22 июня у меня день рождения. Я помню, был жаркий день на даче в Лосиноостровской. Тогда любили выносить патефоны в сады, чтобы они играли для всех, на всю улицу. Мой дядя, младший мамин брат, который был в Севморпути радистом, всю жизнь с малых лет занимался приемниками, собирал их в спичечном коробке – знаете, есть такие любители. У него был приемник, и когда бабушка уходила из дома, он его вытаскивал в сад и включал на полную громкость. Так-то она ему не разрешала, а тут он был совершенно счастлив – на всю улицу играла музыка.

И вот, помню, где-то звучат мелодии – может быть, «Катюша», может, «Люба-Люба-Любушка» или «Эх, Андрюша, нам ли быть в печали»… И мы обсуждаем, кого из девочек пригласить на мой день рождения, – ну, чтобы никто не обиделся, и получалось, что много, мы спорили, кого пригласить, кого нет. А потом мы с мамой пошли за конфетами на станцию, магазин был на станции. Мы перешли через мост и вдруг увидели на платформе, где висел репродуктор, толпу народа, которая молчала. Меня это поразило, потому что все молчали, и какой-то мужской голос по репродуктору что-то говорил. Мы, конечно, сразу с мамой подошли, и я услышала какие-то очень строгие слова: «Без объявления войны…», «Напали…», «Перешли границу…». Я посмотрела на маму, а у мамы текли слезы по щекам. Еще какая-то женщина рядом всхлипнула и сказала: «Война…» Мама была такая испуганная, а я сразу подумала: «Это что же, у меня дня рождения не будет? А как же я Наташу не приглашу, она же меня приглашала, и Нину тоже… А что я знаю о войне, что такое война?» Я начала вспоминать, что у нас весной были какие-то учебные тревоги в доме. Объявляли это по всему дому, и управдом говорил, что, если вы выйдете во двор, вас могут положить на носилки и унести в медпункт – не пугайтесь, это учебная тревога. И тех, кто выходил, быстро хватали, если они не успевали убежать, клали на носилки и несли перевязывать. Противогазы даже раздали. Вот это была война для меня. И потом я вспомнила, что испанские дети без мам и пап приехали в Советский Союз, и подумала: а вдруг и нас куда-то повезут без мам и пап? И спросила маму: «А конфеты мы не пойдем покупать?» Она меня дернула за руку и сказала: «Какие конфеты? Война началась!» И мы пошли домой.

У меня была учительница русского языка, наш классный руководитель, Галина Александровна Половинкина. Я училась у нее с пятого класса. Как-то я ее расспрашивала о войне. Оказывается, она окончила 10-й класс в 1941 году. 14 июня у них был выпускной вечер. А школа их находилась рядом с музеем Васнецова, это около Садового кольца. Вроде центр Москвы, а кругом сад, и весной соловьи поют, сирень цветет, и красивый терем – музей. Был у них выпускной бал, и танцевали они вальс, кто-то играл на пианино, и патефон был, и, конечно, были объяснения в любви и первые поцелуи, а 22 июня началась война. У них была большая дружная компания, 13 человек. И все они получили аттестаты с золотой каемочкой, тогда не было золотой медали, а были аттестаты с золотой каемочкой. Когда началась война, они решили идти на фронт. Немедленно пошли в райком комсомола, а их не взяли – им не было еще 18 лет, сказали, идите домой, ждите. И вскоре они понадобились: их отправили на строительство противотанковых сооружений под Вязьму. Там было очень много школьников из Москвы и Московской области. Они срезали пологие берега речек, притоков Днепра, делали их отвесными, чтобы танки не прошли. Копали и копали; конечно, первое время кровавые мозоли на руках были и есть все время хотелось. Приезжала кухня, горячее даже давали, суп с ржавой селедкой и хлеб. Они молодые были, все выдерживали, даже пели. И так они там работали почти до сентября. Немцы подошли уже совсем близко, каждый день были налеты, но почему-то их не бомбили, самолеты пролетали дальше, и там они слышали взрывы. И вот пришли военные и сказали, что надо немедленно собраться и идти пешком 50 километров. Предупредили, что идти придется без привала, в полной тишине, по лесам, по тропинкам. Ноги, конечно, были у всех стерты в кровь. Дошли до железнодорожной станции, с трудом сели в один из последних эшелонов и доехали до Москвы. Им повезло, им посчастливилось: их успели вывезти. А многие погибли там, потому что, по сути дела это был фронт. Ну а когда они приехали в Москву, то многих уже ждали повестки. И все мальчики ушли на фронт…

В войну я очень повзрослела и стала понимать какие-то важные вещи: например, в первый год войны узнала, что такое паника, одиночество, когда человек беззащитен и закон его не защищает. Это я поняла в теплушке эшелона, который увозил нас на Урал, к отцу. Он еще с довоенных времен был там в геологической экспедиции, прикомандированной к организации «Миасс-золото», которая в войну перешла на добычу циркония. Моя крайне дисциплинированная мама сделала все как полагалось: взяла один чемоданчик, бумазейное одеяло, чайник и мое демисезонное пальто. Но уже ночью где-то на остановке начали влезать люди с перинами, подушками, швейными машинками… Кричали, ругали власть. Мама смотрела на них с ужасом, а мне стало ясно, что кроме моего дома, моей семьи есть еще страна, государство и люди, совсем по-другому настроенные, чем мы. Когда поехали дальше, из Чкалова в Миасс, мы купили билеты в купейный вагон, на нижние полки. Но когда мы вошли, оказалось, что наши места заняты, люди нас обругали, проводник не защитил, и нам пришлось ехать на третьих, багажных полках без постельного белья. Но мама никогда не скандалила, сохраняя достоинство.

Я узнала о воровстве, о взятках, о дезертирах, о людях, для которых «война – мать родна». Например, когда мы ходили в лес за грибами, очень боялись встретить дезертиров – они могли ограбить, отнять хлеб… Конечно, были и другие люди, и думаю, их было гораздо больше.

Сначала папа привез нас в село Кундравы. Это бывшая казачья станица на берегу сказочно красивого озера, недалеко от Миасса. Все члены геологической партии жили в избе, в одной большой комнате. Спали на полу, у каждого рюкзак или чемодан и спальный мешок. Нам отвели место с краю.

Урал очаровал меня своей суровой красотой, и я полюбила его на всю жизнь. Улица, на которой мы жили, довольно круто поднималась вверх. Цепь гор, одна из них, как огромная груда камней – розоватых, серых; другие покрыты травой или лесом. На каменную я любила забираться. Первый раз меня повел туда папа. Мы стояли, обдуваемые ветром, совсем близко к небу!

Я помню, как пошла в школу. Мама повела меня перед 1 сентября, а школа оказалась закрыта, и нет никакого объявления, ничего. Она поняла, что порядка не будет, и очень расстроилась. Идем мы обратно, а за нами бегут какие-то мальчишки и начинают дразнить: «А-а-а! Из Москвы драпали! Из Москвы драпали!» И мне ужасно показалось это обидно. Мать не отвечает и мне тихонько говорит: «Молчи, не смотри на них, идем». А я не могу выдержать – и язык им показала. Мать меня за руку дернула и говорит: «Я тебе что сказала?» Они опять: «Из Москвы драпали! Трусы, трусы!» Тут я опять повернулась и показала изо всех сил язык. Мать меня опять за руку дернула. Я и в третий раз не выдержала. И когда мы пришли домой, она меня разложила, и, вероятно, оттого, что ей было очень горько, она очень переживала, что мы уехали из Москвы, очень боялась этой войны, она взяла веревку и била меня так, что я потом три дня не могла сесть. Ну, я плакала, конечно, но и то не очень, и считала, что мать справедливо поступила. Я понимала, что у меня не было воли заставить себя не обращать внимания на этих мальчишек, поэтому я была виновата.

Из села Кундравы мы переехали в Миасс. Там в школе в первом классе было 60 человек – и местных, и эвакуированных, которых в город уже приехало много. Были и восьми-, и двенадцатилетние – местные ребята из бедных семей: обувь от старших освободилась, и они смогли пойти в школу. Да еще тогда оставляли в классах по несколько лет, были и второгодники, и третьегодники. Учительница Валентина Полуэктовна, красивая женщина с косой вокруг головы, безучастно сидела за столом, не обращая внимания на наше жужжание. Она только что получила похоронку…

В Миассе нас приютила солдатка Елена Селиванова, мы жили с ее семьей одним домом. Она отдала нам лучшую комнату со всей мебелью и бельем и снабдила кое-какими припасами: солеными грибами и огурцами из подпола, луком в красивой косичке, сушеной черемухой, которую мы мололи и пекли с ней пироги, моченой вишней. Вишня была на Урале только дикая, в садах она не росла. Ее держали в бочонке в сенях, просто в воде, всю зиму. Тетя Лена научила маму печь хлеб в русской печке. Мама пекла семь хлебов – по одному на каждый день недели. Хлеб хранился в деревянном сундуке, тоже предоставленном тетей Леной, и почему-то не черствел.

Я гуляла одна, предоставленная самой себе целый день, ходила по горам, в лес, по берегу речки Миасс и очень любила думать и сочинять какие-нибудь сказки про себя. А потом приходила домой и часто сидела на лесенке, ведущей из нашей комнаты, как в подпол, в комнату на первом этаже (дом у тети Лены был двухэтажный). Там жила моя подружка Зоя, с которой мы сидели за одной партой. А зимой там же жили теленок, которому было холодно в сарае, ягненок, два козленка, три курицы в клетке, кошка и собака. Я увидела, что белье может быть не белым, а – для немаркости – цветным ситцевым. Удивлялась, что картошку не варят, а жарят на воде, а потом все садятся есть из одной сковородки – и тетя Лена с Зоей, и приходящие к ним родственники. А для «вкуса» они разводили горчицу водой в блюдечке и макали в нее картошку. Я узнала, что такое сепаратор. Тетя Лена никогда не пила цельного молока: она пропускала его через сепаратор, сливки продавала, а сами они пили снятое молоко. Вот сколько всего узнала городская девочка, занимавшаяся в Москве музыкой и балетом и носившая до войны шелковые платьица.

В Ильменском заповеднике папа помогал разместиться Академии наук, ученые жили сначала очень трудно, почти голодали. Папа – человек очень добрый, всегда кому-то помогал. Он был более приспособлен к жизни в трудных условиях: во‐первых, геолог, во‐вторых – детство и юность он провел в деревне. Ученые же в большинстве своем были абсолютно беспомощны. Папа купил нам козу и научил маму ее доить. Мама была городской женщиной, театралкой, и плакала, когда училась доить. Козу звали Музой – это мама настояла на таком имени. Козье молоко было нашим спасением. Мама на целый день уходила на работу и оставляла мне маленькую мисочку пшенной каши и кружку молока. Когда мы первый раз отпустили козу в стадо, то весь день думали, как же мы узнаем ее – ведь они все одинаковые. Идут с горы, все розовато-серые с черной полоской на спине. Но Муза оказалась умнее нас и сама пришла к нашей калитке. Мы были потрясены и очень ее зауважали.

Огромным событием в моей эвакуационной жизни был фильм «Свинарка и пастух». Я не помню, вышел он зимой или ранней весной, – во всяком случае, город был весь в снегу. Кинотеатр один-единственный, на другом конце города. Мама дала мне деньги на билет, сама она работала с утра до вечера без выходных, теперь это, наверное, трудно понять. И я, восьмилетняя, пошла в кинотеатр пешком – конечно, транспорта никакого не было. Встала в очередь за билетами, бесконечный хвост, отстояла часа два, но все-таки попала на фильм, который доставил мне огромную радость. Это была моя довоенная Москва, сельскохозяйственная выставка, на которую мы ходили всей семьей. Это была любовь, которую так нежно, самозабвенно, гениально сыграли В. Зельдин и М. Ладынина. Они остались для меня героями на всю жизнь, я была влюблена в них обоих и в их любовь. Музыка Т. Хренникова так легко запоминалась, так волновала, что все сразу запели эту песню – «Друга я никогда не забуду, если с ним подружился в Москве…» Потом я еще несколько раз смотрела этот фильм, моя мама понимала меня и давала деньги на билеты.

Есть фильмы, которые стали живой историей войны. Их помнят до сих пор, целое поколение выросло на этих фильмах. Пересматривая их, я сама погружаюсь в ту жизнь, плачу, смеюсь. Наверное, поэтому и теперь люди (я знаю, и молодежь) любят эти фильмы: «В шесть часов вечера после войны», «Два бойца», «Женя, Женечка и “катюша”», «Небесный тихоход», «Летят журавли» и другие. У нас в «Современнике» работал актер, герой фильма «Дом, в котором я живу». Это Владимир Земляникин. В театре «Экспромт» он играл небольшую, но очень важную роль в спектакле «Давным-давно» – губернатора. Он объявляет о начале Отечественной войны 1812 года и призывает грудью защитить Родину. Мне было так приятно, когда он вышел на сцену – и зрители зааплодировали, увидев его! Театр и кино помогают людям жить, а на войне помогали побеждать.

В те годы очень многие люди получали похоронки. У нас была приятельница, Прасковья Григорьевна, друг нашей семьи, папина землячка из Великих Лук. Мы дружили семьями. Очень строгая женщина, работала учителем математики. Когда школы разделили на мужские и женские, она стала завучем мужской школы и справлялась со всеми хулиганами. Ее муж Василий ушел на фронт в первые дни войны. А сын учился в той же школе, где она работала. В школе готовили новогодний праздник, несмотря на войну. И вдруг она получает похоронку! Сына в это время не было дома, она плакала, плакала, но решила никому не говорить, чтобы не портить праздник. Пошла на новогодний вечер и даже танцевала с сыном вальс, и только на следующий день сказала, что убили его отца, ее мужа.

В войну самым дорогим был хлеб. У всех постоянно, с утра до вечера, была забота о питании. Люди меняли все свои вещи на картошку, на хлеб, на масло. Моя законопослушная мама уехала в эвакуацию в летней одежде (разрешали брать с собой только 20 кг багажа) – ни теплого пальто, ни обуви ни себе, ни мне она не взяла. Мой дедушка, который работал слесарем на Ярославском вокзале, каким-то чудом смог переслать нам зимние вещи – железнодорожники помогали друг другу. Среди вещей он положил мою любимую куклу. Мама поняла, что это большая ценность, и убедила меня выменять ее на 500 граммов масла: кукла была очень красивая, и кто-то из местных жителей смог заплатить такую огромную по тем временам цену.

Когда мы в 1943 году вернулись в Москву из эвакуации, я пошла в гости к своей любимой тетке, на 3-ю Миусскую улицу. Ее семья тоже только что вернулась в Москву. Они жили в маленькой комнатке, у окна стояла железная печка-буржуйка, и труба выходила в форточку. Рядом большая комната не отапливалась. «Загляни, загляни!» – сказала мне тетка. Я заглянула: на груде мебели – стол, стулья, комод – стояла черная коза и смотрела в зеркало напротив. Чернушку они привезли с собой из эвакуации, ребенку нужно было молоко. Сама тетка вместе с соседками по дому ездила менять вещи на картошку куда-то в деревню. Ездила в валенках, другой обуви не было. Началась оттепель, она промочила ноги, у нее поднялась температура. За спиной мешок, 25 кило картошки… Они с соседками не сумели влезть в поезд и повисли на подножке.

Так они висели всю дорогу, поддерживая друг друга. Тетка с благодарностью вспоминала соседок, которые держали ее, больную, и не давали упасть всю дорогу до Москвы. Эти женщины потом дружили всю жизнь. А тетя Люся всегда ободряла меня: «Что ты, Мила! В войну куда тяжелее было! Только не унывай!»

В войну моим добрым ангелом была бабушка… Из моего одиночества в эвакуации в Москве я попала в теплые ласковые руки – мама поселила меня у бабушки в Лосиноостровской. Школа была за забором, она была вся разбита во время бомбежки. Мы учились в маленькой бывшей столовой. К ужасу родителей, нога моя все время росла, подходящей обуви не было. Бабушка нашла под лестницей какие-то мужские ботинки с калошами. Они были мне велики, я плакала, но бабушка говорила, что это счастье – ноги будут сухими.

Мы с бабушкой ходили в лес, собирали сучки и ветки для нашей маленькой буржуйки. Бабушка переживала, что мне не хватает витаминов, мы с ней собирали желуди, она молола их в кофемолке, пекла лепешки и заставляла меня их есть, хотя они были ужасно горькими. Она очень красиво составляла букеты, почти из сорняков: травка огуречника, ромашки. Собирала несколько букетиков и шла на мост, продать на кружку молока для меня. Сама она пила морковный чай – сушила морковь и заваривала. К чаю кусочек черного хлеба, посыпанного солью. На сахарные талоны иногда давали конфеты-подушечки, она заворачивала их в бумажку и носила в кармане фартука: встретит знакомого ребенка и угостит. Мне все время хотелось есть. И мы с бабушкой мечтали, что когда война закончится, будем есть сколько хочешь белого хлеба с повидлом!

Все ждали, когда откроется второй фронт. В 1944 году мы начали получать американскую помощь. В посылках из Америки были очень вкусные вещи – сгущенка (это теперь она везде есть, а тогда я первый раз ее попробовала). Были также яичный порошок и бекон – такая узенькая баночка, а в ней сало.

Бабушкин дом был разрушен взрывной волной, мы жили в маленькой комнатке, в которой стояла буржуйка. В большой комнате было холодно, и когда бабушка получила заграничное мясо и копченую баранину, она все это хранила там. А я тайком прокрадывалась туда и по маленькому кусочку отрезала, не могла удержаться. Так никто и не заметил.

В посылках были и вещи, мне досталась красивая кофточка. А еще почему-то розовый зонтик с цветами. Бабушка рассердилась – зачем нам зонтик! Но он тоже пригодился, я с ним потом в самодеятельности участвовала через несколько лет.

Вообще мы были очень рады, что открыли второй фронт. Я ощущала, что мы боремся против фашистов всем миром, вместе с другими странами. Это было очень важно.

А потом был первый салют – наши войска взяли Белгород. Я помню, как сидела у окна, слушала радио и смотрела на звездное небо. И мне так понравилось это название – Белгород… Говорят, что на вокзале в Белгороде есть табличка: «Белгород – город первого салюта».

Мы уже понимали, что война закончилась и что вот-вот объявят победу. И наконец – объявили! День был солнечный, трава уже зеленая. Мы побежали в школу, а нам сказали – уроков не будет, идите и празднуйте! Я пришла домой, дома мне показалось, что все как-то буднично, а мне так хотелось праздника. И я решила ехать в Москву. Надела розовое шелковое платье и новые босоножки на деревянных подметках, с матерчатыми перепонками, очень тугими, и пошла пешком к остановке троллейбуса, тогда от «Северянина» к площади Ржевского вокзала (теперь это Рижский вокзал) ходил троллейбус № 2. До остановки было километра два, и я в кровь стерла ноги этими босоножками. Тогда я сняла их и пошла босиком, а земля была еще холодная. Так босиком и села в троллейбус и доехала до вокзала. В Москве квартира, где жили мои родители, была недалеко от Рижского вокзала. Пришла домой, а там никого нет. И я почему-то взяла песенник, еще довоенный, такую большую красную книгу, вышла на вокзальную площадь, а там уже гуляли, качали какого-то военного, играли на гармони, кто-то нес пол-литра… Я встала у магазина, открыла первую страницу песенника, а там песня о Сталине. И я стала петь! А вечером был потрясающий салют.

Меня всегда будет волновать тема Великой Отечественной войны, и я хочу, чтобы о ней знали молодые. В 2005 году, в год шестидесятилетия Победы, мы поставили в театре «Экспромт» спектакль «Когда мы вернемся домой» (режиссер – Владимир Байчер). Название – это строка из знаменитой песни военных лет. В этом спектакле я рассказываю 15 историй, которые вы прочли в этой книге, но главное, здесь звучат песни, написанные в первые дни войны, в дни долгих ожиданий победы, песни о любви – это она помогала терпеть, ждать, побеждать в бою – Любовь!

В нашем спектакле, который с удовольствием смотрят и пожилые люди, и молодежь, поют и танцуют молодые актеры: А. Аксенов, В. Маслаков, Н. Новгородцев, В. Токарев, В. Григоренко, Е. Федюшина, М. Богданова, Н. Красавина, И. Якубовская. Играют они в костюмах военных лет, которые придумала художница Елена Чепелева. Оформил спектакль мой сын Иван, заслуженный художник России. Грузовичок-полуторка на сцене – это и боевая машина, и концертная площадка, как это было в те годы. Зрители признали наш спектакль лучшей постановкой на военную тему в 2005 году.

В 1941 году, когда мне было пятнадцать лет, произошло событие, потрясшее нашу страну, весь мир. Началась Великая Отечественная война.

Она грянула как гром среди ясного неба. Газет я тогда не читала, что-то слышала о войне в Испании, о Долорес Ибаррури, что-то говорили о фашистской Германии, но это было так далеко и нереально, что война, которая обрушилась на нас, в первый день была воспринята мною скорее как потрясающее событие, а не как всенародное горе. Из репродуктора гремел голос Левитана, на улицах небольшими группами и в одиночку стояли люди с заплаканными или полными недоумения лицами. Сообщалось, что немецкие войска продвигаются молниеносно, и это было непонятно и страшно – ведь мы так привыкли слышать, что мы сильны!

Начались первые бомбежки. Этот ужасный, тошнотворно-отвратительный вой сирен! Сам по себе он был необходим, оповещалось об опасности, но я физически не переносила этот вой. Меня начинало подташнивать, может быть от страха, хотя страха я до первой бомбы не осознавала. Я дежурила вместе с другими на крыше нашего семиэтажного дома, гасила зажигательные бомбы в ящиках с песком, которые стояли на чердаке, или сидела там с дежурными и смотрела на тревожное темное небо, лучи прожекторов, которые нащупывали вражеский самолет, видела разрывы снарядов от зениток, которые стояли на крышах домов.

Тревогу объявляли часто. Ночью было особенно тяжко – мы шли в бомбоубежище и там ложились на носилках, на дощатых нарах спать. Брали с собой одеяла и подушки. Окна домов были крест-накрест оклеены белыми бумажными лентами, чтобы не бились стекла. Вечером и ночью Москва погружалась в темноту. По правилам светомаскировки окна по вечерам завешивались плотными шторами, одеялами и т. д.

Война разбросала нашу семью. Мама с двухгодовалым братишкой была эвакуирована в башкирскую деревню, старшая сестра Валентина, окончив медицинский институт, была направлена в киргизскую деревню. Там, в Киргизии, в Нижне-Чуйском районе, она прожила всю свою жизнь, работала врачом в сельской больнице, вышла замуж, воспитала троих детей своего мужа, мать которых была лишена родительских прав. Но всю жизнь Валя мечтала вернуться в родную Москву, и лишь под конец ее жизни я смогла помочь им с мужем переехать в небольшой городок Конаково, как раз неподалеку от нашей Твери, но прожили они там недолго… Каждый год весной и осенью мы приезжаем к ней на могилу… Возвращаемся всегда с тихой грустью, но на душе становится светлее.

Другая моя сестра – Антонина – жила в Москве, мы с ней были очень дружны, и для меня радостно, что спустя годы я всегда могла ей помочь во всем, что было в моих силах. Во время войны (да и после – до самой пенсии) она работала в Министерстве, а тогда Наркомате обороны, и до середины октября 1941 года оставалась с нами. Завод, где отец работал механиком гаража, из Москвы не переводили, и я решила быть рядом с папой. Куда его пошлют – туда и я поеду; если он в Москве, то и я с ним. 16 октября все учреждения покидали Москву. Я помню этот страшный день. Шел холодный дождь со снегом. Улицы были полны разнокалиберными машинами. Где‐то что-то заколачивалось, кто-то грузился, слышались ругань, плач. Казалось, что улицы наполнились каким-то зловещим гулом. Все двигалось…

Я прибежала к месту работы моей сестры Тошеньки – тогда очень молоденькой и хорошенькой девушки. Мы едва успели попрощаться, и было ощущение, что разодрали на две части живое существо. Их машина тронулась, а я пошла под дождем домой и по дороге плакала навзрыд, в голос, и голоса моего не было слышно от гула машин. В те минуты я не могла даже предположить, что всю свою жизнь каждый год буду с нетерпением ждать этого праздника – Дня Победы, что ощущение всеобщего единения и всенародного счастья, охватившего людей 9 мая 1945 года, когда, совершенно не знакомые друг с другом, они обнимались, поздравляли и благодарили друг друга, будет возвращаться в души людей в этот день и спустя 25 лет после победы, и спустя полвека…

В те же дни вместе со своей матерью уехала в Сыктывкар и моя подружка Катя. Мой отец пропадал на работе. Я была совсем одна.

Все хозяйственные заботы по дому, естественно, легли на меня. Вскоре я поступила к отцу на завод во фрезеровочный цех, мне выдали, как и ему, рабочую карточку, а чтобы не бросать учебу, я перешла в вечернюю школу (как тогда говорили – школу рабочей молодежи). Начались морозы. В комнате у нас появилась маленькая железная печурка. Получив по карточке мыло, я ходила вместе с дворовыми подружками в подмосковные деревни менять его на мороженую картошку. Однажды папа, собрав какие-то не самые необходимые для нас вещи, в том числе оранжевый абажур и мою знаменитую шляпу, в которой я чистила картошку, пошел на рынок в надежде продать что-нибудь или поменять. Я пошла с ним, а потом мы как-то разминулись, и каково же было мое удивление, когда я увидела его издали, его руки, державшие абажур и шляпу, замерзли, и он надел абажур на голову, а шляпой махал, словно веером, пока другая рука отогревалась в кармане. Милый мой папа! Даже сейчас, вспоминая это, я думаю, каким нелепым он, наверное, казался иногда моей маме и каким же дорогим он был для меня с его неумелостью и нескладностью.

В эти годы папа стал часто молиться Богу. Уж очень, наверное, одиноко было ему.

Вообще в нашей семье отношение к религии было, я бы сказала, нравственное. Церковные каноны не соблюдались, никто не отбивал поклоны перед иконами. А вот заповеди мы знали хорошо. Я с детства слышала, что человеку надо быть добрым, честным, трудолюбивым, скромным, и мне кажется, что папа мой очень соответствовал этому идеалу, то есть был почти святым человеком, а мама была натурой ищущей, неуспокоенной, общественно отзывчивой, протестующей против безвольного отношения к жизни и, по-моему, достаточно грешной. Но не мне об этом судить.

Атмосфера и уклад нашей семьи были близки к деревенской патриархальности, но это не значит, что мы не были людьми своего времени, своей страны: все, чему учили нас в школе, о чем писали в газетах, говорили по радио, – было для нас самым важным и насущным. Это укладывалось в наших душах вместе со всеми заповедями, составляя единый сплав. И жила я в годы своей юности, как и все тогда, – собранная, ни на что не претендующая, готовая выполнить все, что от меня потребуется.

До сих пор мысль о войне, кроме естественных человеческих чувств – ужаса, ненависти, протеста, – пробуждает к жизни и мощную вдохновляющую творческую силу. О войне пишут, говорят языком театра, кино. Мы видим войну в произведениях живописи, скульптуры, слышим ее в музыке. Причем часто их создают те, кто в силу своего возраста войны не познал. Но подсознательно они прочувствовали ее через рассказы о пережитом родными и близкими.

Вероятно, сильное горе, трагизм обстоятельств поднимают со дна души особую силу, жажду жизни, сопротивление омертвению. Ведь я помню, что, несмотря на голод, холод, страх за близких, за себя, за страну, мы все редко болели, не ныли. Мы просто делали все, чтобы выжить, чтобы жить. И мы выжили, живем. И когда я очень пугаюсь будущего или очень тоскую о пусто промчавшихся годах, я подбадриваю себя воспоминаниями о войне, о том, как было трудно, но как было прекрасно. Мы верили… Мы делали все, что могли… Мы помогали друг другу…

В 1943 году в Московское городское театральное училище был объявлен набор на актерский факультет. Я решила попытать счастья.

Во дворе Театра имени Маяковского в самом углу здания есть дверь, которая вела на 4-й этаж, там и располагалось Театральное училище, в котором мне предстояло провести интересные студенческие годы.

Руководил Театральным училищем Владимир Васильевич Готовцев – ученик и соратник К. С. Станиславского. Много написано о том, как играл Владимир Васильевич Алешу Карамазова в спектакле МХАТ «Братья Карамазовы», какой он был предводитель дворянства в «Мертвых душах». Я не видела его в этих ролях, да и вообще почти не видела на сцене – так скромно в те годы сложилась его судьба, но для меня он навсегда останется идеалом Учителя. Он был талантлив, справедлив, строг и добр одновременно и чужд всяческой суетности.

Учитывая свою внешность: краснощекая, робкая, наивная – тип доброй мещаночки, я хотела скрыться за нее и решила читать на экзамене монолог Липочки из пьесы Островского «Свои люди – сочтемся», а также басню Крылова «Волк на псарне» и стихотворение Ольги Берггольц «Кусок хлеба» о блокадном Ленинграде.

Студенты старших курсов всячески подбадривали нас, старались вселить уверенность в своих силах, так что атмосфера на экзаменах была очень хорошей.

Когда я начала читать свой монолог, Владимир Васильевич Готовцев сначала заулыбался, и лучики морщинок понеслись от его веселых, добрых глаз, а потом раздался его рокочущий смех. Он прервал мое чтение и с несказанной лаской, точно я была совсем маленькой, спросил, сколько мне лет. Моему ответу он не очень поверил, видимо, решил, что мне меньше, и снова спросил, стараясь быть строгим: «А ты не врешь?»

Завуч – Татьяна Александровна Маринич, седая, умная, добрая и деловая женщина, тоже смотрела на меня, лучась улыбкой.

После ко мне подбежал студент Юзек Секирин и стал обнадеживать, говорил, что я понравилась, что есть шанс, что надо оставаться такой же непосредственной…

Пронеслись три тура, огромное количество жаждущих отсеялось, и наконец заветные листочки с фамилиями принятых появились на стене. Счастье немыслимое, несказанное охватило меня! Я принята!

Я хорошо помню начало войны. Я только окончила первый курс института. Счастливейшее время! У меня были пятерки по всем предметам, и я даже стала сталинским стипендиатом. А сталинская стипендия – большие деньги, которые были хорошим подспорьем семье. Я хорошо помню, что, сдав экзамен «Древний Восток. Древний Египет», мы, студенты, собрались большой компанией и пошли смотреть фильм «Наш двор». Помню, что это была комедия с участием знаменитого клоуна Карандаша. И в приподнятых чувствах, в радости от того, что год учебы уже позади, что все сдано успешно, что фильм такой смешной и веселый, а Карандаш талантливый, я пришла домой и легла спать. А утром началась война.

В тот день мы всей семьей проснулись поздно. Обычно целый день на кухне было включено радио, что-то постоянно вещало… а тут мы радио не включили, хотели выспаться. У нас тогда жила одна наша студентка из Сухуми, за какие-то копейки снимала угол. У нее было красивое и необычное имя – Фреда. Кстати, было у нее и свое пианино. На нем играли и Фреда, и мама. Мы только собрались завтракать, как прозвенел звонок. Я уже не помню, кто из нас подошел к телефону, а там знакомые: «Ну как вы?..» А мы: «Да вот, сейчас чай будем пить…» А в ответ: «Вы что, не знаете? Началась война!» Вот так, по телефону, я узнала про начало войны.

Сейчас, через столько лет, трудно выразить словами, что я тогда испытала. Помню, что мама очень испугалась и выбежала на балкон: ей показалось, что уже летят самолеты, чтобы нас бомбить. А я, по-моему, почувствовала внутренний душевный подъем: настало время творить Историю! Не изучать исторические события, а самой стать их участником. И такая реакция была не только у меня: чувство подъема испытывали и многие другие люди. И они – эти люди – сразу кинулись во всякого рода учреждения просить, чтобы их взяли на фронт воевать, защищать Родину. А наша постоялица Фреда сразу решила уехать к отцу в Сухуми. Она и до этого собиралась уехать, даже билеты были куплены. Но перед ее отъездом мы решили заехать в институт, чтобы разобраться, что с нами будет.

Мы побежали в ИФЛИ, где нам сказали, что еще ничего не известно, но ИФЛИ точно не закроют, а куда-то переведут. Тогда я спросила: «Может, нас возьмут на какие-то курсы? Медсестер?» – «А куда вы хотите? Винтовку на плечо и на передовую? Кому вы там нужны, вы же ничего не умеете! Не смешите нас, девочки!» Так мы и ушли из института ни с чем. Но позже выяснилось, что нас все-таки как-то собираются задействовать, и через несколько дней нас всех отправили на завод в Сокольниках, где мы грузили какие-то ящики. Не знаю, что это было – бомбы, оружие, детали? Ящики были закрыты. Мы, девчонки, работали там несколько месяцев, хотя такая работа была совсем не по нашим силам. Но об этом никто не думал. Трудились для фронта, для победы, надрывали животы.

А потом, когда началась всеобщая эвакуация, мы с мамой уехали. Это случилось 16 октября, когда немцы уже стояли под Москвой. Еще в самом начале октября я опять пришла в институт, где мне сказали: «Уезжайте. ИФЛИ уезжает на Урал, вы тоже можете взять маму и поехать». Но тогда я никуда ехать не хотела. Хотела остаться в Москве. И с этим решением я и вернулась домой.

Пришла, а мама сидит на ступеньках парадного и плачет. Оказалось, что ее обязали уехать с министерством в Куйбышев, а меня в списках нет. И что делать в таком случае – неизвестно. Я сказала маме, что меня это совсем не беспокоит, что она должна уехать одна, а я останусь в Москве. После чего, естественно, произошла драматическая сцена. Мама начала меня уговаривать: «Отца призвали в армию, ты со мной не едешь… Хочешь, чтобы я умерла?..» И я сломалась. Подумала: «Что же, поедем, посмотрим. В Куйбышеве тоже есть жизнь». На следующий день мы с ней вместе сели в поезд. Перед тем как уйти из квартиры и закрыть за собой двери – возможно, что навсегда, мы вышли на балкон и увидели на Покровском бульваре танки. Я никогда до этого не видела такого количества танков. Они стояли на бульваре, прямо на газоне, а не на мостовой. Деревья, немного травы… и танки.

А в середине января мы вернулись, потому что Наркомат путей сообщения, в котором мама работала, частично вернулся на работу в столицу. Наркомат тогда располагался на Садовой, недалеко от Трех вокзалов, руководил им Лазарь Каганович. И маму вызвали в Москву из эвакуации как ценного работника. Она была хорошим и очень грамотным секретарем.

А с моим возвращением была целая история, потому что меня не хотели отправлять вместе с мамой. Для возвращения нужны были специальные вызовы, а меня никто не вызывал, потому что университет еще не открылся. Мне сказали: «Мама ваша поедет в Москву. Она там нужна. А вы еще побудете в Куйбышеве».

Нужно сказать, что жили мы прямо на станции в вагоне поезда, в котором приехали. В нем мы провели всю зиму: ноябрь, декабрь, половину января. Спали на полках в купе, обедали в какой-то столовой, умывались прямо на станции ледяной водой. Несколько раз ходили в баню в городе. Очень суровая была жизнь. Мне объяснили, что меня никто не выгоняет, так что я могу и дальше жить в этом вагоне. Но мама была тверда и сказала, что без меня не уедет. Задолго до отправления меня завели в поезд, который должен был отправляться в Москву, и положили на верхнюю полку. А потом заставили чемоданами. Так я и лежала очень долго. И только через несколько часов, когда поезд наконец тронулся и всех проверили, я смогла вылезти из своего убежища, куда, к нашему с мамой счастью, никто не додумался заглянуть. Вниз я спустилась уже поздней ночью.

Так мы ехали трое суток. В вагоне уже знали, что моя мама везет дочку с собой и прячет ее наверху, сочувствовали нам, и никто нас не выдал.

Незадолго до прибытия в Москву поезд притормозил на какой-то станции, и мама договорилась с каким-то шофером, что он подвезет меня в город. Я приехала в родной город даже раньше, чем мама, и когда поезд прибыл на вокзал, я уже ждала ее на перроне. И мы пошли домой на Покровский бульвар пешком, таща на себе чемодан. Когда мама взялась за ручку двери нашей квартиры, чтобы отпереть ее, дверь неожиданно открылась сама. Квартира стояла открытая, хотя перед отъездом мы ее заперли. Мы сразу подумали, что в квартире ничего не осталось, но вошли и увидели, что все вроде бы стоит на своих местах. И только через какое-то время мы обнаружили, что в доме нет коврика. Это был небольшой, но хороший коврик. Скромный, но симпатичный. Мы подумали, что, наверное, кому-то было холодно, он и взял коврик. Ну и бог с ним, главное, что человек согрелся.

А чуть позже я обнаружила, что на полке не хватает одного тома Шекспира. И мне было его очень жаль! Перед войной я с трудом собирала это собрание сочинений по одному тому, копила деньги, которые мне давали мама и папа, и покупала том за томом в букинистических магазинах. Так постепенно у меня собралось все собрание сочинений любимого мной Шекспира. А теперь одного тома я лишилась! «Вообще странно… Человек хотел читать Шекспира, лежа на нашем коврике?» – совсем по-детски рассуждала я.

А потом оказалось, что нет еще нескольких пластинок Тосканини. И я резонно заметила: «Надо же, мама, да он при этом еще и слушал Тосканини!»

Больше мы с мамой никаких пропаж не обнаружили и потом долго смеялись. Представляете, какой вор? Лежит на коврике, слушает Тосканини и читает пятый том Шекспира с «Отелло». У меня до сих пор нет этого пятого тома, хотя я долго и упорно ходила по магазинам и искала его. Вот такое ущербное у меня издание. Мне было и весело, и грустно одновременно.

Москву уже вовсю бомбили. И я, как и все, часто дежурила на крыше. Как ни странно, страха у меня не было никакого. И это была не бравада, просто отсутствие страха. Мы не спускались в убежища, говорили себе: «В нас не попадет!» Не знаю, наверное, это была просто юношеская беспечность и ощущение, присущее молодости, что ты никогда не умрешь.

Буквально через два дня после нашего приезда в Москву ИФЛИ закрыли. А во второй половине января 1942 года открылся университет. Я пришла туда – и встретила там весь наш курс, тех, кто остался в Москве. Вскоре нас – студенток – отправили на курсы медсестер, и сразу по их окончании мне предложили работать в госпитале на Красной Пресне.

Я недавно туда съездила, хотела найти школу, где был этот госпиталь, чтобы взглянуть на нее еще раз. Там было много ночной работы, в госпиталь раненых привозили прямо с фронта, молодых ребят, в основном летчиков, которых сбивали под Москвой. Они катапультировались и лежали, ожидая, пока их подберут. Их наскоро перевязывали, грузили и доставляли в госпиталь. Иногда на это уходило много времени. И когда их привозили, раны обычно уже загнивали. Если раненых можно было отправить в тыл, то их отправляли дальше. Если откладывать было нельзя и надо было сразу делать операцию, делали немедленно. Мне приходилось принимать участие в операциях, среди них были и операции с ампутацией.

Первый такой опыт был страшным ударом по психике. Идет операция, и вдруг хирург мне говорит: «Что ты стоишь? Бери и неси!» Я думаю: «Что нести?..» Оказалось, что ногу, которую ампутировали, потому что уже началась гангрена. Я взяла эту ногу и отнесла куда требовалось. Это было мое первое потрясение. Эта одинокая нога… Мальчик – вот он, и его нога – совсем уже не его. Понимание, что у него уже никогда не будет этой ноги, перевернуло мое восприятие войны. Не смерть, а именно эта отрезанная нога, которой никогда уже не доведется ходить по земле.

Еще запомнилось, что после операции солдаты часто просили: «Сестра, отгони муху!» А никаких мух и не было. Это после операции у раненого зудит нога, а ему кажется, что пролетает муха. Делаешь вид, что отгоняешь. Поговоришь с ними: «А у тебя девушка есть? А может, написать письмо?» – «Нет, сейчас не надо, потом…» Они быстро менялись, эти раненые.

Как только становилось ясно, что все благополучно, их отправляли в тыл. Наш госпиталь был эдаким перевалочным пунктом. Здесь оставляли только тех, кого нельзя было не оставить. Придешь в госпиталь – а их уже нет, отправили ближайшим транспортом туда, где не бомбят. Это были короткие встречи: сначала видишь их на операции, потом – когда они приходят в себя, а потом приходишь – их уже нет, увезли.

Вскоре меня перевели в другой госпиталь, на Бауманской, где лежали в основном выздоравливающие. Тут был другой контингент, в основном младший офицерский состав. Кое-кто мне запомнился. Помню надменного офицера, которому мне надо было ставить клизму. Мы ведь были одновременно и медсестрами (диплом медсестры у меня есть до сих пор), и нянечками – нужно было делать все. Говорю этому надменному, что надо делать клизму, а он: «Зачем так низко наклоняешься? Не наклоняйся так!» Мне так неудобно, потому что я маленькая, руки короткие, мне надо наклоняться, но я выпрямляюсь. В этом госпитале больные менялись не так часто. И уже складывались какие-то отношения. Мне тогда казалось, что они совсем взрослые мужчины, а ведь им всем было лет по тридцать, если не меньше. Помню, как в Москву приезжал Аркадий Райкин, и я сходила на спектакль – он выступал недалеко от госпиталя. Потом пришла в палату и говорю: «Я была на спектакле Райкина, хотите, расскажу?» Помню, как они смеялись.

Для меня тогда была очень напряженная жизнь. Надо было ехать в госпиталь, потом бежать в университет (я не могла отказаться от образования). В ночное дежурство спать не приходилось вовсе. Еле глаза протираешь – и идешь на занятия. И так день за днем.

Но случались и в нашей жизни праздники. Один из них прекрасно помню. Это незабываемый концерт 1942 года в Колонном зале Дома союзов – премьерное исполнение Седьмой симфонии Шостаковича под управлением дирижера Большого театра Самуила Самосуда. Мы с приятельницей Ириной Даниловой сидели в партере, недалеко от сцены.

Незадолго до окончания я увидела, что в зале появился человек в военной форме, и поняла, что в городе тревога. Но он дал оркестру доиграть. Потом раздались аплодисменты. И тогда он вышел и сказал: «Товарищи, в городе объявлена тревога, просим всех спуститься в метро». Метро было рядом, но я сказала Ирине: «Я же недалеко живу, на Покровском бульваре, давай туда!» И мы с Ириной побежали. Рядом с домом нас все-таки схватили и отвели в убежище. Вскоре тревога кончилась, и мы пришли домой.

А вот еще одна «картинка» из военного времени. Мы с мамой ехали куда-то из Москвы в общем вагоне поезда – я сейчас не могу вспомнить, что это была за поездка, но это не главное. Рядом с нами сидела беременная женщина на порядочном сроке, молодая и симпатичная. Мы только отъехали от Москвы, как вдруг раздалась тревога и нам объявили, что надо выйти из вагонов и залечь в перелеске. Все выскочили, а эта беременная женщина не смогла – спуск из вагона был крутой. Она очень испугалась. Я ей и говорю: «Вы успокойтесь, я останусь с вами, посидим здесь… Не может быть, чтобы попало прямо в нас». Помню, она положила голову мне на колени, и так мы с ней и сидели, пока продолжалась тревога – минут двадцать. И вот что интересно: никакого страха у меня в тот момент не было. Мой муж потом говорил: «Идиотка ты порядочная!» Видимо, та женщина была такая же идиотка, не понимала всей опасности. Она быстро успокоилась, и мы с ней просто, как в мирное время при остановке поезда, коротали время. Я гладила ее по голове и спрашивала, кого она ждет – мальчика или девочку. Потом все затихло, в громкоговоритель объявили, что всем следует вернуться в вагоны. Люди прибежали, вскарабкались на свои полки, и мы поехали дальше. Позже я иногда думала: хорошо бы найти эту девушку и узнать, кто у нее родился…

Я никогда не придавала особого значения имени, отчеству, происхождению, а на часто задаваемый мне вопрос: «Откуда ты?» – говорила просто: «С Украины». Так было до тех пор, пока не получила право отвечать: «Из Москвы».

Да, мои корни на Украине. Там родилась и выросла моя мать Эсфирь Исааковна. Отец Авраам Петрович – из Польши, но долгие годы тоже жил на Украине. Там редко говорят «Авраам», бытует имя Аврам. Оно попало и в мою метрику в графу об отце. И так уж сложилось, что мои друзья и коллеги зовут меня Элиной Аврамовной, а не Авраамовной…

Я родилась в 1928 году в Киеве – в доме № 1 на улице Караваевской. Мама работала в школе, отец – военный врач, постоянно разъезжал по воинским гарнизонам, больницам, госпиталям…

В ответ на вопрос, откуда я родом, я могла бы ответить: из бедности, из коммуналки, из войны. Самое удивительное, что никто эту бедность не ощущал, – мы свято веровали, что это и есть счастливая жизнь, а завтрашняя жизнь вообще будет замечательной.

Когда папе предложили переехать служить из столичного Киева в маленький городок Нежин, где можно было получить отдельную квартиру, он охотно согласился. Папу не смущало, что мы меняем столицу на провинцию, – он был человеком без ненужных амбиций. В Нежине находился военный гарнизон и требовался врач. Это был тихий зеленый городок.

Когда настало лето 1941 года, мы решили, что каникулы проведем у папы. Перед отъездом мама понесла в починку примус.

Слесарь ей сказал:

– Куда вы едете, мадам? Будет война!

– Не говорите глупостей! – решительно ответила моя оптимистка мама.

Хотя о надвигавшейся войне тогда говорили многие.

Мы поехали. Взяли только летние вещи, предполагалось, что я буду купаться и загорать. В Киеве остались вся наша теплая одежда, альбомы с фотографиями, все то, что в каждой семье накапливается годами.

Несколько лет назад я попыталась у давних знакомых нашей семьи по Киеву отыскать наши семейные фотографии. Нашлись три-четыре, остальные погибли в огне войны, которая обрушилась на страну, на всех нас. Она началась внезапно – бомбежками близкого Киева, спешной погрузкой частей местного военного гарнизона в эшелоны, воздушными тревогами, длинными очередями на призывных пунктах.

Я тоже хотела защищать Родину. И через неделю после начала войны, в конце июня, пошла в госпиталь, в котором служил мой отец. Его хорошо знали и уважали. Конечно, можно было попросить папу определить меня на службу, но я решила действовать самостоятельно: уже в то время я полагалась на собственные силы, и этот принцип остался в основе моего характера навсегда. Часовые на проходной остановили меня, мне не удалось упросить их пропустить меня внутрь. Тогда я завернула за угол ограды и перелезла через нее. В штабе госпиталя я нашла кабинет комиссара, смело вошла к нему и заявила:

– Хочу помогать фронту.

Фамилию комиссара я запомнила – Котляр. А имя и отчество уже стерлись в памяти. Он внимательно посмотрел на меня – тоненькую, худенькую – и спросил:

– Что ты умеешь делать?

Я очень важно, с достоинством ответила:

– Для фронта я умею делать все.

Комиссар вполне серьезно решил:

– Хорошо, будешь работать в нашем госпитале. Разносить раненым почту, писать им письма под диктовку, читать газеты…

Комиссар был мудрым человеком. Он понимал, как важно искалеченным войной людям общаться с приветливой, жизнерадостной девочкой. Вначале на довольствие меня не ставили, сделали это потом, когда увидели, что я не сбежала ни от крови, ни от боли. Так я стала помогать армии, и эта служба продолжалась довольно долго.

Госпиталь располагался в Гоголевском лицее, в котором перед войной и после нее находился Нежинский педагогический институт, теперь это педагогический университет с долгой и славной историей. Когда я первый раз в 1948 году пришла туда на занятия и увидела аудитории, в которых в 1941 году были обустроены госпитальные палаты, лежали раненые, мне показалось, что я возвратилась в прошлое, в страшные дни начала войны, ужасы отступления по всем фронтам.

Госпиталь развернули как стационарный, но в Нежине он оставался очень недолго, так как вскоре пришлось отступать. Я пишу деликатно: отступать… Фронт быстро докатился до нашего городка. Из Нежина лаборатория, которой руководил мой отец, и еще какое-то подразделение госпиталя выбирались на крытых грузовиках. Весь остальной личный состав уезжал поездом. Мы должны были соединиться на небольшой станции Готня под Харьковом. Дорога, по которой мы двигались на своих грузовиках, шла мимо сел, между горящими полями.

Неубранный хлеб сжигали, чтобы ничего не досталось врагу. А урожай в то лето выдался богатый… Низко стелился дым, пламя катилось по полям, и казалось, это сгорает наша прежняя жизнь. Чтобы проскочить через пожарища, мы поливали брезент кузова водой. Это был ужас, и не верилось, что нам удастся выбраться из огненной западни. Первую ночь мы провели в сарае вместе с кроликами. Радовались, что над головой была крыша.

Мы ехали через город Сумы. Карты не было, дорогу спрашивали у местных жителей, один раз нам ее неправильно показали, и мы едва не попали к немцам. Обстановка сложилась такая, что невозможно было понять, где враги, а где наши.

Все-таки добрались до Готни, и там был развернут наш госпиталь. Не успели принять раненых, как нас отправили дальше. Давние очень дела, но все же ветераны, фронтовики, кому довелось там быть, помнят, что тогда творилось под Харьковом и на Северском Донце: наши войска наступали, отступали и в конце концов попали в окружение, которое позже получило название «харьковской мясорубки». Наших бойцов и командиров полегло там без счету.

Тем не менее наш госпиталь сумел пробиться. Какой-то военный начальник, спасая раненых и врачей, своевременно отдал милосердный приказ покинуть Готню. Мы видели, как из отступавших красноармейцев наспех формировались части и им отдавался приказ стоять насмерть. Они и стояли, пока не погибали… Насмерть.

Что из себя представлял наш эшелон? Товарные вагоны-теплушки, двери раздвигаются в две стороны, и по обе стороны от дверей в два «этажа» настелены нары, сколоченные из широких толстых досок. Я помню, что мы были на втором «этаже». Рядом с нами оказалась доктор Шульга, беременная, животик у нее был уже достаточно большой. А внизу – доктор Быховский. Вагон забили до отказа, я даже не знаю, сколько нас в него затолкали. Туалета в теплушке, ясное дело, не было. Приспособили горшки, кастрюли и отгородили уголок ширмой из тонких одеял. Вначале смущались, но вскоре привыкли. Вот так мы и ехали…

Самые жуткие воспоминания – бомбежки. Никогда не знаешь, не можешь предугадать, что будет в следующий момент. И не всегда удавалось выскочить из теплушки…

Через некоторое время врачи сказали, что нас направляют под Сталинград, где шли кровопролитные бои. Нас бомбили почти каждый день – большие красные медицинские кресты на крышах не спасали. Я помню одну страшно жестокую бомбежку. Как только появились вражеские самолеты, раздалась команда: «Всем из вагонов!» Я побежала вместе со всеми в степь и оттуда видела, как самолеты бомбили и расстреливали беззащитный санитарный поезд. Вагоны горели, взрывы бомб сбрасывали их с рельсов… Не приведи господи! Нам помогли железнодорожники и подоспевшие на помощь бойцы какой-то части – собрали уцелевшие вагоны в подобие эшелона. Погибших (25 человек) сложили на крыши вагонов. Командование распорядилось отправить нас в ближний тыл на переформирование. Госпиталю сменили номер: был 1954-й, стал 3261-й. Отец принял решение, повергшее нас с мамой в шок: он попросился добровольцем под Сталинград. Собирая вещмешок, он говорил: «Я скоро вернусь!» А мы думали, что больше никогда не увидим его.

Наш госпиталь отправили в Уральск на переформирование, но часть личного состава попала в Актюбинск, в том числе и я с мамой и сестренкой. Это был тыловой город, где сбились в то время тысячи эвакуированных, раненых. Все школы были заняты госпиталями. Раненые мрачно шутили: из Актюбинска две дороги – в землю и на фронт. Мы хотели на фронт и дожидались приказа. Нам говорили: «Ждите!» В ожидании решения своей судьбы мы снимали комнату у какого-то железнодорожного служащего. Было не только голодно, но и страшно холодно: стояли суровые казахстанские морозы. Уголь и дрова в степном Казахстане стоили неимоверно дорого, и каждый день я уходила в степь собирать кизяки и сухую полынь – единственные доступные нам виды топлива. Они сгорали в одно мгновение, и надо было успеть испечь лепешки на плите. Тепла ждать было нечего.

Вскоре моя настойчивая интеллигентная мама через военкомат все-таки разыскала наш госпиталь в Уральске, и мы отправились туда. Но там долго не задержались – госпиталь перебросили в прифронтовую зону. Так мы попали в только что освобожденный Донецк. В городе было очень много незахороненных трупов. Шурфы шахт были заполнены сброшенными в них останками людей. Донецк весь пропитался тошнотворным запахом гниения и смерти. В развалинах еще прятались немцы, их отлавливали, отправляли на сборные пункты.

Запах смерти и тлена я помню, а время года – нет. Господи, почему я этого не помню? Может быть, потому, что краски природы не воспринимались, их просто не было, все вокруг казалось черным-черно. А еще вот почему каких-то деталей не помню: я заболела, была без сознания. Меня на носилках унесли в подвал железнодорожной поликлиники, где разместился главный корпус госпиталя. Когда я пришла в себя, услышала немецкую речь. Я решила, что попала в плен, а оказалось, что рядом бредил раненый немец.

Я перебарывала болезнь, а тем временем разворачивали госпиталь. Он был большим – на пять тысяч коек. Все врачи, сестры и санитарки мыли полы и окна уцелевших зданий, выгребали мусор, ставили и стелили кровати, приносили отовсюду все, что могло пригодиться. Всю работу по устройству операционных, палат, лабораторий, аптечных пунктов делал личный состав. Никто не считался ни с должностями, ни с возрастом, ни со званиями. Ведь от того, как быстро удавалось развернуть госпиталь, зависела жизнь очень многих людей.

Выздоравливала я быстро. Да и залеживаться долго было нельзя – все выбивались из сил. В какой-то день ко мне подошла старшая сестра, спросила: «Встать можешь? Не хватает лаборанток…» К этому времени я уже окончила двухмесячные курсы, после которых можно было стать медицинской сестрой. Но меня, малолетнюю, определили в лаборантки. Когда приходили вагоны или машины с ранеными, на приемку выходили все. Наш госпиталь был сортировочным, и раненые поступали непрерывно. Я тоже выходила на приемку и чувствовала себя очень достойно оттого, что выполняю наравне со всеми тяжелую работу. Как мне удавалось с напарницей поднимать носилки с ранеными, сейчас представить просто не могу. Втихомолку я гордилась, когда раненые в палатах говорили то ли в шутку, то ли всерьез: «Пусть придет вот та лаборантка, что с косичками, тогда я дам кровь, а другим – нет, не дам». Может, они представляли себе, что это к ним как бы приходит дочка или младшая сестричка. А я изо всех сил старалась сделать укол так, чтобы им не было больно. Освоила маленькую хитрость: надо отвлечь внимание раненого от укола каким-нибудь иным физическим действием – например, легонько шлепнуть его ладошкой. Понемногу я научилась пользоваться микроскопом, потом стала самостоятельно делать все анализы. Словом, я стала хорошей лаборанткой военного госпиталя, мою работу ценили и перестали делать скидку на возраст.

Меня порою спрашивают: что самое страшное было в войну? Я могла бы назвать многое: смерть людей на моих глазах, запах крови, который меня потом долго преследовал, горящие дома, станции и города, голод и холод. А еще я вспоминаю железнодорожную станцию, на которой остановился наш эшелон. Рядом стоял развороченный бомбой или снарядом большой пульмановский вагон. Ветер выносил из него в черную обугленную степь белые треугольники – письма с фронта и на фронт. Я печально смотрела на эту горестную метель: сколько же людей не дождутся весточки от своих родных, будут думать, что они погибли, сгинули, пропали бесследно в урагане войны!

Это видение преследовало меня многие годы и после войны. Я иногда видела, что и раненые бойцы смотрят со страшной тоской в глазах на метель из писем. Может быть, каждый из них думал, что в неизвестность улетал и его треугольник. Я бросалась делать успокоительные уколы, что-то лепетала о том, что письма соберут и отправят по назначению.

– Хороший ты человек, дочка, – хмуро сказал один из раненых.

Остальные молчали. Мне хотелось крикнуть им, что, возможно, среди этих писем и мое письмо или весточка мне от папы. Но я промолчала: зачем добавлять к чужому горю свое? После того как папу отправили под Сталинград, мы изредка получали от него письма. Он писал, что жив, здоров, приходится трудно, но он надеется на скорую встречу. Потом письма перестали приходить и наступило глухое молчание. Мы с мамой подозревали самое худшее. Как могли, разыскивали папу, но ответа на свои запросы по месту его последней службы не получали. И каждый день надеялись: вот сегодня придет от папы письмо… Оно пришло через несколько месяцев. Папа писал, что из-под Сталинграда его направили на Кавказ, где шли кровопролитные бои. Его часть попала в окружение. Они получили приказ выходить к своим поодиночке, мелкими группами. Папа отрастил бороду, обзавелся штатской одеждой. (В семье у нас хранилась фотография отца тех страшных дней: незнакомый человек с бородой, с глубоко запавшими глазами, в стареньком ватнике. Потом она исчезла – так случается, что самое дорогое мы не умеем сохранить.) Однажды тяжело заболел генерал, командовавший остатками разгромленных войск. За ним прислали самолет с Большой земли, как тогда говорили. Папу-врача приставили его сопровождать. Так он пересек линию фронта и немедленно стал нас разыскивать.

Отец и мама очень любили друг друга. Их любовь одолела все – войну, разлуку, горе. Для меня они на всю жизнь остались примером верности и преданности высоким чувствам. Разыскать нас было нелегко. Госпиталь двигался вместе с линией фронта, с наступающими или отступающими войсками. Наше дело было принять раненых и «рассортировать» их. Кого в глубокий тыл, кого поближе, а иных, кто умирал, – похоронить. Из Донецка нас перебросили на Северский Донец, в станицу Обливскую, там я впервые познакомилась с казаками и казачками, не подозревая, что когда-нибудь судьба подарит мне роль Аксиньи из «Тихого Дона». Из Обливской мы попали в Одессу. Там была все та же тяжелая военная работа: раненые, умирающие и выздоравливающие, «выписывающиеся» на фронт или навсегда ставшие инвалидами. Это было страшно: вечером поправить тяжелораненому подушку под головой, уйти с дежурства, а утром узнать, что он умер. Смерть чаще всего приходила по ночам.

Меня редко назначали на ночные дежурства. Я их боялась, так как мне казалось, что ночью по пустым коридорам бродит смерть и заглядывает в палаты, где стонут от боли раненые. Через мои руки прошли сотни раненых, но лишь с одним из них я встретилась после войны. Было это уже на дипломном курсе театрального института. Или на преддипломном – не помню точно. Я зашла в гастроном рядом с домом, чтобы попить соку. Чувствую, из маленькой очереди смотрит на меня внимательно плотный крупный человек. И вдруг окликает: «Эла!» Меня так называли в детстве. Я не понимала, откуда он меня может знать. А парень говорит: «Я – Харченко». Вспомнила…

В наш госпиталь привезли новую партию раненых, среди них один был особенно тяжелый. Врачи решили делать ему прямое переливание крови. Не буду вдаваться в медицинские подробности, скажу лишь, что раненый и донор лежат рядом на столах, они «соединены» так, что кровь из вены донора течет прямо в вены раненого. Я вошла…

Лежал человек с закрытыми глазами, очень бледный, у него были темные волосы и очень длинные загнутые ресницы. Меня положили на стол рядом с ним, и моя кровь потекла в его вены. Взяли ее около 500 граммов. Я сильно ослабла. Сестры помогли мне встать со стола, отвели в комнату, где я могла отлежаться, – сильно кружилась голова.

Одна из них по пути сказала: «Твоего крестника зовут Вася Харченко».

В госпитале было принято: та медсестра, которая отдала кровь раненому, должна его и выхаживать. Меня, лаборантку, не очень допускали в палаты, я посещала их тогда, когда надо было взять кровь у раненых, или на ходу быстро сделать анализ, или подменить на дежурстве сестру. И все-таки я навещала «своего» раненого, что-то приносила ему, сидела у его кровати и о чем-то разговаривала. Уже по опыту знала, что раненые очень любят, когда с ними говорят не о ранах, а о том, как идет жизнь на воле.

Дела Васи Харченко пошли на поправку, и его перевели в команду выздоравливающих. Такие команды находились при какой-нибудь воинской части. Медсестры из госпиталя обычно навещали тех, с кем подружились и кому симпатизировали. Так было принято, и девушки, побывав у «своего», потом с удовольствием делились впечатлениями, не скрывая и достаточно интимных подробностей. Я узнала, куда направили Харченко, и поехала к нему, хотя это было где-то очень далеко.

Увидев меня, он страшно удивился и чуть ли не возмутился:

– Ты что здесь забыла?

Ему, парню, побывавшему в боях, было непонятно, зачем к нему явилась девчонка. Вася очень резко выговорил мне за то, что я приехала к нему. Я не понимала, что плохого сделала, почему получила выговор. Разобидевшись, я тут же собралась в обратную дорогу. Когда медсестры, гораздо старше меня, узнали о моем неудачном «путешествии», они ехидно улыбались, но ничего мне не объясняли. Одна из них сказала: «Хороший парень тебе попался, пожалел девчонку…» Я залилась густым румянцем, услышав эти слова. Мне же просто хотелось узнать, что с ним. Все-таки не чужой – в его венах текла и моя кровь.

В 1944 году война покатилась к закату, к Победе, и таким молоденьким, как я, уже не было особой необходимости служить.

Помню, замполит госпиталя мне сказал:

– Тебе надо учиться. Возвращайся в нормальную жизнь…

Замполит посоветовал мне зайти в штаб и взять справку о том, что я добровольно служила в действующей армии с такого-то по такой-то год. Тогда я, конечно, пропустила мимо ушей совет опытного человека и, припрыгивая и пританцовывая, понеслась собираться. Я и предположить не могла, что через годы настанет «время справок» и родится поговорка: «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек!» Все мое имущество вместилось в вещмешок. Я ушла в мирную жизнь повидавшей войну и кровь, мне еще долго слышались разрывы снарядов. Но Бог оберегал меня: я не приучилась курить и пить, не утратила доверия к людям. Грязь ко мне не пристала.

Отец остался служить в армии, а мы с мамой и сестренкой поехали в Киев и увидели, что жить нам там негде. Наш дом разбомбили. Я пришла к руинам этого дома, мы жили там всю мою жизнь до войны. Я помнила его большим, трехэтажным (у нас квартира была на втором этаже). А теперь увидела груду мусора и остатки крыши, которые взрывная волна забросила на соседний дом. Больше всего было жаль, что погибли все наши семейные архивы. Война беспощадно уничтожила мое детство, разделила время на «до войны» и «после». Впоследствии несколько детских фотографий я нашла у знакомых.

Несмотря на то, что мы были киевляне, места в Киеве нам не нашлось. И мы поехали в Нежин. Через военкомат вернули жилье отца, в котором встретили войну. Правда, нам предложили немного повременить, так как там находилось отделение Союза польских патриотов, и пришлось ждать, пока его освободят. А выехали они после того, как закончилась война. До того мы снимали комнату у сотрудницы госпиталя.

Это было время, когда люди жили в ужасающей тесноте, но не в обиде – за редчайшим исключением все считали своим долгом помогать друг другу. Нас приютила врач-отоларинголог из госпиталя, в котором я служила. Естественно, возник вопрос, как мне быть, что делать дальше. Из госпиталя я ушла квалифицированной лаборанткой, могла, конечно, найти работу в какой-нибудь больнице или поликлинике, меня бы везде взяли. Но я хотела учиться. В школу идти было поздно, уже давно начался учебный год. Да и как я смогла бы учиться после такого длительного перерыва? И я поступила в трехгодичную фельдшерско-акушерскую школу – что-то вроде училища или техникума. Участие в войне давало мне право поступать сразу на второй курс. Кто-то из большого начальства разумно посчитал, что дни, проведенные на войне, тоже можно считать школой. Но я устояла перед соблазном воспользоваться этой льготой и пошла на второй семестр первого курса. За два с половиной года я окончила школу с отличием и добавила к своей военной специальности лаборантки специальности фельдшера и акушерки. Училась я легко – все это я уже «прошла» в госпитале.

Чтобы подвести черту под военным периодом своей жизни, расскажу о забавном эпизоде, который тем не менее причинил мне огорчения. В отделе кадров Малого театра была дама, которая заявила, что мое участие в войне – это все выдумки, сочинительство. Мол, Быстрицкая никогда и ни на каком фронте не была. Когда я узнала это, поехала в архив Министерства обороны (точное название не помню) в Звенигороде или в Подольске. Там подала заявление и попросила, чтобы нашли сведения обо мне и подтвердили участие в войне. Был уже 1984 год, и от войны нас всех отделяло тридцать девять лет. Можно представить, в каком я была ужасе, когда мне сказали, что моей фамилии в списках нет. Я настаивала, назвала номера госпиталей. Номер моей последней полевой почты был 15 938. Номера менялись, когда госпиталь после бомбежек переформировывали, сливали с другими.

– Вы нигде не числитесь, – услышала я вновь.

– Этого не может быть! – твердо сказала я.

И назвала фамилии начальника госпиталя, замполита, заведующего лабораторией, предъявила справку, что была лаборанткой.

– Не волнуйтесь, – успокоили меня работники архива. – Посмотрим более тщательно. А пока очень просим вас выступить перед нашим коллективом.

И пока я выступала, были найдены документы на мое материальное обеспечение в госпитале. Но не за весь период – это же надо было просмотреть безумное количество документов. Но и по тем, что нашли, мне определили полтора года службы в действующей армии. Это очень серьезный срок – такой есть не у каждого бывалого фронтовика.

Со временем меня наградили орденом Отечественной войны II степени, медалями за участие в войне. И даже вручили значок «Сын полка» – звания «Дочь полка» не было.

День Победы для меня – это самый светлый праздник, какой только есть в моей жизни.

И я убеждена, что чем больше проходит времени со дня окончания войны, тем большая ответственность ложится на нас перед лицом истории. Нельзя забывать о подвиге нашего народа, который выиграл одну из самых жестоких войн за всю историю человечества.

Но давайте признаемся: иной раз на ветеранов войны без боли невозможно смотреть, каждого хочется обогреть, поддержать. Да и не слишком активно, мне кажется, наше телевидение рассказывает о фронтовиках. О них вспоминают лишь в преддверии 9 Мая. Это несправедливо, ведь сами ветераны ярче всего помнят именно свои военные годы, хотя и не любят говорить об этом.

Что было самым страшным на войне? Здесь можно о многом сказать. Гибель людей у тебя на глазах, постоянный запах крови, который меня потом долго преследовал, голод…

Еще когда был жив Влад Листьев, меня пригласили на его передачу «Час пик». Это было 9 Мая, в День Победы, и потому Влад решил поговорить со мной о начале Великой Отечественной войны: «Евгений Семенович, что наиболее ярко запомнилось вам из тех дней?»

Мой ответ для него был неожиданным: «Я помню, как кричал горящий суслик».

Я видел, что Влад был явно озадачен, поначалу он даже не понял, о чем это я: мы в прямом эфире в День Победы затронули святую для нашего народа тему, и вдруг… какой-то суслик. Почему суслик?..

И я стал рассказывать…

Конец июня 1941 года. Немецкие войска вторглись на нашу землю. В стране объявлена всеобщая мобилизация. В Киеве тоже уже действовал приказ: всем мужчинам призывного возраста срочно, в течение нескольких часов, покинуть город, к которому приближались гитлеровцы, и направляться в сторону Харькова. Там, в районе знаменитых военных Чугуевских лагерей, известных еще со времен Петра Великого, был сборный пункт.

В это время вовсю шла спешная эвакуация заводов, учреждений. Эшелоны, колонны машин непрерывным потоком двигались на восток. Уходила из города и часть населения. Все шли пешком. Вместе со всеми шел и я. Нещадно палило солнце. Над дорогой, ведущей из Киева на Полтаву и далее на Харьков, пыль стояла столбом. Длинная, бесконечно длинная колонна людей. В ней и мы, мужчины, которым надо было добраться до этих ближайших городов, явиться там в военкоматы. Кто с чемоданчиком, кто с «сидором» (так на Украине назывались сумки в виде вещмешка), кто без ничего, вроде меня, в угрюмом молчании топали по дороге, по обеим сторонам которой расстилались поля пшеницы, ржи, ячменя… Кому достанется этот созревающий, обещавший быть богатым урожай? Неужто врагу?..

Мы едва успели дойти до местечка Борисполь, где тогда находился небольшой грунтовой аэродром, как на него налетели немецкие самолеты. (Теперь в Борисполе огромный, международного класса аэропорт.) Помню свое юношеское восприятие тогдашней ситуации: взглянув на небо, я поначалу решил, что его заполнили многочисленные рои пчел. Но это были не пчелы – это были сотни самолетов, из которых сыпались тысячи бомб. И падали они на нас. Рев моторов, свист летящих бомб, грохот взрывов. Люди в панике кинулись прочь от дороги – в поля, в хлеба…

Бросился на землю и я, прижавшись к ней всем телом. Взрывы, взрывы… Казалось, земля раскалывается, ходит ходуном под моими руками, моим животом. Потом к грохоту, гулу добавился треск – это стал гореть на корню хлеб. Удушающий дым мешал дышать… И вдруг в этом аду, в этом грохоте и треске я услышал странный, непонятный звук – чей-то жалобный писк, писк живого существа. Я открыл глаза и увидел, как мимо меня катится маленький комочек огня. Суслик! Объятый пламенем суслик!.. Инстинктивно, на четвереньках бросился ему помочь. Поздно!.. Он уже не пищал…

Самолеты улетели за новым запасом бомб… Шедший с нами представитель военкомата хрипло прокричал: «На Полтаву – марш!» Мы, отряхиваясь, выбрались на дорогу и вместе с другими молча побрели трактом. Небо было затянуто дымом от горевших хлебов – пропал урожай… А мне было до боли сердечной жалко суслика… Я плакал. Потом мне многое пришлось увидеть за годы войны, но то мое первое военное потрясение я не забуду никогда.

Много позже, во время съемок фильма «Особо важное задание», я решил вставить в него этот эпизод. Но, как мне кажется, горящий суслик не вызвал у зрителя таких чувств, как у меня тогда. Почему?..

Может, потому, что сидящим в зале сейчас не так страшно, как было мне тогда на шляху? А может, не так и не там был показан мною в фильме суслик?

Думать всегда есть над чем…

Вместе с тысячами других мужчин призывного возраста добрался я до Чугуевских лагерей, пройдя от Киева через Полтаву и Харьков более пятисот километров. На сборном пункте стали нас как бы рассортировывать: «Кто с высшим образованием – направо, кто со средним – налево, кто с семилетним…» Проверять, есть ли у всех дипломы или аттестаты, времени не было, разбираться с нашими специальностями тоже было некогда. Так я, студент второго курса трехгодичной актерской киношколы, считавшейся вузом, попал в группу, где были «технари» – инженеры, физики, математики… И все они уже были дипломированными специалистами, а у меня – незаконченное высшее, да и то какое-то странное для военного времени.

Нас быстро распределили, сразу же погрузили в вагоны-теплушки и отправили на восток. Куда, зачем мы ехали, никто не знал, да мы и не спрашивали. Полмесяца тащился наш эшелон в глубокий тыл. Прибыли в Тюмень, выгрузились. Поселили нас в каких-то бараках, где мы недели две провели в жутких условиях: питались кое-как, спали вповалку на соломе, кормили вшей…

Наконец пришел и наш черед – отправились мы в баню мыться, бриться, облачились в видавшее виды обмундирование (хоть и старье, но чистое), построились. Наше будущее определилось – мы стали курсантами Первого тюменского пехотного училища. Обстановка на фронтах тогда была тяжелейшая, поэтому нам сказали: «Поскольку все вы с высшим образованием, то обучение будет не шесть месяцев, а четыре». Ускоренный выпуск пехотных командиров – и на передовую…

Я понимал, что нет у меня тех знаний, что были у моих теперешних сокурсников, выпускников технических вузов. Как я буду учиться, имея за плечами незаконченное актерское? Ведь офицер, командир – это человек, знающий не только военную технику, пулеметы, минометы, но и баллистику, механику, топографию, фортификацию… А я не имел об этом никакого представления. Ну, получу я после окончания училища звание лейтенанта, но может оказаться, что я и половины не успею узнать из того, что положено командиру, который поведет с собой в бой десятки людей, доверивших ему свои жизни… Значит, мне необходимо учиться в десять раз больше и лучше, чем другим.

И я начал учиться с таким остервенением (я все делаю с остервенением – такой у меня характер), что вскоре стал отличником. Начальство, видимо, взяло на заметку мои успехи, потому что, когда пришел день выпуска и нас стали распределять – того в ту воинскую часть, другого в эту, – обо мне в приказе было сказано: «Матвеев направляется в Первое тюменское пехотное училище». То есть меня оставили там же, где я учился. Преподавателем, курсовым офицером. Как я ни рвался вместе с другими ребятами на фронт, но был вынужден подчиниться. Приказ есть приказ – служи там, где тебе положено.

Нельзя сказать, что преподаватель училища – это было «теплое местечко». Нет. Жилось нам тяжело, мы голодали в прямом смысле слова. А вот курсантов кормили сытно, хорошо. Более того, они старались еще и нас подкормить. Принесут им бачок с кашей – они первым делом наполняют тарелку для командира своего взвода, а уж потом подставляют свои… Такие это были люди… Сейчас нечто похожее и представить невозможно. Сейчас поделиться с кем-нибудь? Какое там! Последнее отнимут – у стариков, детей, слабых, немощных…

Сделал я один свой выпуск, второй, третий… Шесть месяцев, лейтенантские погоны – и на фронт. Иногда бывало, когда положение становилось уж очень тяжелым, будущих офицеров обучали месяца три и, не успев присвоить звания лейтенантов, отправляли на передовую сержантами. Я тоже рвался туда, подавал рапорты начальнику училища – безрезультатно. Меня охватило отчаяние. Особенно невыносимо стало после одного случая.

Я был дежурным по училищу. И вот ночью ко мне подходит один курсант, из фронтовиков, уже побывавший в боях, и протягивает на ладони… орден Красной Звезды: «Старшой (я был старшим лейтенантом. – Е.М.)! Война-то скоро кончится, а у тебя грудь голая. Куда потом от стыда денешься? Возьми!» Как ударил меня! А в чем была моя вина? Я ведь неоднократно рапорты подавал…

Этот ночной разговор прямо-таки сбил меня с ног. Я и без этого мучился вопросами, отправив на фронт очередной выпуск: вот они, прекрасные ребята, – теперь фронтовики, а кто ты? За какие красивые глазки тебя держат здесь, превращают в тыловую крысу? Не выдержал – пошел опять к начальнику училища гвардии полковнику Акимову, уже израненному в этой войне, интеллигентному, умному человеку. Протянул ему свой рапорт. Он, не читая, отложил его в сторону.

– Еще можешь потерпеть. Тут, – он кивнул на пухлую папку, – по четвертому, по пятому разу просятся. Будет приказ Верховного, разрешающий курсовых офицеров отправлять на фронт, – отпустим.

Приказ Сталина об отправке курсовых офицеров на передовую, для стажировки в течение месяца, пришел. Но из той «стажировки» никто из наших командированных офицеров в училище потом не вернулся – они или погибли, или были ранены, искалечены… Ни в первый, ни во второй заход я не попал, ждал третьего…

Теперь-то я понимаю, почему начальник училища тянул с моей «стажировкой»: он берег меня, понимал, что я по природе своей никакой не военный, я артист. Более того, в училище я руководил тогда всей художественной самодеятельностью. В те трудные времена она была особенно необходима – поднимала настроение, дух у людей. И участвовало в ней немало курсантов: ведь среди них были очень талантливые ребята. Война сделала солдатами, офицерами и артистов, и музыкантов. Например, был у нас курсант Фима Гранат, виолончелист, лауреат конкурса. Или Саша Зацепин, ставший впоследствии знаменитым композитором. Я тоже, как и полковник Акимов, в свою очередь всячески старался, чтобы его не отправили на передовую: ходил к начальству, говорил, что без курсанта Зацепина нам ну никак нельзя, у нас скоро концерт… С помощью таких нехитрых приемов нам удалось спасти для народа его талант. И какой! (Однажды, выступая по телевидению, Александр Зацепин рассказал об этом, и я, слушая его, буквально разревелся, вспомнив нашу военную молодость.)

Шел февраль 1944 года. Очередной мой выпуск – недоучившихся, сержантов – по тревоге подняли ночью и отправили на фронт. Я на время остался без дела. Ожидая курсантского пополнения, не находил себе места. Опять пошел к начальнику училища:

– Нового курса у меня сейчас нет. Прошу отправить на фронт…

– Сынок, будет приказ – отправлю. А пока помоги училищу…

И полковник Акимов рассказал, что отчисляет из курсантов как профнепригодных человек сорок: больных, неграмотных, умственно отсталых, да и просто нерадивых… Из них не то что офицеров нельзя сделать, но и солдаты из них не получатся. И таких, присланных в училище на учебу, оказалось немало. Сидели эти горе-курсанты на занятиях, ничего не усваивали и тянули свое подразделение по успеваемости вниз.

Вот начальник и решил собрать их в один взвод:

– Займись пока ими…

Что ж, просьба начальника – это приказ в вежливой форме. Надо – значит надо.

– Слушаюсь, – без особого энтузиазма ответил я.

– И не куксись. А на фронт успеешь – придет и твой черед. – Полковник встал и, по-отечески улыбнувшись, пожал мне руку.

Собрал я этих «чудиков» вместе. Стоят в каком-то корявом строю мои «гренадеры», смотрят на меня исподлобья: кто с мольбой о сочувствии, кто с откровенной неприязнью. Вышагивал я вдоль них по снегу на плацу и думал: «Зачем мучить этих убогих? Этот не выговаривает половину букв алфавита, этот вообще заика, у того недержание мочи, а этот по-русски знает только два слова: “каша” и “отбой”…»

– Я ваш командир, старший лейтенант Матвеев. Есть ли вопросы ко мне?..

Молчали «богатыри». Шмыгали покрасневшими на морозе носами, терли уши, постукивали от холода видавшими виды ботинками…

– Завтра после подъема – занятия по расписанию!

Мне было и невдомек, что это «завтра» наступит намного раньше подъема.

Тревога!.. Внезапно, как это часто бывало, нагрянула инспекция из Москвы. А когда приезжали такие комиссии, то начинали с проверки уровня подготовки курсантов: первый взвод – занятия по тактике, второй – по топографии, третий – еще по какой-нибудь дисциплине…

Мой взвод, с которым я не успел провести ни одного занятия, именовался «Первый четвертой роты первого батальона». И проверяли его по тактике боя. Было приказано: к девяти часам утра расположиться за деревней на опушке леса.

Еле-еле, подталкивая своих «орлов», дотащил я их до места нашей дислокации.

Ждем час… Ждем два… Тридцатиградусный мороз, ветер с обжигающей лицо крупой… Окаменели мои молчаливые бойцы…

Прежних своих курсантов я знал по имени и отчеству, кто женат, чьи родители или невеста на территории, оккупированной немцами, кто получает письма, кто ждет, чьи родители живы, чьи погибли… А этих и по фамилии не знаю…

С высотки, утопая в глубоком снегу, на рысях показалась группа всадников. Они, подумал я и скомандовал: «Построиться!» Курсанты лениво, без признаков малейшего волнения становились в строй, словно в очередь за махоркой. А меня колотило: что будет?!

Первым спешился розовощекий, гладковыбритый, в новеньком полушубке и смушковой папахе генерал. За ним с трудом сполз с коня начальник училища – старые раны давали о себе знать. Спешилась и свита – глазами ели высокое начальство.

Я, как положено, представился.

Генерал зычно скомандовал:

– У обгорелой сосны – пулемет противника. Короткими перебежками вперед! – И перчаткой ткнул в курсанта: – Ты!

Белобровенький паренек вырвался из строя. Упал. Стал подниматься, запнулся о винтовочный ремень и снова носом клюнул в снег…

– Ты! – начал уже заводиться генерал, указывая на очередного бойца.

Этот, болтая рукавами длинной не по росту шинели, неторопливо передвигая ноги, двинулся на «пулемет»… После четырех-пяти таких «Ты!» генерал, не скрывая нрава, свирепо прокричал:

– Командир взвода – вперед!

«Ну уж дудки, – подумал я. – Это же мой конек, чудак!» И рванул, где броском, где ползком…

– Плохо! – неистово орало столичное начальство.

Такую издевательскую процедуру генерал проделал и с командиром роты, и с комбатом. Полковник Акимов, чуть шевеля побелевшими губами, проговорил:

– Товарищ генерал, вы унижаете офицеров перед лицом их подчиненных. Это недостойно…

Генерал резко взглянул на свою свиту, словно спрашивая: «Вы слышали, как мне дерзили?» Свита угодливо смотрела в глаза шефу. А главный инспектор, пытаясь сдерживать себя, уже не повышая голоса, но с нескрываемой угрозой сказал:

– С вами, полковник, разговор особый. А сейчас приказываю: командира взвода за брак фронту – под трибунал! Остальных офицеров понизить в звании на одну ступень!

Генерал со всей своей «инспекцией» на заиндевевших лошадях удалился в сторону Тюмени.

Угрюмо, печально возвращался я со взводом в казарму. Эти совершенно незнакомые мне парни, чувствуя себя виноватыми, топали, опустив головы, как на похоронах… Вдруг, ни с того ни с сего, в строю зазвучал дребезжащий тенорок:

Что-то кольнуло в сердце: подбодрить меня хотят. Но песню никто не поддержал. Еще отчетливее слышалось побрякивание оружия, лопаток, котелков…

Училище гудело: в моем положении мог оказаться любой. Поэтому говорили между собой, горячась и откровенно возмущаясь самодурством заезжего генерала. Едва я вошел в офицерскую столовую, как мои товарищи дружно вскочили с мест и, окружив меня, загалдели:

– Почему промолчал, что людей этих не учил и не знаешь?

– Пиши рапорт командующему округом!..

– А что, если Сталину дать знать?

– Все образуется, браток…

И каждый приглашал к своему столу, готов был поделиться последним… Вспоминаю сейчас – и сердце благодарно щемит: такое было военное товарищество. Почему же так растеряли мы это чувство теперь? Неужто черствеет душа?

В углу одиноко сидел Валентин Андреевский – мой друг. Человек необыкновенной красоты, благородства и порядочности. (После войны за свой труд рабочим на Харьковском тракторном заводе он был удостоен звания Героя Социалистического Труда и избран депутатом Верховного Совета УССР… Увы, сейчас Валентина уже нет…)

– Пока суд да дело, Жек… – говорил врастяжку Валентин, наливая в граненый стакан водки.

Выпили. Без аппетита поковырялись в соленых военторговских грибах. Выпили еще. Потом еще… Такого со мной, да и с ним, хоть он и был старше меня на десяток лет, не было… Но и хмеля не было «ни в одном глазу»…

Молча дошли мы до калитки дома, где я снимал угол…

– А теперь, Жек, выспись. Утро вечера мудренее, – сказал друг, и мы расстались.

Расстегнув воротник гимнастерки, расслабив ремень, прилег я, не раздеваясь, на топчан. Мысли бешено носились в голове: «В войну трибунал – это штрафная рота. Значит, смерть… Но смерть-то собачья!.. Как мама переживет такую смерть? Как дать маме знать, что я не виноват?.. А как же мечты актерской юности: Макар Нагульнов, Сирано де Бержерак?..»

В замерзшее окно кто-то постучал.

– Кто?

– Товарищ старший лейтенант, срочно к начальнику училища! – послышался голос запыхавшегося от бега курсанта.

Я бежал, спотыкаясь и скользя по деревянным тротуарам.

В кабинете за столом в шинели внакидку сидел полковник Акимов. Рядом – майор Иван Никитич Вовченко, начальник политотдела. Душевный человек. Я доложил о своем прибытии. Полковник вышел из-за стола, подошел ко мне, обнял.

– Спасибо, сынок… Никакого трибунала не будет… Я все объяснил инспекции… – И ласково хлопнул меня по плечу. – Скоро День Красной армии, – напомнил Иван Никитич и улыбнулся. – Чем-нибудь порадуете?

Помню, вышел из штаба, взглянул на тускло освещенную улицу Республики… И… Все… Что было дальше – не помню. Очнулся утром в постели. Мне потом сказали – я упал со ступенек в кучу снега… Пьяный…

Осенью 1944 года «пятьсот-веселый» забросил меня в Киев. 501, 505, 525 – это были номера дополнительных поездов, идущих (вернее, ползущих) по всей стране с набитыми в товарные вагоны людьми. «Веселая» это была езда. Куда точно идет поезд – было неизвестно; обычно объявляли: «На Урал», «Крымское направление», «В сторону Киева». Где остановится, сколько будет стоять – никогда никто не знал. Бывало, замешкается эшелон на перегоне между станциями, и тысячи людей высыпают в поисках… кустика. Паровозный свисток, лязг буферов – и с гиком, воплями, хохотом кидаются, словно мыши по норам, пассажиры в свои «телячьи» вагоны. Да, забавная была езда. Поэтому «экспресс» и прозвали «веселым»…

В полуразбитом здании киевского вокзала прямо на куче камней лежал репродуктор, четырехугольным своим раструбом направленный на площадь. Из него неслось:

Никогда хрипловатый голос Леонида Утесова не волновал меня так сильно и глубоко, как тогда.

Мне бы поискать «пятьсот-веселый», который шел в сторону Херсонщины, туда, где мама оставалась в оккупации, – за тем, собственно говоря, и приехал я на Украину, – но ноги сами понесли меня на Брест-Литовское шоссе… Здесь была наша актерская школа при киностудии. Что с ней теперь? Есть ли она? Будет ли? И что с ребятами?

Переступив проходную студии, я замер: диво дивное раскинулось передо мной – яблоневый сад. Не удержался – сорвал плод, наспех потер им по гимнастерке, откусил…

– Ты шо робыш?! Тэбэ ж пустылы як людыну, а ты!.. – без злобы, а так, для порядка, покричал на меня вахтер.

– Не сердись, дядя. Имею право. – И демонстративно хрумкнув сочным яблоком, я подошел к нему, спросил: – Про Александра Петровича Довженко слыхал?

– Слыхав! – Вахтер переступил с деревянной ноги на здоровую, добавил: – Цэ ж його рукамы посажено… – Он тяжко вздохнул и замолчал.

Я рассказал ему, как наш первый урок по мастерству актера Довженко начал со слов: «Будут из вас актеры или не будут, а дерево посадить извольте». И вот вместе с ним, почти со всеми студийцами, мы сажали этот сад.

– Ну, ты кушай, кушай, чого ты… Давай рюкзачок. – Вахтер проворно снял с моего плеча вещмешок и торопливо заковылял к деревьям…

Когда мы прощались, я напрасно пытался оставить ему банку тушенки. Он – ни в какую:

– Шо ты, шо ты, сынок, може, маты твоя голодна…

Нагруженный яблоками от щедрот сторожа, побрел я к вокзалу. Почему-то вспомнилось: на Тюменском фанерном комбинате работали пленные немцы, а наши вдовушки, матери и сестры кидали им через забор кто хлеб, кто морковь, кто… И оттуда доносилось: «Данке шон… данке шон…» А в голове назойливо звучали слова из песни:

Возле парка имени Пушкина меня окликнули. Я очнулся от своих мыслей, оглянулся. Ко мне подходил, по‐стариковски шаркая, седой и очень худой мужчина. Сердце екнуло: да ведь это… (Имени и фамилии этого замечательного деятеля культуры, скульптора, режиссера, не назову. Пусть он будет просто Режиссер. Умер этот талантливый красивый человек, и уточнить детали его рассказа не смогу, если вдруг память в чем-то изменила мне.)

Это… Режиссер! Я узнал его сразу. Как же?! Ведь он меня, студентика, утвердил на эпизодическую роль в своем новом фильме, который начал снимать перед самой войной. Я молчал, вглядывался.

– Простите, вас Женей зовут?

– Так точно! – отвечал я по-военному и почувствовал, что тушуюсь, робею.

Тут все смешалось: и разница в возрасте, и дистанция «студент – режиссер», и вид его, человека, измученного войной, и слухи…

Медленно, обмениваясь незначащими словами, подходили мы к зоопарку.

– Вы, наверное, слышали, что я предатель? – вызывая меня на откровенность, спросил Режиссер.

– Слышал, – так же прямо ответил я.

Режиссер остановился, глубоко вздохнул, выдохнул. Так он проделал раза три или четыре, словно продувал легкие. Было ясно – он успокаивал себя.

– Жена моя была очень больна, неизлечимо больна, – начал рассказ мой собеседник. – Не мог я видеть ее страданий… Продал все, что покупалось, что менялось. А тут, как на грех, немцы объявили конкурс на лучшее произведение искусства: живописи, графики и скульптуры. Я вылепил всадника на коне, ну, знаете, типа клодтовских на Аничковом мосту в Ленинграде… Скульптура, так сказать, без политической окраски. Получил я приз. Взял мукой, крупой, дюжиной банок с консервами. Я не предполагал тогда, что поступок мой всеми, кто окружал меня, будет расценен как… – Он вынул из кармана аккуратный, отглаженный платок, высморкался. – Как предательство… Я знал, что в городе действует подполье, искал возможности связаться с партизанами. Но куда там! Предатель! – Режиссер снова раза два глубоко вздохнул, выдохнул. Успокаивался. – Но вскоре произошла невероятная история. Как-то в нашу квартиру вошли, да нет, ворвались двое: первый был немецкий офицер, а второй… – Режиссер на какое-то время замолчал, произносил только «гм-гм», будто проверял голос, как это делают певцы. Повторил: – Второй был… Бывший ответственный работник одного из киевских райкомов ВКП(б)!..

Я невольно вскинул голову, уставившись на рассказчика. Он жестом попросил не перебивать его.

– Да, представьте себе: усы «а-ля Тарас Бульба» и повязка на рукаве «Полиция»… До войны он учил нас создавать высокоидейные произведения! И вот теперь… Какая мерзость… Я онемел… Господа сели на оставшиеся – не сожженные, не проданные – стулья. Я стоял, прислонившись к стене, боялся, что могу лишиться чувств.

– Значит, так. Режиссер. Дорогие наши освободители и лично гepp майор предлагают тебе редактировать свободную украинскую газету.

Полицай смотрел на меня – ждал моего согласия. Я молчал.

– Сталинград капют! – промолвил офицер.

– Он грамотный, герр майор. Вдоволь нагорбатился на Советы… – Потом обратился ко мне. – Подумай. Такого шанса стать уважаемым человеком может и не повториться. С ответом не тяни. – «Гости» встали, оценивающе посмотрели на меня и ушли. Не знаю, сколько времени подпирал я стену… Очнулся от стона жены… Зашел к ней в комнату, опустился на краешек кровати…

– Не смей!.. Не смей! Я все слышала!.. – еле двигая синими губами, сказала жена.

Поверьте, Женечка, никуда я не ходил и, конечно, положительного ответа не давал. Я только думал, как избавиться от предложения врагов. Смерть меня не страшила, но мне надо было жить, пока жива моя жена. В надежде раздобыть для нее барсучьего жира пошел я как-то на Евбаз. (Так в Киеве называли знаменитый Еврейский базар, лучший в городе. Евбаз – это то же, что Привоз для Одессы. Сейчас на этом месте находится площадь Победы. – Е.М.) Вдруг у тротуара, прямо около меня, останавливается «опель». Из него выскакивает тот самый полицай…

Помню, я успел подумать: «Вот и конец…» Полицай торопливо вытащил из кармана блокнот и карандаш, спросил: «Ну как, надумал?» Я, пусть простит меня Бог, унизился: попросил не губить меня, мол, не знаю я редакторской работы… Он что-то размашисто писал в блокноте и, не слушая меня, бросил: «С тобой ясно – виселица. А жену твою жалко. Это для нее». И, сунув мне в руку бумажку, сел в «опель» и скрылся… «Боже, – подумал я, – как изощренно покупают меня»: бумажка-то оказалась разрешением купить в немецком магазине продукты…

Записка жгла мне не только руку, она обжигала мою душу… Меня и так наши незаслуженно считали предателем, а кто же сует мне подачку?.. Истинный предатель. Отвратительное, мерзкое чувство охватило меня: кто же я в конце концов?.. Тля? червяк?.. Не дай вам Бог испытать что-либо подобное… – Лоб Режиссера от волнения покрылся мелкими росинками. Он вытер его платком и спросил: – Я не шокирую вас своей болтовней?

– Что вы, что вы!.. – проглотив комок, искренне сказал я.

Режиссер продолжал:

– Жена, как и в прошлый раз, просила: «Не смей, не ходи!»

Собственно, я и так не пошел бы к немцам – отоваривать свою совесть. Так низко пасть, поверьте, я не смог бы!.. Однажды рано утром все, что могло – гудок завода, удары по рельсу, крик домоуправа, – извещало, что немецкая комендатура требует, чтобы окрестное население вышло на площадь. «Не пойти, – подумал я, – значит навлечь на себя еще и вину неповиновения». Пошел… Моим глазам открылась зловещая картина: стояла добротно построенная виселица, а вокруг нее толпились сотни две стариков и старух… Присоединился и я, прислушиваясь к говору в толпе… Вполголоса кто-то сказал, что партизана казнить будут. Вскоре раздались немецкие команды, народ расступился, образовав широкий просвет.

И здесь, знаете ли, произошло странное – как бывает в театре, когда на сцену направляют свет софита: солнце на миг вышло из-за туч и его луч попал… на того самого «полицая», что из райкома ВКП(б)!.. На груди его была прикреплена дощечка с надписью «Смерть коммунисту!». Поднимаясь на ящики, под петлю, он успел выкрикнуть несколько слов о Родине, о Сталине и…

Режиссер замолчал, остановился у дерева и ногой стал шевелить пожелтевшие листья… Он отворачивал от меня лицо… Я топтался на месте, перекладывая мешок с яблоками с плеча на плечо, и думал: «Зачем Режиссер рассказывал мне все это? Кто я ему?.. Значит, ему надо было… выговориться, облегчить перед кем-нибудь душу».

Гордый доверием и благодарный за его откровенность, я спросил:

– А как теперь с вами?

– Написал письмо Первому секретарю ЦК КП(б) Украины Никите Сергеевичу. Жду. Сейчас, знаете ли, ему не до меня – идет война… Извините меня.

Он приподнял старенькую шляпу, чуть поклонился и ушел…

На вокзале по радио передавали победный марш, а я не мог отделаться от песни Утесова:

Воинская часть, куда я был назначен после окончания училища, формировалась в летних лагерях на берегу озера Сенеж. Боевое назначение и номер нашей новой части мы в первые дни не знали. Мы знали твердо только одно – мы сразу будем отправлены на фронт. Солдаты на сборный пункт к нам прибывали командами из Москвы – проходящими поездами и потом пешком до лагерей. Там их встречали, сортировали и распределяли по ротам.

Обмундирование новобранцы получали на сборных пунктах в Москве, куда они по призывным повесткам приходили со своими матерями, женами и детьми. Предъявив повестки при проходе железных ворот, они прощались с родными и исчезали в дверях казармы. Потом, через некоторое время, они показывались где-то в узком окне, махали руками и смотрели в толпу, стоявшую за железной оградой. Скомплектованные команды выезжали на машинах с другой стороны.

В наших огневых взводах, нужно сказать, простых солдат-стрелков не было. Нас комплектовали специалистами орудийных и пулеметных расчетов. Среди наших солдат были командиры орудий, наводчики, заряжающие, оружейники, телефонисты. Годами все солдаты были немолоды. Средний возраст их составлял сорок лет. Были во взводе два-три молодых паренька, они выполняли обязанности подносчиков снарядов и патронов.

Нашей части присвоили номер, и она стала называться 297-й отдельный пулеметно-артиллерийский батальон УРа Западного фронта. Мы должны были занять огневые бетонные доты укрепрайона, протянувшегося от Ярцево до Осташкова. Нам этого не говорили, мы этого и не должны были знать.

Прошло несколько дней, в роты прибыли офицеры запаса. Появился и наш командир роты, старший лейтенант Архипов. Ему было тогда около тридцати. Архипов был среднего роста, волосы русые, лицо простое, открытое. У него была добрая улыбка. Но улыбался он не всегда, чаще был сосредоточен и занят делами роты. Он был кадровый офицер и прибыл в наш батальон из другой воинской части. Движения и речь у него были спокойными, команды и приказы он отдавал негромко, без крика. Он вроде не приказывал, а как будто просил. Сначала это было непривычно. На нас прежде орали и от нас требовали подавать команды зычным голосом, а тут был простой деловой разговор. Вскоре мы перестали суетиться, вертеться на каблуках и козырять навытяжку. Его исключительное спокойствие и в первую очередь рассудительность передались нам, и было неудобно подходить к нему чеканным шагом, шаркать ногами и стучать каблуками, как этого требовали от нас в училище.

Вся фигура Архипова и его внимательный взгляд говорили о том, что на войне нужна голова, а не строевая выправка. Дисциплина не в лихости и не в ухарстве, а в простых русских словах. Вот что теперь должно было войти в нашу жизнь. На войне не нужно будет козырять и бить каблуками. На войне нужны стойкость и выдержка, терпение и спокойствие, точное выполнение приказа и команды.

На войне солдат должен понимать тебя с полуслова.

В один прекрасный день нам привезли и выдали каски. Командир роты вызвал нас к себе и сказал:

– Приучите солдат носить каски! И не на заднице на поясном ремне, а на голове, как положено бойцу по уставу. Вижу, ходят они и бросают их где попало.

Солдаты были сугубо гражданские лица. За обедом и в курилке у них рука тянулась под скулы – было все время желание ослабить ремешок.

– Вот когда с котелком они будут управляться, не снимая каски, – считайте, что вы их уже приучили!

Со дня на день ожидалась отправка на фронт. На учебных площадках училища мы обучали солдат штыковому бою – колоть штыками и работать прикладами.

– Нам это не нужно, товарищ лейтенант! Мы будем, как финны, в дотах сидеть.

Я им не возражал, но все же сказал:

– Без физических упражнений немыслима одиночная подготовка бойца. Без тренировки физических данных солдат – не солдат!

– Ну если как учебные, то давай, командуй нами, лейтенант!

Уже с первых шагов они решили опробовать и прощупать меня. Они хотели узнать, насколько я упорный и придирчивый или покладистый и уступчивый. Солдат всегда норовит все знать наперед. Я не обрывал их окриками и спокойно требовал выполнения команд. Они нехотя подчинялись, но каждый раз старались отлынивать, шла проба сил. В конце концов я им сказал:

– Вы призваны в действующую армию и обязаны выполнять то, что от вас требуют. Кто будет сопротивляться тихой сапой, я вынужден буду на тех подать рапорт для отчисления в пехоту!

Мои слова подействовали на них исключительно.

И вот настал день отправки на станцию и погрузки в эшелон. Роты построились в походную колонну, и знакомая мощенная булыжником дорога под грохот солдатских сапог поползла назад. Повозки, груженные фуражом, продовольствием, амуницией и боеприпасами, стуча и пыля, потянулись на станцию вслед за ротами. За ними повзводно зашагали солдаты. Взвод за взводом, рота за ротой уходили на войну. И теперь эта узкая мощеная дорога вокруг Сенежа стала для нас началом неизвестного пути.

Смотреть на солдат было грустно и весело. Здесь действовал какой-то пестрый закон живой толпы. Одни шли легко, шустро и даже весело, другие – наоборот, шли понуро, устало и нехотя. Одни торопились, вырывались из строя куда-то вперед, другие едва волочили по земле ноги.

Было жарко, безоблачно и безветренно. Дорожная пыль лезла в глаза. Пахло яловой дубленой кожей, новой кирзой, сбруей, дегтем телег и лошадиным пометом.

В движении, в жаре и в пыли шагали солдаты и с непривычки потели. У одного каска откинута на затылок, у другого – она на носу. Из-под касок смотрели раскрасневшиеся потные лица. Колонна двигалась, то замедляя, то ускоряя свой шаг.

Потом, на фронте, на прифронтовых дорогах, они усвоят свой неторопливый ритм и шаг, пойдут без рывков, экономя силы. Они пойдут медленно и как бы нехотя, не соблюдая строя и не сбиваясь с ноги. Они со временем забудут, как солдаты ходят в ногу. «Ать-два, левой!» – это не для войны. Уметь пройти полсотни километров без отдыха и привалов, в полной солдатской выкладке – это, я вам скажу, высший класс для солдата.

Эшелон тем временем стоял на товарных путях. Рота вышла на поворот дороги, и мы увидели стоящий на путях эшелон. Десятка два товарных, открытые платформы и один пассажирский зеленый.

Для солдат и лошадей – товарные двуосные, для повозок, груза и кухонь – двуосные открытые платформы.

Зеленый пассажирский – для медперсонала и нашего штаба. Для солдат товарные вагоны были оборудованы деревянными нарами в два яруса из толстых неструганых досок.

Солдат построили вдоль состава, осталось только узнать, в какой вагон их вести. Но состав был не полностью укомплектован, план посадки пришлось изменить. Когда все было распределено и расписано, солдаты, толкаясь, побежали к вагонам. Им не терпелось пробраться вперед. Залезая в вагон, они галдели, толкались и спорили. Каждый старался занять место поудобнее. Они, как школьники на экскурсии, бестолково цеплялись друг за друга, работали локтями и расчищали себе путь. Как будто было важно, где на нарах достанется место.

Вот люди! Едут на фронт, и даже тут не хотят прогадать. Я пытался удержать своих солдат, но где там! Разве их удержишь, если соседние взводы кинулись толпой к подножкам.

Солдаты были все одеты одинаково, а одежда сидела на них по-разному, да и характерами они были все разные. Они успели подружиться по двое, по трое и устроились вместе на нарах. А так вообще они фамилий друг друга не знали. Были среди них молчаливые и угрюмые, были, как обычно, болтуны и вертлявые. Эти повсюду совали свой нос. Они боялись что-нибудь прозевать, везде искали выгоду и новости, лезли со своими советами. Хотя разговор их не касался и в их советах никто не нуждался.

Я смотрел на всех и думал: кто из них на фронте струсит, кто посеет панику, бросит раненого товарища, обезумев от животного страха? Кто? Вон тот молчаливый или этот шустрый, а может – тот рыжий с веснушками на носу? Сейчас, когда до войны не так далеко, по их виду не скажешь, кто проявит себя человеком, а кто будет шкуру спасать.

Все ожидали, что эшелон пойдет в сторону Клина, а он, скрипя и стуча, выкатил к выходному семафору основного пути.

Паровоз перецепили с другой стороны, и мы сразу поняли, что состав пойдет на Москву. Никто точно не знал, куда будет держать свой путь эшелон. Ходили всякие слухи.

Поезд набрал скорость, и мимо вагонов замелькали поля и леса. Потом в пути стали попадаться пригородные станции и платформы с людьми, ожидавшими пригородные поезда. Не доезжая до Москвы, эшелон вышел к Лихоборам.

В Лихоборах мы простояли около часа. Кто-то разрешил выпустить солдат на платформу, чтобы они истратили деньги, которые были у них с собой. В ларьках брали все: кто печенье и конфеты, а кто, естественно, бутылки с водкой и вином. Тот, кто разрешил, сделал большую ошибку. Через каких-то полчаса в вагонах уже гудело хмельное веселье.

Я был молод, и в житейских вопросах особенно не разбирался. Не усмотрел я, как в Лихоборах мои солдаты протащили в вагон бутылок десять водки и вина. Я не сразу заметил покрасневшие рожи своих солдат. Они помалкивали и потягивали из бутылок, забравшись подальше на нары. Потом нашелся один шустрый, он подозвал меня и предложил выпить для настроения немного красненького вина.

– Выпейте, товарищ лейтенант! Мы расстарались для вас красненького церковного кагора! Наши ребята все вас просят! Вон, посмотрите, даже и старшина!

Я посмотрел в сторону старшины, у него от удовольствия расплылась физиономия. Я обвел внимательным взглядом сидевших на нарах солдат и отвернулся, ничего не сказав. Мое молчание для старшины было как оплеуха.

«Дело серьезное, – думал я. – Едут на фронт. По дороге всякое может случиться, возможна бомбежка, в любую минуту может налететь немецкая авиация». Я не понимал особой радости тех, кто нализался без всякой причины. Но я не мог категорически приказать своим солдатам не брать в рот вина, когда весь эшелон гудел, перекликаясь пьяными голосами.

На одной из остановок меня вызвали в вагон к командиру роты, он был крайне и приятно удивлен, что из четырех командиров взводов я был совершенно трезв. Старший лейтенант сам не прикладывался в эшелоне к вину, но и мне ничего не сказал по этому поводу. Он просто запомнил на дальнейшее этот факт.

– Эшелон подойдет к станции Селижарово, разгружаться будем на рассвете. Выгрузка должна пройти организованно. Безо всякой сутолоки и беготни. Не исключен налет немецкой авиации. Взвод не распускать, держать всех в строю! Из вагона строем и бегом сразу за станцию! Твой взвод пойдет на марше замыкающим! Если я отлучусь, ты останешься за меня. Все ясно?

– Разрешите идти?

– Бутылки все выбросить по дороге! При разгрузке никаких бутылок не должно остаться в вагонах!

– Все будет сделано, товарищ старший лейтенант!

– Надеюсь на тебя. Ступай к себе в вагон!

У меня поднялось настроение, и я, широко ступая, пошел в сторону своего вагона. Вот я и получил веское подтверждение своему отношению к водке и выпивке своих солдат.

Ночь подошла и навалилась незаметно с разговорами и возней. Солдаты избавились от бутылок, легли на нары и притихли. Лежали на нарах, не раздеваясь, подоткнув под головы свои скатки и мешки.

Колеса мерно постукивали на стыках. Выглянешь в проем полуоткрытой двери, длинный состав, как сороконожка, ползет по одноколейному пути. Вагоны пошатываются, доски скрипят, а состав бежит по рельсам, то замедляя то, ускоряя свой ход.

Где-то у Селижарово мы должны занять оборону. Подошел немец к этой линии или нет? Ночью поезд несколько раз останавливался. Паровоз надрывно фыркал, издавал короткие визгливые гудки. Потом, видно набравшись сил, подавал протяжный голос, остервенело дергал вагоны, и вдоль состава шел перезвон цепей. Вагоны рывками трогались с места, и поезд, снова набирая скорость, бежал торопливо вперед.

Где-то в Кувшиново к составу прицепили еще один паровоз. Дело пошло веселей.

Солдаты похрапывали на нарах. Они не знали, что слышат в последний раз мерный стук колес, надрывистый, сиплый гудок паровоза, позвякивание цепей, пронзительный скрип буферных тарелок, покачивание разбежавшихся вагонов.

Перед рассветом поезд затормозил, загрохотал на входных стрелках у семафора, подкатил к какой-то станции и замер на месте. Потом как бы нехотя попятился назад, и вдоль вагонов забегали люди.

Вначале было трудно разобрать, что они кричали. Но вот вдоль вагонов полетела одна, вторая команда. И, наконец, громкий голос связного, просунувшего голову в открытую дверь, возвестил, что мы приехали и приступили к разгрузке.

Я послал к командиру роты связного и стал дожидаться ротного построения. Из общей толчеи повозок, лошадей и солдат постепенно стали отделяться взводы, повозки, роты, и, наконец, весь вываливший наружу эшелон вытянулся на дороге в походную колонну.

Рота тронулась и пошла вслед за уходящей колонной. Мощеная дорога медленно поднималась вверх, и через некоторое время мы вышли из низины на свет. Несколько гудков паровоза долетело до нас со спины, и, как прощальный последний голос живого мира, они потонули в предрассветном пространстве.

Мы шли по булыжной дороге, медленно забираясь в гору. Перед нами постепенно открывался далекий и сумрачный горизонт. Поднявшись на гребень, мы впервые увидели бесконечную даль. Первый взгляд всегда оставляет в памяти неизгладимую картину. Мы, с каждым шагом удаляясь от Селижарово, шли молча, не меняя и не ускоряя шаг.

Колонна растянулась по дороге и разорвалась. Наконец одна из рот свернула в сторону, а мы продолжали идти куда-то вперед. Каждая рота самостоятельно определяла свой путь. Мы шли, стуча железными набойками сапог, по неровной поверхности неширокой дороги. Мимо медленно, меняясь местами, проплывали поля и леса. Солдаты посматривали по сторонам, думая, что они приближаются к линии фронта, но кругом по-прежнему все было тихо и сумрачно. Тишина! Зловещая тишина! Кругом такое спокойствие и такое безмолвие, что казалось, в ушах звенит после лязга и грохота колес товарного поезда.

Серое утро встретило нас мелким дождем и прохладой. Булыжная мостовая кончилась, и мы шли по грунтовой дороге.

Я шел сзади и следил, чтобы никто не отстал. Мне было поручено смотреть за отстающими солдатами. Я снимал груз с плеч отставшего солдата, сажал его на телегу и возвращался в конец строя. Через некоторое время отдохнувший солдат отправлялся догонять своих товарищей, а его место в повозке занимал новый обессилевший.

Недалеко от дороги с правой стороны показалась деревня. Избы стояли без всякого порядка, и казалось, что деревня вымерла от какой-то страшной болезни.

«Скорее всего, – подумал я, – жителей деревни эвакуировали. Что это? Линия фронта проходит где-то рядом?» По моим расчетам, мы успели пройти километров тридцать. За деревней снова показался лес, а за лесом – поле. Дорога свернула круто влево и пошла вниз. Вскоре мы увидели следы каких-то строительных работ. Здесь рыли, а здесь копали, здесь зарывали бревна и ставили столбы, лили бетон, засыпали песок, ровняли землю, укладывали дерн, прибивая его деревянными колышками. Здесь проходила линия обороны. Мы пришли на передний край укрепрайона. После недолгого совещания со взводными командир роты объявил:

– Карты района у вас на руках не будет, командирам взводов не положено. Пойдем знакомиться с местностью, обойдем пешком весь район обороны.

И он повел нас по переднему краю роты. Мы гуськом пробирались сквозь густые заросли кустов и деревьев, пригибались и перепрыгивали траншеи, неотступно следуя за ним. За короткое время мы обошли весь район обороны роты. Теперь, уточнив границы взводов, сектора обстрела и наблюдения, мы должны были развести по окопам своих солдат.

Приказа занять оборону еще не поступало, поэтому благоустройство и дооборудование позиций было не наше дело. Взводам нужно было рассредоточиться по всей линии участка и ждать боевого приказа сверху. Мы заняли небольшую землянку, я выставил охрану, назначил смены часовых и объявил распорядок дня.

Окопная жизнь началась для солдат как-то сразу, без всяких вступлений и подготовки. В землянке весь взвод разместиться не мог, часть людей осталась на ночь в открытых окопах, без крыши. Каждый мог на место ночевки принести себе охапку хвороста или соломы, если где-то под боком была возможность ее найти.

Еще вчера, лежа в вагоне на сухих шершавых неструганых досках, они потягивали из горлышка сладковатый портвейн, курили папиросы и беззаботно пускали табачный дым под потолок. Сегодня, устав от марш-броска, они попали в сырые липкие окопы. От непривычки руки и ноги потяжелели, хребет и шея болели, а снять с себя что-нибудь и сбросить на землю солдату было не положено. В чем есть солдат на ногах, в том и ложись! Да еще винтовку свою покрепче прижми.

С утра я солдат включил в работу. Они, ничего не понимая, копались в земле. Я знал по опыту, что солдат надо сразу втянуть в работу и в суровый режим. Главное – не дать солдату разомлеть и расслабиться. Впереди будет немало тяжких переходов, и каждый раз после них нужно иметь запас сил. В этом, вероятно, мудрость физической закалки солдата. Теперь, когда рота вышла на рубеж обороны, обстановка могла измениться в любую минуту, об этом меня предупредил командир роты.

Вечером, когда меня вызвали к командиру роты, я слышал там разговор про немцев. Прибывший из штаба батальона офицер рассказал, что они были верхами впереди километров на двадцать и слышали на западе артиллерийскую стрельбу. Орудия били залпами. Настоящая канонада! Слово «канонада» в рассказе офицера звучало солидно и весомо. Я сам никогда не слыхал гула артиллерийской канонады и мог ее только представлять по сюжетам кино. А этот незнакомый офицер слышал ее в отдалении. Ему исключительно повезло! Он успел побывать на линии огня и фронта.

Вернувшись в расположение своего взвода, я подозвал старшину и многозначительно сказал:

– Люди слышали впереди канонаду!

– Наверняка это наши! – уверенно заявил старшина.

– Я тоже так думаю, – согласился я, – иначе и быть не может! Устроить канонаду могли только наши!

Я никак не предполагал, что на Западном фронте у нас нет ни снарядов, ни артиллерии. На фронтовых складах вообще отсутствовали боеприпасы, а у отступающих солдат давно кончились ружейные патроны. Вот почему многие, кто бежал и отступал от немцев, побросали свои винтовки.

Прошло несколько дней, из-за леса, где, по рассказу офицера из штаба, громыхала канонада, появились маленькие группы солдат. Они шли без противогазов, без касок и без винтовок… Когда мы их остановили и спросили, кто они и откуда идут, где сейчас бои и грохот нашей канонады, они очень удивились и отрицательно помотали головами.

– Мы идем оттуда! – и они неопределенно показали в сторону леса.

– Никакой канонады там не было! – ответил сержант.

Ничего конкретного о боях и о нашей артиллерии они сказать не могли. Они шли через леса и болота, без продуктов питания и без курева. Они проходили большую деревню и видели, как жители из колхозных амбаров тащили зерно и увозили его по своим домам на телегах.

– А почему их заранее не эвакуировали? – спросил кто-то из наших солдат. – Здесь, в этой местности, из деревень всех вывезли!

– Нам об этом ничего не известно!

Окруженцам показали дорогу на Селижарово, там располагались штабы и тыловые части, там на местах была советская власть.

Ночь прошла беспокойно. На душе осталась смута и неприятное волнение. Кругом было по-прежнему тихо и с военной точки зрения вполне спокойно. Мы не знали, что перед нами наших войск давно уже нет.

Утром снова над позициями появились дождевые облака. Ударил раскатисто гром и покатился над лесом. Может, наш офицер из штаба перепутал раскаты грома с фронтовой канонадой и «заливал» нам относительно передовой? Заморосил мелкий дождь. Над землей нависла серая непроглядная мгла.

Мы находились на Валдайской гряде. Сзади нас находится шоссе Осташков – Селижарово, а в деревне Язово расположился наш командир роты. Мы находились на линии обороны, которая проходила по окраине деревни Вязовня.

Впереди лес. За лесом – дорога и деревни Ясенское, Пустоша и Семеново. За дорогой высота 288, а далее деревня Косарево и железная дорога со станцией Сигово.

Я смотрел у офицера штаба карту, когда он приезжал. Я зарисовал план местности без нанесения огневых точек и рубежа обороны. По общей схеме обороны укрепрайона взвод занимал не самую первую линию окопов и дотов. Я узнал, что нас вывели временно на этот рубеж. Инженерные сооружения на этой линии не были еще готовы. Мы должны были следить за качеством работ и принимать у строителей каждый объект. Мы следили за количеством бетона, чистотой засыпаемого гравия, за пригодностью опалубки, за толщиной бетонных перекрытий.

Никто не знал, что через неделю из штаба фронта придет приказ и нас в срочном порядке перебросят на другой участок УРа, в район Сычевки. Нам придется много дней идти пешком через леса, поля и деревни по разбитым и залитым дождем и грязью дорогам. Мы будем преодолевать крутые спуски и подъемы, и, наконец, к 20 сентября выйдем на левый фланг нашего укрепрайона, где среди многих деревень одну называют Шентропаловка.

И действительно, через неделю мы получили приказ сняться и совершить марш в указанный район.

Взвод пристроился сзади роты, и рота стала медленно подниматься вверх по размытой дождем дороге.

В темноте мы упорно двигали ногами и вскоре дошли до следующей деревни. Пройдя ее, мы стали снова подниматься в гору. И только ступив на мощеную дорогу, мы взяли размеренный шаг, зашагали уверенно, чувствуя под ногами твердую опору. На слякоть и лужи уже никто не обращал внимания.

Всем хотелось побыстрее дойти до места, повалиться на землю, вытянуть ноги и закрыть глаза. Впереди еще не показались станционные постройки Селижарово, а рота свернула с дороги и оказалась в лесу. Здесь роту остановили, рассредоточили, солдаты сразу повалились на землю и распластались кто где. Я приказал составить винтовки в козлы и выделить часовых для охраны и порядка.

Кое-кто еще нашел силы, потопал ногами, повозил, пошаркал подметкой по траве, стараясь в темноте нащупать сухое место. Но большинство легло там, где их остановили. Они валились на землю, как падают мертвые, подбитые пулей тела. Только часовые остаток ночи торчали вертикально, как пни.

Мы со старшиной не могли сразу лечь, у нас были разные дела, нас вызывал к себе Архипов. Освободились мы, а на небе уже легла серая полоса рассвета. День обещал быть светлым и не дождливым, но бестолковым. Нас без конца вызывали, что-то важное сообщали и, наконец, велели сидеть и просто чего-то ждать.

С рассветом со стороны дороги вдруг потянуло приятно дымком. Громыхая по булыжной мостовой, с дороги свернула батальонная кухня. Она с горящими топками мягко вкатилась в лес, побудку солдат делать было не надо. Этот желанный запах в один миг поднял на ноги лежащих на земле. В такой момент даже спящий, не открывая глаз, способен подставить под черпак свой котелок.

Старшина установил сразу железный порядок, чтобы никакой ловкач не втерся без очереди. За это шустрые проныры беспощадно карались. Их отставляли в сторону у всех на виду, и им полагалось приблизиться к кухне самыми последними. Этот метод очень воспитывал солдат, вырабатывал у них уважение к другим и развивал чувство товарищества.

Снабжали нас хорошо и кормили солдат в батальоне досыта. Еда в котлах была густая, наваристая, вкусная и сытная. Повара, повозочные, каптенармусы, кладовщики и офицеры снабжения все были новобранцы и москвичи.

День с самого рассвета выдался ясным. После утренней поверки и кормежки солдатам разрешили отдыхать.

К полудню в расположение роты подкатила крытая полуторка. Все офицеры и старшины были вызваны за получением зарплаты. Мы получали толстые пачки денежных купюр за прошлое и за будущее время. Что это? Почему так щедро выдавали деньги? Может, шоссе перерезано? Или мешки с деньгами стали в тылу не нужны? Первый раз за всю жизнь я держал в руках целое состояние.

– Откуда приехали? – спросил я начфина, который выдавал нам деньги.

– Откуда надо! Получил, и отходи побыстрей! В Селижарово телеграф работает, идите на станцию и переводите деньги домой.

Набив карманы деньгами, не будешь таскать их по окопам на передовой. «Нужно идти!» – подумал я. Еще несколько офицеров роты пошли на станцию вместе со мной.

В этот день ничего существенного не случилось. Была вторая кормежка. Вечером рота построилась и вышла на дорогу. Делая малые и большие привалы и взяв направление на Ржев, мы продолжали двигаться к Кувшиново.

Из Селижарово наша рота вышла с рассветом. Других рот нашего батальона мы на дороге не видели. В пути мы сделали несколько привалов и к вечеру подошли к Кувшиново. По дороге не встречалось ничего примечательного, кругом безлюдные поля и леса, как везде.

Когда с опушки леса мы стали подниматься в гору по склону неглубокого оврага, то за насыпью железнодорожного полотна увидели крыши домов и почувствовали запах гари. Свернув на железнодорожное полотно, рота подошла к окраине города. Город небольшой, в сорок первом году здесь проживало всего восемь тысяч жителей. Мы посмотрели вперед. На станционных путях стояли разбитые и обгорелые вагоны. От вагонов еще шел едкий запах и дым. Немцы бомбили станцию накануне нашего прихода. Кругом свежие воронки от бомб, обгорелые скелеты товарных вагонов и догорающие станционные складские постройки…

Первый раз мы увидели живую картину войны. Так нам тогда, по крайней мере, казалось. Мы почему-то остановились. Стояли и долго смотрели молча, пытаясь представить себе, как все это происходило, саму бомбежку и разрывы фугасных бомб. Для нас это было ново и совсем необычно. Трудно себе представить то, что сам никогда не видел и не испытал на себе. Само Кувшиново от налета немецкой авиации не пострадало. Немцы бомбили только станцию. Дома, где жили люди, все были целы.

Выйдя на дорогу, которая вела на Торжок, рота остановилась в сосновом лесу. У дороги под соснами были вырыты длинные, с двухскатными крышами, землянки. В одну такую землянку можно было поместить целую роту. Только островерхие крыши, укрытые сверху травянистым дерном, выступали над землей. Сверху кроме свежего дерна их прикрывали лохматые ветви деревьев. Это были сооружения довоенного образца. При хорошей бомбежке попади в такую землянку единственная бомба – от расположенной в землянке роты не осталось бы ничего. Позже, на фронте, мы такие землянки не строили. Но тогда, расположив своих солдат на дощатых нарах, при свете керосиновых ламп «Летучая мышь», мы были уверены, что здесь вполне безопасно. Выставив наверх часовых и назначив внутри при входе дежурных, мы приступили к чистке оружия и проверке наличия у солдат амуниции. Старшине я велел выявить солдат с потертыми ногами и больных. Окончив проверку и доложив командиру роты о полном порядке во взводе, я вышел наверх подышать свежим воздухом.

В один из сентябрьских дней, на рассвете, миновав несколько разбросанных у дороги серых неказистых изб, рота свернула в сторону леса и вошла под деревья. Рота остановилась, и солдаты кто где повалились на землю. Сколько мы прошли за эти дни? Мы потеряли счет времени, километрам, дневным привалам и ночным переходам.

Командир роты все время шел впереди, и меня вызывали к нему за получением дальнейших указаний. Солдаты думали, что это обычный дневной привал. Но прошло совсем немного времени, и я вернулся обратно. Солдаты только что опустились на землю, а лейтенант явился и подал команду строиться.

– Подъем! – закричал старшина.

Солдаты, охая и вздыхая, нехотя стали подниматься.

– Шевелись! – пробасил старшина.

После некоторой неразберихи и толкотни солдаты построились, подравнялись и пошли за мной вглубь леса.

Когда на ясном небе появилось солнце и осветило все кругом теплым и мягким светом, когда всеми цветами радуги заиграла осенняя листва, мы вышли на опушку леса.

Вскоре мы увидели замаскированный дерном и посадками дот. Это был наш дот, и он стоял на самом левом фланге Ржевского участка укрепрайона. Левее нас и дальше укреплений не было, там простирался лесной массив и болота. Только за лесом, южнее, где-то у Сычевки, снова продолжалась линия Вяземского укрепрайона. Мы вышли на рубеж, где должны были сдержать немцев, наступающих на Москву, Ржев и Калинин.

Укрепления и бетонные огневые точки уходили от Шентропаловки в сторону станции Мостовой и дальше, к городу Осташкову. На нашем участке линия обороны шла по склонам высоты 254. Дальше она поворачивала на Вязоваху, Борки, Дубровку и Мостовую. Это был участок обороны нашего батальона.

В лобовой части дота была вмонтирована стальная броневая плита. В ней вращался полуметровый стальной шар, в центре которого имелось сквозное отверстие для пушки.

С внутренней стороны дота в шар был установлен ствол 45-миллиметровой пушки. Внутри дота шар и ствол были соединены с механической турелью и сиденьем для наводчика. Турель, лафет, ствол пушки и сиденье наводчика вращались вместе с шаром.

Если посмотреть на дот с внешней стороны, то он выглядел в виде небольшого холма с насаженной травой, кустами и росшими на нем небольшими деревьями. И только у самой земли с близкого расстояния можно было увидеть серое стальное яблоко с черным зрачком посередине. Оно, как у живого циклопа, вращалось во все стороны и зорко следило, поджидая появления немцев и их танков.

На следующий день мы получили боевой приказ на оборону занимаемого рубежа.

После первого дня отдыха свободные от боевого дежурства солдаты приступили к земляным и строительным работам.

Через несколько дней в окопы и траншеи, что были в промежутках между дотами, вошли стрелковые подразделения 119‐й стрелковой дивизии. Солдаты стрелковых рот тоже занялись земляными работами. Промежутки между дотами, в которых сидела пехота, составляли от двух до трех километров.

Наши бетонные казематы имели различные технические устройства и оборудование.

В доте были электрическое освещение от аккумуляторов, система сигнализации и две подземные линии телефонной связи, которые глубоко под землей шли на командный пункт роты и укрепрайона. Телефонные трубки были необыкновенной величины. В них можно было разговаривать во время стрельбы из пулемета и пушки. А во время стрельбы в доте стоял такой гром, что крика и баса старшины не было слышно.

Сверху был вмонтирован подъемный перископ для наблюдения за полем боя.

Многие тысячи жителей Ржева и Калинина, Торжка, Старицы, Осташкова и других городов Калининской области работали на строительстве этой оборонительной полосы. Ржевский укрепленный район протянулся на сотни километров. Но глубина оборонительной полосы была небольшой, она фактически была вытянута в одну узкую линию. Прорыв ее при массированном ударе артиллерии и авиации не представлял особого труда.

Время на нашей позиции в трудах и заботах шло незаметно. Мы засыпали в подземные хранилища картошку и капусту, пилили и кололи дрова, готовились основательно и долго стоять на этом рубеже.

Как-то перед рассветом на минном поле рванула мина. Из темноты послышались крики и взволнованные голоса. Мгновенно была объявлена боевая тревога. Мы и раньше тренировали своих солдат занимать свои места по тревоге. А в этот раз места по боевому расписанию были заняты с большим опозданием. Это явление обычное, когда объявления тревоги солдаты серьезно не ждут. Накануне все было тихо и спокойно. Нас предупредили, что немцы должны быть где-то на подходе, но перед нами они еще не появлялись.

7 сентября 1941 года приказом, по войскам Московского военного округа мне было присвоено воинское звание лейтенанта, а 22 сентября, пятнадцать дней спустя после отправки на фронт, я получил ранение в ногу.

Дело было так. Меня вызвал к себе командир роты за получением боеприпасов для огневой точки. Был яркий и солнечный день. Мы шли со старшиной Сениным по лесной узкой дороге, было жарко даже в тени.

– Ну и погодка! – басил он. – Настоящее бабье лето! Какая будет зима?

Мы подошли к деревне, где стояли наши ротные повозки, и в это время подъехали две груженные боеприпасами машины. Командир роты направил их к опушке леса. Они въехали в край леса, и мы подошли, чтобы отобрать себе боеприпасы, и в это время откуда-то прилетел немецкий самолет. Откуда он взялся? Все произошло так внезапно и быстро! Мы не успели отбежать от машины, он сбросил несколько фугасных бомб. Сбросил и улетел. На этом все и закончилось. Машины и боеприпасы не пострадали, прилетевший немец явно дал маху, а мне касательно попал в ногу осколок. Пробило сапог, задело сверху ступню, пошла кровь, а боли я никакой не почувствовал. Старшина помог мне снять с ноги сапог, рана была небольшая. Осколок рассек мне ногу сверху сантиметра на два. Подошва ноги была цела. Прибежал ротный санитар, смазал мне чем-то рану и наложил повязку. Мне даже в голову не пришло, что у моих солдат во взводе отсутствуют перевязочные пакеты. Я об этом вспомнил только потом.

Старшина Сенин получил снаряды, и я на ротной повозке уехал к себе. Некоторое время я хромал, ходил даже с костылем, который мне смастерили солдаты. Но вскоре рана перестала болеть, по-видимому, затянулась.

Об этом ранении я даже не хотел говорить, это была царапина по сравнению с настоящей раной. Но события последующих дней, моя хромота, которая мешала мне ходить, и резкое изменение обстановки перевернули в один день всю нашу спокойную жизнь.

Никто не предполагал, что наше пребывание в укрепрайоне однажды и сразу неожиданно кончится. Все подземные сооружения и бетонные укрепления нам придется внезапно бросить и бежать.

9 октября, в пятницу, во взводе устроили баню. Ее закончили конопатить высушенным на солнце мхом. Уложили на обручах по-черному камни, чтобы пахло дымком, и решили затопить. Старшина объявил банный день, и солдаты, свободные от дежурства, пошли париться первыми, чтобы потом подменить остальных. Раскаленные камни шипели и фыркали, когда на них плескали водой…

После бани все разомлели и раскраснелись, собирались попить чайку, поиграть в картишки и отдохнуть от парилки, от легкости, свежести, от веников и мытья. День подходил к концу.

А к вечеру во взвод прибежал командир соседней стрелковой роты и выпалил на ходу:

– Мы снимаемся! У нас приказ отходить за Волгу! Ваши со всей линии из дотов еще днем ушли! Вы остались последние! Я через десять минут снимаюсь! У меня приказ немедленно покинуть траншею!

Я кинулся к своим телефонам, у меня их по двум линиям было два. Но подземная связь УРа уже не работала. Почему нам не позвонили и не передали приказ?

– У меня нет приказа на отход. Я не могу бросить технику и боеприпасы, оставить дот и самовольно уйти за Волгу! – сказал я командиру стрелковой роты.

– Пойдем ко мне! – сказал он. – У меня есть связь с нашим полком. Поговори с начальником штаба. Он скажет тебе, что делать.

Я пошел в стрелковую роту, соединился по телефону со штабом полка и спросил:

– Кто говорит?

– Неважно кто! Есть приказ немедленно сниматься и возможно быстрее уходить за Волгу. Немцы прорвались у Мостовой. Незанятый перешеек шириной три километра расположен чуть западнее Ржева. Его надо завтра к вечеру проскочить. Взорвите матчасть и отходите немедленно. Через десять минут я снимаю роту с траншеи. Командир роты тебе объяснит, с кем ты говорил.

У нас был подвешен рельс на случай сбора по тревоге. После бани было объявлено свободное время, и любители собирать грибы могли уйти в лес. Старшина ударил в рельс, и солдаты тут же собрались. Я окинул их взглядом, все стояли в строю. Я объявил приказ и дал им пять минут на размышления и сборы. Через пять минут старшина ударил еще раз, все были в полной выкладке и сборе. Взорвав затворы у пушки и пулемета, облив керосином запасы продуктов, мы двинулись в расположение стрелковой роты.

В ночь на 1 декабря 1941 года в расположение роты прибежал батальонный связной. Я в это время ходил по траншее и проверял несение службы ночным нарядом. Связной нагнал меня в узком проходе траншеи и навалился на меня. Он поднялся на цыпочки, вытянул шею и, дыша мне в лицо, таинственно сообщил:

– Товарищ лейтенант! Вас срочно вызывает комбат!

В избе у комбата было сильно натоплено, накурено и кисло пахло. В спертом воздухе чувствовался бензиновый запах коптилки. У нас хоть снаряды, снег и мороз, но воздух чистый и полезный для организма! Как они здесь сидят? Чем они здесь дышат?

У стола на лавке сидел комбат в новой меховой безрукавке. Фамилии его я не знал. Сам он не назывался, а мне спрашивать у него не было никакой охоты. Комбат и комбат! Ко мне он тоже обращался на «ты». То ты! То лейтенант!

Комбат посмотрел на меня и говорит:

– Дивизия получила приказ! Сегодня ночью приказано сдать позиции! Мы отходим в район деревни Новинки. Тебя будет менять вторая рота первого батальона стрелковой дивизии. Вернешься к себе, до начала смены своим солдатам ничего не говори! Мало ли что! Сейчас придет твой сменщик. Отправляйся с ним к себе и покажи передний край… Чего молчишь?

– Все ясно, чего говорить!

– Можешь идти!

Я вышел на свежий воздух, сел на ступеньки крыльца, достал кисет, оторвал кусок газетной бумаги, насыпал махорку, свернул цигарку и закурил. Вскоре явился мой сменщик, и я повел его на передок. У мостков через речку нас догнал его командир взвода. Я показал им траншею, стрелковые ячейки, пулеметную позицию, сектора обстрела и передний край.

– А что это за колышки? – спросил меня командир роты.

– Эти колышки обозначают не только сектора обстрела, но и прицельные точки для каждого солдата, когда он стоит на посту. Если он увидел в створе двух колышков немца, он обязан его поразить. Ему не надо подавать команду, куда стрелять. Он должен целиться и стрелять самостоятельно. Он должен бить по цели, а не палить куда попало. Здесь по колышкам все видно. И потом можно точно определить: кто стрелял, кто попал, а кто дал при выстреле промах. Убили немца, и каждый потом орет до хрипоты, что это он немца выстрелом срезал. Колышки все покажут. Я могу с разных мест по колышкам определить, кто куда стрелял.

Мы прошли еще раз по траншее, и я показал ему немецкие огневые точки. Командир роты остался в траншее, а командир взвода ушел за солдатами. Смена переднего края растянулась до ночи. Но, как хотели в дивизии, прошла без шороха и без выстрела.

Я был командиром пятой роты, а Татаринов – командиром четвертой. Комбат нам по очереди вправлял мозги. Без этого нельзя. Погонять ротного надо. Он с голода и холода может проспать всю войну! В роте все держится на «Ваньке-ротном», вот с него все требуют и погоняют его.

Я построил свою роту, и мы вышли на дорогу. Нетронутые снежные просторы лежали кругом. Здесь стояла непривычная для нас тишина. Без посвиста пуль и без разрывов снарядов. Мы шли по прикатанной санями дороге, продвигаясь к деревне Новинки.

Потом рота без дела целый день провалялась в лесу. Начальство считало, что мы получили заслуженный отдых. К вечеру из деревни привезли обмундирование. Офицерам выдали полушубки, меховые рукавицы, солдатам – байковые портянки и трехпалые утепленные байкой варежки.

Заменили старые и рваные стеганые телогрейки и ватные штаны. До самой ночи продолжалась толкотня и примерки. То тут узко, то там трещит по швам, то в поясе не сходится, то штанины до колен и рукава до локтей. Снабженцы сразу не дадут, что нужно. Только мое вмешательство наконец ускорило дело.

Зимой в лесу хорошо и безветренно. Вершины елей покачиваются, а здесь, у земли, совсем не дует. Немецкая авиация не летает. Костры разводить категорически запрещено.

В стрелковом полку три батальона. Мы – во втором. В моей роте около шестидесяти солдат, а в четвертой у Татаринова на десяток больше. Я говорю около шестидесяти, потому что состав роты постоянно меняется. То дадут пополнение, то идет естественная убыль.

Все мы солдаты кровавой войны!

Где бы рота ни была, в обороне или наступлении, я ее «Ванька-ротный», постоянно должен быть среди своих солдат. Стрелок-солдат, когда нужно, не встанет, а когда не нужно, возьмет и уткнется в траншею, его оттуда хоть за рукав тащи. У комбата свои дела и заботы, он в бою солдатами не руководит. Он их не знает в лицо и не касается их. Ему нужно держать в руках командира роты, чтобы боевой приказ ротой был выполнен, чтобы в роту была связь и звонкий телефон. Ему приказы сверху идут по инстанции. Это не выдумки или личное желание командира полка. Это приказ дивизии. Что там дивизии, бери выше! Это директива армии и фронта. Нужно взять деревню! Этот приказ и скатывается по инстанции в роту. А как ее брать? На то есть ротный и солдаты роты. И вот вызывают к телефону «Ваньку-ротного». Комбат по телефону покрикивает:

– Ты приказ получил? С рассветом возьмешь деревню! Кровь из носа!

– А как ее брать?

– А на кой хрен ты в роте торчишь? На то ты и ротный, чтобы знать, как это делается.

– Потерь будет много!

– Опять за свое? На войне без потерь не бывает. За потери с тебя не спросят! Ты деревню возьми!

Кто же, выходит, гонит солдат на смерть? Опять же – «Ванька-ротный».

У командира полка три батальона, а это ни много ни мало восемь рот. Да если прибавить всякой вспомогательной тыловой братии, вот тебе и больше тысячи человек будет. На днях придет пополнение, в ротах перевалит за сотню, и в полку, считай, за две тысячи «штыков» будет. Тут только смотри, куда их стрелками на карте направить.

Смотрю вдоль дороги, вроде наш старшина с харчами идет. Солдаты всколыхнулись, отвязывают котелки, высыпали на дорогу. После кормежки в роту явился комбат со своим замполитом. Велел на дорогу нам выходить. Вышли на дорогу, смотрю, Татаринов со своими уже стоит. Мы впервые увидели свой батальон в полном сборе. Пока мы на дороге топтались, равнялись и строились, нам подали команду с дороги сойти.

– Освободить проезжую часть! Командир полка Карамушко едет!

Солдатам успели подать команду «Смирно!», и они застыли, стоят, не моргая глазами.

Я взглянул на комбата. Лицо у комбата сияло. Он вытянулся в струну и готов был за взгляд Карамушко тут же умереть. Карамушко, не останавливая жеребца, пронесся в санях дальше по дороге. Там, за поворотом, стоят еще батальоны, они ждут его появления.

Послышалась команда «Вольно!». Комбат объявил:

– На марше ночью не курить!

Из сказанного насчет курева нам становится ясно, что мы будем стороной обходить город Калинин. Хотя маршрут, куда мы идем, нам не объявлен.

Комбат не стал произносить приготовленную речь. Он подал команду ротным, и солдатская масса, колыхнувшись, пошла месить снег по дороге.

Начальство уехало в новый район сосредоточения. Для них там заранее все было готово. А мы, солдаты войны, по морозцу и хрустящему снегу – пешком. Да, пешком!

Мы шли через Васильевские Мхи. Прошли деревню Жерновка. Потом свернули на Горютино и Савватьево и через Оршанские Мхи вышли к Поддубью.

На переходе вокруг Калинина сначала мы топали ночами, а затем нас пустили днем. За три перехода мы обошли вокруг города и на рассвете 3 декабря, не выходя из леса, приблизились к Волге.

Вечером нас, командиров рот, собрали и вывели на берег Волги, подвели к крайнему дому в Поддубье и велели ждать. Через некоторое время Карамушко, наш командир полка, подъехал к опушке леса. Поверх полушубка на него был надет белый маскхалат.

Это была первая рекогносцировка, на которой был командир полка. Вместе с Карамушко пришел офицер. Какого он был звания? Знаков различия под маскхалатом не было видно. Он зачитал боевой приказ:

– Перед наступлением по деревне Горохово будет дана артподготовка. И могу сообщить еще одну приятную новость – нас будет поддерживать авиация. До начала наступления никому из леса не выходить, находиться в ротах и ждать установленного времени!

После прочтения приказа Карамушко показал нам рукой направление и полосу наступления полка.

– Все ясно? Вопросов нет?

Первый раз за всю войну я получил карту местности. По ней завтра на рассвете нам предстоит идти вперед.

Вот на карте, на крутом берегу, деревня Горохово. Здесь проходит передний край обороны немцев. Еще выше по отлогому склону прямой линией изображено шоссе Москва – Ленинград. Переходишь шоссе, около леса деревня Губино. За лесом полотно железной дороги, а чуть левее обозначен совхоз «Морозово» – бывший конный завод племенных рысаков.

– Ну что, лейтенант! – слышу я сзади голос Татаринова. – Пройдем или ляжем под первой же деревней?

– Почему не пройдем? Чего, собственно, бояться?

– Как ты думаешь, доползем до шоссе? – не унимался Татаринов.

Я повернулся, посмотрел ему в глаза и ответил:

– Не волнуйся, дойдем до Берлина. Назначаю тебе место встречи на Фридрихштрассе нумер цвай.

– Почему Фридрих и почему цвай?

– Потому что улица Фридриха в Берлине наверняка есть. А цвай – легко запомнить! Ты чего-то боишься, Татаринов, и не хочешь говорить.

– Меня вчера предупредили, – кивнул головой в сторону полковых теплушек Татаринов. – Струсишь в наступлении, пойдешь под расстрел!

На этом разговор наш закончился. Мы разошлись по ротам.

В ночь на 5 декабря роту Татаринова послали тихо переправиться через Волгу. Он должен был подойти под крутой обрыв и, постреливая, не давать немцам спать до утра. Рота Татаринова вошла в мертвое пространство, куда не могли залететь ни пули, ни снаряды.

Ночью можно было без выстрела перейти по льду через Волгу и под обрывом спокойно сидеть, ожидая сигнала для наступления.

Я просил комбата, чтобы мою роту тоже послали вперед под берег. Мне было сказано, что я вместе со всеми на рассвете перейду в наступление, буду брать Горохово, и дивизия не разрешила без времени соваться туда.

К утру 5 декабря мы были на ногах. Получив водку, сухари и махорку, мы были готовы идти через Волгу на тот свет, как кто-то сказал из солдат.

Роту частями вывели за деревню на исходные позиции. Мы обошли крайний дом, отошли от деревни вперед, вышли на пологий берег и легли в снег. До рассвета оставались считаные минуты. Я посмотрел еще раз в ту сторону, куда нам предстояло идти. Впереди простирался открытый обрывистый берег. Покрытое льдом и снегом русло Волги совершенно не выделялось на белом фоне снежной равнины. И только там, на той стороне реки, возвышался крутой обрыв, за кручей которого были видны темные стены передних домов. До деревни отсюда идти и идти!

Немцы сидели в деревне и постреливали из пулемета. Снежные бугры от деревни справа и слева немцы не занимали. Накануне и ночью немцы из артиллерии не били. Я думал, что мы без особых потерь преодолеем русло Волги, полезем на снежный бугор и возьмем деревню.

Но тут раздались залпы немецких орудий.

Мы лежали в снегу, и на фоне светлого неба, затянутого облаками, было видно, как к земле устремлялись черные точки летящих снарядов. Удары снарядов о землю мы ощущали короткими толчками. Но вот часть немецких батарей перенесла огонь ближе к реке и ударила по замерзшему руслу реки. Немцы поставили мощный заградительный огонь на фарватере. Мы лежали и смотрели, как рушится лед, как вздымаются мощные взрывы, как, надламываясь, поднимаются над поверхностью реки вздыбленные льдины, как кидается и пенится стремительная волжская вода, как она огромными темными столбами поднимается медленно к небу и рушится с неистовой силой, застилая собой русло реки.

Мы лежали и ждали, когда нам подадут команду идти в атаку. Может, какие роты не успели выйти на исходные позиции? Почему с подачей сигнала тянут? Мне казалось, что момент начала атаки срывается. Пока мы лежим, немец разобьет весь лед, и придется наводить переправу. На время нельзя полагаться. Телефонная связь оборвалась.

Я позвал ординарца, мы вскочили и подбежали к крайней избе. Недалеко за ней, на склоне бугра и оврага, была отрыта землянка. Подбежал к двери землянки и рывком открыл ее. Навстречу мне вывалила какая-то бабенка, и за ней наш комбат.

– Кому война! А кому хреновина одна!

Комбат, услышав мои слова, отстранил рукой бабенку и посмотрел на меня в упор.

– Ты чего здесь?

– Ничего! Связь оборвана! Когда приказ будет вперед идти? Или мы до вечера лежать будем? Немцы лед рушат! Потом вплавь пойдем?

– Командир полка даст команду! Я связного пришлю! Все понял?

– Понял!

– А раз понял, вали отсюда!

Я посмотрел на него, сплюнул, повернулся и пошел обратно в роту.

Залпы следовали один за другим. Я посмотрел вперед на русло реки – там рвались снаряды. Что нас ждет впереди? Смерть при переходе русла на любом из участков.

«Не смерть страшна, – рассуждал я, глядя на вскипающую воду и летящие глыбы льда. – Ее не избежать, если на тебя вдруг обрушатся сверху снаряды. Страх перед смертью – вот что кошмаром давит на сознание, выворачивает душу и убивает волю.

А если в русле тебя не убьет? Если ты добежишь до твердой земли и успеешь укрыться под бугром? Ты же на бугор полезешь и там можешь сложить свою голову! А за бугром стоит деревня. Тебе ее нужно брать! А за ней еще одна, и еще, и еще! Когда это произойдет? Когда ты встретишься со смертью? Что, собственно, лучше? Сразу отделаться? Провалиться под лед? Или потом под какой-нибудь деревней отдать свою душу? Что же все-таки лучше? Лучше сейчас? Или лучше потом? Русский Иван всегда надеется на авось. Авось пронесет! Авось потом будет лучше! Да, но сколько раз придется рассчитывать на этот авось, если тебе предстоит воевать не день, не два, не неделю и не месяц?»

И тут вдруг на снежном покрове правее нашей роты я заметил движение, послышались голоса, стали подниматься солдаты. К нам в роту прибежал батальонный связной. Поступила команда подниматься в атаку. Красной ракеты не будет. Ракетницу не нашли.

Я поднял роту, и мы, раскинувшись в цепь, пошли к руслу реки. Подойдя к краю вскрытого льда, каждый из нас на ходу стал выбирать твердую перемычку, по которой можно было перебежать на ту сторону. Повсюду огромные воронки, и весь лед покрыт водой. Топтаться на месте ни секунды нельзя. А куда ступать? Везде вода под ногами!

Снаряды рвались кругом и рядом. В любую минуту могли ударить и здесь. В любое мгновение роту могли накрыть десятки снарядов.

– Давай вперед! Быстрей до твердой земли! – закричал я и ступил ногой на перемычку.

Солдаты сразу поняли, что к чему.

Слева и справа, насколько было видно, к разбитой кромке взмокшего льда подходила извилистая сплошная цепь солдат. Вот она разорвалась на отдельные куски и скрылась в дыму от разрывов.

Перед нами тоже встали огромные столбы вздыбленной воды, летящие глыбы льда, зияющие холодной стремниной пробоины. Рота в сотню солдат вдруг замерла на краю водной пропасти от ужаса.

Пулеметного огня со стороны немцев не было слышно. Кругом ревели снаряды и рушилась вода. Под ногами ломался лед. Перед глазами всполохи огня и непроглядная дымовая завеса. Куда бежать, совершенно не видно.

– Давай вперед! – закричал я и побежал под разрывы.

Нужно было бежать и бежать вперед. Топтание на месте смерти подобно! И вот наконец под ногами твердая земля. Разбитое русло реки только что пройдено!

Татаринов со своими солдатами сидит под бугром и смотрит на нас. У него глаза вылезли из орбит, когда мы появились на краю воды из смерча и скрежета. Рота Татаринова – сухая и целая. А мы по горло в воде и тут же у него на глазах покрываемся белым инеем. Но это ничего не значит. Татаринов знает, что мне идти на деревню.

Приказа никто не отменял. Приказ был. Деревню брать мне. Связь с тылами отсутствует. Приказом не было предусмотрено, что моя рота покроется коркой льда. На снежный бугор, где стоит деревня, должна лезть пятая стрелковая рота.

Я не считал и не стал проверять своих солдат. Сколько осталось живых и сколько ушло под воду. Сейчас важно было, что рота достигла берега, и нужно быстрей подниматься на бугор и занимать деревню. Вся война вот так – быстрей и быстрей!

Немцев в деревне оказалось немного – человек десять, не больше. Увидев нас у крайних домов, они заметались и побежали к середине деревни. Мы перешли улицу у них на глазах, и они, видя, что мы не стреляем, бросились наутек.

Деревню мы, как говорят, заняли без выстрела. Я прошел по деревне, вышел на окраину и стал рассматривать впереди лежащее открытое снежное поле.

Через какое-то время немцы опомнились, поставили пулемет на дороге и дали в нашу сторону несколько очередей. Я велел старшине Сенину ударить по ним из пулемета.

– Бей короткими очередями! Дистанция двести метров! Бери под обрез дороги! Режь пулеметчика под живот!

Немцы лежали на дороге, а мы стреляли из-за угла избы. Преимущество было на нашей стороне. Получив несколько очередей, немцы сорвались с места и бросились бежать по дороге.

После короткой перестрелки, когда немцы побежали, мы стали преследовать их. Мы шли, все время медленно поднимаясь в гору.

Где мы перерезали Московское шоссе, трудно сказать. Мы ожидали, что и шоссе, как дорога, будет расчищено от снега. А оно оказалось скрыто под снегом.

Деревню Губино мы увидели не сразу. Сначала показались трубы и засыпанные снегом крыши, а потом – бревенчатые стены домов. Деревня стояла у самого леса. За деревней пушистые, покрытые белым инеем кусты, затем заснеженное мелколесье, а за ним настоящий, с высокими елями, лес.

Группа немцев, за которой мы шли, вбежала в деревню и посеяла панику. Мы увидели, как из домов выбегают другие солдаты. Их стало больше, но они с перепугу побежали из деревни. В деревню Губино мы тоже вошли без выстрела, прошли ее до крайнего дома и остановились.

Вместо того чтобы получить от комбата похвалу за взятие деревни, я вскоре получил от него втык. Он неожиданно появился в деревне Губино и заорал на меня:

– Почему остановился в деревне? Почему не выполняешь приказ? Почему не занял совхоз «Морозово»?

– Первый раз слышу! Мне было приказано к исходу дня перерезать Московское шоссе и попытаться с ходу взять Губино. Вот я и здесь! А в «Морозово» по приказу мне положено быть завтра.

– Мне нужно «Морозово»! Ты понял, что мне нужно?

– Вот ты его и бери! А мне нужно высушить одежду на солдатах и дать им отдых хоть несколько часов!

– Через два часа тебя в деревне чтобы не было! Пойдешь по дороге через лес, выйдешь на опушку и займешь оборону перед совхозом «Морозово». Туда пошлем твоего старшину с продуктами. В шесть ноль-ноль перед рассветом по «Морозово» будет дан залп нашей артиллерии. После залпа поднимаешь своих солдат в атаку и цепью пойдешь на «Морозово». Все понял?

– А что оно, «Морозово», представляет собой?

– Увидишь, когда возьмешь! Татаринов перейдет железную дорогу и повернет влево, в направлении станции Чуприяновка. Он возьмет станцию, ты будешь прикрывать его по полотну со стороны Калинина. Все ясно? Давай вперед!

Рота, пройдя лесной массив, вышла на западную опушку и расположилась справа от дороги. Солдаты зашли в глубокий снег и легли.

Метрах в ста впереди, по моим расчетам, должен был находиться обозначенный на карте совхоз «Морозово». Мы тогда не знали, что тут был небольшой конный завод, вернее, Морозовская конюшня.

Время зимой бежит быстро. Светлая часть дня короткая. Не успеешь оглянуться, уже сумерки и долгая ночь.

К середине ночи облака несколько рассеяло, с севера подул порывистый ветер и под ногами заскрипел мелкий снег. Солдатские спины согнулись, покрепчал мороз. Никто из солдат не хотел спать, да и мудрено было уснуть в промерзшей одежде. Ледяной воздух жег ноздри и легкие.

Домов и построек за белыми ветвями не было видно. Но я знал, что они стоят где-то рядом, в полсотне шагов впереди…

И вдруг из-за леса, из-за нашей спины, там, где были тылы, послышался нарастающий гул летящих снарядов. В голове успело мелькнуть, что наша артиллерия хочет ударить по совхозу «Морозово». Гул снарядов на мгновение затих и в ту же секунду обрушился на роту. Под мощный залп разрывов люди попадали в снег. Повалились друг на друга, кто где стоял.

Весь залп, выпущенный из-за леса, по небрежности наводчиков пришелся по опушке леса, где стояла пятая рота.

Когда я падал, на меня навалились сверху двое солдат. Я оказался прижатым к земле их весом. Но вот разрывы снарядов стихли. Над снежной опушкой леса повис сизый дым. Люди зашевелились и стали подниматься на ноги.

– Ну хватит! Полежал и вставай! – сказал я, пытаясь подняться и толкая локтем солдата.

Но солдат не шевелился и не отвечал. Он уже не дышал.

Все были подавлены и оглушены этим обстрелом. Одним залпом в роте выбило сразу шесть человек. Шесть солдат‐москвичей было убито, и ни одного раненого!

На лесной дороге со стороны нашего тыла показались два солдата. Они бежали, разматывая провод и оглядываясь по сторонам. Отдышавшись, они забили в мерзлую землю металлический штырь, подсоединили к ящику телефона протянутый провод и молча сунули мне в руку телефонную трубку. В ней уже ревел голос комбата:

– Ты почему не в «Морозово»? Мы расходуем реактивные снаряды! А он сидит на опушке леса и не чешется!

Видно, связисты запоздали с прокладкой провода. Они должны были размотать его до начала обстрела. А комбат делал вид, что во всем виноват только я. Он кричал в трубку, что я срываю наступление. А я терпеливо слушал и не перебивал его. «Не стоит, – подумал я, – останавливать его крик. Пусть поорет немного. А когда он кончит, я спрошу его насчет обстрела по своим». И в самом деле, когда он выдохся, я спросил его, кто будет отвечать за убитых своей артиллерией.

– У меня шесть убитых! Чего молчишь? И потом, где приказ, чтобы я вышел на «Морозово»? Кто мне его передал? Я не обязан догадываться, что вы там задумали.

– Тебе нужно брать немедленно «Морозово»! И до рассвета ты должен быть там! А с убитыми ничего не сделается! Полежат на снегу, подождут!

Я сунул трубку телефонисту и подозвал командиров взводов. Ночь была тихая, темная и морозная. Сбежав из Губино, немцы повернули по другой дороге, которая ушла в направлении Калинина. На совхоз «Морозово» они не пошли. По-видимому, здесь проходит раздел их полков и дивизий. Теперь по этой зимней дороге мы должны приблизиться к позициям немцев другой дивизии. Что там впереди? Как встретят нас при подходе к совхозу?

В это время позади роты появился комбат. Видя, что мы развертываемся для наступления, он молча повернулся и подался назад.

– Используем темноту! – сказал я Сенину и Черняеву.

Солдаты поглядывали на меня. Я знал, стоит мне оступиться или замедлить шаг, они сразу замрут на месте. И потом их не сдвинуть вперед. Солдата нужно вести не останавливаясь, не давая ему передышки. Я ускорил шаг.

С каждым шагом напряжение росло. Все ждали встречного выстрела, а снег скрипел под ногами, и казалось, что этот звук слышен, как скрежет танковых гусениц. Сейчас он разбудит немцев и поднимет их всех на ноги.

Но почему немцы молчат?

Теперь мы шли вообще на виду. Может, они хотят подпустить и ударить сразу? А может, спят и вовсе не думают, что мы уже подходим к крыльцу?

Перед крыльцом расчищенная от снега площадка. В замерзшем окне виден отсвет горящей коптилки внутри. Мороз за тридцать градусов, и на крыльце никого. Внутри горит свет, а на улице ни души. Где же часовые?

Я подал знак младшему лейтенанту Черняеву, чтобы он шел со своими солдатами к сараю. Сенин со своими славянами остался рядом со мной. Он молча стоял и ждал, какую я отдам команду.

Я велел Сенину окружить дом с двух сторон.

– Стрелять только тогда, когда немцы начнут прыгать в окна!

Внутри дома находились люди. Это мы сразу учуяли, даже если бы в окнах не было света. Теперь немцы были в наших руках. Солдаты Сенина действовали расторопно и уверенно. Русскому солдату хоть малую малость почувствовать свою силу, хоть на минуту получить перевес! Тут уж храбрости не отбавляй! Тут солдата подгонять и торопить не нужно! Он полезет в любую темную дыру, со злостью зарычит, как фокстерьер на лисицу.

Когда немцы увидели в комнате вооруженных русских солдат, они завопили так, что было похоже, что неумело режут молодую свинью. Я первый раз слышал, как пронзительно вопят и визжат взрослые мужчины.

Один обезумевший от страха немец вскочил на подоконник, пытаясь прикладом выбить оконную раму и спастись бегством. Но несколько выстрелов наших солдат по верхней части рамы отбросили его назад. Он спрыгнул на пол, согнулся пополам и ткнулся каской себе в колени. В других окнах соседних комнат на подоконниках вниз головой остались висеть несколько трупов.

– Стрелять только в немцев, что прыгают из окон! – крикнул я солдатам, стоявшим за углом.

Из задней комнаты немцы решили бежать. Посыпались рамы и стекла наружу. Несколько человек успели выпрыгнуть вниз. За углом затрещали беспорядочные выстрелы. Остальные, видя, что мышеловка захлопнулась, побросали свои винтовки и подняли руки вверх.

Мы вывели захваченных фрицев на снег, пересчитали их вместе с убитыми. Их оказалось всего шестнадцать человек. Несколько убитых висело на подоконниках, трое валялись на полу внутри дома. На снегу от окон я увидел свежие следы. Возможно, двоим удалось бежать из совхоза, хотя стоявшие снаружи у окон солдаты клялись и божились, что не упустили ни одного. Я еще раз осмотрел следы на снегу. Они шли двойной дорожкой от окон прямо в лес. Ясно было, что двое немцев сбежали из дома.

Осмотрев еще раз дом внутри и снаружи, я пошел к Черняеву, который находился у сараев. Двойные двери сараев были закрыты. Снаружи под каждую из дверей были подперты наклонные бревна. Откинув бревна в сторону и отворив двустворчатые двери, мы все внезапно отпрянули назад. Из темноты сарая на нас смотрел орудийный ствол немецкого танка. Было такое впечатление, что вот он сейчас заворчит, поведет стволом, лязгнет гусеницами и тронется на нас. У нас даже сперло дыхание от неожиданности. Но вот минута нашего замешательства прошла. Из танковой пушки в нас не стреляли, из пулемета тоже не полоснули, мы были по-прежнему живы, целы и стояли в оцепенении. Через минуту мы начали уже соображать. Танков оказалось два, а что мы могли сделать против них, если у нас в руках были одни винтовки? Мы воевали без всяких правил. У них самолеты и танки, сотни орудийных стволов. А у нас солдаты-стрелки с винтовкой и обоймой всего в пять патронов.

Такая вот стратегия и тактика! И главное что? Мы ротой берем деревню за деревней.

Конечно! Сейчас удача и случай на нашей стороне. Но не будем обманывать себя. Нас ожидает расстрел в упор в самое ближайшее время. Потому что никто не знает, где нас встретят немцы мощным и беспощадным огнем.

Возможно, что мы здесь ничего героического не сделали. Подумаешь, взяли несколько пленных и два танка в качестве трофеев!

На всем пути мы шли без особых потерь, смотрели смерти в глаза, а это в счет не идет, когда солдат не убивает. И здесь, когда мы открыли в сарае дверь, от страха и от ужаса мурашки у нас побежали по спине. Вот если бы танк стрелял в нас, вот это было бы геройство. А это даже подвигом не назовешь…

Перед рассветом 6 декабря в роту прибежал связной, посланный из батальона.

– Мне нужно докладать! – сказал ему комбат. – А из роты нет никаких донесений.

– Беги доложи! У нас есть пленные, и два танка в сараях стоят. Пусть присылает людей и конвоирует пленных!

– А это какая деревня?

– Это не деревня, а совхоз «Морозово»!

Как потом выяснилось, нам повезло! Мы с ходу взяли Горохово, Губино и совхоз «Морозово». Мы вклинились в немецкую оборону и находились у железной дороги. А наши соседи справа и слева были отброшены за Волгу. Стрелковый полк, наступавший на Эммаус, был разбит и отброшен назад. То есть справа от нас полки из-за Волги ни на шаг не продвинулись. По рассказам телефонистов, немцы на них пустили танки, и малая часть их вернулась на исходные позиции.

Телефонисты трепаться не будут! Раз у них от таких известий трясутся руки, значит, они о деле говорят. Приятели по линиям связи все передают друг другу. Наше начальство темнит. Чтобы и мы не сбежали, а сидели на месте. Потому что мы единственные находимся на острие главного удара и проникли глубоко в оборону противника.

Связисты размотали провод до самого крыльца.

– Товарищ лейтенант! Куда аппарат?

– На крыльцо! Отсюда лучше видать!

– Может, в дом? Там удобнее!

– Сказал на крыльцо!

Мне подали трубку. Там, на другом конце провода, я услышал голос комбата. Он весь в нетерпении орал в трубку:

– Але!

– Слушаю! – сказал я.

– Почему не по форме докладываешь? – закричал он.

– А ты орешь на меня по форме? – спросил я. – Хочешь разговаривать, говори спокойней!

– Ты взял «Морозово»?

– Да, взял! Совхоз «Морозово» мы взяли без потерь. Есть пленные и убитые немцы. Пришлешь солдат, направлю их к тебе. Они у меня в сарае вместе с танками дожидаются.

– С какими танками?

– В сарае два танка захвачены. На консервации были. Остальное мелочь – мины, снаряды, бочки с бензином под снегом.

– Тебе передали приказ?

– Какой?

– Перерезать железную дорогу и занять оборону! Дождешься Татаринова. Теперь он с ротой пойдет вперед. А ты его прикроешь по полотну железной дороги со стороны Калинина. Он будет брать станцию Чуприяновку, а ты будешь железную дорогу держать. Тебе все ясно?

– Ясно!

Я закончил разговор и отдал трубку телефонисту.

– Товарищ лейтенант! Слышали новости? Мне дружок по телефону передал. Наших спихнули за Волгу. Драпали все, вместе со штабными из дивизии. Нас могут с минуты на минуту отрезать. Вы куда будете отходить?

– Нам приказано не отходить, а наступать на станцию.

Я посмотрел на дорогу. На опушке леса показалась рота Татаринова.

– Черняев! – позвал я младшего лейтенанта. – Пойди разбуди сержанта Старикова. Пусть возьмет с собой двух солдат. И давай его сюда на крыльцо!

Через некоторое время Стариков и два солдата вышли.

– Ты пойдешь прямо через лес к полотну железной дороги, займешь там позицию и будешь наблюдать. Жди на месте нашего подхода. Мы пойдем по твоим следам.

К крыльцу подошел Татаринов.

– Здорово, лейтенант! Ты еще жив?

– Здорово! Как видишь!

– Это твои убитые лежат на опушке леса?

– Мои!

– А кто хоронить их будет?

– Не знаю! Мне комбат сказал, что я не похоронная команда, а боевая единица! Мое дело идти вперед! Вы переходите железную дорогу и берете станцию, а я со своей ротой прикрываю вас от Калинина.

– Встретимся на полотне!

– На полотне так на полотне! – согласился я.

Мне, конечно, везло. Я брал деревни без потерь. Посмотрим, как теперь повезет Татаринову?

Дорога от совхоза «Морозово» круто поворачивала влево и шла вдоль полотна железной дороги. Но мы на поворот не пошли. Мы около него сошли в снег и пошли по следам сержанта Старикова. Он с двумя солдатами был на полотне и ждал нашего подхода. Кругом укрытый снегом кустарник и ели. Нас трудно было бы обнаружить даже с близкого расстояния. Впереди просветлело. Мы пробрались сквозь ветки и вышли на полотно.

– Все тихо! – доложил сержант Стариков.

Я огляделся кругом. Стальные рельсы с полотна железной дороги были сняты. Белый ровный снег устилал выемку полотна. Я велел своим солдатам перейти на другую сторону и подняться на опушку леса. По обеим сторонам железной дороги я уложил в снег своих солдат. Обзор вдоль полотна в сторону Калинина был отличный.

«Пехоту мы отбросим! – думал я. – А вот если танки пойдут, их на полотне не остановишь! С ружьями на танки не полезешь! Придется с солдатами отойти в лес. Ляжем поглубже в снег, и пусть себе стреляют. Танки в лес не пойдут! И четвертая рота тоже отвалится в лес!»

Примерно так я рассуждал, посматривая вдоль полотна в сторону Калинина. Но зря я фантазировал. Немецкие танки сюда не пошли.

Солдаты мои лежат по краю обрыва у выемки, а я уселся в мягкий сугроб, достал кисет и закурил. Оглянулся на полотно и увидел, как, пригибаясь к земле, через полотно мелкими группами начали перебегать солдаты четвертой роты. А за ними показался комбат.

– Ну как тут дела, лейтенант? – спросил он меня.

– Тихо кругом! Немцев не видно!

– Ты вот что, лейтенант! Снимай роту. Пойдешь на станцию следом за Татариновым.

И моя пятая рота двинулась следом за четвертой.

И тут вдруг со стороны домов, находившихся метрах в ста, прозвучали два винтовочных выстрела. Потом – еще два…

Пошедших вперед двух разведчиков спасти уже было нельзя, и среди солдат Татаринова появились раненые. Откуда стреляли немцы, мы никак не могли понять.

Я оглянулся назад. Нужно было немедленно принимать какие-то меры. Мы с лейтенантом Татариновым оказались отрезанными от своих солдат. Я сделал перебежку, и со стороны домов мне вдогонку ударили выстрелы. Но я оказался проворным, успел добежать до толстого дерева и завернуть за него. Я посмотрел на Татаринова. Ему было теперь сложней уходить назад. Он мог запросто получить пулю вдогонку. Немцы видели, откуда я выскочил, и теперь могли караулить его. Но потом я подумал. За раздвоенной елью они нас не видели. И не предполагают, что там остался второй.

Вот он кинулся назад, выскочил из-за снежного куста и побежал в мою сторону. Я смотрел на окна, крыльцо и углы дома, стараясь засечь дымки выстрелов, определить, откуда бьют немцы. Но ни движения фигур, ни вспышек выстрелов не было видно.

– Татаринов! Отведи свою роту назад! – услышал я голос комбата.

«Неужели, – подумал я, – он сюда, в роту, явился». Я обернулся. Комбат действительно стоял метрах в двадцати сзади.

– А ты, лейтенант…

Он, видно, забыл или вообще не знал мою фамилию.

– Бери свою роту и обходи станцию по той стороне железной дороги! Зайдешь им в тыл и ударишь из-за насыпи с той стороны.

«Вот это дело! – подумал я. – Давно бы ему пора ходить вместе с ротами».

Четвертая подобрала своих раненых, отошла и залегла в снегу. Теперь они будут ждать, пока я обойду станцию с другой стороны.

Вскоре сквозь пушистые ветки я увидел здание станции и крутую заснеженную насыпь, уходящую в сторону Москвы. Мы поднялись на насыпь, и перед нами открылась удивительная картина. Слева у дороги, под обрывом, дымила немецкая кухня. От нее в нашу сторону шел приятный и сытный запах съестного и слабый дымок. Правее на крышах домов, покрытых толстым слоем снега, задом к нам, растопырив ноги, лежали и целились немцы. Их было по четыре на каждой из крыш. Это те самые, которые убили разведчиков, которые нанесли ранения солдатам четвертой роты. Это те, от которых я так прытко бежал. Сверху им было все видно как на ладони. Они целились деловито, стреляли наверняка, перезаряжали свои винтовки спокойно, не торопясь. Они и теперь, когда мы зашли им в тыл, лежали и постреливали в сторону четвертой роты, как на стенде по тарелочкам.

Немцы настолько увлеклись своей удачной охотой, что подпустили нас на два десятка шагов. Мы рассыпались цепью полудугой и охватили сразу эти два дома и кухню. Когда до домов оставалось всего ничего, кто-то из солдат не выдержал, нарушил мой приказ не стрелять и выстрелил. Хотя я предупредил всех, что немцев будем брать у самых домов. Они сами сползут к нам в руки с крыш. Каждый знал, что я стреляю первым. Одиночный винтовочный выстрел без времени сделал свое гнусное дело. Немцев со снежных крыш как ветром сдуло.

Солдаты, увидев пустые крыши, открыли беспорядочную стрельбу. Теперь стреляли по упряжке лошадей с немецкой кухней. Два немца копошились возле нее, когда мы открыли беспорядочную стрельбу. А когда наши солдаты подбежали к кухне, немцы уже были от нас далеко.

Кухня, отбитая у немцев, стала для солдат самым дорогим и ценным трофеем. Кухня с мясным запахом, немецкой анисовой водкой и вишневым компотом без косточек была, так сказать, божественной наградой для наших солдат за холод и голод, за нечеловеческие страдания и муки.

Я крикнул:

– Макароны с мясом и вишневым компотом пусть от живота едят! А к водке за сто шагов никого не подпускать!

Жилыми и теплыми оказались два дома, с крыш которых стреляли немцы. Они стояли ближе к переезду. Здесь, в этих рубленых домах, располагалась немецкая санчасть.

Когда пятая рота выбила немцев со станции, четвертую отвели на тропу, по которой мы пересекали полотно железной дороги. Один взвод оставили на полотне лицом к Калинину, а с другим Татаринов ушел охранять совхоз «Морозово», где находился комбат. В общем, все осталось по-прежнему. Мы сидели впереди, а четвертая нас прикрывала сзади.

На войне часто зад оборачивается передом, и всему приходит свой черед и свой конец!

Не успели солдаты разобраться по своим местам в обороне, как мы увидели, что со стороны деревни Чуприяново, что стояла вдалеке, на господствующей высоте, вниз по дороге в нашу сторону начала спускаться группа немцев человек двадцать.

– Всем лежать и рожи не высовывать! – крикнул я громко и велел Сенину приготовить ручной пулемет. – Пусть думают, что на станции никого нет!

Я лег поудобней, взял у одного из солдат винтовочку со штыком, прикрыл один глаз, выбрал условную точку на дороге и посмотрел на линию прицела. Еще полсотни шагов! Пусть подойдут! Я дам один точный выстрел. Немцы ничего не поймут.

– Никому не рыпаться! Пулеметчикам тоже! Я буду один стрелять!

Двести метров обычный огневой рубеж. Мишень в полный рост, как на стрельбище из положения лежа. Разница только в одном. Там мишень из фанеры, а здесь она живая. Пуля войдет в мягкое податливое тело без единого звука и щелчка. Свист ее слышен, когда она пролетает мимо. Остальные, что идут рядом, даже не дрогнут.

Патрон в патроннике, палец на спусковом крючке…

– Не торопись! – сказал я сам себе.

Собственно, самого выстрела я не услышал. Я ощутил только резкий удар приклада в плечо. Винтовка чуть прыгнула и встала на место. Один немец взмахнул руками, поскользнулся на укатанной дороге и нагнулся. Потом он, как пьяный, широко расставил ноги и ткнулся головою вперед.

Совершенно не думая, что убил человека, я легким движением кисти, не отрывая локтей от опоры, перезарядил затвор. У меня на мушке новая мишень во весь рост. Снова удар в плечо, и снова споткнулся немец. Никаких сомнений. Этому я угодил точно в живот.

Вот и второй предстал перед Всевышним с молитвою на устах!

– Вот и пришла расплата за наших разведчиков! Два на два! И одного им в придачу на будущее! Око за око, глаз за глаз! – сказал я и посмотрел на своих солдат.

– Все видели, как надо стрелять! Теперь я посмотрю, на что вы способны?

Я посмотрел на дорогу, на немцев. Они пятились задом, ожидая новых выстрелов. А что они могли? Они были на открытом месте. Нас не видно.

– Рота! Приготовиться к бою! Прицел двести метров! Целиться под пояс! Стрелять не торопясь! Внимание! Огонь!

Затрещали выстрелы. Полоснул пулемет. Немцы мгновенно развернулись и бросились бежать, оставив на дороге троих убитых.

Пулеметчики били, солдаты стреляли, и ни одного из бегущих никому не удалось подстрелить. Немцы рысью добежали до деревни и скрылись между домами.

– Дело плохо! – сказал я сам себе. – Полсотни стрелков, ручной пулемет, и ни одного попадания. Страшно то, что это уже не первый раз. Потерять уверенность в себе можно с первого раза. Солдаты чувствуют свою неуверенность и отводят глаза. А на ходу этому не научишь!

– Противно смотреть! – сказал я громко и театрально сплюнул в снег. – Простого солдатского дела сделать не могут! Вот Бог послал солдатиков!

А тем временем уже и вечер навалился. Небо стало темнеть. Я расставил солдат роты по круговой обороне и приказал смотреть в оба.

Наступила ночь. И, как и следовало ожидать, с наступлением ночи меня вызвали на КП батальона. Комбату не спалось. От железнодорожного переезда до пруда, где стояли постройки совхоза «Морозово», идти недалеко.

– Вот! – сказал комбат, когда я к нему явился. – Тебе с ротой приказано выйти на лесную дорогу!

– Когда и куда я должен идти? Карту района я буду иметь?

– Дадим, дадим! Не беспокойся! Карту получишь! Есть данные, что немцы покинули высоту. Оголили оборону и отошли куда-то назад. Понял, какие дела?

– А откуда у полка такие данные?

– Как откуда? Пленные показали!

– К вашему сведению, всего час тому назад по дороге из деревни Чуприяново немцы до взвода солдат подходили к станции. Думаю, что завтра утром они пошлют сюда не меньше пехотной роты. Что будешь делать, когда мы уйдем? Одному взводу Татаринова станцию не удержать.

– Ты за станцию не беспокойся! Станцию и совхоз мы ночью сдадим полку, которому приказано занять здесь оборону. Пусть они тут и стоят. А у нас задача другая! Мы батальоном идем на высоту. Высота находится правее деревни Обухово. Ты с ротой идешь впереди. За тобой следую я, а за мной без разрыва четвертая рота Татаринова.

«Дружки, что ли, они? – подумал я. – Опять меня вперед, а Татаринова сзади».

У нас валенки от мороза не гнутся, а нам до высоты не меньше суток идти. Высоту немцы нам просто так не отдадут. Высота имеет господствующее значение. Это не Губино у самого леса. Это и не станция Чуприяновка.

– Из дивизии получен приказ, – продолжал комбат. – Нашему полку одним батальоном приказано перейти в наступление!

– А что мы делали до сих пор? – спросил я.

– Ты слушай, когда я говорю! Дивизия имеет задачу перерезать пути отхода немцам. Из частей 31-й армии только нам удалось вырваться вперед. Остальные пока застряли у Волги. 250-я дивизия, наш левый сосед, лежит под Городней. Один полк из-за Волги наступает на Эммаус. А ты знаешь этот Эммаус? Двести метров от Волги. Другой полк двумя батальонами отбивается от немцев под Губино. Одна рота этого полка будет оборонять совхоз и станцию Чуприяновку. Нашему батальону приказано идти головной походной заставой вперед. Общее направление движения полка на деревню Микулино. На лесную дорогу ты выходишь сейчас! Четвертая рота следует во втором эшелоне за тобой. Мое место – в четвертой роте!

Я раскрыл карту и стал рассматривать свой маршрут. Карта тридцать восьмого года. Она перепечатана с карты 1907 года. Вот как обстояло дело с картами в то время.

Пустив пятую роту по неизвестной лесной дороге, комбат был уверен, что я не собьюсь с нужного пути.

Мы пошли вперед. Посмотрим, что будет дальше!

При переходе Волги мы потеряли пять человек. Шесть погибли на опушке леса от своей артиллерии. Похоронили их или нет, трудно сказать. Я спросил комбата об этом.

– Какие тут похороны! Нам наступать нужно! – ответил он мне на ходу.

Как выяснилось потом, солдат бросили на снегу. Их припорошило сверху снегом. Так они и остались лежать до весны.

14 декабря 1941 года немцы оставили Калинин и к 20 декабря стали отходить по всей линии фронта к Старице. Там они хотели встать на новый рубеж.

Моя рота получила пополнение. Ни одного знакомого лица, но в основном все обстрелянные и попали в санроту при форсировании Волги. Теперь они были выписаны после ранений.

– Старшина Лоскутов! – крикнул я.

– Откуда вы мою фамилию знаете?

– В штабе сказали. Приказом по штабу тебя, Лоскутов, назначили командиром взвода.

Прошло дня два, и я получил приказ выйти с ротой на передовую позицию. Мы сменили на одном из участков полка небольшую группу измотанных войною солдат. Их отвели во второй эшелон для пополнения.

Утром мы ротой подошли к населенному пункту Пушкино. Немцев ни там, ни на дороге не оказалось.

В полку наша рота пока была одна. Батальона как такового еще не было образовано. Указания, приказы и втыки я теперь получал от начальника штаба полка. Начальник штаба пока не ругал меня. Я старался все делать вовремя и как следует. Крови пока мы не хлебнули, в сложные ситуации не попадали.

Вскоре по дороге из леса прибежал полковой связной. Он передал мне приказ ждать обоз и следовать дальше. Дивизия от Пушкино повернула в сторону и взяла направление на Калошино, Полубратково и Леушино. Мы двое суток шли, и за нами вплотную тащился полковой обоз. По узкой проселочной дороге, забитой снегом, повозки, люди и лошади шли сонно и медленно. Обоз иногда останавливался, повозочные начинали переругиваться, солдаты топтались на месте, поворачиваясь к колючему ветру спиной. Но вот обоз рывками трогался с места, ругань и брань утихали, солдаты переходили на мерный неторопливый шаг.

Во время следования по маршруту мы в любом месте могли напороться на немцев. Но немцы, видно, избегали забираться в снежные просторы и глушь. Главной заботой роты была не столько охрана обоза от немцев, сколько толкание и вытаскивание из снега застрявших саней и лошадей. На переходах солдаты были молчаливы и угрюмы, но стоило им с часок поваляться в снегу, получить пайку хлеба, застучать около кухни котелками, как начинались шуточки и разные словечки.

Новобранцы еще не успели принюхаться к немецкому пороху, им казалось, что шарканье ногами по снежной дороге – это и есть настоящая фронтовая солдатская жизнь. Повозочные тоже были железно уверены, что это и есть война.

При встрече немцы стреляли в нас не целясь и уходили с дороги, чтобы не попасть самим под огонь. В деревне они поджигали несколько домов или сараев и бежали в следующую деревню, оповещая своих соседей, что русские уже подошли. Теперь по ночам горизонт озарялся огнями пожаров и застилался столбами черного дыма. Бывали дни, когда немцы, боясь нашего обхода, поджигали деревни заранее, бежали дальше, бросая все на своем пути.

В полку людей было мало. Боеприпасы отсутствовали. Дороги снабжения растянулись. Выбивать немцев из деревень было нечем.

25 декабря немцы встали на рубеже: Иванищи, Александрово, совхоз «Красноармеец», Гостенево, Чухино, Климово, Никольское, Сидорово. В боях у деревни Чухино дивизия понесла большие потери. 30 декабря 1941 года дивизия находилась в составе 31-й армии, а 1 января 1942 года она была передана в 39-ю армию.

Те, кто наступал раньше нас, понесли большие потери. Они сумели ворваться в деревню Гостенево. Фронт обороны немцев под Старицей был прорван соседней дивизией. Вероятно, поэтому немцы нам здесь не оказали жесткого сопротивления.

Мы вышли из леса и повернули на дорогу. По ту сторону дороги – снежное поле и редкие, покрытые инеем кусты. Впереди – развилка дорог. Я остановился, солдаты легли в снег. Я послал двух связных в тыл, уточнить, по какой из дорог мне следует двигаться. Через некоторое время они вернулись. Мне было приказано взять правее и двигаться в направлении станции Чертолино.

Когда рота по заснеженному руслу реки Сишки обошла пару деревень и поднялась на бугор, нас обстреляли немцы на подходе к какой-то деревне. Мы залегли по обе стороны дороги, и после короткой разведки я послал двух солдат с донесением в тыл. Я просил, чтобы в роту доставили конную упряжку с 45-миллиметровой пушкой.

Упряжка пришла. Пушку выкатили на бугор. Она тявкнула три раза вдоль деревни. Этого оказалось достаточно. Немцы разбежались в разные стороны. Мы прошли по деревенской улице, вышли за околицу и, повернув строго на юг, пошли в направлении станции Чертолино.

Мне показалось, что в этот момент мы прорвали немецкий фронт и уходим к ним в тыл. Кроме нетронутого белого снега, впереди ничего не было видно. Мы прошли деревню и оказались в зоне нечищеных зимних дорог. Кругом стояла абсолютная тишина.

Вслед за нашей ротой по дороге потянулись и другие подразделения. Обоз застрял где-то при переезде через глубокую лощину на подходе к деревне, где мы стреляли из пушки.

К утру, ввиду того, что мы трое суток не спали, нас сменили другой стрелковой ротой. Мы переночевали в какой-то деревне и утром следом за ротами нашего полка двинулись дальше. 119‐я стрелковая дивизия уходила в глубокий тыл к немцам.

Весь путь до города Белый наша дивизия прошла, не встречая сопротивления немцев. При этом снабжение боевых подразделений нашей дивизии было прервано. Кормить солдат стало нечем, полковые кухни кипятили воду, и солдаты могли гонять только чаи.

Через некоторое время местное население обложили натуральным налогом. В котелках появились картошка, капуста, заправленная ржаной мукой.

Город Белый лежал в низине. В нем оборону занимали немцы, и с первой попытки ворваться в город нашим не удалось. Стрелковые роты полка вышли из-под Чухино сильно потрепанными.

Наши стрелковые роты имели не больше двадцати человек солдат. Их расположили по деревням на большом расстоянии друг от друга.

Шел январь 1942 года, лютый месяц зимы. Меня снова вызвали за получением пополнения. Немецкая авиация не летала. Мы жили, как в мирное время. Я проводил занятия по стрельбе. Каждый раз я брал небольшую группу солдат и выводил ее в низину, за деревню. Солдаты ставили в снег вертикально доски и, целясь из положения лежа, стреляли в них. Пули, конечно, летели мимо цели. Они сваливали непопадание на плохую пристрелку винтовок. Тогда я брал у любого из солдат винтовку, просил повернуть доску ко мне торцом, ложился в снег, прицеливался и несколькими выстрелами подряд прошивал ее по узкой стороне. Винтовки били отлично.

Вся беда в том, что при стрельбе в боевой обстановке солдаты не будут целиться, как это делал я. Солдат будет стрелять кое-как и побыстрей. Стреляли обычно с живота. Вот почему на войне прицельные планки и мушки были бесполезны.

Как-то утром, в один из январских дней, меня вызвали в батальон для получения задания. В батальоне мне объявили, что нужно провести разведку, пройти по лесной дороге, которая уходила в район реки Лучесы и Холмских болот.

– По дороге проверишь, заходят ли немцы в лесные деревушки, есть ли там население, не стоит ли там партизанский отряд.

Я пошел в сарай, где стояла штабная повозка, и взял там шесть пар лыж и палки. Я осмотрел каждую пару, подобрал к ним палки и остался доволен. Крепления у лыж были в полном порядке. Шесть человек я поставлю на лыжи. Это будет моя первая группа. Остальные, тоже около шести, пойдут вслед за нами пешком по дороге. Если мы в лесу наткнемся на немцев, на лыжах можно будет их обойти стороной по глубокому снегу.

Лесная дорога, по которой мы шли, была засыпана снегом. Идти по такой дороге на лыжах легко. Только пешие отставали, так что мы часто останавливались и поджидали заднюю группу.

Дорога все время уходила вниз. Заросли леса менялись с просветами. Когда-то здесь за болотом и лесом проходил передний край нашего укрепрайона. Теперь эти бетонные сооружения занимали немцы.

Деревья, покрытые пушистым инеем, несколько разошлись, показалась опушка и деревенская изгородь.

В деревне проживало несколько семей, но в основном старики, женщины и дети. За деревней, как нам сказали, верстах в двух за болотом проходила дорога, по которой ездили немцы. Старик сказал нам, что немцы заезжали в деревню несколько раз. Потом выпал глубокий снег, и с тех пор они не являлись.

Я поговорил с дедом о том о сем, дал солдатам передохнуть. Дед угостил нас своим самосадом. Табак крепкий, два раза курнешь, и дух перехватывает.

По возвращении в Жиздерово я доложил комбату данные о разведке.

Когда стрелковые роты были пополнены солдатами, мой ротный район обороны расширили. Взводы теперь стояли на уровне деревень Заболотье, Жиздерово, Большое Кобыльщино и Васильево.

Утром я построил людей. Старшина проверил наличие солдат, оружия и вещей, все оказалось на месте. Я подал команду, и рота тронулась по дороге. Мы должны были самостоятельно добраться до деревни Журы, а там нас через Демидки и Струево уже выведут на передний край обороны к льнозаводу.

Город Белый Калининской области сам по себе небольшой, но довольно древний. Впервые летопись о нем упоминает в 1359 году. Сейчас трудно сказать, когда здесь появились люди.

Взгляните на карту. К северу от дороги Белый – Духовщина простираются бесконечные топи и болота.

Четыре дороги выходили из города Белого. Первая дорога, самая ходовая, шла на Пречистое и Духовщину. Особенно тяжелой была дорога на Нелидово. Большак Нелидово – Белый был в плохом состоянии и сильно разбит. Железная дорога обошла город далеко стороной, и он оставался долгое время отрезанным из-за плохой и разбитой дороги. По большаку на Нелидово ездили по настилам из бревен и гатям. Третья дорога из Белого, забираясь на холмы, шла на Пушкари, Егорье, Верховье и дальше на Оленино. Она шла параллельно и вдоль реки Обши. И последняя, четвертая, ничем не похожая ни на дорогу, ни на большак, шла мимо льнозавода на Демидки, Шайтровщину и Кобыльщину.

Когда в январе 1942 года мы подошли к городу Белому, столовскими щами нам там не пахло. Тогда мы часто вместо солдатской похлебки получали немецкие пули, снаряды и бомбы. Даже полбуханки мороженого хлеба не всегда доходили до нас. Тогда наши солдаты должны были умирать в окопах голодными. А умирать на голодный желудок, скажу я вам, – дело немыслимое.

В январе 1942 года мы стояли на окраине города и держали глухую оборону. А можно было ковырнуть немца из города, пока снега и морозы держали его по домам.

Мы держали немцев в полукольце: винный склад – льнозавод – мельница и часовня около больницы. У немцев был один только выход из города – по дороге на Духовщину.

В январе снег, мороз и метели загнали немцев в натопленные дома. Без техники они наступать не могли. А танки зимой по глубокому снегу не шли. Моторы глохли на сильном морозе. Топливом для танков у немцев служил голубой эрзац‐бензин.

В городе и на окраине в руках у немцев были все жилые дома. А мы сидели в каменном пустом подвале. Он находился в двадцати метрах от жилого дома.

Немцы были не дураки, они не стали занимать пустой и холодный подвал. Им и в голову не пришло, что в каменный обледенелый подвал можно посадить живых людей и заставить там сидеть целую зиму.

Наши стрелковые роты в Белом встретились с немцами в январе сорок второго. Они подошли к городу и стали выдвигаться вперед после пополнения, чтобы сменить остатки другой стрелковой роты, которая понесла здесь большие потери. Когда наши славяне выдвигались вперед и попытались продвинуться и с ходу ворваться в город, немцы решительно пулеметным огнем пресекли их продвижение. Несколько солдат заползли в подвал и часовню, чтобы переждать обстрел дотемна. Так и сложилась линия обороны.

Наша пятая стрелковая рота подошла к городу через неделю – 20 января. Морозы в ту пору стояли особенно лютые. Снег под ногами скрипел, как мелкое битое стекло.

Когда я с ротой пришел на льнозавод, то ночью сразу расставил своих солдат по всем точкам обороны, в том числе и в каменный подвал.

Сам я обосновался тогда под полуразрушенным бревенчатым домом около дороги, недалеко от льнозавода. Под домом была вырыта небольшая землянка, и на ней лежали три наката бревен. В землянке имелась печка, прорытая прямо в боковой стене земли. Труба представляла собой пробитое сверху земляное отверстие. В печке ночью горели дрова. Земля и вся боковая стена за ночь достаточно прогревались. Тепла, которое запасала земля, хватало на ночь. Во всяком случае, ночью в землянке можно было сидеть и лежать не замерзая. Дымно, смрадно было внутри, но зато тепло и сыро.

Через день я ходил в подвал, следил за сменой солдат, возвращался на льнозавод и руководил рытьем траншеи.

Холод стоял страшный. Он стальным обручем давил на голову, в висках появлялась страшная ноющая боль. Глазные яблоки не шевелились. Если я хотел посмотреть в сторону, я поворачивал туда все тело.

Все двадцать солдат в подвале напрягали свои последние силы, но никто не роптал. Великий русский народ! Великий русский солдат!

Некоторых солдат приходилось менять совсем. Появлялись больные и раненые. Их по одному отправляли на льнозавод.

В каменном подвале, где мы сидели, потолок и стены были покрыты белым инеем и слоем льда от дыхания людей. Иней оседал на холодный кирпич стен и сводов. Печей в подвале не было. Это была самая близкая точка, расположенная к немцам. Мы стояли друг против друга так близко, что вряд ли кто-то видел перед собой немецкие позиции еще ближе, чем мы. Мне довелось и потом до конца войны воевать на передке, но нигде и никогда мы не стояли от немцев так близко, как здесь. И это не эпизод, не остановка на два, на три дня. Мы здесь держали оборону, считай, не меньше полугода.

А вот немцы сидели внутри бревенчатого дома и день и ночь топили печь. Их часовые стояли снаружи и за углом. Было отчетливо слышно, как под ногами часовых поскрипывает снег. По покашливанию и по голосу наши солдаты различали, кто из них сегодня стоит на посту. Закашляет немец, пустит струю в штаны, возьмет шипящую с дребезгом высокую ноту, а у наших солдат в подвале душу выворачивает от голода. Обожрались, черти! Жрут, как лошади! Стоят смолят и воняют под себя на посту. А тут столько есть дают, что ответить нечем… И главное, что обидно! Кормили бы досыта хоть черным хлебом, ответили бы мы им достойно, по русскому обычаю, как следует.

Печей в подвале не было. Дрова в подвал доставить было невозможно. Топить и разводить костер на полу было нечем. Подвал всю зиму не топился. Наверху было за тридцать, а в каменном мешке больше того. Тридцать градусов легче переносить, лежа в снегу. А внутри каменного подвала излучение холода прошибало и пронизывало все тело насквозь, до самых костей. Солдат кормили один раз в сутки. Постоянное недоедание и переохлаждение вводили солдат в тяжелую дремоту. Без телефонной связи было спокойней. Из батальона не звонили. Мы были целиком отрезаны от мира.

Немецкие пушки, которые вели огонь прямой наводкой, досаждали нам иногда. Они стреляли по окнам и могли попасть в подвал. Однажды днем мы испытали на себе такой обстрел из 37-миллиметровой пушки. Снаружи летела штукатурка, брызгал, как сталь, холодный кирпич, но попасть в окно после девяти выстрелов немцам удалось только два раза. Слишком далеко от подвала стояла их противотанковая пушка. Пушка легкая, при выстреле прыгала. Прицелом тут ничего не возьмешь. Стрелять нужно только по стволу, ловить удачу. При каждом наружном ударе снаряда стены и своды подвала гудели, как колокол. Два снаряда все-таки ворвались вовнутрь. Мы в этот момент лежали в дальнем углу. Хотя стоять в рост за сводами было куда безопасней. Но наперед никогда не знаешь, где опасно, где потеряешь, а где найдешь свою собственную жизнь.

Началась весна, и все вокруг преобразилось и зазеленело. У нас отобрали полушубки и валенки. Для замены обмундирования нам приказали отправиться в тылы полка. Мы сдали зимнюю форму и получили кирзовые сапоги, а вместо шапок – пилотки. После зимней шапки пилотку на голове вроде и не чувствуешь.

Тем временем немецкие танки и пехота обошли нас кругом и заняли Демидки. Подвал пал, на льнозаводе – ни души.

Солдаты-стрелки и пулеметчики понимали, что мы отрезаны от своих с трех сторон. А где теперь, собственно, были свои? Деревня Демидки была у нас в тылу, и в ней хозяйничали немцы.

45-й гвардейский полк за короткое время, за каких-то пару часов, перестал существовать. Это был первый пробный удар немцев. А что будет потом? Как пойдет дело дальше?

Я видел, как на большом пространстве без единого выстрела немцы забрали в плен целый гвардейский полк. Фронт дивизии на всем участке был открыт. Немцы запросто, даже без танков могли двигаться дальше. Они нигде не встречали сопротивления. Но немцы все делали по плану. Они взяли Демидки и дальше не пошли.

Березин приказал брать Демидки. Он сказал:

– Не возьмете деревню, отдам под суд!

Я спокойно посмотрел на генерала. Он стоял в трех шагах от меня. Я рассматривал его лицо. Раньше я видел его мимоходом, с расстояния. Теперь он стоял передо мной. Меня почему-то приказ взять Демидки не испугал, а даже наоборот, придал мне уверенности и спокойствия. Кто этот человек, который посылает нас на смерть? В лице его я должен найти что-то огромное и непостижимое. Но ничего особенного я в этом худом и сером лице не нашел. И даже, откровенно говоря, разочаровался. Он был с первого взгляда похож на деревенского мужичка.

Генерал смотрел на нас и, видно, хотел определить, способны ли мы взять Демидки и выбить немцев из деревни. Уж очень нас было мало. И артиллерии никакой.

Мы долго шли, избегая открытых мест со стороны Демидок, и наконец вышли под крутой берег, здесь река делала поворот. Внизу у кромки воды стоял привязанный плот. С одного берега на другой был перекинут канат. По нему, стоя на плоту, можно было перетягиваться на другую сторону. Плот был сколочен из бревен, на нем могли переехать одновременно не больше десятка солдат. Мы подошли к переправе, около нее лежала еще одна группа солдат. Около стояли два автоматчика из дивизии. Солдаты, лежавшие в кустах, были собраны из разных подразделений. Тут были и посыльные, и связисты. В общем, настоящих солдат-стрелков здесь не было. Два политрука сидели рядом на пригорке. Они, видно, сумели уйти из своих рот до начала бомбежки. Сзади за нами появился генерал и предупредил всех, что он будет смотреть за ходом атаки.

Выйти из-под крутого обрыва на том берегу и пойти по открытому полю – это значило попасть под пулеметный огонь. На зеленом поле до самых Демидок ни канавы, ни кочек тогда не было.

– Всем приготовиться к атаке! – крикнул я.

Солдаты не двигались. Я закричал на солдат, а они еще ниже прижались к земле.

– Кто пойдет со мной?

Солдаты переглянулись. «Он что, спятил?» – было написано на их лицах.

– Нужны добровольцы!

– Я пойду! – сказал высокий худой солдат.

Второй, что поменьше, молчал и в мою сторону не смотрел.

– Дай мне свой автомат! – сказал я ему.

Он охотно протянул мне его.

– Пойдем вдвоем, – сказал я солдату. – Будешь делать все так, как я. Я лягу – ты немедленно ложишься. Я перехожу на бег – ты бежишь! Дистанция на расстоянии локтя. Стрелять начинаю я! Все ясно? Кто еще? Есть еще добровольцы? Молчите, твари?! Видишь, нас только двое.

Один из солдат протянул мне свою гранату.

– Ну что ж, и на этом спасибо!

Мы с солдатом поднялись во весь рост из-за обрыва и, ускоряя шаг, пошли на деревню. Наши фигуры замаячили над полем. Нас видели все. И те, что сидели под бугром, и те, что стояли на том берегу и ждали нашей общей атаки. Было впечатление, что мы вдвоем идем сдаваться в плен, если на нас смотреть издалека. Все, кто сидел под бугром, смотрели на нас и ждали момента, когда полоснет немецкий пулемет. Вот наши фигуры вдруг вздрогнут, и мы захлебнемся кровью.

Мы с солдатом шли во весь рост на немецкий пулемет, который стоял в промежутке между двумя сараями. Я отчетливо видел, что ствол пулемета смотрел в нашу сторону, а немец‐пулеметчик стоял к нам боком и разговаривал с кем-то, кто стоял рядом за углом сарая. Пулемет у пулеметчика был между ног. Я шел по открытому полю во весь рост и, не отрывая взгляда от немца, следил за его малейшим движением. Немец смотрел в сторону. Но вот он повернул голову и посмотрел на меня. «Все!» – мелькнула у меня мысль. Внутри у меня все мгновенно сжалось. Ноги перестали слушаться. На глаза надвинулась какая‐то пелена. Я моргнул глазами, тряхнул резко головой. Немец продолжал смотреть на меня. Я шел на него не останавливаясь. Мне показалось, что немец даже улыбнулся. Но вот он снова отвернулся и стал разговаривать с тем, кто стоял за углом сарая. На лице выступил пот, спина у меня похолодела. Я перекинул автомат в левую руку, подошел, как во сне, к углу сарая и метнулся за угол. Солдат повторил мой маневр. Мы сделали секундную передышку:

– Ух! – сказал я. – Дышать нечем! – и вышли из-за угла.

Немец теперь стоял задом к нам. Мы пошли на него и на пулемет. Стоило немцу повернуть голову, покосить глазом в нашу сторону, мы были теперь совсем рядом. Но немец стоял полубоком и не взглянул больше в нашу сторону. Немцы не предполагали, что мы нагло, в открытую попремся на пулемет. Но вот немец повернулся проворно, взглянул на меня, я шел на него и, не целясь, тут же с рук дал в его сторону очередь трассирующих из автомата. Солдат из своего автомата пустил очередь трассирующих тоже в сторону немца.

На лице у немца выразился испуг, он вскинулся и попятился за угол сарая. Обе очереди наших трассирующих в немца не попали.

– Смотри по сторонам! – крикнул я солдату и пошел на пулемет.

Немцы, услышав выстрелы, забегали между домов. Попытка вернуть брошенный пулемет погубила их. Они надеялись улучить подходящий момент и подобраться к пулемету. Каждый раз, когда они высовывались из-за угла сарая, я давал в их сторону короткие очереди. Пули визжали, щепа летела от края бревен. А когда перед твоим носом летят пули, страх и дрожь мешают думать и видеть реально.

– Стреляй вдоль деревни! Не давай им перебегать между домов! – закричал я.

До пулемета мне осталось всего ничего. Я в два прыжка оказался возле него. Металлическая лента была заправлена как положено. Я опустился на колено, передернул ручку и, развернув пулемет в сторону деревни, дал длинную очередь. Лента заметалась и запрыгала в коробке. Автомат висел у меня на плече. Сплошной смерч огня вырвался из надульника пулемета. Пули резали землю, рвали щепу с бревенчатых стен домов. Немцы услышали звук стрельбы пулемета, сорвались с места и побежали из деревни. Они, видно, подумали, что в деревню ворвалась с пулеметами целая рота. Они никак не могли понять, что всего двое русских подняли такой шум в деревне. Немцы отдельными группами побежали из деревни. А по улице, заливаясь, бросая снопы огня, бил немецкий трофейный пулемет с металлической лентой.

И только когда сидящие под бугром увидели, что немцы по бугру побежали из деревни в сторону льнозавода, они вылезли из-под обрыва и не спеша, рысцой, подались вперед.

Я бросил немецкий пулемет, перебросил с плеча автомат в руки и побежал догонять толстого немца. Я бежал за ним и стрелял на ходу из автомата. На немце была широкая накидка. Она на бегу раздувалась, пули как бы входили в нее, а немец продолжал бежать и не падал. Я давал короткие очереди трассирующими и видел, как пули входили в накидку и прошивали ее. У немца в руках не было ничего. Он бросил свой пулемет и теперь бежал налегке. Даю короткие очереди. Берегу патроны. Немец в пятнадцати метрах впереди от меня. Мне неудобно бежать.

Автомат при стрельбе дает большой разброс. Перехватываю автомат за середину ложа в правую руку, делаю рывок вперед, быстро догоняю немца. С ходу ударяю его прикладом по шее, немец от удара падает, а я стою на земле и тяжело дышу. Он лежит на земле, пыхтит, сопит и отдувается, и подниматься, как видно, не собирается. Устал и решил отдохнуть. Куда ему теперь торопиться? Я поддеваю его легонько носком сапога, он нехотя поднимается с земли и поднимает руки вверх. И почему-то улыбается. Улыбка расползлась во всю физиономию. Чего тут смешного? Чему он так рад? Доволен, что остался живым! Наши солдаты, попавшие к немцам в плен, наверное, сейчас не улыбаются. Я показал ему знаком, чтобы он опустил руки, и мы, как старые знакомые, не спеша рядом пошли. Я посмотрел в сторону деревни и сказал ему вслух:

– Ну, брат, и убежали мы с тобой прилично! Еще пару минут, и можно было бы сворачивать на льнозавод!

Немец, конечно, ничего не понял, но сказал мне в ответ:

– Гут! Гут!

Когда мы пришли с немцем в деревню на то самое место, где стоял пулемет, по деревне уже бродили солдаты. Привели еще двух пленных, с перепугу спрятавшихся в разрушенных домах. Так без единой потери убитыми с нашей стороны была отбита от немцев деревня Демидки. Судьба поставила на грань смерти в начале всего две жизни. Обернись тогда немецкий пулеметчик, и наши две жизни оборвались бы в тот же миг. Но я почему-то чувствовал и был уверен, что мы невредимыми дойдем до угла сарая, где стоял пулемет. Все висело на волоске.

В деревню ночью послали полнокровную стрелковую роту, взятую из другого полка, из района Шиздерово. Мне сказали, что пока я буду располагаться на переправе как резерв штаба дивизии.

В деревню притащили полковую пушку, поставили два станковых пулемета и приказали рыть окопы, щели и строить блиндажи. В деревню назначили нового комбата. Я за оборону деревни лично не отвечал. Я должен был следить за тем, чтобы во время налета немецкой авиации не пускать на переправу бегущих солдат. Мне добавили еще четырех человек, и я со своими и этими новыми расположился под берегом у обреза воды. Мы вырыли щели, построили себе землянку и занялись от безделья глушением рыбы в реке. В деревне немцы оставили два ящика круглых, как картошка, гранат. Ящики стояли под крыльцом одного из домов. Я пришел в деревню и велел своим солдатам забрать эти трофеи. Солдаты в деревне не знали, для чего мы прибрали два ящика немецких гранат. Никто особенно не возражал, когда мы их забирали.

Вот эти гранаты штук по пять каждый день мы бросали в воду и глушили рыбу. Оглушенную и плавающую кверху брюхом рыбу собирали нижним бельем. Рукава рубашки и ворот завязывали, два солдата спускались в воду и, растягивая рубашку за подол, вставали лицом против течения и вылавливали ею всплывшую кверху брюхом рыбу. Так обычно работали мы с утра, а днем варили уху и жарили рыбу. С едой мы устроились вполне прилично. В дивизии стало известно о нашем ремесле. Меня вызвали в штаб и прочитали мораль.

– Я же не свои, я немецкие боеприпасы расходую! – оправдывался я.

– Генерал приказал это безобразие прекратить, – сказали мне.

С этого дня ни ухи, ни жареной рыбки больше не стало. Вечером часовых у своей землянки мы не ставили. А просто рогатку с колючей проволокой затаскивали в проход у двери. Я ложился на нары и, прежде чем заснуть, долго ворочался и вспоминал все происшедшее за эти последние дни.

Через неделю меня вызвали в штаб дивизии, отругали еще раз за глушение рыбы и объявили приказ о назначении командиром пулеметной роты.

– Рота будет оперативно подчинена штабу дивизии. Четыре станковых пулемета и приданные к ним пулеметные расчеты будут переданы тебе с двух полков. Политруком в роту к тебе назначили Сокова, ты его знаешь.

Петр Иваныч улыбался, когда мы встретились снова. Теперь он был официально моим заместителем по политчасти. Укомплектовав роту, через два дня мы получили рубеж обороны.

– Рота будет стоять на стыке двух дивизий! – сказали мне. – Участок обороны очень важный. Ты будешь стоять на танкоопасном направлении, оседлаешь дорогу из Белого на Пушкари. Ты должен стоять. Ты с ротой должен погибнуть, а приказа на отход тебе не будет. Ты понимаешь, что от тебя требуется?

– Согласен, но при одном условии!

– При каком это условии?

– Каждый день я буду получать по два цинка патронов. И раз в две недели – по запасному стволу.

– Как понимать все это?

– Очень просто. Так и понимайте! Каждый день из четырех пулеметов я буду вести огонь и расходовать по два цинка патронов. Я не дам немцам головы поднять в городе. Если дадите стволы и патроны, я согласен на все ваши условия.

– Интересно! – процедил сквозь зубы начальник штаба.

Он вышел и через некоторое время вернулся.

– Березин сказал, что все, что ты просишь, мы тебе дадим.

На передний край с ротой я вышел вечером. Мы оседлали дорогу и приступили к рытью пулеметных ячеек и ходов сообщения. На каждый пулемет мы подготовили по две позиции. Одну – для стрельбы прямой наводкой, на случай атаки немецкой пехоты. А другую – с обратного ската. Позиция на обратном скате была тщательно замаскирована.

Пулеметная рота оседлала дорогу, которая от Белого уходила на Оленино. Я каждый день получал по 500 патронов для стрельбы. Пулеметы стояли на закрытых позициях. Теперь мы били по городу день и ночь. Четыре станковых пулемета были пристреляны и имели свои сектора обстрела.

Вот когда почувствовал немец свинцовый огонь. Город внизу. Мы на буграх на окраине города. Сверху отлично все видно. Тем более что я вел наблюдение за городом в стереотрубу.

Днем улицы города стразу опустели. Душа радовалась на такую картину смотреть. Чувствуешь в себе силу и уверенность. Ночами мы тоже стреляли. Не давали немцам свободно ходить.

Мы чувствовали, что немцы нервничали. Они иногда в нашу сторону открывали беспорядочную стрельбу. Но дело все в том, что они не видели, где мы с пулеметами сидим. За две недели мы показали немцам, что здесь, на дороге, у нас сильный опорный пункт.

И вот однажды в небе над городом появилась «рама». Она сделала облет нашего района обороны. Через неделю над Демидками появились пикировщики. После интенсивной бомбежки по дороге из города немцы пустили танки. Я видел в стереотрубу, как из Демидок метнулись мелкие группы солдат. Через час деревня была в руках у немцев.

Немецкие танки не стали задерживаться. Они перевалили бугор и не спеша двинули на Журы. Оборона дивизии была рассечена. Со стороны Оленино на оборону дивизии наступала группа немцев. Артиллерия наша была разбита. Немецкие танки ринулись громить наши тылы. Когда танки появились в деревне, где в медсанбате лежали раненые, медперсонал и ходячие раненые кинулись кто куда. 17-я гвардейская дивизия была разбита и окружена. Генерала Березина последний раз видели в деревне Жиздерево. Охрана генерала попала в плен к немцам. Из деревни Жиздерево вырвался лишь один солдат. Мы стояли на дороге Белый – Пушкари. Это была прямая дорога на Оленино. Но немцы на нас не пошли. Они, вероятно, думали, что здесь располагался сильный опорный пункт. Я стоял с пулеметом на дороге. Слева от меня никого не было. Я не особенно волновался, что слева от меня весь фронт открыт.

Потом мне доставили официальный приказ оставить свои позиции и начать отход на Пушкари. Пулеметные окопы быстро опустели, ходы сообщения остались позади. Было еще светло, когда мы, пригнувшись к земле, вышли на поверхность земли, спустились в овраг и пошли в сторону дороги, которая уходила от города Белого в тыл. Впереди на дороге в ночной темноте шли солдаты соседней дивизии.

К полудню мы подошли к оврагу, который охраняли автоматчики при медалях и орденах. Меня выслушали, но в овраг не пустили, сказали, что доложат о нашем прибытии (кому надо). Я отвел роту на обочину дороги, и солдаты легли под кусты.

Через некоторое время из оврага вышли двое. Один из них был капитаном из нашей дивизии. Я спросил его, давно ли они здесь.

– Мы ночью группой в пять человек сумели проскочить через шоссе и уйти в болото. Потом вышли еще трое. Они вынесли знамя дивизии. Двое суток они проблуждали в этом лесу. Два дня назад они прибыли на командный пункт. Здесь их встретил полковой комиссар Шершин. Он приехал на КП армии за несколько дней до немецкого наступления. А когда он узнал, что штабы и тылы полков и дивизии разбиты и отрезаны, стал здесь собирать бегущих из окружения людей.

Капитан продолжал свой рассказ. Когда их группа пришла на КП и те трое вынесли знамя дивизии, Шершин доложил командующему армии, что дивизия спасена.

«Дивизия будет расформирована! – ответил тот. – Я вижу перед собой неорганизованный сброд людей, солдат и беглых офицеров. Посмотрите на их внешний вид. Они явились сюда без документов и без ремней, некоторые потеряли свои головные уборы. Что вы, полковой комиссар, называете дивизией? Этот сброд паникеров и трусов! Покажите мне одно боеспособное к бою подразделение! Дивизия ваша будет расформирована! Березин и вы пойдете под суд!»

Вот и вся история о генерале Березине. Вскоре появился полковник Добровольский, новый командир дивизии.

Потом появился начальник политотдела Пшеничный. В полки стали прибывать офицеры, сержанты и рядовые. Маршевые роты приходили со стороны Нелидова.

Вскоре зафыркали лошади, загрохотали по гатям повозки, появилось оружие, боеприпасы, фураж, продовольствие и обмундирование. Потом в дивизии появились связисты, они натянули провода, проложили связь по полкам и батальонам. Артиллеристы получали пушки. Дивизия пополнялась, готовилась к боям.

Немцы были уверены, что 17-я гвардейская стрелковая дивизия больше не существует, а она из земли воспряла в полном боевом составе. Она встала под боевое вынесенное знамя, и вскоре дивизии поставили задачу – прорвать немецкую оборону и перерезать дорогу Белый – Пушкари. Дорогу, которая соединяла город Белый и город Ржев.

Но прорвать немецкую оборону наскоком не удалось. Стрелковые роты зарылись в землю и лежали без дела.

14 августа 1943 года дивизия вышла на исходные позиции и изготовилась к наступлению. Справа от нас перед Ломоносово и Афонасово стояли 219, 158 и 262-я стрелковые дивизии.

Немцы здесь около года укрепляли рубеж обороны. Основным опорным пунктом была Духовщина, которая отстояла от передней линии обороны немцев на двадцать километров. В Духовщине был штаб немецких войск, оборонявших так называемый «Восточный вал» обороны.

На линии Ломоносово – Афонасово – Забобуры – Кривцы – Понкратово у немцев был вырыт солидный противотанковый ров.

17-я гвардейская сосредоточилась в лесу южнее деревни Отря. Наш правый фланг охватывал участок прорыва Отря – Дмитриевка в общем направлении на Кривцы и Забобуры.

После мощной артподготовки наметился участок прорыва по дороге Отря – Плющево. Кривцы на время у нас остались в стороне.

Наш полк наступал по лесному массиву в направлении деревни Понкратово. От Понкратово мы свернули еще раз на юг и вышли к оврагу, где обозначена деревня Сельцо. Далее мы наступали вдоль оврага в направлении отметки бывшей церкви Никольской, что стояла когда-то на бугре перед болотом и поймой реки Царевич.

От Сельца в направлении брода через Царевич идет дорога. За бродом на том берегу развилка дорог. Одна дорога, огибая Кулагинские высоты с севера, идет на Духовщину. Другая дорога от развилки поворачивает на юго-восток, пересекает Кулагинский овраг и лесом уходит на Худково и Воротышино и на Попово-Скачково. До Ярцева здесь километров тридцать.

Участок линии фронта между позициями первой и второй рот в изгибе реки Царевич уходил клином к подножию высоты 235,8.

Солдаты нашего полка здесь не наступали, потому что выступ излучины реки простреливался с трех сторон: со стороны высоты 220, из траншей с высоты 235,8 и слева, со стороны брода, где еще держались немцы.

Если полк возьмет высоту 220 и отбросит немцев от брода, то на пути наступающих рот встанет сильно укрепленная высота 235,8.

Новый командир полка, сменивший на этом посту Пустового, решил провести операцию: застать немцев врасплох и ворваться в траншею. Командир полка на этот счет имел приказ из дивизии. Боевая операция была задумана там.

В тылах полка, где-то сзади, была сформирована специальная штурмовая рота из солдат нового пополнения. Ночью ее переправили через Царевич, в темноте она подошла к подножию высоты 235,8 и залегла. Ротой командовал молодой лейтенант, фамилии его я не знаю. Ему пообещали награду. Командир полка ему лично отдал боевой приказ на рассвете атаковать немцев и ворваться в немецкую траншею.

Стрелки подошли к высоте и залегли. Ночью не видно, где они ткнулись. Позже выяснилось, что рота не дошла до высоты, а залегла в низине, метрах в двухстах от подножия. Это и решило исход операции.

Место оказалось сырое. Где ни копни, везде на штык лопаты сочилась вода. Кругом сухота и жара. А это место оказалось сырое. Повсюду били ключи.

Обычно перед наступлением солдат нужно надежно укрыть в земле. На исходных позициях должны закопаться все. Мало ли что может случиться?

Утром, перед самым рассветом, немцы обнаружили роту. Сначала они не показали даже виду, что знают о нашем приготовлении. Но они подтащили еще несколько пулеметов и, когда все было готово, открыли из них бешеный огонь.

Кочки, где лежали наши солдаты, легко простреливались пулеметным огнем. Никто из наших такого не ожидал. Но, что было еще более странно, наша артиллерия упорно молчала. Солдаты кинулись бежать к реке и по пути получили смертельные раны. Многие были убиты на месте.

На войне и не такое бывает!

Если солдат-окопник поддался панике, то ты его не удержишь и не заставишь на месте лежать. Он срывается с места и летит, не разбирая дороги. Кругом взрывы, столбы земли и пыли, осколки и пули летят, а он, ничего не видя, бежит с вытаращенными от страха глазами. Вот если бы он так драпал в атаку, в сторону немецкой траншеи!

Командир роты получил ранение в плечо. Видя безвыходное положение роты, он передал командование ротой сержанту и побежал в тыл на перевязку.

Солдаты, кто мог, выбирались под берег Царевича. За обрывом крутого берега можно было стрельбу переждать. Но многие, кто не смог двигаться, остались лежать у подножия высоты, в низине.

В санроте полка одни делали перевязки, а другие спрашивали, что и как случилось? Проводная связь с ротой была перебита. Что стало с телефонистами, тоже никто не знал.

Начальнику штаба полка нужны были данные. А солдаты – неглупый народ. Они сразу поняли, кто виноват, что рота понесла потери. Поди его, солдата, спроси! Некоторые, что были посмелей, стали огрызаться в открытую. Посылают штабных куда подальше. «Не видишь, что раненый я?!» Солдата нахрапом не возьмешь! Он знает свои права, когда ему делают перевязку.

И он, и все другие знают, что раненый солдат на особом положении. Он уже не в роте, не в батальоне и не в полку. Он тебе больше не подчиненный. «Пошел-ка к такой-то матери и заткнись!»

Выяснить причину гибели роты ни командиру полка, ни начальнику штаба полка не удалось. Командира роты, лейтенанта, с первым транспортом отправили по этапу в тыл. Когда его кинулись искать, его и след простыл.

Накануне ночью я вернулся с передовой. Имел разговор по телефону с Рязанцевым. Остаток ночи и весь день я проспал. Перед вечером меня разбудили – меня требовали в штаб. Ординарец Кузьма заправил на спину свой мешок, и мы с ним пошли в расположение штаба.

Увидев меня, начальник штаба молча кивнул головой в сторону свободного места на лавке. Садись, мол!

Я сел на лавку, придвинулся к столу. Он пальцем ткнул в карту, взглянул на меня и осипшим голосом сказал:

– Тебе предстоит сегодня ночью выйти к подножию высоты 235,8. Нужно разведать немецкую оборону на этом участке.

– За одну ночь? – спросил я.

– Нужно разведать подступы к высоте, подобрать рубеж для исходного положения стрелковой роты. При выходе роты на указанный рубеж она за ночь должна успеть окопаться. Рота в восемьдесят человек, скомплектована во втором эшелоне, ждет приказа на выход.

– А кто роту на рубеж поведет?

– Роту выводить будет комбат. Твое дело определить исходное положение и указать его комбату. На разведку исходного рубежа тебе дается одна ночь. Комбат с ротой будет ждать тебя у реки. Знаю, что ты сейчас скажешь, что это работа комбата.

– Конечно! – сказал я. – На то он и комбат, чтобы возиться со своими солдатами.

– Ты пойми! – продолжал майор. – Они опять в темноте куда-нибудь залезут.

– Слушай, майор! Что-то у вас комбаты пошли все бестолковые?! Я был командиром роты, меня никогда никто не выводил. Покажут на деревню, ткнут пальцем в карту, я поднимаю своих солдат и иду. А теперь что? Теперь сорок третий, и всех за руку води?

– Ты опять за свое?

– Ты за свое! Комбат про свое! И я за свое! А ты как думал?

– Твой выход к подножию высоты 235,8 согласован со штабом дивизии. Лично ты комбата можешь за руку не водить. Оставь проводников, пусть они его встретят у Царевича. У меня к тебе все! Ты свободен! Можешь идти! Вернешься с задания, доложишь лично мне!

Я вышел из блиндажа, поддал ногой валявшуюся на земле пустую консервную банку и выругался матом.

– Вы что, товарищ гвардии капитан? – услышал я голос Кузьмы.

– Как что? Опять на побегушках, за других пахать! Пошли!

Как только спустились сумерки, мы вышли к Царевичу. Я взял с собой группу разведчиков. Нейтральную зону до реки прошли быстро, без остановки. Переправились на другой берег и последовали дальше. При движении вперед замедлили движение. Идем цепочкой друг за другом, тихо ступая по земле. На всех надеты чистые маскхалаты. Человека в халате темной ночью с двадцати метров не отличишь от земли, если двигаться плавно и не делать резких движений.

Впереди на расстоянии видимости идет головной дозор. За головным дозором следуем мы с Кузьмой, остальные ребята – сзади. Кузьма следит за передними, я оглядываю местность и ищу в темноте немецкий передний край.

С каждой минутой подножие высоты приближается. Мы идем перекатами. Короткий переход, небольшая пауза, осмотрелись, послушали и снова вперед. Чем ближе к немцам, тем чаще остановки. Впереди все недвижимо и тихо!

Через некоторое время мы подошли к подножию высоты. Низина, кусты и кочки кончились. Кругом – открытое пространство, уходящее вверх. Присели на корточки, ждем, когда немец бросит очередную ракету или пустит очередь трассирующих над землей. По длине промежутков между светящимися пулями и по их разбросу можно почти безошибочно определить расстояние до пулемета. Этот метод мы много раз проверяли на практике.

У немцев на высоте достаточно пулеметов и минометов. Недостает только колючей проволоки в четыре кола да минных полей перед траншеей.

Делаю знак сержанту Данилину, он идет впереди, шагах в десяти:

– Подойдем к немцам метров на сто! Разведешь ребят по фронту! Дистанция двадцать метров. Пусть тут же окопаются. Саперные лопаты у всех есть. За три часа нужно успеть зарыться по грудь. Ты с ребятами останешься здесь. С наступлением темноты пошлешь двух связных к реке. Стрелковая рота подойдет туда в первой половине ночи. Солдат-стрелков будет выводить сюда лично комбат. Приведете его сюда, укажете рубеж, дождешься стрелков, сделаешь смену и сразу назад. У меня все! Вопросы есть? Приступай к работе! Мы с Кузьмой возвращаемся к себе.

Разведчики остались. Мы с Кузьмой, не торопясь, потопали назад. По дороге к себе я зашел к начальнику штаба, доложил ему о намеченном рубеже. Он выслушал меня и остался доволен.

Остаток ночи мы с Кузьмой отдыхали. Утром позвонили из штаба, меня снова к себе вызывал майор.

В полку в это время комплектовали штурмовые группы. Ночью их выдвинут на исходный рубеж, а завтра они пойдут штурмовать высоту. На этот раз по высоте сосредоточили около двух десятков стволов артиллерии, провели пристрелку вершины. Это был основной и последний укрепленный рубеж противника. Если завтра штурмовые группы полка возьмут высоту, то дорога на Духовщину будет открыта. На флангах немцы не удержатся. Силы у немцев на исходе.

– Чтобы не было, как в прошлый раз, путаницы, – сказал мне майор, – ты доведешь комбата до исходной позиции! Подождешь, пока он выведет туда штурмовые группы. Снимешь разведчиков и отойдешь к реке. Во время наступления тебе нужно быть в районе переправы. Мало ли что может быть?

Разговор был окончен. Я вышел наверх, где меня дожидался Кузьма.

Сзади ко мне кто-то подошел и тронул за рукав. Я обернулся назад. Передо мной стоял наш замполит полка.

– Готовим людей на завтра к штурму! – сказал он мне и показал на высоту. – Не возьмешь ли ты штурмовые группы в свои руки? Ты мог бы возглавить завтрашнее наступление! Считай, что полком штурмуем высоту, а пример солдатам показать некому.

– Что, нет надежных людей? – спросил я.

– Не то что надежных! А хорошо обстрелянных!

– Что же, выходит, у нас в полку нет ни одного достойного комбата? Или все боятся лично идти на штурм высоты?

– У тебя разведчики. Ты можешь отобрать и возглавить ударную группу, – продолжал он развивать свою мысль, не отвечая на мои вопросы. – Ворвешься в траншею! Все штурмовые группы последуют твоему примеру!

Он видел однажды, как я бежал под обстрел у брода через Царевич. Но тут была разница. Тогда я бежал по крутому склону вниз, а теперь мне предлагали карабкаться под обстрелом к вершине. Мне нужно было не только преодолеть открытое пространство под бешеным огнем, ворваться в траншею, но и отвечать за пехоту.

Замполит, видно, решил, что уговорить меня пойти на высоту не так уж трудно.

– Взять высоту для тебя особого труда не составит! А если ты этого и сам захочешь, то это для тебя плевое дело!

– Плевое? – переспросил я.

– Нет, конечно, не плевое! Прости, я не то сказал!

Приказным порядком послать меня на высоту было нельзя. Приказом штаба армии я мог заниматься только разведкой. Перевести меня в комбаты тоже не разрешали. Согласно приказу штаба армии я мог заниматься только разведкой. А мне предлагают пойти на штурм высоты в качестве штрафника. Штрафников обычно пускали вперед, когда не могла ничего сделать пехота.

Я мысленно оценил ситуацию, прикинул все «за» и «против». Не было ни зацепки, ни шанса пойти на высоту и остаться живым.

Траншея прикрыта мощным огнем немецкой артиллерии и пулеметов. Наши бьют куда попало. От обстрела по площадям толку обычно мало.

– Тебе рискнуть один раз, и дело сделано! – продолжал замполит.

– Я разведчик, а не штрафник!

– Мы тебя не принуждаем! Мы предлагаем добровольно возглавить атаку! – сказал он, повернулся и пошел к блиндажу.

Немецкую траншею штурмовали еще три дня. Из дивизии сыпались приказ за приказом. На высоту были брошены еще две роты. Немецкая траншея у подножия высоты к вечеру была взята.

Немцы отошли на вершину, прикрывшись огнем артиллерии дальнобойных пушек. Еще три дня наши солдаты штурмовали вершину высоты. Я с группой разведчиков в это время находился в немецкой траншее у подножия. После трехдневного рева снарядов над высотой повисло темное облако поднятой вверх земли. Телефонная связь с полком была давно оборвана. Что делалось на вершине, трудно было сказать.

К исходу дня вдруг наступила необычная тишина. На подходе к вершине происходило что-то непонятное. Немцы занимали вершину, а из нашей пехоты никого живых на подступах не было.

Ко мне из штаба полка прислали связных и передали приказ разведать подступы к вершине, установить, где находится наша пехота, и немедленно через связных доложить в штаб полка.

Я взял с собой группу разведчиков в пять человек, и в сумерках вечера мы тронулись к верху. В нескольких десятках метров не доходя вершины мы залегли и прислушались.

Ни выстрела, ни ракеты с той стороны…

Мы поднялись и вышли к окопам на вершине. В окопах сидела небольшая группа наших солдат. Они сидели на корточках и дымили сигаретами. Их было человек шесть или семь. Офицеров среди них не было.

Из офицеров я вступил первым на эту высоту. И в этом не было особого моего отличия. Я ее не брал. Вершину взяли простые солдаты. Я только сумел их быстро найти.

К утру на вершину прислали стрелковую роту, протянули телефонную связь. Рота заняла оборону. Мы ждали приказа из штаба, чтобы снова пойти вперед. До рассвета осталось немного. Видимость несколько улучшилась, когда рассвело. Я поднял бинокль и посмотрел на северо-запад. Очертания Духовщины неясно проглядывали далеко впереди.

Связной солдат довел меня до самого места.

– Вот, товарищ гвардии капитан, наш полковой НП. Здесь каждую ночь дежурят трое. Два телефониста и один разведчик.

– Этот курятник ты называешь полковым НП?

– Да, товарищ гвардии капитан. Так приказано называть.

– Интересно!

Внутри этой будки можно было от силы разместиться троим. Как сюда воткнуть четвертого? Эта задача – как ребус с картинками.

Майору я сказал, что мне нужно две недели, чтобы привести в должный вид своих солдат: три дня на баню, неделю на учебу и пару дней на тренировку. Их нужно натаскать, ввести в режим, без этого их нельзя пускать на ночную работу. А от несения охранной службы – освободить. Майор согласился.

Я покинул штаб и ушел к разведчикам. Дорога от штаба полка до взвода разведки была короткая: метров триста в сторону и в овраг.

По твердой, утоптанной ногами дорожке было приятно идти. Стежка была проложена глубоко в снегу. Свежий снег чуть припорошил следы и скрипел под ногами. Берега у оврага крутые, высокие, метра два, а где и больше. В склонах оврага под замерзшим слоем земли прорыты лазейки. Это и есть расположение взвода разведки. Норы отрыты прямо в земле. От ветра и вьюги они прикрыты кусками материи.

– Где Рязанцев? – спросил я незнакомого разведчика, стоявшего на посту.

– Вот! – и он показал мне на одну такую дыру.

Когда я заполз туда, то увидел Рязанцева. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Как будто он его изучал и видел впервые.

– Здорово, разведчик!

– Привет, капитан!

– Ну что, Федя, я видел, что во взводе у тебя есть новые люди.

– Да, человек десять новеньких есть, взяли из пехоты.

– А как вообще жизнь?

– Да что жизнь? Вот, сунули в охрану. Говорили – временно, а уже месяц сидим.

Утром в назначенный час старшина подал команду на подъем и общее построение. Для новичков это было новостью и вопросом. На фронте, и вот тебе – подъем, зарядка и построение. Никогда этого еще не было. Но в строй бежали все, и старые, и молодые. Опытные сержанты, не раз ходившие за языком, бежали впереди. Молодые сразу поняли, что в разведке что-то произошло. Старшина, сдвинув брови, ревел нынче с утра, как бык. Он велел подравнять мыски и раскатистым басом подал команду «Смирно!». Подошел к лейтенанту Рязанцеву и доложил, козырнув. Рязанцев выступил вперед и подал команду «Вольно!». Он приказал всем стоящим в строю снять шинели, стеганки и гимнастерки, раздеться до пояса. У разведчиков глаза полезли на лоб. Старшина выставил вперед нижнюю челюсть, выкатил глаза и в одно мгновение оказался без нательной рубахи. Волосатая его грудь мерно вздымалась. Среди молодых и худеньких ребят, стоящих в строю, промелькнуло сомнение. Но, видя, что старшина сапогом, словно бык копытом, роет землю и что сержанты и старики без лишних раздумий обнажились до пояса, они тоже стали кидать свои шинели и белье на снег, в ноги. Старшина выпятил грудь и, глубоко дыша, стал пускать ноздрями струи белого пара. Старички знали, что хочет их капитан. Они понимали, что нужно вдруг и сразу встряхнуться.

Старшина заревел на всю округу:

– Разведка, за мной! Никому не отставать!

И, разбрызгивая снег огромными сапожищами, набирая скорость, ринулся вперед.

– Ну вот, видать, дела тронулись, – сказал я, подходя к Рязанцеву.

Рязанцев улыбнулся.

На следующий день, 3 января 1944 года, мы с Рязанцевым отправились на передовую. Пройдя мимо полкового НП, где я провел первую ночь, мы свернули вправо и пошли по узкой тропе к неширокой полосе леса, расположенной у края обрыва. Там проходила передняя линия обороны стрелковой роты.

Не успели мы сделать и десятка шагов, как по тропе с нарастающим гулом ударили немецкие снаряды. Ложиться в снег и ждать, пока прекратится обстрел, было бесполезно. Так можно пролежать целый день. А куда деваться? Свернуть в сторону и бежать по глубокому снегу? Долго не пробежишь…

Потом, когда немцы перенесли огонь куда-то в сторону, я лег грудью на бруствер, поднял бинокль и осмотрел немецкие позиции. Перед бруствером траншеи лежала неширокая полоса снежного поля. На фоне темной опушки леса был виден разбитый сарай и две-три обгоревшие голые трубы – это деревня Бондари.

Мы вернулись к себе, и тут из штаба полка прибежал связной: меня вызывают туда по срочному делу. Начальник штаба, увидев меня, сказал, не здороваясь:

– Командир полка интересуется, когда ты с разведчиками пойдешь на передовую в роты?

– Я сейчас только что оттуда! А что он, собственно, хочет от меня? Зачем я с разведчиками туда должен ходить? Что они должны делать в стрелковой роте?

– Как что?

– Вот именно, что? Сидеть под огнем и солдат сторожить? Мы с Рязанцевым были сегодня в траншее. Бьет, головы не поднимешь. Никак не пойму, что хочет от меня командир полка?

– Он сказал, что офицеры штаба должны бывать в стрелковых ротах.

– И что же я там должен делать? Дежурить там?

– Не дежурить, а бывать ежедневно.

– Из офицеров штаба полка в ротах бываю только я. Если он хочет, чтобы я там сидел, пишите приказ. Только делами разведки я не буду заниматься в это время. Этот пункт в приказе по полку должен быть отражен.

– Ладно! Иди к себе, я с командиром полка сам поговорю.

НП командира полка, где я дежурил первую ночь, располагался на полпути к переднему краю. Из него немцев не было видно. Из него можно было только передать, если не перебита связь, что немцы по кустам обходят нашу пехоту и что наша пехота вот-вот драпанет из передней траншеи. Такие случаи на фронте нередко бывали. Нам же для ведения разведки нужен был хороший обзор. Разведчики не боятся, что немцы зайдут по кустам им в тыл. Одиночная подготовка разведчика была выше любого солдата‐пехотинца, не говоря о немцах. Если немцы по ровному полю зайдут нам в тыл, то им оттуда живыми не выбраться.

Вернувшись к себе, я вызвал своего ординарца Серегу Курдюмова и сказал:

– Пошли!

Выйдя из палатки, мы двинулись вдоль оврага. Не торопясь, поднялись наверх, свернули на тропу и пошли по открытому полю. На нас были надеты белые маскхалаты, от них, как от снега, слепящая белизна. Мы натянули на головы откидные белые капюшоны и, не торопясь, зашагали по узкой тропе.

Мы пересекли открытое поле и ускорили шаг. До солдатской траншеи было еще далеко, а в воздухе уже слышалось шуршание снарядов. Через некоторое время до нас дошли приглушенные раскаты орудийных выстрелов. Мы продолжили трусцой бежать по тропе, а в десятке метров уже вскидывалась земля. Смотришь на брызги снежной пыли и земли и невольно замедляешь шаг в ожидании, что новый снаряд разорвется у тебя в ногах…

Подошли к траншее. Здесь снаряды падали реже. За изгибом траншеи сидело несколько солдат. Они дымили махоркой и поглядывали на нас.

– Здорово, братцы славяне! Как жизнь у вас тут идеть? – поздоровался Сергей, нарочно искажая слово «идет».

– Здорово-здорово! А вы кто такие?

– Мы оттудова! Хенде хох, понимаешь? Ферштейн? – И Сергей показал в сторону немцев.

– Ладно, не смеши! Сразу видать – свои!

Мы присели в траншее, и я спросил солдат:

– Немцы бьют сюда?

– Да нет! Здесь жить можно! Вроде вторую неделю здесь сидим. Пока никого не задело! Как прислали нас сюды четверых, так и сидим.

– Чего вы все тут гнетесь, чего-то боитесь? – спросил я одного.

– Щас вы тут, а потом вас нету. Вам чего, взяли и ушли. А нам нужно сидеть и терпеть обстрелы. Чуть движение заметит – немец открывает стрельбу. Спину разогнуть не дает. Чуть шевельнулся – с десяток снарядов пускает.

– А что? Из винтовок тоже стреляет?

– Стреляет из пулеметов, а из винтовок не бьет. У них здесь саженях в ста землянка в низине.

– А где эта землянка находится?

– Вон на краю тех кустов. Канаву перейдешь, и сразу там видать будет.

Я тут же сказал Сереге:

– Давай в ротную землянку беги! Вызывай по телефону Сенько, пусть со своей группой сюда идет. Скажи, что с наступлением темноты группа за передний край пойдет. Нужно немецкую землянку занять. Пусть подготовит ребят и оружие. Мы подождем их здесь. Давай беги. Передашь по телефону и сразу сюда обратно.

Серега убежал.

Часа через два в траншее появился старший сержант Сенько со своей группой разведчиков. Я показал ему объект для захвата и поставил задачу.

Пустую немецкую землянку заняли без единого выстрела. Это была даже не землянка, а настоящий рубленый блиндаж, перекрытие в четыре наката. Блиндаж с нарами, с соломой, с железной печкой и запасом дров, с деревянным полом, с толстой дощатой дверью на железных петлях, со стрелковыми ячейками кругом и с отхожим местом. Все было сделано по правилам саперной немецкой науки, как надо. Я выставил охрану, а остальным приказал ложиться спать.

Утром немцы в блиндаж не явились. Будем ждать следующего утра. Прошли сутки. Немцы, видно, почувствовали, что в их блиндаже кто-то есть.

Их окопы рядом в кустах. Стрелять из винтовок и пулеметов они боятся. Это для них самих опасно. Солдаты той и другой стороны не очень стремятся затевать перестрелку и получить в ответ пулеметный огонь с другой стороны. Разумный немец понимает, раз Иван сидит и молчит – лучше его не трогай. Так с первого дня между нами и немецкой инфантерией установилось полное понимание. Мы знали, что немцы рядом в кустах. Нам был слышен их приглушенный немецкий говор. Мы могли стрелять по этим звукам. Но я приказал не тревожить немцев. Они ценили наше молчание и постепенно привыкали к нашему соседству. А нам только этого и не хватало. Мы должны были все видеть и слышать, все по возможности замечать. Мы ведь притаились, прикинулись простачками, а сами только и ждем случая, чтобы схватить одного из них.

Шло время. Во взводе были новички из пополнения, с ними нужно было заниматься, а мы должны были от общей учебы в тылу перейти к действиям за передним краем нашей обороны. Что говорить, их нужно было научить почти всему. Кроме того, прежде чем пустить новичков в ночной поиск, их нужно было подготовить, разработать подробный план действий. План должен быть во всех деталях проверен где-нибудь в тылу на снегу. Человек должен знать, как он будет действовать в реальных условиях. Каждую мелкую деталь, каждый момент разведчик должен проиграть по минутам и проверить на подходящей местности.

Но, как говорят, сколько ни топчись на снегу у себя в тылу, от действительности это далеко и больше похоже на кинохронику о войне. Ждать было больше нельзя. Начальство торопило. Нужно было готовить ночной поиск. У меня в голове созрел план операции. Идея поиска была такова. Старшина достает две пары вожжей, группа разведчиков ночью спускается вниз с обрыва. Группа проходит открытое снежное поле, где находятся немецкие отдельные окопы и блиндажи. Сплошной траншеи у немцев здесь нет. Они сидят небольшими группами в отдельных опорных пунктах. Поисковая группа проходит скрытно снежное поле и углубляется в лес. С опушки леса можно вести наблюдение. Потом они так же тихо возвращаются и докладывают обстановку. Но этот маршрут довольно опасный и, к сожалению, от риска не застрахован. Если группу в низине за обрывом обнаружат немцы, то ни один из ребят назад не вернется. Подняться на обрыв под огнем противника невозможно. Успех и провал имеют равные шансы. Группа должна пройти открытое поле, где нет ни кустов, ни оврагов, ни скрытых лощин. В открытом снегу можно залечь и отстреливаться. А долго ли продержишься? Группу в пять-шесть человек через час расстреляют.

Утром я получил приказ в ночь с 6-го на 7-е взять языка.

И я придумал следующее. Разведчики должны скрытно преодолеть снежную низину, добраться до леса, организовать наблюдение. В лесу можно будет поставить обшитую белыми простынями палатку. В палатке можно отдохнуть и из нее выходить в ночной поиск на отлов немецких зевак.

Все протоптанные в лесу тропинки следует заминировать. Немцы могут случайно наткнуться на них. Места, где будут стоять мины, нужно обозначить ветками. При возвращении к палатке люди их должны переступать или обходить.

Но здесь всплывал еще один вопрос. Прежде чем отправить людей за обрыв, нужно было проверить и научить их обращаться с минами. Всякое бывает. Может, кто с ними и обращаться не может.

И тогда я подумал уже о другом. А не лучше ли вниз с обрыва вместо группы из шести человек послать всего двоих? Нет никакого резона рисковать сразу шестью. Если погибнут все шесть, то отправить новую группу будет почти невозможно. В поиск идут добровольцы. А кто после гибели шести снова туда пойдет…

А если вниз пойдут всего двое, то пройти им до леса будет легко. Им и задачу поставить надо, чтобы пройти туда и обратно.

Я, например, не могу приказать человеку – иди и умри через десять минут. Там, где прошел один, пройдут и другие. Тут психология важна. Потом можно собрать и десять человек и спокойно спуститься вниз. Это командир полка может спокойно сунуть сотню солдат под пули. А разведка – это добровольное и тонкое дело. В разведку ходят добровольцы, без всякого принуждения. В плане на ночной поиск должны быть предусмотрены все неожиданности и мелочи. Риск допускается только при личной неряшливости.

И так решил. Вниз пойдут только двое. Кто будут эти двое первые? Мысленно прикинул, перебрал в памяти лица ребят.

Я, конечно, мог принудительно послать на поиск ребят. Была у нас группа старых испытанных разведчиков. Но я их берег для подходящего случая, когда есть верный шанс взять языка и без потерь вернуться обратно, когда нужно применить тонкое умение и собачий нюх, так сказать. Они тоже видели, что сегодня будут большие потери. Очертя голову на рожон никто из них не полезет. Нет никаких гарантий живым вернуться назад. Они понимали, что от меня это формально требовали. Написали приказ по разведке, и к 7:00 другого дня о результатах разведки нужно доложить.

Часто такие приказные выходы заканчивались обнаружением немцами наших групп. Начиналась такая бешеная трескотня. Артиллерия немцев начинала бить из всех батарей по ближним и дальним позициям…

Я однажды двое суток на спине лежал. Бьет под кромку снега, шевельнуться не дает. Не то чтобы на бок повернуться.

Чудесные ребятки служат в полковых разведках. У них богатая фантазия и исключительно тонкое на немцев чутье. Из них никого ни глоткой, ни медалью не прошибешь. К ним нужно иметь душевный подход.

– Сергей! – сказал я. – Найди Сенченкова! Скажи, чтобы пришел! Посоветоваться надо!

– Я, товарищ гвардии капитан, отселева крикну!

– Нет, Сергей! Ты сам туда сходи! Пригласи с уважением, чтобы другие видели! Сходи, не ленись!

Вскоре вернулся Сергей, и вслед за ним в палатку зашел Сенченков. Он внимательно все выслушал и во многом со мной согласился. На следующую ночь нам предстояло вместе с ним проиграть весь вариант на снегу у себя в тылу. Нужна была подходящая местность. Утром после кормежки мы должны были отправиться искать ее.

Ночью две группы ползали к немецким позициям. Мы подбирали себе объект. Немцы по нейтральной полосе стреляли мало. Нужно было не обнаружить себя. Разведчики прослушивали оборону немцев с самого возможно близкого расстояния.

К утру группы вернулись и ничего хорошего не могли сообщить. На следующую ночь я планировал продолжить наблюдение. Зимняя ночь длинная. Пока вернутся ребята, пока придет старшина, накормит всех, сколько времени пройдет. А день пролетает быстро. Ляжешь на солому, не успел глаза закрыть, а тебя уже будят, подыматься пора, скоро темнеть начнет. Нужно снова готовиться к вылазке.

Левее нашего блиндажа за просекой стоял, по-видимому, усиленный взвод немецкой пехоты. Он прикрывал фланг немецкой обороны в районе деревни Лапути. Мы две ночи подряд лазили под самые окопы к немцам за просеку, щупали, искали, прослушивали и смотрели, но ни одного слабого места найти не могли. У немцев все прикрыто кругом, подступы к окопам простреливаются кинжальным огнем из трех пулеметов, не говоря об артиллерии поддержки, которая нет-нет да брызнет огнем. Ни одного слабого места, где бы можно было просочиться в оборону и взять без потерь языка. Нужно бросаться на пулеметы. А из этого известно, что выйдет.

– Я говорил тебе, Федя, что здесь бесполезно искать. Мы понесем здесь большие потери.

– А что будем делать, если подходящего места нет? Под обрыв не пойдешь. Из-под обрыва и на вожжах обратно не вырваться.

На следующий день меня по телефону вызвали в штаб. Нового командира полка нам еще не дали. Дело в том, что наш командир полка дня три тому назад у всех на глазах был убит в ротной траншее.

Так вот, мне сказали, что в полку осталось мало солдат и ночные поиски нужно прекратить. Этот вопрос с дивизией согласован. А я со своей разведкой перехожу в боевой резерв полка.

Ночью мы перешли в овраг и расположились в палатках. У нас началась сравнительно спокойная жизнь. Старшина на следующий день вернулся из тыла, привез пулеметы и несколько цинков патронов.

Нужно было выспаться, чтобы быть готовым к новым заданиям. Но и в этот раз, когда я залег основательно и решил как следует выспаться, наш стрелковый полк решили перевести на другой участок и бросить на прорыв передней линии немецкой обороны. Там, на новом участке, в сторону немецкой обороны проходил большак на Витебск. 48-й полк подвинули на наше место, 45-й находился в резерве дивизии. Большого наступления на Витебск не предполагалось. К нам в гвардейский корпус был назначен новый командир генерал Безуглый. Он решил провести операцию местного значения, подготовить ее и нанести удар немцам на узком участке.

Передовые роты полка и саперные подразделения дивизии получили приказ усиленно заняться земляными работами и возведением на переднем крае оборонительных сооружений. Солдатам о наступлении ничего не говорили. Офицеры тоже не все знали про задуманный удар. Кругом валили лес, пилили бревна на перекрытия, ночами на клячах подвозили к передовой. Подъезд на новом участке был хороший, прямо по большаку.

Раза два над нами кружила немецкая «рама». Она переваливалась с бока на бок и фотографировала: приготовленные котлованы, штабеля бревен для накатов, незавершенные кладкой срубы, готовые блиндажи и наблюдательные пункты. Возведение сооружений шло полным ходом. Немцы недолго ждали наше копание в земле, данные съемки они через несколько дней нанесли на карты и как-то днем начали обстрел наших сооружений.

Я с разведкой сидел на переднем крае, и мы вели за немцами усиленное наблюдение. Наша артиллерия на немецкие обстрелы не отвечала. Наши вели пристрелку переднего края немецких позиций. Немцы никак не могли сообразить, что здесь под видом строительных работ подвозят снаряды, готовят для пушек огневые позиции, устанавливают пушки, правят дороги, строят мосты. Широкие следы пушечных колес тянулись к передовой, их нужно было к утру забросать валежником и хворостом. Немцам казалось, что мы боимся удара с их стороны. Вдоль большака немцы вполне могли пустить свои танки.

Первого выстрела в упор они с нашей стороны никак не ожидали.

Как-то днем нас, офицеров всей дивизии, собрали, с нами хотел поговорить новый командир гвардейского корпуса генерал Безуглый. Нечасто нас собирали вот так. Выступило несколько командиров полков, сказал несколько слов наш командир дивизии Квашнин. Потом выступил Безуглый. У нас было приподнятое настроение. Часа через два мы разошлись.

Две батареи пушек стояло у нас на переднем крае. Все было пристреляно, все было наготове. Сзади в кустах и на опушках леса стояло не менее полсотни стволов. Когда грохнул залп и вверх поднялась земля, когда дрогнули вместе с землей и качнулись немецкие траншеи, когда заходили землянки и поползли в сторону окопы, с немецкой стороны не прозвучало ни выстрела. С чего бы они онемели? Может, почувствовали, что весь фронт загудел и вдруг вздрогнул. Здесь перед нами сидела пехотная рота немцев. Они ждали второго, еще более мощного удара, пушки, ружья и пулеметы их упорно молчали. Но второго удара с нашей стороны не последовало. Через десять минут поднялась пехота и пошла вперед. Первая немецкая траншея была взята без всяких потерь. В траншее сидели оглушенные немцы.

Пока стрелки-солдаты разбегались и шарили по блиндажам, разведчики успели схватить немецкого офицера. Он пришел в свою траншею за десять минут до начала нашего обстрела. Пришел и остался в траншее. Под огнем он не мог уйти назад. Вот ведь судьба! Сидел все время в тылу, километрах в трех от переднего края, и что-то поддело его, встал и пошел в окопы проверять своих солдат. Явился в траншею и в плен попал.

А нас послали на окраину Бондарей – разведать опорные точки противника у леса.

(февраль 1944 года)

После отъезда Рязанцева в госпиталь полковая разведка осталась без командира взвода. Пополнение шло, но никто из них идти в полковую разведку не хотел. Разведка дело добровольное, тут приказным порядком ничего не сделаешь. После февральских боев майор Бридихин хоть и назывался командиром полка, а фактически командовал неполной ротой. На войне так часто бывает: с утра солдаты в полку есть, а к вечеру их не стало. С утра их в роте сотни, а к вечеру их десятка не насчитаешь… Сунь сейчас эту сотню вперед, и тотчас вообще никого не останется. Командиру полка остаться без солдат нельзя, ведь в резерве ты не хозяин.

Эту мысль полкового подхватили тут же комбаты. Приказали командирам рот беречь своих солдат и без предварительной разведки полковыми разведчиками никуда не соваться. За потерю каждого солдата будут строго спрашивать!

Когда меня в штабе полка Денисов спросил, кого я думаю назначить на место Рязанцева, я ответил:

– Не знаю! Я с ребятами говорил. Взвод принимать никто не хочет.

– Но ведь это временно, пока мы подберем на это место офицера.

– Вот именно, что временно! Никто не хочет ругань терпеть.

– Кто у тебя во взводе старший по званию?

– Старший сержант Сенько!

– Пришли его ко мне! Я сам с ним поговорю!

– Я не буду в этом деле участвовать. Вызывайте сами.

– Бридихин велел тебе.

– Бридихин? Он тут сорвался и наорал на меня. Вот пусть сам вызывает и назначает.

Когда Серафима Сенько вызвали в штаб полка и Денисов предложил ему принять взвод разведки, то Сенько наотрез отказался.

– Почему? Какая причина? – спросил его Денисов.

– Ребята в разведке служить устали. Хотят в пехоту рядовыми переходить. Солдаты там спят и ничего не делают, а здесь передохнуть не дадут, то за языком иди, то высоты бери. На кой мне хрен за всех отвечать. После штурма высоты нам положен отдых две недели. А нас гоняют каждый день без сна и еды, на капитана орут.

– Ты за капитана не говори! Это не твое сержантское дело. Ты за себя говори!

– Взвод принимать не буду. Сколько можно без отдыха ходить? На взвод не пойду. Можете отправлять рядовым в пехоту.

Начальник штаба отвернулся, занялся каким-то бумажным делом. Он решил разговор не продолжать. Может, старший сержант помолчит и одумается. Сенько не стал ждать, когда ему скажут: «Иди!» Разговор окончен – значит, он свободен. Он повернулся и вышел из блиндажа. Наверху, метрах в двадцати от прохода, его дожидался наш старшина Тимофеич.

– Ну как, уговорили? Назначение нужно обмыть!

– Нет, старшина! Пусть другого найдут! Пошли!

Серафим парень решительный. Разговор окончен. Надо идти, а то еще скажут, что Сенько передумал. Платить, говорит, будем. А мне деньги на что? В карты я не играю. Родные в оккупации. Посылать деньги некуда. Я воюю с фрицем за Белоруссию, а не за деньги.

Мы с Сергеем подошли к солдатской траншее, спрыгнули вниз, прошли вдоль ее зигзагов, нашли наших ребят и направились к лесу. В окопах и блиндажах, которые накануне взяли наши ребята, теперь сидели стрелки-пехотинцы. Бридихин орал на меня, почему я сразу не стал преследовать противника. А кого, собственно, преследовать? В лесу их и раньше не было. Они леса боятся. И сейчас там нет никого. Кого я, собственно, должен преследовать? Наступать вперед должна пехота.

– Ты должен был на плечах бегущих немцев ворваться в деревню Уруб или на высоту 322,9.

– Это вы, майор, так полагаете. Разведчиков в наступление хотите послать. А у меня их всего шесть человек.

Бридихин немного остыл, велел мне лес прочесать, выйти на северную его окраину. Понятие «лес прочесать» – растяжимое. Для этого нужно иметь сотни солдат. Поставить их цепью и вперед пустить! А сейчас я мог взять с собой трех ребят и по дороге пройти.

Я высказал свое мнение по проческе леса, а сам подумал, что у немцев весь участок здесь оголен. Пока они во всем разберутся, дня два, по крайней мере, пройдет. Бежавшие в панике будут врать и преувеличивать. Пока их соберут и всех опросят, время уйдет. А то, что наши молчат, не лезут напрасно нахрапом, то это часто бывает. Бридихин орал, почему я сразу не стал преследовать немцев.

– У меня нет сил душевных! – ответил я.

– Каких еще душевных?

– Таких! Мы много суток уже не спим и выдохлись окончательно. Мы не покойники. Нам отдых нужен! И душа у нас есть.

– Какой же тебе сейчас отдых? Потом отдохнешь!

– Это когда трупами лежать будем?

– Ты опять за свое? Я приказал тебе сегодня ночью прочесать вдоль дороги лес и на выходе из леса поставить заслон. К утру ты должен доложить мне о выполнении приказа. Пришлешь мне связного. Сам останешься там.

– В таком случае пишите приказ по полку на разведку. Чтобы потом не было никаких разговоров. Я, мол, тебе так сказал, а ты наоборот все сделал. А насчет преследования противника я вас что-то не пойму. Мое дело – разведка, а в наступление должны стрелковые роты идти. Послушать вас, для чего тогда стрелки-солдаты нужны, если за них деревни и высоты брать будут разведчики. Крика и ора я вашего не боюсь и терпеть не буду. Я сам орать умею.

Часа за полтора, не торопясь, мы с ребятами прошли лес и осмотрели опушку. Выставили часового и установили очередь, кто за кем дежурит.

Я решил дать выспаться всем до утра. Нельзя без сна и отдыха непрерывно вести разведку. Стрелковые роты без нашей предварительной разведки сюда не пойдут. Хотя Бридихин мог вместе с нами сюда послать одну стрелковую роту. Но он чего-то медлил. Северная опушка леса, когда мы выходили на нее, была безмолвна и недвижима. Ни одной старой и свежей воронки от наших снарядов, ни одного упавшего сучка, ни одной надломленной ветки, перебитой осколком. Куда же били наши артиллеристы? Пройдя метров двести по опушке леса в сторону и осмотрев все кругом, мы никаких следов на снегу не нашли, вернулись к дороге и стали устраиваться на отдых.

Сколько я спал, трудно сказать. Когда я открыл глаза, небо уже светлело. Меня никто не будил и за рукав никто не тянул. Сергей тихо посапывал, лежа рядом под одеялом. Я вылез из-под одеяла, прикрыл Сергея и перешагнул через край сугроба.

Огляделся вокруг и вышел из-за ельника на дорогу. Кругом было по-прежнему тихо. Часовой, услышав поскрипывание моих шагов, повернулся в мою сторону и пошел мне навстречу. Мы стояли на дороге. Я хотел спросить его, что там видно и слышно у немцев, но в это время почувствовал спиной, что кто-то движется в нашу сторону по дороге из глубины леса. Обернувшись, я увидел, как от поворота дороги отделились темные фигуры солдат. Они были без маскхалатов и двигались в нашу сторону нестройной толпой. Издалека не разберешь – наши они или немцы. Со сна глаза у меня как в тумане.

Я особенно не беспокоился. Они не видят нас. Мы можем в любой момент отойти в глубину леса и встретить их автоматным огнем. Я поднял руку, для всех это команда – внимание! Ребята по два, по одному стали за стволами и бесшумно взвели затворы автоматов. Но вот фигуры вывалили на дорогу из-за поворота, и я увидел – это наши славяне идут.

За мной прислали связного. Командир полка вызывал меня к себе.

– Тебе нужно было на деревню Уруб идти, а ты просидел целую ночь на опушке!

– Я не сидел!

– Чем ты занимался?

– Лежал и спал в снегу! Я не кобыла, спать стоя не умею! Вы каждую ночь спите, а я уже трое суток не сплю. И разница есть. Вы – в блиндаже, а я – на снегу. Короче! Куда я должен сейчас идти?

– Пойдешь со мной на опушку леса. Там оглядимся, решим и посмотрим.

Проспав на снегу, я не выспался, не чувствовал бодрости и ясности в голове. Я был по-прежнему, так сказать, в полусонном состоянии.

При выходе на задачу и поиск голова у разведчика должна быть ясная. Он должен улавливать вокруг все, даже самые незначительные детали. Когда мы пришли с командиром полка на опушку леса, он вышел вперед и встал за крайнюю толстую ель. Достав бинокль, он долго смотрел куда-то вперед. Открыв планшет и проверив свои наблюдения по карте, он подозвал меня и спросил:

– Где твои разведчики? Нужно послать их по дороге вперед, я сам хочу посмотреть, где немцы сидят. Кто старший во взводе?

– Старший сержант Сенько! – ответил я.

– Пусть возьмет с собой человек восемь-десять и подойдет ко мне.

– У нас всего осталось шесть человек.

– Шесть значит шесть!

Я послал Сергея за ребятами. Они сидели в снегу за ельником. Подошел Сенько.

– Пойдешь с группой ребят по дороге, – сказал командир полка. – Выйдешь в направлении вон той отдельной рощи и поднимешься за бугор. А я буду сам наблюдать за вами.

– Светло! – возразил было Сенько.

– Ничего! Нечего время терять! Отправляйтесь!

Ребята кучкой вышли на дорогу, оторвались от опушки леса и пошли в сторону немцев.

«По дороге в светлое время!» – подумал я.

На дорогах при подходе к деревням в светлое время обычно и гибнут разведчики. Они попадают под прицельный огонь в упор. А где сидят немцы, с двадцати шагов их не видно. На опушку леса вышли комбат и командиры рот, им тоже нужно знать, что будет с разведкой при подходе к отдельной роще. Мы стояли за деревьями, а кто-то из них вылез неосторожно вперед. Потому что тут же послышались далекие глухие раскаты орудийных выстрелов, и к опушке леса чередой понеслись снаряды. Командир полка тут же ушел по дороге в глубину леса, за поворот, пехота подалась немного назад, а мы с Сергеем остались наблюдать за ребятами.

Я попробовал было лечь, но из-за сугроба ничего не было видно. Я поднялся на ноги и встал за толстый ствол высокой ели. Снаряды ложились по опушке леса и вдоль дороги. С каждой минутой обстрел усиливался. Группа Сенько дошла до снежного бугра на дороге, поднялась на него и стала неестественно пятиться. Ни звуков винтовочных выстрелов, ни трескотни пулеметов не было слышно. Полета трассирующих тоже не было видно. Я увидел, как трое взмахнули руками и стали валиться на спину. Ну вот, Бридихин добился своего! Глаза у меня были открыты, я ясно видел происшедшее, но вдруг почувствовал, что оторвался от ели и отключился от внешнего мира. Мысли мои вдруг ушли вовнутрь. Что было дальше, я ясно не помню. Я лишь почувствовал, что меня что-то ударило между ног. Как будто до этого я сидел верхом в седле на кобыле и был внезапно выброшен из седла. Острой боли при этом не было. В памяти произошел какой-то провал. То ли меня наяву снарядом ударило, то ли все это я видел во сне…

Очнулся я в блиндаже, открыл глаза и посмотрел в потолок, пытаясь вспомнить, что же, собственно, произошло.

– Это меня мина или снарядом?

Вечером ко мне в землянку пожаловал майор Денисов.

– Ты что расклеился? Командир полка хотел с тобой поговорить. Капитана Чернова убило. Снаряд разорвался в проходе блиндажа, где он стоял. Мне доложили, что ты сильно контужен. Вот я и зашел к тебе.

– У меня нижняя часть спины болит. Хочу встать и не могу.

– Ладно, лежи! В штаб вернусь, велю лошадь за тобой послать. Отправим тебя в санроту.

Через некоторое время к землянке подъехали сани, заложенные сеном и укрытые брезентом. Сергей и повозочный уложили меня на них. В санроте меня осмотрели, выписали эвакокарту и приготовили на отправку в тыл. В эвакокарте поставили какой-то чужой диагноз. В суматохе и беготне что-то перепутали. Утром я стал понемногу оживать и ходить. Мне показали машину и помогли забраться внутрь. Открытая полуторка тронулась, и мы поехали куда-то в направлении Смоленска. По дороге на Смоленск нас здорово потрясло. Боли в пояснице стали стихать. Я мог вполне стоять на ногах и ходить, не сгибаясь. Нас довезли до какой-то деревни и ссадили. Санитарный грузовик на дороге сломался.

– Кто может, самостоятельно добирайтесь на перекладных, – объявил нам сопровождающий санитар. – Остальные, кто не может ходить, останутся ждать в деревне. Из госпиталя придет за вами машина.

Мы сидели на завалинке покосившейся от времени избы. Со мной рядом пристроился старший лейтенант, тоже слегка контуженный.

– Слушай, капитан! – обратился он ко мне. – Направления у нас на руках. Ты сам откуда?

– Я из Москвы.

– И я из Москвы. Может, мотанем в Москву? За сутки туда доберемся. Не все ли равно, где в госпитале лежать? Пока из госпиталя за нами сюда придет машина, мы будем уже в Смоленске. Может, успеем доехать до Москвы. А в Москве зайдем в эвакопункт, оттуда в любой госпиталь направят. Скажем, что машина сломалась в пути. Самое страшное, если по дороге задержат!

– Ты что это, серьезно?

– На полном серьезе! Ты на фронте давно?

– С сентября сорок первого. А ты?

– Я на фронте уже год, и ни разу не был дома. Знаешь, как домой охота?

– У тебя как ноги? Идти сможешь?

– Ноги у меня двигаются, голова болит. Но у меня есть лекарство от головной боли, хлебнешь пару глотков, и сразу все пройдет!

Старший лейтенант скинул с плеча вещмешок, достал фляжку, открутил крышку и подал ее мне.

– Давай, пошел! Я следом за тобой! В таком деле нельзя одному. Нужна братская компания. А вдвоем нам с тобой – море по колено.

Я взял фляжку, запрокинул голову, сделал выдох и, не дыша, хватил несколько глотков. В фляжке был чистый и неразведенный спирт. Старший лейтенант сунул мне в руку обломок сухаря.

– На, закуси, капитан! И давай покурим перед дорогой.

– В Москву так в Москву! – сказал я, похрустывая сухарем. – Черт с ними со всеми!

В Смоленске мы зашли на вокзал, сунули в окошко военному коменданту наши документы, он наложил на них визу – «В Москву», написал нам записку в кассе получить два билета. В вагоне мы опрокинули фляжку до дна, залезли на верхние багажные полки (за места нам платить было нечем) и под стук колес быстро заснули. Ночью, где-то около Вязьмы, нас разбудили. Кто‐то потянул меня легонько за локоть, я открыл глаза и свесил голову с полки.

– Ваши документы, товарищи офицеры!

Старшего лейтенанта тоже разбудили.

– Вы куда следуете, товарищ капитан?

– В госпиталь! Там в документах сказано!

– Это мы видим, но вам придется сойти с нами на следующей станции!

– А почему нельзя в Москву? Не все ли равно, где нам лечиться?

– Мы разберемся. Если начальство разрешит, завтра поедете дальше.

Нас сняли с поезда. Мы спрыгнули на полотно и пошли за лейтенантом куда-то в сторону. Ночью было темно, но мы и не думали от него бегать. Он был вооружен наганом, а мы свои пистолеты сдали в санроте. В тыл с оружием нашему брату было следовать запрещено. Вскоре мы подошли к темному бараку, нас завели в отдельную пустую комнату. В углу стоял стол и по стене, на косых неструганых ножках, лавка.

– Вам придется здесь подождать! Я пойду доложу о вас начальству! – сказал лейтенант, вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.

С ним везде были два солдата. Но они, пока мы шли до барака, куда-то исчезли в ночной темноте. Никаких признаков не было, что за дверью с той стороны стоят часовые. Два небольших окна в пустой комнате были не зарешечены. На стене против двери висел портрет нашего главнокомандующего в маршальских погонах. В комнате от пола пахло сыростью.

– Как ты думаешь, это не КПЗ? – сказал я своему спутнику.

– Какое КПЗ? – спросил старший лейтенант.

– КПЗ – это камера предварительного заключения.

– Откуда ты такие названия знаешь? Ты что, служил раньше в милиции или в конвое?

– Нет, я в этих заведениях раньше не был и не служил. Я в полковой разведке был. У меня были ребята-штрафники. Во всяких разных делах и под следствием побывали, в тюрьмах сидели, в лагерях сроки по уголовным делам отбывали. Рассказывали всякое. Выражение «КПЗ» я из их рассказов запомнил. Вот я и думаю, зачем нас задержали.

– Чего мы такого преступного сделали?

– А ты как думаешь? Ты явный дезертир! В Москву махнуть собрался.

– Ты уж совсем, капитан! Сутки еще не прошли. Скажем, в пути задержались. У нас документы на руках.

– Это ты следователю скажешь!

– Не валяй дурака, капитан. Мы с тобой всего несколько часов в самовольной отлучке. Сутки не прошли – значит, не дезертиры.

– У тебя совесть есть? Ты перед Родиной виноват!

– Какая совесть? Ты про совесть у тыловиков спроси. Подумаешь – преступление! В Москву домой ехать собрались. И сразу враги, предатели Родины?

– Враги не враги, а штрафная обеспечена!

Я немного помолчал, а потом добавил:

– Ладно, не горюй! Я просто хотел проверить тебя, не раздумал ли ты ехать в Москву.

– Конечно нет! Что ты!

Через некоторое время в комнату вошел лейтенант. Это было новое лицо. Ночной лейтенант не появился. Этот чистенький такой, аккуратно подстриженный и гладко причесанный.

– Вот и опер пожаловал к нам, – шепнул я напарнику, вставая с лавки.

Лейтенант внимательно посмотрел на меня, сел на табурет и перевел взгляд на старшего лейтенанта.

– У вас что-нибудь есть, кроме госпитальных предписаний?

– Удостоверение личности с печатью, написанное на листке бумажки от руки, партбилет и продаттестат.

– У меня? Я комсомолец. Вот моя книжица.

– Не книжица, а комсомольский билет! – поправил лейтенант, рассматривая поданные ему документы.

– Проверка людей, сами понимаете, в военное время необходима. По дорогам и поездам всякий народ шатается. Проверим ваши документы, установим личности и в госпиталь направим. А пока придется здесь подождать.

– Нам продукты получить нужно. Сутки на исходе, а мы ничего не ели, – пожаловался старший лейтенант.

– Аттестат у вас есть?

– Конечно есть! Что мы – дезертиры?

Дежурный лейтенант забрал документы и аттестаты и вышел. Вскоре он вернулся, вернул нам все и сказал:

– Поездом вы дальше не поедете. Мы звонили в госпиталь, он рядом здесь, в трех километрах, вас там примут. Поведет вас туда наш солдат. Ваши направления он сдаст в приемную часть. Желаю выздоровления и хорошего лечения.

Молчаливый пожилой солдат посмотрел на нас исподлобья и нахмурил брови. Всю дорогу мы шли за ним, изредка перебрасывались между собой негромкими фразами.

– Вот и пришли! – сказал солдат, показывая на деревню. – Офицеры, а ведете себя, как мальчишки. Незаконно в поезд сели, людям задали лишнюю работу! Никакого порядка нет. Куда захотели, туда и поехали.

– Это ты прав, нас немного в сторону занесло. Побаловаться захотели. Это от бессонных ночей многие недели подряд. Навоюешься вдосыть, выдохнешься, как загнанная кляча, шарахнет как следует, вот и соображаешь, как быть.

– А куда же вы ехали?

– В Москву перед госпитализацией дня на два решили махнуть.

Старший лейтенант дернул меня за рукав, чтобы я не рассказывал о наших планах солдату.

А у меня идея (я же разведчик) – узнать, что скажет солдат о патрулировании поездов и машин.

– Ты вот, солдат, толкуешь про мальчишество. А я с сорок первого на передке. Дали бы отпуск, сел бы я в купейный вагон и без всякого баловства лежал бы на нижней полочке. А что, у вас здесь везде усиленная проверка?

– Да на Москву лучше поездом не суйся. Наши с командировками машинами едут. Ну, вот и дошли! Сейчас сдам ваши документы в приемный покой, и можно обратно идти!

– Давай документы. Мы сами дойдем. Ты сам же сказал, что по железной дороге все равно не прорвешься.

– Ладно! Нате! Идите сами!

– Ну и дела! – сказал я старшему лейтенанту, когда мы немного отошли. – У простого солдата прощения приходится просить. Проще в разведку сходить, чем вот так в своей совести ковыряться и перед первым встречным распинаться.

Но сделано было главное – мы узнали пути на Москву. В приемной нас встретила медсестра. Она посмотрела на нас, взяла со стола перьевую ручку, громко ткнула пером в стоящую перед ней чернильницу и басовито-прокуренным голосом проговорила:

– Фамилии говорите!

Потом она стала писать звания и прочие данные.

– Ходячие?

– Как видите, без костылей!

– Возьмите в предбаннике по кусочку мыла, подберите себе мочалки, вот вам полотенца и чистое белье. Баня напротив. Идите туда и мойтесь. После бани зайдете в столовую, скажете, что на вас двоих оставлен расход.

В госпитале я пробыл недолго. Меня вызывали к врачу раза два. И через неделю я получил документы, что здоров. Жалоб у меня особых не было. И валяться на койке в госпитале, как другие, я не хотел. Получив документы, я вышел на большак и стал ждать попутной машины. Я хотел вернуться в свою дивизию, но попасть при случае в другой полк. Машины в сторону Смоленска долго не было. По большаку проходили иногда отдельные солдаты и офицеры.

– Вы не на Смоленск ждете попутную? – спросил меня проходящий мимо пожилой солдат.

– На Смоленск! А что?

– На Смоленск машины не ходят. Мост разбомбило. Нужно идти далеко в обход. Машины будут ходить, когда наведут переправу.

Видно, судьбе было угодно повернуть меня в другую сторону. Откуда-то со стороны проселочной дороги на большак выползла грузовая машина. Я стоял на дороге долго и сильно простыл, стоял, переступая и постукивая нога об ногу. Шофер заметил меня и тут же притормозил. Открыв дверцу машины, он обратился ко мне:

– Капитан, прыгай ко мне в кузов, за пару часов до Москвы довезу. Здесь теперь транспорта не дождешься.

Он как будто читал мои мысли. Хотя в душе у меня были сомнения. Я хотел вернуться из госпиталя в часть. Я на секунду задумался, правильно ли я делаю. Но тут же махнул рукой и направился к кузову. В два прыжка я нагнал машину, подтянулся на руках, перекинул ногу через задний борт. Теперь было все решено.

В кузове, покрытом брезентом, было тепло. Я пробрался ближе к кабине, лег на что-то мягкое и тут же заснул.

Как провел я время в Москве, с военной точки зрения, значения не имело. Я пробыл в Москве вместе с дорогой туда и обратно ровно семь дней. Поездом обратно я доехал с билетом в плацкартном вагоне до Смоленска.

Из Смоленска я пошел пешком. От вокзала повернул в сторону Павловской горки и зашагал по зимнему большаку куда-то в сторону Духовщины. В предписании из госпиталя было сказано, что я должен явиться в запасной полк 3-го Белорусского фронта. Машин попутных не было. Всю дорогу, двенадцать километров, пришлось идти пешком. Разыскав деревню, где стоял офицерский резерв, я сдал свои документы, и меня направили в избу. Там размещались прибывшие из госпиталей младшие офицеры.

В избе сидели лейтенанты, старшие лейтенанты и один капитан. Всего было человек десять. Пополнение из госпиталей шло совсем не жирное. Офицеры меня встретили хорошо. Разведчиков среди них не было, и они смотрели на меня с любопытством, когда узнали, что я из полковой разведки.

Прошло несколько дней, и вот однажды утром за мной прислали связного. Меня вызвали в штаб запасного полка.

В большой комнате за длинным столом сидели полковник, подполковник и два майора. На вопрос, где я был, я без заминки и секунды промедления ответил:

– В Москве!

– Где ты там жил?

– Дома!

– Сколько суток?

– С дорогой туда и сюда ровно семь!

– Ладно, иди! Будет решение – вызовем.

Когда я услышал слово «решение», сердце на секунду сжалось и остановилось. Я почувствовал, что внутри что-то давит. Но я тут же сделал глубокий вдох, повернулся и вышел. Они смотрели мне в спину и выжидающе молчали. Я вернулся в избу.

– Ну как? – спросили меня ребята.

– Как-как? Трибунал! Что вы, не понимаете? За самоволку в военное время положен расстрел.

– Ну да!

– Вот тебе и ну да!

– А ты как же?

– А что я, собственно, должен делать? Орать «караул»? «Простите! Я больше не буду»?

На следующий день меня снова вызвали в штаб и молча вручили опечатанный сургучом пакет. По углам и в середине красовались застывшие на сургуче печатки.

Я расписался в журнале за получение пакета. Мне сказали, как добраться до штаба 39-й армии.

– А какое решение?

– Сдашь пакет, там твое дело и решат.

Я вышел на улицу, дыхнул морозного воздуха и почему-то подумал: «Хорошо, что сразу не решили. А могли и сразу расстрелять. Показательный суд и перед строем расстрел. Теперь легче, теперь двое суток отсрочки, теперь, пока до штаба армии доберусь, двое суток буду на этом свете, времени хватит перед смертью обо всем подумать».

Но в штабе к начальству меня вообще не вызывали. Написали, что я следую в распоряжение командира 5-го гвардейского корпуса генерала Безуглого. Видно, посчитали, что со мной им некогда заниматься. Дело, мол, плевое. Пусть в корпусе решат. Если так до командира полка дойду, вот где мне устроят головомойку, вот когда Бридихин потешится надо мной от души. Обратный путь пехом до большака был легче и веселее. Ветер и снег хлестали в спину, подгоняя меня, только ноги переставляй. По большаку я прошел километров пять, пока меня не догнала попутная машина. Шофер притормозил, я легко прыгнул на подножку и забрался к нему в кабину.

– Тормозить совсем нельзя! – пояснил он. – Забуксуешь и занесет! Машина перегружена до предела.

– Все понятно! Спасибо, что притормозил!

Я пешком добрался до оврага, где находился командный пункт 5-го гвардейского корпуса. Подземный деревянный бункер штаба был упрятан под крутым скатом оврага. Наружу из-под снега смотрели одно окно и дощатая входная дверь. Чуть дальше по оврагу под навесом стояла кухня и зарытый в землю сруб на несколько лошадей.

Часовой, стоящий у входа в бункер, на ту половину оврага меня не пустил. Я остался стоять напротив. Потом какой-то подполковник мне сказал:

– Вам, капитан, придется несколько дней подождать! Генерал-лейтенант Безуглый сейчас в отъезде. Вернется не раньше конца недели. В штабном блиндаже места для вас свободного нет. Вы и сами понимаете, посторонним лицам у нас на КП нельзя находиться. Помещение для посетителей у нас не предусмотрено. Кругом, видите, снег и голые склоны оврага.

– А вот здесь мне можно? Здесь, кажется, пусто? – показал я на занесенный снегом, перекрытый бревнами стрелковый окоп.

– Это пулеметный окоп на случай десанта и круговой обороны. Здесь, кроме навеса из бревен и снега, нет ничего. Вы сами видите, что эта накрытая бревнами дыра для жилья не годится. В ней даже железной печки нет и вход не завешен. Ячейка продувается с двух сторон. И устроить вас совсем некуда.

– Я устроюсь сам! Разрешите с коновязи охапки две сена или соломы взять.

– Берите сколько хотите! Если устроитесь, то питаться будете у нашего повара на кухне. Сдадите ему аттестат. Но учтите! На холоде вам придется пробыть не меньше недели! Я хотел вас отправить в одну транспортную часть. Она стоит здесь недалеко.

Подполковник поежился, подошел к заброшенному окопу, заглянул осторожно внутрь, отпрянул назад и покачал головой.

– Ну, знаете! Я вас сюда не посылал! Это вы сами выбрали, если разговор такой зайдет! – сказал он задумчиво.

Сказал и удалился обратно в бункер.

Утром на следующий день все, кто выходил из бункера, поглядывали в мою сторону, на снежный промерзлый окоп, прикидывая мысленно, жив ли я там. Они, одетые в полушубки, вылезали из натопленного бункера, потому что в овраге, на воздухе, было довольно холодно. Они направлялись к повару и там, усевшись за стол, получали утренний завтрак. Повар, узнав от штабных, что в промерзлом окопе поселился живой капитан, после завтрака пришел полюбопытствовать. Повар, простой солдат, постоял посмотрел на мою обитель, нагнулся в проходе и посмотрел внутрь. Я лежал на дне, подстелив под себя пару охапок сена.

– Иди! – сказал он. – Дам тебе мешковину! Завесишь проход!

Я поднялся и пошел следом за ним. Амбразуру я закрыл пустыми ящиками, щели заткнул сеном и присыпал их сверху снегом. В проходе повесил распоротый мешок. У меня получилась отдельная однокомнатная квартира с лежанкой на дне окопа на мягкой подстилке и одеялом из нескольких скрепленных проволокой мешков. Это была, по моим фронтовым понятиям, царская постель. О такой постели может только мечтать настоящий окопник. В моей кибитке с промерзшими стенами было исключительно тихо, уютно и тепло. Под боком взбитое пахучее сено, сверху мешковина. Ложись и умирай! Блаженство и рай! Чистый морозный воздух, никакой тебе стрельбы, тебя не требуют к телефону, никакой тебе матерщины командира полка. Такая небесная благодать, что сам Христос мог позавидовать мне.

Прошла ночь, наступил рассвет, штабные пошли на завтрак. Меня никто не вызывал. День прошел, а меня по-прежнему не трогали. Через неделю явился сам хозяин, и к вечеру подполковник, возвращаясь с ужина, окликнул меня.

– Я докладывал про тебя генералу, он сказал – пусть подождет. Завтра утром он вызовет тебя. Будь на месте, я тебя позову.

Подполковник ушел, а я пошел в свою дыру готовиться к вызову. Я долго ворочался и многое передумал. Далеко за полночь я незаметно уснул.

– Капитан! – услышал я голос подполковника. – Быстро к генералу!

Через мгновение я стоял около него. Мы прошли через первую дверь, вошли в темный рубленный из бревен коридор, где по обе стороны сидели при свете коптилок телефонисты.

– Разденься и подожди. Я скажу, когда генерал позовет.

Я откашлялся, сплюнул в угол, чтобы чистым громким голосом доложить как положено. Затянул поясной ремень на три дырки потуже, расправил складки гимнастерки на животе. Я приподнялся на носках, оторвал пятки от пола, попробовал ноги, они были как пружины, теперь я стоял спокойно и ждал сигнала подполковника. Я стоял перед дверью, за которой дальше, в глубине бункера под землей, располагалось укрытие генерала. Дверь приоткрылась, я увидел движение руки.

– Давай, быстро!

Я пригнулся, шагнул через порог, прошел рубленную колоду из тесаных бревен, снова пригнулся и вошел в комнату. В большой светлой комнате было несколько человек. Среди них – старшие офицеры и полковники. Стоял генерал или сидел за столом, трудно было сказать. В лицо я его раньше не знал и во время приезда не видел. Посередине комнаты стоял заваленный бумагами и картами большой стол. Я предполагал, что генерал должен быть где-то здесь, около стола, склонившись над картой. Строевым шагом я двинулся вперед, ударяя со всей силой подошвами сапог по деревянному полу. На резкий звук моего шага все разогнулись, повернули головы в мою сторону и некоторые даже выпятили грудь. В них, в некоторых старых вояках, чувствовалась строевая выправка. Пока я шел и чеканил шаги, соображая, где мне нужно встать и лихо ударить каблуками, подполковник мне кивком головы показал, и я увидел в стороне у стены сидевшего генерала.

– Товарищ гвардии генерал-лейтенант, – рявкнул я, как нас в училище учили.

Я воткнул глаза в генерала и, не моргая, смотрел на него.

– Тоже мне разведчик! – сказал он и добавил несколько крепких слов.

На нас, на фронтовиков, они действовали, как небесная благодать.

– Где был, когда из госпиталя сбежал?

– В Москве! – не делая паузы, выпалил я.

– Подполковник, сколько он там был?

– Семь суток ровно с дорогой туда и обратно!

– Запиши ему семь суток ареста! Но это не все! Это формальная сторона наказания!

Генерал посмотрел на меня и улыбнулся.

– На участке вашей дивизии целый месяц не могут взять языка. А пленный мне сейчас очень нужен! Даю тебе неделю срока. Возьмешь пленного, и наказание сниму.

– Пленный будет, товарищ гвардии генерал-лейтенант!

– Хорошо, капитан, посмотрим! Подполковник, запиши ему в приказ семь суток! Сегодня пятница. В следующую пятницу напомни мне.

– Разрешите идти?

– Иди!

Я повернулся на каблуках, вытянул вперед правую ногу и громыхнул по дощатому полу так, что стол от моих шагов вздрогнул и подпрыгнул на месте.

Утром 7 апреля подполковник сказал, что позвонит в штаб, а потом добавил:

– Надеюсь, что ты без заезда в Москву в дивизию попадешь!

И улыбнулся понимающе.

Я получил продаттестат и, не теряя времени, отправился в штаб дивизии. В штабе дивизии мне не задавали лишних вопросов, где я был и сколько суток прогулял в Москве. Сказали только, что на мое место в 52-й полк две недели назад назначен старший лейтенант. Он недавно в дивизии, дела, как ты, досконально не знает, но говорят, что старается, и нет смысла его оттуда снимать.

Меня направили в 48-й полк и сказали: тебе не нужно к должности привыкать, для тебя эта работа знакома. Я был, конечно, огорчен, что теряю своего ординарца, старшину и нескольких ребят. В 48-м же полку мне придется всех заново изучать. И это непросто. Пришел, сказал: «Здорово, братцы» – и по глазам все сразу узнал, кто есть кто и кто из них на что способен. Пока в деле не проверишь, сколько времени зря утечет. Как говорят, чужая душа – потемки!

«Как-нибудь обойдется, – думал я тогда по дороге в новый полк. – Приду, посмотрю, разберусь, и все встанет на место. Солдаты из взвода разведки слышали про меня. Наши старшины частенько встречались. Мы знали в общих чертах кое-что друг о друге».

А к вечеру я уже был во взводе разведки. Начальник штаба сказал прямо и без всякого тумана:

– Ты, капитан, в курсе дела. Отправляйся во взвод и помоги лейтенанту Ложкину. Ему туда прислали группу ребят из роты дивизионной разведки. У Ложкина с этой группой конфликты и нелады. Они не хотят подчиняться ему, вторую неделю сидят на нашем участке и бездействуют. А приказ на захват контрольного пленного был уже давно! Они ссылаются на всякие причины, а Ложкин докладывает, что они не хотят на задачу идти. Чернова, что был в штабе дивизии, убило. Сейчас там назначили какого-то хохла. Он раздал разведроту по полкам. А наш командир полка требует с Ложкина решительных действий. Я прошу, пойди туда и разберись.

С командиром взвода, лейтенантом Ложкиным, я раньше несколько раз встречался, но не знал его как человека, как командира и разведчика. Теперь при свете коптилки, сидя во взводной землянке, я мог разглядеть его вблизи. У него было худое и нервное лицо, усталые ввалившиеся глаза от непосильной работы и бессонницы. Он был молодой и издерганный войной человек. Рязанцев – тот был коренаст, плечист и почти всегда невозмутимо спокоен. А этот был высок ростом и худощав. Он как-то натянуто улыбнулся, увидев меня. Мы поздоровались. Он глубоко вздохнул, посмотрел и с раздражением устало сказал:

– Прошу тебя, гвардии капитан, займись этими прохвостами!

– Торопиться не будем. Начнем все по порядку. Пошли солдата и вызови старшину. Это первое. Второе – мне нужен ординарец.

– Вон Егора Фомичева возьми. Он был ординарцем у бывшего капитана.

К ночи приехал с кормежкой старшина, и с ним в землянку явился Егор.

Я обещал Ложкину к ночи разобраться с дивизионной разведкой. Вызвал молодого лейтенанта – командира взвода:

– Я с тобой разговоры на моральные темы разводить не буду. Если не наведешь порядок среди своих солдат, лично расстреляю. Выведу вон туда, в канаву, и получишь пулю в лоб. Я не хочу до этого доводить, я хочу одним разом прекратить пустые разговоры. Иди и передай своим солдатам, что в полк прибыл разведчик, гвардии капитан, и что у меня личный приказ командира 5-го гвардейского корпуса генерала Ивана Ивановича Безуглого в течение недели взять языка. А вот бездельникам я даю на подготовку к боевому выходу всего два дня. 10 февраля я вместе с тобой выйду к переднему краю противника, и ты мне покажешь разведанный тобой объект.

А в ночь с 13 на 14 апреля развернулись новые события. Две группы разведки пошли за языком.

В 4:30 утра две атакующие группы и две группы прикрытия заняли исходное положение. В проволочном заграждении противника были проделаны предварительно проходы, которые в ночь на 13 апреля я лично проверял. В 5:20 по сигналу красной ракеты атакующие группы по команде командира взвода лейтенанта Ложкина поднялись и броском пошли вперед. Исходное положение атакующих групп оказалось на низком месте и накануне заполнилось водой. Разведчики атакующих групп сильно намокли, вследствие чего была замедлена скорость движения вперед. Обнаружить воду предварительно не удалось, она скопилась под снегом в низине перед самым окопом. С началом движения противник обнаружил группы захвата и обрушился на них пулеметным огнем. Противник до рассвета вел огонь из трех пулеметов и артиллерии. Из-за этого атакующие группы сразу стали нести большие потери. Оставшиеся в живых в количестве четырех человек из обеих групп образовали охрану лежащих в воде и у проволоки. Наступивший рассвет не позволил эвакуировать с поля боя убитых и раненых. Некоторые из раненых пытались выползти, но были обнаружены и убиты на месте. С наступлением темноты в ночь с 14 на 15 апреля раненые были эвакуированы и отправлены в санроту.

И последнее, на чем нужно остановиться, о чем следует подробно рассказать. Но об этом, откровенно, не хочется вспоминать. Это был последний, кошмарный и неудачный выход за передовую. Он нам стоил огромного напряжения сил и немалой крови. Мы потеряли последнюю группу ребят из взвода пешей разведки.

Я обещал генералу, что возьму языка, и мне нужно было самому идти с этой группой. После неудачного выхода Ложкина во взводе осталось очень мало солдат. Пять человек и сержант, которые готовили последний объект, и трое солдат, оставшихся в живых. Вот, собственно, и весь боевой состав, если не считать старшины, меня и моего ординарца Егора.

Эта последняя группа готовила и изучала отдельный окоп. Он находился справа от железнодорожной насыпи в районе станции Заболотинка. Мы много раз выходили под проволоку и ночи напролет лежали у немецких окопов. По нашим наблюдениям, в окопе находились двое немцев. Один был с пулеметом, а другой освещал передний край ракетами. Все как будто обычно, никаких отклонений от нормы.

Каждый раз, когда мы отправляемся брать языка, мы мысленно спрашиваем себя и пытаемся представить, что делают немцы. Нам нужно незаметно подойти к ним поближе. В этом заключается любая операция по взятию языка. Главное – незаметно заскочить в окоп, а остальное не представляет особой трудности. Когда разведчик добрался до окопа и прыгнул на плечи обезумевшего от страха немца, его только ткнул стволом автомата в бок, и он тут же поднимет лапы кверху. А чтобы не заорал с перепуга, напарник хватает его моментально за горло. Немец пикнуть не успеет, а его уже волокут бегом по земле.

Нам сейчас приходилось лезть напролом. На любом участке обороны противника можно подготовить проходы, но на это надо иметь достаточно времени. И еще одно обстоятельство заставляло нас идти на этот окоп. На участке полка неудачная работа разведгрупп встревожила немцев. Остался нетронутым только этот окоп. Командиры полков требовали, чтобы мы не совались на чужие участки. Они усматривали в этом нарушение границ.

Сидя в землянке и рассматривая карту, мы изучали расположение немецких траншей.

Захват языка во многом зависит от случая и момента. Тут, как игра в очко, кому повезет. Немецкий окопчик мы берегли про запас и не трогали. Боялись их насторожить и спугнуть раньше времени. Руководить захват‐группой будет сержант. С ним на немцев пойдут две пары: он с солдатом и я с Егором. Сержант и солдат навалятся на пулеметчика, а мы с Егором будем брать ракетчика. Мне нужно идти самому. Я слово дал. Мы могли подготовить проходы, уйти к немцам в тыл и там взять языка. Но меня одернули в штабе дивизии, нечего, мол, соваться с группой в пять человек. В плен могут взять. У меня не было времени. Я был связан словом. Обращаться к Безуглому и просить отсрочки я не хотел.

В штабе дивизии меня торопили. Командир корпуса требует языка.

По намеченному плану мы должны были подойти к окопу с двух сторон. Группа прикрытия возьмет на себя огонь пулемета. А мы в две пары должны пойти на окоп. Если одна из пар попадет под огонь, другая, используя момент, ворвется в окоп. Нас у проволоки должны были прикрывать трое солдат. Они вчера вернулись из-под огня после очередного провала. Им был положен законный отдых, но нас около проволоки некому было прикрыть.

Мы пошли во весь рост. Мимо, сверкая холодными огоньками над землей, пролетали трассирующие пули. На мгновение все замерли. Мы шли медленно, не делая резких движений. На нас – новые маскхалаты, они все в извилинах и в темных пятнах. Мы двигались парами: сержант и солдат – впереди, за ними – мы с Егором. Остальные следовали сзади, придерживаясь заданного темпа шага.

При приближении к противнику лишних и резких движений делать нельзя. Передний явно замедлил шаг. Это для всех означало, что до немцев идти недалеко, всем быть внимательными. Теперь внимание всех ребят было сосредоточено на немецких позициях.

До окопа оставалось метров тридцать, не больше. Впереди – небольшой ручей. Вижу, сержант переступает его легко. Перешагивает канаву и медленно уходит в темноту. Я остановился перед ручьем, ординарец Егор остановился рядом.

И не успел я оглянуться назад, а лишь только повел головой, как почувствовал какое-то новое состояние и легкость… Как будто у меня выросли крылья за спиной… Внутри глубоко в глазах вспыхнуло и засияло огненное, как солнце, яркое пламя! Мне стало необыкновенно легко, совершенно не больно, я как будто парил свободно в воздухе. Взрыва, удара и боли я не почувствовал. Я понял, что взорвался на мощной мине, но мысли мои перекинулись к далекому прошлому. Быстрые, ясные, давно знакомые картинки детства замелькали у меня в голове ясно и четко. Грома взрыва я не слышал…

Черная непроницаемая тьма навалилась на мое сознание откуда-то сверху.

Противотанковая мина с боковым взрывателем и натянутой проволокой – редкий сюрприз. За всю войну это для меня была вторая мина. Если не считать третьей, на которой взорвался Малечкин.

Мой новый ординарец ходил по земле и цеплял ногами. Он был неловок, но он был здоровяк. Он был мужиком, не любил и не понимал пустые слова, солдатский юмор, подначки и разные шуточки. Он был молчалив, говорил немногословно и всегда по делу. Я запомнил его лицо, хотя мы были в разведке с ним вместе всего неделю. Так вот он, чиркнув по воде сапогом, задел натянутую проволоку и потащил ее за собой. Мина взорвалась, оторвала Егору обе ноги выше колен, выбросила тело и ударила в меня. Я получил несколько десятков мелких осколков и был далеко отброшен от места взрыва. Сержанту, что шел далеко, вырвало ребро. А те из ребят, которые шли сзади, получили ранения в ноги и руки.

Ранены были не все. Трое, которые ходили с Ложкиным, остались живы. Все, кто мог идти и ползти после взрыва, покинули низину и отправились в тыл. Лежать на земле у ручья без сознания остались трое. Нас разбросало волной в разные стороны, и мы не могли, лежа в крови, видеть друг друга, если бы даже и пришли в сознание.

Я очнулся как-то сразу и вдруг. Сколько времени я пролежал без сознания, трудно сказать. Темное небо стояло неподвижно перед глазами. Вдоль всей линии горизонта видны были прочерки трассирующих. Где находятся немцы? Где наши? Кто в какой стороне? Я потерял ориентировку и счет времени. Пощупал рукой под рубашкой – пистолет на месте. Когда я шел в разведку, пистолет клал за пазуху. От всех случайностей, буду ли я ползти или лежать в грязи, пистолет на животе тепленький, он закрыт от воды и грязи. Пистолет не только закрывает часть живота от пуль, он под рубахой и всегда готов к бою. Солдаты тоже, выходя из окопов вперед, затыкали лопату себе под ремень, прикрывая живот. Небольшое ранение в живот – и тут же гангрена. Ранение в живот – самая мучительная и тяжелая солдатская смерть.

Я лежал на спине и хотел повернуться на бок. Пытался согнуть правую ногу, чтобы перевесить тело, – в коленном суставе страшная острая боль. В голове затуманилось. Я снова распластался спиной на земле. Через некоторое время слышу – кто-то идет по застывшей земле. Шаги, даже осторожные, лежа воспринимаются с приличного расстояния. Их слышно так же отчетливо, как стук колес идущего по рельсам поезда. Повернул голову направо, увидел на фоне темного пространства две неясные фигуры.

«Вот положение, – подумал я. – Я вижу их, слышу, но позвать не могу. Они стоят ко мне боком и смотрят куда-то в сторону». Я вынул из-за пазухи пистолет, тихо снял предохранительную собачку и взял одного из них на прицел. Если это немцы, я в одного из них в упор стрельну, а другой тут же сбежит. Они не знают, возможно, здесь лежит целая группа в засаде. Я держал пистолет на вытянутой руке. Обе фигуры медленно повернулись и ушли в сторону. Возможно, это были немцы. Подошли, пошептались, а я из последних сил хотел их позвать.

Прошло несколько минут, и я снова потерял сознание. Как очнулся, как открыл глаза, трудно сказать, да и это не самое важное. Слышу опять какие-то шаги по земле, шаги осторожные. Повернул голову вправо, увидел две серые фигуры. Они, пригнувшись, двигались на меня.

– Вась, а Вась! – услышал я тихий голос. – Наши должны где-то здесь лежать!

Я готов был нажать на спусковую скобу, собрал для этого последние силы. И когда я услышал отчетливо «Вась», силой заставил себя выйти из оцепенения.

Я почувствовал, что теряю силы, опустил руку и распластался на земле. Теперь я не мог терпеть больше боли и застонал. Услышав мой стон, они метнулись ко мне и тут же присели. Двое наших ребят наклонились ко мне.

– Это капитан! – сказал один из них, распахнув на мне рубашку маскхалата.

– Точно он! Вон в руке пистолет!

– Давай, сними палатку, протаскивай под него.

Оба одновременно опустились на колени. Говорили они шепотом. Я слышал их отлично, хотя в ушах и голове у меня звенело. Я терпел и молчал, когда они заводили под меня палатку, когда поднимали напряженно с земли. Я мог не выдержать боли и простонать, но я терпел все муки, пока они не донесли меня до нашей передовой.

Через некоторое время меня донесли до землянки, где располагались разведчики. Положили на узкие нары. Нары были обрублены из земли, покрытые хвоей. На нарах могли уместиться два человека, один в ногах у другого.

Видя, что я весь в крови, с меня срезали сапоги, распороли пропитанные кровью брюки и стащили гимнастерку. Нательное белье пришлось разрезать ножом и отнимать лоскутами от липкого тела. Повсюду виднелись кровавые раны и свежие потеки крови. Гимнастерка в области живота была иссечена мелкими осколками. Когда ее оттопырили и стянули через голову, на брюшине я увидел кровавую с черной каемкой дыру. В середине дыры сочилась свежая кровь, а по краям, как траурная рамка, прилипла земля. «Ну все! – мелькнуло в голове. – Заражение крови обеспечено!»

Проникающее ранение в живот. На грудь, лицо, руки и ноги я даже не посмотрел перед тем, как их замотали бинтами. Проникающее ранение в живот осколка с землей – самая мучительная смерть, какую возможно было придумать для солдата. Я и не стал рассматривать другие раны. Даже на ранения между ног особого внимания не обратил. Посмотрел на окровавленный обрубок и подумал, теперь все равно хозяйство это не пригодится. Беспокоила только рана в живот.

На меня стали наматывать индивидуальные пакеты. Я был замотан бинтами с ног до головы. Осколочное ранение лица, шеи, груди, рук и обеих ног. В землянку внесли сержанта и моего ординарца Егора. Ординарца положили на нарах у меня в ногах. Егор некоторое время лежал тихо, потом начал бредить, потом пришел в сознание и открыл глаза.

– Где капитан? – спросил он, не допив кружку с водой до конца.

– Здесь! Здесь! Лежи спокойно! – сказал старшина.

– Ты вот что, старшина! Налей-ка нам с капитаном для дезинфекции грамм по двести.

– Тебе сейчас водку пить нельзя!

– Давай, не жидись! Нечего жаться! Знаю, вам только бы выжрать нашу порцию! Накройте-ка мне, ребята, ноги шинелью, а то пальцы мерзнут на ногах.

Разведчики молча набросили ему шинель на грудь. У ординарца не было обеих ног выше колен. Старшина в стороне хлопотал с флягами и железными кружками. Егор потерял много крови, он часто дышал и иногда недолго стонал. Ему на ноги у бедер наложили шины и замотали бинтами культи.

– Ты чего, старшина? – сказал он грозно и повернул голову в его сторону. – Ты иди сюда, при мне наливай! А то еще возьмешь да для выгоды своей водой разбавишь. На раненых сэкономить хочешь? Я давно это за тобой замечал.

Старшина подошел к Егору, опрокинул горлышко в железную фляжку и налил почти до краев.

– Подай сначала капитану, а потом при мне и мне нальешь.

Старшина кивнул головой, подзывая к себе кого-то из разведчиков, тот подошел, взял кружку с водкой и подошел ко мне. Старшина налил вторую кружку на глазах у ординарца.

– По звуку слышу, до краев налил! Помогите, братцы! Поднимите меня! А то мимо рта опрокину.

Двое разведчиков подтащили Егора под руки и приподняли кверху, поддерживая за лопатки и голову. Старшина подставил ему к зубам налитую кружку и хотел аккуратно наклонить вперед.

– Я не буду один пить, – отстранив рукой спиртное, крикнул Егор. – Почему капитану не дали? Капитан, ты жив?

– Я живой, Егор. Но водку пить не буду. У меня ранение в живот. Заражение сразу разойдется по всему телу.

– Ну, ладно! – сказал Егор. – Я выпью за тебя и за себя, гвардии капитан! Старшина! Тащи сюда вторую кружку! Давай эту мне в руку!

Старшина подал ему кружку, он опрокинул ее и выпил залпом. Отдышался, разжал губы и промычал:

– Давай! Быстро вторую! Никогда раньше не пил сразу четыреста грамм! Ох! Как пошла! Так и зажгла все внутри и завертела! Положите меня, братцы! Я немного полежу!

– Закусить не надо? – спросил старшина.

Егор в ответ даже звука не издал. Его положили на нары, под голову положили ватную кацавейку, и он заговорил сам с собой:

– Женушка меня ждет. Там без меня дочка растет, у нее уши тоже торчат, как у меня. Вся в папашу. А я хотел, чтобы ушки у нее были прижаты, как у жены. Хотел, чтобы дочка была красивой. Ну и пусть топорщатся. Внуки будут похожи на меня.

Егор закрыл глаза, откинул руку в сторону к земляной стене и постепенно затих.

– Посмотри, старшина, что-то он быстро затих.

Старшина наклонился над ним, Егор больше не дышал. Он потерял много крови и выпил водки. Смерть его была тихая, легкая и не мучительная. «Помирать мы станем и не охнем…» – вспомнил я строку из одной песенки. Я пролежал на нарах в землянке еще несколько часов, пока из полковых тылов не вернулась наша повозка. Меня положили на телегу и повезли в санроту. Осмотрев наложенные на раны повязки, капитан медслужбы Соболев выписал эвакокарту и отправил меня в медсанбат.

Через некоторое время я лежал в хирургической палатке на деревянном узком столе, застланном белой клеенкой. Две медсестры стали сматывать с меня бинты. Когда я предстал перед ними в голом виде, они доложили хирургу. Пришла женщина, капитан медслужбы, лет тридцати пяти. Она осмотрела все мои раны, потрогала пальцами и велела колоть местную анестезию. Тело мое от удара мины опухло, стал заплывать левый раненый глаз. Они начали с ног. Каждый укол толстой иглой и большой объем вливаемой жидкости раздирали мне опухшие мышцы вокруг ран. Вокруг каждой раны они делали два-три укола. Я поднялся на локтях, медсестры с двух сторон бросились ко мне и повисли у меня на руках.

Я выругался матом. Они мне ответили:

– Успокойся, миленький, лежи смирно.

– Режьте так, без ваших уколов! И не подходите ко мне больше с этим шприцом! Мне все мясо раздирает от вашей анестезии! Держите меня за руки, за голову, на ноги навалитесь, на каждую по одной! Я буду терпеть и скрипеть зубами!

– Ну терпи, капитан! Терпи, милый разведчик!

Я сжал зубы и через нос застонал.

– Режьте быстрее! Чего встали! – в перерывах между стонами кричал я.

На руках и ногах у меня висели по одной сестре. Ран и осколков только на ногах было с десяток, не меньше.

Я терпел, ругался, матерился и кричал. Подгонял хирурга и умолял работать побыстрее.

– Терпи! Терпи, капитан! Осталось немного!

– Какой там немного?

– Терпи, или будем делать уколы. Нужно разрезать рану, удалить осколки, сделать чистку. Из раны нужно все удалить, прощупать, не осталось ли чего, – приговаривала хирург.

Она рассказывала мне, как ребенку перед сном рассказывают сказку. Острие ножа жгло острой короткой болью. Потом начиналась чистка. Мне казалось, что у меня отрезают ногу.

– Стоп! – кричал я. – Дайте-ка я посмотрю!

Хирург послушно делала остановку. Я поднимал голову и смотрел вдоль ног. Ноги у меня были целы. Где-то ниже колена только что ковыряли и резали. Я посмотрел на пальцы ног, пошевелил ими. Потом сам опустил на стол голову и сказал:

– Можно резать дальше!

Сказать, сколько я перенес мучений и сколько выстрадал, сколько душевных сил мне стоила обработка ран? Каждый раз, когда разгибалась хирург и операционная сестра мне накладывала повязку, я думал, что операция закончена. Но капитан медслужбы снова ощупывала меня, брала острый скальпель и наклонялась к ногам.

Ковыряние в ранах, казалось, будет продолжаться вечно.

– Ты ругайся, ругайся! – приговаривала хирург. – Еще два разреза, и закончим операцию.

Когда закончилась операция, я попросил попить. Меня вынесли из операционной, положили куда-то, и я тут же заснул. Отек от удара мины стал распространяться везде. Лицо все разбухло, левый глаз заплыл. Разведчики, кто ходил на костылях, прошли мимо и меня не узнали. Только на лице у меня было наложено несколько повязок. Глаз, подбородок, бровь и шея под скулой.

Все эти моменты, о которых я здесь пишу, имеют официальное медицинское подтверждение. Достаточно запросить центральный медицинский музей. Вспоминаю, как в эвакокарте было записано: «Множественное осколочное ранение лица, груди, живота, рук, правого бедра, правой и левой голени и коленного сустава…» В карте было указано еще одно место. В общем, как потом выяснилось, произошло обрезание.

В полусонном состоянии меня погрузили в машину и повезли в Лиозно. По дороге я открыл глаза и увидел, что мы лежим в открытом кузове полуторки. Где-то впереди бомбили дорогу.

– Чего встали? – спросил я у сидевшего у борта солдата с перевязанной рукой.

– Впереди мост. Машины под бомбежку попали. Шофер вылез из кабины и с подножки смотрит кругом, – ответил солдат.

Потом хлопнула дверца, машина съехала на обочину и стала за кустом. Я повертел головой. В кузове лежало и сидело несколько раненых. Наших ребят среди них не было. Солдаты, сидевшие по бортам, были ходячие. Один из них поднялся на ноги, перевалился через борт и спустился на землю. Впереди, совсем близко, прогремели раскаты взрывов. Четверо солдат, сидевших у борта, поспешили покинуть машину. Шофер и фельдшер хлопнули дверцей и побежали в кусты. Мы трое остались лежать в кузове. Послышался гул самолета. Где-то слева и спереди ударили бомбы. Поднятая взрывами земля кусками стала шлепаться в кузов. Мы лежали, смотрели прямо в небо и, естественно, не видели, где находился и куда заходил на бомбежку немецкий самолет. А когда ничего не видать, а взрывы приближаются к тебе, но ты не можешь шевельнуться, становится особенно не по себе. То, что тебя бросили и убежали – это по делу, спасайся, кто может. На это обижаться не приходится.

Обидно, что тебя обмотали бинтами, есть надежда остаться в живых, а ты лежишь и ничего не видишь, что делается вокруг. Лежишь и ждешь следующего удара, когда самолет заревет на вираже. Часа два пролежали мы в кузове, ожидая, что вот-вот в кузов попадут бомбы. Стало темнеть. Гул самолетов утих. Взрывов было не слышно. Шофер, видно, вернулся. Я услышал звук хлопнувшей кабины и разговор двух людей. Вернулись и солдаты.

– Нужно определить, откуда ветер дует, – сказал фельдшер.

– А тебе это на что?

– Будем здесь ночевать.

Мне и в голову не пришло, зачем вдруг шоферу нужно знать направление ветра.

– Дело к ночи. Уже темнеет. Может, придется здесь заночевать. Мост впереди разбит. Сейчас выедем на дорогу. Глушить машину не буду. Пойду вперед объезд искать. Нужно, чтобы лобовым стеклом машина встала к ветру. А то выхлопными газами потравим раненых в кузове, что лежат.

Солдат, сидевший у борта, перекинул ногу через борт и легко соскочил с машины. У него была перевязана рука в локте. Но солдат не пошел вместе с шофером осматривать мост и искать объезд. Среди ходячих раненых оказался укрытый плащ‐палаткой заболевший чем-то майор. Я вначале думал, что он солдат. Погоны были закрыты плащ-накидкой. Он перелез через борт, подошел к кабине машины, открыл дверцу со стороны фельдшера и сказал:

– Ты вот что, фельдшер. Шел бы ты наверх к раненым, а я здесь посижу! Неудобно все-таки, старший по званию у борта торчит. Ты посиди наверху, а я пережду ночь в кабине!

Фельдшер вздохнул, сполз вниз с мягкого сиденья, похлопал руками себя по бокам и подался к раненым в кузов. Сидя не очень удобно спать, но зато в кабине было тепло. Работающий мотор на малых оборотах все время подогревал воздух внутри кабины. У нас в открытом кузове гулял ночной холодный ветер. Я лежал в бинтах, укрытый своей короткой шинелькой. Днем в апреле заметно припекает. Зато ночью остывает земля, и все кругом покрывается налетом белого инея.

Холодный и резкий ветер постепенно добирается до костей. Сырые бинты, пропитанные кровью, быстро холодеют. Раны, правда, перестают ныть и болеть, а под носом набирается мокрота. Вертишь, вертишь головой, умудряешься как-то вытряхнуть из-под носа. В машине быстро все заснули. Те, что забрались в кабину, им было душно и тепло, а те, что лежали наверху, в открытом кузове, дышали свежим и чистым воздухом. Ветер вначале дул в лобовое стекло, и отработавшие газы уходили по ветру под кузов. Мы, оставшиеся наверху, не чувствовали ни запаха бензина, ни гари. Но к середине ночи ветер вдруг затих, переменил направление и стал дуть в обратную сторону. Лежащим в кузове по-прежнему было свежо и холодно, а закрытая кабина оказалась в потоке выхлопных газов. Фельдшер, перед тем как забраться в кузов машины, нарубил свежего лапника рядом в лесу и укрыл им лежащих в машине раненых, лег у борта у нас в ногах и заснул. Мы лежали рядком, свежий ветер обдувал наши лица. Под лапник он не задувал, и нам вскоре стало тепло.

Ночь в апреле длится, считай, с днем пополам. Весеннее равноденствие делит сутки на равные части. На рассвете на дороге сзади послышались гудки и ворчание мотора. Мы несколько оживились. По дороге к нам сзади подкатила еще одна машина. Фельдшер встал и пошел к кабине будить старшего по званию и шофера. Он взялся за ручку и потянул ее на себя. Дверца открылась, и майор вывалился ему на руки мертвым. Мотор нашей машины тихо постукивал клапанами на малом ходу. Сидевшие в кабине шофер и старший по званию отравились угарным газом. Тело майора вынули из кабины. Фельдшер его даже мертвого, как старшего по званию, заботливо поддержал руками, чтобы усопший не ударился головой о железный край. Вот вам и история со старшим по званию. Кому повезло?

Как мы проехали, остальной участок пути, я не помню, потому что тут же заснул и проснулся, когда у полуторки откинули борта и меня стали перекидывать на носилки.

Меня вначале поместили в предвариловку, где нужно было кое-где побрить. Свободные от бинтов места протерли тампоном. В палату на чистую койку и в чистую постель я потом после операции попаду. Избу, где я лежал, сотрясало от взрывов во время бомбежки. За мной пришли два солдата-санитара из числа раненных на передовой. Они выздоравливали и были оставлены при госпитале в качестве санитаров.

– Полковник медслужбы приказал вас в операционную срочно нести! – сообщили они.

– Валяйте, тащите, ребята!

– Вы, оказывается, товарищ капитан, разговорчивый, а нам сказали, без сознания, тяжелый!

Меня положили на носилки и, легонько покачивая, понесли в операционную.

– Кладите сюда, – сказал, надевая халат, пожилой хирург. – Когда ранен? – спросил он меня.

– Два дня назад! – ответил я.

– Кладите сюда, на этот стол!

Под меня подсунули руки, я перевалился на стол сначала на бок, потом на спину. Хирург подошел ко мне и стал меня ощупывать.

– Газы отходят?

– Какие газы? Я газами не дышал!

– Ты бздишь?

– А чего мне бояться?

– Не бояться. Ты пердишь? Газы из задницы идут?

– Идут!

– Вот и молодец! В этом случае действительно нечего бояться.

– У меня заражение?

Он улыбнулся, покашлял, похлопал меня по животу:

– Так я и думал! Молодец, капитан, что газы идут!

Он прощупал мне живот и добавил:

– У тебя осколком кишечник не задело.

В это время в операционную вошла женщина и, наклонившись, что-то быстро сказала хирургу. Он скинул марлевую повязку с лица и вышел из операционной. Я лежал голый в бинтах на столе в небольшом углублении на желтой клеенке. Края стола несколько приподняты, чтобы раненый не упал.

Стол не стол, а одинарное узкое лежачее место. Вошел старик-хирург. Размотали мне правую ногу, и он стал ощупывать коленный сустав.

– Здесь болит? А так? Чуть согни!

Пришел молодой врач и что-то стал докладывать полковнику.

– Я пойду сам посмотрю! Ты, капитан, лежи, привыкай к нашей обстановке! – уходя, сказал полковник скороговоркой.

Полковник и молодой вместе ушли. У противоположной стены, параллельно моему столу, стоял еще один хирургический стол. На столе под наркозом лежал голый раненый. Лица и груди его было не видно, вся эта верхняя часть была прикрыта простыней. Тело ниже пояса и ноги были голые. Одна нога была выше колен ампутирована и замотана окровавленными бинтами, а на другой, выше коленного сустава, санитар поперечной пилой отпиливал кость. Кровавые ломти мяса на бедрах были освобождены от кости и подтянуты вверх к животу. Санитар одной рукой обхватил обнаженную кость, а другой с усилием нажимал на пилу. Санитар тянет пилу к себе и толкает ее от себя. Тело солдата податливо переваливается за пилой. Санитар явно устал. Сделав перерыв, он вышел за простынную перегородку, встал неподвижно и смотрит в окно. Обрубки ног и обнаженное мясо человека лежат в луже крови. От потери такого количества крови солдат не умрет. Здесь все рассчитано и учтено. Иначе зачем бы ампутация обеих ног, с ним не стали бы возиться ради интереса. Тело лежало в луже собственной крови. Санитар вернулся и взялся за пилу. У санитара на груди – клеенчатый фартук, измазанный кровью. Он ниже колен и по бокам на завязках. Руки у костолома голые и волосатые до локтей. На руках надеты перчатки, на лице марлевая повязка, забрызганная солдатской кровью. Я лежал на спине, повернув голову набок, смотрел на работу санитара и привыкал к обстановке.

Низкий потолок избы был оббит планками и обтянут белыми простынями, чтобы сверху не сыпались земля, пыль и песок. Дневной свет шел с улицы из большого окна, оконную раму, наверное, возили с собою, вырезали пилами стену и вставляли ее туда.

– Ну как, капитан? Маленько привык? – спросил меня хирург-полковник, входя в операционную.

– Ну и работа у вас! – сказал я вместо ответа. – Меня вы тоже под наркозом разделаете?

– Не бойся, капитан! Ноги тебе отрезать не будем. Почистим коленный сустав, останешься на своих ногах. Температуры у тебя нет, все обойдется.

– Смотря как дело обернется? – настаивал я.

– Нет! Нет! Без лукавых! Если обнаружим гангрену, скажем! Ничего таить не будем. Без твоего согласия ничего ампутировать не будем. На этот счет можешь быть спокоен и верить мне! Вот видишь, рядом лежит солдат. Он дал нам на ампутацию письменное согласие. Обещаю и с тебя взять такую расписку, если надобность будет. Но лучше до нее не доводить. Будь спокоен, капитан. Твое колено, возможно, дело непростое. Сейчас разрежем, посмотрим. Постараемся его сохранить. Приготовиться к операции!

В операционной сразу появилось несколько человек. Мне накинули на лицо марлевую повязку и стали лить неприятную по запаху жидкость. Мне велели считать в слух до двадцати. Я успел досчитать до шестнадцати и провалился куда-то. Какая‐то неприятная тошнота подкатила мне к голове…

Открыл я глаза на операционном столе уже после перевязки. Меня вынесли в общую палату, положили на белую простынь, под головой лежала ватная подушка в белой наволочке. Меня накрыли сверху чистой простыней и серым солдатским одеялом. Ко мне приставили палатную сестру и приказали не давать мне спать до вечера. А мне очень хотелось закрыть единственный глаз, повернуться набок, я отлежал за эти дни себе спину. Меня страшно тянуло в сон, а сестра трясла меня за здоровое левое плечо и задавала какие-то вопросы.

Я ей что-то ненужное отвечал, но что именно, совершенно не помню. Мне ставили градусники, проверяли температуру. Меня покормили из ложки, а потом я из кувшинчика с узким горлом выпил сладкий чай. Потом меня оставили в покое, и я тут же уснул. Проснулся я на третий день.

– Ну ты и даешь, капитан! – увидев, что я приподнял голову, сказал кто-то из раненых. – Полковник сам приходил много раз, щупал пульс и смотрел, как ты спишь. Пусть, говорит, разведчик поспит. Видно, на фронте этим не очень балуют.

Я попросил воды.

– Лежи, сейчас вызовем дежурную медсестру.

На третий день меня взяли на перевязку. Я пролежал в госпитале еще несколько дней. Моя кровать изголовьем стояла у окна. На окне и на спинках кровати висели крахмальные занавески. Они были подкрашены зеленкой в салатный цвет. Сшиты из простыней, простенькие, но красивые. Мы лежали в обыкновенной деревенской избе. В избе стояло около шести железных коек. На всех лежали забинтованные раненые. Кто они были, я не спрашивал. Немцы кругом бомбили, раскаты взрывов слышались периодически повсюду. Иногда бомбы рвались где-то совсем близко, и тогда изба дрожала, но окна были целы. Однажды палатная сестра принесла мой планшет и сказала:

– Ваши документы лежат здесь, в планшете. Проверьте, пожалуйста, все ли на месте.

Я взял из рук ее планшет, покопался в нем одной рукой, попалась фотография, я вынул ее и показал медсестре. Она взяла фотографию и покачала головой.

– Совсем не похож.

Она принесла зеркало и поднесла мне к лицу.

– Вот ваша фотография и ваше лицо. Посмотрите сами. Похожи вы или нет!

Лицо мое было раздуто, и на себя самого я был непохож. Да, здорово мне разворотило физиономию. Я сам себя в зеркало не узнаю.

В армию меня призвали в 1939 году, когда еще не исполнилось восемнадцати лет. «Неужели не возьмут?» – думал я после первого посещения военкомата, когда меня вызвали на медкомиссию и сразу же направили в туберкулезный диспансер.

Я страшно переживал, боясь, что у меня что-нибудь обнаружат и не призовут. Наконец после нескольких медосмотров выяснилось, что я практически здоров. На последней комиссии в военкомате председатель, посмотрев на меня, сказал:

– Вы очень высокого роста, в бронетанковые части не годитесь. Мы думаем направить вас в артиллерию. Как, согласны?

– Ну что же, – сказал я, – артиллерия – тоже неплохо.

Гордый, придя домой, я радостно сообщил:

– Призвали в артиллерию!

…Ночью нас привезли в Ленинград. Когда нам сообщили, что будем служить под Ленинградом, все дружно закричали «ура!». Тут же, охлаждая наш пыл, нам объяснили:

– На границе с Финляндией напряженная обстановка, город на военном положении.

…Замкомандира полка по политчасти был у нас замечательный человек, батальонный комиссар Спиридонов. Он часто приезжал к нам на батарею. Говорил всегда спокойно, с какой-то особой мерой такта, доверия, уважения. Мы его любили. В начале апреля 1941 года он, приехав к нам и собрав всех вместе, сказал:

– Товарищи! В мире сложилась тревожная обстановка. Вполне возможно, что в этом году нам придется воевать. Я говорю это не для разглашения, но думается, что войны нам не избежать. Наш враг номер один – Германия.

Все мы с удивлением и недоверием слушали Спиридонова. Как же так? Только что с Германией мы подписали договор о ненападении, и вдруг разговор о близкой войне.

…В ночь на 22 июня 1941 года на наблюдательном пункте нарушилась связь с командованием дивизиона. По инструкции мы были обязаны немедленно выйти на линию связи искать место повреждения. Два человека тут же пошли к Белоострову и до двух ночи занимались проверкой. Они вернулись около пяти утра и сказали, что наша линия в порядке. Следовательно, авария случилась за рекой на другом участке.

Наступило утро. Мы спокойно позавтракали. По случаю воскресенья с Боруновым, взяв трехлитровый бидон, пошли на станцию покупать для всех пива. Подходим к станции, а нас останавливает пожилой мужчина и спрашивает:

– Товарищи военные, правду говорят, что война началась?

– От вас первого слышим, – спокойно отвечаем мы. – Никакой войны нет. Видите – за пивом идем. Какая уж тут война! – сказали мы и улыбнулись.

Прошли еще немного. Нас снова остановили:

– Что, верно – война началась?

– Да откуда вы взяли? – забеспокоились мы.

Что такое? Все говорят о войне, а мы спокойно идем за пивом. На станции увидели людей с растерянными лицами, стоявших около столба с громкоговорителем. Они слушали выступление Молотова…

Как только до нас дошло, что началась война, мы побежали на наблюдательный пункт.

Любопытная подробность. Ночью связь была прервана. А когда она снова заработала, то шли обычные разговоры: «“Ахтырка”, “Ахтырка”. Не видите ли вражеские самолеты?» («Ахтырка» – наши позывные.) Так продолжалось почти три часа. Мы про себя подумали: «Неужели с утра в воскресный день началось очередное учение?» Нас без конца спрашивали: «“Ахтырка”! Доложите обстановку…»

Прибегаем совершенно мокрыми на наблюдательный пункт и видим сидящего на крыльце дома сержанта Крапивина. Он спокойно курил. Заметив нас, спросил:

– Ну, где пиво?

– Какое пиво?! Война началась! – ошарашили мы его.

– Как? – переспросил Крапивин и кинулся к телефону.

Да, в нашем доме никто о войне ничего не знал: ни военные, ни гражданские. Эту весть принесли мы.

По телефону нам приказали: «“Ахтырка”! Усилить наблюдение!»

Этого могли и не говорить. Мы и так все сидели с биноклями на вышке и вели наблюдение, ожидая дальнейших событий.

Именно в эту ночь, с 22 на 23 июня 1941 года, гитлеровские самолеты минировали Финский залив. На рассвете мы увидели «Юнкерсов‐88», идущих на бреющем полете со стороны Финляндии.

Наблюдатель Борунов доложил по телефону:

– «Бобруйск»! Тревога! Два звена Ю‐88 на бреющем полете идут с Териок на Сестрорецк.

В трубке слышны доклады всех батарей, команды тревоги.

– «Армавир» готов!

– «Винница» готова!

– «Богучар» готов!

С вышки нашего наблюдательного пункта видны гладь залива, Кронштадт, форты и выступающая в море коса, на которой стоит наша шестая батарея. «Юнкерсы» идут прямо на батарею. Вспышка. Еще не слышно залпа пушек, но мы понимаем: наша батарея первой в полку открыла огонь. Так 115-й зенитно-артиллерийский полк вступил в войну. С первым боевым залпом мы поняли, что война действительно началась.

Один из вражеских самолетов сбила батарея нашего полка, которой командовал лейтенант Пимченков. Об этом мы узнали только к вечеру.

Как потом нам рассказывали, ребята после первого боевого крещения, выходя из нервного шока, долго смеялись и вспоминали, как командовал, сидя на корточках, Ларин, как пушка Лыткарева вначале повернулась не туда, как Кузовков залез под артиллерийский прибор. За годы войны я не раз видел, как люди, вылезая из щелей, стряхивая с себя комья земли и осознавая, что все обошлось благополучно – нет убитых и техника цела, – начинали громко смеяться. А многие изображали в лицах, кто и как вел себя во время боя.

За первый сбитый вражеский самолет командир батареи Пимченков получил орден.

В первый же день войны я с грустью подумал о своем чемоданчике, в котором лежали записная книжка с анекдотами, книги, фотография динамовцев, письма из дома и от нее, от той самой девочки, которую я полюбил в школе. Я понимал: о демобилизации и думать нечего.

Двое суток мы не спали. Потом с наступлением тишины все мгновенно заснули.

…С тревогой следили мы за сводками Совинформбюро. Враг приближался к Ленинграду. Мы несли службу на своем наблюдательном пункте.

Однажды на рассвете мы увидели, как по шоссе шли отступающие части нашей пехоты. Оказывается, сдали Выборг.

Все деревья вдоль шоссе увешаны противогазами. Солдаты оставили при себе только противогазные сумки, приспособив их для табака и продуктов. Вереницы измотанных, запыленных людей молча шли по направлению к Ленинграду.

Мы все ждали команду сняться с НП. Когда противник был уже совсем близко, нам приказали:

– Ждите распоряжений, а пока держитесь до последнего патрона!

А у нас на пятерых три допотопные бельгийские винтовки и к ним сорок патронов. До последнего патрона нам держаться не пришлось. Ночью за нами прислали старшину Уличука, которого все мы ласково называли Улич. Мы обрадовались, увидев его двухметровую фигуру. Он приехал за нами в тот момент, когда трассирующие пули проносились над головами и кругом рвались мины.

Возвращались на батарею на полуторке. Кругом все горело. С болью мы смотрели на пылающие дома. У Сестрорецка уже стояли ополченцы из рабочих-ленинградцев. Уличук привез нас на батарею, и мы обрадовались, увидев своих.

Через несколько дней мне присвоили звание сержанта и назначили командиром отделения разведки.

С первого же дня войны на батарее завели журнал боевых действий. В тот день, когда мы возвратились, в нем появилась такая запись:

Вдоль реки в Сестрорецке гражданское население, в основном женщины, старики и подростки, рыло противотанковые рвы. По всей линии фронта, по всему перешейку возводились долговременные огневые точки. Чувствовалось – предстоит длительная оборона.

…Насколько помню, первое время Ленинград почти не бомбили. Кольцо блокады замыкалось постепенно. Но мне казалось, что голод наступил внезапно… После Октябрьских праздников наш паек резко сократили, предупредив, что хлеб будем получать порциями. Мы не поверили, но с каждым днем хлеба выдавали все меньше и меньше. Потом сказали: «Второго на обед не будет».

– Ничего, ничего, скоро все войдет в норму, – успокаивал нас старшина. – А пока подтяните ремешки.

Но скоро наступил голод. У нас на батарее полагалось каждому по триста граммов хлеба в сутки. Часто вместо ста пятидесяти граммов хлеба выдавали один сухарь весом в семьдесят пять граммов. Другую половину пайка составлял хлеб – сто пятьдесят граммов, тяжелый, сырой и липкий, как мыло. Полагалось на каждого и по ложке муки. Она шла в общий котел и там взбалтывалась – получали белесую воду без соли (соли тоже не было). С утра у каптерки выстраивалась очередь. Старшина взвешивал порцию и выдавал. Подбирали даже крошки. Многие, получая хлеб, думали: съесть все сразу или разделить? Некоторые делили по кусочкам. Я съедал все сразу.

Наступили холода. Утром, днем, вечером, ночью – даже во сне – все думали и говорили о еде. Причем никогда не говорили: хорошо бы съесть бифштекс или курицу. Нет, больше всего мечтали: «Вот бы хорошо съесть мягкий батон за рубль сорок и полкило конфет‐подушечек»…

Начав курить в первый день войны, я через месяц бросил. Бросил не потому, что обладал сильной волей, а просто мне не нравилось курить. Наверное, это меня спасло от дополнительных мучений из-за отсутствия курева. Нам не выдавали табака, и заядлые курильщики очень мучились. Во время блокады самым дорогим в Ленинграде были хлеб и табак.

Помню, 23 февраля 1942 года, в День Красной армии, нам доставили табак. Да какой – «Золотое руно»! Для курящих лучший подарок. Выдали по десять граммов. Решил покурить и я. Нас пять человек разведчиков и шестой командир, и мы договорились, что свернем одну самокрутку и раскурим ее на всех. Закурил первый, сделал две затяжки и передал мне, а я затянулся, и у меня все поплыло перед глазами. Я потерял сознание и упал. Так сильно подействовал табак. Меня трясли, оттирали снегом, прежде чем пришел я в себя и сказал слабым голосом: «Вот это табачок!»

От постоянного голода острее ощущался холод. Надевали все, что только могли достать: теплое белье, по две пары портянок, тулупы, валенки. Но все равно трясло от холода. Санинструктор постоянно всех предупреждал:

– Не пейте много воды.

Но некоторые считали, если выпьют много воды, то чувство голода притупится, и, несмотря на предупреждения, пили много и в конце концов опухали и совсем слабели.

Мы стояли в обороне. Старались меньше двигаться. Так прошли зимние месяцы. К весне у многих началась цинга и куриная слепота. Как только наступали сумерки, многие слепли и только смутно, с трудом различали границу между землей и небом. Правда, несколько человек на батарее не заболели куриной слепотой и стали нашими поводырями. Вечером мы выстраивались, и они вели нас в столовую на ужин, а потом поводыри отводили нас обратно в землянки.

Кто-то предложил сделать отвар из сосновых игл. К сожалению, это не помогло. Лишь когда на батарею выдали бутыль рыбьего жира и каждый принял вечером по ложке этого лекарства и получил такую же порцию утром, зрение тут же начало возвращаться. Как мало требовалось для того, чтобы его восстановить!

В то время я особенно подружился с бойцом нашей батареи Николаем Гусевым. Мы делили с ним пополам каждую корочку хлеба, укрывались одной шинелью.

Все время продолжались массированные налеты фашистской авиации на Ленинград. Мы по многу ночей не спали, отражая налеты. В одну из таких ночей наша батарея (одна из трех батарей дивизиона) заступила на дежурство и должна была быть в полной боевой готовности, с тем чтобы по первой же команде открыть огонь.

Наш комбат Ларин, жалея нас, сказал:

– Слушай, Никулин, – он обратился ко мне как к командиру отделения разведки, – пусть люди поспят хотя бы часа три, а ты подежурь на позиции. Объявят тревогу – сразу всех буди. Ну, в общем, сориентируешься.

Так мы и сделали.

И надо же, именно в тот момент, когда все заснули, батарею приехали проверять из штаба армии. Приходят проверяющие на батарею и видят: все спят, кроме меня. Скандал возник страшный. И тут Ларин тихо-тихо мне:

– Выручай, Никулин. Скажи, что в двенадцать ночи я велел меня будить, а ты этого не сделал, поэтому все и спят. Я тебя потом выручу, прикрою.

Я так и сказал. Наши ребята-разведчики возмутились:

– Да тебя под трибунал отдадут, ты что, сержант, с ума сошел?

Потом приехал следователь из особого отдела и выяснил, как все происходило. Я упорно стоял на своем. После этого меня вызвали к командиру дивизиона. Он сказал:

– Зачем комбата покрываете?! Вы что, с ума сошли, знаете, чем это вам грозит?

Я продолжал упорно стоять на своем, мол, не комбата покрываю, а я сам во всем виноват. Тогда меня вызвали к начальнику штаба полка. Поехал я к нему.

Начальник штаба полка в упор спросил меня:

– Что, командира выручаешь?

И я честно во всем признался. Рассказал обо всем. Потому что любил начальника штаба и доверял ему. И ни меня, ни Ларина он не выдал, но за потерю бдительности и слабую дисциплину меня приказом разжаловали из сержанта в рядовые. Так я снова стал простым бойцом. А потом через два месяца мне снова присвоили звание сержанта.

Я видел Ленинград во время блокады. Трамваи застыли. Дома покрыты снегом с наледью. Стены все в потеках. В городе не работали канализация и водопровод. Всюду огромные сугробы. Между ними маленькие тропинки. По ним медленно, инстинктивно экономя движения, ходят люди. Все согнуты, сгорблены, многие от голода шатаются. Некоторые с трудом тащат санки с водой, дровами. Порой на санках везли трупы, завернутые в простыни. Часто трупы лежали прямо на улицах, и это никого не удивляло. Бредет человек по улице, вдруг останавливается и… падает – умер. От холода и голода все казались маленькими, высохшими. Конечно, в Ленинграде было страшнее, чем у нас на передовой. Город бомбили и обстреливали. Нельзя забыть трамвай с людьми, разбитый прямым попаданием немецкого снаряда.

А как горели после бомбежки продовольственные склады имени Бадаева – там хранились сахар, шоколад, кофе… Все вокруг после пожара стало черным. Потом многие приходили на место пожара, вырубали лед, растапливали его и пили. Говорили, что это многих спасло, потому что во льду остались питательные вещества.

В Ленинград мы добрались пешком. За продуктами для батареи ходили с санками. Все продукты на сто двадцать человек (получали сразу на три дня) умещались на небольших санках. Пятеро вооруженных солдат охраняли продукты в пути.

Я знаю, что в январе 1942 года в отдельные дни умирало от голода по пять-шесть тысяч ленинградцев. Наш политрук как‐то пошел навестить живших в Ленинграде отца и мать. Он вернулся на батарею весь черный. Потом рассказывал, что, с трудом дойдя до своего дома, зашел в нетопленую комнату и увидел мать и отца, лежавших на кровати. Оба они умерли от голода. От дистрофии умирали дети, женщины, старики. К смерти привыкли. Город наводнили крысы.

Весной 1942 года, попав в Ленинград с заданием командования, я решил зайти к маминым родственникам. Долго добирался пешком. Дошел до дома и на втором этаже на лестничной клетке увидел труп, на третьем тоже труп, но его кто‐то прикрыл мешковиной. Поднявшись к родным, долго стучал в дверь. Наконец тоненьким голосом бабушка Леля спросила:

– Кто это?

Когда дверь открылась, я с трудом ее узнал – так она изменилась. Высохшая, с огромными печальными глазами, озябшими руками, она с трудом признала меня. У меня в сумке осталось немножко сухого гороха и граммов пятьдесят табака. Все это я отдал бабушке Леле.

– Ой, горох, – сказала она чуть слышно. – Я его долго буду есть.

Бабушка Леля рассказала, что троюродного брата Бориса, того, который смеялся надо мной, доказывая, что войны не может быть, убили под Ленинградом, что дядя мой умер от голода, а тетка успела эвакуироваться. Спустя месяц бабушка умерла.

Сложно и трудно было. Тем не менее к Новому году на дивизионном командном пункте мы дали концерт самодеятельности. Не очень веселый концерт, но все-таки концерт! Я конферировал, ребята читали стихи, пели под гитару, а пожилой дивизионный писарь развеселил всех, исполнив старую шансонетку «Вот я мастер часовой». Наше выступление потом с удовольствием смотрели на соседних батареях. Хотя к приезжающим с концертами самодеятельности в то время относились довольно настороженно, боясь, что придется кормить артистов.

Помню, как один организатор передвижной бригады самодеятельности подошел к нам и попросил:

– Ребята, у вас же есть винтовки, подстрелите мне ворону.

Мы ему объяснили, что всех ворон давно перебили.

– Жаль, – сказал он. – Я бы из нее такой суп сварил, что пальчики оближешь.

Не могу сказать, что я отношусь к храбрым людям. Нет, мне бывало страшно. Все дело в том, как этот страх проявляется. С одними случались истерики – они плакали, кричали, убегали. Другие переносили внешне все спокойно.

Начинается обстрел. Ты слышишь орудийный выстрел, потом приближается звук летящего снаряда. Сразу возникают неприятные ощущения. В те секунды, пока снаряд летит, приближаясь, ты про себя говоришь: «Ну вот, это все, это мой снаряд». Со временем это чувство притупляется. Уж слишком часты повторения.

Но первого убитого при мне человека невозможно забыть. Мы сидели на огневой позиции и ели из котелков. Вдруг рядом с нашим орудием разорвался снаряд, и заряжающему осколком срезало голову. Сидит человек с ложкой в руках, пар идет из котелка, а верхняя часть головы срезана, как бритвой, начисто.

Смерть на войне, казалось бы, не должна потрясать. Но каждый раз это потрясало. Я видел поля, на которых лежали рядами убитые люди: как шли они в атаку, так и скосил их всех пулемет. Я видел тела, разорванные снарядами и бомбами, но самое обидное – нелепая смерть, когда убивает шальная пуля, случайно попавший осколок.

Во время одного из привалов мы сидели у костра и мирно беседовали. Мой приятель, тоже москвич, показывал всем письма, а в них рисунки его сына.

– Вот парень у меня хорошо рисует, – сказал он, радуясь, – в третьем классе учится. Жена пишет, что скучает.

В это время проходил мимо командир взвода. Он вытащил из своего пистолета обойму и, кинув его моему земляку, попросил:

– Почисти, пожалуйста.

Солдат, зная, что пистолет без обоймы, приставил дуло к виску, хитро подмигнув нам, со словами: «Эх, жить надоело» – нажал на спусковой крючок. Видимо, решил пошутить. И тут раздался выстрел. Парень замертво упал на землю. Лежит, а в виске у него красная дырочка, в зубах дымящаяся цигарка. Ужасная смерть! Нелепая. Глупая. Конечно, это несчастный случай. В канале ствола пистолета случайно остался патрон.

Каждый раз, когда на моих глазах гибли товарищи, я всегда говорил себе: «Ведь это же мог быть и я».

Служил у нас чудесный парень, Герник. Как-то ночью над нашей позицией пролетел самолет и сбросил небольшую бомбу примерно в 40–50 метрах от того места, где спал Герник. Бомба взорвалась, и крошечный осколок пробил ему голову, угодив прямо в висок. Так во сне Герник и умер. Утром будим его, а он не встает. Тогда и заметили маленькую дырочку. Положи он голову на несколько сантиметров правее – остался бы жив.

А смерть командира орудия Володи Андреева… Какой был великолепный парень! Песни пел замечательные. Стихи хорошие писал и как нелепо погиб. Двое суток мы не спали. Днем отбивались от эскадрилий «юнкерсов», которые бомбили наши войска, а ночью меняли позиции. Во время одного переезда Володя сел на пушку и заснул и во сне упал с пушки. Никто этого не заметил, пушка переехала Володю. Он успел перед смертью только произнести: «Маме скажите…»

Вспоминая потери близких друзей, я понимаю – мне везло. Не раз казалось, что смерть неминуема, но все кончалось благополучно. Какие-то случайности сохраняли жизнь. Видимо, я и в самом деле родился в сорочке, как любила повторять мама. Как-то сижу в наспех вырытой ячейке, кругом рвутся снаряды, а недалеко от меня в своей щели – Володя Бороздинов. Он высовывается и кричит:

– Сержант, иди ко мне. У меня курево есть. (К тому времени я снова начал курить.)

Только перебежал к нему, а тут снаряд прямым попаданием – в мою ячейку. Какое счастье, что Бороздинов позвал меня!

Незабываемое впечатление осталось у меня от встреч с «катюшами». Мы рыли запасную позицию для батареи, и вдруг метрах в трехстах от нас остановились странные машины.

– Смотрите, пожарные приехали, – сказал кто-то шутя.

Машины расчехлили, мы видим, на них какие‐то лестницы‐рельсы. Вокруг копошатся люди. К нам подходит лейтенант и говорит:

– Ребята, ушли бы отсюда, стрелять будем.

– Да стреляйте ради бога, – ответили мы.

– Ну, как хотите, только не пугайтесь.

Мы посмеялись и продолжали копать. Смотрим, от машин все люди отбежали далеко, только один водитель остался в кабине. И вдруг поднялся такой грохот, огонь и дым, что мы не знали куда деться. И действительно перепугались. Лишь потом опомнились и сообразили, что это стреляли машины. Глядим в сторону противника, а там прямо из земли вздымаются огромные огневые грибы-шапки и в разные стороны разлетаются языки пламени. Вот это оружие! Мы ликовали, восторгаясь им. Машины быстро развернулись и уехали. Так на войне мы познакомились с реактивными минометами, или, как их все называли, «катюшами». Меня умиляло слово «катюша». Вообще многие названия непосвященному человеку покажутся странными. Шестиствольные немецкие минометы бойцы прозвали «ишаками», а появившиеся у нас крупные реактивные снаряды, похожие на головастиков, окрестили «андрюшами».

В трудные годы в короткие часы и минуты отдыха мне часто помогало чувство юмора.

Вспоминаю такой эпизод. Всю ночь мы шли в соседнюю часть, где должны были рыть траншеи. Темно, дождь, изредка вспыхивают осветительные ракеты. Пришли мы на место измученные, голодные. Худой майор подошел к нашей группе и спросил:

– Инструмент взяли? (Он имел в виду лопаты и кирки.)

– Взяли! – бодро ответил я за всех и вытащил из-за голенища сапога деревянную ложку.

Все захохотали, майор тоже. Настроение у нас поднялось.

Весной 1943 года я заболел воспалением легких и был отправлен в ленинградский госпиталь. Через две недели выписался и пошел на Фонтанку, 90, где находился пересыльный пункт. Я просился в свою часть, но, сколько ни убеждал, ни уговаривал, получил назначение в 71-й отдельный дивизион, который стоял за Колпино, в районе Красного Бора. В новую часть я так и не прибыл, потому что меня задержали в тыловых частях, примерно в 10–15 километрах от дивизиона. И тут произошло неожиданное. Вышел я подышать свежим воздухом и услышал, как летит снаряд… А больше ничего не слышал и не помнил – очнулся, контуженный, в санчасти, откуда меня снова отправили в госпиталь, уже в другой.

После лечения контузии меня направили в Колпино, в 72‐й отдельный зенитный дивизион. Появился я среди разведчиков первой батареи при усах (мне казалось, что они придают моему лицу мужественный вид), в лохматой шапке, в комсоставских брюках, в ботинках с обмотками – такую одежду получил в госпитале при выписке.

Меня сразу назначили командиром отделения разведки. В подчинении находились четыре разведчика, с которыми у меня быстро наладились хорошие отношения. Я им пел песни, рассказывал по ночам разные истории. Тогда же начал учиться играть на гитаре. Старшина батареи обучил меня аккомпанировать на старенькой семиструнной гитаре «Гоп со смыком». На гитаре, хотя и выучил всего пять аккордов, я играл с радостью. Под эти аккорды можно исполнять любые песни, и я пел. Много и часто. Пел песни из знаменитой тетради, которая прошла со мной всю войну и стала потрепанной и засаленной. В нее записывал песни, услышанные по радио, в кино, на концертах самодеятельности. Самым большим успехом я пользовался у Путинцева – вестового нашего командира батареи. Путинцеву было за пятьдесят. Он занимался хозяйством: носил обед, прибирал в землянках комсостава, топил печки, починял, если что сломается. Странный был этот «дед» – так мы его прозвали. Нам, двадцатилетним, он казался стариком. Я спел ему как-то песню, которая начиналась словами: «Ты ходишь пьяная, полураздетая, по темным улицам Махачкала…» Путинцев в этом месте радостно вскрикнул, засмеялся, а потом сказал:

– Ну надо же, сержант Никулин придумает: Махачкала… такого и города-то нет.

Комбатом у нас был старший лейтенант Василий Хинин – хороший, справедливый командир. Мы с ним часто говорили о книгах, фильмах. Летом 1943 года я стал старшим сержантом, помощником командира взвода.

В годы войны происходили удивительные встречи. Две из них мне особенно запомнились. Первая связана со старшим сержантом Николаем Беловым. Он сам из Пушкина, и когда мы стояли в обороне около этого городка, то Николай в бинокль видел свой дом. Пушкин заняли немцы, а там остались его отец и мать. Когда мы вошли в город, то никого из жителей не видели. Отступая, немцы Пушкин почти сожгли. Лишь на третий день после нашего вступления в Пушкин (за освобождение этого города нашему дивизиону присвоили название – Пушкинский) из деревень и землянок в город стали возвращаться местные жители. Некоторые из них внимательно вглядывались в каждое лицо, надеясь найти среди бойцов своих родных, близких. А одна женщина стояла у дороги и у всех проходящих военных спрашивала:

– У вас нет в части Коли Белова, сына моего?

Проходили по этой дороге и мы. Она и у нас спросила. Мы с радостью ей сказали:

– Есть у нас Коля Белов. Он из Пушкина.

Так мать встретила сына. Отца Николая фашисты казнили в первый же день вступления в город. Мать успела уйти в одну из деревень, где жила в землянке. Коле Белову дали один день для свидания с матерью.

В обороне под Пулково я встретил в звании капитана знаменитого Усова. До войны Усов был судьей Всесоюзной категории по футболу. Небольшого роста, толстенький, с виду даже несколько комичный, он среди болельщиков футбола считался самым справедливым судьей. Про Усова мне рассказали интересную историю.

Блокадной зимой пошли шесть человек в разведку. Среди них и Усов. Разведчики взяли языка. Тот стал орать. К нему подоспела помощь. Все, что произошло дальше, Усов не помнил. Только осталось в памяти, как его стукнули по голове чем-то тяжелым…

Очнулся Усов и ничего не может понять: видит перед собой плакат с изображением футболиста с мячом и на плакате надпись не по-русски. Огляделся он вокруг и понял, что находится в немецкой землянке. Кругом тихо. Голова у него перевязана.

Тут входит обер-лейтенант и спрашивает:

– Ну как вы себя чувствуете? Ты меня помнишь?

– Нет, – отвечает Усов.

Тогда обер-лейтенант на ломаном русском языке начал рассказывать, что с Усовым он встречался в Германии. Усов приезжал на международный матч и судил игру. Немец тоже был футбольным судьей. Усов вспомнил, что действительно они встречались в начале тридцатых годов, вместе проводили вечера, обменялись адресами, обещали друг другу писать. И вот Усов попал к нему в плен.

Обер-лейтенант спрашивает:

– Есть хочешь?

Усов, понятное дело, хотел. Сели они за стол, а там шнапс, консервы. Усов жадно ел, а про себя соображал, как бы сбежать.

А обер-лейтенант ему предлагает:

– Живи здесь. Тебе ничего не будет. Ты никакой не пленный. Ты мой приятель, гость. Мы с тобой встретились, и я пригласил тебя к себе. Пожалуйста, живи здесь. Я тебя помню. Ты мне еще тогда понравился. Я здесь хозяин! Моя рота в обороне стоит, и вообще я похлопочу, чтобы тебя отправили в Дрезден. Будешь жить у моих родных. Устроят тебя на работу. А когда закончится война, поедешь домой.

Усов его внимательно слушал, но ответа не давал.

А немец подливает ему шнапс, угощение подкладывает и продолжает:

– Только у меня к тебе просьба одна будет, маленькая… У меня жена, дети, сам понимаешь. Ты должен мне помочь. Иначе трудно хлопотать за тебя. Давай утром выйдем на передний край, и ты только покажешь, где у вас штаб, где склады с боеприпасами, где батареи. Ну, сам знаешь, что мне нужно.

Утром обер-лейтенант вывел Усова на наблюдательный пункт. Там стереотруба стоит, рядом немцы покуривают. Недалеко, метрах в ста примерно, проходит нейтральная полоса.

Усов постоял, подумал и сказал:

– Ну, давай карту!

Немец подал карту. Усов будто бы рассматривает ее, а сам краем глаза видит, что немец прикуривает и отвернулся от него: зажигалка гасла на ветру, и обер-лейтенант ее всем телом накрывал, чтобы огонь не погас. Тогда Усов вскочил на бруствер и давай что есть силы бежать. Потом он рассказывал: «Если бы засечь время, наверняка рекорд по бегу поставил. Бегу я по нейтралке и слышу, как мой немец кричит: “Дурачок, дурачок, вернись назад”. Немцы опомнились и из всех траншей начали палить. А он им приказывает: “Не стрелять! Не стрелять!”, но все-таки ранило меня в плечо, когда я уже прыгал в наши траншеи».

Прошло время. Усов поправился. Наши перешли в наступление. В одном из прорывов и он принимал участие. И довелось ему увидеть ту самую немецкую землянку, в которой его уговаривали остаться. Дверь землянки оказалась сорванной, на пороге лежал мертвый немец, а со стены на Усова смотрел с афиши улыбающийся футболист с мячом в руках.

В 1944 году началось наше наступление на Ленинградском фронте. С огромной радостью мы слушали Левитана, читающего по радио приказы Верховного Главнокомандующего. Навсегда вошло в мою жизнь 14 января 1944 года – великое наступление, в результате которого наши войска сняли блокаду и отбросили фашистов от Ленинграда. Была продолжительная артиллерийская подготовка. Двадцать градусов мороза, но снег весь сплавился и покрылся черной копотью. Многие деревья стояли с расщепленными стволами. Когда артподготовка закончилась, пехота пошла в наступление. Наша батарея снялась, и мы двинулись из Пулково.

Мы ехали, а кругом зияли воронки, всюду лежали убитые гитлеровцы. К вечеру на дороге образовалась «пробка». Ночь. Темно. Поток из бесчисленного количества людей и военной техники остановился. Невозможно было сделать дальше ни шагу. На наше счастье, стояла плохая погода и немцы не смогли применить авиацию. Если бы они начали нас бомбить, то, конечно, нам не поздоровилось бы.

Наш командир Хинин сразу понял опасность такой «пробки»: если утром будет летная погода, а «пробка» не рассосется, то нам придется прикрывать дорогу; и он дал команду всей батарее отойти в сторону от шоссе. Наши тягачи отъехали метров на четыреста от дороги. Батарея стала окапываться. Мы, группа разведчиков, остановились около блиндажа, у входа в который лежал убитый рыжий фашист. Около него валялись фотографии и письма. Мы рассматривали фотографии, читали аккуратные подписи к ним: с датами, когда и что происходило. Вот свадьба убитого. Вот он стрижется. Его провожают на фронт. Он на Восточном фронте стоит у танка. И вот лежит здесь, перед нами, мертвый. Мы к нему не испытывали ни ненависти, ни злости.

До этого мы не спали несколько ночей – страшно устали, промокли. А из-за оттепели все раскисло. Кругом грязь. Сыро. Противно. Зашли в пустой немецкий блиндаж, зажгли коптилку и достали сухой паек: колбасу, сухари, сахар. Стали есть. И тут увидели, как по выступающей балке спокойно идет мышь. Кто-то на нее крикнул. Мышь не обратила на это никакого внимания, прошла по балке и прыгнула к нам на стол. Маленькая мышка. Она поднялась на задние лапки и, как делают собаки, начала просить еду. Я протянул ей кусочек американской колбасы. Она взяла ее передними лапками и начала есть. Мы все смотрели как завороженные. Видимо, просить еду, не бояться людей приучили мышь жившие в блиндаже немцы. Петухов замахнулся автоматом на незваную гостью.

Я схватил его за руку и сказал:

– Вася, не надо.

– Мышь-то немецкая, – возмутился Петухов.

– Да нет, – сказал я. – Это наша мышь, ленинградская. Что, ее из Германии привезли? Посмотри на ее лицо…

Все рассмеялись. Мышка осталась жить. (Когда после войны я рассказал об этом отцу, он растрогался, считая, что я совершил просто героический поступок.)

Утром небо слегка прояснилось, и над нами два раза пролетела вражеская «рама» – специальный самолет-разведчик. Через два часа по нашей позиции немцы открыли сильный огонь из дальнобойных орудий. Разрывов я не слышал, потому что крепко спал.

– Выносите Никулина! – закричал командир взвода управления.

Меня с трудом выволокли из блиндажа (мне потом говорили, что я рычал, отбрыкивался, заявляя, что хочу спать и пусть себе стреляют) и привели в чувство. Только мы отбежали немного от блиндажа, как увидели, что он взлетел на воздух: в него угодил снаряд. Так мне еще раз повезло.

Зимой 1944 года под Гдовом произошла удивительная встреча у нашего шофера Старовойтова. Молодой парень – он работал на грузовике – вез продукты на батарею и нервничал, потому что опаздывал и знал, что все мы очень голодны. Но никак он не мог обогнать двух лошадей, обычных повозочных лошадей, которые подвозили патроны пехоте. Возчиками при лошадях, как правило, бывали пожилые люди. Плетется Старовойтов за двумя повозками и проклинает повозочных на чем свет стоит. Он сигналит им и кричит, а они отругиваются не оборачиваясь. Это его и заело. Спрыгнул он со своей машины, подбежал к одному из них и как даст ему в ухо.

Тот поднимается и говорит:

– Ты что это?

И хотел сдачи ему дать, но тут застыли они друг перед другом – молодой шофер и старый ездовой, потому что встретились на военной дороге отец и сын. Не знали ничего друг о друге более двух лет. Сначала ушел на войну молодой парень, а потом пошел воевать и его отец. И вот встреча. Пошли они к комиссару нашему и командиру полка, где отец служил, и попросили, чтобы отец и сын продолжали службу в одной части. Им пошли навстречу. Так они до конца войны, до победы прошли вместе.

Когда я об этом узнал, то подумал: вот бы мне так встретиться с отцом, которого призвали в армию в 1942 году. Я не знал тогда, что мой отец уже демобилизовался по болезни.

Наше наступление продолжалось.

Ночью 14 июля 1944 года под Псковом мы заняли очередную позицию, с тем чтобы с утра поддержать разведку боем соседней дивизии. Лил дождь. Командир отделения сержант связи Ефим Лейбович со своим отделением протянул связь от батареи до наблюдательного пункта на передовой. Мы же во главе с нашим командиром взвода подготовили данные для ведения огня.

Казалось, все идет хорошо. Но только я залез в землянку немного поспать, как меня вызвал комбат Шубников. Оказывается, связь с наблюдательным пунктом прервалась, и Шубников приказал немедленно устранить повреждение. С трудом расталкиваю заснувших связистов Рудакова и Шлямина. Поскольку Лейбовича вызвали на командный пункт дивизиона, возглавлять группу пришлось мне.

Глухая темень. Ноги разъезжаются по глине. Через каждые сто метров прозваниваем линию. А тут начался обстрел, и пришлось почти ползти. Наконец обнаружили повреждение. Долго искали в темноте отброшенный взрывом второй конец провода. Шлямин быстро срастил концы, можно возвращаться. Недалеко от батареи приказал Рудакову прозвонить линию. Тут выяснилось, что связь нарушена снова. Шли назад опять под обстрелом… Так повторялось трижды. Когда, совершенно обессиленные, возвращались на батарею, услышали зловещий свист снаряда. Ничком упали на землю.

Разрыв, другой, третий… Несколько минут не могли поднять головы. Наконец утихло. Поднялся и вижу, как неподалеку из траншеи выбирается Шлямин. Рудакова нигде нет. Громко стали звать – напрасно. В тусклых рассветных сумерках заметили неподвижное тело возле небольшого камня. Подбежали к товарищу, перевернули к себе лицом.

– Саша! Саша! Что с тобой?

Рудаков открыл глаза, сонно и растерянно заморгал:

– Ничего, товарищ сержант… Заснул я под «музыку»…

До чего же люди уставали и как они привыкли к постоянной близости смертельной опасности!

Летом 1944 года мы остановились в городе Изборске. Под этим городом мы с группой разведчиков чуть не погибли. А получилось так. Ефим Лейбович, я и еще трое наших разведчиков ехали на полуторке. В машине – катушки с кабелем для связи и остальное наше боевое имущество. Немцы, как нам сказали, отсюда драпанули, и мы спокойно ехали по дороге. Правда, мы видели, что по обочинам лежат люди и усиленно машут нам руками. Мы на них не обратили особого внимания. Въехали в одну деревню, остановились в центре и тут поняли: в деревне-то стоят немцы. Винтовки наши лежат под катушками. Чтобы их достать, нужно разгружать всю машину. Конечно, такое могли себе позволить только беспечные солдаты, какими мы и оказались. И мы видим, что немцы с автоматами бегут к нашей машине. Мы мигом спрыгнули с кузова и бегом в рожь.

Что нас спасло? Наверное, немцы тоже что-то не поняли: не могли же они допустить, что среди русских нашлось несколько идиотов, которые заехали к ним в деревню без оружия. Может быть, издали они приняли нас за своих, потому что один немец долго стоял на краю поля и все время кричал в нашу сторону:

– Ганс, Ганс!..

Лежим мы во ржи, а я, стараясь подавить дыхание, невольно рассматривая каких-то ползающих букашек, думаю: «Ах, как глупо я сейчас погибну…» Но немцы вскоре ушли. Мы выждали некоторое время, вышли из ржаного поля, сели в машину, предварительно достав винтовки, и поехали обратно.

Почему наша машина не привлекла немцев, почему они не оставили засады – понять не могу. Наверное оттого, что у них тогда была паника. Они все время отступали.

Нашли мы свою батарею, и комбат Шубников, увидев нас живыми, обрадовался.

– Я думал, вы все погибли, – сказал он. – Вас послали в деревню по ошибке, перепутали…

Так мне еще раз повезло.

А ведь неподалеку от нас во ржи лежали убитые наши ребята, пехотинцы. Мы потом, когда вернулись вместе с батареей, захоронили их. И только у двоих или троих нашли зашитые в брюки медальоны. Николай Гусев называл их «мертвой коробочкой». Медальон был из пластмассы и завинчивался, чтобы внутрь не проникла вода. Такую коробочку выдали и мне. В ней лежал свернутый в трубочку кусок пергамента с надписью:

Коробочки выдавали каждому. И часто только по ним и определяли личность убитого. Неприятно это чувствовать, что всегда у тебя медальон «мертвая коробочка». Вспомнишь, и сразу как-то тоскливо становится.

Уже ближе к концу войны первый раз в жизни в Прибалтике я увидел море и вспомнил, как в детстве мои соседки, девочки Холмогоровы, каждое лето выезжали с родителями в Крым. Осенью возвращались загорелыми. Привозили с собой мешочки с ракушками и маленькие тросточки, на которых было выжжено «Крым – Ялта». Я им завидовал. Всю жизнь я мечтал увидеть море. И вот оно наконец передо мной. Но не такое, как я его представлял. Волны грязно-бурые, а на них качается кверху брюхом рыба, которую оглушили взрывы бомб и мин.

В боях за освобождение Риги мы понесли большие потери в людях и технике. В Риге пробыли недолго. А затем нас отвели в городок Валмиеру для переформирования и отдыха.

Из Валмиеры я послал родителям два бруска соленого масла, кусок сала, банку засахаренного меду – все это купил у местных жителей. Отправляя посылку, не очень-то верил, что она дойдет до Москвы – столица казалась далеким-далеким городом. Но родители все получили и прислали восторженное письмо.

К этому времени у меня скопилось много писем. Среди них и письма от нее – моей первой любви. Переписка началась сразу после финской войны. Мама, встретив мою бывшую одноклассницу, дала ей номер моей полевой почты, и девочка мне написала небольшое письмо. Ничего особенного в нем не было – вопросы о моей службе, рассказы о знакомых ребятах. О себе она писала, что поступила учиться в институт иностранных языков. Письмо я несколько раз перечитывал и выучил наизусть. Сразу ответил ей большим посланием. Обдумывал каждую фразу, изощрялся в остроумии, на полях сделал несколько рисунков из моей армейской жизни. Так началась наша переписка, которая продолжалась до последнего дня службы. После моих долгих просьб она прислала мне свою фотографию. Я прикрепил ее на внутреннюю сторону крышки чемодана, рядом с фотографией динамовцев. Иногда я писал бывшей однокласснице в землянке, поставив ее портрет перед коптилкой. Смотрел на него и писал. Я многозначительно подчеркивал, что скучаю без нее, что ее письма для меня всегда удивительная радость. А примерно за полгода до демобилизации в последней строчке дрожащей рукой выводил: «Целую крепко». Помню, как старшина, увидев фотографию на крышке чемодана, спросил:

– Твоя?

– Моя, – ответил я смущенно.

– Невеста, что ли?

Я кивнул головой.

– Ничего, шустренькая, – сказал он, вздохнув, и тут же начал вспоминать родных, которые остались в Ленинграде.

В Валмиере вызвал меня замполит командира дивизиона капитан Коновалов и сказал:

– Никулин, ты у нас самый веселый, много анекдотов знаешь, давай-ка организуй самодеятельность.

Я охотно взялся за это дело. Обойдя все батареи дивизиона, выявил более или менее способных ребят. К первому концерту мы готовились тщательно. Самому мне пришлось выступать в нескольких ролях. Во-первых, быть организатором концерта. Во-вторых, вести его как конферансье. В-третьих, быть занятым в клоунаде. В-четвертых, петь в хоре. В-пятых, стать автором вступительного монолога и нескольких реприз между номерами.

Я выходил перед публикой и говорил:

– Как хорошо, что передо мной сидят артиллеристы. Поэтому я хочу, чтобы наш концерт стал своеобразной артподготовкой, чтобы во время концерта не смолкали канонада аплодисментов и взрывы смеха. Чтобы остроты конферансье, как тяжелые орудия, били зрителей по голове, а публика, получив заряд веселья, с веселыми минами на лицах разошлась по домам.

Возникло много сложностей с клоунадой. Я понимал, главное – найти отличного партнера. Мой выбор пал на моего друга сержанта Ефима Лейбовича. Все знали его как человека спокойного, уравновешенного, рассудительного, эрудированного – до войны он работал в газете. Ефим старше меня на два года. Он любил экспромты, шутки. Я решил, что из него выйдет отличный Белый и вместе мы составим довольно забавный дуэт. В одной из разбитых парикмахерских мы нашли рыжую косу. Из нее сварганили парик. Углем и губной помадой (помаду дали телефонистки) я наложил на лицо небольшой грим. Из папье-маше сделал нос. На тельняшку, которую одолжил у одного из наших бойцов, служившего ранее в морской пехоте, надел вывернутую мехом наружу зимнюю безрукавку, раздобыл шаровары и взял у старшины самого большого размера, 46-го, ботинки, а Ефим – Белый клоун – надел цилиндр, фрак. Под фраком – гимнастерка, брюки галифе и ботинки с обмотками.

В клоунаде, в репризах я использовал материалы, присланные из дома. Отец писал фельетоны о Гитлере, откликался на многие политические события, этот репертуар он всегда посылал мне. В те дни немало говорилось об открытии ученых по расщеплению атомного ядра. На эту тему мы придумали репризу. Я появлялся на сцене в своем диком костюме с громадным молотком в руках. Остановившись, поднимал что-то невидимое с пола и, положив на стул это «что-то», бил по нему молотком. Стул разлетался на куски.

Вбегал партнер и спрашивал:

– Что ты здесь делаешь?

Я отвечал совершенно серьезно:

– Расщепляю атом.

Зал раскалывался от смеха (до сих пор не могу понять: почему так смеялись?).

Делали мы и такую репризу.

Ефим спрашивал меня:

– Почему наша страна самая богатая и самая сладкая?

Я отвечал:

– Не знаю.

– Наша страна самая богатая, – говорил он, – потому, что у нас есть только один поэт Демьян Бедный. А наша страна самая сладкая потому, что в ней только один Максим Горький…

Тогда я спрашивал Ефима:

– А почему наша страна самая умная?

– Не знаю, – отвечал он.

И я с торжеством говорил:

– Наша страна самая умная потому, что в ней есть только один дурак… И это… ты!

Пользовалась успехом и такая острота. Я с невинным видом задавал партнеру «простую задачу»:

– У киргиза было шесть верблюдов. Два убежали. Сколько осталось?

– А чего тут думать, – отвечал Ефим, – четыре.

– Нет, пять, – заявлял я.

– Почему пять?

– Один вернулся.

Солдаты, изголодавшись по зрелищам, по юмору, по всему тому, что когда-то украшало мирную жизнь, смеялись от души. Выступления наши проходили хорошо. Больше всего мне нравилось конферировать и исполнять песенки. Это вообще голубая мечта моего детства – петь в джазе.

По решению командования мы выступали в городском театре. Сначала – для военных, а потом для гражданского населения. В концерте, который мы давали в театре, принимал участие и начальник связи дивизиона старший лейтенант Михаил Факторович. Подружились мы с ним еще во время наступления в Эстонии. Зашли в какой-то заброшенный особняк. В доме все было перевернуто, а в углу стояло запыленное пианино. Факторович прямо засиял от радости. Он сел за инструмент и начал играть. Для меня это все выглядело неожиданным – довольно сухой человек по натуре, мой начальник, которому за все время службы я сказал слов пять, вдруг начал играть. От его игры все кругом словно засветилось. И его собственное лицо изменилось. Настроение у нас поднялось.

Наступила весна 1945 года. Нас погрузили на платформы и направили в Курляндию. Уже освободили от фашистов Польшу и часть Чехословакии. Шли бои на подступах к Берлину. Но большая группировка немецких войск, прижатая к морю, оставалась в Прибалтике. 3 мая мы заняли огневую позицию в районе населенного пункта с романтическим названием Джуксте. 8 мая нам сообщили, что утром начнется общее наступление наших войск по всему фронту. Казалось бы, ночь перед боем должна быть тревожной, но мы спали как убитые, потому что весь день строили, копали.

В нашей землянке лежали вповалку семь человек. Утром мы почувствовали какие-то удары и толчки. Открыли глаза и видим: по нашим телам, пригнувшись, бегает разведчик Володя Бороздинов с криком «А-ааа, а-аа!». Мы смотрели на него и думали – уж не свихнулся ли он? Оказывается, Бороздинов кричал «ура!». Он первым узнал от дежурного телефониста о том, что подписан акт о капитуляции фашистских войск. Так пришла победа.

У всех проснувшихся был одновременно радостный и растерянный вид. Никто не знал, как и чем выразить счастье. В воздух стреляли из автоматов, пистолетов, винтовок. Пускали ракеты. Все небо искрилось от трассирующих пуль. Хотелось выпить. Но ни водки, ни спирта никто нигде достать не смог. Недалеко от нас стоял полуразвалившийся сарай. Поджечь его! Многим это решение пришло одновременно… Мы подожгли сарай и прыгали вокруг него как сумасшедшие. Прыгали, возбужденные от радости…

В журнале боевых действий появилась запись:

Победа! Кончилась война, а мы живы! Это великое счастье – наша победа! Война позади, а мы живы! Живы!!!

На другой день мы увидели, как по шоссе шагали сдавшиеся в плен немцы. Те немцы, наступление на которых готовилось. Впереди шли офицеры, за ними человек пятнадцать играли немецкий марш на губных гармошках. Огромной выглядела эта колонна. Кто-то сказал, что за полдня немцев прошло более тридцати тысяч. Вид у всех жалкий. Мы разглядывали их с любопытством.

Вскоре наш дивизион окончательно приступил к мирной жизни. И 11 июня 1945 года в нашем боевом журнале появилась запись. Последняя запись в журнале боевых действий первой батареи 72-го отдельного Пушкинского дивизиона:

И наступило мирное время. Всем нам казалось очень странным наше состояние. Мы отвыкли от тишины. Больше всего я ожидал писем из дома. Интересно, думал я, а как победу встретили отец и мать?

Вскоре от отца пришло большое письмо со всеми подробностями. Отец писал, как они слушали правительственное сообщение о победе, как проходило гулянье на улицах, как обнимались незнакомые люди, как все целовали военных… Всю ночь отец с матерью гуляли, хотели пройти на Красную площадь, но там собралось столько народу, что они не сумели протиснуться.

С каким волнением я читал это письмо – так хотелось домой. Домой!

Я ехал и думал о войне как о самой ужасной трагедии на земле, о бессмысленном истреблении людьми друг друга. До войны я прочел книгу Ремарка «На Западном фронте без перемен». Книга мне понравилась, но она меня не поразила. И хотя возвращался домой несколько растерянным и в сомнениях, главное, что ощущал, – радость. Радовался тому, что остался жив, что ждут меня дома родные, любимая девушка и друзья. «Все образуется, – думал я. – Если пережил эту страшную войну, то все остальное как-нибудь преодолею».

У ворот дома меня уже ждала мама. Мама! За годы войны она сильно изменилась. На осунувшемся лице выделялись ее огромные глаза, волосы совсем побелели. Когда я вошел в комнату, радостно запрыгала собака Малька. Она меня не забыла. Вскоре появился мой школьный друг Шура Скалыга. Он недавно вернулся из Венгрии, где служил в танковых частях. На его груди красовался орден Славы третьей степени. Вместе с Шурой, наскоро поев, мы помчались на «Динамо». Успели как раз к перерыву. Отец стоял у контроля. Я еще издали заметил его сутулую фигуру в знакомой мне серой кепке.

– Папа! – заорал я.

Отец поднял руку, и мы кинулись друг к другу.

Пока мы целовались, Шурка кричал контролерам:

– Глядите! Глядите! Они всю войну не виделись! Он вернулся! Это отец и сын!

Под эти крики мы вдвоем с Шуркой прошли мимо ошеломленных контролеров на один билет.

Не помню, как сыграли в тот день «Спартак» и «Динамо», но матч стал для меня праздником. Я в Москве. Дома. И как в доброе довоенное время, сижу с отцом и Шуркой Скалыгой на Южной трибуне стадиона «Динамо», смотрю на зеленое поле, по которому бегают игроки, слышу крики и свист болельщиков и думаю: «Вот это и есть, наверное, настоящее счастье».