одно из замечаний комитета, сделанное в этом году (1865 год. – Прим. автора), относительно суммы заработков некоторыми проститутками, жившими в публичных домах. „Не одна женщина, говорится в этом замечании, приобретала в домах терпимости 1000 руб. сер. в месяц и более“. До такой громадной суммы могли доходить заработки проституток и барыши их содержательниц, и как страшно должны были насиловать свой организм женщины, приобретавшие такую сумму! В самых лучших домах терпимости в Петербурге плата за совокупление с женщиной не превышает никогда более 5 рублей; следовательно, по этому расчёту на женщину приходится 2400 совокуплений в год, или более 6 ежедневных совокуплений в течение круглого года. Должно полагать, что такие женщины недолго держались в среде проституток и рано сходили с арены проституции, а может быть, и с поприща жизни»[144].

Как только девушка решалась ступить на путь проституции, в этот момент начинался её медленный «карьерный» спуск на дно. Пока она приносила дому терпимости доход, жила в хороших условиях. Её одевали и сытно кормили, ведь от этого зависело, насколько быстро будет изнашиваться тело, а сама проститутка будет оставаться работоспособной. Как только спрос на неё у клиентов падал, она перепродавалась со своими долгами в заведение разрядом ниже. Какое-то время жила там. Далее история повторялась, пока блудница окончательно не теряла «товарный вид» и не оказывалась на улице среди нищей, 10–30-копеечной (а то и вовсе за еду) проституции. Кроме того, огромную роль в её судьбе играл ещё и алкоголь – он ускорял это падение. Раз в задачу девушки входило раскрутить гостя на дополнительные траты и напоить его, то и сама она должна была активно выпивать вместе с ним за компанию:

«Пьянство между женщинами публичных домов высшей категории, которые почти все иностранки, развито в гораздо меньшей степени, чем между проститутками низших классов. Вообще, заезжие проститутки ведут себя гораздо сдержаннее русских и индифферентнее относятся к своему ремеслу, как будто не видят в нём ничего постыдного. По нашему мнению, это зависит от народного характера. Мы всегда замечали, что русская женщина стремится во что бы то ни стало забыться, а русский человек всегда тешит своё горе в вине. Её постоянно преследует чувство стыда и унижения, и это-то чувство заставляет её напиваться. Впрочем, надо заметить, что они не очень любят вино, которое пьют по необходимости, так как содержательницы заведений заставляют их требовать от гостей угощения, и предпочитают простую водку и особенно сладкие наливки, которые пьют с удовольствием. Вино хоть несколько поддерживает и здоровье, и силы, разрушаемые бессонными ночами и насильственной отдачей своего тела на поругание каждого желающего; оно также уменьшает до некоторой степени то отвращение, какое они должны чувствовать при отправлении своего ремесла»[145].

Иностранки действительно относились к ремеслу проститутки более расчётливо, выпивали в меру, были менее расточительны. До отмены крепостного права бóльшую часть публичных женщин в России составляли немки, польки, еврейки, реже – француженки, задавшиеся целью заработать на приданое там, откуда вряд ли дурная слава об их роде деятельности дойдёт до родины, а потом вернуться домой. Через 2–3 года они могли увезти от 500 до 2000 рублей[146]. Картина резко изменилась, когда в 1861 году отменили крепостное право, крестьянское население получило свободу передвижения и стало мигрировать из провинций в крупные города. Теперь большинство среди проституток были русские православного вероисповедания. Религия тоже накладывала свой отпечаток на психологическое состояние девушек.

В отдельном кабинете:

– Как же это вы ухаживаете за мной, ведь у вас есть своя жена?

– Что же мне делать, если встречаются женщины, которые красивее её?..

Журнал «Будильник». 1908 год, № 9

Они молились, исповедовались, но помимо духовной поддержки при них оставалось бесконечное осознание своей греховности. Не зря Александр Куприн в своём художественном произведении «Яма» вскользь упомянул, как проститутки и с религиозной точки зрения внутренне ощущали себя изгоями:

«Сегодня Троица. По давнему обычаю, горничные заведения ранним утром, пока их барышни ещё спят, купили на базаре целый воз осоки и разбросали её длинную, хрустящую под ногами, толстую траву повсюду: в коридорах, в кабинете, в зале. Они же зажгли лампады перед всеми образами. Девицы по традиции не смеют этого делать своими осквернёнными за ночь руками»[147].

Угнетённое материальное, физическое и психологическое состояние проституток практически не давало им шансов на нормальную жизнь. Редкая женщина, крепкая духом, самостоятельно выбиралась из этой «ямы» и возвращалась к честному труду. Каждая, скорее, в глубине души надеялась, что какой-нибудь благородный господин женится на ней и заберёт из дома терпимости. Не будем исключать единичные случаи, но стоит сказать, что эти надежды практически никогда не оправдывались. По статистике в Москве и Санкт-Петербурге, браков с проститутками по отношению к их общему числу в 1850–1860-х годах было менее 1 %[148]. Эта цифра оставалась относительно стабильной и в дальнейшем. Замужество тоже не всегда обещало благополучное будущее: «благородными господами», как правило, оказывались трактирщики и мастеровые, которым была нужна не женщина, а лишние бесплатные руки, бедные мещане, самоутверждавшиеся за счёт жены и попрекавшие её в ошибках прошлого, сутенёры и другие граждане подобного толка. Студенты, окрылённые юношеским максимализмом, предлагали девушкам вместе бежать из непотребных заведений, а потом не знали, что с ними делать, ведь жениться они не собирались. И так спасение оказывалось губительным. У барышень не было образования и достойной профессии, а единственный способ заработка, который им был знаком, – проституция. В итоге не оставалось ничего другого, кроме как вернуться к порочному ремеслу, но в дорогом публичном доме после побега их уже не ждали, и они спускались на разряд ниже.

Также редки случаи, когда хозяйкой борделя становилась бывшая проститутка. Для этого нужен был какой-никакой стартовый капитал и свобода действий[149]. Большинство содержательниц – бывшие содержанки, накопившие деньги за свою молодость; представительницы непривилегированных сословий, сумевшие заработать; в единичных случаях – дворянки. К примеру, историк Светлана Малышева описала портрет среднестатистической владелицы публичного дома в Казани в 1882 году: 36-летняя русская женщина, бывшая или побывавшая замужем, мещанка, крестьянка или жена отставного военного[150]. Случалось, что во главе заведения будто стояла проститутка, но чаще всего она была ширмой для прикрытия тех, кто не хотел выдавать себя в качестве хозяев непотребных домов[151]. Лучшее, что сулил девушкам развратный бизнес, – это место экономки в доме терпимости с правом, помимо жалования, зарабатывать ещё и на продаже папирос, сигар, фруктов, а также на мелких поручениях от посетителей.

Те, кому удавалось счастливым образом выкупить себя, за неимением других навыков продолжали дело в качестве сводней. У них было достаточно связей и понимания, кому и как продавать своё и чужое тело. Но для этого нужно было обладать большим хладнокровием, чтобы, самой постигнув горькую участь проститутки, обрекать кого-то ещё на такую же тяжёлую судьбу.

«Проститутка – человек, выброшенный обществом за борт. Все нити, связывающие её с семьёй, со знакомыми, с прошлым, – порваны. Её новая профессия – это гражданская смерть… В море жизни она совершенно одинока, законом она обособлена от окружающих. И вдруг она находит новое общество, новую жизнь, новые интересы. Всё это даёт ей хулиганство. <…> Тут сообща бражничают, пируют, танцуют, играют в карты и грабят „гостей“. Это новый мир, который широко открывает свои объятия проститутке и затем охватывает её железным кольцом. Того другого мира, из которого проститутка выброшена и из которого сюда пришла, она теперь не признаёт. С тем миром её искусственно связывают только полицейские меры и необходимость искать заработка среди случайных „гостей“»[152].

Конкуренцию публичным домам составляли поднадзорные проститутки-одиночки. Они также были зарегистрированы во врачебно-полицейском комитете, но работали на себя. У них на руках оставались документы на жительство, при этом выдавалась специальная бланка[153], по которой их обязывали приходить в амбулатории на медицинские осмотры[154]. Отсюда одно из их прозвищ – «бланковые». Одиночки считали себя людьми свободными, ведь они не были прописаны в доме терпимости, могли беспрепятственно сменить место своего проживания, уведомив полицию, и сами решали, кого из гостей принимать, а кого нет. Жительницы борделей на такую свободу смотрели с долей зависти, отчего росла взаимная неприязнь:

В свою очередь, и у бланковых были мотивы пренебрежительно относиться к конкуренткам. Пока у одних был кров, обед, платье и клиент, забота о которых ложилась на содержательницу публичного дома, другим приходилось самостоятельно выискивать способы заработка:

В 1909 году доктор Б. Бентовин в своей работе «Торгующие телом. Очерки современной проституции» подробно описал жизненный путь среднестатистической проститутки-одиночки и разделил его на три этапа. Когда ещё совсем молоденькая девушка становилась на путь проституции, несмотря на красивое, пышущее здоровьем тело, свои сексуальные услуги она оценивала дёшево. Отсутствие опыта, неумение откровенно флиртовать с мужчинами, неказистая одежда – всё это мешало ей пробиться к тем, кто мог бы заплатить больше. В итоге первыми её потребителями становились извозчики, дворники, представители хулиганских шаек, способные легко обидеть, ударить, обобрать и без того бедную проститутку. Со временем появлялись связи, постоянные клиенты, публичные женщины организовывались в группы или попадали под покровительство сутенёров, ласково именуемых «котами». Этот второй этап был решающим во всей их дальнейшей карьере.

– Если вы банкир, так не можете ли открыть мне кредит?

– Подо что?

– Под моё открытое декольте…

Журнал «Будильник». 1908 год, № 9

От того, насколько обаятельными и смекалистыми они стали, зависели их «случайные» знакомства с богатыми поклонниками. При удаче одиночки могли попасть на временное содержание к обеспеченному господину и перейти в разряд «кокоток» или «дам полусвета».

Разброс цен при этом был огромный:

«… плата за услуги бланковой в столице колеблется от 10 руб. до 25 коп. Количество десятирублёвых очень невелико. Среди них „артистки“ некоторых увеселительных заведений, шикарные „дамы с компаньонками“, появляющиеся в некоторых садах; девицы, находящиеся „на содержании“, но тем не менее не упускающие случая пополнить свой бюджет. Все эти особы, хотя и не очень афишируются, рассчитывая больше на удачные случайные победы, тем не менее запасаются бланкой, чтобы не бояться преследований врачебно-полицейского надзора.

Особ, оцениваемых в 30–25 копеек, много. <…> Среди этих ужасных отрепьев разврата есть женщины из высших разрядов, постаревшие, спившиеся до потери облика человеческого. И тут же, среди таких мегер – совершенно молодые крестьянские девушки, только что прибывшие из деревни, не имеющие на что купить себе мало-мальски приличный наряд, необходимый для выхода „на проспект“, да и вовсе не понимающие, как нужно ходить, говорить и держать себя на этом проспекте»[157].

На третьем этапе своей карьеры одиночка начинала увядать. Венерические болезни, алкоголь, ранний маразм, истощение, извращения и побои – всё это стремительно сокращало её жизненный путь. К 30 годам она уже напоминала старуху, а к 35 оказывалась в трущобах и грязных ночлежках. Впрочем, подобный конец был и у большинства её коллег из публичных домов, у тех, кто более не приносил заработка своей содержательнице. Отличался лишь путь, каким проститутки разных групп спускались на единое для всех них социальное дно.

Свобода бланковых, за которую они так отчаянно держались, чаще всего была мнимой. Каждая из девушек, оставленная родственниками или будучи сиротой, испытывала потребность в защите, поддержке и уверенности в завтрашнем дне. Если в домах терпимости иллюзию защищённости для своих подопечных создавали хозяйки, то на улице эту роль выполняли «коты».

Они же практически всегда были любовниками одиночек, то есть привязывали их к себе ещё и чувствами. В свою очередь, сводни и факторы[158]обеспечивали проституток клиентами, отчего у них появлялась вера в то, что завтра они не останутся без хлеба и крыши над головой. Конечно, вероятность оказаться обманутыми своими же сообщниками у бланковых была точно такая же, как у жительниц борделей или женщин, занимающихся нелегальной тайной проституцией. С последними у них была очень схожая жизнь, но официальная регистрация во врачебно-полицейском комитете хотя бы давала им возможность заявить на обидчика и не бояться самим быть пойманными полицией за разврат:

«В Минске есть много мелких гостиниц, номера которых служат исключительно для целей разврата. Факторы при них всегда к услугам посетителей и охотно доставляют „товар“ по их требованию. <…>

Нередко в Комитет обращались проститутки-одиночки с жалобой на факторов, когда эти последние слишком уже их эксплуатировали. Одиночки оказались обложенными особым сбором за право посещения ими гостиниц, хотя бы с целью „обогреться“ после продолжительных, а иногда бесплодных прогулок в зимнее или осеннее время. Кроме того, при посещении с „гостем“ проститутки платили за номер 20–30 к., независимо от платы, вносимой гостем, затем фактор взимал с каждой поставленной им проститутки довольно крупный процент, иногда половину того, что она получала от гостя. Всё это проститутки терпели и не жаловались из боязни, что их более не пустят в гостиницу и лишат заработка, но бывали случаи, что факторы отбирали всю плату, полученную проституткой, якобы за долг, и тогда уже последняя обращалась с жалобой. Несколько таких ловких факторов мерами полиции были удалены из гостиниц с воспрещением поступать на службу в какую-либо из них»[159].

Случалось, чтобы избежать зависимости от сутенёров, проститутки объединялись в пары. Каждая знала не понаслышке, каково это – быть живым товаром на рынке секс-услуг, поэтому в таких рабочих союзах они видели возможность защитить друг друга. Дружба со временем могла перерасти в форму «обожания» и дойти до любовного партнёрства, которое основывалось не на сексуальных предпочтениях, а, скорее, напоминало попытку привязать к себе компаньонку и создать подобие семьи. При этом чувства любви могли быть вполне искренними, только рождались они, как правило, из-за того, что одиночки были сёстрами по несчастью. С финансовой точки зрения такой союз тоже был выгоден для общего дела, ведь вместе заработать было куда проще. Пока у одной не было клиентов, вторая могла тянуть на себе «семейный бюджет». Кроме того, более зрелые проститутки брали под своё крыло совсем юных, обучая их тонкостям ремесла и работая в дальнейшем вместе:

«У бланковых „обожание“ сочетается и с известной материальной выгодой. Так обыкновенно очень юные, только начинающие свою деятельность проститутки влюбляются в более солидных и опытных подруг; поселяясь вместе, они, безусловно, приносят друг другу профессиональную пользу. Старшая посвящает младшую во все особенности и уловки промысла, а в критические минуты оказывает ей серьёзную, энергичную поддержку. Младшая, пленяя своей свежестью, является притягательным магнитом и привлекает более состоятельных гостей. Часто можно встретить именно такое сочетание: проститутка, уже в летах, появляется с почти не сформировавшейся ещё девушкой-подростком. Первая сама по себе едва ли могла бы рассчитывать на успех, а тут, благодаря присутствию юной подруги, тоже, глядишь, привлекает менее требовательного поклонника. Так и живут обожающая с обожаемой, как бы дополняя друг друга и принося друг другу известные выгоды…»[160]

Независимые националисты (хором):

Подобную уродину

Видали ль где на свете?

И всё ж мы любим родину,

Как любят в «кабинете».

Рис. Петтера. Журнал «Будильник». 1911 год, № 22

К своей избраннице проститутка, отождествляя их союз с семьёй, действительно могла проявлять заботу и при необходимости пожертвовать последним куском хлеба, чтобы помочь подруге сердца. Что же касается общего сочувствия к женщинам их профессии, то оно отсутствовало, и нуждающаяся, но чужая одиночка встречала от своих же коллег по ремеслу точно такое же равнодушие и презрение, какое царило в обществе «приличных» людей: «…Мы не заметили ни единого факта, где проститутка подала бы руку помощи проститутке же погибающей; в их среде вообще замечается грубый эгоизм»[161].

Квартиры, в которых жили бланковые, чаще всего служили и местом их работы. Врачебно-полицейский комитет ограничил число проституток в них одной-двумя девушками, так как это не отдельно стоящий публичный дом, и в соседях могли проживать порядочные жильцы. Особо предприимчивые арендодатели выделяли в своих домах целое крыло для подобных квартир с отдельным входом. В крупных городах такое разделение внутреннего пространства здания прописывали в правилах комитета, но за этим тщательно не следили, поэтому оно носило скорее рекомендательный характер. Никакой шум, красные занавески и другие опознавательные знаки не должны были выдать, где именно происходил разврат. Кроме того, так же как и в домах терпимости, внутри запрещалось вешать портреты Высочайших особ. В остальном обстановка комнаты ничем не отличалась от обычного скромного жилого интерьера, опрятность которого зависела от его обитательницы:

«Жизнь проституток-одиночек проходит всегда однообразно, но обстановка их чрезвычайно различна. Во-первых, обстановка проституток вполне соответствует материальным их средствам, во-вторых, – прежней их жизни, их прежним привычкам. Некоторые из этих проституток до того умеют прекрасно обставить себя и распорядиться своим небольшим хозяйством, что с первого раза так и кажется, что это женщина нравственная, живущая честным трудом. Они обзаводятся мебелью, некоторыми хозяйственными принадлежностями и в нанимаемой ими одной комнатке умеют всё это разместить с большим вкусом. В их комнатке царит чистота и порядок и не поражает взгляда ни одна блестящая безделица. Но в такой человеческой обстановке встречаются женщины, исключительно воспитанные в семействах и притом получившие хотя самое поверхностное образование. Таких женщин в контингенте проституток встречается самая незначительная часть, и это всё личности, попавшие в ряды проституток вследствие особенно злых обстоятельств»[162].

Как бы это парадоксально ни звучало, но причина, по которой женщина шла по пути разврата, очень редко, но всё же могла быть даже благородной. Приведём пример этих «особенно злых обстоятельств» из журнала «Женское дело» (№ 31–32, сентябрь, 1910 год): еврейская девушка Ревекка Готанин, будучи из-за своего происхождения ограничена на территории Российской империи в правах, хотела попасть на курсы и получить образование. Удивительно, но для этого ей было необходимо право на жительство в Петербурге, которое она получила, лишь официально оформив себя как проститутку. История закончилась трагично. Её брат тоже переехал в столицу – для этого ему пришлось сменить веру. Благодаря своему крестному отцу – генералу он поступил в университет и устроился на место паспортиста в полицейском участке. В один из дней при проверке паспортов он увидел листок с надписью «Ревекка Готанин, 18 л. из Столевок, проститутка» и от горя отравился, оставив ей записку: «Дорогая сестра! Я умер, умри и ты. Мы встретимся там, в другом мире – там, где нет ни евреев, ни проституток». Ревекка пойти на курсы так и не успела. Узнав о смерти брата, она попала в больницу, а после неё всё же исполнила его наставление – бросилась с Троицкого моста. В журнале рассказ о ней заканчивается поэтично: «„Жёлтый билет“ и жажда знания – трагическая антитеза еврейской девушки»[163].

Возвращаясь к теме квартир, где обитали одиночки, стоит отметить, что чистые комнаты с приятной обстановкой – случаи, скорее, исключительные. Проститутки, будучи изначально в большинстве своём выходцами из социальных низов, никогда не видели благополучной жизни, не умели вести быт и поддерживать даже видимость порядка:

– Три рубля?.. Это, вероятно, для моей горничной?

– О, нет, – это для вас обеих.

Рис. Мельникова. Журнал «Будильник». 1913 год, № 4

«Преимущественно же домашняя обстановка проституток является образцом беспорядочности. По большей части они нанимают меблированные комнаты и гнездятся по две и более в одной квартире, а иногда в больших городах целые огромные дома населяются почти исключительно проститутками. <…> Проститутки самого низшего разбора, вращающиеся в мире нашего пролетариата, живут его жизнью; днём они бродят где попало: в кабаках, в закусочных, на площадях, рынках и т. п.; часто они прибегают к прошению милостыни; вечером ищут промысла и изыскивают способы, чтобы утолить свой голод и допьяна напиться, а ночь проводят в ночлежных, где за копейку или две получают место на общих нарах, палатах или даже под нарами»[164].

Кроме того, снимая комнату, девушки всегда рисковали нарваться на предприимчивую квартирную хозяйку, которая превращала аренду в тот же замаскированный бордель. Разница между ней и содержательницей публичного дома была лишь в том, что она позиционировала себя только как арендодатель – кто-то же должен приютить несчастных падших существ? На практике же своих жилиц такая хозяйка нещадно эксплуатировала. Бланковая могла полностью отгородиться от её влияния, внося плату лишь за угол. Обычно это получалось у тех, кто был в паре с подругой сердца. И то, зная их промысел, владелица запрашивала двойную цену, аргументируя это тем, что её квартира могла быть скомпрометирована в непотребстве. Чаще же выходило так, что квартирная хозяйка старалась обеспечить проституткам полный пансион с обедом, постельным бельём и даже с платьем. При этом она их бессовестно обсчитывала, сбывая всё втридорога, а случалось, даже заставляла спаивать гостей, так как сама занималась перепродажей спиртных напитков. Нередкой была ситуация, когда одиночка и вовсе не получала на руки свой заработок:

«Вся получка переходит в карман хозяйки. А та за это их кормит, одевает и обувает. Получается как бы замаскированный, помещающийся в центре города, дом терпимости, с тою разницей, что обитательницы его выпускаются на улицу для улавливания и привода гостей. Закабаление бланковых тут полное. И администрации даже не приходится делать попыток к урегулированию отношений между такими бланковыми и их хозяйками, так как официально ведь это не дома терпимости, и всё тут предоставлено личному соглашению хозяйки с её квартирантками. Только иногда в камере мирового судьи, где разбирается какое-нибудь крупное недоразумение между „гостями“, бланковой и её хозяйкой, выплывают ужасающие подробности „личного договора“, ярко рисующие картину порабощения бланковых»[165].

Устав самостоятельно выискивать способы заработка и не видя разницы между квартирными хозяйками и содержательницами публичных домов, некоторые бланковые уходили ко вторым как в отпуск, где им хотя бы не нужно было заботиться о поиске клиентов. Если девушки были достаточно красивыми и сулили заведению неплохую прибыль, в доме терпимости иногда соглашались на условия их временного пребывания. Так, проститутка, неготовая окончательно распрощаться со своей мнимой свободой, могла несколько раз переходить из разряда секретных в явные и обратно. Договорённости не всегда соблюдались – система удержания женщин неоправданными долгами продолжала существовать. И одиночки, нарвавшись на очередной обман, вновь сбегали на улицу. К началу XX века власти Санкт-Петербурга и части других городов, где ранее бордели встречались в центре, начали политику по удалению публичных домов на окраины. Это сулило отток потребителей их услуг, ведь теперь до заведений нужно было ещё и доехать. С этого момента количество одиночных проституток только увеличилось, а чтобы остаться поближе к центру, некоторые содержательницы переквалифицировались в квартирных хозяек.

Для интимных встреч существовали ещё и так называемые дома свиданий, куда приезжали мужчины и женщины, не знакомые ни их владельцам, ни полиции – инкогнито[166]. По сути, они представляли из себя съёмные квартиры или номера «на час». Писатель Николай Дмитриевич Телешов вспоминал в своих мемуарах:

«Из московских площадей прежнего времени, кроме Хитровки, вспоминается ещё Трубная площадь, или, попросту, Труба. Вся эта местность вправо и влево была окружена переулками, в которые входить и из которых выходить для людей мужского пола считалось не очень удобным. Даже первоклассный ресторан „Эрмитаж“, стоявший на площади, и тот выполнял не только свою прямую роль, но имел тут же рядом так называемый дом свиданий, официально разрешённый градоначальством, где происходили встречи не только с профессиональными девицами, но нередко и с замужними женщинами „из общества“ для тайных бесед. Как один из московских контрастов, тут же, на горке, за каменной оградой, расположился большой женский монастырь с окнами из келий на бульвар, кишевший по вечерам весёлыми девами разных категорий – и в нарядных,

– Сударыня, я давно желал иметь честь…

– Чью?

Журнал «Будильник». 1913 год, № 40

крикливых шляпках с перьями и в скромных платочках. А рядом с монастырём, стена в стену, стоял дом с гостиницей для тех же встреч и свиданий, что и в „Эрмитаже“. Благодаря ближайшему соседству гостиницу эту в шутку называли „Святые номера“. Кажется, по всей Москве не было более предосудительного места, чем Труба и её ближайшие переулки, о которых ярко свидетельствует замечательный рассказ Чехова „Припадок“»[167].

Некоторые дома свиданий были под контролем сводней, у которых имелись свои помещения для приёма гостей. Они не содержали проституток, не обеспечивали их жильём, одеждой или едой, а только вызывали девушек к себе для встреч с мужчинами. Господа приходили к предприимчивой сводне и выбирали либо по фотографии наиболее привлекательную для себя барышню, либо на месте отсматривали каждую отдельно и принимали решение, с кем провести время. Из воспоминаний инженера Н. М. Щапова:

«Откуда-то я узнал, что на Сретенском бульваре есть француженка мадам Люсьен. Можно к ней зайти и иметь свидание. Приходишь; тебя прислуга провожает в изящную комнату. К тебе является девица. Можно с ней поговорить. Потом она исчезает, а является сама мадам – тоже изящная, а не как толстуха в доме. Спрашивает, нравится ли демуазель. Если нет, присылает другую, если да – берет 10 руб. и присылает первую. Рядом с комнатой – другая, с постелью, и всё.

<…> Невыгода мадам Люсьен была в том, что гость, познакомясь с девицей, мог потом с ней встречаться и вне дома. Так поступил и я, познакомясь с какой-то полькой. Она не дала адреса, но дала телефон (каких-то меблированных комнат)»[168].

– Кому это ты киваешь?

– Да это мой муж.

– Я и не знала, что ты замужем. А с кем же он?

– Со своей женой.

Журнал «Будильник». 1913 год, № 7

Владельцы домов свиданий, если они собирались работать в условно легальном, «терпимом» поле, также обязаны были заявить о себе во врачебно-полицейском комитете. Для них отдельно прописывались правила, по которым секретный промысел должен был оставаться секретным, а это значит: на зданиях никаких опознавательных знаков, плотные шторы на окнах, соблюдение тишины и запрет на любые виды увеселений (танцы, азартные игры, распитие алкогольных напитков и тому подобное). Кроме того, важно было допускать к работе только зарегистрированных проституток со свежими отметками о медицинских освидетельствованиях (бланковым нужно было посещать врача не менее двух раз в месяц). Комнаты, где принимали девушки, снабжались необходимыми принадлежностями для обмывания и чистым бельём и должны были соответствовать установленным нормам гигиены. По сути, это напоминало обычный публичный дом с той лишь разницей, что куртизанки были приходящими и гостей принимали анонимно. Данный вариант был более привлекателен для мужчин особо обеспеченных, кому не пристало показывать своё лицо в общественных заведениях с сомнительной репутацией. У хорошо зарекомендовавших себя сводней они находили способ секретно предаться разврату и при этом были уверены, что защищены от сифилиса и других венерических инфекций. В их постелях за большие деньги могли оказаться не только обычные проститутки, но и аристократки, и даже чужие жёны вполне уважаемых господ. В этом случае, конечно, дамы нигде не регистрировались и заводили порочные связи тайно.

Как только девушка получала жёлтый билет, на всю её жизнь ставилось позорное клеймо явной проститутки, от которого, даже при попытке вернуть паспорт и начать всё с чистого листа, было не так-то просто избавиться. Никто из честных работодателей не хотел себе в работницы продажную женщину. Более того, репутация матери часто переходила и на детей, поэтому часто женщины прикладывали огромные усилия, скрывая своё прошлое, чтобы не навредить будущему сына или дочери. Из-за этого легче было изначально промышлять развратом тайно, сохраняя свои документы и надежду, что полиция тебя никогда не поймает. В последние годы XIX века от московского врачебно-полицейского комитета скрывалось до 30 000 нелегальных проституток, тогда как зарегистрированных было всего лишь 1200–1500[169].

В 1893 году доктор П. Е. Обозненко провёл опрос среди проституирующих женщин. Из 4220 опрошенных свыше 75 % имели основную профессию: прислуга, фабричные, чернорабочие, прачки, няни, кухарки, портнихи, папиросницы, ремесленницы, шапочницы, чулочницы, башмачницы, цветочницы, перчаточницы, гувернантки, учительницы, актрисы, танцовщицы и так далее[170]. Как вы могли заметить, большинство из перечисленных занятий – низкооплачиваемый труд, а это значит, что главная причина дополнительного заработка натурой – нужда:

Отсутствие достойного образования у бедных слоёв населения сильно ограничивало их профессиональные возможности. Конкретно у женщин ситуация была ещё сложнее, ведь их рабочие руки ценились куда меньше мужских. Особо ярко это прослеживалось на заводах и фабриках, где на одну и ту же должность хоть и могли нанять лиц разного пола, но при этом заработная плата мужчин была на 30 % выше. Для сравнения: к концу XIX века взрослый рабочий получал на фабричных производствах в Московской и Владимирской губерниях в среднем 14 руб. в месяц, тогда как работница только 10 руб. Если речь шла о подростках, то мальчики 15–17 лет зарабатывали 7,5 руб., а девочки – 6,5 руб.[172]Промышленникам наёмный женский труд из-за своей дешевизны был только на руку – молодых крепких девушек охотно брали на работу, но мало платили, что спровоцировало появление фабричной проституции:

В начале XX века около шестой части всех проституток приходилось на фабрично-ремесленный класс[174]. К сексуальным услугам, как правило, такие работницы относились просто и оказывали их своим же коллегам в качестве дополнительного заработка. Так как их клиенты и сами на предприятии получали небольшие деньги, то и проституция здесь была дешёвой – 30 копеек, а то и вовсе обед в трактире. Женщины данного промысла продажными себя не считали, утешаясь мыслью, что это разовые случаи, и главная их профессия хоть и из низкооплачиваемых, но всё же приличных. К тому же, когда речь шла о выживании и попытках прокормить себя и свою семью, мало кто из них задавался вопросом нравственности:

– Ты, душенька, гораздо вкуснее моей жены.

– Все ваши друзья говорят то же самое.

Журнал «Будильник» № 13

Крестьянки и жительницы деревень, приезжавшие летом в города как в командировку, являлись особой головной болью врачебно-полицейского комитета. В конце весны крупные полевые работы в сельской местности заканчивались, и, чтобы не терять освободившееся время, молодёжь устремлялась поближе к столице. При въезде целью своего пребывания они называли всё ту же работу в городских садах и огородах. Однако один такой рабочий день физического труда в 1890-х годах стоил около 50 копеек, что равнялось стоимости недорогого полового акта продолжительностью в несколько минут. Представляете, каким был соблазн заработать «по-быстрому»?

«Это объясняется резкостью перехода из деревни в столицу, где женщина встречает лёгкий труд сравнительно с сельским, достаточно хорошую плату, соблазны в костюмах и в трактирной жизни, отсюда в ней развивается лень и желание более лёгкой наживы и весёлой жизни»[176].

Конечно, такие новоиспечённые секс-работницы никак в полиции не отмечались. Часть из крестьянских девушек так и оставались в городе, в дальнейшем удобно устроившись, к примеру, прислугой в частный дом на хозяйские харчи и продолжая заниматься проституцией тайно. А часть в конце лета возвращались в деревню к родным, помогать с уборкой урожая. И вот здесь крылась главная опасность – сифилис и другие венерические болезни. Если в Санкт-Петербурге и Москве имелись больницы, в которых лечили кожно-венерические заболевания, то в сельской местности наличие хотя бы врача общей практики было большой удачей. Привезти с собой половую заразу и заразить ей окружающих было легко, а вот избавиться от неё без квалифицированной помощи, обходясь только знаниями бабок-знахарок и народных целителей, – сложно. Так сифилис забирался в самые отдалённые уголки страны.

Причины, по которым крестьяне мигрировали в города, могли быть и куда более существенными, нежели банальная дополнительная подработка. В годы неурожаев, когда не удавалось сделать запасы на зиму, сельское население было вынуждено искать иные способы прокормить себя и свои семьи. Как бы это грубо ни прозвучало, но в такие сложные периоды жизни от лишних ртов в доме тоже старались избавиться, отправив подросшую молодёжь на заработки. К сожалению, это значительно увеличивало ряды городских чернорабочих и проституток, так как быстро найти приличную работу неквалифицированным рабочим не удавалось.

Удачей считалось устроиться прислугой: кухаркой, прачкой, горничной. Неграмотной девушке выгоднее всего было поступить в услужение в дом пусть и с небольшой заработной платой, зато на полное обеспечение с предоставлением комнаты и обеда. Но даже на домашнем хозяйстве, которое по большей части ассоциировалось с женским трудом, зарплата мужчин была выше, а по числу прислуги мужского пола определяли зажиточность семьи. Провинциалок на место горничной или кухарки брали, но неохотно, считая их неопытными. Что писали об этом в газете «Московские ведомости» за 1894 год:

«Большинство москвичей ограничиваются женской прислугой, как более дешёвой и более пригодной для различных домашних поделок, как, например, для стирки белья, глажения и для кухонных работ. Но несмотря на большую потребность и большой спрос подобной прислуги, весьма трудно найти в настоящее время такую, которая удовлетворяла бы всем этим потребностям. Наибольший контингент подобной прислуги является в Москву из деревень, вовсе не знакомая с условиями московской жизни и её требованиями, не говоря уже о кулинарном искусстве, так что хозяйке дома зачастую приходится самой её обучать или самой стряпать, что отнимает у неё много времени, и не для всех приятно быть постоянно на кухне. Кроме того, прислуга эта в большинстве случаев имеет в Москве множество родных и знакомых, к которым отлучается весьма часто, в ущерб домашним занятиям. Отлучки эти повторяются еженедельно, и иногда на весьма продолжительное время. Хорошо ещё, если прислуга не пьёт, но случается зачастую, что она, отлучившись куда-нибудь, возвращается пьяной и неспособной ни на какую работу. Потерпишь раз, другой, наконец уволишь и наймёшь ещё худшую. Кроме того, все они очень требовательны относительно пищи и жалования, так что редко найдёшь женскую прислугу менее 5–6 рублей в месяц <…>

Что же касается мужской прислуги, то она составляет достояние людей более зажиточных, так как обходится весьма дорого и не может удовлетворять всем домашним нуждам. Случается между ними найти и поваров, но это весьма редко; в таком случае одной прислугой обойтись нельзя, но необходимо нанять и другую»[177].

– Что вы, Степан, как можно!.. Вдруг господа войдут!

– Не беспокойтесь, Машенька: барин вас в кабинете дожидается, а барыня меня – в будуаре.

Журнал «Будильник». 1912 год, № 18

Помимо недовольства навыками только что приехавшей из деревни молоденькой служанки, у замужних хозяек зачастую появлялось ещё и чувство ревности. Домашняя прислуга нередко становилась объектом внимания отцов семейства и их повзрослевших сыновей. В обстановке чужого дома, где у девушки нет поддержки близких, зато есть обязанность являться к господам по первому зову, было сложно защитить себя от грубых приставаний. Тайные сексуальные связи, если о них вдруг становилось известно супруге, заканчивались для жертвы насилия улицей и плохой репутацией, из-за которой ей тяжело было найти новое место работы. Случалось и так, что служанки сами провоцировали господ на минутные слабости, желая обзавестись лучшими условиями пребывания в доме, дополнительными деньгами и поводом для дальнейшего шантажа. Не последнее значение здесь играли психологические установки девушек: одни эмоционально легко могли справиться с сексуальным принуждением со стороны хозяев, не видя в этом ничего зазорного, другие, наоборот, винили себя же за распущенность и считали, что не заслуживают лучшей судьбы. Как желание лёгких денег, так и душевные переживания, что она «испорчена» и больше ни на что не годна, могли в будущем сделать женщину проституткой. По данным 1893 года, 52 % опрошенных проституток в России ранее работали прислугой[178].

– Аполлон Николаевич, отстаньте, полноте кружиться тут без толку! Ну, долго ли войти вашему папаше… Вы ещё и не знаете, какой он ревнивый Отелло-с, просто ужасть!..

Журнал «Шут». 1892 год, № 44

Одним из рассадников тайной проституции были ремесленные мастерские. Родители из бедных слоёв населения, желавшие для своих детей лучшей доли и не имевшие возможности дать им хорошее образование, отдавали их туда в качестве подмастерьев в надежде, что те получат профессию и смогут потом прокормить себя честным трудом. Любезность и человеколюбие хозяек таких мастерских внушали доверие, и редкая из них попадалась полиции на продаже живого товара:

«Карьера мастерицы обычно намечается с детства. Ребёнок 10–12 лет отдаётся по контракту на годы (обыкновенно на 5 лет) в мастерство. <…> Я знаю, что есть мастерские, где прямо занимаются непотребством. Это те, про которые поэт ещё сказал, что „не очень много шили там, и не в шитье была там сила“. Днём действительно идёт, хотя и вяло, работа, а к вечеру наряжается сама „мадам“, наряжаются и живущие при мастерской мастерицы, приезжают знакомые богатые „покровители“, течёт разливное море вина, вовсю играют разнузданные страсти… К утру уже все на местах, за рабочими столами. Не подлежит комментариям, что видят и слышат в таких „мастерских“ малолетние девочки. В один из весёлых вечеров они сами среди постоянных гостей находят староватого и не в меру ласкового „дядю“… Отсюда же исходит большинство детей-проституток. <…>

Когда какая-нибудь, брошенная своим непостоянным любовником, мастерица переходит в ряды тайной, а затем и официальной проституции, её место занимает девочка-подросток, кончившая уже учебный искус и сделавшаяся сама мастерицей. Через известный срок она тоже в рядах соблазнённых, брошенных и, наконец, продающих себя. Это общая схема смены поколений женщин-ремесленниц, дающая в итоге поднадзорной проституции 19,7 %»[179].

Двойным предательством по отношению к детям были случаи, когда мать с отцом изначально знали, что отдают (а вернее, продают) своё чадо в притон, ловко маскировавшийся под модные магазины, белошвейные, шляпные, корсетные, цветочные и другие подобные заведения. Чем миловиднее была девочка, тем большую плату можно было за неё получить. Некоторые представители мещанства и городских низов не гнушались этим, придавая мало значения родственным связям и даже полагая, что заботятся о своих дочерях, ведь лучше уж быть воспитанницей «благовидной» дамы, нежели уличной, 30-копеечной проституткой. Особо предприимчивые родители или родственники могли и сами сутенёрствовать над своими же детьми. Закона они боялись едва ли, ведь он на рубеже XIX–XX веков был очень снисходителен к подобного рода преступлениям. За «соблазнительное поведение, способствующее развитию склонности у детей к половым порокам» опекуны хоть и навсегда лишались права осуществлять за малолетними надзор, тем не менее срок в тюрьме им грозил всего лишь от двух до четырёх месяцев[180]. С таким наказанием проституция несовершеннолетних росла как на дрожжах, и «половые гурманы» охотно пользовались возможностью легко достать живой детский товар. К тому же, если девочка была рождена в условиях социального дна, она и сама с малых лет невольно была приучена к разврату и пьянству:

«При дороговизне квартир бедное население должно жаться в маленьких коморках. Часто в одной комнате живёт несколько семейств. Большие и малые – всё намешано в кучу, мужчины и женщины спят вповалку на полу. От такого слишком близкого сожительства недалеко и до беспорядочных половых отношений. Этому часто способствует и пьянство, всегда процветающее в таких квартирах. Дети живут, конечно, здесь же и дышат этим воздухом, насыщенным развратом, алкоголем и грубыми ругательствами. Чистая восприимчивая детская душа заражается с первых же моментов. Дети видят своих же родителей или вообще старших и в пьяном виде, и во время их половых сношений. Они привыкают к подобной житейской грязи. Есть ли что удивительного, что многие девочки, только 10 лет от роду, уже вступают в связи с мужчинами!»[181]

Дети, играющие во взрослые игры

Открытка из коллекции автора

Сама среда обитания детей из неблагополучных семей и сирот заставляла играть их во взрослые игры. И играли не только девочки, но и мальчики! Уже с 14-летнего возраста нередко начиналась карьера сутенёра[182]. Ребята организовывали воровские шайки, забирали львиную долю заработанных денег у подвластным им малолетних проституток и шантажировали мужчин, склонных к половым извращениям и предпочитавших ещё несформированные детские тела. У хулиганов был свой жаргон и колоритные прозвища: «Ванька-Карапузик», «Сидор с того света», «Васька-Чёрная метла», «Сергей-Мёртвая кровь», «Павлушка-Седло» и тому подобное[183]. Руководствуясь принципом «с волками жить – по-волчьи выть», девочки приспосабливались к тем условиям, в которых они волей судьбы оказались, и сами становились яркими представителями преступного мира – марухами для своих котов[184].

Нищая проституция зачастую брала своё начало в ночлежных домах, получивших широкое распространение в 1860–1870-х годах, после отмены крепостного права. Тогда бедные слои населения хлынули на заработки в крупные города, преимущественно в Санкт-Петербург и Москву. Работу находили далеко не все, да и тех, кто её нашёл, счастливчиками назвать было сложно – из-за большого количества желающих наниматели платили копейки. Люди были вынуждены искать хоть какие-то способы пропитания, нищенствовать, ютиться по углам:

«Допустим, что так или иначе молодая крестьянка благополучно обошла первый подводный камень, приютилась в углу, заблаговременно рекомендованном ей земляками. Теперь начинаются поиски места. Самая серая деревенщина устремляется на Никольской рынок[185], где можно нанять прислугу за 2–3 рубля. Но конкуренция тут большая, а промышленницы живого товара опять не дремлют. Никольский рынок окружён трущобными „угловыми“ квартирами, где процветает самый низкопробный разврат, где ласки продаются за самую доступную цену. Такса в 20–30 копеек в этих трущобах не считается низкой. <…> Чаще всего это пьяные, истерзанные, с хриплыми голосами, густо накрашенные женщины, неопределённых лет, которые не всегда могут прельстить и неразборчивую серую публику, посещающую эти углы. Хозяйки трущобных квартир поэтому постоянно ищут более привлекательный молодой материал, на который пьянство и разврат не наложили ещё своего клейма. Долгое безрезультатное ожидание места, полное истощение скудных средств и невозможность вернуться в деревню нередко бросают молодые жертвы в бездну этих трущоб. <…> Тесное соприкосновение (с проститутками) идёт всюду: в общей квартире, где нанимает койки деревенская девушка, на самой площади, где среди толпы снуют накрашенные прелестницы, в трактирчике и чайных, куда девушки-работницы заходят напиться чаю»[186].

В ночлежках, где ночевали такие приезжие, создавалась ужасная перенаселённость, когда нуждающиеся арендовали не то что комнату или кровать, а место на полу! В документах Московской городской думы за 1885 год сохранились отчёты врачей о том, что обитатели домов на Хитровской площади[187]спали на нарах, под нарами и вообще везде, где могло поместиться человеческое тело. Подстилками служили грязные рогожи и дерюги. Отдельные помещения для мужчин и женщин из 148 осмотренных квартир были отмечены только в 5[188]. Газета «Голос Москвы» от 23 декабря 1909 года опубликовала количество жильцов в хитровских ночлежках: в доме Кулакова всего числилось 828 мест, которые занимали в среднем 1865 человек, у Ярошенко при 642 койках – 1487 ночлежников, у Румянцева при 847–1661[189]. В Санкт-Петербурге подобная обстановка была на Сенной площади в знаменитой Вяземской лавре[190], где селились беспаспортные бродяги, профессиональные нищие, воры, бывшие каторжники, бедные мастеровые, артельщики, барышники и, конечно, публичные женщины. Судьбу одной из местных проституток, как яркий пример жизни петербургского дна, описал бытописатель Николай Свешников в своих мемуарах:

«Сколько лет Пробке (Саше Столетовой), никто не знал, да она сама этого не знала. Ей можно было дать и 40, и 60 лет, потому что лицо её настолько было обезображено, что даже самое время отказалось сделать на нём какой-либо отпечаток. Пробка помнила только, что когда-то она была солдатскою дочерью и затем, давным-давно, уже приписана мещанкою в Шлиссельбурге.

Пробка пала ещё в ранней молодости и долго находилась в известном тогда на Сенной „Малиннике“[191], а когда поустарела, то хозяйка выгнала её, и она скиталась в Таировом переулке, в котором существовали заведения ещё грязнее, чем в „Малиннике“. Наконец она стала уже негодна и для этих заведений.

И вот она перешла в Вяземский дом. Дни она стояла, как и теперь ещё стоят подобные ей женщины, – в кабаке; но её и здесь уже стали обегать. Тогда она завела себе любовника, безногого георгиевского кавалера, который заставил её добывать ему деньги на пропой. С тех пор Пробка начала „стрелять“, но она не заходила дальше Сенной. Её благотворители были исключительно сенновские торговцы: мясники, рыбаки, зеленщики, селёдочники и другие.

Пока был жив её кавалер, он из своего пенсиона платил по третям за квартиру за себя и за неё, а она обязана была приносить ему каждый день торбу хлеба, говядины для щей и шесть гривен денег. Когда ей случалось не принести положенной контрибуции, он её бил немилосердно и таким образом выбил ей левый глаз, все зубы и переломил переносье. А сколько доставалось её бокам, спине и т. п. – нечего и говорить: я думаю, ни одна ломовая лошадь под кнутом пьяного извозчика не вынесла того, что выпало на долю Пробки. Но она оставалась жива; от неё как будто отскакивали побои, и, вероятно, поэтому она и получила название Пробки.

Лет семь назад Пробка попала в комитет для призрения нищих. Её назначили к высылке, и она, по совету своего возлюбленного, пожелала отправиться на его родину, в Ростовский уезд Ярославской губернии, куда и он обещался приехать; но вскоре после её высылки заболел и с пьянства умер.

Пробка, потеряв возлюбленного, недолго пожила на месте высылки и возвратилась, именем Христовым, опять в Петербург. Но ей плохо везло. Её раз восемь уже возвращали в Ростов, так как, напившись, она буянила и попадала в полицию.

Рваная, грязная, безобразная, с растрёпанными волосами, Пробка, шатаясь по корпусам сенновских торговцев, кричала, пела песни и не хуже любого мужика ругалась. Мясники, зеленщики и молодые ребята ради развлечения навешивали на неё разные украшения вроде бараньего хвоста, свиного уха и т. п., обливали водой, пачкали лицо грязью, а иногда украшали лентами, цветами.

Пробка ходила на Сенную раз пять в день и каждый раз приносила корзину мелких обрубков говядины, рыбы, зелени, рваных селёдок и проч. Всё набранное она тотчас же распродавала в Вяземском доме, а деньги пропивала.

Степаныч, отчасти из жалости, а более из-за того, что Пробка немало пропивала у него в каморке и каждый день исправно платила пятаки за ночлег, держал её без прописки, а когда бывали обходы, то высылал её в коридор, где она забивалась за мусорные корзины, или прятал её под нары, заставляя сундуками»[192].

Женщины и девочки из этих трущоб часто были обречены на судьбу дешёвой проститутки. Удивительно, но их ряды могли пополниться не только из-за нужды, насилия или обмана, но и из-за действий полиции, которая, наоборот, должна была от этого защитить. Если девушка была явно бедно одетой – она уже вызывала подозрения. В Российской Империи в период регламентации проституции был учреждён целый штат агентов, главной задачей которых являлся поиск и привод в полицейский участок тайно проституирующих женщин. За каждую они получали награду, поэтому случаи беззакония и поимки совершенно невинных девушек, пусть и не слишком часто, но встречались. Чтобы быть арестованной для дальнейших разбирательств, девушке достаточно было просто оказаться в ночное время идущей по улице одной. Её приводили в Бюро нравов, где решающим было слово агента, и в руки бедняжке вручали жёлтый билет, а заодно и могли пристроить в публичный дом «под присмотр». Жестокая ошибка обрекала на проституцию ту, которая изначально даже не помышляла о разврате. В крупных городах местом сосредоточения нищих служили отдельные районы, и найти там праздношатающихся не составляло никакого труда. Действия таких агентов подрывали доверие к сотрудникам полиции. Жертвы подобных облав, не способные сопротивляться, действительно начинали проституировать и заливать своё горе алкоголем.

– Хорошенький подарок приготовила ты мне к празднику!.. И не спросила даже, несчастная, как зовут этого мерзавца!..

– Ах, матушка, ведь ты запретила мне разговаривать с мужчинами!..

Журнал «Будильник». 1911 год, № 15

Пьянство являлось неизменным спутником нищеты, поэтому в местах, где было большое скопление бедных слоёв населения, в обилии открывались дешёвые трактиры, кабаки и полпивные. Зачастую они выполняли не только функцию питейного заведения, но и притона. Московский трактир «Ад» был одним из худших примеров подобного вертепа:

«Здесь мы не можем умолчать о знаменитом некогда в Москве по разврату, воровству и грабительствам притоне пролетариев и самых грязнейших проституток, который был известен и живо ещё сохранился в памяти москвичей под именем „Ад“. Так назывался подвальный этаж гостиницы „Крым“. Посещать это заведение было крайне опасно; ни один посетитель не выходил оттуда, не быв обкраден, обыгран в карты или просто ограблен и избит. Полиция была совершенно бессильна против различных приёмов мошенников и самой прислуги Ада. В буфете, который составлял переднюю комнату, под стойкой буфетчика устроен был электрический звонок, который мгновенно извещал во всех конурках о появлении полиции или даже какого-нибудь подозрительного лица. Из Ада было устроено несколько тёмных выходов внутрь двора; в этих узких коридорах, в различных местах и на различной высоте были устроены деревянные перекладины, ниже человеческого роста, и врыты столбы таким образом, что попавший в этот притон, спасаясь бегством от мошенников, неминуемо натыкался на устроенные преграды, ударялся об них и, ошеломлённый, попадал в руки преследовавших его. Ад существовал до конца 1866 года, но в это время был совершенно уничтожен по распоряжению администрации»[193].

Для порядочных дам считалось неприличным находиться в заведениях, где продавался крепкий алкоголь, поэтому, как только там появлялся женский пол, сразу становилось ясно, что это либо хозяйка, либо прислуга, либо обладательница древнейшей профессии. Трактирные проститутки в большей массе своей были публичными женщинами самого низкого пошиба, продающие себя за 10–20 копеек, а то и вовсе за рюмку водки и объедки. Клиентов они присматривали среди бедного пролетариата, пьяниц и завсегдатаев кабаков.

Чуть более «причёсанными» на фоне трактиров выглядели чайные, где любили проводить время извозчики, ремесленники, мелкие торговцы и другие представители мещанства. Здесь тайная проституция ловко маскировалась под служанок в передниках, скользящих между столиков с чайниками, в которых легко могла оказаться чистейшая водка. Чем дальше от центра города и провинциальнее такая чайная, тем сомнительнее у неё была репутация – мошеннические схемы проворачивались практически во всём, даже на уровне чайной заварки, когда «не своим» гостям наливали спитую (и не один раз). В Москве, для примера, существовало целое производство фальсификационного чая на «Рогожских чайных плантациях»[194]: дельцы спрашивали по трактирам старую заварку, высушивали её на крышах, добавляли для запаха иван-чай и снова продавали в заведениях[195]. Всё это были мелкие шалости по сравнению с тем, какие дела обстряпывали в таких чайных воры и сутенёры. В Санкт-Петербурге в 1914 году по приказу градоначальника одно из заведений на Большой Подьяческой улице было закрыто, когда обнаружилось, что там потворствовали несовершеннолетней проституции – принимали сбежавших из приюта малолетних девочек, помогали переменить им казённое платье на частное, укрывали от полиции, чтобы те не попались на тайном разврате[196]. Девушки, устроившиеся на работу в чайную, не всегда знали о подводных камнях, и если им не повезло с выбором места и оно действительно оказывалось притоном, их быстро присматривали местные коты. Важно было влюбить доверчивую особу в себя, ведь именно любовь закабаляла не хуже жёлтого билета.

Стать возлюбленным проститутки для индивидов, неспособных честно трудиться, было прекрасной возможностью поправить своё финансовое положение. Публичные женщины подсознательно сами искали хоть какой-то поддержки и защиты, ведь им приходилось жить в очень криминализированной обстановке, в мире, где каждый сам за себя. Они ежедневно находились в опасности, оставаясь наедине с незнакомцами, чьё поведение было сложно предугадать. В 1909 году по всей стране обсуждали серийного маньяка Николая Радкевича, орудовавшего под псевдонимом Вадим Кровяник. Он убивал преимущественно проституток-одиночек, нанося им множество ножевых ранений и произнося при этом: «Смерть красавицам!» В прессе его окрестили петербургским Джеком-Потрошителем. Это одно громкое дело и исключительный случай жестокости, а сколько побоев, увечий и унижений для публичных женщин уже становились будничными? Конечно, они нуждались в чувстве безопасности и любви и готовы были связываться с сутенёрами, выплачивать долги своих любовников, отдавать большую часть своего заработка, терпеть рукоприкладство и годами оставаться в положении человека, на котором паразитируют:

Шантажист – Сударь… Это моя жена!.. Я могу сейчас публично оскорбить… Понимаете… Вы должны со мной рассчитаться.

– Сколько же?

– Рублей 15… Чёрт вас побери!..

Журнал «Шут». 1899 год, № 10

«Сутенёры, коты, хахали – это старые типы, которые народились чуть ли не с первого дня существования проституции. Наличность мужчин, живущих на счёт проституток, имеет за собой психологическую подкладку. Ясно, что торговля своим телом не может дать удовлетворения душе женщины. Это только ремесло, только способ добывания средств. Молодое сердце требует любви и нежной привязанности, ищет друга <…> Понятно, что в подобные друзья могли попасть только самые низменные элементы мужского общества. Мало-помалу из „сожителей“ проституток они превратились в эксплуататоров своих любовниц, отбирая у них последние деньги, торгуя ими, бездельничая и пьянствуя на их счёт, заставляя их идти на преступление. <…> Сутенёр проститутки в то же время является её присяжным защитником. Бесконечные ссоры между разными Маньками, Сашками, Дашками обыкновенно разрешаются их сутенёрами, которые не дадут в обиду дам своего сердца и кармана. При столкновениях с „гостями“ сутенёр также оказывает существенную поддержку подруге. При недоразумениях между проституткой и полицией „честный“ сутенёр должен стараться выгородить свою подругу… Несправедливые требования квартирной хозяйки встречают с его стороны грозный отпор. Таким образом сутенёр не совсем даром кормится и пьянствует за счёт „своей твари“»[197].

Проститутки, как им казалось, искренне любили своих партнёров и в качестве символов преданности могли покрывать свои тела татуировками с инициалами возлюбленного, соединёнными кольцами, сердцами, пронзёнными стрелой, или воркующими голубями. У публичных женщин, тесно общавшихся с матросами, встречались изображения морского быта: спасательный круг с якорем, маяк на скале, фрегат. Ну и, конечно, развратное ремесло тоже оставляло свой отпечаток в виде рисунков бессовестно-циничного содержания. Среди прочего были «татуировки» и куда более печальные – следы от тлеющих папирос, которые посетители в пылу веселья тушили о грудь проститутки…[198]

Союзы марух с котами зачастую длились годами. Будучи в страхе и зависимости от сутенёров, бедняжки редко решались на разрыв. Даже в глубине души желая уйти, они прекрасно понимали, что это как минимум небезопасно для их жизни и здоровья. Кто ж просто так отпустит свою дойную корову? Проститутку нужно было довести до крайней степени отчаяния, чтобы она решилась покончить с губившими её отношениями. Иногда это происходило в пылу ссоры или пьяной драки и заканчивалось для одной из сторон худшим образом. В казанских газетах был описан случай, произошедший 28 января 1907 года: некая Мочалова, промышлявшая развратом, во время пьянки в трактире поругалась со своим котом – крестьянином Беловым. Позднее она зарезала его в гостинице и, подкупив коридорного, почистила следы преступления, а тело выбросила на улицу. За убийство Мочалова получила всего лишь шесть месяцев тюрьмы[199]. Этот пример – крайность, чаще же женщины сбегали от своих деспотов-любовников в дома терпимости, под защиту содержательницы и её вышибал. Точно ли этот побег был спасением?

Не стоит думать, что проститутки всегда были только жертвами. Являясь частью криминального мира, они играли по его законам, и многие из них сами становились соучастницами или даже главными зачинщицами преступлений:

«Положение приучает её к бесстыдству и нередко доводит до отчаянного цинизма. Вот, например, в Петербурге девица Авдеева, 19 лет, очень недурная собой, на одном из загородних гуляний, летом 1869 года, в кругу подгулявших мужчин пляшет канкан совершенно нагая, а впоследствии спокойно подносит яд 60-летнему старику и играет на фортепиано, чтобы заглушить стоны старца, добиваемого утюгами. Много должна перенести женщина, чтобы дойти до такого нравственного отупения»[200].

Особо обнаглевшие проститутки не так уж и боялись полиции, иной раз открыто, даже демонстративно показывая, что они занимаются тайным развратом. При задержании у них уже были отработаны схемы, как оттянуть момент наказания, а то и вовсе избежать его:

«Положим, до сведения Комитета дошло, что девица Х. проституирует по гостиницам, неоднократно задерживаема была там с поличным, так что сомнения в занятии проституцией как ремеслом не представляет. Возбуждается у Мирового Судьи дело о зарегистрировании её; разбирательство назначается не ранее как через месяц, обвиняемая на суд не является и в законный срок, т. е. через две недели, обжалует решение судьи – новое разбирательство опять через месяц, затем обжалование в Съезде, потом в Сенате, словом процедуру зарегистрирования всегда можно оттянуть minimum на полгода, обвиняемая же в течение этого времени будет свободно проституировать и, в конце концов, не ожидая окончательного решения суда, перекочует в другой город, где опять начнёт свою практику в качестве свободной гражданки, пока не попадётся вновь»[201].

Каким могло быть наказание за тайную проституцию? Всё зависело от решения местных властей и от количества приводов публичной женщины в полицию. Один из вариантов развития событий: для первого раза нравоучительная беседа, далее временные общественные работы, штраф и наконец вручение жёлтого билета. Яркий пример «строгого» приговора приводит историк, исследователь темы проституции в городе Казани, С. Ю. Малышева. Она пишет о том, что 13 января 1917 года полицейский надзиратель обнаружил тайный притон в квартире С. П. Журавлёвой на улице Ново-Песчаной. Две 24-летние проститутки (крестьянки) оказывали сексуальные услуги за 3 рубля пленным австрийцам. Они уже несколько лет продавали себя и нисколько этого не скрывали. Их признание последствий не имело. Хозяйке квартиры выписали штраф в 3 рубля за содержание тайного притона, а в апреле и от него освободили[202].

Пристальное внимание полиции было обращено по большей части на представительниц совсем уж бедных слоёв населения. Если девушка была хоть сколько-нибудь прилично одета, она уже с меньшей вероятностью подчинялась допросу о её работе и образе жизни. К деятельности актрис, кафешантанных певиц, хористок и арфисток, посетительниц танцклассов, работниц модных магазинов, продавщиц цветов и конфет в увеселительных садах, буфетчиц ресторанов и других подобных девиц относились снисходительнее и лишь иногда устраивали показательную порку, чтобы те вели себя аккуратнее. Посетители различных рестораций, где выступали красивые молодые девушки, отлично знали, что почти любую из них можно пригласить к себе за стол поужинать, уединиться с ней в отдельном кабинете (куда официанты более не заглядывали, пока гости сами не выйдут) и затем прозрачно намекнуть на продолжение вечера. Хористки со своими кавалерами часто направлялись в квартиры, в которых проживал весь хор под присмотром хозяйки. По сути, это был тайный бордель, в котором закабалённые певицы продавали себя в угоду своей содержательницы:

«Относительно хористок неоднократно делались попытки избавить их от хозяйского произвола, включая в это и необходимость проституировать. Довольно энергично в данном вопросе выступило „Общество защиты женщин“. Оно выработало даже „нормальный“ контракт для хористок, где исключён, между прочим, пункт, гласящий, что хористка не имеет права покидать кафе-шантан до трёх часов утра, а также ограничены права хозяйки на частную, вне сцены, жизнь хористки. Но практически ничего эти проекты пока не принесли, да и не принесут. Во-первых, нечего идеализировать участниц хоров. За редкими исключениями они отлично знают, на что идут и для чего идут. Во-вторых, если, строго основываясь на букве „нормального“ контракта, хористка не пожелает согласовывать свои действия с выгодами хозяйки, то последняя быстро сумеет выбросить за борт такую недотрогу, а на свободную вакансию найдутся десятки менее щепетильных особ»[203].

Любые попытки со стороны властей отдельных городов запретить выступления девушек ночью в кафешантанах натыкались на протест со стороны владельцев заведений. Они ссылались на то, что несправедливо лишать женщину работы, особенно если у неё талант к сцене, хотя, конечно, первостепенным всё же был не альтруизм, а личная выгода. Помимо заработка на ужине гостя, щедро угощавшего свою новую знакомую, хорошую выручку хозяин получал ещё и с гостиничных номеров, которые находились здесь же, при ресторане или трактире. В гостиницы в любой момент могла нагрянуть полиция и проверить, не нарушаются ли правила общественной нравственности. Но чем престижнее было заведение, тем легче ему было откупиться. Знаменитый московский ресторан «Эрмитаж» платил по 5000 рублей за то, чтобы полицейские не проверяли нумера, где господа уединялись с дамами[204]. Представляете, какие у него были доходы с таких свиданий, раз выгоднее было дать столь крупную взятку?

По привычке.

– Почему эта певица так расходится с оркестром?

– А это она по привычке: сегодня с кем сойдутся, а завтра, глядь, и разошлись уже.

Рис. Мельникова. Журнал «Будильник». 1913 год, № 13

Альтернативой места для весёлого времяпрепровождения и ни к чему не обязывающих знакомств были различные танцклассы. По сути, это аналоги современных клубов, но со своими особенностями. На танцевальные вечера собирались мужчины и женщины разного достатка с целью не просто потанцевать, а продолжить дальнейшее общение «за закрытыми дверьми», поэтому данные мероприятия в особенности облюбовали проститутки-одиночки как лёгкий способ найти клиента. Для учреждения такого танцкласса выбиралась квартира с большим залом, несколькими отдельными комнатами, столовой и бильярдной. Заведовали всем, по преимуществу, немцы. За вход брали плату: с дам – 10 копеек, с господ – 1 рубль за разовое посещение и 10–20 копеек для постоянных посетителей. Для того чтобы понять, за что в 1849 году были запрещены подобные увеселения (правда, в 1862 году их вновь разрешили), достаточно прочитать их описание у доктора М. Г. Кузнецова:

«Клубы посещаются мужчинами всех сословий и возрастов; разумеется, кроме детского. Там можно встретить и дряхлого старца; рядом с ним зрелые отцы семейств втихомолку беседуют с женщинами. Неприличный канкан считается молодечеством; женщин также заставляют канканировать и чем размашистей, чем пошлее канкан, тем в больший восторг приходит публика, тем больше женщина имеет поклонников. Нам случалось видеть, что многие женщины-проститутки никогда не пускаются в танцы просто из нежелания потешать собою толпу. Посещая клубы, женщины эти держат себя строго-прилично и отнюдь не уронили бы себя во всяком обществе; одеты бывают они прекрасно, но просто, без пестроты и не носят ярких цветов; по возможности устраняются от бесцеремонного обращения мужчин; но зато обращение последних с женщинами возмутительно. Обнять, поцеловать, ущипнуть, толкнуть незнакомую женщину, подставить ей ногу, чтобы она упала, – дело обыкновенное. Пьянство часто доходит до неистовства и безобразия; если женщины отказываются пить, то им угрожают оставить их и взять других женщин; разумеется, покоряясь необходимости, пьёт и приглашённая женщина. Таким образом, само общество обратило эти танцевальные вечера в притон разврата, а на женщин, посещающих их, смотрят как на проституток»[205].

С незнакомыми не танцует.

– Позвольте вас пригласить на тур вальса?

– Извините, я с незнакомыми не танцую… Вот если бы вы меня угостили ужином, за которым мы и познакомились бы, тогда с удовольствием…

Журнал «Шут». 1892 год, № 10

Вариантов, где найти спутницу на вечер, всегда было в достатке. На бульварах, в парках и городских садах одиноко прогуливающиеся, с виду приличные дамы невзначай роняли перед господами платок, спрашивали дорогу, после чего просили их проводить, или просто подмигивали. На железнодорожных станциях и в поездах к наивному провинциалу вдруг подсаживалась горем убитая вдова или молоденькая девушка, якобы впервые выпорхнувшая из-под родительского крыла и нуждавшаяся в помощи. У витрины модного магазина миловидная особа разыгрывала сцену большой нужды, в которой она, сама будучи из благородных, волей судьбы оказалась. Сценариев великое множество, некоторые из них были настолько искусными, что обман не сразу распознавался. К примеру, богатый мужчина получал интригующее письмо следующего содержания: «Милостивый государь. Случайно узнала, что Вы большой любитель редкостей. Могу Вам сообщить, что у меня имеются редкости разных стилей, оставшиеся после покойного моего мужа, по цене весьма недорогой. Дома бываю ежедневно от 12 до 6 часов вечера, когда можете и осмотреть их. Готова к услугам»[206]. Заинтересованный коллекционер приходил по адресу, где ему действительно демонстрировали пару предметов, а заодно и себя. Чтобы выйти на широкую аудиторию, скрытую рекламу сексуальных услуг размещали в газетах, особенно в брачных. На страницах пестрели объявления следующего содержания: «Девушка без прошлого с безупречной репутацией, но не имеющая никаких средств, хочет отдать всё, что имеет, тому, кто одолжит ей 200 рублей» или «Молодая жизнерадостная девушка хочет поступить в услужение к старику за приличное вознаграждение. Любит жизнь и её утехи». Иногда послания шифровались очень оригинально: «Продаётся светлая, мягкая, красивая и совершенно новая, неподержанная материя, специально для мужского костюма. Цена 5 рублей за аршин»[207].

– Знаешь, Надя, я нашёл средство целоваться с тобой при публике, не возбуждая ни в ком подозрений.

– Какое же?

– Приезжай вечером на Николаевский вокзал, мы сядем в вагон и всё время будем целоваться: нас примут за мужа и жену и подумают, что мы прощаемся.

Журнал «Шут». 1892 год, № 20

После того как сценарий отыгран и приличный кавалер, готовый платить, найден, жрица любви и наслаждений либо приходила в его арендованную квартиру, либо вела к себе. Первый вариант практиковался у приезжих, снимавших апартаменты. Так как их пребывание в городе, как в командировке, было непродолжительным, а семья находилась далеко, то и волнения по поводу того, будут ли они скомпрометированы, отсутствовали. Те, у кого изначально была цель за свою поездку успеть провести время с красивой незнакомкой, не селились в гостиницах, ведь туда легко могла нагрянуть полиция. В них проституция запрещалась, потому что она нарушала нормы общественного поведения и в соседях могли оказаться люди, не приемлющие разврата[208]. Но всё же чаще проститутка вела к себе.

Иногда тайная квартира оставалась тайной только для полиции, а местные прекрасно знали, что в ней происходило и в какой момент обращаться за удовольствием. Например, в Казани одиночки, принимавшие гостей, придумали оригинальный способ, как просигнализировать, что они свободны для посетителей: на окно выставлялись фигурки собачек. Если такая собака смотрела на улицу – заходи, если была повёрнута спиной – место занято[209]. Однако не все из девушек так открыто были готовы показать, чем и где они занимались. В комментариях к своему роману «Марья Лусьева» А. В. Амфитеатров указал следующий случай:

«В 1902 году московский обер-полицмейстер обратил внимание на странный новый класс женщин, приличных по имени, званию, состоянию, живущих на хороших квартирах одиноко или полуодиноко и почему-то выставляющих на доске подъезда вымышленную фамилию – не ту, что значится в паспорте и домовой книге. По расследованию причин, вызвавших в своё время приказ, тоже усердно цитированный газетами, оказалось, что ложные имена псевдонимных дам хорошо известны в мирке шикарных сводниц и богатых прожигателей жизни. Дамы откровенно признавались, что источником средств к жизни являются для них ужины в весёлых мужских компаниях, к которым приглашают их, через разных посредников и посредниц, московские кутилы и, в особенности, наезжие „бразильянцы“: дельцы и жуиры из провинции. Это – уже demimonde[210], но нет улик и „состава преступления“, чтобы причислить ужинающих дам к проституции. На первом показном плане здесь – весёлое времяпровождение, а торговля полом так ловко тушуется за флиртом и ухарским житьём, что многие профессиональные soupeuses[211]совершенно искренне считают себя женщинами хотя шальными, безумными, порочными, но отнюдь ещё не падшими и продажными. В Петербурге класс этот особенно быстро и широко развился в последние годы, когда роскошь мод, прогрессируя с каждою зимою, переделала множество слабых семей в ménages à trois[212], составляющиеся из жены, мужа и богатого содержателя или богатых содержателей, платящих счета за туалеты. В числе известных soupeuses много наезжих провинциалок, причём юг оказывается наиусерднейшим поставщиком»[213].

Это был уже другой тип проститутки – «приличной», в которой с первого взгляда трудно распознать девушку лёгкого поведения. Они неплохо одевались, при необходимости умели держать себя в обществе и поддерживать простую беседу или, наоборот, в зависимости от запроса, развязно кутили вместе с господами. Всё как пожелает клиент. Большие деньги и малое количество параллельных любовников (1–4 человека, за счёт которых такие барышни прекрасно жили) давали им повод думать, что к проституции они не имеют никакого отношения. Многие удачно устраивались на содержание к одному, желательно пожилому, ухажёру, а парочку других держали про запас. С 1850-х годов «аристократических» проституток-одиночек, работавших сами на себя и очень дорого бравших за свои услуги, стали называть камелиями, по аналогии с романом А. Дюма – сына «Дама с камелиями»[214].

Врачебно-полицейскому комитету было сложно подвергнуть контролю девушек, ловко маскировавшихся под высшее общество. Помимо того, что камелии внешне выглядели очень элегантно (правда, некоторые одевались чересчур ярко, но это недостаточная причина для подозрений), большинству из них даже на улицу не нужно было выходить, чтобы найти себе мужчину. К ним обращались через знакомых или через профессиональных сводней высокого уровня, чьими клиентами были очень богатые господа, которым не пристало светить лицом даже в самом дорогом публичном доме. Обеспеченному гостю показывался альбом с фотографиями девушек, он выбирал спутницу по своему вкусу, после чего платил за знакомство.

Чтобы было понятно, какого уровня дамы могли оказаться в сотрудничестве с такими своднями, обратимся к мемуарам предпринимателя Н.А. Варенцова:

«С фабрикантом К-м я был давно знаком; он был невысокого роста, с очень одутловатыми щеками, с усами в струнку, напомаженными фиксатуаром[215], с лицом малокультурным и симпатичным, с выражением чувственных удовольствий. Он был женат на молодой красивой женщине, жену из-за ревности держал замкнуто, никого к себе в дом не допускал. Скучающая его супруга у своей портнихи познакомилась с почтенной с виду дамой, они разговорились, и дама пригласила её к себе в дом попить чайку. Хорошо угостила супругу К., познакомила с каким-то кавалером, и она провела весело время.

Это ей понравилось, и она начала приезжать к почтенной даме уже по вызову, где и проводила приятно время в отсутствие своего супруга, любителя покучивать[216]. Как потом мадам К. узнала, почтенная дама была известная сводня, жившая на Бронной улице. К этой сводне часто заезжал К., и она ему доставляла разных дам, но его фамилию не знала; однажды, явившись к сводне, К. сказал: „Что ты мне приводишь женщин, доступных всем; достала бы хорошую, неизбалованную, семейную, я тебе бы заплатил триста рублей“.

Сводня вспомнила о своей новой знакомой, уже бывшей у неё несколько раз, сказала: „Доставлю – будешь доволен!“ Вызвала её по телефону с обещанием, что она весело и приятно проведёт время. К. приехала и, как была в манто и в шляпе, вошла в комнату и, к её удивлению, видит сидящего своего супруга. Она не растерялась, бросилась к мужу и начала его по щекам лупить: „Вот наконец, мерзавец, я тебя поймала, где ты проводишь время!“ – говорила она, избивая его изо всех сил. Супруг упал перед ней на колени и, рыдая, просил простить его. Сводня рассказывала: она еле могла удержаться от смеха – так всё это вышло смешно и курьёзно»[217].

Супружеский телефон.

– Алло, милый муженёк, пришла кузина, которая просит меня отправиться к ней, я вернусь попозже.

– Это хорошо. Кстати, и я занят, у меня тут сидит клиент по серьёзному делу.

Журнал «Будильник». 1908 год, № 11

Случаи, когда приличная замужняя дама через сводню просто развлекалась на стороне, были редкими. Большую часть ассортимента всё же составляли профессиональные проститутки, элитные или средней руки – в зависимости от уровня альбома-каталога.

Общество XIX – начала XX века проводило очень тонкую грань между содержанками и тайными проститутками. Одни люди разделяли понятия и считали, что первая могла вступить во внебрачную связь по любви, быть верной своему единственному избраннику и оставаться в силу неких обстоятельств у него на содержании в положении любовницы (это, как правило, была мужская точка зрения), другие категорично называли любые сексуальные отношения с финансовой составляющей, но без брака – проституцией. Глобально эти споры никакого весомого значения не имели, разве что их могли использовать в отдельных случаях, например, в судебных процессах. Для примера возьмём дело Ольги Палем, которая в мае 1894 года убила своего сожителя А. Довнатора. Это убийство разбирали видные петербургские юристы, которые в том числе подняли вопрос о том, была ли она публичной женщиной или нет. Бывшая продавщица табачного магазина до встречи с убитым два года находилась на содержании у пожилого женатого господина. Расставшись с ней, он дал ей единовременно 2000 рублей и продолжал помогать деньгами[218]. Ситуация складывалась двусмысленная, так считать ли её проституткой? Выходило, что основные средства на жизнь она получала от бывшего любовника, а это приравнивалось к проституции, при этом мужчин у неё было немного, и потоком клиентов их не назовёшь. Почему это важно было выяснить, если речь шла об убийстве? Проституция была отягчающим фактором в уголовных делах.

Придерживаясь того мнения, что содержанка не проститутка, почти каждая камелия искренне считала – она просто на содержании у богатых господ. И действительно, её жизнь внешне было сложно ассоциировать с проституцией: блеск бриллиантов на груди, выезды в фешенебельные рестораны, дорогие подарки и великолепно обставленные квартиры, снятые её воздыхателями. Здесь понятия содержанки и проститутки размывались настолько, что опрометчиво было бы писать имена знаменитых певиц и актрис, окружённых обеспеченными поклонниками.

Молодечество, кокетство, умение заинтриговать и очаровать мужчину были главными талантами таких девушек. А вот об их образованности и внутреннем содержании этнограф Шашков выразился резко, назвав камелий «пустоголовыми самками, выдрессированными исключительно для сладострастных наслаждений и разоряющими столь же пустоголовых самцов». Он же писал, что у них ни ума, ни образования, ни доблести[219]. Если отбросить категоричность, то дорогой проституткой могли стать и женщины образованные. К концу XIX века исследователи отметили представительниц привилегированных сословий, которых привела в проституцию не нужда, а желание большого и лёгкого заработка. По статистике Российской империи, в 1889 году среди обследованных одиночек более 4 % – дворянки (это только те, о которых было известно комитету, число же тайных камелий остаётся загадкой). И многие из них за свои услуги брали очень дорого – до 50 рублей![220]Несмотря на большие деньги, редко какая из дам полусвета могла скопить капитал. Купаясь в роскоши, окружая себя излишествами, большинство из них стремительно прожигали жизнь. С увяданием красоты незаметно начинался карьерный спуск на дно…

Роскошь так уж роскошь – истинно беспутная;Бедность так уж бедность – смерть ежеминутная;Голод так уж голод – областию целою;Пьянство так уж пьянство – всё с горячкой белою.Моды так уж моды – все перемудрённые;Дамы так уж дамы – полуобнажённые;Шлейфы так уж шлейфы – двух– и трёхсаженные;На пол нагло брошены камни драгоценные.Нечто лучше женщины в красоте искусственной,С шиком нарисованной, чувственно-бесчувственной:Обаянье демона, ангела незлобие —Во втором издании «божие подобие».Похоть так уж похоть – с роковою силоюДеньгам, сердцу, разуму – всем грозит могилою…[221]

Женская проституция воспринималась в обществе XIX века как явление аморальное, но имеющее право на существование в связи с недостатками женского образования, нищетой и зачастую безвыходным положением девушки, которая пыталась хоть как-то самостоятельно заработать на жизнь. После организации врачебно-полицейского комитета, получения первых статистических данных о венерических заболеваниях и масштабах продажной любви судьба падших женщин нередко вызывала сочувствие и оживлённую полемику: нужно осуждать их промысел или относиться с милосердием и желанием помочь.

Что же касается проституции мужской, то на неё либо закрывали глаза, будто бы подобного в Российской империи и вовсе не существовало, либо резко критиковали. В своей работе «Проституция и сифилис в России» Михаил Кузнецов пишет:

Обладая определённым социальным положением, мужчина, в отличие от женщины, по представлениям общества рубежа XIX–XX века, имел все возможности заработать на жизнь честным трудом. Врачебно-полицейский комитет, прописав правила только для женщин-проституток, игнорировал наличие мужской проституции, существовавшей в итоге нелегально. Считалось, что достойная дама и не воспользуется услугами лишь в целях удовлетворения разового сексуального влечения, а значит, спрос будет невелик, и количество юношей, торгующих своим телом, останется незначительным.

Особенности полового воспитания мальчиков и девочек из аристократических семей дореволюционной России уже с детства разительно отличались. У мужчин с юных лет была большая свобода секс-просвещения: теория в виде соответствующей литературы и практика – «девки» из прислуги, подосланные родителями. Барышням же с малого возраста прививали роль добропорядочной жены и матери. Даже чтение любовных романов осуждалось, ведь оно развращает любую благоразумную девушку. Софья Васильевна Ковалевская, первая в мире женщина-математик, вспоминала, как в детстве её гувернантка строго следила за тем, какая книга попадает девочке в руки:

Наши дети.

– Между прочим, мама, если ты не хочешь, чтобы у меня были дети, прикажи дворнику прогнать аиста с нашего двора.

Рис. Петтера. Журнал «Будильник». 1911 год, № 39

Иностранные романы манили своими любовными историями молоденьких барышень, и та же Ковалевская читала их украдкой. Редкие сцены с горячими поцелуями и объятиями могли всецело занять мысли юных девушек, но оставались плодом запретным. Светское воспитание подразумевало, что сексуальный аспект жизни, познание своего тела и желаний не должны интересовать представительниц интеллигентного общества: «…над ними довлело представление о телесном и сексуальном как о постыдном, внушённое в процессе воспитания: сексуальные отношения, называемые юношами „обыкновенными натуральными действиями“, „наслаждением натуральным“, девушки, сохранявшие иногда и после замужества детскую невинность и во всём большое незнание, именовали „скотской любовью“ и „скотством“»[224].

Секс для женской половины населения воспринимался исключительно как супружеский долг и возможность родить ребёнка. Любое чрезмерное сексуальное влечение у дам общество считало неприличным, девиантным, а иной раз приравнивало к психическим отклонениям. Отсюда и спрос на мужскую проституцию в контексте отношений «мужчина – женщина» был действительно невелик и носил скрытый характер. Для того чтобы мужчинам-проститутам найти себе покровительницу, желательно постоянную и состоятельную, нужно было обладать некой долей авантюризма:

«Умирая с голоду, мужчина не пойдёт себя продавать женщине, он знает, что его не возьмут. Для того чтобы зарабатывать мужчине средствами к жизни продажей своего тела, необходимо умение пользоваться обстоятельствами, нужно отыскивать случаи, изобретать способы, чтобы воспользоваться тою или другой женщиной, на щедрость которой можно рассчитывать»[225].

Молоденькие нерешительные барышни, ещё подвластные строгому родительскому воспитанию, под их целевую аудиторию подходили редко. Идеальным вариантом для оплачиваемого любовного романа оказывалась дама в возрасте, а лучше всего – вдовствующая, способная самостоятельно распоряжаться всем своим имуществом. Зачастую зрелые женщины и сами прекрасно понимали, что от них хотели юноши. Они, в силу своего уже состоявшегося сексуального опыта и желания наконец познать чувственные удовольствия, могли охотно пойти на негласную «сделку». Самым простым и анонимным способом для подобных знакомств была пресса. Приведу пару примеров из «Брачной газеты» (1911 год, январь, № 3):

«Откликнись та, в целях брака, кто поможет закончить образование и вырвет из нужды красивого молодого горца, стройного брюнета, с тёмными глазами и чистой, но измученной душой. Москва, 15-е почтов. отд., предъяв. билет № 4831».

«Желая окончить высшее учебное заведение, ищу богатую невесту. Мне 18 лет. Смоленск, до востреб. № 4072»[226].

В данных объявлениях мужчины прямо пишут о цели найти скорее материальные средства, нежели спутницу жизни. Они не описывают свои представления о том, кого ищут, какие их идеалы женской красоты и характера, потому что для них это не имеет значения. Зато подчёркивают: всё во имя образования, то есть умысел «благородный». Дамы хорошо считывали мужские намерения и сами принимали решение, знакомиться или нет.

Переписка в XIX – начале XX века – процесс долгий, чтобы не тратить своё и чужое время, нужно было чётко описать запрос на знакомство. Женщины, которые не хотели получать в ответ письма от альфонсов, в своих объявлениях прямо об этом говорили:

«С Новым годом и со светлым счастьем поздравляю того, кто немедленно в целях брака, с приложением своей фотографии, правдиво отзовётся на чистый призыв высокоинтеллигентной женщины. Всем отвечу, кроме анонимов. Искателям денег и евреям не беспокоиться. Одесса, Почта, до востребования, предъявит. почтовой расписки № 1479»[227].

Союзы, заключённые по расчёту со стороны мужчины, желающего поправить своё финансовое положение, в XIX веке не были редкостью. Любое социальное явление эпохи всегда красноречиво отражается в художественной литературе. Вспомните пьесу Александра Островского «Женитьба Бальзаминова», где главный герой, мелкий чиновник 25 лет, рассуждает о том, какая же это большая несправедливость, когда богатые женятся на богатых, а бедные на бедных.

Да и сам он ищет жену обеспеченную не от зависти, а оттого, что у него благородные чувства: «Разве можно с облагороженными понятиями в бедности жить? А коли я не могу никакими средствами достать себе денег, значит, я должен жениться на богатой»[228].

В дореволюционной России мужская проституция, когда дело касалось отношений с женщинами, чаще всего носила характер длительных любовных связей за деньги, будь то регулярные тайные встречи или брак по расчёту. На разовый половой акт лишь ради удовлетворения сексуальных потребностей дамы, в силу всё того же воспитания, шли редко, в отдельных частных случаях. Приём мужчинами клиентов, поставленный на поток, массово осуществлялся скорее в гомосексуальной среде и здесь рынок услуг был огромен.

Прекрасное имя.

– Итак, мальчик мой, ты женишься!.. Как же зовут твою невесту?

– 200 тысяч.

– Какое прекрасное имя!

Журнал «Будильник». 1911 год, № 5

* * *

В допетровский период за нравственным обликом народа в первую очередь следила православная церковь. Любые сексуальные отношения вне брака считались противоестественными. На мужеложство накладывались епитимьи наравне с супружеской изменой «мужчина – женщина», а значит, осуждение гомосексуальных связей присутствовало[229].

Политика Петра I ужесточила контроль гомосексуальных отношений в армии и на флоте. Государство начинает практиковать телесные наказания. В Воинском уставе 1716 года в главе XX «О содомском грехе, о насилии и блуде» читаем следующее:

«Арт. 166. Ежели кто отрока осквернит, или муж с мужем мужеложствует, оные яко в прежнем артикуле помянуто, имеют быть наказаны <жестоко на теле>. Ежели же насильством то учинено, тогда смертию или вечно на галеру ссылкою наказать».

Спустя полтора века уже при Николае I проводится законодательная реформа. В «Уложении о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 года подробно прописывается наказание за мужеложство, которое распространилось теперь и на гражданское население:

«Раздел VIII. Глава IV. О преступлениях против общественной нравственности 1293. Изобличённый в противоестественном пороке мужеложства, подвергается за сие: лишению всех прав состояния и ссылке в Сибирь на поселение, а буде он по закону не изъят от наказаний телесных, и наказанию плетьми чрез палачей в мере, определённой статьёю 22 сего Уложения для второй степени наказаний сего рода. Сверх того, если он Христианин, то предаётся церковному покаянию по распоряжению своего духовного начальства».

Наказание за гомосексуализм для христиан становится двойным – и со стороны государства, и со стороны церкви. Действия были направлены на улучшение демографической обстановки в стране, подчёркивая важность традиционной модели семьи, и носили религиозно-нравственный характер.

Новые государственные порядки Николая I, касавшиеся сексуальных аспектов жизни, оказались спорными. С одной стороны, для контроля венерических заболеваний, в частности сифилиса, был создан врачебно-полицейский комитет и практически легализована женская проституция – древнейшая профессия, которая как раз таки противоречила устоям общественной морали и нравственности. С другой стороны – игнорировалось существование мужской проституции, а значит, и отсутствовало её врачебное наблюдение. С третьей – жёсткие меры наказания за мужеложство, зачастую остававшиеся на бумаге, наоборот, отчасти сплотили гомосексуальное сообщество в стране. Однополые связи среди господ стали ещё более тайными и имели определённые места встреч. Простой народ из низшего и среднего класса и вовсе относился снисходительно к подобным сексуальным предпочтениями, а иногда и не упускал шанс на этом заработать.

Дэн Хили, английский историк, славист, в своей книге «Гомосексуальное влечение в революционной России» упоминает пример педерастии между помещиком и его прислугой и как к этому относились вторые. В 1891 году некая Анна Николаевна Казакова подала прошение «об отдельном жительстве от мужа». До неё дошли слухи, что её супруг, Константин Николаевич Казаков, годами совращал домашних учителей своих детей и крестьян:

«В деле, дошедшем до Николая I, имеются показания прислуги о связях с барином, записанные со всеми сальностями. „<..> Казаков творит грех с мужиками, употребляет их в заду“, – свидетельствовал один из опрошенных, повторяя деревенские слухи. Другая крестьянка сообщила: „Константин Николаевич употребляет мужиков в зад вместо женщин“. Некто Быковский, дворовый из крестьян, сообщил, что как-то раз барин усердно потчевал его водкой и велел прийти ночью. Проснувшись после первого, одурманенного водкой полового свидания со своим господином, бедолага обнаружил в кармане три целковых»[230].

Часть прислуги и крестьян, очевидно, осуждала «греховную связь», считавшуюся противоестественной. Но часть, даже будучи гетеросексуальными, всё же решалась на секс-услуги из нужды и желания заработать лишнюю копеечку. В разводе супругов Казаковых не последнюю роль сыграл кучер Михаил Ушаков. Он имел отношения как с самим барином, так и с его женой, которые втайне друг от друга платили ему 3–5 рублей за каждую встречу. При этом именно хозяину кучер регулярно отказывал в сношении, удовлетворяя сексуальное желание другими способами. Прямой контакт между мужчинами состоялся единожды, когда Константин Казаков был уж слишком настойчив. В дальнейшем события и вовсе начали напоминать сериал: барыня оказалась беременна от кучера, то есть от общего с мужем любовника, и Михаила Ушакова уволили[231].

Жизнь в поместье подразумевала закрытую среду и зависимые отношения «барин – крестьянин», которые порой выливались в сексуальные связи. В городах же, где жители активно пользовались различными сферами услуг, нанимая работников разово или на непродолжительный срок, мужская проституция гомосексуального характера чаще всего встречалась среди ремесленников, извозчиков, банщиков, мальчишек-подмастерьев и тому подобных. Писатель и журналист Владимир Петрович Бурнашев оставил свои «Воспоминания петербургского старожила», где назвал гомосексуализм «педерастическим развратом», перечислил, кто им занимался, и как проходили знакомства в 1830–1850-х годах:

«Всё это были прехорошенькие собою форейторы, кантонистики, певчие различных хоров, ремесленные ученики опрятных мастерств, преимущественно парикмахерского, обойного, портного, а также лавочные мальчишки без мест, молоденькие писарьки Военного и Морского министерств, наконец даже вицмундирные канцелярские чиновники разных департаментов.

Они не предлагали, как девки, своих услуг, но едва вы взглядывали на них, шедших всегда очень медленно и останавливающихся у газовых фонарей, чтоб лучше было их видеть, то улыбались, а ежели вы на эту улыбку отвечали улыбкою же, то эти гетеры[232]мужеского пола увязывались за вами и преследовали, идя близко сзади или подле, пока вы не садились на извозчика, чтоб удалиться от этого преследования, ежели преследуемый не был влюблён педерастски»[233].

В тех же воспоминаниях Бурнашев писал, что местами интимных встреч для «гетера – мальчика и развратника» были «нумера» при трактирах и семейные бани. И те и другие предусматривали специальные комнаты для коротких свиданий. Более того, в банях зачастую были и свои работники, готовые оказать за отдельную плату определённого рода услуги.

Женская баня

До середины XVII века общественные бани на Руси встречались, но были явлением редким. Домашних бань и в городе, и в сельской местности имелось во множестве, люди в основном мылись в небольших деревянных срубах у водоёма рядом со своим домом или постоялым двором. С развитием городской среды, увеличением численности населения и возросшей популярностью съёмного жилья, широко распространяются и общественные бани. Изначально они были ориентированы на простой люд, в них «всякого пола и возраста мывались и паривались вместе – бабы к одной стороне, мужики к другой. И никто не осмеливался высказывать какую-либо наглость, иногда, бывало, только словом потешным перекинутся»[234]. В середине XVIII века при Елизавете Петровне заговорили о раздельном мытье, а при Екатерине II вышел устав благочиния, по которому запрещалось «мужскому полу, старше семи лет, входить в торговую баню женского пола и женскому полу – в торговую баню мужского пола, когда в оных другой пол парится».

Теперь в общественных банях разрешались только раздельные парильни, а значит, появилась и возможность представителям одного пола уединяться. Славист Дэн Хили писал о том, что разделение создало гомосоциальную атмосферу и способствовало тому, что впоследствии бани превратились в средоточие мужской проституции. Более того, отпадала необходимость искать комнату для свиданий. Достаточно было прийти в баню в непопулярные часы, когда наименьшее количество посетителей, и совместить мытьё с интимной встречей.

Ко всему прочему в XIX веке торговые бани стали ещё и местом общения и развлечения для знати, а это расширило сферу услуг. Для господ строили отдельные помещения с красивыми дорогими интерьерами, бассейнами, общественными зонами и, наоборот, «нумерными». О номерном отделении в знаменитых московских Сандунах:

«Вера Ивановна Фирсанова (владелица Сандуновских бань) делала вид, что ей неведомо, во что превратилось её номерное отделение. Вся Москва знала, а она вот нет. Приедут из Нижнего Новгорода, из Ирбита, Воронежа и сразу скажут: позови, брат, какую-нибудь. Молодец глаза удивлённые сделает: дескать, это кого я позвать должен? Никого мы здесь не зовём. А как рубль дадут ему, сразу смягчится, первейшим другом сделается: альбом несёт. Альбом с фотографиями в надёжном месте лежал. Там девицы с Рахмановского, Трубной, Цветного бульвара. Под фотографией – ни имени, ни номера. Всех их молодцы и так помнили. Ткнёт гость пальцем: „вот эту зови“ – молодец знает: Манька Лошадь понравилась. Или Фроська Синяя Лента, Глашка Крокодил, Арина Повитуха… Но как ни знал каждую, а всё-таки книжку из Мясницкой больницы часто спрашивал – здорова ли, а не то беды потом не оберёшься»[235].

Бани подходили для любой проституции, будь то женская или мужская. Но если девицы зачастую были со стороны и для гостей в «нумера» их вызывали, то банщики и молодцы могли помимо своей основной работы здесь же между делом предложить господам ещё и интим. В женском отделении бань подобное не практиковалось в силу всё тех же особенностей воспитания.

Нередкими были случаи, когда мужчины, торгуя своим телом, объединялись в «трудовые» группы, где заработок делился поровну между участниками. Как правило, это были крестьяне, приехавшие из деревень в большой город в поисках работы и продолжавшие жить общиной. Ярким примером стало дело «артели развратников», которое рассматривалось в 1866 году в петербургском суде. В банях Санкт-Петербурга банщики, они же и земляки, сексуально обслуживали тех мужчин, кто «не мыться пришёл». Получали примерно рубль с каждого раза и всё заработанное складывали в общую копилку. «Все получаемые за это деньги клались нами вместе и затем по воскресеньям делились», – показал подсудимый, присовокупив: <…> прописанным в сём показании занимаются, как мне известно, банщики во всех банях в Петербурге»[236].

Мужская проституция в XIX веке расцвела пышным цветом не только среди банщиков, но и среди извозчиков. У вторых не было постоянного помещения, где бы они могли оказать сексуальные услуги. Если в банях сама обстановка с разделением залов на мужские и женские, с «нумерами» для уединения и прочим располагала к ненавязчивому разговору о дополнительном удовольствии за деньги, то извоз – это работа на улице. В пассажирах можно было легко ошибиться и оскорбить их своим предложением, поэтому сами извозчики редко предлагали секс, но все негласно знали, что к ним возможно с этой целью обратиться. Из дневника московского купца 3-й гильдии Петра Медведева (запись от 2 ноября 1861 года):

«После театра всегда ужинаешь у Гурина в Московском, выпьешь до почти зела. Конечно, на чужой счёт. А едешь домой на свои, с некоторого времени завязалась во мне страсть выбирать извозчиков помоложе, с которыми трунишь дорогой, а сам норовишь околесницею воспользоваться взаимной онанию, что почти всегда с помощью полтинника или 30 копеек удаётся, а то были и такие, что за удовольствие так соглашаются. Вот до 5 раз в том месяце»[237].

Публичных мест, которые можно было использовать в интересах случайной половой связи, в городе хватало. Особенно любили общественные туалеты, потому что опять же они делились на мужские и женские, а значит, не составляло труда уединиться с представителем своего пола. Туалеты для гомосексуальных встреч активно посещались что у нас, что в Европе. Нередкими были целые мошеннические схемы:

«Поздно ночью и вечером мошенники шляются вблизи уличных клозетов и едва приблизится какой-нибудь хорошо одетый господин, к тому же немного выпивший, как субъект присоединяется к нему и возбуждённо восклицает: „Милостивый государь, вам придётся раскаяться за такие предложения, я сейчас позову городового“. Тотчас появляется и сообщник первого (якобы свидетель). Господин трусит не на шутку. <…> Он знает, что, если даже сумеет доказать свою невиновность, его имя всё-таки сделается достоянием сплетни, и он окажется запутанным в грязную историю»[238].

Далее преступники вымогали деньги.

Пример взят из книги 1908 года Ганса Освальда «Мужская проституция», где автор описал случай в Берлине. Эта небольшая брошюра и ей подобные на рубеже XIX–XX веков активно переводились с того же немецкого на русский и распространялись в России. Такая литература резко осуждала мужеложство, что соответствовало политике и нашего государства, поэтому частным типографиям её печатать разрешалось. На особо негативных примерах заостряли внимание, ведь всё те же преступные схемы, в частности в общественных туалетах, встречались и у нас.

Само знакомство между мужчинами с целью удовлетворения сексуальных потребностей могло проходить и просто на улице, но нужно же было знать, куда ехать. Например, в Москве легче всего было прийти на Бульварное кольцо, особенно в район Петровского и Рождественского бульваров. Они уже носили определённую развратную репутацию, ведь рядом между улицами Грачёвка (Трубная) и Сретенка с середины XIX века был целый «квартал красных фонарей». Правда, услуги здесь публичные дома официально оказывали «классические», то есть работали девицы (хотя неофициально, конечно, любой каприз за ваши деньги). Но зато на самих бульварах господам тайно можно было познакомиться и с мальчиком, главное – понимать намёки: долгие томные взгляды, улыбки, подмигивания. Конкуренция на Петровском и Рождественском бульварах была большая, всё же нельзя забывать, что встречались клиенты и бисексуальные, а значит, могли воспользоваться предложениями как от мужчин, так и от женщин. Зато Никитский бульвар и площадь Никитские ворота были отличительным местом именно для мужской гомосексуальной проституции.

Кстати, конфликты между проститутками в юбках и панталонах иной раз доходили до кровопролитных боёв. В воспоминаниях журналиста В. П. Бурнашева сохранилась зарисовка из Санкт-Петербурга:

«Расположение к мужеложеству было в Петербурге так развито, что собственно невскопроспектные проститутки начали ощущать страшное к себе пренебрежение, а их хозяйки испытывали дефицит. Вследствие этого девки, гуляя партиями, стали нападать на мальчишек и нередко сильно их били, прогоняя с Невского, что не мешало, однако, мальчишкам образовывать свои банды, и тогда на Невском происходили битвы этих гвельфов и гибеллинов[239], доходившие иногда до порядочного кровопролития. Я имел случай через г-на Супонева, бывшего начальника отделения канцелярии Трепова, прочесть дело о петербургском разврате, чрез что я и знаю эти подробности и многие другие. Из дела этого можно было усмотреть, между прочим, что в боях этих победа большею частью была на стороне юбошниц, а не панталонщиков, из которых некоторые подвергались страшным истязаниям. Так, одному парикмахерскому ученику от француза Флаже, 16 лет, юноше замечательного изящества, было à la lettre[240]совсем оторвано девками одно ухо»[241].

В Северной столице за однополой любовью ехали на Невский проспект к Пассажу, к Знаменской площади и Аничкову мосту, к цирку Чинизелли (Большой Санкт-Петербургский государственный цирк), прогуливались близ общественных туалетов Зоологического сада. Там так называемые «тётки» (гомосексуалисты) присматривали молоденьких подмастерьев, гимназистов, студентов, кадетов и юнкеров, которые часто соглашались подзаработать на карманные расходы. Здесь можно было встретить и вполне уважаемых господ, представителей интеллигенции, а значит, получить от них хорошие деньги. Неудивительно, что в таких местах начинают орудовать мошенники. Сохранились воспоминания юриста А. Ф. Кони «На жизненном пути», где он рассказывает о Михайловской банде, орудовавшей в Санкт-Петербурге в 1870-х годах. Сообщники Михайлова притворялись нищими и просили милостыню у проходящих через Пассаж мужчин. На их уловку попался и столичный почётный мировой судья:

«…при проходе через Пассаж он был остановлен молодым человеком (Процеком), просившим помощи для умирающей от злой чахотки матери. Они вышли на Итальянскую, и здесь судья дал просителю три рубля.

– Что это? – спросил тот нахально и вызывающе меняя тон. – Разве мне три рубля следует? Ах ты, старый пёс! Такие гадости предлагаешь, да тремя рублями думаешь отделаться! Пятьдесят! И сию же минуту!

– Что? Да вы с ума сошли!

– А! ты так… эй!

И с противоположного тротуара явился другой молодой человек.

– Ты слышал, что этот старый чёрт предлагал?

– Да! конечно…»[242]

Это было сделано с единственной целью чтобы попавший в неловкую ситуацию господин, не желающий портить свою репутацию, заплатил, лишь бы юноша замолчал. История для мошенников закончилась неудачно. Они для пущей убедительности позвали городового, который попросил судью проследовать в участок. По дороге сообщники продолжали вымогать деньги, обещая отозвать свою жалобу, но их жертва на уловки не поддалась, и им пришлось скрыться.

Если все обо всём знали, как же тогда исполнялся закон, ведь за гомосексуализм должна была следовать ссылка в Сибирь? Известный советский и российский социолог и сексолог Игорь Кон в своей работе «Сексуальная культура в России» отметил, что хоть полиция и устраивала облавы, знатные люди в них попадали редко. Он приводит в качестве примера статистику за 1874–1904 годы: «в содомии были обвинены 1066 мужчин и женщин, из которых 440 были осуждены. Чаще всего это были лица свободных профессий, слуги и ремесленники. Представители высших классов составляли только 5 % этого числа. Особенно редко попадались под суд государственные чиновники»[243].

Шум с обличением в педерастии кого-то из знатных господ затевался с единственной целью – отомстить и выставить человека в неприглядном свете. В других случаях однополые связи и потакание мужской проституции среди высшего общества игнорировались. Игорь Кон приводит пример князя Владимира Мещерского, видного деятеля рубежа XIX–XX веков, издателя газеты «Гражданин», который открыто раздавал высокие посты своим фаворитам. В 1887 году его застали с молоденьким трубачом, и сам обер-прокурор Священного синода Константин Петрович Победоносцев хлопотал о наказании для Мещерского. Но благодаря дружбе с Александром III дело князя замяли. Да и при Николае II подобные доносы на него не имели суровых последствий[244].

Глаза закрывались и на однополые «вечеринки», приобретавшие подчас масштаб целых балов. Мода на многолюдные гомосексуальные приёмы пришла в Россию из Германии. В Берлине в 1880–1890-х годах устройство бальных вечеров уранитов[245]стало доходным бизнесом, ведь гости платили хорошие деньги за возможность посещения. Забавно, но почти всегда там присутствовали агенты тайной полиции. Они следили за порядком на подобных мероприятиях, но арестов за педерастию и мужскую проституцию не производили, хотя на бумаге немецкий закон в этом отношении был всё так же строг. Зачастую балы провозглашались костюмированными маскарадами, и часть мужчин приходили в женских туалетах и при макияже, что позволяло разбиваться публике на пары и вальсировать будто с женщинами. В одном из таких балов, случившемся после Рождества, число участников достигло 800 человек[246]. В России масштабы были скромнее, но имели всё те же атрибуты: роскошный ужин с угощениями и вином, танцы в женских и мужских костюмах, а в финале оргия или уединение с выбранным партнёром.

Игры с переодеванием в дамские наряды не всегда подразумевали сексуальный подтекст. Они подчас носили и просто эпатажный характер, став развлечением золотой молодёжи дореволюционной России. Скандально известный князь Феликс Юсупов в своих воспоминаниях много говорил о проделках юности, как он перевоплощался в женщину и в таком виде посещал публичные места. Яркий случай произошёл в Париже, где он вместе со своим братом пришёл в театр, изображая пару: Феликс – в женском платье, а Николай – в домино. В антракте оказалось, что «даму» заприметил король Эдуард VII, пославший узнать, как зовут прелестную спутницу Николая. Как потом признавался князь Юсупов: «Честно говоря, мне это было приятно. Такая победа льстила самолюбию»[247].

Внимание мужчин, когда князь находился в дамском образе, ему нравилось, но это не доказывало гомосексуальных наклонностей. Его ориентация – до сих пор предмет обсуждений и слухов, а сам он писал:

«Часто говорили, что я не люблю женщин. Неправда. Люблю, когда есть за что. Иные значили для меня очень много, не говоря уж о подруге, составившей моё счастье. Но должен признаться, знакомые дамы редко соответствовали моему идеалу. Чаще очаровывали – и разочаровывали. По-моему, мужчины честней и бескорыстней женщин.

Меня всегда возмущала несправедливость человеческая к тем, кто любит иначе. Можно порицать однополую любовь, но не самих любящих. Нормальные отношения противны природе их. Виноваты ли они в том, что созданы так?»[248]

Вечера мужских встреч в начале XX века постепенно стали носить интеллектуальный характер, когда господа собирались не ради утех, а с целью послушать музыку или стихи, воспевавшие однополую любовь. Среди поэтов Серебряного века ярким представителем гомосексуального сообщества был Михаил Кузмин. Его гомоэротическая повесть «Крылья» – одно из самых известных произведений русской литературы на данную тему. Вплоть до 1928 года, когда состоялось его последнее публичное выступление в Ленинграде, он собирал залы неравнодушных к своему творчеству людей, и большинство из них были мужчины нетрадиционной ориентации. Они несли цветы и влюблёнными глазами смотрели на того, кто знает об их душевных терзаниях не понаслышке.

Внутри литературного сообщества, как и в целом в стране, мнения относительно педерастии делились на диаметрально противоположные. Если одни романтизировали однополую любовь, то другие отзывались о ней негативно. В рецензиях всё на ту же повесть Кузмина «Крылья» звучали очень резкие высказывания, которые отражали не столько критику самого произведения, сколько общественную неприязнь к мужеложству как к явлению: «Конечно, публике нет дела до того, любит ли г. Кузмин мальчиков из бани или нет, но автор так сладострастно смакует содомское действие, что „смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно“ <…> и роль критики сводится к этому: проповедников половых извращений вспрыскивать холодной водой сарказма» (поэт и театральный критик Лев Маркович Василевский, 1907 год).

Общественное мнение в дореволюционной России относительно гомосексуализма действительно без полумер делилось на два противоборствующих лагеря. Осуждение однополой любви среди людей традиционной ориентации сильно перевешивало толерантное к ней отношение. Влечение к представителям собственного пола рассматривалось в рамках судебной медицины и психиатрии как «противоестественное» человеку явление.

На Руси о сифилисе впервые заговорили в конце XV века. В 1499 году Иван III поручил боярину Ивану Мамонову разведать, «не приезжал ли кто из Смоленска с болезнью, в которой тело покрывается болячками и которую называют „французскою“»[249]. С тех пор случаи заражения начали фиксировать, изучать симптомы и возможные методы лечения. И вот уже шёл конец XIX века, а в Российской Империи сифилис всё ещё продолжали по привычке называть «французской заразой», хотя жестокая статистика с показателями заболеваемости говорила о том, что наша страна догнала и перегнала «вырождавшуюся» Францию. В 1897 году в Европейской части России на 1000 жителей приходился 21 сифилитик и 10 венериков, при этом существовали уезды, где на каждые 12 человек был 1, заражённый сифилисом. Чтобы оценить масштаб бедствия, стоит указать общие цифры: из ~120 миллионов российского населения за врачебной помощью в связи с венерическими инфекциями ежегодно обращались ~4,3 миллиона человек. В Германии на тот момент уже давно самую тяжёлую степень сифилиса прозвали «русской»[250]. И в этих удручающих цифрах всё чаще винили систему регламентации проституции. Казалось бы, в чём подвох? Есть контролирующий орган, есть поднадзорные проститутки и действующие в относительно легальном поле публичные дома, есть понимание кому и с какой регулярностью проводить врачебные осмотры. Разве это не лучше, чем тайный разврат без проверок и лечения? Ожидания, к сожалению, с реальностью не совпали. Дома терпимости создавали лишь иллюзию безопасности в плане здоровья, на деле же именно в них скапливался главный очаг сифилиса:

Само существование системы регламентации проституции считывалось простыми обывателями как негласное разрешение от государства на «пользование проституткой». В обществе начали открыто говорить, что обращение к ней закрывает естественные физиологические потребности мужчины. Женщина в данном контексте воспринималась не как человек, а как способ сексуального удовлетворения. Молодых людей уже не столько прельщали девушки из прислуги в родительском доме, сколько выезд с компанией приятелей в дом терпимости – его посещение считалось неким негласным аттестатом зрелости. Чем больше денег было у парня в кармане, тем статуснее выбиралось заведение с надеждой, что именно там предоставят самый добротный, здоровый «товар». Тем временем, по данным доктора Попова, на момент 1897 года 50 % русской интеллигенции страдали от сифилиса[252]. Сложно назвать этот процент точным. Аристократия редко попадала в статистику, так как обеспеченное положение позволяло её представителям лечиться не в государственных больницах, а у врачей на дому, чтобы публично не выдавать свой любострастный недуг. Здесь важно подчеркнуть не столько цифру, сколько в целом обратить внимание, что заболеваемость даже среди посетителей самых лучших борделей была действительно высокой. Связано это было в том числе с образовавшейся модой и возросшим спросом на поднадзорную проституцию. Господа всё чаще, всё регулярнее обращались к ней с мыслью, что они защищены от венерических болезней врачебно-полицейским контролем.

Однако и дорогой публичный дом, где тщательно следили за гигиеной и врач систематически проводил осмотры, не мог дать никаких гарантий. Медики писали о том, что обнаружить заражение удавалось в лучшем случае через 15–17 дней после совокупления, в худшем – лишь через 3–4 недели, а в среднем – через 21 день[253]. Всё это время даже самая ответственная проститутка продолжала работать, не зная о своём тайно развивающемся недуге. Что уж говорить о тех, кто за здоровьем не следил. Журнал «Отечественные записки» в 1869 году опубликовал шокирующие данные, по которым одна больная публичная женщина в среднем в 1861 году заражала троих мужчин, в 1862 – более четырёх, в 1863 – почти пять, в 1864 – почти семь, в 1865 – более восьми. Историк А. А. Ильюхов считает, что это ещё заниженные показатели![254]И даже если у проститутки на ранней стадии выявили первые признаки болезни, отправили её в больницу и предоставили необходимое лечение, она всё равно при выписке была носителем инфекции:

– Вот и ошибся наш доктор: он говорил, что мне вредно купанье, – а не будь его, Поль не сделал бы мне вчера предложения.

Журнал «Шут». 1892 год, № 29

«Поступив в больницу, она там лечится с месяц времени, недель 6, а затем водворяется вновь на прежнее место, не вполне излеченная. Таков характер болезни, протекающей медленно: у неё нет только явных признаков специфического страдания, но железы ещё увеличены, и на коже и на слизистых оболочках существуют слабо выраженные болезненные явления. Такая, выписанная по отметке здоровая, нередко через несколько же дней возвращается в больницу с появившимися папулами. Это показывает, до какой степени знания наши этой болезни недостаточны, по отношению к её скрытому характеру. <…> Малейшая ссадина, очень нередкая при соитии, высвобождает её поверхностно скрытую болезнь, но даже и без того, само по себе, слизь её влагалища заразительна. При выписке она отмечается на билете здоровою, то есть годною для безвредного с ней общения, и жертвами такой отметки весьма часто становятся имеющие с ней связь. Посетители, не знающие сущности этого дела, видят в осмотре гарантию безопасности, и потому некоторые мужчины приходят в публичный дом в самый день осмотра, часто в субботний день после осмотра и бани»[255].

Господа, не чуравшиеся регулярных сомнительных связей, иной раз доходили до совершенно диких способов проверки, больны они или нет. Эти способы ещё раз подчёркивали потребительское отношение к той женщине, которая была ниже по социальному статусу.

«Некий молодой человек из числа пациентов, страшась заразить свою невесту тлетворным ядом, приобретённым им во время своих физиологических экскурсий, предусмотрительно и мудро обратился прежде всего к горничной своих родителей, но убедившись на этой простой девушке, отправленной вскоре после своего „падения“ в Калинкинскую больницу, что его поцелуи ещё пагубны, он благоразумно отложил свою свадьбу ещё на два года.

Доктор рассказал мне вышеупомянутую историю между прочим, перенеся весь центр тяжести на то обстоятельство, что со времени заражения молодого человека прошло уже два года усиленного лечения.

Можно представить себе, сколько „публичных“ и обыкновенных, мы сказали бы „частных“, женщин успел заразить за это время наш предусмотрительный герой, благоразумие которого так хвалил доктор. Да ещё бы не хвалить! Ведь невеста молодого человека принадлежала, разумеется, к одной с ним человеческой породе, тогда как грубая служанка в качестве вьючного животного годилась, очевидно, для всяких опытов и экспериментов»[256].

Домашняя прислуга часто оказывалась сифилизованной и составляла большой процент среди больных. Для примера в 1881 году в Москве в больницах было зарегистрировано 3329 заражённых сифилисом, 988 из которых (то есть аж 29,7 %) были в услужении[257]. На Нижегородской ярмарке ~50 % проституток – женщины, работавшие прислугой и приехавшие за сезонными «быстрыми» деньгами. По окончании сезона они возвращались к прежним занятиям[258]. В 1886 году по Высочайшему повелению был издан закон, по которому лица, поступающие в наём, обязаны были сообщить о своих заразительных болезнях нанимателю. Он, в свою очередь, мог обговорить условие их регулярного медицинского освидетельствования. Но, к сожалению, все эти формальности упускались из виду, и людей брали в дом по старинке: по доверию, по знакомству или на глазок, когда хозяин, не будучи медиком, сам оценивал, здоровый человек перед ним стоит или нет. А потом происходило следующее:

– Куда ж я теперь, барин, с животом-то?!..

– Перестань реветь, дура: у меня живот не твоему чета, – и то я не тужу об этом.

Рис. В. Денисов. Журнал «Будильник». 1912 год, № 51

«Домашняя прислуга, попадая в какой-либо дом, часто вызывает типичную домовую эпидемию сифилиса. Как пример представим случай доктора Порай-Кошица, наблюдавшего, как горничная, находившаяся в одном семействе и страдавшая сифилисом, заразила грудного ребёнка своих хозяев, подкармливая его из своего рта. Ребёнок заразил мать, повредив ей случайно сосок. Старший сын и младшая дочь заразились, по всей вероятности, от матери или горничной; заражение у них произошло через рот, на что указывает преимущественное поражение шейных лимфатических желёз. Наконец, от горничной же заразился дворник; первичная язва была у него на нижней губе рта»[259].

Больной медлил с лечением, думая, что не представляет опасности для домочадцев, если будет воздерживаться от половых сношений. При этом он забывал, сознательно игнорировал или просто не знал, что сифилис распространяется в том числе через кровь, слюну и грудное молоко. Последнее несло огромную угрозу для ещё совсем невинных младенцев, которые заражались от нанятых родителями кормилиц. К примеру, в 1895 году для решения проблемы утвердили постановление: каждая кормилица была обязана иметь медицинское свидетельство о том, что она здорова. В свою очередь конторы, занимавшиеся их наймом, должны были тщательно за этим следить[260]. Риск передачи инфекции работал и в обратную сторону – от ребёнка к кормилице, так как при кормлении грудью сосок мог повредиться, и со слюной больного младенца яд попадал в кровь женщины. Поэтому она тоже имела право запросить справку о его здоровье[261].

– Перестань, Олечка, поди поцелуй гувернантку и попроси у ней прощенья.

– Только, мамочка, я её целовать не буду: она дерётся.

Вчера папа попробовал её поцеловать, а она ему пощёчину дала.

Журнал «Шут». 1892 год, № 20

Для детей, получивших при рождении сифилис от матери, болезнь оказывалась губительной, и большинство из них умирали в первые годы жизни. Случалось и так, что в раннем возрасте зараза не давала себя обнаружить, при этом её носитель был опасен для окружающих:

«Здесь мы укажем ещё на один источник распространения сифилиса в некоторых селениях России, который ускользает от общего внимания. Мы полагаем, что болезнь эта заносится в сёла ничем не повинными малютками, отдаваемыми на воспитание из воспитательных домов. Весьма естественно, что рождённый от матери, заражённой сифилисом, и принесённый в воспитательный дом ребёнок, организм которого ещё в утробе матери насквозь пропитался сифилисом, но тем не менее не показывающий по наружному виду присутствия в нём этой страшной болезни, при отдаче его в деревню, где болезнь проявляется потом у него в известных своих припадках, заражает свою кормилицу. Кормилица передаёт заразу мужу или любовнику, а часто и сверстникам малютки, питаемым ею же, затем заражается всё семейство, а далее болезнь переносится в другую семью, третью, и идёт свободно по целому селению. В отчёте Виленского госпиталя св. Иакова за 1869 год говорится, что в числе пользованных от сифилиса женщин было много беременных, и что родившиеся от них младенцы первоначально не оказывали никаких признаков врождённой болезни. Само собою разумеется, что затаённая в детском организме зараза потом развивалась в этих малютках своим последовательным порядком»[262].

Бытовое заражение могло произойти и через посуду, полотенца, средства личной гигиены, которые иной раз оказывались общими. Особенно распространено это было среди людей, скученно живших в стеснённой обстановке: среди жителей ночлежек и общежитий для чернорабочих, фабричных, артельщиков, сезонных рабочих и крестьян, приезжавших в город на заработки. Те, кто работали на фабриках, иногда всё же проходили медицинские осмотры. Владельцы торгово-промышленных предприятий с числом рабочих более 100 человек должны были нанять своего врача, проводившего обследования один раз в месяц. Если число трудящихся было менее 100 человек, их отправляли к полицейскому доктору. Увы, распоряжение носило формальный характер, существовало лишь на бумаге, и редкий хозяин завода или фабрики осуществлял предписание добросовестно, не только ради отчётности[263]. Нанятые чернорабочие, которые подозревали у себя постыдную болезнь, могли сознательно уклоняться от осмотра, чтобы не отправляться на лечение и не терять возможность заработка. Для этого при смене места пребывания и работы они посылали под своим именем в адресную контору другого человека. По паспорту было сложно определить, кто именно пришёл, так как основные приметы вносились в него небрежно и в общих чертах: рот обыкновенный, нос умеренный, подбородок круглый и тому подобное. Обман срабатывал и статистика по заболеваемости, например, в 1853–1868 годах в Петербурге выглядела следующим образом: в этот период общее число осмотров в год колебалось между ~58 000 и 75 000, а больных было найдено от 8 человек до 73[264]. Цифры относительно друг друга несопоставимы и далеки от реальности.

Таким же бытовым способом венерическими инфекциями заражались и в мелких ремесленных мастерских, где как минимум посуда за обедом была общей. Для примера возьмём случай, зафиксированный в 1889 году в московской Мясницкой больнице. Тогда на лечение поступили три девочки 14–15 лет с признаками сифилиса. Из их ответов на вопросы о домашней обстановке выяснилось, что мастерская, где они жили и учились ремеслу, состояла из трёх мастеров, трёх мастериц, трёх учениц (наши больные), горничной и кухарки. Все ели из двух-трёх общих чаш ложками, какие попадались под руку, чай и воду пили также из кружек, которые только что были в употреблении у других. Хозяйка ремесленного заведения сильно перепугалась, что у неё обнаружилось аж трое заражённых, и попыталась отправить девочек сначала родителям. Это была распространённая практика: чтобы не возиться с медицинскими осмотрами и лечением, легче было выслать больных работников подальше в деревню к родственникам. Но у всех троих подростков семьи, как назло для владелицы мастерской, жили в Москве и, заметив недуг своих детей, обратились в больницу. Тогда хозяйка решила показать ответственное отношение к проблеме и попросила главного доктора Мясницкой больницы А. И. Поспелова прислать к ней врача для осмотра всех остальных. После медицинского освидетельствования была найдена мастерица, которая заболела сифилисом три года назад, лечилась в больнице, выписалась из неё и продолжительное время никаких признаков инфекции у себя не находила. За это время у неё случился один выкидыш, и ещё один ребёнок умер в младенчестве, что намекало на болезнь. Последний раз тревожные признаки в своём здоровье она заметила за 10 месяцев до всей этой истории и будто бы обращалась к врачу, прописавшему ей полоскание. С тех пор больной себя не считала[265]. Этот пример ещё и яркая иллюстрация того, как в условиях дореволюционной России и известных на тот момент методов лечения сифилиса (в зависимости от его разновидности) требовались годы на терапию, после которой человек мог оставаться носителем инфекции и быть опасным для окружающих. Данный факт вновь подтверждал и несостоятельность врачебного контроля у проституток. Они находились в больнице в лучшем случае в течение 60–80 дней[266], а потом, якобы излечившись, вновь приступали к своей работе.

– Не правда ли, какое облегчение чувствуешь после ванной?

– О, это уже всегда… Например, когда я задаю головомойку моему старику, то он тоже после этого постоянно чувствует облегчение… своего бумажника…

Журнал «Шут». 1892 год, № 28

Что касается артельщиков, собираясь в огромные группы, подчас состоявшие из лиц обоего пола, они могли работать в городе или выезжать в отдалённые от своего места жительства губернии на заработки (например, на рыбные промыслы), работали на протяжении сезона и вели какой-никакой временный совместный быт. Сифилис гулял от одного человека к другому. Если в Санкт-Петербурге и в Москве имелись свои больницы, специализирующиеся на лечении венерических инфекций, то в провинции встретить узкопрофильного врача было удачей. И даже при наличии такового регулярные осмотры практически не проводились. Добровольно простой народ за помощью обращался редко, не подозревая, насколько эти болезни опасны. Сезон заканчивался, артельщики возвращались к семьям, привозя домой «улов». И чем чаще рабочие меняли места своего пребывания, тем быстрее происходила сифилизация населения. Отсюда и «подвижные» профессии были главными распространителями заразы в деревнях и селениях, куда современные на тот момент методы лечения практически не доходили. Люди обращались к знахарям, которые в вопросе сифилиса приносили больше вреда, нежели пользы, и в бедственном положении могли оказаться целые населённые пункты – в Бугульминском уезде Самарской губернии деревня Курносовка была названа по сифилису[267].

«Однако рабочие не только заносят сифилис из городов в деревню, но, наоборот, являясь из сильно заражённых местностей, заносят иногда сифилис в такие места, где он слабо распространён. Это имеет место, например, на юге России, куда ежегодно летом, для полевых работ, стекается масса рабочего люда из средних губерний, более заражённых, чем южные. Различные кустари, офени[268], коновалы[269], приказчики, прасолы[270], мелкие торговцы, странствующие деревенские учителя и проч., странствуя по деревням и проникая в крестьянские семьи, заносят иногда сифилис, что наблюдалось неоднократно. Не раз было указано, что пастухи во многих губерниях (Курской, Московской, Новгородской и пр.) по очереди, в каждой семье их деревни, обедают известное число раз, соответственно количеству пасомого скота и при этом, путём совместного употребления посуды, заражают сифилисом».[271]

К подвижным профессиям относились и военные. Нижние воинские чины, которые располагались в городах, пригородах и деревнях на зимовых квартирах, по закону должны были проходить медицинские осмотры. Но на деле же собрать в одном месте батальон, квартировавшийся и растянувшийся на целый уезд, зимой было трудно. Врачи, занятые в лазаретах, возможности разъезжать по ротам не имели[272]. Так обязательные освидетельствования становились необязательными, а сифилис продолжал кочевать. Чтобы уберечь армию, врачебно-полицейский комитет пробовал даже организовать проституцию по талонам, что успеха в итоге не принесло:

«Постоянно увеличивавшееся число больных венерическими болезнями чинов военного ведомства не могло не остановить на себе внимание врачебно-полицейского комитета. <…> Производились усиленные сборы бродячих женщин и введены в домах терпимости низшего разбора особые билеты, наподобие контрамарок, с обозначением на них заведения и нумера женщины, под которым она записана в списках комитета. Билеты эти выдавались каждому посетителю заведения, если он оставался с женщиной, и в особенности это было обязательно среди солдат. Цель введения этих билетов была та, чтобы при заражении каждого лица, а тем более солдата, комитет мог, не теряя времени на отыскание сообщившей заразу женщины, немедленно помещать её в больницу»[273].

Способы борьбы с распространением венерических инфекций среди военных были предложены и куда более оригинальные. Сторонники регламентации проституции в 1880–1890-х обсуждали идею создания специальных полковых домов терпимости, куда для солдат подбирались бы здоровые девушки с даровым пользованием – по бесплатным билетам 2 раза в месяц. По мнению профессора В. М. Тарновского, для таких притонов находили бы «проституток молодых, из деревень прибывающих солдатских жён, вдов и т. п., ещё не заражённых сифилисом». Ревельская комиссия врачей в качестве аргумента ссылалась на то, что ранее в 1880–1881 годах подобная мысль была приведена в исполнение генералом Скобелевым в Ахал-Текинской экспедиции[274]. Защитники прав женщин быстро отреагировали на подобные высказывания, назвав их «лжемудрствованием»:

«Во-первых, кто будет заведовать этим подбором, неужели военные чины, заведующие хозяйством в войсках?! А во-вторых, жёны деревенских жителей, не тронутые ещё ни болезнью, ни развратом, обрекаются на распутную жизнь, в сожительстве с сифилизованными проститутками, и отдаются на ежедневное употребление десяткам солдат! Какое право имеем мы предполагать, что деревенские женщины простого звания не заслуживают лучшей доли? Всякая из них не имеет ли полного права сказать нам, врачам и профессорам: „Неужели всё благо народа, духовное и телесное, состоит в том, чтобы в войсках не было сифилиса? Дай бог, чтобы все люди были здоровы, но если вы так озабочены сохранением здоровья войск, то отчего же предлагаете вы нас, а не своих жён и дочерей?!“ И на этот живой упрёк простой крестьянской женщины, хотя бы и не высказанный ею, но смутно чувствуемый, мы не имели бы ничего возразить»[275].

Если фабричные рабочие и военные подвергались хоть каким-то медицинским обследованиям, то остальное мужское население страны оставалось не охваченным. Несмотря на то что уважаемые врачи подчёркивали: «каждая проститутка в течение первых трёх лет своего ремесла непременно заболевает сифилисом» (доктор Э. Ф. Шперк) и «заражается исключительно от мужчин и, раз заболев, она при слабости надзора уже широко распространяет» болезнь (доктор А. Г. Ге)[276], тем не менее дискуссии о важности санитарного освидетельствования обоих полов оставались на уровне разговоров. Вся ответственность за венерические инфекции ложилась на хрупкие женские плечи, которым приходилось терпеть процедуру медицинского осмотра, не всегда приятную с точки зрения человеческого отношения. В помещении при посещении врача могли оказаться совершенно посторонние люди или представители нижних чинов полиции, чьё присутствие доставляло дискомфорт даже тем девушкам, кто, казалось бы, не раз раздевался перед незнакомцами. Исследователи вопроса проституции отмечали, что проститутки не были лишены чувства стыда. Особенно тяжёлыми для них были первые приёмы у доктора, и лишь впоследствии, уже после долгих повторений, вырабатывалось некое равнодушие, а вино дополнительно заглушало остаток стыдливости. Хуже остальных чувствовали себя женщины, которые к разврату отношения не имели, но, будучи пойманными на улице и арестованными по одному лишь подозрению, осматривались насильственно: «окружённые агентами полиции, они не оказывают сопротивления, но протестуют, плачут, умоляют отпустить их или впадают в истерику»[277].

– Разденьтесь, сударыня.

– О, благодарю вас, доктор!.. Вы первый предложили мне это.

Журнал «Будильник». 1911 год, № 27

Если одни представители полиции могли переусердствовать с привлечением подозреваемых к медицинскому освидетельствованию, то другие, наоборот, пользовались своим служебным положением и за определённое вознаграждение смотрели на укрывательство заражённых сквозь пальцы. Более того, некоторые из них были совладельцами домов терпимости. На весь Кронштадт в своё время прославилось заведение мадам Рачковской, которое среди местных было известно как «головачёвское», потому что на самом деле принадлежало полицмейстеру Головачёву. В нём больные проститутки оставались при исполнении своих обязанностей даже тогда, когда сами обращались за помощью к врачу. Некую Балибину отправили в больницу только при совсем уж явных признаках болезни[278].

То, насколько бережно по отношению к публичной женщине проходил осмотр, зависело в том числе от личности самого доктора:

«Врач со своим нередко единственным зеркалом и бессменным наконечником шпринцовки, а может быть с двумя, тремя зеркалами и немногими наконечниками, осматривает десятки сомнительных женщин, между которыми есть и здоровые. Разве это производится с такой безупречной осторожностью, тщательным омовением и дезинфекцией? Понятие о чистоте не только у простых людей, но даже у врачей весьма различно. <…> сколько шпателей, недостаточно обмытых, вкладываются в здоровые рты после заразных больных! Многие врачи не обмывают вовсе термометров, вынимаемых из подмышечных впадин больных даже прилипчивыми болезнями. Мокрое полотенце, подаваемое фельдшером, и по сие время считается у большинства врачей, вседезинфицирующим. Так что же будем мы говорить о маточных зеркалах, – ими, несомненно, и нередко заражаются здоровые!»[279]

Небрежный подход к своим обязанностям у отдельных врачей давал повод противникам регламентации проституции сделать вывод, что регулярные осмотры не только не полезны, они – вредны, ведь являются одним из источников распространения венерических инфекций. Халатность проистекала в том числе из плохих условий, в которых докторам приходилось работать, и из недостаточного количества медицинского персонала. К примеру, в 1892 году объём поднадзорной проституции в Санкт-Петербурге был настолько велик, что на осмотр каждой проститутки уделялось в среднем по 1–2 минуты, а в особо загруженные дни в смотровую приходило до 300 женщин![280] Врачи с таким потоком пациентов становились ремесленниками. В провинциальных городах, где функции врачебно-полицейского комитета были возложены на местные власти и должным образом не выполнялись, освидетельствование публичных женщин часто ложилось на плечи городового доктора, у которого была масса других обязательств. Патрулирование домов терпимости было лишь его дополнительной работой: он за неё не получал вознаграждения, при этом по циркуляру обязан был её выполнять[281]. Ситуацию усугубляло ещё и отсутствие необходимых инструментов и даже кабинета. В той же Туле 40 лет (в 1858–1898 годах) смотровой пункт для представительниц древнейшей профессии находился в полицейской арестантской камере[282], а в Сызрани в начале XX века – в покойницкой при полицейском участке![283]

«Определённых помещений для осмотров одиночек нет, осмотры производятся где попало: на квартире врача (Иркутск, Одесса), в полицейских управлениях или полицейских частях, при больницах и даже при врачебном отделении (Смоленск); никаких особых средств для этого не ассигнуется нигде, вследствие чего не только не на что приспособить помещение, обставить его как следует и снабдить необходимыми инструментами, но даже на канцелярские расходы городовые врачи ничего не получают; расходы на извозчиков по посещению врачами домов терпимости несут на себе содержательницы этих домов. Какая же регистрация может быть при этих условиях? Ввиду этого составитель отчёта по Медицинскому департаменту за 1890 год говорит, что „без содействия общественных управлений врачебно-полицейский надзор встречает немало затруднений, например, по неимению особо отведённых помещений для производства осмотров проституток“»[284].

Дама-патронесса:

– Вы протестантка или католичка?

Больная:

– Нет, сударыня, я сифилитичка.

Журнал «Будильник». 1911 год, № 26

Конечно, в таких условиях осмотр был посредственным. Ещё более усугубляло положение и то, что не все найденные сифилитики отправлялись в больницу. В Санкт-Петербурге и в Москве врачебные предписания старались чётко выполнять, при обнаружении признаков заражения больных сразу же посылали лечиться. Но вот, к примеру, далёкий от центра Архангельск такой слаженной работой похвастаться уже не мог. Статистика за 1889 год говорила о том, что там среди 104 проституток оказалось 30 с сифилисом. Из них до лечебницы дошли 28 «с травматическими повреждениями половых органов», то есть даже не с конкретным указанием на инфекцию. На следующий год из 79 одиночек осмотрено было 75, из которых сифилиток обнаружено 28, а в больницу не отправлено ни одной! При этом Архангельск – портовый город с высоким спросом на проституцию[285].

Помимо равнодушия со стороны полицейских, врачей-ремесленников и плохих условий осмотра, проституток пугало ещё и отсутствие заработка во время продолжительного (60–80 дней) пребывания в больнице. Обнаружив у себя подозрительные покраснения, сыпь или папулы, они пытались всячески избежать лечения. Чаще всего это удавалось одиночкам – им легче было поменять место жительства. Те же, кто были постоянными обитательницами домов терпимости, уповали на содержательницу. От того, в каких отношениях она была с местными городскими властями или насколько дорожила репутацией своего заведения, зависела их дальнейшая судьба. Девушки с замиранием сердца ждали в своих санитарных книжках штампа «здорова». В противном случае при добросовестной хозяйке (насколько, конечно, владелиц развратных домов вообще можно назвать добросовестными) они отправлялись в лечебницу. По закону их нахождение там оплачивали содержательницы, на практике же лечение публичной женщины становилось её долгом, который в дальнейшем нужно было отработать:

«Проститутки вообще крайне неохотно идут в больницы, так как больничное пребывание для ртутного лечения[286]– обыкновенно продолжительное, а потому для проституток через это возникают весьма затруднительные последствия – задолжание хозяйке за квартиру и нередко потеря своих постоянных посетителей. Отсюда обычное явление то, что проститутки всячески избегают больничного лечения и, предвидя его, будучи больными, не являются на осмотры»[287].

Примечательно, что на рубеже XIX–XX веков часть исследователей заговорила о том, что сифилиток гораздо больше в публичных домах, нежели среди одиночек и даже тайных. Что касается последних, сложно ответить на вопрос, действительно ли это было так, ведь городская полиция банально не знала количества «нелегально» промышлявших развратом и свободно разгуливающих с сифилисом и могла строить статистику лишь на основании числа пойманных. Цифры были примерными и реальную картину не отражали: например, в Москве 1890-х годов зарегистрированной проституции числилось 1200–1500 человек, тогда как в тайной подозревалось до 30 000[288]. Часто нелегалок несколько раз ловили, осматривали и отпускали до следующей случайной поимки:

«Не менее любопытны данные о задержанные по подозрению в тайной проституции. Казалось бы, что если одна и та же женщина попадается два-три раза в одном и том же, то из разряда подозреваемых её можно бы перечислить в разряд поднадзорных. На деле это не везде так. В той же Пензенской губ., например, в 1889 году 8 по подозрению свидетельствуются 139 раз, а в следующем году 7 таковых – уже 260 раз, то есть, значит, каждую из них задерживали и осматривали 37 раз в течение года»[289].

Если всё же у проститутки обнаружили сифилис, то последней точкой позора перед отправкой её в лечебницу было шествие через весь город. В Санкт-Петербурге партия больных одиночек шла пешком в сопровождении полиции до Калинкинской больницы под жестокие насмешки прохожих. С извозчиками отправляли только совсем слабых, тех, кто был не в состоянии передвигаться самостоятельно[290].

В какие же условия они в итоге попадали? Пример Одессы 1897 года:

«Случайно заболевшие честные женщины вынуждены лежать среди проституток. В таком положении были, например, одна учительница и одна вдова врача. Мало того, между проститутками лежат и дети. Отделение постоянно переполнено. Операции и осмотр приходилось производить перед окнами, перед которыми собиралась толпа зрителей. Восемнадцать больных с застарелыми формами сифилиса валялись в подвальном этаже в собственных извержениях. Для промывания язв служила столовая посуда или плевательные ящики. Все требования и просьбы врачей не вели ни к чему. Ни на одной койке нет одеяла, ни на одной женщине нет халата!»[291]

На одной тесной кровати за неимением достаточного количества мест могло оказаться сразу двое больных. Доктор Введенский в начале 1890-х годов заведовал больницей на Нижегородской ярмарке, которая открывалась лишь в сезон с 15 июля по 8 сентября. Он заметил, что с каждым годом число выявленных сифилитиков росло, и если в 1890 году было обнаружено 33 заражённых, то в 1893 году – уже 149. Куда их всех разместить, если коек всего лишь 71?[292]Случалось, правда, и обратная ситуация, когда по неосторожности городских властей венерологические отделения вдруг начинали пустеть. В 1900 году в Москве было принято постановление об обязательной прописке в полиции лиц, находящихся на лечении в городских больницах. В паспорте ставилась специальная отметка с указанием, где пребывал пациент. Врачи отмечали, что люди отказывались поступать в Мясницкую больницу, которая была известна всем как специализирующаяся на сифилисе. Никто не хотел в своих документах писать, что он там лечился. И если раньше в медицинских учреждениях Москвы ощущался недостаток мест, то в феврале 1902 года по городу было уже 199 «пустующих кроватей» для заражённых половыми болезнями. Кроме этого, с венерическими инфекциями поступали и в другие лечебницы, где находились те, у кого были простые общие заболевания. Чтобы как-то выделить среди них сифилитиков, всерьёз обсуждалось предложение ставить вместо отметки «на излечении» более точную – «на излечении от сифилиса». В таком случае рабочий класс и прислуга оказались бы в затруднительном положении, потому что с этим штампом в паспорте наниматели вряд ли захотели бы взять их к себе на работу. Когда стало ясно, что ситуация вышла из-под контроля и появилось слишком много скрывающихся от лечения и разносящих дурную болезнь, Московский генерал-губернатор признал возможным освободить пациентов Мясницкой больницы от обязательной прописки в полиции[293].

– Позвольте, дорогая Надежда Сидоровна…

– Ах, доктор, наконец-то вы!.. Ради Бога, приложите что-нибудь к моим губам: они распухли от визитёров…

– Приложить?.. А я так мечтал приложиться!..

Рис. Пьер д’Ора. Журнал «Будильник». 1911 год, № 15

Не лучшими условиями для размещения больных венерическими инфекциями располагал и столичный Санкт-Петербург. Знаменитая Калинкинская больница поначалу в 1860-х годах напоминала тюрьму, нежели место, где люди должны избавляться от страданий:

«Местом унижения для заразившихся проституток являлась Калинкинская больница, где не только лечили, но и применяли дисциплинарные меры, а порой и наказания. И абсолютно естественным являлось грубое обращение с женщинами со стороны как медицинского, так и вспомогательного персонала. <…>

Нередко пациентов подвергали наказаниям: ограничивали в пище, давая одну лишь овсянку, запрещали свидания с родными, надевали смирительную рубашку, а в случае неповиновения заключали в тёмный карцер. Проститутки, направленные в больницу Врачебно-полицейским комитетом и составлявшие основной контингент больных, содержались отдельно от добровольно поступивших пациенток.

Особенно тяжёлые условия пребывания в больнице были во второй половине 1860-х гг. Положение изменилось после того, как старшим врачом больницы в 1870–1890-х гг. работал Э. Ф. Шперк, который коренным образом изменил отношение к женщинам, проходившим лечение, отменил наказания и стимулировал вежливое обращение с больными»[294].

План «Городской женской амбулатории» в Туле, 1898 год

Справедливости ради стоит упомянуть, что стараниями отдельных врачей-энтузиастов в единичных случаях всё же удавалось добиться хорошо оборудованных смотровых пунктов и лечебниц. Одним из образцовых примеров считалась московская «Городская женская амбулатория» на Грачёвке[295]в доме Гирш, которой руководил в 1890-х годах профессор А. И. Поспелов. Её продуманную внутреннюю систему организации кабинетов, обследования, регистрации и сбора данных о пациентах брали за основу и в других городах. В частности, в 1898 году тульский смотровой пункт был полностью оборудован по образцу Москвы. Для него был арендован отдельный дом (забавно, что арендаторы, как только слышали, для каких целей были необходимы помещения, сразу же поднимали цену), выделены средства на специально обученный медицинский персонал, инструменты, расходные материалы. И даже гинекологическое кресло в Тулу было заказано у того же больничного мастера, кто изготавливал подобное для московского отделения[296].

Какая же техника врачебного осмотра проституток считалась образцовой? Пришедшие женщины, оставив верхнее платье в швейцарской, располагались в «ожидательной» комнате. В «раздевальню» они заходили по 8–10 человек, где снимали свою одежду и в одних только сорочках перемещались в смотровую. Сначала их под руководством врача на гинекологическом кресле принимала акушерка. Далее доктор дополнительно осматривал рот, голову, лицо, шею, плечи, грудь, подмышки, спину и руки, после чего ставил отметку в альбом проститутки, соответствующую её состоянию[297].

В Москве она выглядела так: здоровым прикладывали штамп «признаков венерических болезней нет». Если ранее у пациентки был сифилис, но на данный момент он считался вылеченным, надпись в книжке была такая же, но курсивом. При обнаружении венерической инфекции санитарный альбом отбирался (без него она не имела права оставаться в публичном доме) и вручался приёмный билет в Мясницкую больницу[298].

Особое внимание уделялось соблюдению санитарных норм. Несмотря на достаточное количество необходимых инструментов в хорошо оборудованных кабинетах, тем не менее во избежание случайного заражения московская система рекомендовала проституткам приходить со своим маточным зеркалом и шпателем. Второе могла заменить простая чайная ложка. В Москве на маточном зеркале каждой поднадзорной женщины был выбит её номер, по которому она значилась в списках. Они изготавливались фирмой «Разумов и Шиллер», являвшейся основным поставщиком московского смотрового пункта, и приобретались за счёт содержательниц домов терпимости или самостоятельно одиночками[299]. Кроме того, в московской «Городской женской амбулатории» понимали важность доброго отношения к проституткам, ведь от этого зависело, будут ли они укрываться от медицинского освидетельствования. По постановлению Санитарно-исполнительной комиссии, никакие посторонние люди не должны были присутствовать при осмотре. И даже полицейский чиновник, который заведовал делопроизводством врачебно-полицейского комитета, обязан был приходить туда в свободное от приёмов время. Всё то, чего опасались публичные женщины в других городах, как минимум в Москве, а за ней и в Туле, было исправлено и представляло собой образцово-показательную картину:

«…врачебная часть надзора за проститутками поставлена в Москве – без преувеличения можно сказать – образцово; что все части его согласованы там между собою в стройную систему; что каждая малость обдумана в ней с большим вниманием; что через всю постановку этого дела там строго и ясно проведены принципы гуманности и науки и что это – действительно „приличный и научно обставленный“ смотровой пункт! И нужно видеть, с каким сознательным уважением при подобных условиях проститутки относятся там – как к самому врачебному досмотру за ними, так и к почтенным деятелям его!»[300]

Это был редкий удачный пример профессиональной заботы о проститутках и достаточного финансирования смотрового пункта благодаря хлопотам отдельных врачей-энтузиастов. Важным фактором, повлиявшим на столь благоприятные изменения, являлось ещё и разделение врачебных и полицейских полномочий комитета, когда полиция более в осмотры не вмешивалась и занималась своим делом: поимкой тайных проституток и контролем деятельности содержательниц и сутенёров. Об этом подробнее будет сказано в последней главе книги.

К сожалению, в Российской Империи общая картина медицинских освидетельствований проституток и лечения сифилиса в больницах всё же была удручающей. Чтобы не попадать в лечебницы, нужно было либо скрываться, либо не болеть. Второе в случае с публичными женщинами было задачей практически невыполнимой. Как говорил французский венеролог Жюль Жане, «мечта о здоровой проститутке – это утопия»[301]. Все они заражались в первые год-полтора своего пребывания в доме терпимости. Квартирные могли оттянуть неизбежный момент лишь тем, что имели возможность выбирать кого принять, тогда как в заведениях за девушек решала содержательница[302]. Предотвратить распространение сифилиса среди простого населения было ещё сложнее из-за отсутствия регулярных осмотров и привычки людей обращаться к врачу. В качестве профилактики на рубеже XIX–XX веков заговорили о сексуальном просвещении и бережном отношении к своему здоровью. Разговоры велись лишь среди профессионального медицинского сообщества и на практике положительного эффекта не имели – широкая просветительская программа так и не была создана. Кроме того, донести информацию до безграмотной части населения – задача со звёздочкой, которую решить не удалось. Тем же, кто умел читать, попадались сплошь примитивные псевдонаучные брошюрки о сексе. Они скорее возбуждали сексуальный интерес своими чересчур откровенными «постельными» описаниями. Конечно, это интриговало куда больше, и их покупали охотнее, чем научно обоснованную литературу о половом здоровье.

– Это что такое?

– Ах, дружок, у меня заболел зуб, и я пригласила врача.

– Но эти туалеты?

– Друг мой, зуб коренной, его вырвать не так легко!..

Журнал «Будильник». 1911 год, № 41

Публичные дома предоставляли широкий спектр услуг, удовлетворяя самые «экзотичные», а порой и не всегда законные сексуальные фантазии клиентов. То, чего нельзя было получить от благопристойной супруги, легко находилось среди раскрепощённых проституток. Частыми гостями борделей становились совсем молодые люди. Если раньше к юношам посылали своих же «девок» из крепостных или прислуги, то теперь, особенно в городе, они заглядывали к профессионалкам. Те, в свою очередь, показывали мужчинам весь спектр услуг, за которыми к ним можно обратиться, стоит лишь дополнительно заплатить. Конечно, власти не могли не реагировать на чрезмерный интерес граждан к сексуальным утехам и подобным заведениям. Во второй половине XIX века всерьёз встал вопрос о моральном облике страны: с одной стороны, проституцию признали терпимой, с другой – нужно было показать, что её терпят, но не одобряют. Как не одобряли и любые предпочтения в постели, выходящие за рамки нормального.

Что считалось ненормальным? На этот вопрос легко отвечали книги и брошюры, которые касались сексуального просвещения и были в ходу в дореволюционной России. Чаще всего в авторах стояли французские и немецкие фамилии докторов, а литература представляла собой работы якобы с медицинским уклоном, где во всех красках описывались психические и физиологические отклонения человека, связанные с сексуальностью. Темы варьировались от банального проявления страсти до серьёзных расстройств. Стоит отметить, что само государство активно половым воспитанием не занималось, но цензура дозволяла частным типографиям подобную печатную продукцию переводить и распространять. Как правило, она была малого, карманного формата и по своему содержанию должна была соответствовать представлениям о том, как контролировать повышенное сексуальное влечение. Забавно, но эффект вышел прямо противоположный: написанное возбуждало интерес, а не пугало. Рынок заполонили низкосортные эротические брошюры, которые только маскировались под научные исследования, поэтому часть из пропущенных к печати книг в дальнейшем была арестована.

Открытка из коллекции автора

Сразу оговоримся: всё, что в данной главе будет названо словом «болезнь» или отмечено как «ненормальное», – это цитирование и описание литературы рубежа XIX–XX веков. Я не врач, не ставлю диагнозов, не берусь утверждать, что надо лечить, а что нет. Моя задача – в беглом обзоре на примере нескольких старых изданий показать, в каких настроениях сообщалась интимная информация и что не всегда её стоило воспринимать всерьёз.

Первое, с чем сталкиваются молодые люди в подростковом возрасте, – изучение себя и своего тела. Отсюда вытекал следующий недуг:

«Ад ничего искуснее не мог изобрести для истребления рода человеческого в самом его цвете и для стяжания себе большого числа жертв, как внушить слепой и неопытной юности пагубный порок Онанизма, и тем самым нарушить закон природы, зная, что природа ничего не отмщевает столь страшно, как преступление поставленных ею законов»[303].

Это утверждение надворного советника, штаб-лекаря и кавалера В. Серединского. Ещё в 1833 году он издал небольшую брошюру под названием «Краткое описание пагубного порока онании, извлечённое из разных авторов с приобщением ужасных примеров мучительнейших болезней и смерти от сего распутства». Напечатана она была в Университетской типографии, в Казани, и изначально нигде в книжных лавках не распространялась. Чтобы её достать, нужно было обратиться напрямую к издателю. Это хороший пример того, как в первой половине XIX века ещё не было острой необходимости в подобной литературе. Первый спрос появился двумя-тремя десятилетиями позднее, когда зазвучала обсуждаемая нами тема сексуальности.

Так как онанизм, по мнению Серединского и мнению его коллег, на которых он ссылался, в излишестве мог стать причиной аж летального исхода, то и родителям давался совет пристально следить за своими чадами с самого детства, чтобы предотвратить пагубную привычку. Ребёнок должен был отказаться от тяжёлой пищи, в частности от мяса на ночь и «ветры производящих» яств, купаться в холодной воде, активно двигаться на свежем воздухе, спать на тюфяках, а после пробуждения немедленно вставать. Время неженья в постели, тем более под тёплым одеялом, считалось одним из самых опасных в вопросе онании[304]. Также были перечислены 10 признаков онаниста, среди которых: сухие, секущиеся волосы, болезни глаз, боязливость в характере, смущение, головные боли, затруднительное дыхание, давление под ложечкой, слабость с болями в пояснице, щемление в яичках и ослабевающий ум[305]. Бóльшую часть книги занимали примеры из врачебной практики Серединского, где больные были на грани жизни и смерти. Проверить их достоверность не представляется возможным, потому что примеры, описывающие половые болезни, зачастую приводились без имён и начинались похожими словами: «Мальчик, обучающийся в одном учебном заведении…»

Чтобы всё же понять, какие чувства у молодых людей должны были вызывать подобные брошюры и какие цели они преследовали, обратимся к работе А. Дебэ «Гигиена удовольствий сообразно возрасту, темпераменту и времени года». Её перевели с французского и допустили к печати в 1905 году. В главе про онанизм, помимо пунктов о физических недугах, автор писал и о социальном положении человека, уличённого в рукоблудии:

«Он <онанизм> низводит на степень животного, заглушает в нём всё благородное и делает его совершенно бесполезным членом общества <…> Прежде всего надо дать понять молодому существу, что его недостаток скоро будет трудно скрывать от окружающих: что он написан на его лице и в его глазах, что его далеко не будут сожалеть, а, напротив, будут оскорблять. Все будут избегать с ним сближения, при виде его всякий скажет: избегайте этого порочного существа, не оставляйте с ним других детей, потому что он их испортит и заразит. Бегите его и оставьте смерти прибрать свою жертву. И если при этом краска стыда хоть раз брызнет в лицо виновного, то вы успели. С этого времени он навсегда бросит свою привычку»[306].

Открытка из коллекции автора

Для барышень отдельно заостряли внимание на потере красоты и отсутствии ухаживаний со стороны мужчин:

«Можно употребить и другое средство для молодых девушек – это неустанно повторять им, чтобы они были свежи и привлекательны, что все расточали бы им похвалы и они были бы окружены поклонниками; а теперь их вид внушает страх и отвращение. Что все смотрят на них с унизительным сожалением и часто с презрением; что вместо того, чтобы сделаться предметом ласк и поклонения, их избегают, как зачумлённых»[307].

Интересен акцент на аудитории, которой отправлялось данное послание. Автор подчёркивал, что в унизительном пороке онании чаще всего были уличены девушки, поэтому обращался к ним. Издатель же, занимавшийся переводом на русский и печатью, указал непосредственно внутри текста: ситуация с женщинами характерна для Франции, а в России статистика говорит о преобладании онанистов среди мужчин. Статистические данные приложены не были.

В своей книге А. Дебэ несколько раз упоминал, что сам он не против удовольствий и даже одобряет их, если они не переходят в страсть, которая уже является чрезмерной и вредной для разума и физического здоровья. Как правило, подобные книги рубежа XIX–XX века изобиловали именно «страстными» примерами действительно болезненных состояний, связанных с эротоманией, нимфоманией, сатириазом и различными видами фетишей. Это было необходимо для того, чтобы впечатлительная молодёжь отказалась от идеи слишком часто поддаваться сексуальному влечению, посчитав его опасным. Тот же Серединский рекомендовал чтение подобных брошюр, в частности своей, дабы предостеречь подрастающее поколение:

«Юноши, предавшиеся уже сему пагубному пороку <онанизму> по неведению бедственных последствий от оного, пусть прочтут все вышеизложенные болезни, сим распутством причиняемые, и верно таковых уже несколько найдут в самих себе; сопровождаемых отличительными признаками сего порока, и если не отстанут вовсе от ужасного преступления противу Бога и природы, то неминуемо таковых постигнут самые жестокие неизлечимые мучительные болезни, наконец, и сама смерть»[308].

Самая начальная стадия большинства эротических помешательств, по мнению авторов, происходила от повышенного интереса к чтению романов и к театральным постановкам с любовными интригами. Особенно под влияние попадали молоденькие барышни, чаще из высших и средних слоёв населения, которым в силу воспитания и образа жизни близкое общение с противоположным полом редко было доступно. Они были склонны к меланхолии и платонической любви, развивавшихся в одиночестве, когда ум был поглощён любимым человеком. Всё это из лёгкой формы мечтаний о поцелуях и прикосновениях могло в дальнейшем дойти до нимфомании. Об этом писал доктор Жафф-Кофейнон в своей работе «Эротическое помешательство. Эротомания – сатириаз – нимфомания – приапизм – фетишизм», переведённой и напечатанной в России в 1907 году. Именно эту книгу сначала цензура пропустила, а уже через год запретила как развращающую.

Жафф-Кофейнон выделил несколько групп женщин, которые были подвержены чрезмерной половой возбудимости: молодые девушки сангвинического темперамента, с пылким воображением, с болезненными менструациями, сладострастные по природе вдовы, лишившиеся привычного наслаждения, замужние дамы, неудовлетворённые в браке и, наконец, проститутки. Последних мучила нимфомания, если они попадали в тюремное заключение и продолжительно воздерживались от половых контактов[309]. Это было распространённое мнение в XIX – начале XX века, что публичные женщины по своей природе чаще всего психически больны и страдают подобного рода расстройствами. Сразу вспоминается один из персонажей повести Куприна «Яма» – Паша:

«Её партнёрша Паша – очень странная и несчастная девушка. Ей давно бы нужно быть не в доме терпимости, а в психиатрической лечебнице из-за мучительного нервного недуга, заставляющего её исступлённо, с болезненной жадностью отдаваться каждому мужчине, даже самому противному, который бы её ни выбрал. Подруги издеваются над нею и несколько презирают её за этот порок, точно как за какую-то измену корпоративной вражде к мужчинам. Нюра очень похоже передразнивает её вздохи, стоны, выкрики и страстные слова, от которых она никогда не может удержаться в минуты экстаза и которые бывают слышны через две или три перегородки в соседних комнатах. Про Пашу ходит слух, что она вовсе не по нужде и не соблазном или обманом попала в публичный дом, а поступила в него сама, добровольно, следуя своему ужасному ненасытному инстинкту. Но хозяйка дома и обе экономки всячески балуют Пашу и поощряют её безумную слабость, потому что благодаря ей Паша идёт нарасхват и зарабатывает вчетверо, впятеро больше любой из остальных девушек. <…> Паша, пассивная во всём, кроме своего безличного сладострастия, конечно, пошла бы за всяким, кто позвал бы её, но администрация дома зорко оберегает в ней свои интересы. Близкое безумие уже сквозит в её миловидном лице, в её полузакрытых глазах, всегда улыбающихся какой-то хмельной, блаженной, кроткой, застенчивой и непристойной улыбкой, в её томных, размягчённых, мокрых губах, которые она постоянно облизывает, в её коротком тихом смехе – смехе идиотки»[310].

Открытка «Женщина верхом на мужчине»

Несмотря на то что повесть является художественным произведением и её в полной мере нельзя взять за исторический источник, тем не менее она хорошо описывает общие представления о жизни в публичном доме, о проституции, а в данном примере – как выглядела нимфомания в глазах общества и как девушками, одержимыми ею, пользовались содержательницы борделей. По сюжету Паша закончила свои дни в сумасшедшем доме, окончательно впав в слабоумие.

Если женщина вовремя не одумается и не встанет на путь излечения, то болезнь, по мнению доктора Жафф-Кофейнона, сохранится вплоть до преклонного возраста и может дойти до приступов бешенства. На последней и самой тяжёлой стадии её развития больные разрывают одежды, царапают грудь, рвут на себе волосы и, при невозможности удовлетворить свои желания, мастурбируют публично. Среди случаев нимфомании, описанных автором, примечателен один, связанный с дамой, некой г-жой V., старше 70 лет, которая платила мужчинам, чтобы те удовлетворяли её сексуальные потребности. Когда она оказалась в приюте, любовники предпринимали попытки освободить её оттуда, рассказывая о безупречной нравственности старушки и рассчитывая на дальнейшее «выгодное сотрудничество». Вот и один из примеров мужской проституции[311].

Книга «Эротическое помешательство. Эротомания – сатириаз – нимфомания – приапизм – фетишизм» была переведена с французского издания и распространялась под нравоучительным видом. Подробное описание болезненных состояний якобы должно было вызывать чувство неприязни. Однако уже через год после печати её название красовалось в списке «Справочного указателя книг и журналов, арестованных 17 октября 1905 г. по 1 января 1909 г.» (под редакцией инспектора книгопечатания и книжной торговли в г. Москве П. И. Бернова)[312]. Дело в том, что откровенность сочинения граничила с порнографией, а иной раз даже подсказывала читателю всё разнообразие фетишей и сексуальных приспособлений, о которых до прочтения он, возможно, и помыслить не мог. В главе про сатириаз[313]мы видим следующий пример его проявления:

«Некий аббат, приехавший в Париж, встретил на улице публичную женщину, которая увела его к себе и дала ему попробовать конфету, в которой были шпанские мушки[314]. Аббата охватил страшный припадок сатириаза, и всю ночь он предавался самому необузданному coitus’у, до того, что испуганная женщина послала за доктором. Аббат бредил, говорил самые непристойные слова, предавался бесстыдным поступкам, совершенно не заботясь о присутствии врача. Через несколько дней он умер от гангрены ствола»[315].

Обратите внимание, как в одном предложении автор указал и конкретное возбуждающее средство – шпанские мушки, и у кого его можно было найти – у проституток. И хотя действие происходило не в России, а исход был трагическим, тем не менее подсказка, преднамеренно или нет, была дана. Глава о фетишизме была, помимо прочего, проиллюстрирована случаем, когда один из гостей дома терпимости, известный под кличкой «Бархат», одевал в бархатную одежду проституток и удовлетворял свои половые потребности, гладя себе лицо краем бархатного платья (без иного прикосновения между ним и женщиной)[316]. Вновь встретилась мысль, что в борделе исполняли любой каприз, безобидный и не очень. Да и в целом слишком яркие, живые примеры различных «эротических помешательств» (выше я привела лишь самые безобидные), присутствующие в работе Жафф-Кофейнона, заставили цензуру озаботиться её влиянием на читателя, хотя сам автор высказал свою позицию чётко:

– О чём вы задумались, дорогая?

– Так, о разных шалостях…

– Мы всегда, Анна Николаевна, во взглядах сходимся: и я тоже.

Журнал «Шут». 1892 год, № 44

«Пусть не обвиняют литературу, обнажающую гнойники нашего общества. Нравственный, воспитанный юноша или девица с ужасом отвернутся от мерзости такой скверны, а детей развратных родителей, унаследовавших преждевременную гиперэстезию половых центров, вы от скверны не убережёте. <…> Итак, господа журналисты, бичующие популярно-медицинскую литературу, не будьте католичны более самого Папы»[317].

Все эти книги оказывали сомнительный эффект на читателя, когда дело касалось сексуального просвещения. В них медицинские, а то и псевдомедицинские, знания смешивались с личным мнением автора, написанным в категоричной, иной раз запугивающей форме. Наряду с данными брошюрами в ходу были и те, что предпринимали попытки нейтрально передать общие представления об устройстве организма, репродуктивной системы мужчины и женщины, и всё же рассказать о тех или иных расстройствах, не приводя в качестве примера их ужасающие проявления. К таким сочинениям относится работа доктора А. Гильденбрандта «Мир половых страстей. Картины половой жизни мужчины и женщины. Брачные и безбрачные наслаждения со всеми их последствиями», переведённая с немецкого языка и выпущенная в Петрограде в 1916 году. В своей книге он рассмотрел тему взаимоотношений между полами, венерические болезни и различные расстройства с точки зрения физиологии человека, в том числе сравнивая её с животными. Насколько верны его научные изыскания, пусть оценивают врачи с высоты современных знаний в данной области. Мы же с вами лишь подчеркнём, что Гильденбрандт постарался подойти к вопросу осторожно, минимизировать субъективные высказывания (совсем без них не обойтись) и на первый план вывести обсуждение медицины, а не частных случаев. К слову, у него тоже упомянуты всё те же шпанские мушки, да и перечень других возбуждающих средств, но совсем в иной форме:

«Сюда <к афродизиакам> относятся собственно коренья: шафран, ваниль: они занимают в этом отношении первую роль; за ними следуют продукты животного царства, кантариновые тинктуры, приготовляемые из кантариновых мушек, так называемых шпанских мушек. Как известно, класс насекомых, относящихся к майским жукам, содержит эфирные, острые, раздражающие ингредиенты, которые действуют оживляющим и возбуждающим образом на половые органы. Рациональный врач обязан давать эти средства в форме, соответствующей здоровью, и притом в небольших дозах»[318].

У читателя при таком описании в голове не возникают бурные сексуальные сцены, более того, шпанскую мушку он начинает воспринимать как препарат, назначаемый доктором.

В этом же сочинении автор, задаваясь вопросом: «какова же мера человеческого совокупления»[319], пишет о том, что определить количество невозможно в силу индивидуальности каждого отдельного человека. По его словам, в среднем крепкий, сильный мужчина без вреда для организма может отдаваться брачным удовольствиям от двух до трёх раз в неделю. Помимо прочего, в работе А. Гильденбрандта тонкой нитью идёт мысль о животных инстинктах, которые возникают в людях при половом влечении и которые сложно сдержать даже нормами общественной морали:

«Но в половом влечении мы тем не менее остаёмся всё-таки только животными, и брак мало способствует нормальному удовлетворению чувственности. Жениться может только тот, кто может прокормить жену и детей, а такою степенью социальной самостоятельности пользуются далеко не все те, в которых уже давно пробудилось половое влечение. Государство верно поняло это и потому, искони терпело проституцию, состоявшую под его надзором. Но, несмотря на всё это, до сих пор ещё не найдено средство навсегда положить конец противоестественному удовлетворению половой похоти»[320].

Советы о том, как именно должен проходить здоровый секс, можно было найти в книге доктора Розенблума «Секретные наставления мужчинам, извлечённые из лучших медицинских сочинений доктором Розенблумом» (Санкт-Петербург, 1860 год). Естественным положением тел была позиция лёжа, ведь она «облагораживала чисто животное выполнение соития и увеличивала наслаждение»[321]. Остальные позы, будь то сидя или стоя, считались вредными, утомительными и уменьшали чувствительность. Важное место занимала эмоциональная связь между мужчиной и женщиной, которая в процессе близости обеспечивала выделение нужных жидкостей с целью зачатия ребёнка. Отсутствие у проституток беременностей объяснялось тем, что половой акт проходил торопливо, страстно, с незнакомыми друг другу людьми:

Безутешная.

– Очевидно, бедная вдовушка никак не может утешиться после смерти мужа.

– Почему вы так думаете?

– Да уж очень много утешителей ей нужно.

Рис. Мельникова. Журнал «Будильник». 1913 год, № 11

«Главным условием плодотворности совокупления служит одновременное выделение обеих жидкостей. <…> С этой целью необходима тесная гармония между мужчиной и женщиной; нужна определённая регулярность и неторопливость в выполнении самого совокупления, так, чтобы страсть не была раздражена до высшей степени с одной и с другой стороны. Отсюда легко объяснить себе неплодность публичных женщин, бесполезность торопливого и боязливого совокупления и тому подобные явления»[322].

Отдельными главами в таких книгах обращали внимание читателя на опасность венерических заболеваний, в частности сифилиса, их лечение и средства, предостерегающие от них. Таким образом, литература, направленная на сексуальное просвещение, рассматривала болезни как психического, так и физиологического толка. Авторы подчёркивали, что пагубно влияет на здоровье именно излишество. Оно касалось не только материальной любви, но и платонической, воспетой в любовных романах. Возвышенные чувства, которые будоражили умы молоденьких барышень в произведениях поэтов и писателей, в работе доктора М. Флери «Страсть и её лечение» стояли в списке ядов, среди алкоголя, опия, гашиша, морфия, кокаина и табака. Справедливости ради нужно сказать, что любовь была наименее ядовита и её можно было скорее и легче вывести. Для этого дамам предлагалось отказаться от платонических отношений и признать важность потребностей тела:

«… самой вредной и безнравственной формой любви будет, без сомнения, платоническая любовь.

У Дюма-сына есть такое определение: „любовь – это чисто физиологическая потребность“. Я вполне соглашаюсь с известным писателем и нахожу, что его выражение очень умно. По старому названию кокетки, а по-нынешнему воспламенительницы не желают признать эту физиологическую аксиому, идут вразрез с этим законом природы, ставят преграды отправлению насущной потребности организма и, таким образом, создают людей с расстроенной функцией психики, если и не нуждающихся в экстренном лечении в сумасшедшем доме, то представляющих собой субъектов с разбитой жизнью»[323].

Далее М. Флери привёл пример одного из своих пациентов, чьи таланты граничили с гениальностью и были загублены его возлюбленной. Их встречи проходили без телесной близости и, когда доктор посоветовал мужчине развлечься и буквально прописал сексуальный контакт с другой женщиной, тот наотрез отказался. Даму сердца пригласили на «переговоры», нужно же было как-то спасать влюблённого романтика! Её попытались убедить в том, что «нельзя ведь бесконечно нагревать пар в стоящем на месте локомотиве, если, конечно, умышленно не стремиться ко взрыву котла»[324]. Доведённый до крайнего нервного состояния пациент и вовсе мог быть опасен, закончить жизнь самоубийством, а то и убить саму виновницу своих страданий. Чем дело закончилось, осталось неизвестным. Автор написал, что «её решение было таково – либо она исчезнет со сцены, либо уступит»[325].

Подобные книги малого формата, рассчитанные на широкую аудиторию, во всём своём разнообразии охотно распространялись частными типографиями дореволюционной России. Они подходили для быстрого чтения простыми обывателями и удовлетворяли интерес людей, неготовых посвящать своё время изучению крупных научных работ. Описание интимных подробностей того или иного сексуального расстройства, даже пусть и с негативной окраской, читателя увлекало, отчего возрастал спрос. Со своей задачей, касаемой сексуального просвещения в той «сдерживающей, запугивающей» форме, которая была необходима государству, они справлялись. Цензура не случайно дозволяла их к печати, а те, что оказывали противоположный, возбуждающий эффект, она же задним числом и запрещала.

Отношение к контрацепции в царской России было неоднозначным. В допетровское время поведение человека, в том числе и сексуальное, регулировалось религиозно-нравственными нормами. В представлениях церкви любой половой контакт должен был преследовать исключительно благую цель – зачатие ребёнка, чему предохранительные средства препятствовали, а значит, их использование шло против воли Божьей и оценивалось так же, как и детоубийство[326].

К середине XIX века светское общество (в отличие от церковного) уже чётко разделяло понятия «предохранение от беременности» и «прекращение беременности». С законодательной точки зрения преступным являлось только второе, так как зародыш охранялся с момента его зачатия. Изгнание (умерщвление) плода строго наказывалось лишением всех прав и ссылкой в Сибирь. Позднее, в 1903 году, наказание смягчилось до заключения в исправительный дом[327]. Профессиональные врачи отказывались делать аборт, если жизни матери ничто не угрожало. «Искусственный выкидыш» был узаконен лишь в случаях, когда родоразрешение было опасным и могло закончиться смертью роженицы[328]. Из письма Терезы Грюнвальд, проститутки, бывшей в любовной связи с литературным критиком Николаем Добролюбовым (1858 год):

Встретив отказ со стороны официальной медицины, женщины, подобно Грюнвальд, обращались к повивальным бабкам, бравшим за свои незаконно оказанные услуги большие деньги. Цена, которую заплатила Тереза, составила 20 рублей серебром. Бабки, в свою очередь, использовали тугое бинтование, перетягивание живота или прокол спицей[330].

Народных способов «выжить ребёнка» было много, и большинство из них своей изощрённостью могут повергнуть в шок современного читателя. Во второй половине XIX века этнографическое бюро князя Тенишева занималось сбором сведений о жизни и быте крестьян. Среди прочего были зафиксированы и абортивные приёмы, которыми пользовались обесчещенные девушки, прислуга, вдовы, солдатки, забеременевшие в отсутствие мужей, крестьянки и т. п. На основе данных материалов доктор Попов опубликовал свою работу «Русская народно-бытовая медицина», где указал следующее:

Помимо спровоцированных выкидышей существовала и печальная практика избавления от уже родившегося младенца. Государство пыталось контролировать это путём создания специализированных учреждений для подкидышей. Так ещё в 1715 году, при Петре I, был издан указ «о сделании в городах при церквах госпиталей для приёму и содержания незаконнорождаемых детей». По нему новорождённых, которых «жёны и девки рожают беззаконно, и стыда ради отмётывают в разные места, от чего оные младенцы безгодно помирают», предлагалось анонимно класть в окно госпиталя, где их будут кормить и содержать. Тех, кто всё же осмелился на убийство ребёнка, наказывали смертной казнью.

К сожалению, приём и призрение детей не решили проблему детоубийства в России до конца. Более того, в XIX веке встречались случаи, когда сторонние лица помогали женщинам в умерщвлении младенцев за деньги. В 1890 году в Варшаве, которая на тот момент входила в состав Российской империи, состоялся суд по делу некой 45-летней Марианны Скублинской и её соучастников. Она принимала от девушек и повивальных бабок нежеланных малышей якобы с целью их дальнейшего пристройства в приют. Но многие из них до отделения подкидышей местной больницы не доносились и содержались Скублинской в крайне плохих условиях. Без еды и питья они умирали от истощения. От их тел тайно избавлялись. Преступление раскрылось случайно, когда в доме разгорелся пожар и пожарные, приехавшие на помощь, обнаружили младенческие останки. Вся Россия вздрогнула от жестокости случившегося, газеты пестрели всё новыми и новыми подробностями. В черновиках Льва Николаевича Толстого осталась запись «по поводу дела Скублинской». В ней писатель критиковал правительство и упомянул, в частности, что и в самих воспитательных домах не всё так гладко:

М. Скублинскую называли «фабрикантшей ангелов», а детские учреждения с высоким уровнем смертности – «фабриками ангелов» соответственно. Случай Марианны оказался не единственным. В 1908 году в Санкт-Петербурге одно из убежищ для «секретных рожениц» превратилось в «институт для производства выкидышей». Здесь же умерщвлялись новорождённые, а трупы их сжигались в печке. В 1909 году похожее произошло в Тифлисе[333].

Одновременно с абортами и детоубийством во второй половине XIX – начале XX века уже были в ходу средства контрацепции во всём своём разнообразии и брошюры, подробно описывающие их применение. В работах врачей неоднократно подчёркивалось: куда гуманнее предупредить беременность, чем избавится от неё. Кроме того, отдельными главами часто шло описание ряда медицинских показаний, когда предохранение могло спасти жизнь и самой женщины, организм которой нуждался в отдыхе после очередных родов:

Кондон. Иллюстрации из книги К. Дрекслера «Вопросы пола. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин», 1910 год

Практически в каждом издании, посвящённом контрацепции, обязательным был блок с описанием венерических болезней, в частности сифилиса. Указанная медицинская информация, которая проливала читателям свет на возникновение и течение половых инфекций, носила ещё и нравоучительный характер. Авторы призывали людей ответственно относиться к продолжению рода и внимательно смотреть на наследственность и на состояние здоровья при половом акте: не вылеченные до конца триппер и сифилис, чахотка и тому подобное, а также психические отклонения, состояние алкогольного и наркотического опьянения – всё это факторы, мешающие воспроизведению «доброкачественного потомства»[335].

Не будем забывать, что изготовление и распространение предохранительных средств являлось ещё и делом коммерческим, а значит, было необходимо донести публике мысль о материальных выгодах от их покупки и применения. Акцент делали на двух вещах: на экономии и на защите от половых инфекций. В первом случае человеку предлагалось задуматься над тем, сколько детей он в состоянии прокормить и обеспечить образованием. Если денежное положение оказывалось затруднительным, то вывод простой: предохраняйся, это дешевле! Не все авторы в полной мере поддерживали эту точку зрения и в своих работах уточняли:

«Безрассудно и пагубно то, что в настоящее время деторождение ставится в зависимость от денежных условий. Людям даровитым, хорошим, здоровым ни в каком случае не следовало бы останавливаться перед рождением детей. Если даже у них нет средств. Доброкачественные продукты воспитываются, так сказать, сами собой и превосходно сумеют проложить себе дорогу в жизни. Чахнет то, что было наследственно недоброкачественно»[336].

Неким загадочным Доктором D, которого мы ещё вспомним в этой главе, был отмечен и тот факт, что молодые люди из-за стеснительных материальных обстоятельств медлили с женитьбой и обращались к проституткам. Те, в свою очередь, по мнению исследователя, были чаще всего заражены венерическими болезнями, но ненавидели лечение, потому что оно мешало их работе. Зачем же так рисковать? Лучше вступить в брак и первые несколько лет, пока заработок не станет высоким и стабильным, избегать оплодотворения и использовать средства контрацепции[337]. Здесь нужно оговориться, что не все предохранители защищали от инфекции, но все – от беременности, поэтому наличие постоянного партнёра оставалось в приоритете. Некоторые авторы в своих работах допускали наличие у мужчин и любовниц, если они с супругой не совпали по сексуальному темпераменту:

Исключительная верность.

– Ты заняла в моём сердце исключительное место

– ?!

– Другим я изменяю каждый день, тебе – никогда.

Рис. Денисова. Журнал «Будильник». 1913 год, № 6

«Если женщина признаёт совокупление, по рецепту Толстого, единственно и исключительно ради деторождения, то ей следует прежде всего найти жениха, который бы согласился на это. Если же она такого не найдёт и не захочет позволить мужу завести другую жену или любовницу, – то ей придётся либо отказаться от своего желания, либо родить детей, которых она хочет иметь, вне брака. Пусть многим это мнение покажется безнравственным, – но оно естественно и разумно и оттого этически правильно. Я вовсе не хочу этим сказать, что муж вправе принуждать жену к совокуплению так часто, как ему вздумается. Это очень щекотливый вопрос, – но при добром желании и откровенности в большинстве случаев возможно найти удовлетворительное решение его. Взаимная любовь и предупредительность всегда укажут правильный путь»[338].

Если всё же мужчина решился на услуги проститутки, то литература середины XIX века, посвящённая половой гигиене, предлагала перед сексуальным контактом самостоятельно провести гинекологический осмотр: положить её на диван, раздвинуть ноги и обратить внимание «на окрестности венериного лобка, внутреннюю поверхность ляжек, большие губы и наружное отверстие половых органов». Отсутствие подозрительных выделений и покраснений ещё не было признаком здоровья, поэтому далее необходимо было исследовать и всё тело. Стоило отнестись с опаской к её румянцу и свежести лица, ведь, по мнению доктора Розенблума, «чем публичная женщина красивее, тем она чаще подвергается соитию, а вместе с тем и венерическому заражению»[339]. Вопрос, как часто в момент страсти люди пользовались данными рекомендациями, остаётся риторическим.

Осмотр входил в группу «частно-диетических средств». Помимо них в книге 1860 года «Наставления мужчинам, извлечённые из лучших медицинских сочинений доктором Розенблумом» были указаны ещё механические (кондомы) и полицейско-медицинские. Тонкие мешочки из желудочной оболочки автор подверг критике, утверждая, что они ненадёжны и могут даже вредить, создавая ложную уверенность в защите от инфекций. Что же касается полицейско-медицинских средств, то речь шла о госпиталях для сифилитических больных и о строгом полицейском надзоре, контролирующем врачебные осмотры в публичных домах[340].

Уже к концу XIX – началу XX века информация о методах контрацепции стала обширнее. В связи с появлением на рынке множества новых предохранительных приспособлений, возникла и необходимость донести публике, как ими пользоваться. Самый известный труд по этой теме принадлежал доктору медицины Карлу Дрекслеру. Он утверждал:

«Раз открыто продаются и рекламируются в газетах различные предохранительные средства, то врач обязан предупредить о вреде для здоровья при употреблении многих из них. Запрещение торговать ими не достигло бы цели, так как ими всё-таки будут торговать тайно. Гораздо правильнее, если публика будет посвящена и сама будет уметь разбираться в них»[341].

Опираясь на эту точку зрения, Дрекслер обвинял некоторых своих коллег в нечистоплотности, когда дело касалось сотрудничества с конкретными брендами. Досталось и ординатору Московской Мясницкой городской больницы, знаменитому доктору Ивану Ивановичу Приклон-скому, за его работу «Взгляд врача на предохранительные средства», где он якобы рекомендовал пользоваться продукцией исключительно московской фирмы «Ж. Руссель» и выступил в роли её рекламиста[342]. Если обратиться к оригиналу книги «обвиняемого», то справедливости ради стоит отметить: производитель действительно был указан, но не в тексте, а в качестве вставки отдельного рекламного листа в конце печатного издания[343]. Работа загадочного доктора D. и вовсе была отмечена Дрекслером как «несерьёзная» и обвинена в плагиате вплоть до заголовка. Догадались, почему автор назвался «д-р D.»? Фамилия Дрекслера тоже начиналась на ту же букву. Из-за подобных подражателей ему даже пришлось не единожды сменить название своих книг, чтобы его «не смешивали с подобной „литературой“»[344].

Труд Карла Дрекслера был настолько популярным, что перерабатывался и переиздавался свыше десятка раз, в том числе и в советское время. Его мы и возьмём за основу при описании самых ходовых контрацептивов, бывших в употреблении на рубеже XIX–XX веков («Как предупредить беременность у больных и слабых женщин. Описание и критика новейших предохранительных средств», четвёртое издание).

Предохранительные средства были разделены на три группы: физиологические, механические и химические.

Физиологические средства

Половое воздержание. Вернейшая защита от венерических заболеваний и беременности что тогда, что сегодня. Нет секса – нет проблем.

Если всё же говорить серьёзно, то воздержание соответствовало нормам христианской морали, когда сексуальный контакт должен был происходить лишь с целью зачатия ребёнка. Все остальные предохранительные средства религией осуждались. Кроме того, сторонники данного метода объединялись в организации под общим названием «Союзы воздержания» и проповедовали в первую очередь половые ограничения для мужчин[345]. Лев Николаевич Толстой писал о том, что даже в браке человек должен отказаться от физической близости:

«Нехорошо употреблять средства против рождения детей, во-первых, потому, что это освобождает людей от забот и трудов о детях, служащих искуплением плотской любви, а во-вторых, потому, что это почти весьма близкое к самому противному человеческой совести действию – убийству. И нехорошо невоздержание во время беременности и кормления, потому что это губит телесные, а главное – душевные силы женщины.

Вывод же, который вытекает из этого, тот, что этого не надо делать. А для того, чтобы этого не делать, надо понять, что воздержание, составляющее необходимое условие человеческого достоинства при безбрачном состоянии, ещё более обязательно в браке»[346].

Врачи в мнениях о пользе и вреде воздержания расходились. Большинство из них придерживалось традиционной точки зрения, что оно всё же идёт организму на пользу, а заболевания возникают как раз таки на почве половых излишеств. Данная позиция соответствовала политике государства. Вместе с тем встречалось и противоположное мнение:

«В настоящее время есть ещё врачи, которые посылают молодых людей <…> в дома терпимости или к проституткам. Мы должны с удивлением относиться к этому, так как подобное лекарство гораздо опаснее их заболеваний. <…> Врач должен в таких случаях даже обратившемуся к нему за советом, не пойти ли ему в дом терпимости, сказать, что воздержание, как бы оно ни было тягостно, лучше, чем риски заражения. Воздержание вовсе не так опасно и вредно, как об этом думают в обществе. Правда, мнения врачей по этому расходится, и многие из них полагают, что воздержание может быть для некоторых людей вредным, но это уже личный взгляд врача на отдельный индивидуальный случай»[347].

Периодическое воздержание. Французские учёные Ф. Пуше и А. Курти утверждали, что самым неблагоприятным периодом для зачатия являются третья-четвёртая неделя после месячных. Врач К. Капельман, основываясь на этих данных, давал рекомендацию воздержаться от совокупления в течение двух недель после регул, и за три-четыре дня до них. Конечно, данный способ считался ненадёжным, но удобным, «когда хочешь испытать какое-либо новое предохранительное средство и чувствуешь себя неуверенным, что сумеешь правильно обращаться с новым прибором»[348].

Одновременно с версией контроля оплодотворения в зависимости от фазы женского цикла были и другие, почти сказочные. Например, май и июнь – самые плодовитые месяцы, их стоило иметь в виду и избегать, если зачатие не было целью встречи. Благо, при упоминании такого рода «контрацепции» сразу же шла оговорка, что женщина всё же может забеременеть в любое время года[349].

Период грудного вскармливания. Длительное кормление ребёнка грудью относилось к естественным предохранительным средствам. Оно было широко распространено в крестьянской, реже – в рабочей среде, и его старались продлить до двух-трёх лет.

На фоне этого возникла сомнительная теория о том, чтобы искусственно вызывать выделение грудного молока у женщин:

«Наблюдение относительно бесплодия кормящих грудью женщин, будучи комбинированно с другим наблюдением, состоящим в том, что иногда, особенно в период менструации, молоко сочится из грудных желёз и небеременных и даже девственных женщин, дало повод Буттенштедту прийти к мысли о том, чтобы искусственно вызывать выделение грудного молока у всех женщин путём… кормления грудью мужчин! По мнению Буттенштедта, этим способом можно достигнуть искусственного бесплодия и прекращения регул»[350].

Конечно, научную критику такой подход не выдерживал и был частным мнением отдельных исследователей. Тем более что всё тот же Карл Буттенштедт, будучи поборником концепции бессмертия, писал о грудном молоке как об эликсире для продления жизни и предлагал вырабатывать его и у мужчин, чтобы «оба пола могли обмениваться кровью через грудь»[351].

Прерванный половой акт. По мнению Дрекслера, из-за необходимости доставать половой член из влагалища до семяизвержения и «раздражать его механическим путём» возникала опасность в привычке онанизма. Он в свою очередь считался противоестественным и провоцировал развитие неврастении и половое бессилие. Кроме того, женщина оставалась неудовлетворённой, последствием чего были раздражительность, боль в брюшной полости, болезненные менструации, истерия, а по некоторым наблюдениям – рак матки[352]. И тем не менее к «недоконченному совокуплению» обращались чаще остальных физиологических средств, ведь оно в глазах обывателей как предохранение от беременности выглядело надёжнее и при этом не лишало человека чувственных удовольствий.

Ущемление. Один из травматичных способов, при котором во время излияния семени женщина «ущемляла» пальцами мужской орган у корня и таким образом не допускала семенную жидкость во влагалище. Ущемление было распространено во Франции и Трансильвании[353].

Механические средства

В конце XIX – начале XX века в обиход образованного городского населения уже плотно вошли особенные предохранители (презервативы, пессарии и тому подобное), создающие барьер для проникновения сперматозоидов во влагалище и шейку матки. В отличие от Европы, где открытая реклама презервативов была запрещена, в России, наоборот, активно распространялись детально иллюстрированные каталоги, газеты и журналы с рекламными объявлениями последних новинок мира контрацепции[354].

Самым распространённым механическим средством и одновременно самым надёжным в вопросе защиты от венерических болезней был кондон (кондом)[355]. Его прообразом в XVI веке были полотняные чехлы, соответствующие размеру члена, либо край рубахи, в который заворачивали половой орган. Со временем презерватив начали выделывать из слепой кишки овцы, отсюда их называли цекальными (лат. coecum – слепая кишка) или кишечными. Способ применения:

«Прежде чем пользоваться кишечными кондонами, удаляют ленточку, приклеенную у открытого конца; затем, надевши сухой кондон на смазанный вазелином или свиным салом мужской член, основательно смачивают его тёплой водой. Наконец, поверх кондона надевают резиновое кольцо для того, чтобы при движениях во время полового акта он не морщился и не сползал. <…> После снятия с мужского члена, кишечный кондон кладут в сосуд с водой, а утром тщательно промывают, высушивают с обеих сторон полотенцем, вдувают в него воздух и, завязав отверстие ленточкой, подвешивают на гвоздь для просушки. По просушке, к вечеру, ленточку развязывают, отверстие раскручивают, расширяют его, прежде чем он затвердеет, посыпают тальком, и кондон снова становится годным к употреблению»[356].

Иллюстрации из книги К. Дрекслера «Вопросы пола. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин», 1910 год

Цекальные кондомы, благодаря своей минимальной толщине, не лишали пользователя чувствительности и на рынке ценились больше, чем презервативы из резины. Отсюда и цена на них была высокой – от 2 до 5 рублей за дюжину (в 1910-х годах), и зависела от выделки. Если при сортировке на изделии не было замечено повреждений, то такие экземпляры считались «безукоризненными» и стоили дороже. Если же попадались с трещинами, то на них ставили заплатки и относили к дешёвому сорту. Во время полового акта наклеенные заплатки могли размягчиться от влажности и отвалиться, отчего предохранение было крайне ненадёжным[357].

Пессарий. Иллюстрации из книги К. Дрекслера «Вопросы пола. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин», 1910 год

Резиновые (гуттаперчивые) кондомы необходимо было проверить и самим покупателям непосредственно перед применением, что создавало дополнительные неудобства. Дело в том, что резина со временем сохла и чаще рвалась, поэтому к ним шла следующая рекомендация: надеть презерватив на два пальца и попытаться ими растянуть его в ширину, а затем в длину – потянув за кончик другой рукой. Не порвался – можно пользоваться.

Несмотря на свою толщину, резина давала производителям больше простора для фантазии. Например, были короткие кондоны всего лишь в 5–7 см, плотно покрывавшие только головку члена. Они часто соскакивали, хоть и обладали тугим стягивающим кольцом. Было и изобретение, которое Карл Дрекслер назвал нелепым: презерватив не надевался на член, а вставлялся тонким концом, напоминающим мундштук, непосредственно в мочеиспускательный канал. Снаружи оставался резиновый пузырь, куда и попадало семя. Этот способ был и болезненным, и опасным, вызывающим воспаление слизистой[358].

Женские механические предохранительные средства в основном были представлены пессариями. Из них самый известный – замыкающий пессарий доктора Менсинга: резиновое полушарие с толстым кольцом, которое вводится во влагалищную часть матки до сово-

Маточный пессарий. Иллюстрации из книги К. Дрекслера «Вопросы пола. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин», 1910 год

купления и мешает проникновению семени. К подобному колпачку часто шла шёлковая ленточка, чтобы его можно было легко удалить из влагалища. У данного метода был целый ряд недостатков: 1) женщины не всегда умели вставлять пессарий надлежащим образом, 2) из-за неправильного положения он мог сдвигаться во время секса, 3) возникали воспалительные процессы, если приспособление оставалось продолжительное время внутри женских половых органов, 4) встречались модели с кольцом на основе тонких стальных пружин, которые иногда ломались и причиняли серьёзные увечья.

Одной из разновидностей пессариев были маточные, в форме гвоздя с большой шляпкой, который «при помощи специального индуктора вводился в зев матки с тем, чтобы его закупорить и таким образом исключить возможность забеременения»[359]. Они изготавливались из серебра, золота и даже слоновой кости. Из них серебро было признано самым непригодным, потому что при соприкосновении со слизистыми быстро окислялось.

Удовольствие дорогое – 15–18 рублей за штуку, из слоновой кости дешевле – 5–7 рублей. После введения маточного пессария его можно было не вынимать две-три недели, но врачи всё же рекомендовали в качестве дезинфекции раз в неделю «кипятить в растворе борной кислоты (одна ложка на стакан воды) и опять вводить в матку»[360]. Данный вид предохранителей встретил много критики со стороны врачебного сообщества:

«Совершенно недоумеваю, как врач, как можно подобный инструмент предлагать в виде пессария, не говоря уже о том, что вставить подобную штуку, даже с предлагаемой ручкой не только обыкновенному смертному, но даже врачу редко возможно. Иметь и пользоваться подобным пессарием небезопасно, так как легко можно вызвать даже поранение полости матки. Как пессарий, этот инструмент никуда не годится, а при сношениях, когда он будет вставлен в шейку матки, мужской член своим концом будет всё время касаться шляпки этого гвоздя и легко может поранить свой кончик. Вообще, трудно себе даже представить, как можно было подобный инструмент предложить и хвалить как пессарий»[361].

Химические средства

К химическим средствам относились различные промывания растворами, суппозитории и порошки для вдувания во влагалище с целью дезинфекции и создания неблагоприятной среды для сперматозоидов.

Для промывания использовали так называемую Эсмархову кружку – ёмкость объёмом в 5–6 стаканов, в которую наливали тёплую воду или специальную жидкость (в разных пропорциях на основе борной или карболовой кислоты, сулемы и тому подобное) и с помощью гибкой трубки впрыскивали её женщине. На рынке был представлен широкий выбор наконечников, упрощающий процедуру спринцевания. Самым удобным из них считался тот, что одновременно расширял стенки влагалища, благодаря чему промывание происходило тщательнее. По инструкции даме следовало сразу же после полового акта покинуть постель и произвести все необходимые манипуляции над биде – «низеньким стулом в форме гитары, внутри которого был вставлен фаянсовый или эмалированный тазик этой же формы. Женщина садилась на него верхом и в таком положении производила промывание с помощью Эсмарховой кружки»[362]. Позднее аппарат «Клизопомп» объединил в себе ирригатор и бидэ, в котором вода накачивалась маленьким насосом, находящимся в его передней части. Из приборов попроще был распространён резиновый влагалищный душ, действующий по принципу спринцовки-груши (при нажатии рукой внутрь набирался раствор). В правилах для публичных женщин, установленных врачебно-полицейским комитетом, отдельной строкой прописывалось, что проститутка «обязана после сообщения с мужчиной не переходить к другому, не обмывши внутренности детородных частей посредством спринцовок»[363].

Иллюстрации из книги К. Дрекслера «Вопросы пола. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин», 1910 год

Иллюстрации из книги К. Дрекслера «Вопросы пола. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин», 1910 год

Ещё одним химическим предохранительным средством были губки. Они представляли из себя тампоны из морской губки, губчатой резины, шёлка, ваты или марли, смоченные раствором борной кислоты (одна чайная ложка на стакан кипятка)[364]. Их вставляли во влагалище во время полового акта, а после удаляли при помощи шёлковой нити. Благодаря такому тампону создавалась кислая среда, и как только в неё попадали сперматозоиды, они гибли. Регулярное применение губок приводило к воспалительным процессам, поэтому важно было использовать их с последующим спринцеванием и чередовать с другими видами контрацепции.

Суппозитории (растворимые пессарии) имели в составе всё те же кислотные начала. Их выпускали в виде шариков, яиц или миндалин, среди которых последние, благодаря своей плоской форме, растворялись быстрее, а значит, были предпочтительнее. Несмотря на то что самым надёжным предохранительным средством от венерических инфекций являлся кондом, тем не менее врачи охотно рекомендовали и суппозитории:

«<…> антисептические свойства средств, входящих в состав этих миндалин, парализуют вредное влияние белей на мужские половые органы и значительно уменьшают шансы на заражение венерическими болезнями. Поэтому мужчины должны были бы требовать от каждой женщины, в здоровье которой они сомневаются, употребление вышеупомянутых миндалин. Наконец, здесь же уместно высказать и такое соображение: если жена почему-либо не уверена в супружеской верности своего мужа, то названные миндалины могут предохранить её от всегда возможного в таких случаях заражения венерическими болезнями»[365].

Наконец, в ходу были порошки с антисептическими свойствами, распыляемые с помощью специальных порошковдувателей. Они вызывали определённые сложности в применении, так как женщина не чувствовала их при распылении и не была до конца уверена, «равномерно ли они проникли во все складки и извилины влагалища»[366].

Отдельно стоит упомянуть оперативный метод. В начале XX века уже проводили операции по стерилизации женщин. Такой способ контрацепции применялся только в случаях, когда очередное зачатие было категорически противопоказано и угрожало пациентке смертью или тяжёлым недугом. На столь серьёзный шаг жена не могла пойти самостоятельно, необходимо было согласие мужа и лечащего врача. В России впервые операцию по стерилизации провёл доктор Бекман в 1915 году[367].

За основу для описания физиологических, механических и химических средств контрацепции была взята работа Карла Дрекслера «Как предупредить беременность у больных и слабых женщин». Его книга была настолько подробной и хорошо иллюстрированной, что в 1910 году её подвергли строгой проверке, запретили за «развращение нравов» и арестовали все тиражи. А вскоре вновь допустили на рынок. Как заметила историк Наталья Мицюк, наложение наказания и его последующая отмена говорили о том, что «власть до конца не выработала отношения к распространению практик ограничения рождаемости»[368].

…и был ли этот выход счастливым? Оптимисты скажут, что найти лазейку можно всегда, и здесь я не могу с ними не согласиться. Другой момент, сколько препятствий может выпасть на пути к свободе и достаточно ли у каждого отдельного человека силы воли, чтобы бороться с уже устоявшейся системой и добиваться от неё справедливости.

Врачебно-полицейский комитет за время своей работы не раз подвергался изменениям. Однако то, насколько эти изменения были значительными, зависело от населённого пункта и местных властей. В большинстве из них годами ничего не менялось. Чем дальше от Санкт-Петербурга и Москвы, тем меньше встречалось специальных отделений комитета, а контроль сосредотачивался в руках полиции. В губернских городах за порядком в этой сфере следили помощники приставов, иногда с титулом заведующего проституционной частью (Вильно, Гродно, Ковно), а в уездных – полицейские надзиратели[369]. Девушки их боялись и официальную регистрацию избегали, что только плодило нелегальную проституцию. Для полицейских же чаще всего это была просто дополнительная работа, поэтому вся отчётность и забота о выполнении прописанных правил были делом номинальным. Кроме того, не стоит забывать и о банальной коррупции, которая росла как на дрожжах из-за недостаточного финансирования комитета. Сотрудничество некоторых представителей полиции с домами терпимости было не таким уж редким делом:

Справедливости ради надо отметить, что в крупных городах всё же старались методом проб и ошибок улучшить жизнь проституток. В 1875 году в Москве после ревизии домов терпимости были выявлены существенные недостатки надзора врачебно-полицейского комитета за женщинами, промышлявшими половым развратом. На население более чем 700 000 человек было всего лишь 6–7 надзирателей, что физически затрудняло возможность обнаружить и привлечь к санитарному контролю проституток. Тогда специальной Комиссией был разработан проект по созданию «Московского Санитарного бюро» (его осуществили спустя 13 лет в виде опыта на 3 года)[371]. В 1888 году было предложено безотлагательно вернуть публичным женщинам изъятые полицией паспорта, прекратить выдачу билетов на жительство от комитета, прекратить их розыск и привод на врачебные пункты для осмотра[372].

Это ли не свобода? Санитарное бюро, которым руководило городское общественное управление, занималось организацией медицинских осмотров проституток без вмешательства полиции. Девушкам нужно было просто взять на себя ответственность регулярно приходить проверять своё здоровье. В случае успешного освидетельствования и отсутствия признаков венерической инфекции они получали от врача соответствующую отметку (визу)[373]в санитарной карточке и шли работать дальше. При обнаружении болезни – лечились. Участие полицейского надзирателя в осмотрах более их не тяготило. В свою очередь полиция должна была сосредоточить внимание на поиске тайной проституции и особенно на проверке деятельности сутенёров, содержательниц публичных домов и сводней, которые обязаны были допускать к работе только здоровых девушек. Таким образом врачебные и полицейские полномочия разделили. Это в идеальной картине, на практике происходило следующее:

Недостаток этой, на первый взгляд гуманной для проституток, системы заключался ещё и в том, что медицинское освидетельствование качественно проходило только у жительниц публичных домов, ведь их содержательницы теперь были под строгим присмотром полиции. Что же касается одиночек, то ситуация сложилась достаточно предсказуемо:

Всё это происходило из-за нечётко прописанных сфер влияния Московского Санитарного бюро и общей полиции и, конечно, из-за наивности нового подхода к контролю проституции, когда большие надежды были возложены на ответственное отношение каждой отдельной проституирующей женщины к своему здоровью и здоровью её клиентов. Подобную практику попытались осуществить не только в Москве и связана она была в первую очередь с недавно оформившимся движением аболиционистов[376]. Главными идеями аболиционизма были: одинаковые права у мужчин и у женщин, запрет на всякую организацию проституции, закрытие публичных домов, критика регламентации и государства, которое этому покровительствовало, и, конечно же, помощь проституткам, оказавшимся в сложной жизненной ситуации и не имевшим возможность зарабатывать иным путём. Звучало очень оптимистично, в жизни же, как пишет историк А. А. Ильюхов, сторонники аболиционизма были полны утопических надежд, «что проституция сама собой, автоматически исчезнет попутно с нравственным возрождением народа, расширением образования и гражданских прав женщин, организацией справедливого рынка труда для них, воспитанием подрастающих поколений в чувстве уважения к женщине и т. п. <…> Но в реальной жизни вопросы демократии и абстрактной свободы „жриц любви“ волновали мало. Опросы проституток показали, что их больше всего тяготили зависимость от хозяек домов терпимости, необходимость явки на медицинские осмотры, ограничение свободы выбора места жительства. В самую последнюю очередь и далеко не всех представительниц древнейшей профессии беспокоила проблема возвращения к „честной жизни“»[377].

Журнал «Будильник». 1908 год, № 17

Зато на волне аболиционизма стали развиваться благотворительные учреждения, главной целью которых была помощь женщинам, оказавшимся в сложной жизненной ситуации, в частности проституткам. Многие из них существовали и раньше движения аболиционистов, но активнее стали работать именно в период громких споров о том, как бороться с проституцией. В 1900-е годы в России было уже свыше 20 подобных организаций, большинство из них сосредоточились в Санкт-Петербурге и в Москве, но встречались и в Нижнем Новгороде, Казани, Одессе и других городах.

На особом слуху были Магдалинские приюты. Они относились к одним из самых ранних. Например, в Санкт-Петербурге убежище Св. Марии Магдалины в районе Коломны было создано ещё в 1830-е годы. В первое десятилетие его работы здесь нашли кров ~400 женщин. Вначале оно финансировалось частными лицами, потом Великая княгиня Мария Николаевна, дочь Николая I, взяла его под своё покровительство[378]. Московский Магдалинский приют был организован чуть позже, в 1866 году, стараниями князя Дмитрия Николаевича Долгорукова и группой особо неравнодушных филантропов. Предполагалось, что несовершеннолетние девочки, после лечения в Мясницкой больнице, будут поступать в учреждение, где им дадут кров, обед, ремесло, которое поможет вернуться к честному труду и отказаться от разврата. Врачебный персонал больницы брал на себя миссию убеждать юных проституток в том, что они ещё могут спасти себя, если отправятся в приют. За первые 20 лет существования московского убежища ~200 девушек перестали торговать собой[379]. Дело благое, однако средства частных благотворителей в долгосрочной перспективе не имели постоянного необходимого притока. Если первое время мест в Москве на всех, обратившихся за помощью, не хватало, и приют считался образцово-показательным, то спустя 30 лет журналист Марк Криницкий обнаружил всего лишь 10 воспитанниц в условиях, далёких от человеческих:

«Встаём в семь часов, едим чёрный хлеб и кружку чая, да два куска сахару на целый день. Потом в двенадцать часов обед: на первое – мура из кваса с луком. Квас здесь, барин, плохой: от него тошнит. Нюшку через этот квас всю ночь рвало. Страсть! Да он и на квас вовсе не похож: какой-то, похоже, из хлеба… жидкий. Муры ешь сколько угодно, а хлеба по такому ломтику. А ежели захочешь ещё, говорят: больно много едите! А потом каша. Каши дают вовсе ничего: половину чумички. И потом встаём и молимся. Страсть мало каши: чуть побольше обыкновенной ложки, которой едим. А в четыре часа чай, а сахару больше нет: утром весь сожрём, а вечером так сидим. И кусочек чёрного хлеба. А в семь часов ужин: опять мура или лапша. Только её есть плохо, да опять немножко кашки или картошки. Страсть есть хочется, даже в дрожь кидает. И опять молимся»[380].

В обязанности девочек входили работы по шитью и вязанию на заказ, что составляло дополнительный бюджет приюта. На занятия грамотой отводилось всего лишь два часа в неделю. В свободное плавание они выходили с перспективой стать прачками или кухарками. В такой ситуации, когда на чашу весов ставилась сытая, но развратная жизнь в публичном доме или тайном притоне, и честный труд в голоде и строгости, многие выбирали первое и сбегали обратно в проституцию. Важнее для проституток была мысль о поиске лучшей доли. Где её искать – в проституции или в профессиях, одобряемых обществом, было уже вторично. Придя в очень скромные условия приюта и убедившись в том, что и в нём тоже тяжело, они чаще всего не видели для себя нравственного стимула оставаться здесь. Более того, особо предприимчивые придумали схему, как избавиться от долгов перед содержательницей публичного дома через такие благотворительные учреждения. Они вступали в общину сестёр милосердия[381]под предлогом, что хотят исправиться. В этом случае их освобождали от кредитов перед бывшей хозяйкой. Пробыв там недели две, авантюристки вновь приходили во врачебно-полицейский комитет, а затем поступали в другой дом терпимости[382].

– А ведь я тебя, душечка, немножко знаю.

– Будто?

– Ты не стирала ли у нас бельё?

– Глупости какие! Вот вы нашей барыне причёску делали, так это верно.

Журнал «Шут». 1892 год, № 2

Главными оппонентами аболиционистов, так рьяно выступавших за закрытие публичных домов и права женщин, были регламентисты[383], видевшие в государственном контроле проституции единственный верный путь в борьбе с распространением сифилиса:

«Каким способом можно уничтожить это зло? Уж только никак не закрытием домов терпимости, как это предлагают аболиционисты, так как опять-таки повторяем, что корень зла в громадном спросе, а не в предложении. А разве закрытием домов терпимости можно уничтожить спрос? Не лучше ли считаться с тем необходимым злом, каким, несомненно, является проституция и заняться не искоренением его, а возможным обезвреживанием во всех отношениях, а это достижимо лишь при добросовестном и тщательном надзоре за проституцией, охватывающим все её проявления, так как гораздо удобнее вести борьбу с врагом известным, чем скрытым. Какое влияние на уменьшение проституции оказывают репрессивные меры по отношению к домам терпимости, можно судить по Петербургу, где в течение 11 лет число домов терпимости сократилось с 206 до 70, число же проституток не только не уменьшилось, но, напротив, увеличилось, ибо, как говорит справедливо д-р Фёдоров, „никакие законы не уничтожат промысла проституцией, а потому должно его только сдерживать и подчинять строгому надзору“»[384].

О том, насколько действенной была регламентация проституции, в частности деятельность врачебно-полицейского комитета, видно из предыдущих глав. Регламентисты признавали несовершенство системы, но предлагали работать над её улучшением, а не над ликвидацией. Ряд последовательных действий в наделении проституток правами при условии контроля комитета был хорошо проиллюстрирован в Минске. Отчёт о десятилетней работе Минского городского санитарного комитета был опубликован П. А. Грациановым в 1902 году. По его словам, вмешательство полиции в жизнь жриц любви там было минимальным. Если в начале организации Минского комитета в передней смотрового пункта присутствовал городовой «на случай нарушения тишины», то в дальнейшем его пребывание сделалось излишним. Чтобы содержательницы домов терпимости не присваивали себе вещи публичных женщин и весь их заработок, для каждой проститутки была заведена индивидуальная книжка, в которую вписывалось всё, что ей принадлежало при поступлении в бордель и что она в дальнейшем покупала у хозяйки. Если девушка захочет покинуть заведение разврата, она по крайней мере уйдёт в своём платье. Кроме того, содержательницы обязывались отчислять четверть заработка своих подопечных на их личные нужды и еженедельно уведомлять об этом канцелярию комитета. Что вышло из благих побуждений:

«Надо сказать, что мера эта никаких практических результатов не дала: деньги фигурировали лишь на записи, а в руки проституток не попадали. Любопытнее всего, что сами проститутки эти деньги не только засчитывали за долг хозяйке, но даже сами платили, конечно, благодаря убедительным доводам хозяек, и за больничное лечение. Разъяснение, что за лечение их должны платить содержательницы – их не убеждало: „за что же будет платить хозяйка, когда больна была я, а не она“. В следующем 1894 г. Комитет постановил, чтобы каждая содержательница вносила в Комитет за каждый день пребывания в её доме проститутки определённую сумму (от 10 до 25 к. в день); деньги эти записывались на личный счёт каждой проститутки и выдавались ей на руки при выходе из дома терпимости. Мера эта также ни к чему не привела, так как на другой же день по получении денег на руки проститутка вновь поступала в тот же дом терпимости, отдав свои деньги той же хозяйке или пропив их с одним из „котов“»[385].

Тогда комитет пошёл дальше и стал выдавать скопленные на счетах проституток средства лишь в случае выхода замуж, поступления на службу или при тяжёлой болезни. Сразу после этого внезапно увеличилось количество браков с проституирующими женщинами, которые, получив сбережения, через три-четыре месяца так же благополучно разводились. Особенно это было распространено среди евреек, так как развод у них совершался свободно. Однако для некоторых жриц любви контроль их денег Минским Комитетом стал спасением. Благодаря своим накоплениям (в 150 рублей) одна из поднадзорных девиц, получив диплом закройщицы, открыла мастерскую[386]. Значит, всё-таки выход был!

Споры аболиционистов и регламентистов затрагивали в том числе и тему перевоспитания общества. Обе группы неравнодушных сходились на мнении, что пока у людей есть запрос на интимные услуги, будет процветать и проституция. Но если сторонники регламентации были уверены, что зло это неискоренимо, поэтому его надо контролировать, то либерально настроенные участники дебатов давали обществу шанс исправиться. Для этого нужно было обратить пристальное внимание на развра-щающие факторы: порнографию, про жекторы с «пикантными, париж-ского жанра» картин-ками, рекламу средств против беременности, полового бессилия, старческой немощи[387]и тому подобное. Все эти атрибуты важно было убрать из поля зрения молодёжи с её ещё неокрепшей психикой. Кроме того, необходимо было подчеркнуть равенство полов и указать, насколько бесчеловечным может быть потребительское отношение мужчин к женщинам:

Призрак порнографии. Наши драматурги и литераторы охотно занимаются спиритизмом, чтобы только вызвать любимый «призрак»

Журнал «Будильник».

«Мужчина в своих половых отношениях составляет собою как бы существо привилегированное; он возмущается от одной мысли удерживать свои страсти, а от женщины требуется девственная чистота. Мужчина в качестве высшего пола может не осудительно заражать и его должно охранять от больных женщин. Мужчина, семьянин, идёт в публичный дом и оттуда возвращается в своё семейство в качестве отца, брата, мужа и требует того же внимания, уважения и заботливости. Мужчине, ввиду его мнимой страстности, извиняется всё, – нарушение супружеской верности, долга, чести, заражение своей семьи сифилисом… На всё это общество наше смотрит равнодушно или снисходительно. Всем этим ученьем в наше время до того извращены понятия, что и самые добродетельные женщины верят в бурные, неудержимые порывы юношества и благодарят судьбу за существование спасительной проституции. – Такое мнение есть совершенная ложь и в физиологическом, и в санитарном отношениях»[388].

Вопрос о равенстве полов стоял настолько остро, что даже та литература, которая, казалось бы, в неприглядном свете описывала проституцию, но при этом якобы недостаточно осуждала мужчин-«потребителей», могла попасть у аболиционистов в немилость. Так произошло, например, с повестью А. И. Куприна «Яма». Таким образом, книга не нашла одобрения ни у регламентистов, ведь в ней тонкой нитью идёт критика системы контроля публичного торга, ни у сторонников аболиционизма.

Это всё касалось художественных произведений, через которые можно было эффективно влиять на настроения простых людей. Однако нужно было повлиять ещё и на государство. Как пишет историк Н. Б. Лебина, в рамках Первого Всероссийского женского съезда в 1908 году и Первого съезда по борьбе с торгом женщин в 1910 году всерьёз обсуждалась мысль о необходимости обуздания половых инстинктов мужчин путём воспитания, общественного мнения и даже государственного контроля. Некоторые участники вообще предлагали называть потребителей продажной любви «проститутами» и применять к ним санкции уголовного характера[389].

В сущности разговоры между аболиционистами и регламентистами так и остались разговорами, а Первая мировая война и вовсе отложила какие-либо изменения в системе контроля публичных домов и жриц любви на неопределённый срок:

«Уже накануне империалистической войны русские общественные организации снова возвысили голос и потребовали закрытия публичных домов, отмены полицейского и санитарного надзора. Но их пожелание осталось только на бумаге. Государственная дума, куда был внесён проект закона, не сумела или не пожелала разрешить его. Вот почему ко времени империалистической войны в России существовала ещё регламентация. Вот почему вслед за армией к фронтам двинулись сводники и содержатели притонов.

В прифронтовой полосе открывали они публичные дома с ведома и благословения начальства. Женщине, вынужденной продавать себя за деньги, было безразлично, где заниматься своим позорным промыслом, – в тылу или на фронте. Армии заражались венерическими болезнями. Солдаты, ехавшие в отпуск в родные деревни, везли туда с фронта и тяжёлые страдания своим ближним»[390].

Одновременно с пустыми дискуссиями, не приносящими видимого результата, в газетах появлялись шуточные карикатуры. Одним из самых остроумных оказался журнал «Сатирикон», опубликовавший в мае 1910 года рисунок «Съезд по борьбе с проституцией» со следующим комментарием:

«Дорогая и милая жертва общественного темперамента! Памятуя, что добрыми желаниями вымощен ад, мы решили радикально изменить ваше тяжёлое положение. Дорогая и милая жертва общественного темперамента. Замените ужасные стёкла вашего красного фонаря бледно-розовыми, с чудными рисунками, которые напомнят вам о том, чего вы лишены, и тогда, поверьте нам, дорогая и милая жертва общественного темперамента, вам всё покажется в розовом свете».

Карикатура А. Радакова «Съезд по борьбе с проституцией». Журнал «Сатирикон», 1 мая 1910 года

Пока «наверху» обсуждали, как сделать жизнь проститутки лучше, «внизу» – в публичных домах, притонах, в трактирах и на обочинах дорог – ничего не менялось. Общество, которое, казалось бы, хотело их спасти, было далеко от понимания примитивных нужд девушек. Вопросы нравственности большинство из них интересовали в последнюю очередь, важнее – быть сытыми, одетыми, желательно замужними. Брак для многих «жертв общественного темперамента» виделся тем самым спасательным кругом, хотя на деле обычно оказывался очередной кабалой. В лучшем случае проститутки выкупались из домов терпимости средней руки бедными мещанами: лавочниками, трактирщиками, ремесленниками, писарями, мелкими чиновниками и тому подобными, и были бесплатной рабочей силой, нежели любимыми жёнами. В худшем и более частом – в мужьях значились любовники-сутенёры, ласково именуемые «котами». Как видите, не всегда замужество предполагало выход из профессии. Что первая группа мужчин, что вторая занимала для себя очень выгодную позицию. Они могли в любой момент самоутвердиться за счёт женщин, напомнив им, откуда и при каких обстоятельствах их «подобрали», и при этом на них же материально наживаться. Так как проституирующие девушки находились на обочине общественной жизни и обывателями были постоянно порицаемы, конечно, они искали хоть какой-то источник любви и закрывали глаза и на поборы, и на побои. Несмотря на такую смиренность с их стороны, желающих заключить брак с проституткой всё равно было немного, что ярко иллюстрировала статистика:

«В Москве с 1858 по 1863 год только 4,5 % проституток были сняты с учёта по причине замужества. В 1914 году петербургский врачебно-полицейский комитет освободил от контроля по этой же причине всего 2 % проституток. За 9 лет (с 1901-го по 1910-й) в столице вступили в брак лишь четыре проститутки. В трёх случаях девицы вышли замуж за мелких торговцев и покинули город, поэтому их дальнейшая судьба неизвестна. Один брак был продиктован стремлением спасти „заблудшую душу“»[391].

Спасителями, как правило, оказывались студенты с их юношеским максимализмом. Они преследовали цель куда более возвышенную, нежели просто жениться на проститутке, а именно: вызволить её из мерзких лап сутенёров и содержательниц домов терпимости, помочь с образованием и устройством на приличную работу. Для этого нужно было взять девушку на поруки, собрать целый ряд документов, доказывающих благонадёжность заявителя, и предоставить их во врачебно-полицейский комитет. Много суеты, но ведь всё ради спасения души! Проблема заключалась в том, что публичные женщины, находясь в постоянном поиске сердечного друга, который их примет и поймёт, рассчитывали на отношения куда более близкие – любовные. Это различие во взглядах в итоге всё разрушало, и большинство из них возвращались обратно в проституцию. Ситуация была настолько распространённой, что нашла своё отражение в художественной литературе. Достаточно вспомнить повесть А. И. Куприна «Яма», где проститутка Любка решается бежать вместе со студентом Лихониным. С его стороны чувств, на которые так рассчитывала Люба, привязавшись к парню, не было. Он собирался быть благородным героем, подарившим ей возможность зарабатывать честным трудом, а не любовником. В итоге история надежд и разочарований заканчивается для девушки вновь в публичном доме. А вот рассуждения главного героя рассказа А. П. Чехова «Припадок», студента-юриста Васильева:

– Милый, потуши, пожалуйста, лампу.

– Зачем?

– Я поклялась мужу не видеть тебя больше.

Рис. Мельникова. Журнал «Будильник». 1913 год, № 8

«„Все эти немногочисленные попытки, – думал Васильев, – можно разделить на три группы. Одни, выкупив из притона женщину, нанимали для неё нумер, покупали ей швейную машинку, и она делалась швеёй. И выкупивший, вольно или невольно, делал её своей содержанкой, потом, кончив курс, уезжал и сдавал её на руки другому порядочному человеку, как какую-нибудь вещь. И падшая оставалась падшею. Другие, выкупив, тоже нанимали для неё отдельный нумер, покупали неизбежную швейную машинку, пускали в ход грамоту, проповеди, чтение книжек. Женщина жила и шила, пока это для неё было интересно и ново, потом же, соскучившись, начинала тайком от проповедников принимать мужчин или же убегала назад туда, где можно спать до трёх часов, пить кофе и сытно обедать. Третьи, самые горячие и самоотверженные, делали смелый, решительный шаг. Они женились. И когда наглое, избалованное или тупое, забитое животное становилось женою, хозяйкой и потом матерью, то это переворачивало вверх дном её жизнь и мировоззрение, так что потом в жене и в матери трудно было узнать бывшую падшую женщину. Да, женитьба лучшее и, пожалуй, единственное средство“.

– Но невозможное! – сказал вслух Васильев и повалился в постель. – Я первый не мог бы жениться! Для этого надо быть святым, не уметь ненавидеть и не знать отвращения»[392].

В комментариях к своему роману «Марья Лусьева» Александр Амфитеатров упомянул случай сожительства с бывшей проституткой, который послужил прототипом к одной из сцен в его произведении. В начале 1880-х годов в Москве студент-техник П. Н. Кр-ч-т-в влюбился в Зину Косую, публичную женщину из дома терпимости Стоецкой. Хозяйка заведения заломила за неё высокую цену, которая была молодому человеку не под силу. Тогда он предложил содержательнице сыграть с ним в карты, и та, согласившись, проиграла ему солидную сумму. Студент был готов простить долг, если бандерша отдаст ему Зину. На том и сошлись. Сожительство Кр. с возлюбленной продолжалось несколько лет, и это была всей Москве известная красивая пара. Однако союз распался, предположительно, по вине Елены Николаевны (настоящее имя Косой Зины), которая по своей прежней профессии «довольно прозрачно скучала»[393].

Стоит отметить, что и привычный образ жизни жриц любви не давал им самим возможность резко подстроиться под новые условия. Малограмотные и неспособные к быстрому обучению в силу своей продолжительной деградации в притонах они оказывались на свободе и не знали, что с ней делать. Старания тех же студентов-спасителей разбивались о нравственную развращённость проститутки, которую она невольно приобрела в среде своего обитания. В газете «Врач» за 1899 год была опубликована статья медика Н. Н. Порошина, посвящённая надзору проституции в Казани, где в частности упоминалась попытка спасти «заблудшую душу», и вот что из этого вышло:

«Исключение проституток у нас также, как и в 1895 и 1896 годах производится без всяких затруднений: иногда поручителями являются студенты университета, Ветеринарного института или Духовной академии; казалось бы совершенно правильным отказывать таким ходатаям. В 1897 г. был такой случай: в дом терпимости Б-ной пришли два студента ветеринара, обратили внимание на действительно красивую девушку П., 19 лет (начала проституировать с 16 лет, прежде была горничной, грамотная), исключили её, наняли для неё комнату и начали развивать; сношений с ней не имели: по словам П., они „каждый день приходили ко мне; я всё ждала, что будет; что-то мне читали и страшно надоели; я убежала, напилась, пришла домой, разругалась с ними и ушла“; история продолжалась две недели – 1 января 1898 года, за оставлением разврата она была исключена, а 14 января того же месяца опять пришла в дом терпимости, где и жила до лета»[394].

Самая большая беда была в том, что зачастую проститутки были окружены развратом с малолетства и не знали другой жизни. Их аморальное поведение формировалось годами. Большинство из них было сиротами или выходцами из неблагополучных семей, подвергавшимися насилию в детстве. По статистике 1889 года более ³/₄ от общего числа проституток начали продавать себя ранее достижения совершеннолетия. Из них 23,1 % не достигли даже физической зрелости[395]. Единственный опыт, который девочка могла приобрести, будучи ребёнком без заботливых родителей или опекунов, предоставленная самой себе, – это проституция. Всё, чем она могла распоряжаться, не зная грамоты и ремесла, – её тело. И даже в исправительных учреждениях работа по перевоспитанию беспризорных детей и подростков и по их социализации проводилась постольку-поскольку:

«На Съезде по борьбе с торгом женщинами в докладе Д. А. Дриля „О заброшенности детства, как могущественной причине детской проституции“ было сказано, что в 1908 г. в заведениях исправительного воспитания содержалось около 3000 детей и подростков. Через тюрьмы и арестантские помещения их прошло более 100 000. Каким-либо школьным обучением могли воспользоваться лишь 10,2 %. Всего 12,2 % находившихся в местах заключения были заняты полезными работами, а для 87,8 % заключённых господствовала полная праздность»[396].

Вопрос образования не только для проституток, но и для женщин в целом на рубеже XIX–XX веков стоял особенно остро. Организация женских учебных заведений «как у мужчин» сильно отставала от прогрессивных идей равенства полов. Помимо институтов и пансионов, для девушек открывались гимназии, которые отличались от первых отсутствием сословного характера. Однако качество обучения в них было посредственным и простора для дальнейшей трудовой деятельности не давало:

«От женских гимназий девушки богатых классов решительно ничего не выигрывали, так как и без них они имели бы возможность получать от домашних учителей образование, равное теперешнему гимназическому. Женские гимназии должны иметь своё главное значение для девушек более или менее бедных, и действительно, они значительно удешевили образование, сделали его более доступным, чем прежде, но, удерживая за ним прежний поверхностный характер, не устремляя его к серьёзной и реальной цели, гимназии не дают женщине никаких средств не только к расширению сферы женского труда, но даже к улучшению профессий, уже доступных женщине. Они неспособны приготовить девушку не только к общественной, но даже и к разумной семейной деятельности, к рациональному воспитанию детей»[397].

Немногочисленные высшие женские курсы тоже не дотягивали до уровня «мужских» университетов, поэтому обеспеченные дамы уезжали за высшим образованием в Европу. Другие же, победнее, за неимением средств, оставались подрабатывать гувернантством, уроками по 25 копеек в час, перепиской лекций для студентов. Чтобы показать масштаб, сколько девушек искали достойную работу и её не находили, достаточно вспомнить случай в Москве, когда в 1870 году для 6 новых городских школ понадобилось 12 учительниц. Даже педагогические курсы для этого открыли, которые посещали 260 барышень. Из них более 200 претендовали на те самые 12 мест. Как писал этнограф Шашков, «труд, затраченный женщиной на своё образование, если она смогла получить его, оставался для неё непроизводительным»[398]. Отсюда и причина, почему даже, казалось бы, образованные девочки решались на проституцию в надежде, что позорящий честь заработок временный и сможет поправить их бедственное положение. Он же отмечал, что на фоне них простым ремесленницам жилось ещё сложнее: петербургская швея зарабатывала не более 5 руб. в месяц, вязальщица чулок – 1 руб. 50 коп. в месяц, шитьё перчаток – 3 руб., сшивание мехов – 2 руб. 50 коп.[399]Соблазн быстрых и лёгких денег в условиях отсутствия разнообразия женских, хорошо оплачиваемых профессий был велик. Проституция росла, и спрос на неё рос.

Умное дитя.

– Когда я гувернанткой недоволен, папа доволен: можно взять новенькую.

Рис. И. Малютин. Журнал «Будильник». 1911 год, № 16

Путь проститутки редко был счастливым. Многочисленные беспорядочные связи, алкоголь, побои, насилие, унижение, психологические травмы, венерические болезни изнашивали тело и психику девушек. Они быстро сгорали: начинали проституировать в среднем в 17 лет, достигали расцвета в 20, а в 23–25 уже происходил упадок, к 30 годам они выглядели как старухи, более не нужные ни сутенёрам, ни в домах терпимости, а к 35 – скитались по ночлежкам и трущобам[400]. Это был карьерный спуск на дно: пока жрица любви была молода и привлекательна, она была востребована в самых лучших публичных домах, но как только доход от неё начинал падать, женщину перепродавали с её долгами в заведение средней руки, где та работала до следующей своей перепродажи, и так далее. В итоге хозяйкам даже самых дешёвых притонов становилось накладно её кормить, и женщина оказывалась на улице. Судьба одиночек, продававших себя через сутенёров, имела столь же печальный конец:

«Состарившиеся проститутки с каждым днём всё более и более подвергаются материальным лишениям, так что без преувеличения можно сказать, что редкий день удаётся им поесть досыта. Некоторые из этих женщин для прокормления себя становятся торговками разным ничтожным товаром; в Петербурге, например, любимый товар таких торговок – гнилые плоды, доступные им по своей ничтожной цене, почему их и называют в их среде „гнилушницами“. Но и такого незавидного положения достигает только весьма незначительная часть старух-проституток, так как для предварительного обзаведения их жалкой торговли всё-таки необходимо иметь какую-нибудь сумму денег. Вообще же состарившиеся проститутки, не имея никакой поддержки от общества, доживают свой век в самой ужасной нищете. Одежда их возбуждает полнейшее отвращение; она состоит из грязнейших лохмотьев, стоптанных, почти развалившихся сапог или башмаков, надетых на босую ногу, и тому подобное»[401].

Это один из самых ужасных сценариев помимо сумасшествия и самоубийства. Последнее в России встречалось достаточно редко в силу религиозности населения. Большинство проституток были верующими и на такой большой грех пойти не могли. Однако и своего спасения в монастыре или церкви чаще всего они не искали. Женщины, торговавшие своим телом, считали себя грязными и недостойными такого приюта. Они верили в Бога на бытовом уровне и храмов регулярно не посещали. Прихожане смотрели на них косо и не без доли брезгливости, а то и вовсе могли выгнать, если знали наверняка их промысел. Подчеркнём, что самосуд исходил именно со стороны народа, а не от священнослужителей, которые не могли в силу веры отказать нуждающимся в помощи. Ситуация, когда государство вроде бы признало проституцию терпимой, в то время как религия осуждала её, была для простых людей запутанной.

В противовес возьмём судьбу камелии, жившей в достатке и даже в излишествах. Может сложиться впечатление, что уж она-то должна была скопить капитал, чтобы безбедно доживать свою старость. Исследователи проблемы проституции и здесь, к сожалению, давали мало шансов на хорошую жизнь даже той, которая когда-то была окружена толпой богатых ухажёров. Редко кому из них удавалось вовремя остановиться на одном мужчине, выйти замуж и сохранить свои средства. Наиболее же распространённый сценарий был следующим: разгульная молодость проходила, ряды воздыхателей, чьим вниманием и деньгами камелии так охотно пользовались, редели. Высший класс поклонников сменялся средним, зато привычка жить в роскоши оставалась прежней. В итоге девушкам приходилось продавать свои драгоценности и экипажи, чтобы поддерживать видимость благополучия, так они потихоньку и разорялись. Медик Михаил Кузнецов описал крайнюю степень обнищания камелии:

«Брошенная, отвергнутая прежняя красавица впадает в ту бездну нищеты, где радушно принимает её наш голодный пролетариат. <…> В Петербурге один богатый мужчина, проходя по тротуару, был сшибен с ног выпихнутой из кабака женщиной в страшно пьяном виде, оборванною, избитою, искажённою. Когда этот господин, оправляясь, осыпал ругательствами пьяную бабу и её собратов, вытолкнувших её из кабака, женщина, всмотревшись в него, заплакала, а потом захохотала диким хохотом. „Дай мне на водку“, – сказала она мужчине, назвав его фамилию. Барин был озадачен, каким образом его фамилия была известна в обществе бродяг. „Дай на водку Матильде“, – повторила женщина. Барин поспешно вынул бумажник, бросил из него женщине 25 руб. и торопливо удалился. В лице этой бродяги он узнал камелию, поражавшую когда-то всех своей красотой и роскошью и у которой этот самый господин не мог прежде заслужить внимания, то есть не мог получить доступа в её спальню. Редко камелии приходится устроить себя и в мире семейной жизни заканчивать свои дни. Бывают редкие случаи, что камелия приискивает себе партию, в лице какого-нибудь мастерового, бедного художника или чаще мелкого чиновника, и выходит замуж.

<…> Есть, конечно, счастливицы, которые в блеске живут и в блеске умирают, которых окружающая при жизни толпа поклонников не покидает до самой могилы и эту вечную яму украшает цветами: но для этого необходимо умереть в самом цвете лет, молодости и красоте»[402].

Камелия, которая всё же своевременно замечала, как быстро утекали её средства, и ещё не успела растратить их все, могла открыть свой бизнес, и, конечно, зачастую он тоже был связан с проституцией. Она становилась содержательницей публичного дома, тайного притона, квартирной хозяйкой, сдающей комнату молодым девушкам и нещадно эксплуатирующей их молодость. Всё это было связано с отсутствием у неё других навыков. В большинстве случаев кроме как продавать себя, а теперь и других, бывшая, уже постаревшая камелия ничего не умела.

– Вы, Варвара Петровна, играли в «Эрмитаже», – что же, вы имели успех?

– Громадный! Меня вызывали по окончании спектакля из кабинета в кабинет.

Журнал «Шут». 1892 год, № 35

Жрицы любви «среднего класса» имели шанс уйти из профессии больше остальных. Как правило, это были одиночки, тайно работавшие на себя и совмещавшие две профессии, – основную «приличную» (курсистки, гувернантки, учительницы, модистки, белошвейки в модных салонах и так далее) и дополнительную «развратную». К ним относились те проституирующие женщины, которые действительно воспринимали свой заработок телом как временный и в дальнейшем находили в себе силы отказаться от лёгких денег в пользу своего главного занятия. Образование, мастерство, жизнь в работе, отсутствие праздности и репутация, ещё не запятнанная публично, – всё это давало им возможность вытянуть счастливый билет. Их же куда охотнее камелий звали замуж. Аристократические проститутки, блистая в обществе, были слишком на виду. Обеспеченные мужчины столь легкомысленных особ брать в жёны не решались, а господа без денег камелиям и самим первое время были не нужны. О своём положении они задумывались, когда уже начинали беднеть. В свою очередь, одиночки среднего разряда вели деятельность проститутки куда более осторожно, иначе никто бы не хотел видеть их в качестве гувернантки и учительницы для своих детей. Ожидания от брака у них тоже были не слишком завышенными, и человек не особо зажиточный мог составить партию той, которая так отчаянно искала выход из своего незавидного положения. К сожалению, даже этот счастливый исход был, скорее, исключительным. Слишком много условий должно было совпасть, чтобы «жертва общественного темперамента» благополучно освободилась от пут разврата. Мало кто из них обладал высоким уровнем осознанности, и в большинстве своём сценарий их жизни оставался всё тем же:

«Но средний класс проституток почему-то не так исключительно гибнет, как проститутки-аристократки: часть из них поступает на содержание к людям не особенно зажиточным и в таком положении доживают, иногда даже делаясь матерями; часть, хотя весьма незначительная, возвращается к прежней жизни; часть делаются содержательницами домов терпимости, ключницами в этих домах, квартирными хозяйками проституток или тайными своднями; иногда они выходят замуж, но, к сожалению, браки их бывают по большей части неудачные – или мужья попадаются им из людей ни к чему не пригодных и пьяниц, или проституция успевает развратить женщин до мозга костей, и они не могут никак сделаться хорошими семьянинками»[403].

Как бы нам ни хотелось найти истории со счастливым финалом, увы, они практически не зафиксированы и теряются на фоне целого моря загубленных судеб. Если такая информация всё же доходит до широкой аудитории, то чаще всего она связана с именами известных личностей, чью биографию изучить и записать исследователям было куда сподручнее, чем жизнь безымянной проститутки. Ярким примером стал брак поэта Николая Алексеевича Некрасова. Он был в отношениях с деревенской девушкой Фёклой (Зинаидой) Онисимовной Викторовой, на которой женился перед самой своей смертью, в надежде не оставить женщину без средств к существованию. О ней Корней Чуковский записал у себя в дневнике со слов сестры Некрасова Елизаветы Александровны Фохт-Рюммлинг:

«Заговорили о Зинаиде Н., жене Некрасова. Она была из весёлого дома, с Офицерской ул. Я и дом этот помню, там была мастерская слесаря, а над мастерской висел ключ – вместо вывески – и вот у жены слесаря было три или четыре „воспитанницы“, к которым приезжали гости – иногда девицы ездили к гостям. Их гостиная так и называлась „Под ключом“. Когда закутят мужчины – „едем под ключ“. Зина была из-под Ключа…»[404]

Справедливости ради достоверность истории даже из уст сестры поэта у некоторых биографов вызывает сомнения, женщина была отчего-то на Зину обижена. Зато обратите внимание, что Фёкла Онисимовна, живя с Некрасовым, стала Зинаидой Николаевной, он дал ей новое имя. Писатель занимался её образованием, водил в театры и на концерты. Спасал ли он девушку от тени прошлого или?.. Как бы там ни было, главное – они были счастливы!

После революции 1917 года врачебно-полицейский комитет прекратил своё существование, а с ним будто исчезла и профессия проститутки. Новое государство взяло курс на уравнение в правах женщин и мужчин. Каждую бывшую жрицу любви требовалось приобщить к общественному хозяйству и обеспечить честным обязательным трудом. Казалось бы, вот он выход – трудись со всеми наравне, и в молодой стране больше не будет места ни проституции, ни спросу на неё:

«В те тревожные и трудовые дни проституция исчезла. Скрылись в норы всякие сводницы и посредники. Забылись, как будто никогда их и не было, те улицы во многих русских городах, где целые кварталы были превращены в публичные дома. Ушли из них женщины и девушки и растаяли, растворились в трудовом потоке. Исчез и спрос на проституцию. Тело женщины, купленное за деньги, не было нужно никому: ни бойцу на революционном фронте, ни рабочему, в труде и опасностях создававшему своё государство. Проституция должна была исчезнуть, и в действительности в те годы она исчезла»[405].

Период НЭПа этот миф быстро развеял. И вновь обнаружились тайные притоны, сводничество, разврат и «на лбу роковые слова: „Продаётся с публичного торга!“»[406]Удалось ли советской власти в итоге окончательно победить проституцию? Мы можем отдельно исследовать её методы борьбы с продажной любовью, однако ответ на этот вопрос нам известен уже заранее. Древнейшая профессия всегда ловко трансформировалась и подстраивалась под новые реалии. Одно оставалось и остаётся неизменным – множество безызвестных Авдотий Сувориных, ступивших на путь проституции, выхода из неё не находят.

1. Авчинникова В.В. Проституция и проф. В.М. Тарновский: (Публ. лекция, прочит. канд. на степ. д-ра ист. филол. наук Париж. ун-та В.В. Авчинниковой, в Соляном городке 27 февр. 1904 г.) / В.В. Авчинникова. – Санкт-Петербург: тип. П.П. Сойкина, ценз. 1904. – 54 с.

2. Адамович Н. Интимная Русь. Жизнь без Домостроя, грех, любовь и колдовство / Н. Адамович, Н. Серегина. – Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023. – 335 с.

3. Амфитеатров А.В. Марья Лусьева: Роман / А.В. Амфитеатров. – Москва: Гелеос, 2007. – 348 с.

4. Архангельский Ф.С. Об учреждении особой Комиссии по улучшению надзора за проституцией в г. Туле. Отт. из Отчёта Тульской городской постоянной Санитарно-исполнительной комиссии за 1898 год. – 43 с.

5. Ахшарумов Д.Д. Проституция и ея регламентация: доклад Обществу «русских врачей в г. Риге» / Д.Д. Ахшарумова. – Рига: тип. Л. Бланкенштейна, 1889. – 97 с.

6. Ахшарумов Д.Д. Современный взгляд на санитарное значение домов терпимости и осмотра проституток: Докл. в годич. заседании О-ва полт. врачей, 15 сент. 1885 г. / Д.Д. Ахшарумова. – Полтава: тип. Н. Пигуренко, 1886. – IV, 3–90, VII с.

7. Бабиков К.И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время. / К.И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: ЛЕНАНД, 2023. – 173 с.

8. Бентовин Б.И. Торгующие телом: Очерки соврем. проституции / Д-р Б.И. Бентовин. – 2-е изд., испр. и доп. – Санкт-Петербург: электропеч. Я. Кровицкого, 1909. – 200 с.

9. Бернов П.И. Справочный указатель книг и журналов, арестованных с 17 октября 1905 г. по 1 января 1909 г. / под ред. П.И. Бернова. – Москва: тип. Т-ва И.Д. Сытина, 1909. – 160 с.

10. Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Ф.В. Берхгольца. 1721–1725 / пер. с нем. И.О. Аммона. – Москва: Университетская типография, 1902. – 4 т.

11. Бокова В.М. Повседневная жизнь Москвы в XIX веке / В.М. Бокова. – 3-е изд. – Москва: Молодая гвардия, 2022. – 539 с.

12. Бондаренко И.А. Красная площадь Москвы / И.А. Бондаренко. – Москва: Стройиздат, 1991. – 296 с.

13. Броннер В.М. Проституция в России: Проституция в России до 1917 года. Борьба с проституцией в РСФСР. / Проф. В.М. Броннер, проф. А.И. Елистратов; Обложка: В. Резников; Предисловие: В. Броннер. – Москва: изд-во Наркомздрава РСФСР, 1927 (учеб. тип. ЦДКВРМ). – 108 с.

14. Бурнашев В. П. Воспоминания петербургского старожила. Т. 2 / В. П. Бурнашев; составитель, автор предисловия, комментариев и аннотированного указателя имён А. И. Рейтблат. – Москва: Новое литературное обозрение, 2022. – 502 с.

15. Варенцов Н.А. Слышанное. Виденное. Передуманное. Пережитое / Вступ. статья, сост., подг. текста и коммент. В.А. Любартовича и Е.М. Юхименко. Изд.2-е. – Москва: Новое литературное обозрение, 2011. – 847с.

16. Вдовин А. Дамы без камелий: письма публичных женщин Н.А. Добролюбову и Н.Г. Чернышевскому / сост. и науч. ред. А. Вдовин – Москва: Издательский дом ВШЭ, 2022. – 235 с.

17. Воронов М.А. Болото: Картины петерб., моск. и провинц. жизни / М. Воронов. – Санкт-Петербург: тип. Н. Неелова, 1870. – 436 с.

18. Гальперин С.Е. Проституция в прошлом и настоящем / С.Е. Гальперин. – Москва: «Охрана материнства и младенчества» НКЗ, 1928 (5-я тип. «Транспечати» НКПС «Пролетарское слово»). – 40 с.

19. Герберштейн С. Записки о Московии / Пер. с нем. А.И. Малеина и А.В. Назаренко. Вступительная статья А.Л. Хорошкевич. Под ред. В.Л. Янина. – Москва: Изд-во МГУ, 1988. – 429 с.

20. Гернет М.Н. Детоубийство: Социол. и сравн. – юрид. исслед.: с прил. 12 диагр. / М.Н. Гернет. – Москва: тип. Имп. Моск. ун-та, 1911. – 318 с.

21. Герценштейн Г.М. Сифилис в России. Т. 1. Сифилис сёл и больших городов / [Соч.] Г.М. Герценштейна – Санкт-Петербург: тип. М.И. Румша, 1885. – VI, 525 с.

22. Гильденбрандт А. Мир половых страстей. Картины половой жизни мужчины и женщины, брачные и безбрачные наслаждения со всеми их последствиями: (пер. с немецк.) / докт. мед. А. Гильденбрандт. – 6-е изд. – Петроград: тип. Л.В. Гутмана, 1916. – 115 с.

23. Глезеров С.Е. Закат блистательного Петербурга. Быт и нравы Северной столицы Серебряного века. – Москва: Центрполиграф, 2023. – 542 с.

24. Грацианов П. А. Десять лет санитарного надзора за проституцией в г. Минске / П. А. Грацианов. – Санкт-Петербург: тип. М. И. Акинфиева и И. В. Леонтьева, 1902. – 41с.

25. Грацианов П.А. К вопросу о реорганизации надзора за проституцией в России: доклад, читанный на V Пироговском съезде русских врачей / [сочинение] П.А. Грацианов, минский санитарный врач. – Оттиск из журнала Общ. Мед. и Гиг., 1895. – 140–169 с.

26. Гремяченский Д.Г. Современный строй и проституция / Д. Гремяченский. – Москва: т-во И.Д. Сытина, 1906. – 31с.

27. Данилов М.В. Записки артиллерии майора Михаила Васильевича Данилова, написанные им в 1771 году / М.В. Данилов – Москва: тип. С. Селивановского, 1842. – 131 с.

28. Дебэ А. Гигиена удовольствий сообразно возрасту, темпераменту и времени года: пер. с 12 франц. изд. / А. Дебэ – Санкт-Петербург: кн. склад. В.И. Губинского, [ценз. 1905]. – 124с.

29. Дембская-Россинчукова, С. В защиту женщин: (К проституции) / [Соч.] С. Дембской-Р. – 1-е изд. – Тифлис: тип. «Гермес», 1911. – 40 с.

30. Дембская-Россинчукова, С. В защиту женщин: (К проституции) / С. Дембская-Р. – 1-е изд. – Тифлис: тип. «Гермес», 1912. – 80 с.

31. Достоевский Ф.М. Преступление и наказание / Ф.М. Достоевский. – Москва: Альпина Паблишер, 2024. – 585 с.

32. Дрекслер К. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин. Описание и критика новейших предохранительных средств, с приложением протоколов химической лаборатории профессора д-ра химии А. В. Пеля / д-р мед. К. Дрекслер – Санкт-Петербург: изд. «Свет», 1910. – 128 с.

33. Дружинин А.Н. Проституция в г. Плоцке в 1910 г.: (Эскиз о мерах к пресечению совращения девушек в Плоц. губ.) / А.Н. Дружинин. – Плоцк: тип. п/ф «К. Мечниковский», 1910. – 15 с.

34. Жафф-Кофейнон Эротическое помешательство. Эротомания – сатириаз – нимфомания – приапизм – фетишизм: [Пер. с 26-го фр. изд.] / Д-р Жафф-Кофейнон. – Санкт-Петербург: Журн. «Тайны жизни», 1907. – 154 с.

35. Зарубин В.И. Проституция, венерические болезни и Нижегородская ярмарка / Д-р В.И. Зарубин. – Санкт-Петербург: Губ. тип., 1896. – 11 с.

36. Ильюхов А.А. Проституция в России c XVII века до 1917 года / А.А. Ильюхов. – Москва: Новый хронограф, 2008. – 558 с.

37. Кедрин Д.Б. Стихи / Дмитрий Кедрин. – Южно-Сахалинск: Дальневосточное кн. изд-во. Сахалинское отд-ние, 1976. – 192 с.

38. Князькин И.В. История петербургской проституции / И.В. Князькин. – 2-е изд. – СПб: ИИЦ «Балтика», 2005. – 451 с.

39. Ковалевская С.В. Воспоминания. Повести: к 125-летию со дня рождения / С.В. Ковалевская. – Москва: Издательство «Наука», 1974. – 559 с.

40. Ковалевский В.И. Россия в конце XIX века / Под общ. ред. [и с предисл.] В.И. Ковалевского; М-во фин. Выс. учрежд. Комис. по заведыванию устройством Рус. отд. на Все-мир. выставке 1900 г. в Париже. – Санкт-Петербург: тип. АО Брокгауз-Ефрон, 1900. – XVI, 968 с

41. Кон И.С. Сексуальная культура в России / И.С. Кон – Москва: Издательство АСТ, 2019. – 463 с.

42. Кони А. Ф. На жизненном пути. Т. 1: Из записок судебного деятеля. Житейские встречи. / А. Ф. Кони. – Санкт-Петербург: тип. Спб. т-ва печ. и изд. дела «Труд», 1912. – 679 с.

43. Корб И. Г. Дневник поездки в Московское государство Игнатия Христофора Гвариента, посла императора Леопольда I к царю и великому князю Московскому, Петру Первому, в 1698 году / И. Г. Корб. – Москва: О-во истории и древностей российских при Моск. ун-те, 1867. – 381, XXIV с.

44. Красуский В. Краткий исторический очерк Императорского Московского Воспитательного Дома / Сост. В. Красуским. – Москва: тип. Б.Я. Барбей, 1878. – 239 с.

45. Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – 268 с., 75 с.

46. Куприн А.И. Гранатовый браслет. Поединок. Олеся / А.И. Куприн. (Русская литература. Большие книги) – Санкт-Петербург: Азбука-Аттикус, 2021. – 891 с.

47. Курочкин В. С. Стихотворения. Статьи. Фельетоны / В. С. Курочкин. – Москва: Гос. изд. худ. лит., 1957. – XLIII, 714 с.

48. Лебина Н.Б., Шкаровский М.В. Проституция в Петербурге (40-е гг. XIX в. – 40-е гг. XX в.): историко-культурологические очерки / Лебина Н.Б., Шкаровский М.В. – Москва: Прогресс-Академия, 1994. – 219 с.

49. Летник Л.М. Борьба с проституцией и меры к уменьшению сифилиса и венерических болезней среди городского населения: Докл., читан в соедин. Заседании О-ва охранения нар. Здравия и Дерматол. О-ва г. Одессы 5 марта 1903 г. д-ром Л.М. Летником. – Одесса: «Славянская» тип. Е. Хрисогелос, 1903. – 27 с.

50. Майков В.И. Елисей, или Раздражённый Вакх / В.И. Майков – Издание второе. – Москва: в тип. Компании типографической, 1788. – 69 с.

51. Малышева С.Ю. «Профессионалки», «арфистки», «любительницы»: публичные дома и проститутки в Казани во второй половине XIX – начале XX века / С.Ю. Малышева. – Казань: Казанский ун-т, 2014. – 187 с.

52. Мартыненко Н.К. Российское государство и общество в борьбе с проституцией (1843–1917 гг.): диссертация …

д-ра. ист. наук: 07.00.02. / Мартыненко Н.К.; [Место защиты: Воронежский государственный педагогический университет]. – Воронеж, 2012. – 582 с.

53. Маскевич С. Дневник Маскевича. 1594–1621 / Пер. с польской рукописи. – Санкт-Петербург: тип. Императорской академии наук, 1859. – 365 с.

54. Некрасов Н.А. Склонила муза лик печальный: лирика: сборник стихотворений: 12+ / Н.А. Некрасов. – Москва: Даръ, 2020. – 439 с.

55. Никитин Н.В. Петербург ночью: бытовые очерки с 23 иллюстрациями, красочными рисунками, портретами / Н.В. Никитин. – Санкт-Петербург: [б. и.], 1903. – 207 с.

56. Обозенко П. Е. Поднадзорная проституция Санкт-Петербурга по данным Врачебно-полицейского комитета и Калинкинской больницы: Дис. на степ. д-ра мед. П. Е. Обозенко. – Санкт-Петербург: паровая скоропеч. «Надежда», 1896. – 110 с.

57. Окороков В.П. Возвращение к честному труду падших девушек: Сфера деятельности учреждений Марии Магдалины в Москве / [Соч.] д-ра В.П. Окорокова. – Москва: Гор. тип., 1888. – 65 с.

58. Окороков В.П. Международная торговля девушками для целей разврата и меры к её прекращению / Д-р В. Окороков. – Москва: т-во скоропеч. А.А. Левенсон, 1892. – 63 с.

59. Олеарий А. Подробное описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 годах / А. Олеарий. – Москва: О-во истории и древностей российских при Моск. ун-те, 1870. – 1174 с.

60. Оствальд Г. Мужская проституция: Пер. с нем. / Ганс Оствальд. – Москва: Основа, 1908. – 82 с.

61. Островский А.Н. Праздничный сон – до обеда; Свои собаки грызутся, чужая не приставай; За чем пойдёшь, то и найдёшь (Женитьба Бальзаминова) / А.Н. Островский. – Москва; Ленинград: Искусство, 1950. – 160 с.

62. Попов Г. Русская народно-бытовая медицина: по материалам Этногр. Бюро кн. В.Н. Тенишева / Д-р мед. Г. Попов. – Санкт-Петербург: тип. А.С. Суворина, 1903. – 404 с.

63. Поспелов А.И. Новая система надзора за проституциею в Москве / проф. А. Поспелов. – Санкт-Петербург: тип. П.И. Шмидта, ценз. 1888. – 6 с.

64. Приклонский И.И. Взгляд врача на предохранительные средства / составил ординатор Московской Мясницкой городской больницы доктор медицины Иван Иванович Приклонский. – Санкт-Петербург: Наука и жизнь, 1908. – 32 с.

65. Приклонский И.И. Проституция и ее организация: Ист. очерк / Д-р И.И. Приклонский, орд. Мясниц. гор. больницы. – Москва: А.А. Карцев, 1903. – 108 с.

66. Пушкарёва Н. Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков. Коллективная монография / Н. Пушкарёва, А. Белова, Н. Мицюк – Москва: Новое литературное обозрение, 2021. – 501 с.

67. Розенблум Секретные наставления мужчинам, извлечённые из лучших медицинских сочинений доктором Розенблумом / д-р Розенблум. – Санкт-Петербург: тип. штаба военно-учебных заведений, 1860. – 93 с.

68. Рубинов А.Н. Сандуны: Книга о московских банях / А.Н. Рубинов. – Москва: Моск. рабочий, 1990. – 141с.

69. Руга В., Кокорев А. Барышни и дамы. Повседневная жизнь москвичек в середине XIX – начале XX в. / В. Руга, А. Кокорев. – Москва: Абрис, 2020. – 225 с.

70. Сабинин А.Х. Проституция: Сифилис и венерические болезни. Половое воздержание. Профилактика проституции: Ист. – профилакт. этюд / А.Х. Сабинин. – Санкт-Петербург: тип. П.П. Сойкина, 1905. – 264 с., VIII с.

71. Свешников Н.И. Воспоминания пропащего человека / Вступ. Ст. И. Владимирова. – Москва: Книжный Клуб Книговек, 2016. – 336 с.

72. Серединский В. Краткое описание пагубного порока онании, извлечённое из разных авторов с приобщением ужасных примеров мучительнейших болезней и смерти от сего распутства, надворным советником, штаб-лекарем и кавалером В. Серединским / соч. В. Серединского – Казань: в Унив. тип., 1833. – 64 с.

73. Синова И.В. Жизнь по «жёлтому» билету / И.В. Си-нова. – Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 2021. – 206 с.

74. Сперанский Н.С. К вопросу о мерах ограничения распространения сифилиса среди рабочих, торгово-промышленных заведений и прислуги: Случай домовой эпидемии сифилиса / [Соч.] Н.С. Сперанского; (Из клиники проф. Поспелова). – Санкт-Петербург: Губ. тип., ценз. 1889. – 18 с.

75. Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 году / пер. с лат. И. Ивакин. – Москва: Университетская типография, 1891. – 202 с.

76. Телешов Н.Д. Записки писателя: рассказы о прошлом и воспоминания / Н.Д. Телешов – Москва: Советский писатель, 1950. – 356 с.

77. Тертерян А. В старой Москве. Как хозяйничали купцы и фабриканты: Материалы и документы / А. Тертерян – Москва: книга по требованию, 2014. – 288 с.

78. Толстой Л.Н. Крейцерова соната; Послесловие к «Крейцеровой сонате» / Л.Н. Толстой. – Москва: «Польза» В. Антик и К°, 1911. – 116 с.

79. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. Т. 27: Произведения 1889–1890. Т. 27 / ред. В.Г. Чертков, Н.К. Гудзий, Н.Н. Гусев. – Москва: РГБ, 2006. – 764 с.

80. Фёдоров А.И. Очерк врачебно-полицейского надзора за проституцией в С.-Петербурге / [Соч.] Д-ра мед. А.И. Фёдорова. – Санкт-Петербург: тип. С.-Петерб. градоначальства, 1897. – 64 с.

81. Фесенко И. О Берегись и бойся сифилиса: Беседа со взрослыми и юношами: Общедоступ. Описание сифилиса как нар. Болезни / Сост. И.О. Фесенко. – Санкт-Петербург: тип. И. Флейтмана, ценз. 1902. – 108 с.

82. Флери М. Страсть и её лечение / Д-р М. Флери; пер. с фр. Д-ра В.К. Андреева. – Санкт-Петербург: В.И. Губинский, 1899. – 47 с.

83. Хавский П. О наследстве завещательном, родственном и выморочном, на основании всех Российских законов, существовавших и доселе существующих по сему предмету / П. Хавский. – Москва: тип. Правительствующего Сената, 1818. – VI, V, 232 с.

84. Хили Д. Гомосексуальное влечение в революционной России: регулирование сексуально-гендерного диссидентства / Д. Хили – Москва: Научно-издательский центр «Ладомир», 2008. – 615 c.

85. Чехов А.П. Человек в футляре: Избранное: Русская литература. Большие книги/ А.П. Чехов; [составление Аллы Степановой]. – Санкт-Петербург: Азбука, 2019. – 956 с.

86. Членов М. А. Половая перепись московского студенчества и её общественное значение / М. А. Членов, прив. – доц. Моск. ун-та. – Москва: Студ. мед. изд. комис., 1909. – 104 с.

87. Чуковский К.И. Дневник (1901–1929) / К.И. Чуковский – Москва: Советский писатель, 1991. – 542 с.

88. Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – 894 с.

89. Штюрмер К.Л. Сифилис в санитарном отношении: Прил. «Указатель иностранной и русской литературы по сифилидологии. 1886–1890 гг.» / К.Л. Штюрмер. – Санкт-Петербург: паровая скоропеч. П.О. Яблонского, 1890. – 94, CXV с.

90. Юсупов Ф.Ф. Князь Феликс Юсупов. Мемуары в двух книгах: До изгнания 1887–1919. В изгнании / [перевод с фр. Елены Кассировой]. – Москва: Захаров, 2011. – 432с.

91. D-ръ D. Новейшия средства и указания. Как предохранить себя от беременности: когда следует прибегнуть к предохранительным средствам: по новейшим источникам: с рисунками / D-ръ D. – Санкт-Петербург; [б. и.]; [Варшава]: Тип. акц. общ. С. Оргельбранда сыновей, [19—?]. – 65 с.

1. Врачебно-полицейский надзор за городской проституцией / Гл. упр. по делам мест. хоз-ва. – Санкт-Петербург: тип. В. Безобразов и К°, 1910. – 56, 61 с.

2. Законодательство Петра I / Отв. ред. А. А. Преображенский, Т. Е. Новицкая. – Москва: Юрид. лит., 1997. – 880 с.

3. Законопроект об отмене врачебно-полицейского надзора за проституцией и закрытии притонов: По инициативе СПб. клуба Жен. прогрессив. партии сост. проф. А. И. Елистратовым и внесён в Гос. думу депутатом А. И. Шингаревым: (Внесено за подписью 39 чл. Гос. думы 25 окт. 1913 г.). – Санкт-Петербург: тип. Альтшулера, 1913. – 20 с.

4. Известия Московской Городской Думы. Отдел официально-справочный. Апрель 1902 год. / составлен Статистическим отделением Московской городской управы. – Москва: Городская Тип., 1902. – 43, 87, 54 с.

5. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 2 (1649–1825): В 55 т. – СПб., 1830–1884

6. Положение о С.-Петербургском Врачебно-полицейском комитете. – Санкт-Петербург: тип. СПб. Градоначальства, Измайловский полк, 8 рота, д. № 20-б, 1909. – 19 с.

7. Правила Владивостокского врачебно-полицейского комитета. – Владивосток: тип. при Управлении Уссурийского казачьего войска, 1898. – 22 с.

1. Брачная газета / ред. Е. П. Сидорова. – Москва: [б. и.], 1911. – № 3.

2. Врач: еженедельная газета, посвящённая всем отраслям клинической медицины, общественной и частной гигиене и вопросам врачебного быта / ред. проф. В. А. Манассеин, С. В. Владиславлев. – Петербург: изд. К. Л. Риккер, О. А. Риккер, 1889. № 52.

3. Женское дело: еженедельный иллюстрированный журнал – Москва, сентябрь 1910. № 31–32.

4. Московские ведомости: ежедневная газета: – Москва. № 193, 16 июля, 1894.

1. Запись дневника Медведева П.: [Электронный ресурс] // Европейский университет в Санкт-Петербурге. Центр «Прожито». URL: https://corpus.prozhito.org/ note/785903 (дата обращения: 30.08.2023).

2. Московские прелести: Сцены у мировых судей, уголов. процессы, очерки обществ. жизни, рассказы и проч. – Москва: тип. Т. Рис., 1869. – 310 с.

3. Предохранительные средства и гигиена брака: сост. по соч. проф. Фореля, Блоха, Ролледера и др. – Москва: [А.С. Балашов], (тип. Ф. И. Филатова), 1911. – 96 с.

Дембская-Россинчукова, С. В защиту женщин: (К проституции) /[Соч.] С. Дембской-Р. – 1-е изд. – Тифлис: тип. «Гермес», 1911. – С. 14–15.

Епитимия (епитимья) – вид церковного наказания для мирян в христианской Церкви, имеющий значение нравственно-исправительной меры. – Прим. ред.

Олеарий А. Подробное описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 годах / А. Олеарий. – Москва: О-во истории и древностей российских при Моск. ун-те, 1870. – С. 175, 178.

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 702.

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 703.

Адамович Н. Интимная Русь. Жизнь без Домостроя, грех, любовь и колдовство / Н. Адамович, Н. Серегина. – Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023. – С. 127–128.

Приклонский И.И. Проституция и её организация / д-р И.И. Приклонский – Москва: издание А.А. Карцева, 1903. – С. 48.

Бабиков К.И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время. / К.И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: ЛЕНАНД, 2023. – С. 131.

Бабиков К. И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время. / К. И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: ЛЕНАНД, 2023. – С. 130–131.

Пушкарёва Н. Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков. Коллективная монография / Н. Пушкарёва, А. Белова, Н. Мицюк – Москва: Новое литературное обозрение, 2021. – С. 25.

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 721.

Герберштейн С. Записки о Московии / Пер. с нем. А.И. Малеина и А.В. Назаренко. Вступительная статья А.Л. Хорошкевич. Под ред. В.Л. Янина. – Москва: Изд-во МГУ, 1988. – С. 112.

Маскевич С. Дневник Маскевича. 1594–1621 / Пер. с польской рукописи. – Санкт-Петербург: тип. Императорской Академии Наук, 1859. – С. 52–53.

Пушкарёва Н. Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков. Коллективная монография / Н. Пушкарёва, А. Белова, Н. Мицюк – Москва: Новое литературное обозрение, 2021. – С. 45.

Кон И.С. Сексуальная культура в России / И.С. Кон – Москва: Издательство АСТ, 2019. – С. 38–39.

Там же.

Адамович Н. Интимная Русь. Жизнь без Домостроя, грех, любовь и колдовство / Н. Адамович, Н. Серегина. – Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023. – С. 222.

Кон И.С. Сексуальная культура в России / И.С. Кон – Москва: Издательство АСТ, 2019. – С. 38, 40.

Приклонский И.И. Проституция и её организация / д-р И.И. Приклонский – Москва: издание А.А. Карцева, 1903. – С. 49.

Герберштейн С. Записки о Московии / Пер. с нем. А.И. Малеина и А.В. Назаренко. Вступительная статья А.Л. Хорошкевич. Под ред. В.Л. Янина. – Москва: Изд-во МГУ, 1988. – С. 111.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 13.

Пушкарёва Н. Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков. Коллективная монография / Н. Пушкарёва, А. Белова, Н. Мицюк – Москва: Новое литературное обозрение, 2021. – С. 35–36.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 14.

Там же. С. 14.

Бабиков К.И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время. / К.И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: ЛЕНАНД, 2023. – С. 131–136.

Бабиков К. И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время. / К. И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: ЛЕНАНД, 2023. – С. 135.

Приклонский И.И. Проституция и её организация / д-р И.И. Приклонский – Москва: издание А.А. Карцева, 1903. – С. 50.

Приклонский И.И. Проституция и её организация / д-р И.И. Приклонский – Москва: издание А.А. Карцева, 1903. – С. 50.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 12–13.

Приклонский И.И. Проституция и её организация / д-р И.И. Приклонский – Москва: издание А.А. Карцева, 1903. – С. 52.

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 790.

Там же. С. 790.

Корб И.Г. Дневник поездки в Московское государство Игнатия Христофора Гвариента, посла императора Леопольда I к царю и великому князю Московскому, Петру Первому, в 1698 году /И.Г. Корб. – Москва: О-во истории и древностей российских при Моск. ун-те, 1867. – С. 56.

Олеарий А. Подробное описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 годах / А. Оле-арий. – Москва: О-во истории и древностей российских при Моск. ун-те, 1870. – С. 110.

Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 году / пер. с лат. И. Ивакин. – Москва: Университетская типография, 1891. – С. 62.

Кедрин Д.Б. Стихи / Дмитрий Кедрин. – Южно-Сахалинск: Дальневосточное кн. изд-во. Сахалинское отд-ние, 1976. – С. 70.

Олеарий А. Подробное описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 годах / А. Оле-арий. – Москва: О-во истории и древностей российских при Моск. ун-те, 1870. – С. 178.

Бабиков К.И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время. / К.И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: ЛЕНАНД, 2023. – С. 149.

Законодательство Петра I / Отв. ред. А.А. Преображенский, Т.Е. Новицкая. – Москва: Юрид. лит., 1997. – С. 719.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 54.

Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Ф.В. Берхгольца. 1721–1725 / пер. с нем. И.О. Аммона. – Москва: Университетская типография, 1902. – С. 70.

Там же. С. 66.

Хавский П. О наследстве завещательном, родственном и выморочном, на основании всех Российских законов, существовавших и доселе существующих по сему предмету / П. Хавский. – Москва: тип. Правительствующего Сената, 1818. – С. 110–111.

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 807.

Приклонский И.И. Проституция и её организация / д-р И.И. Приклонский – Москва: издание А.А. Карцева, 1903. – С. 53–54.

Пушкарёва Н. Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков. Коллективная монография / Н. Пушкарёва, А. Белова, Н. Мицюк – Москва: Новое литературное обозрение, 2021. – С. 33.

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 818.

Профос – солдат или унтер-офицер, ведавший чистотой помещения, надзором за арестованными, приведением в исполнении приговоров о телесном наказании и т. п.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 59.

Данилов М.В. Записки артиллерии майора Михаила Васильевича Данилова, написанные им в 1771 году / М.В. Данилов – Москва: тип. С. Селивановского, 1842. – С. 65–66.

Майков В.И. Елисей, или Раздражённый Вакх / В.И. Майков – Издание второе. – Москва: в тип. Компании типографической, 1788. – С. 25–26.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 63.

Красуский В. Краткий исторический очерк Императорского Московского Воспитательного Дома / Сост. В. Красуским. – Москва: тип. Б.Я. Барбей, 1878. – С. 7–8.

Смирительный дом – дом для «содержания в постоянной работе людей непотребного и невоздержного жития».

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 64–65.

Полное собрание законов Российской Империи. Собрание 2 (1649–1825): В 55 т. – СПб., 1830–1884. – Т. 18, № 17213.

Законопроект об отмене врачебно-полицейского надзора за проституцией и закрытии притонов: По инициативе СПб. клуба Жен. прогрессив. партии сост. проф. А.И. Елистратовым и внесён в Гос. думу депутатом А.И. Шингаревым: (Внесено за подписью 39 чл. Гос. думы 25 окт. 1913 г.). – Санкт-Петербург: тип. Альтшулера, 1913. – С. 1.

Малышева С.Ю. «Профессионалки», «арфистки», «любительницы»: публичные дома и проститутки в Казани во второй половине XIX – начале XX века / Светлана Малышева. – Казань: Казан. ун-т, 2014. – С. 4.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 81.

Мартыненко Н.К. Российское государство и общество в борьбе с проституцией (1843–1917 гг.): диссертация … д-ра. ист. наук: 07.00.02. / Мартыненко Н.К.; [Место защиты: Воронежский государственный педагогический университет]. – Воронеж, 2012. – С. 135.

Врачебно-полицейский надзор за городской проституцией / Гл. упр. по делам мест. хоз-ва. – Санкт-Петербург: тип. В. Безобразов и К°, 1910. – С. 1.

Мартыненко Н.К. Российское государство и общество в борьбе с проституцией (1843–1917 гг.): диссертация … д-ра. ист. наук: 07.00.02. / Мартыненко Н.К.; [Место защиты: Воронежский государственный педагогический университет]. – Воронеж, 2012. – С. 135.

Там же. С. 135.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 82.

Дом свиданий (фр.).

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 82.

Там же. С. 135, 259–260.

Правила Владивостокского врачебно-полицейского комитета. – Владивосток: тип. при Управлении Уссурийского казачьего войска, 1898. – С. 14.

Положение о С.-Петербургском Врачебно-Полицейском Комитете. – Санкт-Петербург: тип. СПб. Градоначальства, Измайловский полк, 8 рота, д. № 20-б, 1909. – C. 6–7.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – Приложение, с. 7.

Проституция и ея регламентация: доклад Обществу «русских врачей в г. Риге» Д.Д. Ахшарумова. – Рига: тип. Л. Бланкенштейна, 1889. – С. 11.

Проституция и ея регламентация: доклад Обществу «русских врачей в г. Риге» Д. Д. Ахшарумова. – Рига: тип. Л. Бланкенштейна, 1889. – С. 11–12.

Законопроект об отмене врачебно-полицейского надзора за проституцией и закрытии притонов: По инициативе СПб. клуба Жен. прогрессив. партии сост. проф. А.И. Елистратовым и внесён в Гос. думу депутатом А.И. Шингаревым: (Внесено за подписью 39 чл. Гос. думы 25 окт. 1913 г.). – Санкт-Петербург: тип. Альтшулера, 1913. – С. 1.

Положение о С.-Петербургском Врачебно-Полицейском Комитете. – Санкт-Петербург: тип. СПб. Градоначальства, Измайловский полк, 8 рота, д. № 20-б, 1909. – C. 8–9.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – Приложение, с. 7.

Законопроект об отмене врачебно-полицейского надзора за проституцией и закрытии притонов: По инициативе СПб. клуба Жен. прогрессив. партии сост. проф. А.И. Елистратовым и внесён в Гос. думу депутатом А.И. Шингаревым: (Внесено за подписью 39 чл. Гос. думы 25 окт. 1913 г.). – Санкт-Петербург: тип. Альтшулера, 1913. – С. 2.

Врачебно-полицейский надзор за городской проституцией / Гл. упр. по делам мест. хоз-ва. – Санкт-Петербург: тип. В. Безобразов и К°, 1910. – С. 48.

Малышева С.Ю. «Профессионалки», «арфистки», «любительницы»: публичные дома и проститутки в Казани во второй половине XIX – начале XX века / Светлана Малышева. – Казань: Казан. ун-т, 2014. – С. 15, 26.

Малышева С. Ю. «Профессионалки», «арфистки», «любительницы»: публичные дома и проститутки в Казани во второй половине XIX – начале XX века / Светлана Малышева. – Казань: Казан. ун-т, 2014. – С. 16–17.

Ильюхов А.А. Проституция в России c XVII века до 1917 года /А.А. Ильюхов. – Москва: Новый хронограф, 2008. – С. 217.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов. – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 17–18.

Факторша – от слова «фактор» в значении от устаревшего «посредник, комиссионер».

Дружинин А.Н. Проституция в г. Плоцке в 1910 г.: (Эскиз о мерах к пресечению совращения девушек в Плоц. губ.) / А.Н. Дружинин. – Плоцк: тип. п/ф «К. Мечниковский», 1910. – С. 8.

Синова И.В. Жизнь по «жёлтому» билету / И.В. Синова. – Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 2021. – С. 105.

Дружинин А.Н. Проституция в г. Плоцке в 1910 г.: (Эскиз о мерах к пресечению совращения девушек в Плоц. губ.) / А.Н. Дружинин. – Плоцк: тип. п/ф «К. Мечниковский», 1910. – С. 9.

Приклонский И.И. Проституция и её организация: Ист. очерк /Д-р И.И. Приклонский, орд. Мясниц. гор. больницы. – Москва: А.А. Карцев, 1903. – С. 64–65.

Достоевский Ф.М. Преступление и наказание / Ф.М. Достоевский. – Москва: Альпина Паблишер, 2024. – С. 53.

Ильюхов А.А. Проституция в России c XVII века до 1917 года /А.А. Ильюхов. – Москва: Новый хронограф, 2008. – С. 161.

Фёдоров А.И. Очерк врачебно-полицейского надзора за проституцией в С.-Петербурге / [Соч.] Д-ра мед. А.И. Фёдорова. – Санкт-Петербург: тип. С.-Петерб. Градоначальства, 1897. – С. 20–21.

Фёдоров А. И. Очерк врачебно-полицейского надзора за проституцией в С.-Петербурге / [Соч.] Д-ра мед. А. И. Фёдорова. – Санкт-Петербург: тип. С.-Петерб. Градоначальства, 1897. – С. 21.

Ильюхов А.А. Проституция в России c XVII века до 1917 года /А.А. Ильюхов. – Москва: Новый хронограф, 2008. – С. 161.

Синова И.В. Жизнь по «жёлтому» билету / И.В. Синова. – Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 2021. – С. 88.

Положение о С.-Петербургском Врачебно-Полицейском Комитете. – Санкт-Петербург: тип. СПб. Градоначальства, Измайловский полк, 8 рота, д. № 20-б, 1909. – C. 13.

Синова И.В. Жизнь по «жёлтому» билету / И.В. Синова. – СанктПетербург: Дмитрий Буланин, 2021. – С. 91.

Положение о С.-Петербургском Врачебно-Полицейском Комитете. – Санкт-Петербург: тип. СПб. Градоначальства, Измайловский полк, 8 рота, д. № 20-б, 1909. – C. 14.

Приклонский И.И. Проституция и её организация: Ист. очерк / Д-р И.И. Приклонский, орд. Мясниц. гор. больницы. – Москва: А.А. Карцев, 1903. – С. 66–67.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – Приложение, с. 71.

Малышева С.Ю. «Профессионалки», «арфистки», «любительницы»: публичные дома и проститутки в Казани во второй половине XIX – начале XX века / С.Ю. Малышева. – Казань: Казанский ун-т, 2014. – С. 83.

Положение о С.-Петербургском Врачебно-Полицейском Комитете. – Санкт-Петербург: тип. СПб. Градоначальства, Измайловский полк, 8 рота, д. № 20-б, 1909. – C. 15.

Бабиков К.И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время / К.И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: Ленанд, 2023. – C. 171–172.

Магистрат – орган городского управления.

Дружинин А.Н. Проституция в г. Плоцке в 1910 г.: (Эскиз о мерах к пресечению совращения девушек в Плоц. Губ.) / А.Н. Дружинин. – Плоцк: тип. п/ф «К. Мечниковский», 1910. – С. 5–6.

Положение о С.-Петербургском Врачебно-Полицейском Комитете. – Санкт-Петербург: тип. СПб. Градоначальства, Измайловский полк, 8 рота, д. № 20-б, 1909. – C. 15.

Малышева С.Ю. «Профессионалки», «арфистки», «любительницы»: публичные дома и проститутки в Казани во второй половине XIX – начале XX века / С.Ю. Малышева. – Казань: Казанский ун-т, 2014. – С. 20–21.

Воронов М.А. Болото: Картины петерб., моск. и провинц. жизни /М. Воронов. – Санкт-Петербург: тип. Н. Неелова, 1870. – C. 367.

Положение о С.-Петербургском Врачебно-Полицейском Комитете. – Санкт-Петербург: тип. СПб. Градоначальства, Измайловский полк, 8 рота, д. № 20-б, 1909. – C. 17.

Руга В., Кокорев А. Барышни и дамы. Повседневная жизнь москвичек в середине XIX – начале XX в. / В. Руга, А. Кокорев. – Москва: Абрис, 2020. – С. 231.

Положение о С.-Петербургском Врачебно-Полицейском Комитете. – Санкт-Петербург: тип. СПб. Градоначальства, Измайловский полк, 8 рота, д. № 20-б, 1909. – C. 17.

Правила Владивостокского врачебно-полицейского комитета. – Владивосток: тип. при Управлении Уссурийского казачьего войска, 1898. – С. 5–6.

Руга В., Кокорев А. Барышни и дамы. Повседневная жизнь москвичек в середине XIX – начале XX в. / В. Руга, А. Кокорев. – Москва: Абрис, 2020. – С. 236.

Бабиков К.И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время / К.И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: Ленанд, 2023. – C. 163.

Московские прелести: Сцены у мировых судей, уголов. процессы, очерки обществ. жизни, рассказы и проч. – Москва: тип. Т. Рис., 1869. – С. 116–119.

Приклонский И.И. Проституция и её организация: Ист. очерк / Д-р И.И. Приклонский, орд. Мясниц. гор. больницы. – Москва: А.А. Карцев, 1903. – С. 69.

Положение о С.-Петербургском Врачебно-Полицейском Комитете. – Санкт-Петербург: тип. СПб. Градоначальства, Измайловский полк, 8 рота, д. № 20-б, 1909. – C. 16.

Малышева С.Ю. «Профессионалки», «арфистки», «любительницы»: публичные дома и проститутки в Казани во второй половине XIX – начале XX века / С.Ю. Малышева. – Казань: Казанский ун-т, 2014. – С. 42.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 34.

Приклонский И.И. Проституция и её организация: Ист. очерк /Д-р И.И. Приклонский, орд. Мясниц. гор. больницы. – Москва: А.А. Карцев, 1903. – С. 67.

Nates (англ.) – ягодицы.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 35.

Дружинин А.Н. Проституция в г. Плоцке в 1910 г.: (Эскиз о мерах к пресечению совращения девушек в Плоц. губ.) / А.Н. Дружинин. – Плоцк: тип. п/ф «К. Мечниковский», 1910. – С. 6.

Окороков В.П. Международная торговля девушками для целей разврата и меры к её прекращению / Д-р В. Окороков. – Москва: т-во скоропеч. А.А. Левенсон, 1892. – С. 29–33.

Руга В., Кокорев А. Барышни и дамы. Повседневная жизнь москвичек в середине XIX – начале XX в. / В. Руга, А. Кокорев. – Москва: Абрис, 2020. – С. 229–230.

Членов М.А. Половая перепись московского студенчества и её общественное значение / М.А. Членов, прив. – доц. Моск. ун-та. – Москва: Студ. мед. изд. комис., 1909. – С. 61.

Членов М. А. Половая перепись московского студенчества и её общественное значение / М. А. Членов, прив. – доц. Моск. ун-та. – Москва: Студ. мед. изд. комис., 1909. – С. 61.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – Приложение, с. 69.

Грацианов П.А. Десять лет санитарного надзора за проституцией в г. Минске / П.А. Грацианов. – Санкт-Петербург: тип. М.И. Акинфиева и И.В. Леонтьева, 1902. – С. 10–11.

Штюрмер К.Л. Сифилис в санитарном отношении: Прил. «Указатель иностранной и русской литературы по сифилидологии. 1886–1890 гг.» / К.Л. Штюрмер. – Санкт-Петербург: паровая скоропеч. П.О. Яблонского, 1890. – С. 70.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – Приложение, с. 69.

Там же.

Приклонский И.И. Проституция и её организация: Ист. очерк /Д-р И.И. Приклонский, орд. Мясниц. гор. больницы. – Москва: А.А. Карцев, 1903. – С. 68.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 30–31.

Руга В., Кокорев А. Барышни и дамы. Повседневная жизнь москвичек в середине XIX – начале XX в. / В. Руга, А. Кокорев. – Москва: Абрис, 2020. – С. 234.

Дружинин А.Н. Проституция в г. Плоцке в 1910 г.: (Эскиз о мерах к пресечению совращения девушек в Плоц. губ.) / А.Н. Дружинин. – Плоцк: тип. п/ф «К. Мечниковский», 1910. – С. 7–8.

Вдовин А. Дамы без камелий: письма публичных женщин Н.А. Добролюбову и Н.Г. Чернышевскому / сост. и науч. ред. А. Вдовин – Москва: Издательский дом ВШЭ, 2022. – С. 27.

Бабиков К.И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время / К.И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: Ленанд, 2023. – C. 163.

Положение о С.-Петербургском Врачебно-Полицейском Комитете. – Санкт-Петербург: тип. СПб. Градоначальства, Измайловский полк, 8 рота, д. № 20-б, 1909. – C. 18.

Фёдоров А.И. Проституция в С.-Петербурге и врачебно-полицейский надзор за нею / [Соч.] Д-ра мед. А.И. Фёдорова, инспектора Врачеб. – полиц. ком. – Санкт-Петербург: паровая скоропеч. П.О. Яблонского, [1892]. – С. 5.

Положение о С.-Петербургском Врачебно-Полицейском Комитете. – Санкт-Петербург: тип. СПб. Градоначальства, Измайловский полк, 8 рота, д. № 20-б, 1909. – C. 18–19.

Бабиков К.И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время / К.И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: Ленанд, 2023. – C. 172.

Двунадесятые праздники – в православной традиции 12 важнейших праздников после Пасхи.

Сабинин А.Х. Проституция: Сифилис и венерические болезни. Половое воздержание. Профилактика проституции: Ист. профилакт. этюд / А.Х. Сабинин. – Санкт-Петербург: тип. П.П. Сойкина, 1905. – С. 122.

Синова И.В. Жизнь по «жёлтому» билету / И.В. Синова. – Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 2021. – С. 94–96.

Там же.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 122–123.

Бабиков К.И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время / К.И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: Ленанд, 2023. – C. 171.

Фёдоров А.И. Проституция в С.-Петербурге и врачебно-полицейский надзор за нею / [Соч.] Д-ра мед. А.И. Фёдорова, инспектора Врачеб. – полиц. ком. – Санкт-Петербург: паровая скоропеч. П.О. Яблонского, [1892]. – С. 5.

Куприн А.И. Гранатовый браслет. Поединок. Олеся / А.И. Куприн. (Русская литература. Большие книги) – Санкт-Петербург: Азбука-Аттикус, 2021. – С. 407.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 86, 102, 125, 173, 190, 219.

Шашков С. С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С. С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И. Н. Скороходова, 1898. – С. 888–889.

Малышева С.Ю. «Профессионалки», «арфистки», «любительницы»: публичные дома и проститутки в Казани во второй половине XIX – начале XX века / С.Ю. Малышева. – Казань: Казанский ун-т, 2014. – С. 85.

Приклонский И.И. Проституция и её организация: Ист. очерк / Д-р И.И. Приклонский, орд. Мясниц. гор. больницы. – Москва: А.А. Карцев, 1903. – С. 65.

Бентовин Б.И. Торгующие телом: Очерки соврем. проституции /Д-р Б.И. Бентовин. – 2-е изд., испр. и доп. – Санкт-Петербург: электропеч. Я. Кровицкого, 1909. – С. 231–232.

Бланк как документ для проституток часто называли в женском роде «бланка».

Положение о С.-Петербургском Врачебно-Полицейском Комитете. – Санкт-Петербург: тип. СПб. Градоначальства, Измайловский полк, 8 рота, д. № 20-б, 1909. – C. 8–9.

Куприн А.И. Гранатовый браслет. Поединок. Олеся / А.И. Куприн. (Русская литература. Большие книги) – Санкт-Петербург: Азбука-Аттикус, 2021. – С. 616–617.

Бентовин Б.И. Торгующие телом: Очерки соврем. проституции /Д-р Б.И. Бентовин. – 2-е изд., испр. и доп. – Санкт-Петербург: электропеч. Я. Кровицкого, 1909. – С. 117.

Бентовин Б. И. Торгующие телом: Очерки соврем. проституции /Д-р Б. И. Бентовин. – 2-е изд., испр. и доп. – Санкт-Петербург: электропеч. Я. Кровицкого, 1909. – С. 118–119.

Фактор – посредник, комиссионер (устар.). Проституток, которые с ними сотрудничали, называли «комиссионными».

Грацианов П.А. Десять лет санитарного надзора за проституцией в г. Минске / П.А. Грацианов. – Санкт-Петербург: тип. М.И. Акинфиева и И. В. Леонтьева, 1902. – С. 13–14.

Бентовин Б.И. Торгующие телом: Очерки соврем. проституции / Д-р Б.И. Бентовин. – 2-е изд., испр. и доп. – Санкт-Петербург: электропеч. Я. Кровицкого, 1909. – С. 109.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 25.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В. С. Балашева, 1871. – С. 24–25.

Женское дело: еженедельный иллюстрированный журнал. – Москва, сентябрь 1910 года. № 31–32.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 25.

Бентовин Б.И. Торгующие телом: Очерки соврем. проституции /Д-р Б.И. Бентовин. – 2-е изд., испр. и доп. – Санкт-Петербург: электропеч. Я. Кровицкого, 1909. – С. 123–124.

Гремяченский Д.Г. Современный строй и проституция / Д. Гремяченский. – Москва: т-во И.Д. Сытина, 1906. – С. 27.

Телешов Н. Д. Записки писателя: рассказы о прошлом и воспоминания / Н. Д. Телешов – Москва: Советский писатель, 1950. – С. 258–259.

Руга В., Кокорев А. Барышни и дамы. Повседневная жизнь москвичек в середине XIX – начале XX в. / В. Руга, А. Кокорев. – Москва: Абрис, 2020. – С. 205.

Летник Л.М. Борьба с проституцией и меры к уменьшению сифилиса и венерических болезней среди городского населения: Докл., читан в соедин. заседании О-ва охранения нар. здравия и Дерма-тол. о-ва г. Одессы 5 марта 1903 г. д-ром Л.М. Летником. – Одесса: «Славянская» тип. Е. Хрисогелос, 1903. – С. 11.

Обозенко П.Е. Поднадзорная проституция Санкт-Петербурга по данным Врачебно-полицейского комитета и Калинкинской больницы: Дис. на степ. д-ра мед. П.Е. Обозенко. – Санкт-Петербург: паровая скоропеч. «Надежда», 1896. – С. 21–24.

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 883.

Ковалевский В.И. Россия в конце XIX века / Под общ. ред. [и с предисл.] В.И. Ковалевского; М-во фин. Выс. учрежд. Комис. по заведыванию устройством Рус. отд. на Всемир. выставке 1900 г. в Париже. – Санкт-Петербург: тип. АО Брокгауз-Ефрон, 1900. – С. 562–563.

Гремяченский Д.Г. Современный строй и проституция / Д. Гремяченский. – Москва: т-во И.Д. Сытина, 1906. – С. 15.

Там же. С. 18.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 11–12.

Фёдоров А.И. Очерк врачебно-полицейского надзора за проституцией в С.-Петербурге / [Соч.] Д-ра мед. А.И. Фёдорова. – Санкт-Петербург: тип. С.-Петерб. градоначальства, 1897. – С. 19.

Московские ведомости: ежедневная газета. – Москва. № 193, 16 июля, 1894.

Синова И.В. Жизнь по «жёлтому» билету / И.В. Синова. – Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 2021. – С. 105.

Бентовин Б.И. Торгующие телом: Очерки соврем. проституции /Д-р Б. Бентовин. – 2-е изд., испр. и доп. – Санкт-Петербург: электропеч. Я. Кровицкого, 1909. – С. 55–57.

Синова И.В. Жизнь по «жёлтому» билету / И.В. Синова. – Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 2021. – С. 60–61.

Гремяченский Д.Г. Современный строй и проституция / Д. Гремяченский. – Москва: т-во И.Д. Сытина, 1906. – С. 19.

Синова И.В. Жизнь по «жёлтому» билету / И.В. Синова. – Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 2021. – С. 153.

Никитин Н.В. Петербург ночью: бытовые очерки с 23 иллюстрациями, красочными рисунками, портретами / Н.В. Никитин. – Санкт-Петербург: [б. и.], 1903. – С. 151.

«Маруха» или «мазиха» – женщина-любовница, «кот» – любовник, сутенёр.

Никольский рынок – здание торговых рядов на Садовой улице в Санкт-Петербурге.

Бентовин Б.И. Торгующие телом: Очерки соврем. проституции / Д-р Б. Бентовин. – 2-е изд., испр. и доп. – Санкт-Петербург: электропеч. Я. Кровицкого, 1909. – С. 40–41.

Хитровская площадь – рыночная площадь в Москве, прославившаяся своей криминализированной обстановкой. Здесь во второй половине XIX века была стихийно организована биржа труда, куда стекались представители городских низов в поисках работы и ночлега. Дома, выходящие на Хитровскую площадь, были приспособлены под местное население и перестроены в ночлежки.

Тертерян А. В старой Москве. Как хозяйничали купцы и фабриканты: Материалы и документы / А. Тертерян – Москва: книга по требованию, 2014. – С. 268–269.

Тертерян А. В старой Москве. Как хозяйничали купцы и фабриканты: Материалы и документы / А. Тертерян – Москва: книга по требованию, 2014. – С. 269.

Вяземская лавра – петербургские трущобы, существовавшие в районе Сенного рынка с конца XVIII века и до 1920-х годов.

Малинник – здание, стоявшее в Санкт-Петербурге в районе Сенного рынка, где в XIX веке располагались притоны, публичный дом и трактир.

Свешников Н. И. Воспоминания пропащего человека / Вступ. ст. И. Владимирова. – Москва: Книжный Клуб Книговек, 2016. – С. 213–214.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 244.

В районе Рогожской слободы.

Бокова В.М. Повседневная жизнь Москвы в XIX веке / В.М. Бокова. – 3-е изд. – Москва: Молодая гвардия, 2022. – С. 203.

Синова И.В. Жизнь по «жёлтому» билету / И.В. Синова. – Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 2021. – С. 168.

Бентовин Б.И. Торгующие телом: Очерки соврем. проституции /Д-р Б. Бентовин. – 2-е изд., испр. и доп. – Санкт-Петербург: электропеч. Я. Кровицкого, 1909. – С. 193–194.

Там же. С. 26–27.

Малышева С.Ю. «Профессионалки», «арфистки», «любительницы»: публичные дома и проститутки в Казани во второй половине XIX – начале XX века / С.Ю. Малышева. – Казань: Казанский ун-т, 2014. – С. 77–78.

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. в 2 томах С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 887.

Грацианов П.А. К вопросу о реорганизации надзора за проституцией в России: доклад, читанный на V Пироговском съезде русских врачей / [сочинение] П.А. Грацианов, минского санитарный врач. – оттиск из журнала Общ. Мед. и Гиг., 1895. – С. 164.

Малышева С.Ю. «Профессионалки», «арфистки», «любительницы»: публичные дома и проститутки в Казани во второй половине XIX – начале XX века / С.Ю. Малышева. – Казань: Казанский ун-т, 2014. – С. 67.

Бентовин Б.И. Торгующие телом: Очерки соврем. проституции /Д-р Б. Бентовин. – 2-е изд., испр. и доп. – Санкт-Петербург: электропеч. Я. Кровицкого, 1909. – С. 157–158.

Руга В., Кокорев А. Барышни и дамы. Повседневная жизнь москвичек в середине XIX – начале XX в. / В. Руга, А. Кокорев. – Москва: Абрис, 2020. – С. 201.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 118.

Бентовин Б.И. Торгующие телом: Очерки соврем. проституции /Д-р Б. Бентовин. – 2-е изд., испр. и доп. – Санкт-Петербург: электропеч. Я. Кровицкого, 1909. – С. 152.

Ильюхов А.А. Проституция в России c XVII века до 1917 года / А.А. Ильюхов. – Москва: Новый хронограф, 2008. – С. 350.

Но не будем наивными: гостиницы тоже часто были замешаны в скандальных делах. Интересный случай произошёл в 1911 году в Петербурге в «Северной гостинице» на Знаменской площади. Два коммерсанта, Макульянц и Азуминьянц, жили в ней скромно, но каждый день приводили дам исключительно «по делу». Впоследствии им предъявили обвинения в том, что они занимались «фотографированием голых женщин и другими неблаговидными делами». Порнографы ответили на это, что всё происходило с согласия их моделей и из любви к искусству. Они не шумели, не мешали другим постояльцам, и полиция их отпустила. Но зато гостинице пришлось отвечать в суде за допущение непотребства. Её администрация заявила, что ничего не знала о происходившем за закрытыми дверьми. В итоге наказания никто не понёс. Глезеров С.Е. Закат блистательного Петербурга. Быт и нравы Северной столицы Серебряного века. – Москва: Центрполиграф, 2023. – С. 454–455.

Малышева С.Ю. «Профессионалки», «арфистки», «любительницы»: публичные дома и проститутки в Казани во второй половине XIX – начале XX века / С.Ю. Малышева. – Казань: Казанский ун-т, 2014. – С. 37.

demimonde – с франц.: содержанки богачей (прим. в книге «Марья Лусьева» Амфитеатрова).

soupeuses – с франц.: любительницы поужинать (прим. В книге «Марья Лусьева» Амфитеатрова).

Ménages à trois – с франц.: семья втроём (прим. в книге «Марья Лусьева» Амфитеатрова).

Амфитеатров А.В. Марья Лусьева: Роман / А.В. Амфитеатров. – Москва: Гелеос, 2007. – С. 77–78.

Лебина Н.Б., Шкаровский М.В. Проституция в Петербурге (40-е гг. XIX в. – 40-е гг. XX в.): историко-культурологические очерки / Лебина Н.Б., Шкаровский М.В. – Москва: Прогресс-Академия, 1994. – С. 41.

Фиксатуар – косметическое средство для приглаживания волос.

Покучивать – время от времени кутить.

Варенцов Н.А. Слышанное. Виденное. Передуманное. Пережитое / Вступ. статья, сост., подг. текста и коммент. В.А. Любартовича и Е.М. Юхименко. Изд.2-е. – Москва: Новое литературное обозрение, 2011. – С. 178–179.

Лебина Н.Б., Шкаровский М.В. Проституция в Петербурге (40-е гг. XIX в. – 40-е гг. XX в.): историко-культурологические очерки / Лебина Н.Б., Шкаровский М.В. – Москва: Прогресс-Академия, 1994. – С. 50.

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. в 2 томах С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 879.

Ильюхов А.А. Проституция в России c XVII века до 1917 года /А.А. Ильюхов. – Москва: Новый хронограф, 2008. – С. 227.

Курочкин В.С. Стихотворения. Статьи. Фельетоны / В.С. Курочкин. – Москва: Гос. изд. худ. лит., 1957. – С. 240.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 38–39.

Ковалевская С.В. Воспоминания. Повести: к 125-летию со дня рождения / С.В. Ковалевская. – Москва: Издательство «Наука», 1974. – С. 32.

Пушкарева Н.Л. Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков: коллективная монография: [18+] /Н. Пушкарева, А. Белова, Н. Мицюк. – Москва: Новое литературное обозрение, 2021. – С. 76–77.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 39.

Брачнаягазета/ред. Е.П. Сидорова. – Москва: [б.и.],1911.—№ 3.

Там же.

Островский А.Н. Праздничный сон – до обеда; Свои собаки грызутся, чужая не приставай; За чем пойдёшь, то и найдёшь (Женитьба Бальзаминова) / А.Н. Островский. – Москва; Ленинград: Искусство, 1950. – С. 109.

Хили Д. Гомосексуальное влечение в революционной России: регулирование сексуально-гендерного диссидентства / Д. Хили – Москва: Научно-издательский центр «Ладомир», 2008. – С. 35–36.

Хили Д. Гомосексуальное влечение в революционной России: регулирование сексуально-гендерного диссидентства / Д. Хили – Москва: Научно-издательский центр «Ладомир», 2008. – С. 39.

Там же.

Гетера – в Древней Греции образованная незамужняя женщина, ведущая свободный, независимый образ жизни. Второе значение (оно же подразумевается в тексте) – проститутка.

Бурнашев В.П. Воспоминания петербургского старожила. Т. 2 /В.П. Бурнашев; составитель, автор предисловия, комментариев и аннотированного указателя имён А.И. Рейтблат. – Москва: Новое литературное обозрение, 2022. – С. 204.

Рубинов А.Н. Сандуны: Книга о московских банях / А.Н. Рубинов. – Москва: Моск. Рабочий, 1990. – С. 19.

Рубинов А.Н. Сандуны: Книга о московских банях / А.Н. Рубинов. – Москва: Моск. рабочий, 1990. – С. 134–135.

Хили Д. Гомосексуальное влечение в революционной России: регулирование сексуально-гендерного диссидентства / Д. Хили – Москва: Научно-издательский центр «Ладомир», 2008. – С. 42–43.

Запись дневника Медведева П.: [Электронный ресурс] // Европейский университет в Санкт-Петербурге. Центр «Прожито». URL: https://corpus.prozhito.org/note/785903 (дата обращения: 30.08.2023).

Оствальд Г. Мужская проституция: Пер. с нем. / Ганс Оствальд. – Москва: Основа, 1908. – С. 14.

Гвельфы и гибеллины – две соперничающие политические партии в Италии в XII–XV вв.

à la lettre – буквально (фр.).

Бурнашев В.П. Воспоминания петербургского старожила. Т. 2 /В.П. Бурнашев; составитель, автор предисловия, комментариев и аннотированного указателя имён А.И. Рейтблат. – Москва: Новое литературное обозрение, 2022. – С. 205.

Кони А.Ф. На жизненном пути. Т. 1: Из записок судебного деятеля. Житейские встречи. / А.Ф. Кони. – Санкт-Петербург: тип. Спб. т-ва печ. и изд. дела «Труд», 1912. – С. 155–156.

Кон И.С. Сексуальная культура в России / И.С. Кон – Москва: Издательство АСТ, 2019. – С. 143.

Кон И.С. Сексуальная культура в России / И.С. Кон – Москва: Издательство АСТ, 2019. – С. 145.

Уранит – гомосексуальный мужчина.

Оствальд Г. Мужская проституция: Пер. с нем. / Ганс Оствальд. – Москва: Основа, 1908. – С. 47–48.

Юсупов Ф.Ф. Князь Феликс Юсупов. Мемуары в двух книгах: До изгнания 1887–1919. В изгнании / [перевод с фр. Елены Кассировой]. – Москва: Захаров, 2011. – С. 76–77.

Там же. С.80.

Ильюхов А.А. Проституция в России c XVII века до 1917 года /А.А. Ильюхов. – Москва: Новый хронограф, 2008. – С. 262.

Авчинникова В.В. Проституция и проф. В.М. Тарновский: (Публ. лекция, прочит. канд. на степ. д-ра ист. филол. наук Париж. ун-та В.В. Авчинниковой, в Соляном городке 27 февр. 1904 г.) / В.В. Авчинникова. – Санкт-Петербург: тип. П.П. Сойкина, ценз. 1904. – С. 4–5.

Ахшарумов. Д.Д. Проституция и ея регламентация: доклад Обществу русских врачей в г. Риге Д.Д. Ахшарумова. – Рига: тип. Л. Бланкенштейна, 1889. – С. 83, 85.

Авчинникова В.В. Проституция и проф. В.М. Тарновский: (Публ. лекция, прочит. канд. на степ. д-ра ист. филол. наук Париж. ун-та В.В. Авчинниковой, в Соляном городке 27 февр. 1904 г.) / В.В. Авчинникова. – Санкт-Петербург: тип. П.П. Сойкина, ценз. 1904. – С. 4.

Фесенко И. О Берегись и бойся сифилиса: Беседа со взрослыми и юношами: Общедоступ. описание сифилиса как нар. болезни / Сост. И.О. Фесенко. – Санкт-Петербург: тип. И. Флейтмана, ценз. 1902. – С. 9.

Ильюхов А.А. Проституция в России c XVII века до 1917 года / А.А. Ильюхов. – Москва: Новый хронограф, 2008. – С. 271–272.

Ахшарумов Д.Д. Проституция и ея регламентация: доклад Обществу русских врачей в г. Риге Д.Д. Ахшарумова. – Рига: тип. Л. Бланкенштейна, 1889. – С. 15–16.

Авчинникова В.В. Проституция и проф. В.М. Тарновский: (Публ. лекция, прочит. канд. на степ. д-ра ист. филол. наук Париж. ун-та В.В. Авчинниковой, в Соляном городке 27 февр. 1904 г.) / В.В. Авчинникова. – Санкт-Петербург: тип. П.П. Сойкина, ценз. 1904. – С. 40.

Сперанский Н. С. К вопросу о мерах ограничения распространения сифилиса среди рабочих, торгово-промышленных заведений и прислуги: Случай домовой эпидемии сифилиса / [Соч.] Н.С. Сперанского; (Из клиники проф. Поспелова). – Санкт-Петербург: Губ. тип., ценз. 1889. – С. 12.

Штюрмер К.Л. Сифилис в санитарном отношении: Прил. «Указатель иностранной и русской литературы по сифилидологии. 1886–1890 гг.» / К.Л. Штюрмер. – Санкт-Петербург: паровая скоропеч. П.О. Яблонского, 1890. – С. 42.

Герценштейн Г.М. Сифилис в России. Т. 1. Сифилис сёл и больших городов / [Соч.] Г.М. Герценштейна – Санкт-Петербург: тип. М.И. Румша, 1885. – С. 456.

Грацианов П.А. Десять лет санитарного надзора за проституцией в г. Минске / П.А. Грацианов. – Санкт-Петербург: тип. М.И. Акинфиева и И.В. Леонтьева, 1902. – С. 20.

Предохранительные средства и гигиена брака: Сост. по соч. проф. Фореля, Блоха, Ролледера и др. – Москва: склад издания книг А.С. Балашова, 1911. – С. 74.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 74.

Сперанский Н.С. К вопросу о мерах ограничения распространения сифилиса среди рабочих, торгово-промышленных заведений и прислуги: Случай домовой эпидемии сифилиса / [Соч.] Н.С. Сперанского; (Из клиники проф. Поспелова). – Санкт-Петербург: Губ. тип., ценз. 1889. – С. 7, 11.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 127.

Сперанский Н. С. К вопросу о мерах ограничения распространения сифилиса среди рабочих, торгово-промышленных заведений и прислуги: Случай домовой эпидемии сифилиса / [Соч.] Н.С. Сперанского; (Из клиники проф. Поспелова). – Санкт-Петербург: Губ. Тип., ценз. 1889. – С. 1–3, 5.

Авчинникова В.В. Проституция и проф. В. М. Тарновский: (Публ. лекция, прочит. канд. на степ. д-ра ист. филол. наук Париж. ун-та В.В. Авчинниковой, в Соляном городке 27 февр. 1904 г.) /В.В. Авчинникова. – Санкт-Петербург: тип. П.П. Сойкина, ценз. 1904. – С. 22.

Ахшарумов Д.Д. Современный взгляд на санитарное значение домов терпимости и осмотра проституток: Докл. в годич. заседании О-ва полт. врачей, 15 сент. 1885 г. / Д.Д. Ахшарумова. – Полтава: тип. Н. Пигуренко, 1886. – С. II.

Офеня – бродячий торговец.

Коновал – ветеринар, занимавшийся лечение домашней скотины в деревнях.

Прасол – скупщик скота и сельскохозяйственной продукции для перепродажи.

Штюрмер К.Л. Сифилис в санитарном отношении: Прил. «Указатель иностранной и русской литературы по сифилидологии. 1886–1890 гг.» / К.Л. Штюрмер. – Санкт-Петербург: паровая скоропеч. П.О. Яблонского, 1890. – С. 42.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 71–72.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В. С. Балашева, 1871. – С. 119.

Броннер В.М. Проституция в России: Проституция в России до 1917 года. Борьба с проституцией в РСФСР. / Проф. В.М. Броннер, проф. А.И. Елистратов; Обложка: В. Резников; Предисловие: В. Броннер. – Москва: изд-во Наркомздрава РСФСР, 1927 (учеб. тип. ЦДКВРМ). – С. 32.

Ахшарумов Д.Д. Современный взгляд на санитарное значение домов терпимости и осмотра проституток: Докл. в годич. заседании О-ва полт. врачей, 15 сент. 1885 г. / Д.Д. Ахшарумова. – Полтава: тип. Н. Пигуренко, 1886. – С. 63–64.

Зарубин В.И. Проституция, венерические болезни и Нижегородская ярмарка / Д-р В.И. Зарубин. – Санкт-Петербург: Губ. тип., 1896. – С. 11.

Ахшарумов Д.Д. Современный взгляд на санитарное значение домов терпимости и осмотра проституток: Докл. в годич. заседании О-ва полт. врачей, 15 сент. 1885 г. / Д.Д. Ахшарумова. – Полтава: тип. Н. Пигуренко, 1886. – С. 77.

Ильюхов А.А. Проституция в России c XVII века до 1917 года / А.А. Ильюхов. – Москва: Новый хронограф, 2008. – С. 334.

Ахшарумов Д.Д. Современный взгляд на санитарное значение домов терпимости и осмотра проституток: Докл. в годич. заседании О-ва полт. врачей, 15 сент. 1885 г. / Д.Д. Ахшарумова. – Полтава: тип. Н. Пигуренко, 1886. – С. 62.

Синова И.В. Жизнь по «жёлтому» билету / И.В. Синова. – Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 2021. – С. 100.

Грацианов П.А. К вопросу о реорганизации надзора за проституцией в России: доклад, читанный на V Пироговском съезде русских врачей / [сочинение] П.А. Грацианов, минский санитарный врач. – Оттиск из журнала Общ. Мед. и Гиг, 1895. – С. 146.

Архангельский Ф.С. Об учреждении особой Комиссии по улучшению надзора за проституцией в г. Туле. Отт. из Отчёта Тульской городской постоянной Санитарно-исполнительной комиссии за 1898 год. – С. 30.

Ильюхов А.А. Проституция в России c XVII века до 1917 года / А.А. Ильюхов. – Москва: Новый хронограф, 2008. – С. 290.

Грацианов П.А. К вопросу о реорганизации надзора за проституцией в России: доклад, читанный на V Пироговском съезде русских врачей / [сочинение] П.А. Грацианов, минский санитарный врач. – Оттиск из журнала Общ. Мед. и Гиг, 1895. – С. 146.

Там же. С. 148.

Так как наше исследование носит исторический, а не медицинский характер, способы лечения венерических инфекций подробно рассмотрены не будут. Однако для понимания общей картины приведу краткий пример лечения сифилиса. В Мясницкой больнице в Москве ртутное лечение сифилитиков велось путём подкожных впрыскиваний водного раствора сулемы (хлорид ртути). – (Архангельский Ф.С. Об учреждении особой Комиссии по улучшению надзора за проституцией в г. Туле. Отт. из Отчёта Тульской городской постоянной Санитарно-исполнительной комиссии за 1898 год. – С. 19.) К 1910 году в России появился сенсационный препарат из Германии «606», или «сальварсан». Он считался чудодейственным, ведь, как утверждали производители, для излечения от сифилиса достаточно было всего лишь 1–2 впрыскиваний (против более 50 впрыскиваний сулемы). Цена на него для частных лиц была баснословной, а приготовление лекарства в аптеке требовало большой внимательности, ведь в его составе был мышьяк. С началом Первой мировой войны поставки препарата в Россию прекратились, и начались исследования по созданию отечественного аналога. (Глезеров С.Е. Закат блистательного Петербурга. Быт и нравы Северной столицы Серебряного века. – Москва: Центрполиграф, 2023. – С. 440–445.)

Архангельский Ф.С. Об учреждении особой Комиссии по улучшению надзора за проституцией в г. Туле. Отт. из Отчёта Тульской городской постоянной Санитарно-исполнительной комиссии за 1898 год. – С. 34.

Летник Л.М. Борьба с проституцией и меры к уменьшению сифилиса и венерических болезней среди городского населения: Докл., читан в соедин. заседании О-ва охранения нар. здравия и Дерма-тол. о-ва г. Одессы 5 марта 1903 г. д-ром Л.М. Летником. – Одесса: «Славянская» тип. Е. Хрисогелос, 1903. – С. 11.

Грацианов П.А. К вопросу о реорганизации надзора за проституцией в России: доклад, читанный на V Пироговском съезде русских врачей / [сочинение] П.А. Грацианов, минский санитарный врач. – Оттиск из журнала Общ. Мед. и Гиг., 1895. – С. 150.

Ильюхов А.А. Проституция в России c XVII века до 1917 года /А.А. Ильюхов. – Москва: Новый хронограф, 2008. – С. 291.

Там же. С. 295.

Зарубин В.И. Проституция, венерические болезни и Нижегородская ярмарка / Д-р В.И. Зарубин. – Санкт-Петербург: Губ. тип., 1896. – С. 4–5.

Известия Московской Городской Думы. Отдел официально-справочный. Апрель, 1902 год. / составлен Статистическим отделением Московской городской управы. – Москва: Городская тип., 1902. – С. 30–31.

Синова И.В. Жизнь по «жёлтому» билету / И.В. Синова. – Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 2021. – С. 101–102.

Грачёвка – ныне Трубная улица. В её окрестностях располагался «район красных фонарей» дореволюционной Москвы.

Архангельский Ф.С. Об учреждении особой Комиссии по улучшению надзора за проституцией в г. Туле. Отт. из Отчёта Тульской городской постоянной Санитарно-исполнительной комиссии за 1898 год. – С. 18–19.

Там же. С. 24–25.

Штюрмер К.Л. Сифилис в санитарном отношении: Прил. «Указатель иностранной и русской литературы по сифилидологии. 1886–1890 гг.» / К.Л. Штюрмер. – Санкт-Петербург: паровая скоропеч. П.О. Яблонского, 1890. – С. 71.

Архангельский Ф.С. Об учреждении особой Комиссии по улучшению надзора за проституцией в г. Туле. Отт. из Отчёта Тульской городской постоянной Санитарно-исполнительной комиссии за 1898 год. – С. 25.

Архангельский Ф. С. Об учреждении особой Комиссии по улучшению надзора за проституцией в г. Туле. Отт. из Отчёта Тульской городской постоянной Санитарно-исполнительной комиссии за 1898 год. – С. 27–28.

Князькин И.В. История петербургской проституции / И.В. Князькин. – 2-е изд. – СПб: ИИЦ «Балтика», 2005. – С. 132.

Ильюхов А.А. Проституция в России c XVII века до 1917 года / А.А. Ильюхов. – Москва: Новый хронограф, 2008. – С. 278.

Серединский В. Краткое описание пагубного порока онании, извлечённое из разных авторов с приобщением ужасных примеров мучительнейших болезней и смерти от сего распутства, надворным советником, штаб-лекарем и Кавалером В. Серединским / соч. В. Серединского – Казань: в Унив. тип., 1833. – С. 6.

Серединский В. Краткое описание пагубного порока онании, извлечённое из разных авторов с приобщением ужасных примеров мучительнейших болезней и смерти от сего распутства, надворным советником, штаб-лекарем и Кавалером В. Серединским / соч. В. Серединского – Казань: в Унив. тип., 1833. – С. 60–62.

Там же. С. 20–22.

Дебэ А. Гигиена удовольствий сообразно возрасту, темпераменту и времени года: пер. с 12-го франц. изд. / А. Дебэ – Санкт-Петербург: кн. Склад. В.И. Губинского, [ценз. 1905]. – С. 31–32, 36.

Там же. С. 36.

Серединский В. Краткое описание пагубного порока онании, извлечённое из разных авторов с приобщением ужасных примеров мучительнейших болезней и смерти от сего распутства, надворным советником, штаб-лекарем и Кавалером В. Серединским / соч. В. Серединского – Казань: в Унив. тип., 1833. – С. 62–63.

Д-р Жафф-Кофейнон. Эротическое помешательство. Эротомания – сатириаз – нимфомания – приапизм – фетишизм: [Пер. с 26-го фр. изд.] / Д-р Жафф-Кофейнон. – Санкт-Петербург: журн. «Тайны жизни», 1907. – С. 37.

Куприн А.И. Гранатовый браслет. Поединок. Олеся: повести, рассказы / Александр Куприн. – Санкт-Петербург: Азбука (Русская литература. Большие книги), 2022. – С. 426.

Д-р Жафф-Кофейнон. Эротическое помешательство. Эротомания – сатириаз – нимфомания – приапизм – фетишизм: [Пер. с 26-го фр. изд.] / Д-р Жафф-Кофейнон. – Санкт-Петербург: журн. «Тайны жизни», 1907. – С. 51–52.

Бернов П.И. Справочный указатель книг и журналов, арестованных с 17 октября 1905 г. по 1 января 1909 г. / под ред. П.И. Бернова. – Москва: тип. т-ва И.Д. Сытина, 1909. – С. 38.

Сатириаз – то же, что и женская нимфомания, но у мужчин. Как описывала её литература начала XX века: «Необузданное любострастие, выражающееся в том, что, подобно древним мифологическим сатирам, мужчины, одержимые этим недугом, всегда готовы удовлетворять свои животные похоти, при этом бывает припухлость детородных органов, почти постоянная эрекция и сон со сладострастными видениями». Гильденбрандт А. Мир половых страстей. Картины половой жизни мужчины и женщины, брачные и безбрачные наслаждения со всеми их последствиями: (пер. с немецк.) / докт. мед. А. Гильденбрандт. – 6-е изд. – Петроград: тип. Л.В. Гутмана, 1916. – С. 113.

Шпанская мушка – жук, из которого изготавливали афродизиак в виде порошка, мазей, таблеток. Средство может иметь ядовитые свойства.

Д-р Жафф-Кофейнон. Эротическое помешательство: Эротомания – сатириаз – нимфомания – приапизм – фетишизм: [Пер. с 26-го фр. изд.] / Д-р Жафф-Кофейнон. – Санкт-Петербург: журн. «Тайны жизни», 1907. – С. 30–31.

Д-р Жафф-Кофейнон. Эротическое помешательство. Эротомания – сатириаз – нимфомания – приапизм – фетишизм: [Пер. с 26-го фр. изд.] / Д-р Жафф-Кофейнон. – Санкт-Петербург: журн. «Тайны жизни», 1907. – С. 121.

Д-р Жафф-Кофейнон. Эротическое помешательство. Эротомания – сатириаз – нимфомания – приапизм – фетишизм: [Пер. с 26-го фр. изд.] / Д-р Жафф-Кофейнон. – Санкт-Петербург: журн. «Тайны жизни», 1907. – С. VI–VII.

Гильденбрандт А. Мир половых страстей. Картины половой жизни мужчины и женщины, брачные и безбрачные наслаждения со всеми их последствиями: (пер. с немецк.) / докт. мед. А. Гильденбрандт. – 6-е изд. – Петроград: тип. Л.В. Гутмана, 1916. – С. 108.

Гильденбрандт А. Мир половых страстей. Картины половой жизни мужчины и женщины, брачные и безбрачные наслаждения со всеми их последствиями: (пер. с немецк.) / докт. мед. А. Гильденбрандт. – 6-е изд. – Петроград: тип. Л. В. Гутмана, 1916. – С.38.

Там же. С. 29.

Д-р Розенблум Секретные наставления мужчинам, извлечённые из лучших медицинских сочинений доктором Розенблумом / д-р Розенблум. – Санкт-Петербург: тип. штаба военно-учебных заведений, 1860. – С. 37–38.

Там же.

Д-р мед. Флери М. Страсть и её лечение / Д-р М. Флери; пер. с фр. д-ра В.К. Андреева. – Санкт-Петербург: В.И. Губинский, 1899. – С. 34.

Д-р мед. Флери М. Страсть и её лечение / Д-р М. Флери; пер. с фр. д-ра В.К. Андреева. – Санкт-Петербург: В.И. Губинский, 1899. – С. 34.

Там же. С. 34–42.

Кон И.С. Сексуальная культура в России / И.С. Кон – Москва: Издательство АСТ, 2019. – С. 93.

Дрекслер К. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин. Описание и критика новейших предохранительных средств, с приложением протоколов химической лаборатории профессора д-ра химии А.В. Пеля / д-р мед. К. Дрекслер – Санкт-Петербург: изд. «Свет», 1910. – С. 115–116.

В конце XVIII столетия медицина, в лице её представителя английского врача Вильяма Купера, потребовала смерти плода, когда дальнейшая беременность и родоразрешение грозят жизни матери. К его требованию присоединились все врачи и тогдашнее общество, а за ним и последующее, рассудив, что жизнь взрослого человека для него дороже жизни ещё не появившегося на свет, и узаконило в известных, строго определённых случаях, «искусственный выкидыш» – Дрекслер К. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин. 1910. – С. 18.

Вдовин А. Дамы без камелий: письма публичных женщин Н.А. Добролюбову и Н.Г. Чернышевскому / сост. и науч. ред. А. Вдовин – Москва: Издательский дом ВШЭ, 2022. – С. 33.

Там же.

Попов Г. Русская народно-бытовая медицина: по материалам Этногр. бюро кн. В.Н. Тенишева / Д-р мед. Г. Попов. – СанктПетербург: тип. А. С. Суворина, 1903. – С. 327–328.

Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. Т. 27: Произведения 1889–1890. Т. 27 / ред. В.Г. Чертков, Н.К. Гудзий, Н.Н. Гусев. – Москва: РГБ, 2006. – С. 537.

Гернет М.Н. Детоубийство: Социол. и сравн. – юрид. исслед.: с прил. 12 диагр. / М.Н. Гернет. – Москва: тип. Имп. Моск. унта, 1911. – С. 119.

Предохранительные средства и гигиена брака: сост. по соч. Проф. Фореля, Блоха, Ролледера и др. – Москва: [А. С. Балашов], (тип. Ф.И. Филатова), 1911. – С. 5.

D-ръ D. Новейшия средства и указания. Как предохранить себя от беременности: когда следует прибегнуть к предохранительным средствам: по новейшим источникам: с рисунками / D-ръ D. – Санкт-Петербург; [б. и.]; [Варшава]: Тип. акц. общ. С. Оргельбранда сыновей, [19—?]. – С. 6–7.

Предохранительные средства и гигиена брака: сост. по соч. проф. Фореля, Блоха, Ролледера и др. – Москва: [А. С. Балашов], (тип. Ф.И. Филатова), 1911. – С. 7.

D-ръ D. Новейшия средства и указания. Как предохранить себя от беременности: когда следует прибегнуть к предохранительным средствам: по новейшим источникам: с рисунками / D-ръ D. – Санкт-Петербург; [б. и.]; [Варшава]: Тип. акц. общ. С. Оргельбранда сыновей, [19—?]. – С. 22–23.

Предохранительные средства и гигиена брака: сост. по соч. проф. Фореля, Блоха, Ролледера и др. – Москва: [А. С. Балашов], (тип. Ф.И. Филатова), 1911. – С. 5–6.

Д-р Розенблум Секретные наставления мужчинам, извлечённые из лучших медицинских сочинений доктором Розенблумом / д-р Розенблум. – Санкт-Петербург: тип. штаба военно-учебных заведений, 1860. – С. 77–78.

Д-р Розенблум Секретные наставления мужчинам, извлечённые из лучших медицинских сочинений доктором Розенблумом / д-р Розенблум. – Санкт-Петербург: тип. штаба военно-учебных заведений, 1860. – С. 79–81.

Дрекслер К. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин. Описание и критика новейших предохранительных средств, с приложением протоколов химической лаборатории профессора д-ра химии А.В. Пеля / д-р мед. К. Дрекслер. – Санкт-Петербург: изд. «Свет», 1910. – С. 9.

Дрекслер К. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин. Описание и критика новейших предохранительных средств, с приложением протоколов химической лаборатории профессора д-ра химии А. В. Пеля / д-р мед. К. Дрекслер. – Санкт-Петербург: изд. «Свет», 1910. – С. 11.

Приклонский И.И. Взгляд врача на предохранительные средства / составил ординатор Московской Мясницкой городской больницы доктор медицины Иван Иванович Приклонский. – Санкт-Петербург: Наука и жизнь, 1908. – 32 с.

Дрекслер К. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин. Описание и критика новейших предохранительных средств, с приложением протоколов химической лаборатории профессора д-ра химии А.В. Пеля / д-р мед. К. Дрекслер. – Санкт-Петербург: изд. «Свет», 1910. – С. 13.

Пушкарёва Н. Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков. Коллективная монография / Н. Пушкарёва, А. Белова, Н. Мицюк – Москва: Новое литературное обозрение, 2021. – С. 385–386.

Толстой Л.Н. Крейцерова соната; Послесловие к «Крейцеровой сонате» / Л.Н. Толстой. – Москва: «Польза» В. Антик и К°, 1911. – С. 103.

Приклонский И.И. Взгляд врача на предохранительные средства / составил ординатор Московской Мясницкой городской больницы доктор медицины Иван Иванович Приклонский. – Санкт-Петербург: Наука и жизнь, 1908. – С. 12–13.

Дрекслер К. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин. Описание и критика новейших предохранительных средств, с приложением протоколов химической лаборатории профессора д-ра химии А.В. Пеля / д-р мед. К. Дрекслер. – Санкт-Петербург: изд. «Свет», 1910. – С. 49–50.

Предохранительные средства и гигиена брака: сост. по соч. проф. Фореля, Блоха, Ролледера и др. – Москва: [А. С. Балашов], (тип. Ф.И. Филатова), 1911. – С. 43.

Там же. – С. 44.

Предохранительные средства и гигиена брака: сост. по соч. проф. Фореля, Блоха, Ролледера и др. – Москва: [А. С. Балашов], (тип. Ф. И. Филатова), 1911. – С. 44.

Дрекслер К. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин. Описание и критика новейших предохранительных средств, с приложением протоколов химической лаборатории профессора д-ра химии А.В. Пеля / д-р мед. К. Дрекслер. – Санкт-Петербург: изд. «Свет», 1910. – С. 51–53.

Там же – С. 54.

Пушкарёва Н. Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков. Коллективная монография / Н. Пушкарёва, А. Белова, Н. Мицюк – Москва: Новое литературное обозрение, 2021. – С. 399.

Несколько версий происхождения названия: 1) от фамилии английского доктора Candon’а, который в середине XVII века начал выделывать их из слепой кишки овцы; 2) доктора Candon’а считают фигурой мистической, а название происходит от искажённого латинского слова condus, что переводится как скрывающий или тот, кто что-нибудь скрывает. Дрекслер К. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин. 1910. – С. 56.

Дрекслер К. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин. Описание и критика новейших предохранительных средств, с приложением протоколов химической лаборатории профессора д-ра химии А.В. Пеля / д-р мед. К. Дрекслер. – Санкт-Петербург: изд. «Свет», 1910. – С. 57–60.

Предохранительные средства и гигиена брака: сост. по соч. проф. Фореля, Блоха, Ролледера и др. – Москва: [А. С. Балашов], (тип. Ф.И. Филатова), 1911. – С. 54.

Дрекслер К. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин. Описание и критика новейших предохранительных средств, с приложением протоколов химической лаборатории профессора д-ра химии А.В. Пеля / д-р мед. К. Дрекслер. – Санкт-Петербург: изд. «Свет», 1910. – С. 65.

Дрекслер К. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин. Описание и критика новейших предохранительных средств, с приложением протоколов химической лаборатории профессора д-ра химии А. В. Пеля / д-р мед. К. Дрекслер. – Санкт-Петербург: изд. «Свет», 1910. – С. 75.

Предохранительные средства и гигиена брака: сост. по соч. проф. Фореля, Блоха, Ролледера и др. – Москва: [А. С. Балашов], (тип. Ф.И. Филатова), 1911. – С. 59.

Приклонский И.И. Взгляд врача на предохранительные средства / составил ординатор Московской Мясницкой городской больницы доктор медицины Иван Иванович Приклонский. – Санкт-Петербург: Наука и жизнь, 1908. – С. 22–23.

Дрекслер К. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин. Описание и критика новейших предохранительных средств, с приложением протоколов химической лаборатории профессора д-ра химии А.В. Пеля / д-р мед. К. Дрекслер. – Санкт-Петербург: изд. «Свет», 1910. – С. 80–82.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – Приложение, с. 36.

Дрекслер К. Как предупредить беременность у больных и слабых женщин. Описание и критика новейших предохранительных средств, с приложением протоколов химической лаборатории профессора д-ра химии А.В. Пеля / д-р мед. К. Дрекслер. – Санкт-Петербург: изд. «Свет», 1910. – С. 91.

Там же. С. 110–111.

Предохранительные средства и гигиена брака: сост. по соч. проф. Фореля, Блоха, Ролледера и др. – Москва: [А. С. Балашов], (тип. Ф.И. Филатова), 1911. – С. 62.

Пушкарёва Н. Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков. Коллективная монография / Н. Пушкарёва, А. Белова, Н. Мицюк – Москва: Новое литературное обозрение, 2021. – С. 408.

Там же. С. 393.

Грацианов П.А. К вопросу о реорганизации надзора за проституцией в России: доклад, читанный на V Пироговском съезде русских врачей / [сочинение] П.А. Грацианов, минский санитарный врач. – оттиск из журнала Общ. Мед. и Гиг., 1895. – С. 163.

Окороков В.П. Возвращение к честному труду падших девушек: Сфера деятельности учреждений Марии Магдалины в Москве / [Соч.] д-ра В.П. Окорокова. – Москва: Гор. тип., 1888. – С. 16.

Поспелов А.И. Новая система надзора за проституциею в Москве / проф. А. Поспелов. – Санкт-Петербург: тип. П.И. Шмидта, ценз. 1888. – С. 1, 3.

Мартыненко Н.К. Российское государство и общество в борьбе с проституцией (1843–1917 гг.): диссертация … д-ра. ист. наук: 07.00.02. / Мартыненко Н.К.; [Место защиты: Воронежский государственный педагогический университет]. – Воронеж, 2012. – С. 147.

Виза имела силу 3,5 суток для проституток домов терпимости и 7 суток – для проституток-одиночек. Далее необходимо было вновь подтверждать состояние своего здоровья у врача.

Грацианов П.А. К вопросу о реорганизации надзора за проституцией в России: доклад, читанный на V Пироговском съезде русских врачей / [сочинение] П.А. Грацианов, минский санитарный врач. – оттиск из журнала Общ. Мед. и Гиг., 1895. – С. 164–165.

Грацианов П.А. К вопросу о реорганизации надзора за проституцией в России: доклад, читанный на V Пироговском съезде русских врачей / [сочинение] П.А. Грацианов, минский санитарный врач. – оттиск из журнала Общ. Мед. и Гиг., 1895. – С. 157, 166.

Аболиционизм – международное общественное движение, оформившееся в 1875 году, сторонники которого выступали за оказание помощи проституткам и за отмену регламентации проституции (подобно отмене рабства). В Российской империи самым яркими представителями аболиционизма были Д.Д. Ахшарумов, М.И. Покровская, М.И. Стуковенков, А.И. Елистратов, П.Е. Обозненко и другие.

Ильюхов А.А. Проституция в России c XVII века до 1917 года / А.А. Ильюхов. – Москва: Новый хронограф, 2008. – С. 331, 327.

Лебина Н.Б., Шкаровский М.В. Проституция в Петербурге (40-е гг. XIX в. – 40-е гг. XX в.): историко-культурологические очерки / Лебина Н.Б., Шкаровский М.В. – Москва: Прогресс-Академия, 1994. – С. 124.

Окороков В. П. Возвращение к честному труду падших девушек: Сфера деятельности учреждений Марии Магдалины в Москве / [Соч.] д-ра В. П. Окорокова. – Москва: Гор. тип., 1888. – С. 5–7.

Руга В., Кокорев А. Барышни и дамы: повседневная жизнь москвичек в середине XIX – начале XX в. / В. Руга, А. Кокорев. – Москва: ОЛМА: Абрис, 2018. – С. 250.

В Первую мировую войну проститутки дискредитировали образ сестёр милосердия. Они переезжали в места, где располагались войска, поближе к своим потребителям – солдатам, – и наряжались в форму сестёр. Так изначальное стремление честных девушек помогать людям было поругано и цинично использовано.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 109.

Регламентисты – сторонники регламентации проституции. Самым известным врачом-сифилидологом, выступавшим за контроль проституции, был проф. В. М. Тарновский.

Грацианов П.А. К вопросу о реорганизации надзора за проституцией в России: доклад, читанный на V Пироговском съезде русских врачей / [сочинение] П.А. Грацианов, минский санитарный врач. – оттиск из журнала Общ. Мед. и Гиг., 1895. – С. 161.

Грацианов П.А. Десять лет санитарного надзора за проституцией в г. Минске / П.А. Грацианов. – Санкт-Петербург: тип. М.И. Акинфиева и И.В. Леонтьева, 1902. – С. 17–18.

Там же. С. 18–19.

Дембская-Россинчукова С. В защиту женщин: (К проституции) / С. Дембская-Р. – 1-е изд. – Тифлис: тип. «Гермес», 1911. – С. 30.

Ахшарумов Д.Д. Проституция и ея регламентация: доклад Обществу «русских врачей в г. Риге» / Д.Д. Ахшарумова. – Рига: тип. Л. Бланкенштейна, 1889. – С. 88.

Лебина Н.Б., Шкаровский М.В. Проституция в Петербурге (40-е гг. XIX в. – 40-е гг. XX в.): историко-культурологические очерки / Лебина Н.Б., Шкаровский М.В. – Москва: Прогресс-Академия, 1994. – С. 114.

Гальперин С.Е. Проституция в прошлом и настоящем / С.Е. Гальперин. – Москва: «Охрана материнства и младенчества» НКЗ, 1928 (5-я тип. «Транспечати» НКПС «Пролетарское слово»). – С. 27.

Ильюхов А.А. Проституция в России c XVII века до 1917 года / А.А. Ильюхов. – Москва: Новый хронограф, 2008. – С. 235–236.

Чехов А.П. Человек в футляре: Избранное: Русская литература. Большие книги / А.П. Чехов; [составление Аллы Степановой]. – Санкт-Петербург: Азбука, 2019. – С. 249–250.

Амфитеатров А.В. Марья Лусьева: Роман / А.В. Амфитеатров. – Москва: Гелеос, 2007. – С. 173–174.

Врач: еженедельная газета, посвящённая всем отраслям клинической медицины, общественной и частной гигиене и вопросам врачебного быта / ред. проф. В.А. Манассеин, С.В. Владиславлев. – Петербург: изд. К.Л. Риккер, О.А. Риккер, 1889. № 52.

Синова И.В. Жизнь по «жёлтому» билету / И.В. Синова. – Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 2021. – С. 147.

Синова И.В. Жизнь по «жёлтому» билету / И.В. Синова. – Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 2021. – С. 147.

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 858.

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898 – С. 860.

Там же. С. 862.

Бентовин Б.И. Торгующиетелом: Очеркисовременнойпроституции / Д-р Б. Бентовин. – Москва: Л. Крумбюгель, 1907. – С. 122–123.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 22–23.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В. С. Балашева, 1871. – С. 20–22.

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В. С. Балашева, 1871. – С. 22..

Чуковский К.И. Дневник (1901–1929) / К.И. Чуковский – Москва: Советский писатель, 1991. – С. 330.

Гальперин С.Е. Проституция в прошлом и настоящем / С.Е. Гальперин. – Москва: «Охрана материнства и младенчества» НКЗ, 1928 (5-я тип. «Транспечати» НКПС «Пролетарское слово»). – С. 30.

Некрасов Н. А. Склонила муза лик печальный: лирика: сборник стихотворений: 12+ / Н. А. Некрасов. – Москва: Даръ, 2020. – С. 144.

Бондаренко И.А. Красная площадь Москвы / И.А. Бондаренко. – Москва: Стройиздат, 1991. – С. 56.