Грановитая палата снова была заполнена народом и гудела словно растревоженный улей. На этот раз она послужила местом для проведения судебного заседания по делу о расторжении брака Карла Петера Ульриха Гольштейн-Готторпского, в православии Петра Федоровича Романова, и урожденной Софии Августы Фредерики Ангальт-Цербстской, в православии Екатерины Алексеевны.

“Разженитьба” в православной Руси – дело непростое. А когда речь идет о царствующих особах, и вовсе не имеющее прецедентов. Состязательно-розыскной суд Духовной Консистории? Заседание московской синодальной конторы? Гражданский суд[1]? Катька хоть и шалава, но не простая мещанка. Пришлось импровизировать, максимально подняв уровень судебных заседателей.

Обвиняемая присутствовала на заседании виртуально. В виде своего коронационного портрета, прислоненного к центральной колонне палаты. Справа и слева от портрета стояли бойцы Никитина, изображая конвой. На самом деле они и парочка колоритных охранников, одетых как рынды времен царя Алексея Михайловича, приглядывали за публикой, охраняя мою персону, ибо народа собралось много. Были здесь и мои военачальники, тайники. Разумеется, была верхушка моего правительства во главе с Перфильевым. Отдельно от всех и рядом с моим троном сидела Наталья-Августа в сопровождении своей новой подруги, княгини Агаты. Обе, как полагается, в “печальных одеждах”, установленных для первого квартала траурного года.

От купечества была пара десятков представителей. Мещан представляли несколько преподавателей московского университета, выборные от городской управы и прочая интеллигенция. Иностранцев было мало, преимущественно иностранные купцы, а также профессор Московского университета Иоганн Рост, заодно представляюший голландскую диаспору и масонскую ложу Первопрестольной. Персидский посол тоже изъявил желание понаблюдать это событие и явился в компании Лазаря Егиазаряна.

Разумеется, присутствовала и пресса под чутким контролем и руководством Новикова. В качестве эрзац-фотографов выступали художники. Неизменный Неплюйвода и его подопечный, начинающий превращаться в конкурента, Егорка Волосов. Сам Новиков объяснял происходящее и переводил речи выступающих для французского публициста Жан-Луи Карра.

Тридцатилетнего иностранца занесло в Россию из Молдавии, где он был секретарем какого-то тамошнего господаря. Приехал он целенаправленно ради встречи со мной, и я удостоил его непродолжительной беседой, в которой убедился, что это один из тех людей, что в моей истории совершили революцию во Франции. Кадр был перспективным.

Я мысленно усмехнулся: «Кому-то же надо разжигать беспорядки в Европе».

Судебное заседание началось со вступительной речи Радищева, выступающего в роли государственного обвинителя. Все мероприятие было подготовлено лично им и его немногочисленными пока подручными. Параллельно он и с тысячами задержанных дворян и прочих глупых болтунов разбирался – заработали первые судебные тройки. За оскорбление величества, конечно, полетят головы, но далеко не у всех и неспроста. Так что нагрузка на моего министра юстиции в последние дни была просто сумасшедшая. Что было заметно по его осунувшемуся лицу и несколько более резкой манере поведения и речи.

— Ваше императорское величество, высокопреосвященнейшие владыки, – начал Радищев, кланяясь по очереди мне и митрополитам, принимавшим участие в суде. – Призванный быть обвинителем величайшего из злодеяний, когда-либо совершавшихся на русской земле, я чувствую себя совершенно подавленным от ужаса гнусности, открывшейся передо мной. Попирая законы человеческие и божеские, обвиняемая не только осквернила священные узы брака, но и замыслила убийство своего супруга – помазанника Божьего! Перед лицом господа Бога нашего прошу высокий суд рассмотреть доказательства, выслушать свидетелей и определить справедливое возмездие для этой падшей женщины.

При этих словах Радищев патетично указал рукой на портрет.

Бородатые суровые иерархи слушали выступление, делая вид, что он их совершенно не убеждает. Но я был спокоен за итоговый вердикт. Все было решено еще накануне в тяжёлом для меня разговоре с этими князьями церкви. Но Радищев о достигнутых договорённостях не знал и старался всерьез.

Надо признать, что Александр Николаевич за короткое время умудрился собрать приличную доказательную базу в части обвинений, касающихся супружеской измены. Этому, конечно, способствовал террор, чинимый тайной канцелярией среди дворянства Москвы. Все попавшие в застенки Соколова и Шешковского старались облегчить свою участь и охотно доносили любые слухи и сплетни.

Руководствуясь ими, к примеру, люди Радищева обнаружили переписку Ивана Бецкого, организатора и вдохновителя постройки московского Воспитательного дома. Саксонские контрагенты отчитывались по поводу организации пансиона для одиннадцатилетнего Алексея Григорьевича Бобринского – именно так звали незаконнорождённого сына Екатерины и Орлова. В письмах немецкой стороны было упоминание о «царственной матери» воспитанника, которая «останется непременно довольна» организацией пансиона для своего отпрыска. Доказательство, конечно, слабенькое и присовокуплено было скорее для общего числа.

Другой находкой Шешковского и Хлопуши оказался живой и здоровый Александр Васильчиков, последний из отставленных фаворитов Екатерины, схваченный казаками в своей подмосковной усадьбе Лопасня-Зачатьевское. Увы! Его отношения с Екатериной не могли считаться изменой, поскольку официально она считалась вдовой. Так что на этом суде он не фигурировал.

Зато старый канцлер Бестужев вполне подошел для судилища. Он, тщательно обработанный психологически в “застенках Лубянки”, заикаясь и дрожа рассказал духовному суду, как после удаления от двора первого любовника великой княжны Сергея Салтыкова способствовал сближению Екатерины и Станислава Понятовского – нынешнего польского короля. Что его люди обеспечивали тайные свидания любовников. А умершая во младенчестве Анна Петровна была плодом этого романа.

— Ибо великий князь к жене был холоден и опочивальню своей супруги практически не посещал. И то сказать. Первая брачная ночь-то у них состоялась спустя девять лет после венчания. А Екатерина Алексеевна дама очень темпераментная и любвеобильная.

Народ в зале тихонько загудел и стал коситься на меня, ожидая какой-либо реакции, но я не только сохранял каменное выражение лица, но и отрешился от происходящего спектакля, погрузившись в воспоминания о вчерашнем обеде в компании нынешних судей.

Митрополит Платон представил мне своих коллег в порядке старшинства. Первым подошел епископ Ростовский и Ярославский Афанасий. Священнику было явно за шестьдесят. Он привычным жестом протянул руку для поцелуя, но я только поклонился, не прикладываясь и не прося благословения. Формально я был прав, ибо он не был в храме, в положенном сану облачении, и не вел службы. Но воспринято это было как дерзость и на дальнейшем разговоре сказалось.

Вторым мне представлен был епископ Смоленский и Дорогобужский Парфений, и вслед за ним – епископ Крутицкой епархии Самуил. Четвертым был епископ Владимирский и Муромский Иероним, но с ним я был уже знаком. Последние два иерарха были сверстниками Платона, то есть по церковным меркам молодыми – чуть больше сорока лет.

Тон за обедом задавали два старика, епископы Ростовский и Смоленский.

— Вижу я, Емельян Иванович, что гордыни в тебе много, – проворчал Афанасий после того, как все мы уселись за стол и выслушали благодарственную молитву от Платона.

Я продолжал употреблять ароматную уху из белорыбицы, не обращая на сказанное никакого внимания.

— Оглох, што ль? – повысил голос Афанасий.

Я оторвался от еды.

— Простите, владыко, я не знал, что вы ко мне обращаетесь, – ухмыльнулся я. – Я думал, что тут среди вас кого-то в миру Емельяном Ивановичем звали. Я же, в уважении к вашей старости, напомню, что имя мое Петр Федорович.

Епископ покраснел от гнева, и Платон поспешил предотвратить ссору.

— Братья мои, не место и не время для зломыслия и розни. Помятуем все, кто есть князь всякого нестроения и ссор. А у нас сердце болеть должно об умиротворении народа и о судьбе матери нашей – церкви. То, что Петр Федорович может быть не совсем Петром Федоровичем, то его личный грех, и он за него пред лицом Господа полной мерой ответит. Но мы можем вместе позаботиться о том, чтобы на другой чаше весов, коими его вину взвешивать будут, лежали дела богоугодные. Тем и заслужим спасение и ему, и себе грешным. А возможность для таковых дел у нас, благодаря Петру Федоровичу, ныне есть.

Речь священника была такой гипнотизирующей, что даже недовольный мной старик явно успокоился. А епископ Владимирский и Муромский Иероним, с которым я имел беседу еще во Владимире, тут же поспешил присоединиться к предложенному конструктивному диалогу. Правда, не без некоторого, свойственного ему ехидства:

— И то верно. Сколь много претерпела наша церковь со времени кончины государя Алексея Михайловича, что впору за любого Петра Фёдоровича хвататься.

Старик Афанасий засопел и нахмурился, слыша такой цинизм. Я мысленно усмехнулся. А Владимирский владыка продолжал:

— Земли церковные немкой отобраны. Монастыри закрыты во множестве. Церковь до уровня коллегии низведена. Паства уважение теряет и к расколу склоняется. Если мы не решим все это с Петром Федоровичем, – тут он кивнул в мою сторону, – то не решим уже никогда более.

К разговору присоединился второй старик, епископ Крутицкой епархии Самуил.

— Какие он земли сможет вернуть, коли сам исконный порядок порушил? Народишко теперь в повиновение как привести? На земле ссора стоит, и кровь льётся. Крестьяне барскую землю делят и бывшую монастырскую також.

Я решил сразу зайти с козырей.

— Владыки! Я не хуже вас понимаю, что прежние земли с крепостными церкви уже не вернуть. Но и не нужно это. Как только я утвержусь на троне и закончу смуту, первым же делом я решу вопрос с Крымским ханством и Польшей. Они будут уничтожены, и многие земли польской шляхты, а главное, дикая степь, перейдут в казну. Вот из этих-то земель я и выделю церкви, которая несомненно поможет мне в моих начинаниях, достойную долю. Может, и не все восемь с половиной миллионов десятин, что Екатерина у вас изъяла, но зато превосходного нетронутого чернозема.

Итоги секуляризации я узнал от Платона и поразился. Если восемь с половиной миллионов изъятых у церкви десятин перевести в современные мне меры, то получится квадрат со стороной триста километров. Это приблизительно соответствует площади Португалии или Венгрии, но при этом без гор и болот. Чистые пахотные земли, леса и покосы. Так что не стоит удивляться глухой враждебности церкви по отношению к Екатерине и крайней инертности Русской Церкви греческого закона в борьбе со мной.

— Откуда же нам взять потребное количество крестьянских рук, чтобы дикую степь распахать? – удивился Самуил. – Чай не заставишь теперь, после манифестов твоих!

Я кивнул, соглашаясь.

— Это так. Заставлять не будем. Но, во-первых, я предвижу большое число переселенцев как из лютеранских стран, так и из православных земель, под Османом обретающихся. Новоизбранный Московский Патриарх будет вполне способен наладить связь с Константинопольским патриархом и организовать исход христиан на русские земли. А сколько у вас народа праздного по монастырям поразбросано? Десятки тысяч!

Упоминание о московском патриархе как о неизбежной данности воодушевило церковников. Не сомневаюсь, что за этим столом как минимум трое мысленно примеряют на себя белый патриарший куколь.

— Я и сам планирую эмигрантскими руками эти залежалые земли поднимать. Урожаи на черноземах будут огромными, и цены на хлеб упадут со временем. Это приведет к разорению многих хозяйств в Центральной России. Что, само собой, добавит свободных рук и свободных земель. Я буду приветствовать и готов поддержать законами церковь, если она выступит главным скупщиком новых земель. И станет главным в России землевладельцем и хлеботорговцем. Но одно условие. Ежели земля купленная стоит впусте и не обрабатывается, через три года отбирается обратно в казну!

За столом воцарилось напряжённое молчание. Уж больно жирный кусок я предложил. И сделал это осознанно и обдуманно. Процесс складывания огромных сельскохозяйственных латифундий неизбежен, как неизбежен капитализм. Так пусть уж главным олигархом станет Церковь через монастырскую колонизацию. По крайней мере, она свою судьбу от судьбы России никогда не отделяла.

— Во-вторых. Наука не стоит на месте, и при помощи механизации один человек может управляться там, где сейчас нужны десять. Уже семьдесят лет как в Англии изобрели рядовую сеялку на конной тяге. Она позволяет засевать поля абсолютно равномерно, погружая зерна в землю на одинаковую глубину. Это дает дружный всход всех семян. Сеялкой может управлять даже подросток, а урожайность повышается минимум вдвое. И это далеко не все возможности для экономии трудовых рук. Понятно, что простой крестьянин себе такого позволить не сможет. Как в силу своего дремучего невежества, так и из-за общинной чересполосицы. Но крупные хозяйства, коими я вижу государственные и церковные земли, как раз способны применять на своей земле все самое новое и прогрессивное, показывая пример прочим.

Я почувствовал, что начинаю говорить непривычным для местных языком, и поспешил заткнуться. Иерархи тоже помалкивали, прокручивая в голове предложение и возможные перспективы. Я не мешал, принявшись за кашу.

Первым прервал молчание Платон, с которым мы уже обсуждали эту тему.

— Льготы сохранятся ли?

— Нет, конечно. Все должны платить подати. И церковь не исключение.

— Не по-старине, однако, – без особого возмущения произнес Афанасий.

— Ну, что поделать. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. И старые обычаи приходится пересматривать, – вздохнул я, подходя к самому неприятному. – Русской Церкви тоже придется меняться, если она хочет по-прежнему пользоваться доверием в народе. Я буду добиваться всеобщей грамотности. Сами понимаете, что это вызовет рост числа людей, которые неизбежно будут задавать вопросы и находить ответы не в Библии, а в учебниках физики и химии. Не священник, а ученый станет источником откровений в грядущем веке.

Ожидаемо пришлось выдержать бурю негодования и выслушать требования вернуться к допетровским нормам. Так что пришлось рассказывать, какие преимущества получает государство, у которого народ грамотен. Ровно и обратное. Что происходит, когда в стране много невежд.

— Оставьте науке обязанность объяснять мироустройство. Она все равно не докажет отсутствие Бога. А сами думайте в сторону семьи, заботы о сирых, да убогих. Церковь должна первой защищать работников от непосильного гнета алчных заводчиков. И именно тем заслужит любовь и почтение.

Продолжал вещать я, не особо, правда, надеясь на понимание. Уж по части беспощадной эксплуатации церковники сами были мастера. Но может хотя бы нарождающимися мануфактурами помогут. Создавать профсоюзы я был еще не готов, а вот привлечь местных батюшек в уездах, где были заводы… Почему бы и нет?

— Служитель церкви должен обладать репутацией честнейшего человека и делом ее подтверждать. Ради этого я даже готов отдать в руки церкви право свидетельствовать сделки. Нотариат – это огромные деньги. Они будут не лишними для приходов.

— Стоит ли отвлекать священнослужителей на суету мирскую? — возразил Платон. – Нотариус профессия юридическая. Смешивать духовное начало с сутяжничеством… Ничего хорошего не выйдет из этого.

— Делать записи в приходских книгах о рождениях, браках и смертях духовное начало вам не мешает? Не хотите вовлекать в нотариат священников, пусть в приходах будет специально обученный дьяк в помощь батюшке.

В общем, разговор длился долго. Обсудили переход на григорианский календарь, способы, как примириться с раскольниками, раскатоличивание польских земель, борьбу с униатством и много-много других вопросов. Не во всем я нашел понимание, но мы все осозновали, что первая встреча – это просто зондаж позиций. Мне пришлось уступить в пункте о помазании на царство. Согласился, что принятие короны из рук Патриарха гораздо более символично и укрепит мой авторитет. Осталось только провести поместный собор.

Я вынырнул из своих размышлений и удостовериться, что процесс идет своим чередом. Радищев представил пред грозные очи судей художника Федора Рокотова. Именно он рисовал младенческий портрет Алексея Боринского, неоднократно наблюдал общение Екатерины с ребенком и свидетельствовал, что она его “многажды называла сыном”.

После художника наконец настал черед главного свидетеля. В зал вкатили кресло на колёсах, к которому был привязано то, что осталось от фаворита. Его, конечно, помыли ради судилища, ибо вонял неимоверно. Но вид его оставался страшным. Некогда холеное, пухлое лицо посерело и осунулось. Во всклокоченной, неопрятной бороде блестела проседь. Из-под бровей лихорадочно блестели глаза. И лихорадка эта была не эмоциональная. К сожалению, последняя отрубленная конечность обработана была плохо и начался некроз тканей. Врач, освидетельствовавший Орлова в темнице, дал прогноз, что жить ему осталось неделю-полторы. Отчасти и из-за этого я и торопился с судом, и пошел на большие уступки церковникам.

Народ в зале загудел. Многие вскочили с мест. Охрана у портрета подобралась, ожидая неприятностей со стороны публики, но ничего экстраординарного не произошло. Тележку поставили не напротив судейского стола, как до этого стояли свидетели, а немного боком к столу и у дальнего его конца. Фактически Орлов сидел лицом ко мне, а не к судьям.

Начиналось самое непредсказуемое в нынешнем мероприятии. То, что скажет на суде фаворит Екатерины, имело большое значение для моей легенды. Он мог, наплевав на жизнь брата, наговорить много такого, что серьезно усложнит мое правление. И наоборот, если скажет то что надо, моя легитимность значительно укрепится. И чтобы не дать ему забыть о договоре, мои тайники предприняли свои меры.

Между расшитым золотом парчовым задником, украшающим помост моего тронного места, и стеной палаты было пространство, достаточное, чтобы поместить туда одного привязанного к стулу человека с кляпом во рту и второго – с ножом в руке. Сидели они в глубине получившегося тайника, скрытые до времени занавесью. Мы тщательно проверили накануне и толпу зрителей расположили именно с таким расчетом, чтобы заложника видеть мог только Григорий Орлов и никто более. Ну разве что кто-то из судей мог повернуть голову в мою сторону и увидеть творящееся за кулисой.

Сейчас эта завеса должна была быть отодвинута, а свет лампы осветить лицо Ивана Григорьевича Орлова и стоящего за его спиной Василия Пестрово. Так и произошло. Это я понял по замершему взгляду Григория, направленному мне за спину.

Радищев тем временем, выждав, когда шум в зале стихнет, начал:

— Веления Промысла неисповедимы и Им нам ниспослана возможность представить суду самого главного свидетеля неслыханных злодеяний злочинной супруги нашего великого царя-освободителя.

Радищев разливался соловьем о том, как Орлов не только наставлял «мне» рога, но и организовал дворцовый переворот. А после исполнил волю Екатерины, попытавшись меня убить. Сам Григорий зыркал то на меня, то мне за спину, мучительно решая, как ему быть дальше. Наконец, когда напыщенная и преисполненная эпитетов речь Радищева подошла к концу, его голова поникла и стало ясно, что решение он принял в пользу родной крови. Это подтвердилось, когда судьи-епископы, после присяги свидетеля на Библии, начали его опрашивать.

— Имел ли ты прелюбодейские сношения с Екатериной в бытность её великой княгиней?

Орлов криво усмехнулся и спокойно ответил:

— Имел, владыко.

— Был ли от сей связи приплод?

— Был, – подтвердил Орлов. – В апреле шестьдесят второго года родился мальчик. Фамилию ему дали Бобринский, а назван он был Алексеем Григорьевичем, ибо Екатерина не знала точно, от кого она его понесла. От меня или от брата моего Алексея. В то время мы часто менялись.

Гул прошелся по Грановитой палате от такого цинизма. Со стороны Натальи-Августы донеслось еле слышное «Schlampe». Я усмехнулся. Невестка изволила свою свекровь потаскухой назвать. Церковники, не смущаясь откровенности свидетеля, продолжали допрос.

— Приказывала ли она тебе убить своего законного супруга?

Орлов посмотрел мне в глаза, криво ухмыльнулся и твердо заявил:

— Не приказывала и даже сердилась, когда я такое предлагал.

Зрители зашумели. Все ожидали других слов. Я нахмурился. Это действительно было против договоренности. Впрочем, посмотрим, чем все кончится.

— Тогда кто и как покушался на особу императора? – последовал новый вопрос со стороны судей.

Опять заблестели глаза фаворита, и он замок, тяжело размышляя. Орлов мог сейчас безапелляционно, под присягой, заявить о смерти Петра Третьего и объявить меня самозванцем. За спиной раздался тихий сдавленный стон. Видимо, Пестрово начал резать заложнику второе ухо, стимулируя правильный ход мыслей свидетеля.

Угроза подействовала. Орлов тяжело вздохнул и начал:

— Чтобы не дать свершиться обратному перевороту, о чем во флотском экипаже и среди армейских уже вовсю говорилось, надо было чтобы свергнутый царь помер. Но Екатерина такой грех брать на душу отказывалась. Боялась бунта армии и вспышки неповиновения народа. И решено было смерть императора инсценировать и посмотреть, как оно обернется. Если бунт начнется, то императора можно будет и воскресить. А если все пройдет гладко, то…

Орлов замялся и продолжил:

— То тут возможно было всякое. А пока нашли похожего по телосложению покойника, и актёришка Федор Волков его загримировал. Оттого лицо у трупа было искаженное, будто того душили. Самого Петра Фёдоровича из Ропши переправили на приморскую мызу гетмана Разумовского в сопровождении Григория Теплова. Через пару месяцев, когда ясно стало, что смерть императора в народе и в армии бунта не вызвала, я, мой брат Алексей и некоторые из верных гвардейцев решили закончить начатое и прикончить его.

Орлов кивнул головой в мою сторону.

— На мызу мы прибыли под вечер и намеревались сразу сходу выполнить задуманное. Но за час до нашего приезда царь, – новый кивок в мою сторону, – сбежал. Мы бросились его разыскивать. Там места глухие. Народа мало. Местные указали, что беглец подался на Черную Лахту. Там-то мы его и настигли, да только он уже уходил на баркасе в море. Мы принялись палить из пистолетов. От нашей пальбы на лодке упал человек, одетый как Пётр, и мы решили, что дело сделано. Баркас же тот пропал с концами. Хотя мы долго его разыскивали потом. Видать, провидение таки сохранило жизнь Петру Федоровичу.

При этих словах Орлов перекрестился уцелевшей рукой.

Народ опять зашумел, а я выдохнул и расслабил руки, сжимавшие подлокотник трона. Наконец прозвучала та версия, которая меня устраивала. Это было прекрасно. Я даже мысленно простил Орлову попытку выгородить Екатерину от обвинения в убийстве. Прелюбодеяния было вполне достаточно для приговора. Который и не замедлил последовать.

После короткого совещания епископов Платон поднялся и своим великолепным голосом в полнейшей тишине торжественно объявил:

— На основании законов Божьих и человеческих, выслушав свидетельства и рассмотрев доказательства, суд принял решение признать виновность императрицы Екатерины Алексеевны в супружеской неверности. И на этом основании считать её брак с императором Петром Федоровичем Романовым расторгнутым.

Зал выдохнул как единый организм и загудел. А Платон продолжал.

— Признавая тяжесть содеянного, суд на неверную супругу налагает малое отлучение от причастия сроком в три месяца, в кои она должна раскаяться в содеянном и принять постриг. В свою очередь, признавая и вину супруга в произошедшем, на него суд налагает епитимью в виде строгого поста в течении ста дней и пешего паломничества в Троице-Сергиеву лавру.

«Э… Мы так не договаривались!» – мысленно закричал я, но внешне остался невозмутим и, поднявшись с трона, в пояс поклонился в сторону князей церкви.

— Спасибо, святые отцы, за справедливый суд и справедливое наказание, – произнес я во вновь установившейся тишине. – Со смирением приму заслуженную епитимью.

И, развернувшись к публике, которая тоже поднялась со своих мест вместе со мной, провозгласил:

— Донесите до всех и до каждого вердикт суда. На престоле сидит бесстыжая преступница, отлученная от Церкви. Всякое выполнение ее распоряжений с сегодняшнего дня есть преступление не только передо мной, но и перед Богом!

Когда Всевышний рисовал карту будущей Земли, в одном месте на нее случайно пролились чернила – синих пятен и полос оказалось больше, чем зеленых. Исправлять ничего не стал, его ждали другие заботы. Так появился Озерный край – запутанная сеть рек, озер и водоемов на юго-востоке Финляндии.

В самом его центре, на островке между Осиновым и Рябиновым озерами, давным-давно шведы построили замок и назвали его Олафсборг или Нейшлот. Серый камень, почти отвесные стены у самого уреза воды, бастионы и три мощные высокие башни, никакой возможности у нападающих подойти по земле и установить осадные лестницы – твердыня считалась неприступной. Правда, русские умудрились взять ее дважды. Сперва в 1714-м, после осады и длительного обстрела, в результате которого в стене была пробита брешь и гарнизон капитулировал. Во второй – в 1741-м, когда шведы просто сдали крепость. С тех пор она превратилась в форпост на границе со Швецией – замок в богом забытом краю с небольшим гарнизоном из инвалидов и ветеранов. Командовал им однорукий секунд-майор Кузьмин, участник войны с турками, на которой он и потерял свой конечность.

Служба текла вяло и неторопливо. Враг на горизонте отсутствовал, зато всепобеждающая сырость мучила всех поголовно – особенно старчиков-ветеранов, начинавших службу еще при фельдмаршале Минихе. А кого тут бояться? Флегматичные финны вовсе не возражали против соседства с русскими, которые не мешали им спокойно ловить рыбу и взбивать сливочное масло.

— Замучил рюматизм, – пожаловался часовой на юго-западном бастионе своему напарнику.

— Глянь, братец, что это? – указал тот на клубы тумана над озером.

Из дымки над водой, разгоняемой встающим солнцем, выплывала целая эскадра рыбацкий лодок, украшенных флагами. Почем-то шведскими.

— А ну-ка, позови коменданта! – не растерялся старый служака.

Кузьмин прибежал, захватив с собой барабанщика. Бросил взгляд на озерную гладь.Разглядел рассевшихся на банках солдат в синей с желтым форме, с ружьями между колен.

— Стучать алярм! – бросил короткий приказ.

Барабанщик принялся выбивать энергичную дробь.

— Нешто война, вашбродь? – спокойно поинтересовался ревматический часовой – его волнение выдавали лишь крепко сжавшиеся на ружейной цевье распухшие пальцы.

— Скоро узнаем.

Скоро не вышло.

Флотилия уверенно правила к замку. Секунд-майор отдал приказ встретить ее не салютом, а предупредительным выстрелом. Ахнула крепостная пушка. Ядро, как каменный блинчик, совершило несколько подскоков от поверхности воды, прежде чем утонуть. Никого не зацепило. Лишь напугало рыбака-рулевого, уронившего от неожиданности в воду свою трубку. Посудины под шведскими флагами резко отвернули к берегу не то из-за пушечного выстрела, не то из-за проклятий лодочника, не то из-за традиционного русского недружелюбия.

Вскоре лодки уткнулись в берег, густо поросший мохнатыми елями. Солнце вовсю уже светило. Чирикали птички. Лишь рыбы пока притаилась, дожидаясь вечера, чтоб вдоволь поиграть. Шведским солдатам было не до развлечений – они активно разгружали лодки и обустраивали лагерь за пределами дальности крепостных орудий.

— Похоже, накрылась наша грибная охота, – пригорюнились гарнизонные солдаты, построившиеся по боевому расписанию вдоль стен на бастионах.

Далеко за полдень, когда над шведским лагерем взвились дымки над ротными котлами, показалась пышная конная процессия. Явился сам король в окружении блестящей свиты из молодых юношей – преимущественно, из гвардейцев, к которым он питал особую, вызывающую осуждение в стокгольмском обществе, привязанность. Он прибыл под стены Нейшлота, чтобы лично, как обещал, водрузить над крепостью шведский флаг.

— Еще не сдались? – прямо из седла поинтересовался он у командиров Эльфсборгского и Уппсальского полков.

— Ждали только вас, Ваше Величество! – раскланялись полковники.

— Аксель! – обратился король к своего фавориту. – Отправляйся к коменданту московитов и скажи, что я забираю Олафсборг под свою руку. Ну, ты сам знаешь, что сказать. Сошлись на Екатерину и все такое… Ах, да, забыл. Непременно упомяни, что нас почти две тысячи против двух с половиной сотен русского гарнизона.

Молодой офицер отсалютовал, получил на скорую руку сооруженный белый флаг и поскакал к наплавному мосту, соединявшему крепость и берег. Пока он вел переговоры, Густав с удовольствием разглядывал своих солдат, наряженных в форму, над которой потешалась вся Европа – в подобие цилиндров с огромными цыплячьего цвета султанами и короткие кафтаны, напоминающие дирижерский фрак, из-под которых выглядывали как бы ярко-желтые шорты. Сам же король находил вид лейб- гвардейцев весьма мужественным. Для себя он ожидаемо выбрал свой заветный синий мундир с лимонным жилетом – тот самый, в котором он был в знаменательный день переворота, случившегося два года назад.

— Упорствует, – разочаровал короля его конфидент, вернувшийся через непродолжительное время. – Этот безрукий Кусьма имел наглость заявить: “Я калека. В одной руке у меня шпага, другая отсутствует. Как мне отворить ворота? Пусть его величество сам потрудится”.

— Я вздерну его на одной из башен замка! Не закатиться и солнце!

Его слова опроверг громкий взрыв: русские уничтожили наплавной мост.

— Боюсь, Ваше величество, – вмешался самый опытный в королевской свите из молодых офицеров, рядовой лейб-драбант[2] фон Стедингк, – замок можно взять только деньгами или предательством. Или очень длительной осадой, во время которой мы непременно заскучаем. Или нужны осадные орудия, которых мы не захватили.

— Пушки движутся следом за нами, – не преминул вставить свое слово Аксель, чтобы порадовать своего короля

— Постреляем! – потер руки Густав.

Фон Стедингк на него покосился, но сдержал рвущееся высказывание о принципиальной разнице между полевой артиллерией и осадной. Он воевал с тринадцатилетнего возраста и о многом мог бы поведать.Но предпочел не портить королю настроение.

Орудийный парк прибыл через день. Шведы, поджидая пушки, работали не покладая рук. По всем правилам оборудовали позиции для бреш-батареи. Не помогло. Первый же обстрел показал, что ядра не могут причинить мало-мальского ущерба серым стенам Олафсборга. С тем же успехом можно было бы кидаться в них апельсинами.

Утомленный орудийной канонадой, Густав приказал возобновить переговоры с секунд-майором Кузьминым.

— Наверняка, русские понесли немыслимые потери.

Аксель снова поднял белый флаг и отправился выполнять свою важную роль парламентера.

— Безрукий Кусьма мне сказал, что гарнизон потерял одного человека. От старости. Очень древним воином был умерший русский.

— Черт побери! Мы не можем справиться с кучкой калек и стариков! Аксель, ступайте снова к коменданту и скажите ему: если он сдаст замок, я подарю ему серебряную руку на пружинках, которая может гнуться как настоящая!

Снова отказ.

Шведы откровенно заскучали. Их предков когда-то прозвали “северными львами”. Увы, потомки оказались недостойны былой славы каролинеров. Единственное, на что их хватило – бегать по окрестностям и грабить финские хутора-кюли. То самое население, которое они прибыли защищать. Что там можно было грабить в этом богом забытом краю?

Король и сам томился. Не так он представлял себе маленькую победоносную войну в старой шведской вотчине. Ему мучительно не хватало по утрам омлета с трюфелями с острова Готланд.

— Курт! – Обратился он к своему другу и телохранителю фон Стедингку. – Распорядись установить на ретрашементе высокий шест для подъема флага.

Пятерка финских милиционеров сбегала в ближайший бор и притащила узкий длинный сосновый ствол. Споро избавила его от коры и сучьев. Прикрутила примитивный подъемник. Получившийся шест установили в лагере.

Когда все было готово, Густов лично поднял синий штандарт с тремя косицами.

— Обещание выполнено! Флаг развивается у Нейшлота, – заявил он свите, не моргнув и глазом. – Завтра выдвигаемся к Фридрисхгаму. Что-то там закопались мои ребятишки. Нужно их взбодрить. Оставляем здесь два батальона уппсальцев продолжать осаду.

Наутро большая часть отряда построилась и двинулась на юг. За их ретирадой с верхней платформы круглой башни Клок внимательно наблюдал секунд-майор Кузьмин. Убедившись в отбытии шведов, он кликнул охотников совершить лихую ночную вылазку.

Под покровом темноты небольшой русский отряд на плотах пересек узкую протоку, отделяющую остров с замком от большой земли. Солдаты пробрались в шведский лагерь, погруженный в глубокий сон, и украли штандарт, поднятый Густавом накануне.

Утром, в воскресенье я проснулся и ощутил вдруг простое, почти детское желание. Жареной картошечки. Да не просто, а с лучком, до хруста, до золотистой корочки. Такой, какую, помнится, бабка в деревне жарила на чугунной сковороде. Казалось, во рту сам собой родился вкус – наваждение, да и только! Кто наколдовал?

Рядом посапывала Августа, мило подложив сложенные ладошки под щечку. Одеяло упало на пол, я, стараясь отвлечься от мыслей про картошку, загляделся на тело любовницы.

Тихо встал, пытаясь ее не разбудить, вышел из спальни. Пришел Жан со слугами, мне подали умываться, обрядили в привычный черный мундир. Пока приводил себя в порядок, велел приготовить на завтрак жареной картошки. Мысль о ней все не выходила из головы. Кушанье, конечно, тяжелое, но и день сегодня обещал быть непростым. Нужны силы.

Спустя полчаса – Августа еще спала – лакеи начали накрывать завтрак. И я решил поесть без нее. Сел за сервированный серебрянной посудой стол, первым делом выпил чашку горячего кофе со сливками. Первый удар кофеина по нервной системе прошел удачно, а тут и картошку принесли. Но боги, что это было?! Какая-то размазня, полусырая, местами подгоревшая, нарезанная кривыми ломтями. Лук плавал в мутном масле отдельными склизкими ошметками. Видимо, повара дворцовые, запуганные Никитиным и моими тайниками до икоты, решили, что царю-батюшке потребна какая-то особая, «благородная» картошка. Слышали, быть может, о французской забаве по имени “frite”, а как готовить – о том не ведают.

Я отставил блюдо с такой брезгливостью, что Жан аж побледнел.

— Сами кушайте эту пакость. Ладно поварята, но ты-то мог подсказать? Еще французом прикидывался…

Я встал, решительно направился на нижние этажи, на кухню. Слуги застыли в коридорах, провожая меня испуганными взглядами. Царь идет на кухню! Неслыханно! Последние дни наступают.

Кухня в Теремном дворце оказалась огромной, жаркой, чадящей. Несколько дровяных плит пылали огнем, над котлами клубился пар. Повара и поварята в белых колпаках и фартуках, завидев меня, замерли как соляные столпы, кто с поварешкой, кто с ножом. В воздухе пахло дымом, жареным мясом и еще чем-то сладко-пряным. Завтрак готовился не только мне, но и для "женского крыла" дворца, для охраны.

— Картошки принесите! – скомандовал я, игнорируя их остолбенение.

Притащили корзину. Картошка была мелкая, неказистая, с кучей «глазков». Под удивленными взглядами челяди я сам начал перебирать клубни, выбирая самые крепкие.

— Чистить! И глазки все вон! Тщательно!

Мое повеление выполнили с подобострастным усердием. Повара, оттеснив поварят, бросились чистить картошку, выковыривая глазки с таким рвением, будто от этого зависела их жизнь, и безбожно обращаясь с кожурой. Я же тем временем взял самый острый нож и показал, как надо резать.

— Соломкой! Тонкой, ровной соломкой! Вот так!

Нарезал несколько картофелин, демонстрируя идеальную форму. Повара опять застыли – видимо, царские руки с поварским ножом они видели впервые.

— Кувшин воды холодной! Да льда с ледника несите! Живо!

Принесли. Я ссыпал нарезанную соломку в ледяную воду.

— Пусть постоит минут десять-пятнадцать, – пояснил я ошарашенным поварам. – Крахмал лишний уйдет, тогда хрустеть будет как следует. А пока нарезайте тонко лук полукольцами.

Они смотрели на меня как на чудо-юдо заморское, но указания выполняли быстро. Крахмал проглотили, не переспрашивая.

И тут в дверях кухни появился мой секретарь Почиталин. Ваня тоже изобразил удивление на лице, потом сказал:

— Государь! Тут капитана Болотова привели. Того самого, агронома из Киясово. Ждет вашего распоряжения.

Я достал часы из кафтана, откинул крышку. Восемь часов. Начало приема. Работать я предпочитал начинать пораньше – самое продуктивное время.

— Веди его сюда! Прямо на кухню! – распорядился я, предвкушая интересный разговор и… отличную картошку.

Почиталин округлил глаза, но спорить не посмел. Через пару минут он вернулся, сопровождая невысокого, рано полысевшего мужчину лет сорока пяти, в скромном, но чистом сюртуке. Лицо у Болотова было умное, наблюдательное, но глаза бегали с нескрываемой тревогой. Оно и понятно – привели его силой, да еще и на царскую кухню, где сам царь, окруженный челядью, готовится что-то жарить. Картина маслом.

— Андрей Тимофеевич?, – я протянул руку. Он неуверенно пожал ее, бросая быстрые взгляды то на меня, то на пылающую плиту, то на оцепеневших поваров. – Не удивляйтесь обстановке. Решил вот поваров местных уму-разуму научить, как картошку жарить правильно. А то принесли нечто непотребное. А вы, часом, не голодны? Сейчас и вас угощу.

Не дожидаясь ответа, я велел достать картошку из воды, тщательно обсушить ее полотенцем.

— Сковороду! Чугунную! И масла! Да побольше! Лучше заморского, прованского, – скомандовал я поварам.

Те засуетились, мигом раскалили на дровяной плите тяжелую сковороду, плеснули олея. Я подождал, пока он как следует нагреется, до легкого дымка.

— А теперь вон отсюда все! – рявкнул я на челядь, когда выложил на сковороду шипящую картофельную соломку. – И чтоб духу вашего тут не было, пока не позову! У меня конфидентный разговор.

Повара и поварята испарились мгновенно. Мы остались вдвоем с Болотовым посреди огромной кухни. Ну, не считая Почиталина, скромно притулившегося у двери с неизменным блокнотом, да пары моих телохранителей из людей Никитина, застывших у другого выхода.

Картошка аппетитно скворчала и начинала золотиться. Я ловко подбросил ее на сковороде, переворачивая. Аромат начал наполнять помещение. Болотов смотрел на все эти мои манипуляции с нескрываемым изумлением.

— Присаживайтесь, Андрей Тимофеевич, – указал я на грубо сколоченную лавку у стены. – В ногах правды нет. Поговорим. Я ведь давно хотел с вами познакомиться. Еще в Оренбурге, а потом и в Казани, имел я беседы с представителями вашего Вольного Экономического общества. Люди дельные, но… теоретики по большей части. А вы – практик. Человек, умеющий не только наблюдать, но и делать.

Болотов присел на краешек лавки, все еще настороженный. Я добавил в картошку нарезанный лук, все еще раз перевернул.

— Ваше Величество… Я простой управитель имением…

— Не скромничайте, Андрей Тимофеевич. Я наслышан о ваших трудах. Вы человек, умеющий заглянуть в будущее. Наблюдаете за погодой, ведете метеорологический дневник – вещь для нашего времени неслыханная! Разводите картофель, помидоры – то, что станет основой питания через сто лет. Но я уверен, вы умеете внимательно смотреть не только в грядущее, но и в настоящее. Вот не поверю я, Андрей Тимофеевич, что вы, человек мыслящий, наблюдательный, не понимаете, какой вред наносит нашей природе, нашей земле и нашим людям крепостное право!

Я снова подбросил картошку, плеснул слегка масла. Зашипело еще сильнее.

— Какой вред от сословных барьеров, мешающих талантам пробиться! Какое зло в этой вседозволенности аристократии, которая жирует, пока страна в нищете! Неужели вы не видите этого?

Болотов помолчал, глядя на меня изучающе. Потом осторожно кивнул.

— Вижу, Ваше Величество. Не видеть этого нельзя. Но… позвольте мне говорить лишь о том, в чем я сведущ. О сельском хозяйстве, о травах и почве.

— Вот! Вот это правильный подход! – одобрил я. – Давайте о сельском хозяйстве. Мне крайне необходимо ваше руководство «О разделении полей», «Ботанические примечания о классах трав»… Не помешало бы и отдельный том о лекарственных травах, кстати, сделайте. Но сейчас главное – сформулируйте мне основные ваши предложения. Кратко, по пунктам. Как бы вы реформировали сельское хозяйство империи, будь у вас воля и средства?

Я посолил картошку крупной солью, еще раз перемешал и тут же снял с огня. Аромат стоял такой, что слюнки текли.

Болотов немного подумал, собираясь с мыслями. Видно было, что тема его зацепила. Глаза перестали бегать, появилась сосредоточенность.

— Первое и главное, Ваше Величество, – это правильный севооборот. Наше трехполье – путь в никуда. Земля истощается. Я предлагаю семиполье, с обязательным включением кормовых трав и пара. Это позволит и земле отдыхать, и скот кормить лучше.

— Семиполье… Принято, – кивнул я. – Дальше?

— Второе – удобрения. Без них земля не родит. Нужно повсеместно внедрять использование навоза. Не сжигать его, как у нас часто делают, а вывозить на поля. Собирать речной и озерный ил – прекрасные удобрения! Использовать бытовые отходы – золу, пищевые остатки. Все в дело!

— Разумно. Третье?

— Третье – новые культуры. Тот же картофель. Народ его боится, «чертовым яблоком» зовет. Нужны разъяснения! Ваш оренбургский метод с охраной, которую потом снимают, чтобы начали воровать клубни, – капитан улыбнулся, – Да, да, я переписываюсь с господином Рычковым, все знаю... Он остроумен и, думаю, сработает. Но нужно и объяснять, и поощрять. Может, даже подати снижать тем, кто картофель сажает. И, конечно, садоводческие питомники нужны по всей стране, чтобы качественный посадочный материал был доступен.

— Отлично! Питомники, разъяснения… Что еще?

— И последнее, Ваше Величество, – образцовые хозяйства. В каждой губернии нужно создать показательные усадьбы, где будут внедряться все передовые методы. Чтобы люди видели своими глазами, как можно и нужно хозяйствовать. Чтобы учились.

Я удовлетворенно кивнул. Все четко, по делу. То, что надо. У меня, считай, есть свой министр сельского хозяйства. Дать ему денег, свободы и вперед, к светлому урожайному будущему.

— Прекрасно, Андрей Тимофеевич! Севооборот, удобрения, новые культуры, питомники, образцовые хозяйства. Все верно. Я готов выделить на это деньги. Любые. Слышите? Любые! Золото у меня теперь есть, – я усмехнулся, вспомнив недавний разговор с Перфильевым. – Вопрос в другом. Готовы ли вы взяться за это? Возглавить, так сказать, аграрную реформу в масштабах империи?

Я оценил состояние картошки. Готова – золотистая, с хрустящей корочкой, с прозрачным, чуть поджаренным лучком. Выложил ее на большое блюдо.

— Угощайтесь, Андрей Тимофеевич. Попробуйте, что получилось.

Болотов с сомнением посмотрел на блюдо, потом на меня. Взял вилку, которую тут же подал невесть откуда взявшийся служка, подцепил кусочек. Попробовал. Глаза его изумленно расширились.

— Ваше Величество… Это… это великолепно! Необыкновенно вкусно! Хрустит… и не жирно совсем… Как вам это удалось?

— Секрет в ледяной воде и правильной температуре масла. И не торопиться солить, чтобы соломка не размокла, – улыбнулся я. – Но это мелочи. Так что скажете насчет моего предложения?

Болотов съел еще кусочек, потом еще. Видно было, что картошка ему действительно понравилась. Он отложил вилку и посмотрел на меня уже без прежнего страха, с уважением и глубокой задумчивостью.

— Ваше Величество… Предложение ваше грандиозно. И… соблазнительно. Но оно требует обдумывания. Дам вам ответ в самое ближайшее время.

Я кивнул.

— Думайте, Андрей Тимофеевич. Думайте. Но не слишком долго. Время нынче дорого стоит.

Он снова взялся за вилку. Кажется, лед тронулся.

Слухи о том, что скоро состоятся массовые казни, циркулировали по столице с первого дня моего появления в городе. Ведь аресты, начатые Мясниковым, не закончились, а наоборот, многократно усилились по мере развертывания службы Шешковского и Соколова. Причина понятна. Многие на Москве лично видели истинного Петра Федоровича – мелкого, плюгавого и нервного, и не могли не заметить моей с ним абсолютной несхожести. И об этом самые глупые стали болтать где ни попадя. Вот тут-то и зазвучало подзабытое со времен Анны Иоанновны «Слово и Дело». И потащили болтунов в подвалы Лубянки.

Не только в кабаках и на рынках говорили о моей персоне. В домах знати меня костерили с особым рвением и злобой. Даже заговоры составлялись. Но стены фамильных особняков по нынешним временам перестали быть надежной защитой частной жизни. Дворня, простимулированная хорошими наградами, охотно доносила о разговорах своих хозяев, и арест-команды Пестрово регулярно вламывались в такие дома.

Радищев и Челищев с утра до позднего вечера вкалывали, ведя работу с арестованными, сортируя их в соответствии с моими указаниями и передавая их первым созданным десяткам всесословных судебных троек. Самой небогатой части арестантов, обычно загремевших в застенок по пьяной лавочке, в качестве наказания за дурную голову и длинный язык выписывали сколько-то ударов кнута и назначали исправительные работы. И сотни таких счастливчиков регулярно под присмотром солдат копошились на стенах Кремля и улицах города, приводя его в надлежащий порядок.

А вот с дворянами и примкнувшей к ним интеллигенцией разговор был особый. Суды над ними проходили публично, с применением состязательности в прениях. Залы для заседаний были выделены в стенах бывшего дворца московского генерал-губернатора. Там, где раньше все кишело от блестящих экипажей и важных просителей, ныне стоял стон, плач, кандальный звон и предупреждающие крики конвоев.

Хула на государя и тем более заговоры обернулись для их участников смертным приговором. И таких приговоренных по Москве набралось свыше шести сотен. Еще три сотни свезли в Москву из окрестных городов и сел, да вслед за армией приведено было некоторое число арестованных владимирских, муромских и прочих дворян. Общее число смертников вплотную приближалось к тысяче.

Это число было чересчур уж велико. Да и жалко было расходовать прекрасный человеческий ресурс. Какой смысл убивать здорового мужика, если можно получить пользу от его принудительной работы. Кроме того, тройки не просто «шили дело» всем, кто попал в застенок, но и выясняли – по наводке Шешковского – степень их родства офицерам южной армии. Если родство обнаруживалось, то в деле делалась пометочка, и они автоматом относились к категории «заложники». В итоге, только полторы сотни дел были доведены до реального смертного приговора, а остальным казнь по «по великой милости государя императора» была заменена бессрочными каторжными работами.

Зато в оставшийся список вошли патентованные душегубы, у которых за душой были издевательства над крепостными крестьянами и дворней. Таких извергов решено было казнить публично с особым упоминанием отягчающих обстоятельств.

Заговорщики представляли вторую по численности группу. Здесь уж хула на государя сопровождалась замыслом на убийство. Большая часть фигурантов от слов к делу перейти не успела, донесли слуги, а вот один заговор раскрыли уже с подачи работницы моей кухни, к которой подкатывали некие личности с предложением меня отравить. Этих идиотов нашли быстро, и часть их имущества отошла поварихе. А заговорщиков решено было показательно укоротить на голову в назидание прочим.

Совсем малочисленную группу составляли знаковые екатерининские вельможи, не казнить которых я просто не мог. К таковым относились: князь Михаил Никитич Волконский – бывший главнокомандующий в Москве, генерал-аншеф князь Петр Иванович Репнин для их участников для их участников – напросившийся на казнь во время аудиенции у меня, обер-полицмейстер Москвы Николай Петрович Архаров и еще несколько сановников.

И вот теперь, сидя под матерчатым тентом моего царского павильона в окружении своих соратников, я наблюдал итог всей этой подготовительной деятельности.

Болотная площадь в прямом смысле площадью не была. Она представляла собой обширнейший пустырь, через середину которого в паводок прокладывали себе путь воды Москвы-реки. Когда-то здесь росли государевы сады, но после очередного пожара стихийно образовалось очередное московское торжище.

Для сегодняшнего мероприятия лавки и балаганы с площади убрали, а вместо них возвели три высоких, выше человеческого роста, эшафота. На которых стояли невиданные доселе на Руси агрегаты.

В этом мире доктору Жозефу-Игнасу Гильотенну не будет принадлежать сомнительная честь дать свое имя механизму для совершения казни. Здесь их будут называть «Карнифекс», от латинского «палач». Схему этого карнифекса нарисовал я собственноручно и поручил Кулибину за неделю изготовить пять таких аппаратов.

Надо сказать, что мастер не был в восторге от такого поручения, но отказываться даже не подумал. Правда, пять штук сделать не получилось. До полной готовности успели довести только три агрегата. И теперь они сверкали своими скошенными лезвиями, наводя подсознательный ужас на толпу, собравшуюся на площади. А собралась, по-видимому, вся Москва. Я такой массы народа в одном месте в жизни не видел. И очень хорошо, что эшафотов было три и они были разнесены на некоторое расстояние друг от друга. Таким образом не возникало давки вокруг одного центра, и солдатам было легко сдерживать толпу.

Церемония началась с молитвы того самого батюшки, что сопровождал мою армию от самой Казани. Он вышел на средний из пяти помостов и нараспев затянул молитву. Его зычный голос без труда накрывал площадь. Народ молитву привычно подхватил и в едином порыве крестился и кланялся, создавая впечатления колышущегося моря.

Честь первым сложить голову на плахе была предоставлена Григорию Орлову. Тут он был несомненный фаворит во всех смыслах. Даже на место казни он прибыл не пешком, как прочие приговоренные, а с особым шиком – внутри железной клетки. Народ, в большинстве своем не видавший того, в каком состоянии пребывал фаворит, зашумел. Зрелище было действительно пугающее.

Безногое и однорукое тело водрузили на скамью. Он оглядывал толпу и что-то бормотал. Наконец его взгляд устремился в сторону царского павильона. Увидев меня, он оскалился, ткнул в мою сторону своей единственной рукой, а потом провел ладонью себе по горлу.

Ну, что же. Я понимаю, что ничего кроме смерти Орлов мне желать не может. Но, право слово, мне было не страшно. Соколов с Шешковским ночами не спали, рыскали в поисках крамолы. А Никитин выстроил просто параноидальную систему охраны моего бренного тела. Начиная от нательного бронежилета, заканчивая незаметными наблюдателями в толпе. Кстати, театральная труппа из усадьбы Воронцова добралась-таки до Москвы, и Никитин действительно взял над ней шефство. Как он мне рассказал, предложение поработать непривычным образом не все встретили с пониманием. Парочка особо самовлюбленных типов удалилась из коллектива. Но остальные в работу включились охотно, и в данный момент вся эта труппа должна была быть где-то вокруг меня, рассеянная в толпе.

К Орлову подошел батюшка с последним причастием. Фаворит присмирел и принялся креститься вслед за словами священника и прикладываться к кресту. Тем временем вперед, на край эшафота, вышел глашатай и зычным голосом, перекрывшим затихающий шум толпы, зачитал:

— Верные подданные государя нашего Петра Федоровича. Гости иноземные. Сей вор и тать Гришка Орлов изобличен был во множестве злодеяний. Во-первых, в одна тысяча семьсот шестьдесят втором году, будучи артиллерии капитаном, он, по наущению Екатерины, неверной и злокозненной супруги нашего государя, обманом и посулами вовлек множество офицеров гвардии в заговор…

Глашатай говорил долго. Так было принято. Все статьи обвинения зачитывались публично, какими бы абсурдными они порой ни были. А у Орлова послужной список был богатый.

Народ слушал, а я склонился к сидящей подле меня Наталье-Августе.

— Наталья Алексеевна, – обратился я к ней по-русски, – может, вам не стоит смотреть на это кровавое зрелище?

Та изумленно взглянула в ответ. И мило улыбнулась.

— И пропустить все самое интересное? Особенно работу этих удивительных механизмов, про которые столько слухов ходит. Это правда, что вы их изобрели?

«М-да… Ну чего я лезу со своими морально-нравственными? В это время казнь – это вариант развлечения для всех, кроме приговоренного. Она, поди, еще девочкой бегала на экзекуции смотреть».

— Не совсем так. Такого рода механизмы известны с древности. Я только внес только одно усовершенствование. Косое лезвие.

Это была правда. Прототипы гильотин были весьма распространены в Англии и Шотландии. Их там называли «Шотландскими девами». И единственное отличие от классической гильотины заключалось в том, что на падающей части закрепляли обычный топор.

— Все равно это очень любопытно, и я останусь, если вы позволите, ваше величество.

Умничка. Обозначила покорность и смирение. Чувствуется воспитание и школа интриг. Я, разумеется, настаивать не стал.

Тем временем глашатай заканчивал свою обличительную речь.

— Всю свою жизнь он творил зло, беззаконие и клятвопреступление. Не единожды он покушался на жизнь государя. Но господь в безграничном милосердии своем уберег его величество от верной смерти. Изобличенный по всем статьям, сознавшийся, но не раскаявшийся вор Гришка приговорён к пятирению. Часть его членов уже была отрублена в Муроме и Владимире. Ныне казнь будет докончена!

Ударила барабанная дробь.

На край эшафота вытащили обычную мясницкую колоду, и рядом с ней встал, поигрывая топором, Василий Пестрово.

— Ваше величество, – обратилась ко мне на немецком Августа, – а почему не карнифекс?

— Я еще до битвы под Муромом обещал этому молодому человеку голову Орлова. У него свои личные счеты. Орлов повесил его отца без суда и следствия. Так что это самая настоящая кровная месть.

Наталья-Августа охнула и подалась вперёд, боясь пропустить хоть что-то из зрелища.

Приговоренного положили на лавку, вытянув веревкой руку поверх плахи. Пестрово наклонился к самому уху фаворита и что-то ему сказал. Потом выпрямился, улыбаясь, и круговым махом вонзил топор в колоду. Ассистент, державший веревку, воздел над головой отрубленную конечность. Толпа взревела. Где-то в этом реве потерялся стон боли.

Орлова с вместе с лавкой развернули и уложили головой на колоду. Кровь толчками капала из культи. Его взгляд оказался направлен на меня, и это придало ему сил. Он выгнулся и заорал:

— Будь ты про…

Но договорить Орлову уже было не суждено. Мощный удар топора обрушился сверху и отправил его голову с широко раскрытым ртом на пол эшафота. Поскольку плаха стояла недалеко от края, голова, подпрыгнув несколько раз по доскам настила, полетела с эшафота на землю, под ноги солдат. Разумеется, это вызвало очередную бурю эмоций у толпы и крики про “царскую грозу”. Будто и не было во всеуслышание объявлено о том, что приговор вынес суд на основании изобличающих свидетельств.

Вдруг бодрый, а местами и веселый общий гул прорезал отчаянный крик. Толпа раздалась – в быстро формирующимся людском полукруге бесновалась женщина. Она разодрала на груди скромное платье мещанки, вывалив на всеобщее обозрения большие белые полушария. Принялась раздирать их ногтями, оставляя на светлой коже кровавые борозды. Ее копор свалились на землю. Несчастная, отчаянно завывая, оставила грудь в покое и вцепилась себе в волосы. Косы растрепались – прическа замужней особы моментально превратилась в воронье гнездо.

— Спятила, сердешная. В доллгауз ей надо, – раздались голоса из толпы.

Покачивающаяся из стороны в сторону, с лицом, залитым слезами, с лихорадочно горящими глазами, женщина казалось похожей на ведьму с Лысой горы. На гоголевскую Панночку, в мгновение ока превратившуюся в отвратительную старуху. Я узнал ее: это была горемычная Ростоцкая, поддавшаяся больной страсти – низвергнутая на самое дно жертва воспылала к своему обидчику и не перенесла его смерти. Вид ее, пугающий, отталкивающий, заставляющий здорового человека сторониться ее как зараженную проказой, вызывал у меня одну только жалость. Ростоцкая – это и есть моя Россия, над которой надругались аристократы и которая теперь тяжело больна. Нуждается в лечении. В том же кровопускании.

Ростцокая рухнула на землю в беспамятстве. Ее выходка не смутила Пестрово. Он выдернул из колоды инструмент, положил его на плечо и спокойно удалился. Помощники скинули первый за сегодня труп с края помоста в заранее припаркованную телегу и убрали колоду. Начиналось основное действо.

На левый эшафот еще во время казни Орлова вывели приговоренного. Им был старик Волконский, бывший генерал-губернатор. Выглядел он совершенно раздавленным и сломленным. Глашатай принялся зачитывать список его прегрешений, а подручные споро привязали дородное тело к качающейся лавке, пропихнули под лезвие и наложили сверху колодку.

— …приговорить его к смерти, а имение его, движимое и недвижимое, взять на его императорское величество!

Закончил чтение глашатай в относительной тишине. Народ напряженно ждал первой казни на чудо-машине. И дождался. Блеснуло лезвие. Раздался удар дерева о кожаные амортизаторы, и голова князя скатилась в корзину. Толпа взорвалась ликованием гораздо сильнее прежнего.

Моя спутница тоже не сдержалась и воскликнула нечто, почему-то показавшееся мне похожим на классическое “ Дас ист фантастиш!” Причем, таким тоном, какой можно было услышать с VHS-кассет известного содержания. Я чуть не поперхнулся от неожиданных коннотаций.

Тем временем с центрального эшафота уже зачитывали приговор бывшему московскому полицмейстеру. Здесь среди прочих обвинений присутствовала и «преступная халатность», повлекшая гибель возлюбленного нашего сына Павла. Радищев сумел вывернуть события той трагической для Павла ночи в обвинение для Архарова.

Приговоренный держался гордо. Перед тем как его привязали к скамье, поклонился на все четыре стороны, перекрестился и прокричал:

— Простите, люди православные, за все. И живите теперь с казачьим царем, коли уж он вам люб. А я царство божие выбираю.

Из толпы раздался звонкий женский крик:

— В преисподнюю ты отправишься, иуда! Черти тебя там заждались!

Толпа загоготала, и под этот шум, уже отработанно, свершилась третья за сегодня казнь.

Так и пошло. Стук гильотин. Взрывы ликования толпы. Потеки крови на лезвии и сочащиеся кровью корзины с отрубленными головами. Телеги с трупами отвозили по мере заполнения, на их место вставали новые, и обрубленные тела летели в них с ритмичностью конвейера. Бордовые лужи густели вокруг места казни, их засыпали опилками, смешанными с песком.

Вдруг на втором часу мероприятия недалеко от моего павильона раздался выстрел. Завизжала какая-то баба, толпа разразилась матерными криками. Я привстал с трона, повернулся в сторону суеты и увидел, как среди толпы рассеивается облачко сгоревшего пороха, а на земле кого-то бьют. Толпа в этом месте быстро уплотнялась. Никитин в сопровождении парочки подчиненных поспешил к месту происшествия, грубо прокладывая путь сквозь толпу.

Вернувшись, он доложил:

— Покушались на тебя, государь. Дворянчик один из пистоля хотел пальнуть. Мои люди вовремя увидели и не дали ему выстрел в тебя, государь, сделать. Его помяли малость, так что он без памяти сейчас. Сразу его на плаху отправим?

Я покачал головой.

— Отдай его людям Шешковского. Авось цепочку размотают и на иных злоумышленников выйдут. А потом суд. И впредь только так, а не иначе.

— Как велишь, государь.

— Никто не ранен?

Пуля в такой толпе не могла не найти жертву.

— Слава богу, нет, — перекрестился Никитин. — В землю пальнул, уже падая.

Я кивнул. Всё-таки Никитин не даром хлеб ест. Надо его будет наградить. И людей его, не теряющих бдительность, тоже. Ибо покушения будут продолжаться и далее. И силами одиночек, таких, каким наверняка окажется этот дворянчик, так и усилиями настоящих организованных групп.

— Ваше величество, — прозвучал голос Натальи-Августы. Доклад Никитина она тоже слышала и выглядела встревоженной. — Вам надо срочно подыскать себе супругу и озаботиться наследником.

Я с изумлением уставился на нее. В сложившейся ситуации вывод был неожиданным. Отчасти неуместным, но и уместным, ибо стрелок мог оказаться куда потолковее.

Августа пояснила:

— Если с вами что-то случится, должен быть ребенок, вокруг которого могли бы сплотиться ваши люди. Пока вы один, попытки убийства не прекратятся. Когда появится наследник, они сойдут на нет. Особенно, если примите закон о престолонаследии.

Ну что же, логика железная. Женская. Трудно не согласиться. Но несколько неожиданная на фоне стотысячной толпы и безостановочно работающих гильотин.

— Милая Августа, я холост всего лишь сутки. Я еще не задумывался об этом, – улыбнулся я в ответ.

— А стоило бы.

Это она на себя намекает?! Только месяц как вдовой стала…

Тут в разговор вклинился Перфильев, который сидел по другую руку от меня.

— Не так-то просто будет подыскать государю венценосную невесту, – возразил он Августе. – В Европе Пера Федоровича еще долго не признают.

— Русские цари брали себе жен из своего народа! – буркнул стоящий рядом Подуров.

Я решил дискуссию пресечь.

— Что могли Романовы и Рюриковичи, то не могу я. И давайте на сегодня это споры прекратим. Не время и не место.

Мои собеседники коротко склонили головы, обозначая повиновение. Но я уверен, что этим вопросом меня отныне будут донимать часто.

Казни шли своей чередой. Толпа даже поредела несколько, ибо острота впечатлений притупилась. Машины для казни работали как… машины. Оглашение приговора. Стук лезвия. Труп летит с эшафота в телегу. Сто пятьдесят человек пропустить даже через три гильотины — это было не быстро.

День выдался паршивым. Даже не так – поганым. Новая порция казней – на сей раз поймали дворян из Богородского уезда, которые обстреляли воинскую команду, убили двух казаков. Их похватали, оказалось, что есть двое недорослей, пятнадцати лет. Самые ярые из всех, рубились на шпагах, ранили людей Хлопуши. Их повязали, тут же провели быстрый суд. А вот казнить привезли в Москву, на новомодной гильотине.

Генералы тоже вцепились друг в друга. Ружей не хватало, поступали из арсеналов с задержкой, приходилось буквально самому раскидывать порох и мушкеты по полкам.

Потом эти купцы со своими челобитными, массоны со своими хитрыми речами… и все хотят урвать кусок пожирнее, пока я тут, в Москве, а не уехал. А под вечер еще и встреча с Платоном. Умный священник, спору нет, но до чего же въедливый. Каждое слово мое на зуб пробует, каждую мысль под лупой разглядывает. Союзник? Пока да. Но глаз с него спускать нельзя. Ох, нельзя.

Усталость навалилась свинцовая. А еще на мне висле “пушкинский” грех. Каждый вечер, я пытался вспоминать и записывать стихи великого поэта. Иногда получалось, чаще нет. Всё это давило, скручивало узлом внутри.

Я вернулся в свои покои в Теремном дворце уже за полночь. Слуги быстро накрыли на стол перекусить – свежие пироги с визигой, бутылку Бордо. Тишина стояла гулкая, только часы на Спасской башне мерно отбивали утекающее время, да где-то внизу, во дворе, перекликались караульные. Покои мои – скорее музейная палата, чем жилая комната. Своды расписные давят, мебель дубовая, тяжелая, воздух спертый, пахнет пылью веков и, кажется, мышами. Неуютно. Кота что ли завести?

Скинул надоевший черный кирасирский мундир. Стал стаскивать сапоги. Проклятые ботфорты! Вечно с ними мучение. Один поддался легко, а второй… второй застрял намертво. Дергал, тянул, чертыхался шепотом – бесполезно. Словно прирос к ноге. Уселся на кровать, уперся второй ногой в голенище, потянул изо всех сил… и чуть не рухнул на пол вместе с сапогом. Тьфу ты, напасть! Звать Жана? Уже потянулся к колокольчику, и тут в дверь постучали. Раз, другой.

— Кто там еще? – рявкнул я, злой и на сапог, и на себя, и на весь этот мир.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась встревоженная физиономия Никитина. Вид у моего верного телохранителя был смущенный, даже растерянный. Редкое зрелище.

— Царь батюшка… Государь… Тут это, девица одна… – замялся он.

— Какая еще девица? Ночь на дворе! Девицы все спят. Иначе очень быстро перестают ими быть.

Никитин рассмеялся этой немудреной шутке, произнес:

— Княжна Курагина, Агата Львовна. Фрейлина великой княгини Натальи Алексеевны. Их же тут, в Теремном, поселили неподалеку.

— Ну и что? Чего ей надо?

С Августой-Натальей я вел себя теперь строго. Сама, без моего приглашения, она не приходила – уж очень хитрой оказалась, с выдумкой. Тут слово вставит, здесь обмолвится. А люди потом волком друг на друга смотрят. Ну и кроме интриг, капризная страсть. Сначала это было не очень заметно, но потом…

— Плачет, Ваше Величество. Навзрыд. Рвется к вам. Говорит, дело крайней важности, жизни и смерти. Я… гм… велел обыскать ее. На всякий случай. Оружия нет, чисто. Но что делать-то, государь? Впустить аль прогнать? Не по чину вроде как девицам по ночам к государю…

Я потер лоб. По чину, не по чину – какая теперь разница.

— Пускай, – буркнул я, снова безуспешно пытаясь стянуть проклятый сапог. – Раз пришла – надо выслушать. Чего уж там.

Никитин кивнул и исчез. Я остался один, в дурацком положении – в одном сапоге, злой и уставший. Услышал тихие шаги в коридоре, приглушенные голоса, а вот и сама Агата.

Совсем не та гордая, хоть и испуганная, красавица, которую она из себя строила все это время. Платье помято, волосы растрепаны, лицо залито слезами, глаза красные, опухшие. Она шагнула вперед, увидела меня, споткнулась и рухнула на колени прямо у моих ног, утыкаясь лицом в жесткий ковер. Плечи ее сотрясались от рыданий.

— Государь… Ваше Величество… Петр Федорович… – лепетала она сквозь слезы, слова тонули в рыданиях. – Смилуйтесь… Пощадите!

— Да что случилось-то? Встань. Говори толком.

Она подняла голову. Лицо мокрое, жалкое. В руках сжимала какой-то сложенный листок бумаги.

— Отец… Батюшка мой… Письмо пришло… Оттуда…

— Откуда – оттуда? С оренбургских промыслов?

Она судорожно кивнула, протягивая мне письмо дрожащей рукой.

— Его там убьют… Он болен… Очень болен… Лекаря нет… Казаки лютуют… Он не выживет… Государь, умоляю… Спасите его! Освободите! Я… я все сделаю… Все, что прикажете… Любую цену заплачу… Только спасите отца! Умоляю!

Она снова зарыдала, припадая к моим ногам, точнее, к моему единственному сапогу. Ее пальцы судорожно вцепились в кожу.

Я смотрел на нее сверху вниз. Девчонка. Совсем еще ребенок, хоть и фрейлина. Красивая, даже сейчас, в слезах и горе. И отчаянная. Готова на все… Интересно, на что именно?

— На все, говоришь? – хмыкнул я, стараясь скрыть внезапно проснувшееся любопытство и… да чего уж там… мужской интерес. – Ну, подсоби тогда для начала с сапогом. Застрял, проклятый. Вот тебе и первое «все».

Она подняла на меня удивленные, заплаканные глаза. Кажется, ожидала чего-то другого. Но тут же, без единого слова, ухватилась за голенище сапога обеими руками. Была княжна, да вся вышла.

Я уперся пяткой ей в плечо – хрупкое такое плечико под тонкой тканью платья – и потянул. Сапог соскользнул легко, словно и не сопротивлялся до этого.

— Вот спасибо, – сказал я, растирая затекшую ступню. – Уже легче. Встань теперь. Негоже княжне на полу валяться.

Она поднялась, но смотрела на меня с каким-то новым отчаянием. Видимо, поняла, что шуткой я ее не провел и цена будет назначена настоящая. И тут она сделала то, чего я совершенно не ожидал.

Не говоря ни слова, она дернула шнуровку на лифе своего платья. Я только успел заметить, что та уже была ослаблена, а несколько верхних крючков расстегнуты. Видимо, готовилась заранее? Или просто в спешке и слезах не застегнулась толком? Не успел я и рта раскрыть, как она резким движением через голову сорвала с себя платье. Оно упало бесформенной кучей к ее ногам. Ни одной нижней рубашки под платьем!

И она осталась стоять передо мной. В свете свечей. Абсолютно нагая.

Молодая, стройная, с высокой налитой грудью, тонкой талией и гладкой, светлой кожей. Я опешил. Признаться, такого поворота я не ждал. Думал, будет умолять, торговаться, может, кокетничать… Но чтобы так, сразу, в лоб… Это обескураживало. И, черт побери, возбуждало. Признаться, слухи о свободных нравах в среде высшего дворянства оказались нисколько не преувеличенными.

Она стояла, опустив руки, дрожа всем телом – то ли от холода, то ли от страха и стыда. Слезы снова катились по щекам, но взгляд был прямой, почти вызывающий. Мол, вот она я. Бери. Делай, что хочешь. Только спаси отца.

Шок прошел. Я откашлялся, стараясь вернуть себе самообладание. Голос сел.

— Ну… – протянул я, пытаясь пошутить, но выходило натужно. – Признаться, все, о чем я успел подумать в плане «что угодно»… так это о помощи с сапогом. Честное слово.

Она не улыбнулась. Только ниже опустила голову, прикрыла руками тяжелую грудь.

Я вздохнул. Босой, прошелся по холодному полу к столу, где стояла вчерашняя бутылка и еще пара нетронутых. Достал еще один кубок – тяжелый, серебряный, с чеканкой. Налил вина себе и ей.

— Вот. Выпей. Согреешься.

Подошел к ней, протянул кубок. Она взяла его дрожащей рукой, едва не расплескав.

— А теперь… – я стянул с кровати тяжелую простыню, пахнущую лавандой. – Прикройся, Христа ради. Неловко как-то.

Она послушно взяла простыню и закуталась в нее, спрятав свою наготу. Только плечи остались открытыми. Белые, гладкие… Тьфу ты, опять мысли не туда.

Я взял со стола письмо, которое она принесла. Бумага дешевая, писали карандашом. Печати так и вовсе нет. Развернул.

— Посмотрим, что там по твоему батюшке пишут.

Начал читать. Письмо было написано витиеватым, но четким почерком.

“Милостивому Государю моему, Льву Илларионовичу, нижайшее почтение и сердечный привет из места скорби нашей и ссылки горемычной шлет бывший сослуживец Ваш и соузник по несчастью, князь Курагин.

Доношу до Вашего сведения, милостивый государь, что пребываю я волею судеб и гнева самозванного государя, именующего себя Петром Федоровичем, в ссылке вечной на промыслах соляных, что под Оренбургом обретаются. Место сие гиблое, здравию человеческому сугубо противное. Воздух тяжел от испарений соляных, вода солона и к питию непригодна, пища скудна и однообразна. А работа каторжная сверх всякой меры.

Уроки выработки на нас, дворян, положили несусветные, кои и здоровому мужику не под силу. Ломаем соль кайлами в душных подземельях, таскаем на себе мешки неподъемные под крики и ругань казаков, коим мы отданы в полное распоряжение. Лютуют стражники наши пуще зверя дикого. За малейшую провинность или невыполнение урока – плети, батоги, а то и просто кулаками до полусмерти забьют. Лекаря же здесь отродясь не бывало, и помощи ждать неоткуда.

Уж многих из благородного сословия не стало на этих промыслах проклятых. Помяни, господи, души рабов твоих: князя Оболенского Ивана Петровича – от горячки скончался на прошлой неделе; ротмистра гвардии Семеновского полка Бахметева Николая Алексеевича – в шахте обвалом задавило; статского советника Панина Федора Ивановича – казаки до смерти запороли за отказ лизать сапог атаману ихнему… И числа нет тем, кто от хворей да непосильного труда угасает день ото дня.

Боюсь, милостивый государь, что и мой час недалек. Силы оставляют меня. Поясница мучает денно и нощно, ноги опухают и не держат боле. И нету мочи моей терпеть эту боль. О Вас же, Лев Илларионович, слышал от проезжего купца, что хворь и Вас не обошла стороною. Сердце мое сжимается от скорби и сочувствия. Молю Бога, дабы укрепил он Ваш дух и тело, но разумом понимаю – не выжить нам здесь. Погибнем все, яко псы безродные, вдали от семей и отечества.

Ежели письмо сие чудом дойдет до вас, Богом прошу и заклинаю – позаботьтесь о дщери моей любезной, княжне Агаты Львовны, коей я также нижайший поклон шлю!

Засим остаюсь преданный Вам и вечный слуга, князь Курагин.

Писано в Оренбургской ссылке, месяца мая, дня 15-го, лета Господня 1774”.

Пока я читал, мы пили. Молча. Я – чтобы прогнать дурные мысли и усталость. Она – чтобы забыться и набраться смелости. Вино было хорошее, крепкое, било в голову быстро. Первый кубок опустел незаметно, я тут же налил второй. Потом третий… Перечитал еще раз письмо. Вот она цена крестьянской свободы!

Когда я дочитал письмо и отложил его в сторону, Агата уже заметно опьянела. Щеки ее разрумянились, глаза блестели лихорадочно, но уже не только от слез. Простыня сползла, обнажив плечо и грудь. Она икнула и снова заплакала, но уже как-то по-детски, жалобно.

— Бедный… папенька… За что ему все это…

— Люди рядом с ним убийством на меня умышляли. Сама знаешь и даже участвовала. Небось не забыла Казань?

Я подошел, сел рядом на край кровати. Вытащил платок из камзола, осторожно вытер ей слезы со щек.

— Тише, тише… Не плачь. Подумаем, что можно сделать.

— Правда? – она подняла на меня заплаканные, но полные надежды глаза. – Вы поможете?

— Посмотрим, – уклончиво ответил я. – А где госпожа твоя, Наталья Алексеевна? Спит уже поди?

— Да… давно ушла. Она добрая… но что она может?

Агата вдруг схватила мою руку, ту, что держала платок, и прижала к своей груди. Сердце под моей ладонью билось часто-часто, как у пойманной птички. Потом она прижалась губами к моей руке, целуя ее – горячо, отчаянно.

— Умоляю… спасите его… Прошу вас милости великой… Я же обещала… все, что угодно…

Девушка снова начала сползать с кровати, становясь на колени на ковре. Простыня упала совсем, снова открывая ее всю, включая аппетитную попку. Я не успел ничего сказать или сделать, как ее руки уже ухватились за пояс моих портков, пытаясь расстегнуть пряжку.

— Ну вот… Опять за свое… – выдохнул я, чувствуя, как кровь приливает к лицу и ниже. Вино, ее нагота, ее отчаяние, моя собственная усталость и одиночество… Все смешалось.

Я смотрел на ее склоненную голову, на растрепанные темные волосы, на белую спину, на отчаянные движения ее рук…

А я что, железный?

Лето одна тысяча семьсот семьдесят четвёртого года выдалось в Санкт-Петербурге жарким и даже душным. Однако двор не переехал в Царское село, к тенистым аллеям и прохладным прудам, к соловьиным трелям и журчащим фонтанам, как делал это каждый год. Приличествующие объяснения этому, конечно, давались, но настоящей причиной был страх. Страх перед внезапным появлением войск самозванца. Его казачки и пособники мерещились повсюду, заставляя метаться немногочисленную конницу. А теперь еще тревог добавили и шведы, которые разорвали абоский мир, напали на приграничные крепости. Императрица в такой обстановке сочла неразумным отдаляться от столичного гарнизона и местного дворянского ополчения.

Страх с каждым днем все больше и больше вцеплялся ледяными пальцами в ее душу – лишая сна, отнимая способность думать. Чутьем матерой волчицы она ощущала, что опасность все ближе и ближе, что тучи над головой все чернее. Спасти ее могла лишь стая, бежавшая с юга по ее призыву. А пока…Откуда ждать удара? Кто ее убережет? С гибелью гвардии из дворцовой охраны исчезли знакомые лица. Появилось много новых. Можно ли им доверять?

Она стояла у окна выходившего на так и не благоустроенную Дворцовую площадь – архитектурный проект двухлетней давности был спрятан под сукно до поры до времени. На ней проходил развод караула. Обычно в такой момент вокруг толкались зеваки. Но в последнее время толпа куда более гуще, да и не солдатские экзерциции ее привлекали. Дворяне со всех концов страны стекались в Петербург и шли к Зимнему дворцу за надеждой. За спасением, которого они ждали от императрицы. Молча стояли и смотрели в ее окна, а она смотрела на них, укрытая шторой. Они считали ее своей истинной царицей, той, которая защитит и вольности дворянские, и пажити, и животы. Быть может, интуитивно представители высшего сословия своим присутствием рядом с ее жилищем хотели продемонстрировать свою поддержку и искренне недоумевали, отчего она к ним не выходит, чтобы подбодрить и своей уверенностью, и твердым словом.

Уверенность? Твердость? Откуда ей взяться, когда ей нанесли такой удар! Новости из Москвы буквально выбили почву из-под ног. Отлучение, развод, вываливание грязного белья на всеобщее обозрение… В первый момент она пришла в ярость. Потом, когда вернулась способность соображать, пришла к важным и очень неприятным заключениям.

Напрасно ее успокаивал ее духовник, протоиерей Иоанн Панфилов.

— Плюнь, матушка, и забудь! Побереги сердечко драгоценное. Разве ж это суд? Фарс, театр, скомороший балаган! Нету такого закону в державе Россейской судить императрицу! Она выше закона, понеже власть ее от Бога, а не от людей! Запятнали себя иерархи делом премерзким, сану их неподобающим и державным законам противуречащим. Разве ж можно женку с почившим мужем разженибить? Разве ж в своем праве московская синодальная контора такие вердикты выносить? Наказания достойны церковные отцы самого сурового. Только не казни их, заклинаю! Никто тебя святого причастия не лишит. Вот он я, пред тобой. Со святыми дарами!

Эх, Иван Иванович, добрая ты душа! Ничего-то ты и не понял. Суд неправедный, подзаконный? Отлучение? Монастырский постриг? Не в этом суть! А в том, что “бородачи” подняли бунт против законной власти – мятежники похлеще самозванца! К мужицкой борьбе за землю и волю добавилось сражение за души людские.

Да как ловко все провернули! Иск от мужа приняли – легитимизировали самозванца. На весь мир объявили: не умер царь Петр Федорович, кого-то другого похоронили! Не Емелька-вор на Москве нынче сидит, а истинный Петр III, законный муж царствующей императрицы! Многим скоро в голову придет вопрос: а кто ж нынче на троне? Самозванка? Какие такие права у нее на скипетр и державу? Ошибочка вышла в 62-м году!

Еще и плитой гранитной сверху придавили. Шельмой и блудницей была Екатерина при живом-то муже – вот что было сказано на том суде окаянном. Женихалась с кем ни попадя, детишек приживала. Для приближенных, для иностранных дворов то, конечно, не тайна. А для худородных дворян? Для купцов и мещан? Для гигантского моря рабов? Полное крушение идеи божественности ее власти – вот какую пилюлю ей прописали из Православной церкви Российской Империи. Это в Европах дозволено монархам прелюбодеять направо и налево – народ там ко всякому греху привычен. А бытовое христианство русского народа такого не приемлет. Недалек час, а то и минута, когда из ежедневной ектении исчезнет такая привычная формула: “О благочестивейшей Самодержавнейшей великой Государыне нашей императоры Екатерине Алексеевне Господу помолимся”[3].

Ох, не зря она глаз не спускала с Синода. Вмешивалась постоянно. Тасовала состав, своими указанми назначала кому присутвовать на заседаниях. Путала структуру подчиненности – то делила на две части, на петербургскую и московскую, то свое же решение отменяла. Знала, знала, что оттуда грозит ей главная опасность. Не простят ей ни отъема монастырских земель, ни постоянного вмешательства во внутренние дела Церкви.

Недоглядела! Вона уже, председательствующий в Синоде носа на улицу не кажет. Сказался больным. Прячется от нее. Что дальше? Чем “бородачей” Емелька купил? Как с этим бунтом нежданным управиться?

— Что нам делать теперь, Никита Иванович? – спросила Екатерина у своего канцлера, когда он прибыл во Дворец по ее вызову.

Панин не Панфилов. Протоиерей мыслит сердцем. Родом из семьи священника лейб-гвардии Семеновского полка, Иван Иванович гибель гвардии воспринял как личную трагедию, и для него нет полутонов – только матушка-царица, а Емелька злодей, плахи достойный. А канцлеру нюансы беды объяснять не нужно. Он не хуже императрицы все сразу просчитал, все возможные последствия взвесил, к нужным заключениям пришел. Была в стране беда, а теперь хоть святых выноси.

— Мы, Государыня, на пороге Смуты, похлеще той, что ЛжеДмитрий учинил. Имеем не просто холопский бунт, но глубокий раскол всей Империи, всех сословий без исключения. Отныне нарушены непоколебимо учрежденные уставы, яко то вера духовная, твердость и безопасность имений подданных, их разные кондиции и состояния.

Екатерина издала звук, похожий на сдавленный стон. Через силу выговорила:

— Продолжай. Что имеешь предложить?

— Синод потребно распущать царским указом.

— Не крутенько ли выйдет? Хотя… Заслужили! Готовь, канцлер, бумагу.

— Уже готово!

Екатерина приняла документ дрожащей рукой. Столь велико было ее волнение, настолько она пребывала не в себе, что совершила немыслимое – подмахнула указ не глядя.

Панин дождался, пока высохнут чернила. Забрал бумагу, спрятав ее в кожаный бювар с тисненым золотом двуглавым орлом. Поспешил откланяться.

Если бы императрица внимательно ознакомилась с документом, ей бы бросилось в глаза одна несуразность. Составили его в столь размытых формулировках, что можно было истолковать один пункт, как отмену «Регламента Духовной Коллегии». Не просто роспуск Синода, а его упразднение. Что автоматически открывало дорогу выборам патриарха.

Никита Иванович рассуждал следующим образом. Тяжелые времена требуют тяжелых решений. Коль Священный Синод не в силах предотвратить новый раскол – не в вопросах веры, а в душах людских, – остается одно: перехватить у Москвы инициативу вплоть до восстановления патриаршества. Заново создать пошатнувшуюся опору трона. И тем самым устроить державу, когда с пугачевской заразой будет покончено.

В глубине души он признавался себе, что, быть может, стелет на будущее соломку. Если восстановленное патриаршество переметнется к самозванцу (или к признанному подданными истинному царю?), он напомнит, кто открыл врата духовным пастырям. Предательство? Ха-ха! Интриговать за спиной Екатерины – для него как воды попить. В политике измена – это не предать, а вовремя предвидеть.

Вечер я провел в гостях у своей “невестки”. Помимо нас, за столом ожидаемо сидела княжна Агата Курагина, ставшая для принцессы бездонным источником слухов и сплетен обо мне, и совсем неожиданно для себя – бывший сенатор Волков, приглашенный мной лично. После зрелища недавних казней он был несколько пришиблен и молчалив. Видать, мысленно не единожды взошел на эшафот вместе с теми из московского дворянства, кого он хорошо знал. Но у меня были на него планы.

Поскольку на меня была наложена епитимья, то стол был в основном рыбным и овощным. Приготовлено все было изумительно и очень сытно. Так что смирению и покаянию отнюдь не соответствовало. Впрочем, никого за столом это не беспокоило, а среди моих духовников и приближенных, к счастью, не было ни одного фанатика, одни только прожжённые интриганы. Кроме, разве что Агаты. Но та замаралась в казанском нападении на меня и никакие постельные утехи ее грехов не смывали. О чем я ей сказал предыдущей ночью. Отца я распорядился отпустить с соляных промыслов. Но под строгий надзор к Лысову в Тюмень. С которым тоже надо было что-то делать, но непонятно что. Отрывать Хлопушу и Шешковского от дел по западному и южному направлению я не хотел, поэтому этот нарыв гнил и ждал своего скальпеля.

— Государь, – после ничего незначащих слов о погоде и еде начала Августа, – на суде из уст Орлова все услышали часть истории о вашем чудесном спасении. Но что было дальше в том баркасе и кто был тот человек, в которого попали пули гвардейцев?

На меня с любопытством уставились все присутствующие и насторожила уши парочка лакеев, прислуживавших за столом. Я протер губы салфеткой и откинулся на стуле. Что ж. История придумана, и пора ее вбросить. Пусть распространяют.

— Это был как раз казак Емельян Пугачев. Он помог мне бежать с мызы и выкупил этот баркас у одного чухонца. Когда мы грузились в эту посудину, пришлось зайти в воду выше колена, и вода затекла в мои сапоги. Это было неприятно, и я уселся на дно лодки, чтобы стянуть их. Плащ свой я отдал Емельяну, и тот его накинул на плечи, дабы его не унесло ветром. Он ставил парус, когда раздались выстрелы, и пуля попала ему в затылок. Казак рухнул прямо на меня, заливая мое лицо кровью.

Женщины ахнули. Но особого ужаса я в их лицах не заметил. Августа смотрел скептически, Агата жалостливо. А вот Волков задумчиво крутил бокал с вином. Я же продолжал:

— Хотя ночь была светлая, как это всегда бывает в это время в Петербурге, но не умея управлять парусом и ориентироваться в море, я заблудился. Куда меня несли волны и ветер, я не представлял, и отдался всецело на волю провидения. Вскоре поднялся сильный ветер, разыгралась волна. Баркас стало болтать и сильно кренить при порывах. Я бросился опускать парус, и тут суденышко мое изменило курс, парус наполнился ветром с другой стороны, и меня ударом гика сбросило в море.

Снова вздохи слушающих женщин. Они явно отдавали должное моему актерскому таланту. Впрочем, это было неважно. Сегодня как говорят в театре “тестовый прогон”. На широкую публику я выступлю чуть позже.

— Знали бы вы, как я в тот момент запаниковал. Сердце так сильно колотилось в груди, что чуть не выскочило. Мысли бессвязно путались. Я взывал к Господу, что-то ему обещал и чувствовал, как тают силы и мокрая одежда тянет меня на дно. Но Господь был милостив. Мой баркас, лишившийся моего безграмотного управления, все-таки зачерпнул воду и опрокинулся. Я наткнулся на его скользкое днище и сначала принял за тушу какого-то библейского чудовища, но потом сообразил что это и вцепился из последних сил. Так прошла ночь, и к утру ветер стих, и волнение улеглось. Я боялся впасть в забытье и выпустить из рук спасательный мой плот, и потому осипшим голосом пел псалмы или шептал стихи.

— Как же вы спаслись? – спросила княжна Агата.

Странно. За столом не было ни одного человека, искренне верящего в то, что я настоящий Петр Федорович. Но мой рассказ зачаровал, и даже Волков слушал с напряженным вниманием.

Я отпил из своего бокала и продолжил:

— Дважды я видел паруса на горизонте, но никто не заметил моего бедственного положения. Меня мучила жажда и постоянно тошнило. Но к счастью, в конце концов меня прибило к берегу. Как позже я узнал, это был остров Готланд. Я выполз на твердую сушу и без сил рухнул на землю. Меня всего колотил озноб. Небесный свод и земная твердь непрерывно качались. Я потерял сознание.

Слуги поменяли блюда, обновили наши бокалы.

— Очнулся я в доме местного лютеранского священника. Меня одолевал жар, я бредил. Но благодаря молитве пастора и настойкам местной травницы болезнь оставила меня, и я стал выздоравливать. Тут-то и навалились мысли, как жить дальше. Можно было добраться до Кронштадта и обратиться к морякам. Была большая надежда, что они меня поддержат и удастся с помощью пушек флота захватить столицу. Или добраться до моих голштинских родственников и с их помощью убедить всю венценосную Европу, что я жив. Возможно даже, вернуться на трон. Но что потом? Трястись в страхе, что тебя опять при удобном случае свергнут или отравят?

Я тяжело вздохнул, примеряя на себя в очередной раз судьбу Петра III.

— Сомнений добавил и священник. Из моего болезненного бреда он понял, кто перед ним. Но не мог понять, что я тут делаю, поскольку новости на этого острова приходят с большой задержкой. А когда до пастора дошли слухи о дворцовом перевороте в России, то он послал рыбаков в Гельсингфорс за шведской прессой и в Ригу – за русской. Так мне в руки попал номер «Ведомостей» с текстом манифеста Екатерины о восшествии на престол. Из него я с удивлением узнал, что я покушался на православную церковь и упустил победу, заключив мир с врагом. Жене моей пели панегирики и слагали оды. Я был потрясен.

— И тогда пастор сказал мне: «Сын мой, ты совершенно не знаешь народа, которым взялся править. Господь даровал тебе шанс окунуться в мир простых людей. Не пренебрегай им». Я так и сделал. Но сначала я воплотил свою детскую мечту и вступил в армию короля Фридриха, где и прослужил пять лет. Потом год попутешествовал по Европе, общаясь с учеными и механиками. В шестьдесят восьмом вернулся в Россию. И контраст между Европой и Россией поразил меня. Каждый прожитый в России год переполнял меня болью, и в конце концов я решил, что нельзя больше это терпеть. Дальше вы знаете.

За столом повисла тишина. Собеседники переваривали сказанное, прикидывая, что в моей легенде правда, а что откровенная ложь. Я не мешал им, отдав должное еде.

— Именно так и будет написано в учебниках, ваше величество?

Первой прокрутила информацию ушлая Наталья-Августа. Я улыбнулся.

— И энциклопедиях, – кивнул я.

— И даже намека на правду о вашей истинной личности не сделаете? – с просительными интонациями произнесла принцесса. Волков аж отшатнулся, и его взгляд забегал от меня к принцессе.

— Наталья Алексеевна, не забывайтесь!

— Но тут же все ваши верные подданные! – продолжала она настаивать.

Я скептично посмотрел на Волкова, потом на Куракину. Августа вздохнула. Моя загадка ее явно мучила.

— Не советую проявлять свое любопытство в этом направлении, Августа. Вы сегодня наблюдали, как я за это наказываю.

— Вы слишком добрый, чтобы меня напугать, – заявила принцесса, кокетливо улыбнулась. Наклонилось вперед, давая разглядеть вырез в платье.

У Агаты и Волкова же глаза округлились от такого заявления. Да и я опешил.

— С чего вы решили?

— Ваша машина казнит мгновенно, не причиняя напрасных мучений, неизбежных при работе палачей, – начала она загибать пальчики. – Преднамеренно мучить приговоренных вы тоже не захотели. Ну, я говорю про колесование, четвертование и прочее. Вывешивать трупы в клетках вдоль дорог, как это делают, например, в Англии, вам даже в голову не пришло.

Меня даже передернуло от этих милых европейских обычаев. Августа меж тем продолжала:

— Кроме того, за сомнения насчет вашей личности арестовано было больше тысячи человек, а казнено только полторы сотни. Значит, вы не настолько жестоки, насколько хотите показаться. И меня не накажете.

Я нахмурился. Возьму и накажу этой ночью! Есть способы. Августа тут же что-то почувствовала, произнесла:

— Разумеется, я буду держать язык за зубами на людях. Обещаю, государь. Все будет строго между нами.

Вот ведь стервочка. Надо уйти от этой темы. Отвлечь ее чем-то.

— Августа, вас кажется обучали игре на клавесине, – я кивнул в сторону инструмента, который казачки затрофеили в какой-то из дворянских усадеб и преподнесли мне в дар.

— Да, ваше величество!

Что-то почуяла, улыбка померкла.

— А творчество вашего соотечественника Иоганна Себастьяна Баха вам знакомо?

— Разумеется. Это первое, что разучивается во время занятий с учителем.

— Сыграйте нам Токкату ре минор.

Это самая великая вещь гения. Ну может номер два, если на первом Месса си минор. Августа удивилась:

— Но Токкаты играются на органе! Впрочем… Я попробую.

Девушка пересела за клавесин, начала наигрывать. И у нее получилось. По залу потекла величественная музыка, взывающая к Богу и вечности.

Все, даже слуги, слушали с напряженным вниманием. Когда погасла одна из масляных ламп, никто даже не пошевелился. И это еще больше придало атмосфере загадочности и величия.

Наконец, прозвучали последние ноты, я захлопал первым, Агата и Волков следом за мной.

— Это было прекрасно! – княжна взяла принцессу за руки. – Почему вы не играли нам раньше?

Августа начала объяснять, что Павел не любил особо музыку, увлекался солдатиками и всем военным, а я потянул Волкова к окну.

— Про шведов слышали?

— Напали на пару крепостей в Суоми. Ничего серьезного.

— Надо подготовить манифест об объявлении войны.

Волков напрягся.

— А почему не через Перфильева и Радищева?

— Мне пока нужен проект манифеста. Я хочу немного нашего канцлера щелкнуть по носу. Это он с Радищевым должен был предложить и прийти ко мне. Но нет, тянут. Думают, что земли, которые еще под Катькой не наши. Большая ошибка. Нас касаются все европейские вопросы без изъятий!

— Хорошо, я все подготовлю!

— И вот еще что. В скором времени вы отправитесь ко двору короля Фридриха в качестве моего посла.

Бывший сенатор покачал головой.

— Вене это не понравится.

— Так в этом и цель, Дмитрий Васильевич, – усмехнулся я. – Пусть между Потсдамом и Веной возникнет напряжение. Это снизит с их стороны угрозу для России. Пообещайте Фридриху, что как только я займу трон, то вся Польша, слышите, вся, без исключений, будет передана Пруссии. Взамен я прошу десятилетний мирный договор. И никаких войск узурпаторше!

Разумеется, ничего я передавать не собирался. Но от обещал – никто не обнищал. Пока Потсдамом будет сносится Веной и Парижем, пока то, да се, я отгрохаю такую армию, что никакая интервенция мне будет не страшна. По-крайней мере я на это надеялся.

— Я так полагаю, подробности этой миссии – это предмет отдельного разговора. Не так ли? – полуутвердительно спросил Волков.

Я покосился на женщин и кивнул. Потом подошел к Августе, тихо произнес на ушко:

— Жду вас непременно к себе сегодня ночью! Вы будете наказаны!

Ушки и шея “невестки” заалели.

Агата стояла рядом, и само собой напрашивалось их сравнить. Как любовниц. У Курагиной грудь меньше, спортивнее. Но зато ноги стройнее. У обоих девушек отличная талия, вкусная пятая точка. Лицом Августа явно проигрывала княжне – немецкие гены, куда деваться. Зато выигрывала в плане страстности. В ней был целый вулкан женской нежности, а еще она ничего не стеснялась. Готова была учится постельным утехам, освоила уже несколько ласк, которые в эту эпоху считаются греховными. Интересно, а делится ли она ими с Агатой? Похоже, девушки уже обменялись впечатлениями обо мне, но к счастью, это не привело к всплескам ревности. Как-то все устроилось. Меня "поделили" по дням, только воскресенье было общей датой.

Появление в моей постели Агаты возымело еще одно следствие, помимо приятности и разнообразия. Стервочка-немка сообразила, что она не одна у меня единственная, что все ее попытки вертеть мною, как Павлом, обречены на провал, что со мной где сядешь, там и слезешь. И хорошо если выкину просто в неизвестность объятой смутой России, а не в застенок. Грубый русский мужик – это вам не утонченные питерские воздыхатели. Могу и бо-бо сделать. Так что жало свое стервозное припрятала до поры, до времени, как и свои нежданные "хочу-хочу". В общем, укрощение строптивой прошло как по маслу.

***

К Смоленску подъехали с рассветом. Старинная крепость на высоком берегу Днепра была видна издали как темная полоса, над которой в лучах восходящего солнца блестели кресты и купола церквей.

Савельев мысленно посетовал на то, что нормального леса вокруг крепости не было до самого горизонта. Вырубили его ещё, поди, во времена Ивана Грозного, когда строились эти могучие стены. Остались только островки кустарника вдоль оврагов да обывательские сады. С точки зрения обороны это было, конечно, правильно, подходы к твердыне просматривались далеко окрест, но у Карп Силыча задача стояла обратная. Крепость надо было взять быстро и желательно без всякого штурма. Об осаде даже речи не было. Южную армию ждали уже через месяц, так что времени было совсем мало.

Но сколь мало его бы ни было, пришлось часть его потратить на подготовку. И самое главное – на поиск людей знающих Смоленск и подходящих для операции. Не потащишь же с собой клеймёных и с драными ноздрями. Из его прежней лесной банды осталось всего пятеро, его личная гвардия, можно сказать. Ребята преданные и готовые за него жизнь отдать. Кроме того, взял он с собою и Ивашку, пацана-сигнальщика, который так лихо себя проявил под Муромом. Парень был круглой сиротой, и в его банде стал кем-то вроде общего сына. Каждый норовил его научить чему-то, что знал сам.

Вот сейчас пацан стоял на краю трясущейся телеги со стамеской в руке и наносил удары по деревянном, плохо оструганному шару на конце длинной палки, которой старался попасть в него с разных направлений Крапива. Причем один глаз у парня был закрыт повязкой, как бы понарошку залит кровью из рассеченного лба. Само собой, при этом нарушается точность удара, и старый душегуб вбивал в юную голову навыки действий в такой ситуации.

— Молодец, хорошо начало получаться, – прокомментировал Крапива и скомандовал, – А ну перемени повязку.

— Ты, Крапива, ему вовсе глаза закрой, – засмеялся Пантелей, один из новеньких, идущий за телегой так же, как и прочие. – Нехай ухами смотрит!

Крапива нахмурился.

— Тебе ха-ха, а я лично видал бойца, который с завязанными глазами без промаха дрался и от ударов уходил. Так что будет время, и из Ивашки такого сделаем.

— Стоит ли учить отрока душегубству? – вмешался в разговор плешивый и толстый, как боров, монах Ферапонт, сидящий на телеге. – Пожалели бы мальчонку, ведь смертному греху учите! Убивству.

Крапива криво усмехнулся.

— Поздно, отче. Ивашка-то уже согрешил с одним немчиком под Муромом. Влепил ему пулю из пистоля прямо в лоб. Так что одним больше, одним меньше, какая для Бога разница?

— Помолчи, Крапива, – перебил его Савельев, – не то говоришь. Парень ничуть не согрешил, ибо все мы находились и находимся на государевой службе. Мы не тати лесные. Мы все делаем по его поручению и державе во благо. И всякий грех, на этой службе случающийся, ложится не на нас, а на самого государя. Он неоднократно говорил, что за все сам ответит перед Богом. А нам надо старательно и верно выполнять службу, не щадя своей жизни.

В голосе Савельева звучала какая-то смесь любви и торжественности. Всякий раз проявлявшаяся, когда речь заходила о царе.

— Но вот вне службы, – немного изменил тон атаман, обращаясь уже к Ивашке, – следует жить по христианским заветам, как и говорит батюшка. Помнишь хоть их?

— Конечно! – воскликнул подросток. – Я Господь Бог твой… да не будет у тебя других богов пред...

И в этот момент ему по голове прилетел несильный удар шариком на конце палки. Парень опешил и уставился на Крапиву.

— Ты продолжай. Продолжай, – усмехнулся тот и снова приготовился к удару.

— Не делай себе кумира и никакого изображения…

Второй удар парень уверенно и сильно парировал стамеской, уже не прерывая воспроизведения десяти заповедей. Так они и ехали, пока не начался пригород.

Подъезжали они с юга, со стороны, противоположной московской дороге, специально сделав большой крюк. У рогаток заставы на земляном бастионе перед воротной башней уже скопилась небольшая кучка баб и мужиков, направлявшихся в город. Задержка была вызвана тем, что навстречу им из города на пригородные луга выгоняли скот.

Савельев прикинул размер стада и сделал вывод, что к осаде в крепости активно готовятся. Скота было куда больше, чем можно было ожидать от города такой величины.

Когда стадо освободило проезд, на таможне принялись осматривать ьелеги. Солдаты не особенно придирались. Некоторых, видно, примелькавшихся, пропускали вовсе без досмотра, но их повозка привлекла внимание. Молоденький прапорщик, командовавший караулом, с подозрением осмотрел их, склонившихся до земли, с сорванными шапками.

— Кто такие? Откуда и куда едете? Есть промеж вас бунтовщики Емельки?! Ну-ка, признавайтесь!

Может, у кого и екнуло бы сердечко при офицерском допросе, но только не у Карпа Силыча. Даже глаз не дернулся. Выход, как уговорено, Ферапонта. Пущай отдувается.

— То с Рославля мастеровые едут к отцу Иосафу на работы в Авраамиевском монастыре. Спасо-Преображенского монастыря игумен Илларион кланяется им. Ежели надобно, то вот письмо от отца настоятеля.

И монах начал вытаскивать из-за пазухи конверт.

Савельев совершенно не волновался. Письмо было подлинным. Монах этот сопровождал их от самой Москвы и был из доверенных лиц архиепископа Платона. Он спешно ездил в Рославль за этим документом. По его словам, добыть его труда не составило. Монастырь тот десять лет назад указом Екатерины вывели за штат, и он с тех пор бедствовал. Так что его настоятель рад был помочь «истинному государю».

Прапорщик скомандовал своим подчиненным обыскать телегу и принялся читать письмо. Пара солдатиков не особо усердно поворошила в телеге вещи, погремела инструментом и удовлетворилась увиденным. Их наконец пропустили.

Савельев внимательно наблюдал за устройством оборонительных сооружений. Земляные валы защищали проездную башню, к которой через глубокий ров вел деревянный мост. В самой башне дорога делала поворот под прямым углом. Это был так называемый захаб. И уже за могучими внутренними воротами открылся вид на городскую застройку. Бесконечная лента заборов вдоль мощеной булыжником мостовой. И одно-двухэтажные домики, утопающие в зелени. Очень похоже на Нижний или Казань.

Остановились на монастырском подворье. Ферапонт вытащил из телеги здоровенную оплетенную лозой бутыль, выбрал одного из попутчиков в качестве носильщика и скомандовал:

— Здесь располагайтесь. А я пойду с отцом настоятелем договариваться, – он истово перекрестился и пробормотал. – Господь всемогущий, дай мне здоровья.

Глядя в спину уходящему монаху, Савельев негромко добавил Пантелею:

— Ежели попы меж собой не договорятся, то с подворья съезжаем и у твоих знакомцев сныкаемся. Сходи-ка ты их проведай. И разузнай, как тут и что.

Новичок в его команде, найденный среди тех колодников, что примкнули к бунту еще на Урале, кивнул и исчез за воротами монастыря.

Вернулся Ферапонт после заката. За это время местный келарь успел поставить на работы залетную артель. Тому, что из десяти человек только один был настоящим каменщиком, он ничуть не удивился и нарезал им фронт работ на неделю. С харчеванием и помывкой вопрос тоже решили, и вся банда охотно попарилась в монастырской бане. И вот теперь, когда они лежали на лавках чистые и сытые, за окном послышались шаркающие шаги, громкое икание и неразборчивая ругань. Шаги стихли, раздалось журчание. Довольно длительное. Потом заскрипела дверь, и в горницу, пошатываясь, ввалился монах.

Савельев встретил его вопросом:

— Ну? Как?

Тот, хватаясь за стенку, прошел к своему топчану. Завалился на него и лежа проворчал:

— Договорился. Вот ключ от входа в подклет церкви, – Ферапонт вытащил из-за пазухи свою добычу. – Но это все. Ничем иным нам помогать не будут.

Савельев усмехнулся и забрал ключ.

— И этого довольно.

Следующие два дня прошли тихо и мирно. Монах убыл с вестями в сторону Москвы навстречу полкам под командованием Крылова, а разведчики усердно изображали из себя строителей, собирая информацию и приглядываясь. В подземелья тоже сунулись, но на пути встретились двери и решётки, и ломать их сочли преждевременным.

Через неделю под Смоленском начали разворачиваться войска самозванца. Практически сходу, ночным штурмом, совмещенным с речным десантом, были взяты правобережные редуты. После чего армия Крылова переправилась на левый берег и взяла крепость в осаду.

Внутри, конечно, это вызвало бурную суету военных. Был введен комендантский час и усиленное патрулирование города. Мужичков стали хватать на принудительные работы на укрепления и даже их «артель» хотели мобилизовать, но внезапно за них заступился настоятель монастыря. Видимо, решивший что-то для себя.

Так или иначе, но наконец в одну из ночей на условные сигналы фонарем, посылаемые с колокольни Спасо-Преображенского собора Авраамиева монастыря, был получен ответ. Довольный Ивашка тут же прибежал к атаману.

— Карп Силыч! Ответили! На следующую ночь готовы будут.

— Ладненько, — ответил Савельев и распорядился, – вскрывайте телегу. Пора.

И через несколько минут под покровом темноты из телеги выдрали фальшивое дно и извлекли оружие вместе с кое-каким специфическим инструментом.

С утра, после службы в церкви, которую разбойнички и проигнорировали бы, да приходилось соблюдать устав монастырский, группа разделилась. Часть пошла на строительные работы, дабы не привлекать внимания, а часть спустились в подземелья.

Из монастырских подземелий они беспрепятственно попали в подземный ярус Авраамиевской башни. От нее под всей крепостной стеной в обе стороны тянулся длинный боевой ход. Но путь им преграждала кованая решетка, запертая на висячий замок. Разумеется, это ожидали изначально, и потому Савельевым из заплечного мешка был извлечен замысловатый инструмент, изготовленный мастером Кулибиным по рисункам самого государя. Это были кусачки, способные перекусить дужку замка в палец толщиной.

Несколько минут возни с прилаживанием инструмента, одно могучее движение ручек, и перекушенный замок падает на песок под ногами.

— Ух ты! Вещь! — воскликнул Пантелей, видевший работу этого инструмента впервые. – Это ж ни один замок не устоит. Считай, что все амбары купецкие стоят настежь!

— Ты это брось, паря, – проворчал Савельев, – не для татьбы то измыслено.

— А что! Я ничо!

Двинулись дальше. Тусклый свет масляной лампы освещал кирпичные своды и равномерно расположенные отдушины на потолке. Было сухо и прохладно.

На входе в подземную камеру башни Орел их встретила еще одна дверь. На этот случай глухая. Сбитая из дубовых плах и, видимо, запертая на засов с обратной стороны.

На этот раз из мешка появился коловорот с широким перовым сверлом. Полчаса муторной работы, и широкое отверстие в двери было пробурено. В него сначала засунули горящую паклю на длинной проволоке, а следом Савельев просунул овальное зеркальце. Покрутив его так и этак, он недовольно проворчал:

— Не повезло. На замок заперто. Я надеялся, что просто засов задвинут. Отодвинули бы крючком и все. А так ломать придется.

И снова из мешка атамана появилась на свет невиданная диковинка, изготовленная Кулибиным по рисунку государя. Савельев назвал ее домкратом.

В просверленное отверстие завели хитрый разжимной крюк и, уперев пару опор в соседние целые доски, начали накручивать винт на резьбу. По мере вворачивания винта кроме жалобного скрипа металла начал слышаться треск дерева. Наконец доска лопнула и усилие на винте резко ослабло. Сломанную дубовую плаху окончательно вывернули из металлической оковки, и в двери образовалась щель, как щербина в зубах. Внутрь пролез самый тощий из их компании и перекусил дужку замка.

Камера, в которой они оказались, имела лестницу как вверх, так и вниз. Дверь, ведущую наружу, они подперли на всякий случай, а сами переместились еще на две сажени под землю. Ивашка при этом как-то робко пробормотал:

— Как в преисподнюю спускаемся.

На одной из стен этого нижнего яруса башни бельмом выделялась относительно свежая кирпичная кладка.

— Вот отсюда за стену ход идет, – указал Пантелей. – Заложили, видать, после нас. А вообще именно здесь граф свое серебро и медь хранил. И здесь же станочек штемпельный стоял. Монету тут чеканили.

— А снаружи слышно не было? – поинтересовался Савельев.

— Вроде как и нет! – покачал головой бывший фальшивомонетчик. – Но мы на всякий случай народ пугать повадились. По ночам вокруг башни в простынях бегали и хохотали как дурные. А днем слухи и ужасы рассказывали. Так что народ к башне соваться остерегался, а службу на стенах в ту пору и не несли вовсе.

— Понятно, – почесал подбородок атаман, – ну тогда будем потихонечку ломать.

Потянулись часы, наполненные негромким тюканьем молотков по зубилам. Конечно, дело пошло бы веселее, орудуй они ломом и кувалдой, но Савельев на это не решился. Звук по камням мог далеко разбежаться и всполошить часовых. Кроме того, времени до ночи было еще много, так что тише едешь — дальше будешь.

А пока текла эта посменная работа, Пантелей рассказал любопытствующим Ивашке и Крапиве случившуюся здесь с ним историю.

— Я уже потом узнал, как все началось. Но вам расскажу по порядку. Жил-был, стало быть, один польский граф по фамилии Змеявский. Вроде как кто-то из его предков в Смоленской крепости в осаде сидел против войск царя Алексея Михайловича и ход этот знал. И вот когда у Змеявского этого конфуз какой то в Польше случился, то перебрался он в Смоленск и учинил кирпичный заводик на речке Рачевке. Аккурат на том месте, где ход из крепости заканчивался. Но кирпичи граф только для вида делал. На самом деле на этом кирпичном заводике по ночам плавили серебро и золото да мешали их с медью. А тут, под башней уже, из слитков ковали полосы и чеканили монеты.

Пантелей рукой обвел пространство, где когда-то стояли приспособления.

— Граф дураком не был. Монеты чеканили польские, голландские и немецкие. И уже за границей их менял через жиденка одного торгового. И полученное золото и серебро и снова с медью мешал. Так граф стал богатеть не по дням, а по часам. Но он, как я уже говорил, дураком не был и с подельниками своими всегда делился щедро. За верность платил. Но и за глупость наказывал. Так что все у него было хорошо целых пятнадцать лет. До тех пор, пока его старый камердинер не решил исповедоваться перед кончиной. Тут-то все и вскрылось. В одну ночь повязали всю шайку. Разбирались недолго и судили скопом. Всех приговорили к порке, клеймлению и каторге.

— И графа тоже? – удивился Крапива.

— И графа.

— А чего ж у тебя клейма на лице нет?

Пантелей улыбнулся.

— А мне, дураку, повезло. Я же дезертиром был. С кексгольмского полку сдриснул в свое время. А тут накануне натыкаюсь на своего ротного командира в сопровождении унтера и нескольких солдат моего шестка. Как они тут оказались, ума не приложу. Но они меня хвать и к коменданту. Так и так, мол – дезертир. Мне сразу преизрядно шпицрутенов выписали. Восемь раз через тысячу человек прогнали. Сельмицу пластом лежал. А за это время как раз шайку графа-то и повязали. Я как узнал об этом, перекрестился. Однакожь боялся, что на меня подельники покажут, В общем, отправили меня в дальний гарнизон – на Оренбургскую пограничную линию в Тоцкую крепость. Тама я государю нашему и присягнул.

Наконец время отверстие в стене расширилось уже достаточно, чтобы в него мог пролезть любой из них. Так что Савельев оставил двоих доламывать кладку и отправился дальше по подземному ходу.

В отличие от ходов под стенами, широких и сухих, ход наружу был довольно узким и изрядно мокрым. Камни были покрыты плесенью, и все старались не прикасаться к ним лишний раз. Шагов через четыреста ход уперся в завал, перед которым была изрядная лужа.

— Эх, – вздохнул Савельев. – Ну ничего даром не дается.

— Даст Бог, немного завален, – откликнулся Пантелей и, неловко размахнувшись, ударил мотыгой по завалу.

Откапывались часа два. Причем работать приходилось всем, ибо отброшенную землю приходилось растаскивать по проходу ровным слоем. Для этого стали в цепочку и в полумраке махали лопатами. Но наконец земля перестала осыпаться и кирка, не встречая сопротивления, вылетела наружу. Еще усилие, и вся команда выбралась в руины сломанной кирпичной мануфактуры, где их уже встречали настороженные солдатики в островерхих суконных шлемах.

— Пароль! – потребовал капрал с галуном на воротнике, наставив свой мушкет на вылезающих из-под земли грязных и уставших разведчиков.

— Оренбург, – спокойно ответил Савельев. – Старшего зови.

Через час разведка снова шла по тоннелю, но вслед за ними длинной цепочкой двигались сотни солдат Муромского полка. Начиналась самая ответственная часть операции.

К полуночи в подвалы Авраамиева монастыря набралось почти полтысячи бойцов. Во все нижние ярусы башен восточной части крепости так же просочились подготовленные команды, в том числе и группа захвата у ворот.

Но самое главное – в город вышли отряды псевдопатрулей в обычной форме екатерининской армии. Пароль на эту ночь головорезы Савельева узнали у захваченного солдата после короткой, но беспощадной пытки. Так что двадцать групп, сопровождаемые бойцами из группы Савельева или кем-то из знающих Смоленск, уверенно двигались к заранее разведанным адресам временного проживания господ офицеров. Захват начался, не дожидаясь общей атаки.

Сигналом же к началу основной операции стал сильный взрыв в том самом тоннеле, который так усердно откапывали Савельев и компания. Гул взрыва легко достиг всех, кто прятался в темноте подземелий, и они рванули вверх, к боевым площадкам башен и пряслам стен. Где-то все смогли проделать быстро и тихо, пользуясь только холодным оружием, но не везде. У Крылошевских ворот вспыхнула частая стрельба. Были слышны даже разрывы ручных гранат. Но длился бой недолго. Вскоре все стихло, и над башней взлетел огонек сигнальной ракеты. Ворота были распахнуты, и через них в город на рысях стали врываться казаки и входить пехота. К рассвету город был в руках Пугачевской армии, и только Королевский бастион оставался непокоренным.

— Ну что, Андрей Прохорович, я свою работу выполнил, – поприветствовал командарма Савельев.

Крылов довольно улыбнулся и по-простому обнял и похлопал по спине диверсанта.

— Ох, спасибо тебе, Карп Силыч. Если бы не ты и не твои люди, много бы душ православных полегло нынче. А так чуть больше сотни всего. И то с обеих сторон.

— Жаль только, что с этой крепостицей мы ничего сделать не смогли, – махнул рукой Савельев в сторону бастионов. – Нам туда хода не было. И за короткое время мы ничего не придумали.

— Ничего, Карп Силыч. Авось сдадутся, – оптимистично откликнулся Крылов. – Много ли офицеров в полон взяли ночью? И кто там старший?

— Обер-офицеров восемьдесят и штаб-офицеров с десяток. Старший по чину полковник Федор фон Эттингер, командир Великолуцкого полка. А кроме того, взяли смоленского губернатора Текутьева с семейством.

— Хорошо. Хорошо, – покивал Крылов. – А в бастионе кто заперся, известно?

— А как же. Комендант крепости полковник Заборовский и капитан Пассек. Сколько с ними солдат, точно не знаю, но не меньше пятисот. Тамошние казармы на такое число рассчитаны, если не уплотняться.

— Стало быть, может и тысяча оказаться, – скривился Крылов. – Плохо. Ну да попробуем договориться.

Крылов собирался уже уходить, но его остановил Савельев.

— Может, для вразумления серных бомбочек к ним закинуть? А уже потом ультиматум выдвинуть.

— Хм… Мысль дельная. А откуда их кидать?

— Стены-то городские в наших руках. А они выше бастионов. Вот с конца стены мортирками и забросить.

— Пожалуй так и сделаем. Но ультиматум наперед надо озвучить.

Через час, под звук трубы и бой барабана, с белым флагом в руках к воротам бастиона подошел прапорщик Муромского полка. Приставив к губам рупор, он громко прокричал:

— Офицеры и солдаты. Именем государя нашего Петра Федоровича вам предлагается сдаться. Солдатам, выслужившим более пяти лет, будет разрешено уволиться с военной службы или продолжить ее с повышенным окладом и ростом в чинах. Офицерам, не желающим присягать, государь гарантирует свободную возможность выехать из России куда пожелают вместе с семьей. Присягнувшим же гарантируется повышенное жалование, сохранение титулов, у кого они есть. Даем час на размышления. Если ультиматум принят не будет, начнем бомбардировку и штурм. И опосля судьбу выживших государь будет решать в порядке справедливого суда.

Снова ударили барабаны, и парламентер пошагал обратно, сопровождаемый озабоченными и озадаченными взглядами поверх брустверов.

Солнце ползло по небосклону, тени смещались, и назначенный срок истек. Ни белого флага над воротами не появилось, ни ответного переговорщика не вышло. Но видно было со стены, как внутри суетятся офицеры и у пушек стоят наготове расчеты. Канониры же Крылова за это время подтащили к Копытецким воротам мортиры и переснаряженные серным составом брандскугели.

— На что, дураки, надеются? – тяжело вздохнул Крылов и махнул рукой.

Бухнули пушки. По крутой траектории, оставляя дымный след, взвились снаряды и упали внутри бастиона. Канониры бросились перезаряжать, а Крылов навел подзорную трубу на крепость. Растущее облако белого дыма над куртинами видно было очень хорошо.

Мортиры бухнули еще раз и еще, и наконец в крепости начались какие-то события. Послышались ружейные выстрелы. Что-то бабахнуло, и в ров со стены полетела чье-то тело в офицерской форме. Ворота распахнулись, и на мост с диким кашлем хлынула толпа солдат и нестроевых.

Смоленск пал окончательно.

Как говорил маршал Жуков, “все армии, если они чего-либо стоят, держатся на сержантах. Это вам скажет любой профессиональный офицер. Так было во все времена, начиная с галльских походов легионов Цезаря”.

Под этими слова Геогия Константиновича я готов был подписаться кровью. И они же являлись моей головной болью, стоило зайти разговору о делах военных. В современной русской армии такую роль играли не только старшие и младшие сержанты и прочие унтер-офицеры, но особенно“дядьки”– старослужащие солдаты. Именно они превращали рекрутов в справных солдат в мирное время, а в бою – в чудо-богатырей, подавая молодым пример мужества и стойкости. Вопрос в том, где их взять?

С “дядьками” у меня был явный недобор. Их критически не хватало в новообразуемых полках. Среди перебежчиков их процент был ничтожно мал. Жестокая армейская машина Российской империи эффективно переформатировала бывших крестьян. Навечно забранный на военную службу вчерашний мужик, превращенный в вооруженного раба, постепенно приучался мыслить однобокими категориями замкнутого мужского сообщества – верности полку, знамени и командиру, воинской чести и долгу, безропотного выполнения приказа. Все это в него вбивалось палками и… все теми же “дядьками”. От поколения к поколению ежечасно передавалась нелегкая солдатская наука. И в строю, и у костра на бивуаке обрабатывались и промывались мозги, а не только подшивались и чаевничали или отрабатывали такты с ружьем.

— Принципам сословной армии мы должны противопоставить идею войска, проникнутого революционным духом!

На мое патетическое высказывание Суворов ответил ехидно:

— Пока что я имел удовольствие наблюдать армию оборванцев, армию горлопанов и армию без офицеров, когда вы изволили инспектировать лагерь у каширских бродов. Эти плохо организованные толпы генерал-фельдмаршал Румянцев разгонит не почесавшись.

Этот малоприятный разговор с Суворовым у меня состоялся в Кремле через неделю после возвращения из Тулы. Почему так долго тянул? Требовалось время, чтобы все подготовить. И вот час настал.

Вяло пообсуждал для затравки общие вопросы, даже не надеясь склонить генерала на свою сторону, и перешел к главному, ради чего, собственно, все затевалось.

— Я пригласил вас, Александр Васильевич, на беседу, чтобы показать один документ и попросить о помощи.

Суворов сердито поджал губы и сверкнул на меня глазами.

— Я ваш пленник. Но присяге не изменю!

— В этом нет нужды. Просто посмотрите одну бумагу, а потом я объясню, что мне нужно.

На протянутые листки генерал даже не взглянул и руки за ними не протянул. Словно я не документы ему предлагал посмотреть, а что-то непотребное, вроде порно-журнала.

— Что это?

— Письмо командира турецкой разведки своего главному агенту в России, Оззакану-эфенди.

— Так я и знал! Верно же матушка-императрица вас турецким шпионом окрестила!

— У вас, генерал, отказывает логика. Как письмо от турка к турку превращает меня в предателя?

— Но оно же к вам как-то попало?

Я пожал плечами и с сарказмом заметил:

— А Шешковский мне на что? Тайники перехватили – вот и весь сказ. Письмо написано с помощью сложной турецко-арабской письменности, прочесть которую может только образованный мулла. Поэтому передаю вам как подлинник, так и перевод.

Суворов, не подавая вида, что заинтересовался, нехотя взял бумаги и углубился в чтение.

Конечно, ему было невдомек, что я всучил фальшивку. Это письмо сочиняли вместе Шешковский и Лазарь Назарович Егиазярян, руководствуясь моими подробными инструкциями и познаниями армянина в Коране и принятой на Востоке манере изложения своих мыслей. Вышло у них следующее:

«От смиренного раба Аллаха Ресми-эфендия – тому, кто прославился достоинством и благородством – Оззакану-эфенди из Смирны – мир тебе и да хранит тебя Господь милостью повелителя джиннов и людей. Аминь!

Крым в руках у неверных, но они готовы его оставить, если будет дана Хану независимость. Иншаллах, лучше условий и нечего ждать!

О том отправил визирь Мисхин-заде письмо к Порогу Счастья, уверенный, что сделка понравится Убежищу мира, повелителю правоверных, нашему падишаху. Надо ж такому случится: прочитано оно было в совете, и находился там Осман-эфенди, этот негодяй, сущее божье попущение. Золото берет мешками от татар и их руку греет у подножия престола султана. Заявил он: «Татары независимости не хотят и будут против нее бороться. В народе вспыхнет усердие за веру. Никакой мир их не остановит». Где много петухов в деревне, там утро наступает поздно – нет согласия в Диване. Пронеслись слухи, что в московской земле появился мятежник и надежда не умерла.

Крымские татары всегда были бременем для Высокой Порты. Известно, что за народ – за трубкой табаку готовы пять часов карабкаться в горы. Лишиться нашего золота? Они скорее умрут. Мне сообщили верные люди о том, что мирный трактат их не остановит. Девлет-Гирей снюхался с нашим адмиралом из Трабзона и готовится к решительной битве. Везде звучат его слова: «Какая нужда любезничать с врагом веры? Мусульмане всегда побеждали его. Мои люди в Крыму готовы и ждут сигнала. Выступят, как только флот появится у берегов Крыма. Дайте нам средства, чтобы совершить подвиг».

Оззакан! Девлет-Гирей вот-вот будет в Крыму. Сразу отнимет ханство у Сахиб-Гирея. Снова ввергнет нас в ужасную войну, от которой столько горя чадам Магометовым. Не дай случится беде! Приложи все усилия, чтобы в Путурбурке узнали о коварстве и приняли меры. Тем сослужишь ты падишаху великую службу.

О чем прошу тебя – предел моих желаний и то, за что Аллах Всевышний вознаградит тебя в этой жизни и в будущей. И мир».

Вроде, текст получился хоть и непростой, но убедительный. Я заметил, что Суворов прочитал его дважды. Внимательно изучил “подлинник”.

Наконец, он поднял на меня глаза.

— Если это правда, то все очень серьезно. Я даже могу допустить, что этот самый Оззакан умышленно все так устроил, чтобы вы выкрали документ.

— Что касается письма – это правда, Александр Васильевич. Детали кражи мне неизвестны, – соврал, я не моргнув и глазом.

Хотя – почему соврал? Пусть письмо и фальшивка, но содержащиеся в нем сведения – чистой воды истина. Крымчаки совместно с военной партией при дворе султана замыслили нападение на русский отряд в Крыму вопреки мирному трактату. Остановить их невозможно, но подготовить “теплый” прием 2-й армии вполне по силам. Если вовремя предупредить. Приятным бонусом лично для меня станет раздробление сил войск Долгорукого.

— Что от меня требуется? – по-военному четко задал вопрос генерал, мгновенно подобравшись.

— Сами понимаете: если я пошлю предупреждение в крымский корпус о готовящемся восстании крымчаков и угрозе турецкого десанта, от него отмахнутся, не читая. Если предупредите вы, и не только Долгорукого, но и других генералов, можем многие русские жизни спасти. И сохранить главное достижение долгой кровавой войны – прекращение набегов крымчаков на наши пределы.

Суворов задумался.

— С генерал-поручиком Прозоровским у меня несколько натянутые отношения. Пожалуй, напишу-ка я два письма: одно ему, другое – гетману Разумовскому. Кто вовремя предупрежден, тот вооружен!

— Лучше три или четыре. С запасом. Подумайте, кого еще можно упредить.

Генерал написал три письма. Я почти сразу отправил их разными эстафетами на юг.

***

Спустя месяц, после взятия Крыловым и Савельевым Смоленска, история с Крымом напомнила сама о себе. Аккурат, когда для награждения и чествования в Москву приехали бригадир и полковник, я собрал коллегию министерства обороны. Попали военачальники не с корабля на бал, а со штурма на военный совет. С юга поступили тревожные новости. Пришлось всем главным по армии собраться вместе, чтобы что-то решить.

Встречу проводили в Воспитательном доме, центральный корпус которого уже прозвали Правительственным дворцом. Наше квази Министерство обороны, Государственная военная коллегия, заняла четвертый этаж. Как шутил Перфильев, сидевший на втором, “пущай ноги экзерцируют – воякам оно полезно!” А мне-то за что такие муки? Я по лестницам и дома, в Теремном дворце, набегался. Как только разгребу дела – закажу механический лифт. Пусть ослик ходит по кругу и таскает.

Из штатских присутствовал только Новиков – для него была задумана мною особая работенка. Призвал я и Суворова поучаствовать или, на худой конец, просто послушать – ему то полезно для общей эрудиции. Пересоленную кашу заварили в причерноморских степях его соратники-генералы из 2-й армии. И крымский хан Девлет-Гирей иже с ними. Судя по всему, перед восстанием на полуострове он решил отвлечь внимание русских, приказав своим вассалам из числа ногайских мурз и черкесских князей вторгнуться в южные пределы России.

— Итак, господа офицеры, ногайская орда в набег пошла за рабами. И с ними за компанию, как заведено, приличный отряд черкесов. Воспользовались, нехристи, что Днепровская линия сейчас почти не охраняется. Ибо много дончаков ко мне ушло, и Долгорукий снял большинство полков для похода на Москву, – я обратился к Овчинникову: — Где уже ногаев заметили?

— Из Балашова и Борисоглебска были гонцы. Но за то время ногаи могли уже до Пензы и Тамбова дойти.

— Я поверить не могу ушам своим! – воскликнул Новиков. – Ужель в надменности своей и жестокосердечии Екатерина призвала на русские земли людоловов окаянных? Да как она может прозываться матерью Отечества?! Несмысленная, готова обрушить мучительство на тех, кто в беззащитном пребывает состоянии…

И без того душная, жаркая, несмотря на открытые окна, атмосфера зала для заседаний еще больше наэлектризовалась. Генералы и полковники, заряженные плохими новостями и экспрессивным “высоким штилем” главного моего журналиста, зашумел. Никто не желал своим близким очутиться на невольничьих базарах Царьграда или кумыцкого аула Эндирей – главного торга людьми в восточной части Северного Кавказа. Посыпались проклятья на голову “немки”. Я выждал и постучал по столу кулаком.

— Довольно! Хватит орать.

Народ утих.

— В полках о набеге знают? – спросил я Овчинникова.

— Знают, государь. В смятении ныне пребывают. Требуют идти на отражение ногаев. Насилу удержал на местах. Сказал, что ты, Государь, свое слово скажешь сегодня. Ждут его.

— Мы эдак без конницы останемся, ежели все уйдут, – проворчал Подуров. – У меня и так беда с войсками. Сколь много сил приходится отъять в тех губерниях, где начался захват господских земель. Ведь до чего дошло! Село на село!

Да, черный передел – это непросто. Сперва на барина, потом на соседей, а следом и бедные на богатых пойдут. Как же мучительно не хватает времени, чтобы все успеть, а тут еще и новая напасть!

— А сколько у нас донских всего? Без яицких и запорожских? – уточнил Перфильев.

— Два полных полка. Астраханский Никиты Румяного, там тысяча двести сабель. И Царицынский, Федора Дербетова, там тысяча, но вперемешку с киргизами. В иных полках донских еще тысяча наберется. От Румянцева к тебе, государь, шесть тысяч перешло. Но и прочие тоже рвутся ногаев резать. Ведь и у Яицких много родни с Дона. И мишари с касимовскими татарами под ударом.

Я побарабанил пальцами по столу.

— Сделаем так. Астраханский и Царицинский пополнить донцами и мишарями из иных полков. Подошедших от Румянцева также присоединить к этому отряду. Обязательно выделить им легкую артиллерию: картечь против всадников – самое то! Общее командование всеми донцами поручить Дербетеву. Его уважают, и опыта у него достаточно, а Никита молод еще.

— Мало, – буркнул Овчинников, – и десяти тысяч не будет.

— Больше я не могу отдать, иначе совсем кисло нам будет, – вздохнул я. – Надо инородцев поднимать. К Нуралы-хану гонцов срочно вышлем. Указ напишу. Пусть весь его жуз поднимается. Ему зачтется то, как он этот приказ исполнит. Если будет волынить, казню без жалости. Постарается – награжу по-царски. К калмыкам астраханским тоже гонца. Пусть присоединяются к Нуралы-хану и вместе переправляются через Волгу у Царицына и идут оттуда на север, на перехват набегу. Тысяч десять они обязаны собрать...

— Больше, – неожиданно вмешался Суворов. – В начале турецкой кампании калмыки семнадцать тысяч выставили.

Видимо, зацепило генерала наше обсуждение. Вот он и вставил слово, ибо не мог не понять: и я, и Долгорукий играли схожим образом, но с разным результатом. Мы оба пытались раздергать силы противника перед предстоящей схваткой. Вот только в моем случае итогом станет защита русского человека, а у Долгорукого – боль и страдания населения на границе степей.

Я со значением взглянул на Суворова. Ну же, генерал! Давай! Напросись в отряд против ногаев!

Не знаю, понял Суворов или нет мой мысленный призыв, но он промолчал и отвел взгляд.

Я вздохнул. Если бы генерал согласился поучаствовать в отражении набега под строгим надзором моих людей, могли бы усилить войско силами гарнизонов еще не сдавшихся мне крепостей. С поддержкой пехоты вышло бы веселее с отражением набега.

Ну, на нет – и суда нет. Двигаемся дальше.

— Забываете, Александр Васильевич, – нейтральным тоном ответил я на его поправку насчет калмыков, – что в семьдесят первом году большая часть их улусов с Волги в Джунгарию откочевала, после того как они лишились решением Петербурга статуса ханства. Под руку Китая. Так что прежних контингентов можно уже не ждать. Дай бог, чтоб половину.

Суворов удивленно посмотрел на меня. Видимо, таких деталей он не знал, пока воевал в Польше и Османской империи.

— Итак. Насколько я понимаю тактику набегов, ногаи сначала будут двигаться единым большим отрядом, а потом в дальней точке похода рассыплются на мелкие и начнут сгребать в полон всех, кого поймают, двигаясь назад загонной сетью. В этот момент их боеспособность падает. Так что есть хорошие шансы всю эту орду на ноль помножить.

Все уставились на меня с недоумением, только Новиков усмехнулся и чиркнул что-то в блокноте.

— Э… – я оглядел моих полководцев, резко осознав, что выдал фразеологизм из будущего. – Ну, в математике есть правило. При умножении любого числа на ноль получишь ноль. Так что ногаев надо постараться вырезать подчистую. А потом пусть калмыки и казахи идут за Кубань и грабят ногайские и татарские кочевья. Если после этого там никого в живых не останется, я переживать не буду. Геноцид – вот, что их ждет от русского оружия. Привыкайте к этому слову.

— Геноцид? – переспросил Новиков. – Греческое «genos» – «род», «племя» – и латинское «caedo» – «убивать». “Убиение всего племени”. Так?

Я кивнул.

— Только так и не иначе. Сколько столетий эти степняки и горцы – крымчаки, ногаи, черкесы – терзали нас, уводя в полон бесчисленное количество русских людей. Они заслужили, чтобы с ними поступили аналогичным образом – без всякой жалости. Как и те греки, евреи да армяне в Крыму, кои все поголовно замешаны в работорговле. А чтоб в будущем никто не стал требовать от нас покаяния за справедливое возмездие, пусть ваши журналисты поработают. Наше дело правое, – повторил я свою любимую присказку.

Суворов удивленно на меня посмотрел.

— Вы так рассуждаете, будто вся Россия уже у вас в кармане.

— Нет, но скоро будет. Каковы, по-вашему, шансы?

Александр Васильевич хмыкнул и потер гладко бритый подбородок. “Народные” генералы напряженного смотрели на него. Авторитет!

— Ну, если циферками мерять, то у вас все неплохо. Но не циферки на войне всему голова, – уклонился от ответа полководец.

Я не стал настаивать. Но и не удержался от последней попытки, хотя заранее мог предсказать результат.

— Александр Васильевич, может, все-таки одумаетесь. Ваш воинский талант нужен России. А Россию теперь представляю я, а не Екатерина. Она осуждена церковным судом! К чему упорствовать?

Суворов поморщился.

— Во-первых, я присягал. И от присяги меня никто не освобождал. Во-вторых, я даже в мыслях не имею вести войска против моих сотоварищей.

— Скоро смута закончится. Ваши товарищи или присягнут, или покинут страну…

— Вы сначала победите! – отрезал военачальник и нахохлился.

— Тогда я вас больше не задерживаю, господин генерал-поручик.

Дождавшись, когда сердитый офицер вышел к своему конвою, я продолжил совет. Пришел черед Новикову.

— Николай Иванович, я недаром вас на это совещание позвал. Печатное слово – это четвертый род войск после пехоты, кавалерии и артиллерии. А возможно, и первый среди них. В ваших силах победить армию Румянцева еще до сражения. Так приложите все свои силы для этого. Я хочу, чтобы на пути наступления противника в каждом доме, даже в самой нищей деревне, в каждой церкви и даже на каждом заборе были ваши тексты. Наступающая армия должна на каждом шагу накалываться, как конница на “чеснок”, на листовки и афиши вашего ведомства. На нашей стороне правда, а она самое неотразимое оружие, используйте ее. Но если понадобится врать и очернять, не колебайтесь ни секунды. Мы все очень надеемся на вас, – закончил я с пафосом.

Новиков вскочил и воскликнул:

— Государь, все возможное я и мои люди уже делаем, но клянусь, мы постараемся себя превозмочь.

— Покинувший нас Александр Васильевич навел меня на одну интересную мысль. Нам потребно в войсках вводить должность комиссара. Не путать с кригс-комиссариатом, который занимается денежным и вещевым довольствием. Наш военный комиссар будет заниматься солдатскими душами и одновременно присматривать за офицерами из бывших.

— Офицерами из бывших? – повторил за мной Подуров, и все захохотали. – Эко, ты, государь, завернул!

— Ну, а какие они еще? И те, кто уже у нас служит, и те, кто затаился в ожидании развязки, и те, кто пока выступает против нас с оружием в руках – все они дворяне и крепостники. Не скоро свои души очистят, не быстро руки отмоют и от прежних привычек откажутся. Вот и нужен нам комиссар при таких перевертышах, который и зуботычин солдатам не допустит, и к врагу переметнуться не даст, и мозги вправит, если будет нужда. И всех в отряде воодушивит на подвиг, разъяснит что почем да отчего. В общем, подбирай-ка ты, Тимофей Иванович, казачков потолковее – тех, кто и пороху понюхал, и к кому у людей доверие есть. Обязательно грамотных!

— Сделаю!

— Тогда следующий вопрос. Смоленск наш, и это прекрасно. Как обстановка в Вышнем Волочке?

— Тревожная, государь. За Волховом собирается рать.

— Подкрепить нужно заслон. Не меньше еще одного полка, а то и двух. Да прикажите командирам, чтобы применили военную хитрость. Больше палаток и шалашей, будто не два полка у канала, а все десять.

— Егерей отправлю, как подготовку начальную осилят, – тут же решил Подуров.

— Что у нас по югу?

— Румянцев уже за Днепром.

— Недолго же нам его в гости ждать, – вздохнул я и приготовился слушать отчеты о подготовке к будущей битве. К битве за мое право быть императором.

Канцлер Российской империи Никита Иванович Панин в сопровождении своего личного секретаря ехал в Зимний дворец. Уже приближаясь к цели поездки, в открытое окошко он пронаблюдал вереницу небольших скампвей и шебек, которые, взмахивая веслами, тянулись вверх по реке. Это генерал-майор Назимов Савва Максимович, распоряжающийся остатками балтийского флота, не ушедшего вместе Чичаговым в Средиземное море, выполнял требование государыни обеспечить патрулирование на Волхове. Мелкие гребные суда к этому были вполне способны.

Карета остановилась у дворцовой арки. Дежурный офицер из флотских, кои теперь во множестве были привлечены к службе на суше, открыл дверь и отвесил поклон канцлеру, попутно осматривая салон на предмет посторонних. Увы, но меры безопасности были ужесточены до крайности и касались теперь всех без исключения.

Протяжно скрипнули ворота. Карета въехала во двор и теперь уже окончательно остановилась, достигнув цели. Денис Фонвизин ловко выскочил первым и помог своему одутловатому шефу осторожно ступить своими подагрическими ногами на плитки двора.

Высокомерно раскланиваясь со встречными придворными и привычно игнорируя боль в ступнях, канцлер двинулся, отдуваясь, через анфиладу залов к кабинету императрицы. В красном бархатном кафтане и жилете в тон обшлагов было мучительно жарко, но приходилось терпеть – noblesse oblige, как говорят французы. В одной из небольших групп аристократов его взгляд выхватил фигуру в смуром[4] наряде протестанта, выделявшуюся в толпе, как селезень среди павлинов. Этого человека он никак не ожидал здесь увидеть. Джордж Маккартни, один из главных закулисных организаторов союза северных держав. Так называемого «Панинского Северного аккорда».

Тогда, десять лет назад, он был послом английского короля в России и, возможно, оставался бы им и доныне, но приключился скандал, связанный с беременностью одной фрейлины государыни. Императрица была разгневана и потребовала замены посланника. Так что возвращение Маккартни в Россию было неожиданным.

Пару ему составлял ныне действующий посол Роберт Ганнинг. Панин подошел к англичанам и обменялся с ними любезными поклонами.

— Признаться, не ожидал вас увидеть в России, дорогой Джордж, — улыбнулся канцлер после приветствий. – Вы полагаете, что государыня забыла свой гнев?

Англичанин улыбнулся и на неплохом русском языке ответил:

— Я не буду докучать своим присутствием государыне. Меня привели в Россию дела, далекие от высокой политики. Его величество король Георг III, премьер-министр и парламент озабочены неисполнением обязательств с русской стороны по поставкам железа, пеньки, льна, зерна и прочих товаров. Наши компании несут убытки, и я есть отправлен оценить наши першпективы.

Тут Панин поморщился. Англичанин прав. С поставками товаров из России все плохо. Вскоре после захвата самозванцем Москвы вдоль водных путей, соединяющих Волгу с Невой, прошлась дикая орда из казачков и инородцев. На Мсте, Волхове, Ладожском канале и даже напротив самого Шлиссельбурга были утоплены или сожжены все баржи с грузом.

Сотни купцов завалили своими жалобами канцелярию градоначальника, коммерц-коллегию и даже его самого. Причем масштаб потерь, если верить этим слезницам, раза в три превышал обычный годовой грузооборот. Но на купцов Панину было наплевать, даже на английских. Ужас ситуации был в том, что в город прекратились поставки продуктов с Поволжья и Орловщины. Ни ржи, ни пшеницы, ни овса за последнее время в город не привезли ни единого куля.

Сто пятьдесят тысяч жителей столицы уже начинали понемногу паниковать. Все, кто мог, начали покидать город. Особенно иностранцы. Особенно, когда узнали новости про шведов. По городу ходили слухи один тревожнее другого. Цены на продукты взлетели как никогда раньше. Возросло количество разбоев и грабежей.

Новгородская и Псковская губернии столицу прокормить не могли в принципе, и потому в срочном порядке пришлось воспретить вывоз зерна из Эстляндии, Лифляндии и Курляндии за рубеж. Что вызвало закономерное недовольство английских и шведских купцов в Риге и Мемеле. Так что появление высокопоставленного эмиссара из Лондона удивления не вызывало. Вызывала удивление личность посланника. Бывший посол был слишком крупной фигурой для банального торгового аудита. Панин чувствовал фальшь, глядя на разглагольствовавшего о трудностях торговли англичанина.

— В скором времени вопрос с самозванцем и свободным доступом к волжской торговле будет решен. Южная армия уже движется к Москве. Шведам тоже дадим укорот. До конца лета, – заявил канцлер с уверенностью, которую на самом деле не испытывал. Он нес Государыне тяжкую весть об утере Смоленска. – А пока прошу извинить. Меня ожидает ее величество.

Когда англичане остались позади, Денис Фонвизин негромко произнес в спину своему шефу:

— Сдается мне, что Маккартни этот приехал не делам коммерции. Как бы он к Пугачеву не наладился для негоциации.

Панин кивнул и вполголоса ответил:

— Я тоже об этом подумал. Попрошу брата слежку за англичанами установить преусердную. Посмотрим, что они затеяли. На каверзы бритты вельми богаты.

— Это правильно, Никита Иванович. А ежели они пропадут по пути к самозванцу, то и невелика беда.

— Экий ты кровожадный, – усмехнулся канцлер.

— Времена кровожадные настали.

Тем временем они дошли до кабинетов императрицы и увидели рыдающую Анну Волконскую, фрейлину государыни, которую уводил прочь доктор Роджерсон.

— Ой, Никита Иванович, никак дурные новости из Москвы пришли. Опять.

Опять раздался голос Фонвизина из-за спины Панина.

— Сейчас узнаем.

Панин жестом подозвал дежурного офицера, на этот раз не из числа флотского экипажа, а из гвардейцев-семеновцев, что не ушли вместе с Орловым, и спросил, кивнув на рыдающую женщину:

— Что случилось?

— Из Москвы слух пришёл, что ее батюшку казнили. Отрубили голову прилюдно какой-то машинерией.

— Господь Всеблагой, прими его душу грешную… – перекрестился Панин.

Новости из Москвы его не сильно потрясли, но озадачили. Русской аристократии не привыкать ни к казням прилюдным, ни к конфискациям. Времена Анны Иоанновны все еще свежи в памяти высшего сословия. Если бы не тотальное уничтожение дворянства, канцлер мог бы предположить, что самозванец перебесится, да и вспомнит о людях, коими не разбрасываются. Но крутенько заворачивал “маркиз де Пугачев”. Оправдывал с лихвой свою фамилию!

Шуточка императрицы про “маркиза”, высказанная в узком кругу, вдруг приобрела новый смысл. Чем больше поступало сведений из Москвы, тем тревожнее на душе. Кто этот тип? А вдруг и вправду иностранец? “Образован, мыслит не по лекалам”, – доносит разведка. Вон сколько инвенций пришло через восставших. И лампа, и пуля остроконечная, даже какие-то необычные лекарства нашли у погибших казаков – черный уголь от отравления, необычные жгуты для перевязки ран. Француз? В эту версию неплохо ложится дикое сообщение шпионов о жареной картошке…

Панин никак не мог решить для себя, подсказать или нет Екатерине Алексеевне идею использовать для призывов к народу, что “так называемый царь Петр III, нежданно оживший – никто иной, как французский дворянин”.

Он забрал у секретаря папку с бумагами и вошел в кабинет.

У заплаканной императрицы собралась обычная теперь компания доверенных лиц — генерал-прокурор князь Вяземский, глава тайной канцелярии Петр Иванович Панин, генерал-полицмейстер Петербурга Николай Иванович Чичерин и президент Военной коллегии Захар Григорьевич Чернышев. Необычным было только присутствие протоиерея Иоанна Панфилова. Вся честная компания, как выразился бы Фонвизин, имела между собой большое прение.

— Ваше величество, мои соболезнования! Такая потеря. Граф Орлов, был истинным рыцарем, который….

Начал было расшаркиваться канцлер, но Екатерина его прервала:

— Полно, Никита Иванович. Не до этикета ныне. Включайтесь в нашу ассамблею. Орлова уже оплакали, заупокойную я заказал.

Как быстро императрица списала бывшего любовника и отца своего сына!

— Потребно ускорить движение армии и поскорее выгнать Пугача из Первопрестольной, – тут же вклинился в общий разговор генерал-полицмейстер Петербурга, замордованный бедами столичного города. – Что там с армией, Захар Григорьевич? Когда уже она свое слово скажет?

Чернышов, кряхтя, поднялся и доложил:

— В последнем донесении графа Румянцева пишется, что обе южные армии уже добрались до магазинов в Киеве, Полтаве и Бахмуте. По его словам, одна-две недели на приведение войска в должный порядок – и он всей силой выступит на самозванца.

— Медленно, Захар Григорьевич! Очень медленно! – воскликнула Екатерина. – Как жаль, что Александр Васильевич Суворов пропал. Вот кто маэстро стремительности. Нет вестей о нем?

— Никак нет, государыня, – развел руками Чернышов. – Как сквозь землю провалился.

— Несчастье за несчастьем, – Екатерина стукнула веером о подлокотник кресла и посмотрела на канцлера. – Что со шведами будем делать? Каков Густав, а?! Притворялся рыцарем, а сам в спину ударил, мужеложец…

— На фоне наших несчастий, шведы – меньшее из зол. Возьмут пару крепостей и успокоятся. Я бы их сам отдал им за военную помощь, – позволил себе откровенность князь Вяземский.

— Никита Иванович, ты хотел какие-то предложения озвучить. Для того и собрались. Говори уж.

Панин открыл папку и, откашлявшись, начал зачитывать:

— По трезвому и взвешенному рассмотрению положения нашего мнится мне, что вернуть состояние общественное в допрежние кондиции видится невозможным. Предложения мои могут показаться вам алтерацией[5] невиданной и заставят вас ужаснуться или в уныние прийти. Напомню прежнее свое рассуждение: непоколебимое установление формы и порядка правления отнимает способ впредь к лучшему переменять и исправлять. И дабы не довести до погибели всю нашу возлюбленную державу, следует не токмо самозванца опередить, но и даже в чем-то его превзойти.

— Ты головой прохудился, Никита Иванович? – императрица вздернула вверх распухшее лицо. – Аглицкий парламент еще предложи!

— И его! Возобновим работу Уложенной комиссии, дабы двигаться, куда наметили. Вольностями дворянства сыты мы по горло! А про душу общества – про людей третьего чина – мы и позабыли! Разночинец, составляя одно общее с народом, производит коммерцию и счастие благородных, но отделен от дел государства. Благородные имеют, без сомнения, похвальные качества, но иногда недостает им случая производить оные в действо, а иной раз и вовсе в зверя дикого превращаются от вседозволенности. Напротив того, третий чин упражняется ежедневно в благоразумии, честности, изобильном вспомоществовании, точности, постоянстве, терпении и правосудии…

— Довольно! Секретарь твой Фонвизин твоими устами речет. Умное что скажи.

— Отменим крепость. Сами! Своим указом о вольности крестьянской.

После нескольких мгновений абсолютной тишины кабинет взорвался криками.

— Да в уме ли ты, братец! – вскочил младший Панин. – Это все твоего Фонвизина выдумки…

— Никита Иванович! – рычал Чернышов. – Это уже не в какие ворота не лезет…

— Может, и нам всем под этот “маркизов” карнифекс самим лечь? – прогудел Чичерин.

Панин немного не понял смысла последней фразы, но переспрашивать было некогда. Снова раздался стук веера о подлокотник, и голос императрицы призвал всех к спокойствию.

— Объяснись, Никита Иванович. Как себе сие представляешь?

Панин облегченно выдохнул. Самое худшее не случилось. Кажется.

— Разумеется, я не сторонник методы самозванца. Образцом я почитаю реформы, что провел король Фридрих в Восточной Пруссии. Там крестьянам предоставили личную свободу и право выкупить земли или за деньги, или путем переуступки части пашни. Впрямую этот опыт нам не подходит из-за общинного устройства крестьянского хозяйства, но как основу его нужно рассматривать.

Панин обвел взглядом собравшихся. Все напряженно на него смотрели. Не мигая.

— Пугачев выпустил джинна из бутылки. И загнать его обратно не можем ни мы, ни он сам. Даже если Румянцев победит самозванца, это не остановит бунта. Казним этого самозванца, тут же появится новый фальшивый Петр Третий. Надо менять законы. И камень преткновения – вопрос о крепостничестве.

— Идиот!

Тихий и спокойный тон краткой реплики Екатерины заставил Панина помертветь. Последующее ему запомнилось плохо, но кое-что в памяти осталось.

— Я первая помещица на Руси. По миру меня пустить хочешь? … Хватит помещикам штаны в Петербурге просиживать. Немедля собрать дворянское ополчение и двинуть его на Москву… Никаких уступок! Виселицы, виселицы, виселицы!!!... Нам потребен новый канцлер… Куда отправился без разрешения, Никитка? Что делать, коль не выйдет у Румянцева?

Ссутулившийся граф, двинувшись было к выходу, повернулся и ответил с полупоклоном:

— Бежать! Не через Смоленск. Смоленск-то – тю-тю. Так что только через Ригу в Варшаву. А оттуда дальше бороться за престол, богом и гвардией вам врученный.

Он развернулся и без спроса продолжил свою ретираду. В спину ему вонзились крики.

— Как – Смоленск?!

Несчастные, они еще не знали последних новостей.

Грохот, похожий на пистолетный выстрел, и облачко белого дыма заставили Аглаю подскочить на кровати и громко вскрикнуть.

Ну, хоть на краткое мгновение побыла в шкуре погибшей Татьяны. Я не злой, но малость злопамятный и жестокую шутку приготовил заранее. Грохнул-то не пистолет, а пороховой будильник. Старинная вещица, подаренная мне Лазарем Егиазаряном. Первое испытание. Побудка под выстрел. И мне напоминание, что даже в кремлевских стенах и якобы в безопасности – я на войне.

Княжна, получив мои объяснения, набросилась с упреками:

— Даже и тут покоя нет! Сколько же можно? Эти карачуны-карифексы по всему городу, тайники в черных возках во дворах домов… А теперь еще и в опочивальне выстрелы.

Могла бы сразу сообразить сообразить очевидное и просто кричавшее, что никакой опасности нет – никто не примчался на выручку, хотя у входа на лестницу дежурило несколько человек. Так нет: в голубых глазах Агаты появились слезы. Она выскочила из кровати, начала одеваться. Панталоны, одна нижняя рубашка, другая. Приводить ко мне в спальню служанок я запретил – нечего множить слухи, гуляющие по дворцу. Поэтому княжне пришлось одеваться самостоятельно. Все эти петельки, крючочки…

— Хватит злиться, Глаша! – я решил успокоить девушку. – Чем тебе отплатить? Хочешь стихи почитаю?

Любопытство победило злость.

— Хочу. Откуда верши и кто написал?

— Я. Но это тайна. Обещай хранить.

— Обещаю. Читай скорее!

О, боже! Еще одна любительница, после Максимовой, изящной словесности.

Откашлялся.

Дочитав стих, я откинулся на подушки, закрыл глаза. Моя память хранила много стихотворений великого поэта. Пришла пора их запустить в общество.

— Еще! – требовательным шепотом произнесла Курагина, позабыв о застежках – пальцы замерли на пуговичках лифа.

— Боже! Это так прекрасно! Есть что-то еще? Я сейчас запишу.

Агата перестала одеваться, села рядом на кровать и зашарила глазами в поисках чернильницы. А я почувствовал, что у меня урчит в животе.

— Пойдем на террасу, почаевничаем, плюшками побалуемся. После прочту.

Мой личная лаунж-зона под открытым небом была оборудована по летнему времени в соответствии с моими пожеланиями. Удобные кресла. Между ними небольшой низкий столик с закусками. Самоварчик горячий. Чашки. Конфетки-бараночки… Ну и вид с верхотуры теремного дворца на всю Москву – долго выбирал точку обзора, с которой открывалось то, что не вызывало у меня раздражения.

— Неужели это твое? – пытала меня Агага в процессе чаепития.

В минуты личных встреч я просил княжно обращаться со мной на “ты”. И похоже она уже привыкла.

— Мое, – тихо ответил я, мучительно надеясь, что лицо не стало пунцовым.

— Много?

— За годы скитаний сочинил изрядно.

— Так вот откуда твоя необычная речь! А я-то все гадала, отчего ты выражаешься несколько странно. Вроде, будто русский для тебя чужой. А вроде, и совсем наоборот. Это Бог с тобой говорит! Шепчет тебе! Такое под силу только поэтам!

— Ты разбираешься в современной поэзии?

Аглая зарделась.

— Не токмо разбираюсь…

— “Не только”, – поправил я.

Она кивнула.

— Хорошо. Так вот. Целый трактат сочинила о путях отечественного стихотворства. И о его путах.

— Ну-ка, ну-ка. Изложи кратенько.

— Все началось с Ломоносова. Он отринул подражание польской манере. Но и, подав примеры хороших стихов, накинул узду. А следом за ним и Сумароков. Ныне все вслед за ними не воображают, чтобы другие стихи быть могли, как ямбы, как такие, какими писали сии оба знаменитые мужи. Последнюю мысль это я не придумала. Мне господин Радищев подсказали.

— А ты сама, что думаешь?

— Думаю, что и Тредиаковский, а опрежь него и Херасков караул установили на рифму. Одни ямбы теперь в почете, будто других и нет правил стихосложения. Для тебя же запретов нету. Ты весь в этом. Что на троне, что в стихах.

— Ты готовый литературный критик!

— Это что такое?

— Это персона, которая сама не пишет, но помогает другим увидеть красоту в сложении буковок, в печатном слове. Вот что я подумал. Мне не нравится закостенелость русского языка. Все эти “понежь”, с коего любой указ начинается, и прочее. Нужно вдохнуть живую струю, подать примеры. Возмешься ль ты донести до людей мои стихи? Только не под моим истинным именем, а под псевдонимом. Не гоже царю виршами народ смешить. Так что тайну мою тебе придется хранить до могилы.

— И какой же ты псевдоним выберешь?

Я не задумался ни на секунду:

— Пушкин!

В прошлой жизни я Сухареву башню вживую не видел. Ее разрушили еще тогда, когда я в школу ходил. И только картинки и рассказы очевидцев питали мое воображение на ее счет. Но осмотрев оригинал, убедился, что моей фантазии не хватило. Реальность оказалась куда более впечатляющей. Башня возвышалась над одноэтажной деревянной Москвой как сталинские высотки в мое время. Своей каменной громадой она как бы придавливала окрестные домики, которые оттого казались ещё более низкими и убогими.

Как ни удивительно, но этот выдающийся образец недвижимости в последнее время пустовал. Знаменитая навигацкая школа съехала отсюда еще двадцать лет назад, и с тех пор башню использовала московская контора Адмиралтейской коллегии, ведавшая заготовкой провианта и материалов для Балтийского флота, в частности, канатов и парусного полотна. Саму же башню эксплуатировали как склад, не особо заботясь о ее состоянии. Оттого она ветшала без должного присмотра.

Когда я первый раз прошелся по ее залам, множество идей роились в моей голове, как можно использовать этот шедевр петровских времен. Отдать ее Кулибину под техническое училище? Или сделать тут секретный арсенал, что будет разрабатывать новые виды вооружений? И только когда поднялся на верхнюю площадку башни, я окончательно решил, что лучшего места для центральной московской станции оптического телеграфа не сыскать.

На этой площадке будут сидеть перед телескопами наблюдатели и фиксировать сообщения с ближайших станций. А потом принятый код, заложенный в бронзовый тубус, полетит по трубе вниз на этаж расшифровки. Все будет быстро, четко и дисциплинированно. По крайней мере, в моих мечтах.

Но пока министерство связи еще не создано, Сухарева башня исполнит одну важную, не побоюсь этого слова, историческую роль в моих планах, никак с научным прогрессом не связанных.

По широченной лестнице, устланной ковровой дорожкой, на второй ярус башни с торжественным выражением на лице поднимались церковные иерархи, проходили в зал и степенно усаживались на резные, с высокими спинками стулья, расставленные полукругом. Было их, отцов Церкви, на этот раз намного больше, чем на суде. Близилось время большого Поместного собора, к которому все лихорадочно готовились. К прежним пяти епископам присоединились еще семь, в том числе и Вениамин, буквально вчера прибывший из Казани. Так что в принципе кворум для собрания епископов уже был, и этим я решил воспользоваться, показав заодно, кто тут главный. А то после суда некоторые иерархи стали слишком независимыми – на исповеди Платон даже осторожно мне выговаривал за блуд с Агатой и Августой. Конечно, не называя имен.

Когда все двенадцать иерархов собрались в зале и расселись напротив меня, я дал знак, и в двери влились несколько десятков колоритных воинов из башкирских отрядов, сверкая начищенными кольчугами, нагрудниками, шишаками и красуясь сафьяновыми сагайдаками с луками и стрелами, а также кривыми саблями в узорчатых ножнах. Вид у них был очень средневековый, я бы сказал — «татаро-монгольский». Такие же воины рассредоточились по периметру наружной балюстрады башни, замерев напротив каждого узкого окна и почти перекрыв доступ свету. Полутьма в зале сгустилась.

Епископы встревожились, заозирались, начали перешептываться.

— Святые отцы, — начал я свою речь, — я собрал вас здесь, дабы вы решили важнейший для матери нашей Церкви вопрос. Вопрос о выборе единого предстоятеля. Пришел я не с пустыми руками. Вот мой дар вам, – я помахал в воздухе большим листом с печатью и вензелями. – Указ об упразднении Синода.

Теперь на меня смотрели с явной благосклонностью, хотя кто-то буркнул, что Петербург точно также поступил.

Оставив эту реплику без комментариев, продолжил:

— А теперь ложка дегтя. Вы не выйдете из этой башни, пока не выберете патриарха.

Епископы и митрополиты зашумели: “Заточил!”

Вениамин выкрикнул, не сдержавшись:

— Пошто басурманами нас окружил? Иноверцами! Давишь, Петр Федорович?!

— Для вашей безопасности! А что башкиры – то не беда, меньше шансов предательства, попыток подкупа или иного давления.

Архиереи несогласно зароптали, но я был непреклонен.

— Позвольте мне продолжить, – шум почти стих. – Как сказано в посланиях Ефесянам и Колоссянам, церковь – это тело Христово, верующие члены Его тела, а Христос «голова тела». Но "голова", – я ткнул пальцем в потолок, – она там, на небе, в раю. А здесь, на земле нам скорейше нужна "шея".

Теперь на меня удивленно смотрели даже башкиры. Не часто царь публично задвигал такую "доступную" теологию.

— Охрану будут нести только башкиры. Выше этажом есть кровати в достаточном количестве. На этом этаже столы, стулья и бумага для вашей работы и голосования.

Я обвел рукой мебель, стоящую у стен, действительно заготовленную с избытком.

— Повсюду в шкафах и полках стоит всякая духовная литература, включая богословскую, в том числе, и старинная. Если там чего-то нет, пишете запрос и передаете его Салавату Юлаеву. Только он будет с вами общаться. Он же будет вас кормить и поить. Когда вы сумеете прийти к решению… обращайтесь к Салавату, и он пошлет ко мне гонца. Сам же я, как вы и приговорили, – кивок в сторону состава недавнего суда, – отправлюсь в пешее паломничество в Троице-Сергиеву лавру. А по возвращении венчаюсь на царство. И царский венец буду рад принять из рук выбранного вами же нового патриарха.

Эти грозные взгляды, постные мины, спрятанные глаза или сердитые выкрики – все это мимо. Меня не проведешь. Те, кто здесь сегодня собрались, прекрасно отдают себе отчет в том, что без меня им кирдык! Они восстали против Катьки, против созданной еще Петром I системы, против высшего сословия, в конце концов. Пути назад нет! Или победа, или плаха! И крушение великой надежды если не повернуть время вспять и вернуться к старым добрым временам, то хотя бы так обновить Церковь, чтоб она воссияла. И вернула себе роль духовного отца, а не служки на побегушках у императоров и, что особо обидно, у императриц.

— Давайте я напомню всем ваш возможный выбор. Сначала по процедуре. И вы, и я изучали этот вопрос и единогласно пришли к мнению, что четко установленного правила, как выбирать патриарха, не существовало перед тем, как Петр упразднил патриаршество. Были случаи, когда царь предлагал архиереям своего кандидата, они предлагали своего, и, в итоге, монарх делал свой выбор. Были случаи, когда царь отказывался назвать кандидата, и Поместный собор из высших и средних церковных чинов выдвигал своего. В 1690 году был даже избран отец Адриан вопреки воле царя. Все было. Канона нет.

Сегодня мы не можем совершить ошибки. Три четверти века, как Русь без главного пастыря. Посему мое решение таково: кандидата, местоблюстителя или патриарха вы выберете сами. Без моего участия. Как решите, так и будет. И вашего собрания достаточно, чтобы выдать законное решение!

— Столь узким кругом мы не можем избрать патриарха, – тихо сказал Платон, но его все услышали и поддержали кивками головы и ударами посохов об пол.

— Тогда выбирайте кандидата или местоблюстителя. Последнего я утвержу своей волей, когда венчаюсь на царство. Ежели хотите широкого Поместного собора, который утвердит вашего кандидата, я и против этого слова не скажу. Только не забывайте: у нас война, сколько она продлится – то лишь Всевышнему известно. Хотите, чтобы вопрос с патриархом затянулся на годы?

Тихие перешептывания. Согласия, ожидаемо, нет и не будет. Вот пусть и ищут консенсус.

— А ежели мы не договоримся к тому времени, когда вернешься из Лавры? — спросил архиепископ Платон.

Тревоги его были понятны. Из 12 иерархов, приехавших на архиерейский собор – только пятеро безусловно поддерживали Платона. Еще четверо – Вениамина. И как они смогут прийти к общему знаменателю – большой вопрос. Столкновение интересов, кланов, даже финансовых претензий, не говоря уже о мелких и крупных личных обидках. В большинстве своем люди пожилые, многое в жизни и повидавшие, и претерпевшие.

Изоляция архиереев мне в помощь. В Риме не дураки сидели, когда придумывали, как избрать Папу. Да и цари практиковали подобную процедуру. Я не первооткрыватель.

— Если не договоритесь... – я задумался. –- Епископ Архангелогородский приедет через неделю. Вот он и отслужит на венчании на царство, а потом сюда, к вам, в башню.

Я поднялся с кресла и направился к выходу. Уже в дверях я обернулся и сказал:

— Россия ждет от вас большой мудрости и прозорливости. Не время сейчас лелеять прежние обиды. Мир меняется.

***

От Сухаревой башни до Красного Китайского Монетного Двора путь неблизкий – но мне, прямо скажем, по дороге. Нужное мне здание у двойных Воскресенский ворот Китайгородской стены фактически выходило на Красную площадь. Парадный его корпус, с глухими стенами первого этажа и нарядными, в стиле “московского барокко”, окнами второго, украшала монументальная проездная арка под палатами. Через нее мы с конвоем попали в просторный квадратный двор, беспрепятственно миновав сильную охрану.

Въехали гоголем, на распаленных быстрой скачкой конях. Я соскочил с Победителя, скинул на руки подбежавшему казачку темно-синюю епанчу, которой укрывался в целях безопасности – мой черный мундир изрядно примелькался на московских улицах. Надоел он мне хуже горькой редьки. То ли дело мой красный кафтан, победоносный, счастливый.

Решено: на войну отправлюсь, костюмчик сменю!

— Счастлив поприветствовать Ваше Императорское Величество в стенах вверенного моему попечению правительственного учреждения, Китайского Монетного Двора! Разрешите представиться – местный минцмейстер, Степан Афанасьев!

Бодрый старичок в летнем форменном сюртуке и брюках из ластика[6] согнулся в поклоне. Его костистое лицо с впалыми щеками подпирал накрахмаленный воротник с черным бантиком.

Я не стал переспрашивать, отчего управляющий монетным двором обозвал его “китайским”. И сам догадался, что виной тому – Китайгородская стена, в которую здание упиралось одной из своих сторон.

С удовольствием огляделся.

Внутри двухэтажный Монетный двор совсем не напоминал крепость, как снаружи. Окна с резными белокаменными наличниками были как на нижнем, так и на верхнем ярусе. Краснокирпичные стены – все в нарядной отделке из колонок в простенках, в цветных изразцовых фризах и орнаментальных рельефах. Красотища! И этот Баженов будет мне задвигать, будто оригинальный московский стиль конца прошлого века – это возвращение ко временам Василия Темного?!

— Ну, хвались, минцмейстер. Что тут у тебя, как все разместилось?

— На нижнем ярусе, Ваше Величество, устроены у нас Плавильная, Кузнечная, Плащильная и Пожигальная палаты, каждая из которых имеет отдельный вход с улицы. На верхнем – Казначейная, Кладовая, Работная и Пробирная. В подвалах разные службы, кладовые, а также долговая яма.

Меня пробрал озноб при этих словах. Ну, конечно! Вот куда я попал! Последнее пристанище на земле реального Пугачева! Камера, в которой он сидел в ожидании казни, доставленный сюда в железной клетке. Туда я точно не ходок! Мне вообще здесь уже не уютно, не радостно. Пожалуй, сокращу-ка я свое пребывание в этих стенах до минимума.

Минцмейстер реакции моей не понял. Но догадался, что при словах о “долговой яме” в моих глазах мелькнуло что-то нехорошее. Заторопился с объяснениями.

— Не мы людей в тюрьму коммерческую определяем, а те, кому сидельцы задолжали. Они, вроде, должны им кормить. Но бывают и нерадивые или жадные. Тогда на себя берем заботу…

— Не по душу должников я приехал. Об этом как-нибудь позже. Тебе золото самородное привезли? То, что с Урала?

— Как есть привезли, Государь! Уже переплавляем. Желаете посмотреть?

Я кивнул.

– Тогда прошу в Пожигатеьную палату.

Большой группой мы прошли вслед за Афанасьевым в жаркий цех, где на наших глазах двое рабочих начинали выливать из тигеля в изложницу светло-оранжевую жидкую массу.

— Осторожно, Государь! Первые капли шлака могут стрельнуть вверх, как из пушки! – все попятились, прижимаясь к стенам, вдоль которых стояли открытые лари с разными реактивами в сухом виде.

– Очищаем золото от “грязи”, – произнес минцмейстер. – И превращаем в слитки. Процесс, что мы наблюдаем, называется французским словом “аффинаж”.

— И как? – заинтересованно спросил я. – Много грязи?

— По-разному. Иногда буры хватает, чтоб очистить. Иногда толченое стекло приходится в шихту добавлять. Хуже, когда свинец присутствует. Тут без крепкой водки не обойтись.

Я догадался, что речь идет не о водке как таковой, а о кислоте.

— Ты про царскую водку сейчас сказал?

— Что вы, Ваше Величество! Как можно?! Царская водка потому так и называется, что золото растворяет. Я про селитряный воздух.

Ничего не поняв, я перевел разговор на другую тему.

— Меха, смотрю, у вас механические. И вытяжка хорошо справляется.

— На Неглинной наши водяные колеса стоят. От них же и станки, кои фольгу да пластины из слитков плющат.

Упс! А я-то собрался Неглинную в трубу прятать. Нужно подумать, чем заменить силу проточной воды для Монетного двора. Паровая машина! Непременно навещу Кулибина.

— С серебром вы тоже здесь работаете?

Афанасьев скривился.

— Никак невозможно. Серебро аффинируют на заводах. Очень вредосный для здоровья процесс. Ртуть! Ртутью чистят. Людишки мрут как мухи, парами надышавшись.

Я поморщился. Технологические изъяны эпохи мне встречаются на каждом шагу, и ничего со многим не поделать.

— За старания с моим золотишком от души благодарю. Что с остальными моими уроками? Эскизы медалей и монет готовы?

— Всенепременно! Как можно не исполнить царев наказ?! Мастера Тифмофей Иванов и Самойло Юдин денно и нощно трудились.

— Результат есть?

— Как ни быть? Конечно, сработали на совесть.

— Показывай.

— Извольте следовать за мной.

Минцмейстер повел меня внутрь здания, в двухсветный зал. Назначения его я не понял, но на столах, залитых солнцем, заранее были размещены образцы. Рядом дежурили два работника, те самые Тимоха и Самойло, медальные мастера. При моем появлении согнулись в поклоне и замерли, не распрямляясь.

— Спины поберегите, работнички! Предъявляйте свои творения.

Мастера разогнулись. Степенно подошли к столам и продемонстрировали мне большие эскизы наградных медалей, выдав следующее пояснение.

— Мы уже имели опыт создания подобных изделий. “За победу при Когуле”, в память сожжения при Чесме турецкого флота и особая медаль для Низового Запорожского войска “За оказанные в войске заслуги 1771 года”. Все три носятся на голубой Андреевской ленте. Их мы и взяли за образец.

Юдин поочередно показывал мне оригинальные медали, а Иванов терпеливо ждал, демонстрируя эскиз, на котором были изображены обе стороны будущей награды. Старые медали я лишь мазнул взглядом – Катькин портрет, почему-то с греческим профилем, и текст на обратной стороне. Вперился в эскизы.

Сказать что мне не понравилось – ничего не сказать. На реверсе – надписи “За взятие Москвы” и “За взятие Смоленска”. На аверсе – якобы мой портрет: скошенный подбородок, торчащий нос, как у Буратино на минималках… Ежели кто сравнит с моей внешностью, он же со смеху помрет!

— Рубль 62-го года взяли за образец, – севшим голосом прокомментировал Иванов, уловив мое недовольство. – Другого нету.

— По повелению Правительственного дворца, – тут же влез минцмейстер в разговор, – начали мы чекан серебряного рубля Вашего Величества, благо старый штемпель имелся в наличии. Золотой червонец, увы, нам не под силу. Мы больше с серебром работаем. Но приложим все усилия…

— Показывайте монеты.

Принесли пробники серебряных рублей. Ну… тоже такое себе. Опять я “носатый”, на авересе – герб с орлом.

М-да, задачка! Что делать с портретом? С одной стороны, рубль 62-го года народу привычен. И штемпель готовый есть. А монеты были нужны еще вчера. С другой – отсутствие сходства. Абсолютное! Бородку с усами себе что ли обратно завести и моду на них запустить в России и в Европах – чем не повод сменить лик на рубле и червонце? Черт, куда ни кинь – везде клин. Я же обещал казачкам и солдатам в новых полках бриться, пока царство не верну. И заставил последних тоже поубирать бороды, дабы волосы не горели при выстрелах из мушкетов.

Я тяжело вздохнул и даже пожалел, что вообще сюда приехал. На память пришла сцена из французского фильма, как Астерикс смотрит на монету и на живого Цезаря, сравнивает и прозревает. Развеселило, как представил себе ту же сцену, но с моим участием.

Заметив смешинку, заплясавшую в моих глазах, мастера выдохнули и немного расслабились. Видимо, их тоже напрягало внешнее различие, а без руководящих указаний сверху они не знали, что с ним поделать. Им же никто моих портретов в профиль не выдал.

— Рубль продолжаем чеканить, – отрезал я. – Медали переделать!

Мастера переглянулись.

— Ждем ваших указаний, ваше величество!

Ну хоть здесь “баженовых” нет. И то хлеб.

— Сперва по московской. Какое здание или строение вам сразу приходит на ум, когда вы слышите имя “Москва”?

— Кремль! – не задумываясь ответили мастера.

— А точнее?

— Иван Великий? Казанский собор? Спасская башня? – тут же начали хором перечислять Иванов, Юдин и Афанасьев.

— Спасская башня – в точку! Принимается. А по Смоленску?

Тишина.

— Царь-батюшка, мы там и не были ни разу.

Я что ли, был?

— Успенский собор? – вдруг подсказал мне сопровождавший меня Савельев. – Не древность, но приметный.

— Тебе, Карп Силыч, виднее. Это же ты у нас Смоленск брал. Кстати, господа мастера, что у вас с Георгиевскими крестами? Мне офицеров награждать.

Афанасьев внезапно преобразился.

— По статуту, – пояснил он твердым голосом и даже с некоторым вызовом, – награды сией достойны те, кто сверх присяги, чести и долга ознаменовал себя особенным отличием на пользу и славу Русского оружия – как то, взял в плен вражьего главнокомандующего, знамя захватил или еще какой редкий подвиг совершил.

— Так я не собираюсь награждать тех, кто мне тапочки подносит, – усмехнулся я по-доброму.

— Георгиевские кресты и четырехконечные золотые звезды изготавливаются в Петербурхе, – развел руками минцмейстер.

— Что-то нужно придумать. Что-то попроще, но красивое. Крест золотой, а в центре икона Казанской божьей матери – такое сможете? И чтоб лента шёлковая с тремя черными и двумя желтыми полосами?

— Попробуем, – промямлил Афанасьев неуверенно. – Иванов с позолоченной бронзой уже работал.

— У меня есть готовый эскиз золотой медали “За службу и храбрость”. Вот только портрет… Матушка… – Тимоха замолчал, запутавшись в словах.

— Никаких портретов! – отрезал я жестко. – Только скрещенные серп и молот в обрамлении надписи “За храбрость”. “За службу” ни к чему! На реверсе – имперский орел!

До сих пор я награждал только “самодельными” “красными знаменами”. Из тех, что еще делал ювелир Авдей в Казани. Пришло время усложнить дизайн. Эклектика – наше все. Пусть будет и серп с молотом, и имперский орел. Какое-то геральдическое животное все одно нужно, глупо отказываться от того, что уже себя зарекомендовало.

— Будет исполнено! – поклонился минцмейстер. – Пользуясь случаем, разрешите уточнить, – я поощрительно кивнул. – Про рубль.

— Что – рубль?

— На реверсе – орел. Под его лапами – мое личное клеймо. Вот!

Он протянул мне монету. Под лапами слева и справа от хвоста действительно были помещены мелкие буквы “С” и “А”.

— Да ты тщеславен, мастер! – хохотнул я.

— Порядок такой, – заторопился Афанасьев с разъяснениями. – Чтоб сразу было видно, что монета из Москвы…

— Пусть остается! – махнул я рукой. – Но с медалями и крестами поторопитесь. У меня войско вон, без наград. Опять же Савельев…

— Царь-батюшка! – преданно зачистил Карп Силыч. – Не за медали воюем, за правду! Сам так учил! Да и чином меня ты пожаловал.

— Все, все! Успокойся! Все посмотрели, пора и честь знать! Всем мастерам – по червонцу премии. Распорядись, Афанасьев!

Покинув беспрестанно кланявшихся мастеров, вышли во двор. Оседлали коней. Тронулись.

Солнце светило нам в глаза. Проезжавшие под аркой всадники, выныривая из полумрака на залитую ярким светом Красную площадь, невольно жмурили глаза. Строй нарушался. Кто-то выдавался вперед, кто-то, наоборот, отставал. Именно это обстоятельство сыграло с охраной злую шутку. Она растянулась, оставив меня беззащитным с одной стороны в момент моего выезда из арки.

Когда я, прикрывая глаза ладонью козырьком, выдвинулся на площадь, ко мне метнулась фигура, сразу приникшая к моей ноге. Телохранители-ближники ахнули, ничего не успев сделать. В руках у них замелькали пистолеты.

Их тихие возгласы прервал истошный крик:

— Петруша!

^{(рубль Петра III 1762 г. На них еще нет клейма мастера Афанасьева "С" и "А". Они появятся на рублях Екатерины II)}

Солнце палило нещадно. Июль в Москве выдался на редкость знойным и сухим. Пыль стояла столбом не только на улицах, но и здесь, в самом сердце России – в Кремле. Я стоял на крыльце Грановитой палаты, щурясь от яркого света, и в который раз с тоской оглядывал зрелище. упадка и запустения. Руины! Самые настоящие руины, достойные гравюр Пиранези.

Нет, ничего в них нет романтичного – архитектурная рана со строительным мусором, обломками кирпича, какими-то бревнами, досками, брошенными лесами, почерневшими от времени и дождей. С изрытыми траншеями склонами холма к Москве-реке. Картина запустения и безалаберности. Символ екатерининского правления, не иначе. Красивые фасады, громкие слова, а заглянешь за угол – грязь, разруха и казнокрадство. Ну и "потемкинские деревни", куда уж без них.

Кровь ударила мне в голову. Сколько можно?! Я сюда попал порядок наводить, новую Россию строить, а не любоваться на следы бездарного хозяйствования! Эта грязь, этот мусор – они ведь не только здесь, в Кремле. Они по всей стране. В умах, в законах, в душах. И начинать уборку надо именно отсюда, с сердца. Чтобы всем было видно – старое кончилось. Начинается новая жизнь. Чистая, упорядоченная, справедливая.

Идея пришла внезапно, как удар молнии. Простая и гениальная в своей простоте. Субботник! Да, самый настоящий субботник. Как в моем далеком прошлом. Точнее будущем. Только не принудительный, а добровольный. Народный. Чтобы сами москвичи, своими руками, очистили свой Кремль. Чтобы почувствовали себя хозяевами своей земли, своей столицы.

Я резко развернулся и двинулся наверх, обратно в палату, едва не сбив с ног Почиталина, спешившего ко мне с какими-то бумагами.

— Иван! Ко мне Новикова! Срочно! И художника этого… как его… Неплюйводу! Тоже сюда! Живо!

Почиталин, хлопая глазами, кинулся исполнять приказ. Через полчаса передо мной стояли оба. Новиков, как всегда, энергичный, готовый к действию, с неизменным блокнотом в руках. Неплюйвода – растрепанный, с пятнами краски на камзоле, но с живым, любопытным взглядом художника.

— Николай Иванович, – обратился я к Новикову, – слушай мой приказ. Завтра, с утра пораньше, объявляем в Москве… субботник! Городскую уборку Кремля.

Новиков удивленно вскинул брови:

— Субботник, Ваше Величество? Простите, не совсем понимаю…Новое слово, вы часто употребляете незнакомые дефиниции...

— Что тут понимать? – я нетерпеливо махнул рукой. – Уборка! Всем миром! Пиши прокламации. Крупно, ярко, чтобы на всех столбах, на всех площадях! «Государь Император Петр Федорович призывает всех москвичей, кому дорога честь столицы нашей, выйти послезавтра на очистку Кремля от мусора и грязи, оставленных прежней властью! Покажем всем, что Москва – город чистый, народ наш – трудолюбивый, а новый порядок в стране начинается с порядка в доме!» Инструмент – лопаты, носилки, тачки – срочно запроси у Павлония Арапова. Если нужны средства – деньги из казны дам. Народ должен прийти сам, добровольно. Но пусть знают: царь будет там. Лично. С народом. И спросит с тех, кто отлынивать вздумает. Ясно?

Я заулыбался. Вспомнил, стихи из сказки о Федоте Стрельце:

— Так точно, Ваше Величество! – глаза Новикова загорелись азартом. – Будет исполнено! Какая идея! Это же… это великолепно! Единение царя с народом! Символ обновления! Я сейчас же…

Он уже развернулся, чтобы бежать, но я его остановил.

— Погоди. И вот еще что. Позаботься, чтобы к полудню кремлевские кухни наварили всего да побольше. И пусть доставят полевые кухни – посмотрит простой народ, какую мы о простом солдате заботу имеем, и проникнется. Каша гречневая, щи простые, квас. Военные кормят всех участников. Бесплатно. От царского имени. И чтоб воды питьевой в бочках привезли в достатке – жара стоит.

— Будет сделано, Государь! Великая мысль! Забота армии о народе! Москвичи увидят в солдатах не прежних расстрельщиков, а своих собратьев.

— Все верно уловил! Теперь ты, – я повернулся к Неплюйводе. – Завтра твоя задача – запечатлеть это… историческое событие. Делай зарисовки. Много. Разных. Чтобы дух передать. Как люди работают, как я работаю, как все вместе… Понял?

Художник, до того молчавший, встрепенулся:

— Понял, Ваше Величество! О, это будет… это будет грандиозно! Новое слово в живописи. Народный царь трудится вместе со своим народом! Я сделаю лучшие свои работы!

— Вот и отлично. Ступайте оба. И чтобы завтра все было готово.

Утро субботы превзошло все мои ожидания. Еще на рассвете к Кремлю потянулись люди. Тысячи! Москвичи – ремесленники, купцы, мещане, даже окрестные крестьяне. Многие в красном – как на праздник, а не на работу. Казаки мои – донские, яицкие, запорожцы – пришли чуть ли не в полном составе, оставив в лагерях лишь необходимый караул. Солдаты Муромского полка, расквартированные в Кремле, тоже высыпали на площадь.

Инструмента, как я и приказывал, навезли горы. Лопаты, кирки, носилки, тачки, пилы, топоры. Народ разбирал инвентарь, сбивался в артели, обсуждал, с чего начать. Шум, гам, смех, деловитая суета. Обычная в таких обстоятельствах неразбериха, постепенно приобретающая зачатки организованности.

Я вышел на крыльцо в простой рубахе, подпоясанный кушаком, в сапогах. Без короны, без свиты. Только Никитин с десятком самых верных телохранителей неотступно следовали за мной на некотором отдалении.

Народ при виде меня загудел, шапки полетели вверх.

— Царь-батюшка! Здравствуй!

— С нами! Государь с нами!

— Любо!

Я махнул рукой, приветствуя толпу.

— Здорово, православные! Ну что, за работу? Покажем, как Москва умеет трудиться?

— Покажем, батюшка! Не сумлевайся!

Я подошел к куче бревен, оставшихся, видимо, от разобранных лесов. Выбрал самое толстое, кивнул Никитину. Тот взял за одну сторону, я взвалил на плечо другое. Тяжело, черт возьми! Но надо. Я должен быть примером.

— А ну, подсобите! – крикнул ближайшим мужикам.

Те кинулись наперебой. Вдесятером мы кое-как утвердили бревно на плечах и потащили к краю холма, где уже была обозначена точка сбора мусора. Сделали одну ходку, вторую. Я чувствовал, как напрягаются мышцы, как пот заливает глаза. Но было в этом какое-то странное, забытое удовлетворение. Физический труд очищает. Не только Кремль, но и душу. Эх! Зря не догадася оркестр позвать: под музыку-то еще веселее дело бы пошло…

Работа закипела. Тысячи рук принялись разгребать завалы. Мужчины таскали бревна и камни, разбирали ветхие леса. Женщины и подростки собирали мелкий мусор в мешки и корзины, подметали. Казаки, привычные к работе в поле, действовали слаженно и споро. Солдаты, под командой унтеров, разбирали кирпичную кладку фундаментов, засыпали ямы. Разобью тут газоны! Богом клянусь. А еще надо вытащить из арсенала Царь-пушку. Пусть стоит рядом с Царем колоколом. Только лафет ей заказать – он куда-то подевался.

Я работал наравне со всеми. Таскал бревна, ворочал камни, орудовал лопатой. Рядом крутился Неплюйвода, не отрываясь, делал быстрые наброски в своем альбоме. Я видел, как люди смотрят на меня. С удивлением, с жалостью, с восхищением. Слышал обрывки разговоров:

— Глянь-ка, царь-то наш… не по чину ему…

— Жалко батюшку… не государево это дело…

— Ишь, как надрывается…

В какой-то момент ко мне подошла группа пожилых мещан. Один, самый смелый, решился заговорить:

— Государь наш, Петр Федорович… Может, отдохнул бы ты? Негоже царскому величеству так себя утруждать. Мы уж сами тут управимся…

Я утер пот со лба рукавом и усмехнулся, глядя на их смущенные, но полные искреннего сочувствия лица. К нам прислушивалось много горожан, поэтому ответил громко, на всю Соборную площадь:

— Спасибо за заботу, отцы. Да только я вам не барин какой. Я – царь народный! Жизнью битый, Русь повидавший. И знаете, что я понял в ходе своих скитаний? Народный царь от своих людей не должОн отрывается. Вместе мы и в труде, и в бою. А бар-белоручек больше нет. Кончились. И не будет их больше на Руси никогда. Запомните это.

Мужики переглянулись, закивали. Кажется, поняли. Или сделали вид, что поняли. Но посмотрели на меня уже по-другому. С глубоким уважением.

Тут мой взгляд упал на двух изящно одетых дам, стоявших в отдалении под тенью от колокольни Ивана Великого и с явным неудовольствием наблюдавших за происходящим. Агата и Августа. Явились-таки. Но участвовать, видимо, не собирались. Морщили носики, обмахивались веерами. Ну уж нет, голубушки. Так не пойдет.

Я подозвал Никитина.

— Приведи-ка мне Августу и ее фрейлину.

Телохранители быстро доставили их ко мне. Агата смотрела с вызовом, Августа – скорее с испугом и недоумением.

— Что, красавицы, прохлаждаетесь? – спросил я нарочито грубовато, по-русски. Пусть немка учит язык в “боевых условиях”. – Или думаете, вас это не касается? Дело само сладится?

— Ваше Величество, – начала было Агата с привычной светской интонацией, – мы полагали…

— Вы не так полагали! – прервал я ее. – Здесь все трудятся. И вы будете. Вот бочка с водой, вот черпак. Будете стоять и всех желающих поить. И улыбаться при этом. Приятно улыбаться. И чтобы я видел! Уяснили?

Агата вспыхнула, хотела возразить, но, встретившись с моим взглядом, осеклась. Августа покорно кивнула. Значит, начала понимать разговорную речь.

— Ступайте. Исполнять!

Они пошли к бочке, сопровождаемые любопытными взглядами. Мне даже стало их немного жаль. Но ничего. Пусть привыкают к новой жизни. В ней нет места для праздности и спеси.

К полудню, как я и приказывал, на приведенные в порядок площади начали выносить большие котлы из кремлевских кухонь. Прибывшие заранее полевые кухни давно дымили трубами. Запахло гречневой кашей с салом, наваристыми щами. Выкатили бочки с квасом. Работа на время прекратилась. Народ потянулся к еде.

Я взял себе миску каши, ложку и сел прямо на землю, рядом с казаками. Ел с аппетитом. Простая солдатская еда после тяжелой работы казалась вкуснее любых заморских деликатесов. Ко мне подходили люди, солдаты заговаривали. Спрашивали о разном, жаловались на что-то, благодарили. Я отвечал, шутил, слушал. Кожей чувствовал, как растет близость между мной и народом.

— Государь, архитектор пришел, – шепнул Никитин. – Ну тот, с которым ты закусился месяц назад.

Я поднял голову. Ко мне вели шел Баженов. Автор всего этого безобразия. Лицо Василия Ивановича было бледно, в глазах – тревога и растерянность.

Он подошел, низко поклонился, не смея поднять глаз. Явно ждал разноса, а то и чего похуже.

— Здравствуй, Василий Иванович, – сказал я миролюбиво. – Присоединяйся к нашей трапезе. Каша сегодня отменная. С сальцом полтавским, духовитая!

Баженов удивленно поднял на меня глаза. Недоумение, смешанное с облегчением, отразилось на его лице. Он взял миску, сел поодаль. Ел молча, быстро, стараясь не привлекать внимания. Вот, считай, и помирились. Баженов – талантливый архитектор, хоть и наломал дров. Мне такие люди нужны. России они нужны. А еще мне нужен дом Пашкова. Куда же без него? Его создатель – вот он, рядом сидит и ложкой миску скребет.

Когда с едой было покончено, я подозвал архитектора к себе.

— Ну что, Василий Иванович, видишь, какой бардак ты тут оставил?

Он снова побледнел и сжался.

— Виноват, Ваше Величество… Обстоятельства… Финансы…

— Знаю я про обстоятельства, – махнул я рукой. – Разберемся скоро с ними. Теперь надо все это исправлять. Я тебе уже говорил – мне нужен новый план застройки Кремля. Не гигантский дворец, а властное гнездо. С удобными зданиями для министерств, Сената, архивов. С сохранением всех исторических памятников! Соборов, палат, стен. И чтобы красиво было, по-русски, а не по-итальянски. Послов не стыдно было принять, иностранных правителей. Понял?

Баженов смотрел, кивая, как заведенный.

— Понял, Ваше Величество… Но это… это огромный проект… Деньги!

— Знаю. Поэтому хватит в стороне отсиживаться. Присоединяйся к общей работе. Я жду первых эскизов. И еще. Знаешь Ваганьковский холм? Кто там владельцы участков?

Архитектор мотнул головой.

— Жилой дворец себе хочу. Прямо на вершине холма. Чтобы и вид на Кремль с его верха открывался чудесный, и чтоб его видели с реки как диковинку. Из белого камня. Примерно такой.

Я прутиком эскизно изобразил контуры известного в будущем на всю страну строения.

— Но это же…

— Классицизм, – подтвердил я его мысль. – Ты думал, я раб одного стиля? Не понимаю современной архитектуры? Ты ошибся. Мне нужен свой дом. Не по образцу Зимнего дворца в Петербурге. Что-то более современное, но в то же время величественное и одновременно для души. Место обязывает.

— Бывший Потешный холм? Где скоморохи и шуты народ веселили? – не удержался от шпильки Баженов.

— Сие давно уж в прошлом. Зато место красное. И намоленное. Справишься с моим заданием?

Архитектор глубоко вздохнул, потом решительно кивнул.

— Справлюсь, Ваше Величество. Постараюсь.

— Вот и славно. А пока – бери лопату и помогай людям мусор разгребать. Тоже полезно. Для вдохновения.

Баженов кажется, даже с некоторым облегчением пошел к куче мусора. А я оглядел площадь. Работа возобновилась с новой силой. Люди трудились с энтузиазмом, с огоньком. Кремль преображался на глазах. И я чувствовал: это только начало. Начало большой уборки. Начало строительства новой России. Здесь, в сердце Москвы, на очищенной от грязи земле, мы заложим первый камень в ее фундамент.

В последних числах июля по выгоревшей желтой степи, бескрайней, как синее море, поднимая густейшую пыль на большаках, ускоренным маршем двигался корпус Каменского. Догонял основные силы генерал-фельдмаршала Румянцева. Полки шли налегке и большей частью ночью – днем отсыпались, наскоро устроив подобие тентов и навесов. Поход вышел изнурительным, количество санитарных потерь – от солнечного удара до переломов голени из-за попадания ноги в нору суслика или сурка – росло не по дням, а по часам. Даже суворовская дивизия, начинала выдыхаться. Лучшие ходоки в задунайской армии! Что уж говорить про бывшую дивизию Каменского, временно переданную только-только повышенному в звании генерал-поручику Текели! Вся кавалерия – драгуны, гусары, пикинеры и казаки – давно уже поили лошадей в Днепре, а пехота все шагала и шагала, прокопченная солнцем до черноты, припыленная с головы до ног, без бани и порой на минимуме водяной нормы. Давно позабыли про песеников, про плясунов впереди колонны. Лишь близость запорожских порогов придавала нужный импульс, чтобы сделать еще один шаг. Потом еще один…

Неизвестно откуда родился слух, что на Днепре пехоту ждут баркасы, на которых ее поднимут по воде до шляха на Харьков. Можно будет и дух перевести, и постираться, и отмыться, и напиться вволю. В него поверили все от мала до велика – от пороху не нюховшего молодого рекрута лет тридцати до седоусого ротного писаря.

Хорошие слухи в армии – великая вещь! Хорошо помогает переставлять ноги на последних морально-волевых. Дошли!

Слух не подвел. Баркасы были. И была вода! Хоть залейся! Капралы и фурьеры под истошные крики подпрапорщиков с трудом удержали колонны от превращения в неорганизованную толпу, рвущуюся к речному урезу.

— У меня для вас плохие новости, Петр Абрамович! – “обрадовал” генерала Текели личный порученец Румянцева Николай Репнин.

Они были ныне равны в званиях, но у русского аристократа против серба имелось и старшинство, и родовитое происхождение, и “мохнатая лапа” в Петербурге. Текели, топорща завитые кверху усы, над которыми многие потешались, изобразил глубочайшее почтение, граничившее с насмешкой. Про Репнина говаривали в офицерских кругах: “удовольствие есть единственный мотив его поступков”. Наговаривали! Он на войне вел себя превыше всяческих похвал – взял без боя сам Измаил и город Килию, но вместо награды получил разнос. Ему завидовали открыто, яростно. Интриговали. Злословили. Текели в стороне не остался.

От Репнина не укрылась толика насмешки и бравады в поведении серба, но он и ухом не повел.

— Генерал-поручик Каменский вызван срочно в ставку гетмана Разумовского в Батурин. Вам надлежит временно принять на себя командирство над корпусом.

Текели чуть не подпрыгнул. Ничего себе плохие новости! Последующие слова коллеги остудили его пыл, подобно ушату ледяной воды.

— Приказано вверенные вашему попечению войска скомандировать на разрушение Запорожской Сечи – спокойнейшим образом, сколько возможно убегая пролития крови.

Генерал-поручик заскрежетал зубами. Мигом ему открылась гнуснейшая интрига. Его, серба, хотят замарать ликвидацией воинского сообщества, несколько веков, заставлявшего трепетать четыре государства! Пусть Сечь уже не та! Пусть недостойно отметилась преступлениями и связями с врагом. Про то, увы, всем известно. Но слава! Слава, которой покрыли себя бунчужные! Слава, которой овеян каждый кошевой атаман! Ее растоптать? Вольность казачью, сродни четницкой, растоптать?!

Репнин спокойно наблюдал за гримасами Текели.

— Я понимаю ваши чувства, генерал. А теперь послушайте меня. Казаки не просто крепко расшалились. Нападения на поселенцев, лишение их живота, пажити и свободы, кои генерал-фельдмаршал Румянцев назвал сумасбродствами и наглостями запорожцев, – это еще не все. Принятие у себя во время войны вражеского агента, француза Тотлебена, и отказ его выдать – это еще не все. Переход на сторону главного вора, Пугачева, большого отряда во главе с кошевым атаманом Калнышевским – это еще не все. Ведомо нам, задумано запорожцами составить из себя область, совершенно независимую, под собственным своим неистовым управлением. Это измена! Мазепины времена на дворе! Ныне, когда задунайская армия отправлена на Москву, оставить у себя в тылу столь враждебную русской державе силу?

— Но почему я?! – возопил генерал.

— А кто же еще? – усмехнулся Репнин. – Неужель вы подумали, что гнев потомков обратиться на сербов? Полните! Грех, так или иначе, падет на русскую голову. Быть может, чуть в меньшей степени, чем если бы командовал я – столбовой русский дворянин!

— Эту миссию вам поручили, но вы своей властью перепоручаете мне, – Текели искал малейшие лазейки, чтобы выкрутиться из ловушки.

— Получите письменный приказ генерал-фельдмаршала, – Репинин вручил Текели засургученный пакет, вышибив из-под ног повешенного табурет.

Серб сник. Вялой рукой он забрал конверт, понимая, что Репнин не солгал, что все так и есть – он навечно запятнает себя в истории как шайтан-генерал, похоронивший вольное казачество.

— Перейдем к деталям кампании, – Репнин привел слегка в чувство раздавленного генерал-поручика. – Суворовскую дивизию вы погрузите на баркасы и отправите вверх по Днепру. Желательно сохранить самую боеспособную часть корпуса Каменского для серьезных боев на севере. В вашем распоряжении – собственная дивизия и кавалерия. С ней не все гладко. Донцов срочно отправляем в направлении Харькова. Использовать их против Сечи – сиречь выстрелить себе в ногу. Только регулярная кавалерия, пикинеры и гусары. Артиллерии у вас с избытком.

— Ожидаемое сопротивление? Силы противника? – Текели окончательно пришел в себя и заговорил как профессионал.

— В пакете вы найдете все инструкции. Делите свой ослабленный корпус на пять деташементов. Быстрота и натиск. Все в ваших руках, генерал-поручик.

Все вышло, как и было предусмотрено диспозицией штаба Румянцева. Редкий случай, когда все прошло как по писаному. Переправившиеся на другой берег войска под покровом ночи начали выдвижение к намеченным точкам.

“Что мне скажет Саша при встрече? – ужаснулся Текели, близкий друг Суворова. – Пожмет ли он мне руку?”

Собрав в кулак всю волю, он приказал, указав на неказистую земляную крепость:

— Вперед!

Остров Чартомлык на реке Подпольной, Новая Запорожская Сечь[7]. Гарнизон – три тысячи, 20 пушек. Подход к главной крепости охраняли земляные валы с орудийными батареями. Их охрана безбожно дрыхла. В рассветной тишине солдаты Орловского полка тихо, без выстрела, сняли часовых, вошли в ретраншемент и выставили караулы у пушек.

Сама крепость представляла собой неровный квадрат с пушечной башней у реки, внутри которого за деревянно-земляными стенами скрывались 38 куреней – длинные, 15-тисаженные дома на 150 человек. Каждый представлял собой мини-крепость. Сто лет назад турецкие янычары смогли бесшумно зайти в Сечь, но были уничтожены перекрестным огнем из окон куреней. Повторять их опыт Текели не желал. Он надеялся договориться миром.

— Вся Сечь занята упражнением сна, – хихикнул барон Розен, командир приданной отряду кавалерии, удивляясь тишине, царившей за стенами крепости, несмотря на то, что рассвело и маневры конницы и пехоты скрыть уже невозможно.

— Мне казалось, – вздохнул Текели, лично возглавивший штурм главной запорожской квартиры, – что запорожцы – серьезные бойцы.

— Все в прошлом, мой генерал, – ответил Розен по-французски. – Ныне мы видим перед собой лишь лагерь обычных разбойников. Мои кавалеристы без единого выстрела заняли пристань и захватили казацкие “чайки”.

— Какой трагический финал столь впечатляющей истории!

Отсутствие казацкой старшины и самых боеспособных запорожцев, ушедших к Пугачу, пагубным образом отразилось на дисциплине. Пока назначенный в наряд хлопчик не собрался выгонять коров на выпас, никто и не чухнулся, не поднял тревоги. Пастух недоуменно смотрел на ретраншемент и никак не мог сообразить, отчего Сечь окружена русскими войсками.

— Сполох! Сполох!

Из куреней повалили полураздетые зевающие, трущие глаза казаки – многие с диким похмельем, а то и пьяные. Они ошеломленно уставились на жерла своих собственных орудий, развернутых на крепость, и на стоящих рядом с ними солдат Орловского полка с зажженными фитилями. Внутри укреплений крепости заметалась “голота” – бедные, но наиболее радикально настроенные сечевики, привыкшие кормиться исключительно с ножа.

— Москали нас предали!

— Будем биться до последнего! Не посрамим славы атамана Дорошенки!

— Тикаем, хлопцы, в плавни! К турку уйдем, но сраму не примем!

— На нож куренных атаманов и старшинство! Нас продали ни за грош!

Казачью верхушку с трудом отбили ближники. Кровь лилась рекой. Выстрелы следовали один за другим. Звенели сабли. Одному Сокальскому, главе казачьего духовенства, удалось смирить страсти:

— Убойтесь Бога! Что вы думаете, дети? Вы христиане и поднимаете руки против христиан?

— Парламентер от москалей! – раздался крик от ворот. – Подполковник Мисюров до куренных атаманов.

— Хай приде сюда да обскажет, что задумали, вороги!

Представитель от Текели без долгих предисловий зачитал манифест президента Малороссийской коллегии генерал-фельдмаршала Румянцева “Об уничтожении Запорожской Сечи”. Помимо всего, там было сказано, что репрессий против казаков никто не ищет, им будет дано право выбрать тот способ жизни, коий больше подходит каждому. Все получат паспорта, дающие возможность свободно перемещаться внутри Империи[8].

— А коль найдутся среди вас ослепленные, те могут покинуть пределы Российские. Препятствий чиниться не будет. Мой командир, генерал-поручик Текели, настаивает на капитуляции и сдачи ружей.

— Разве ж мы в войне с москалями, коль требуют с нас огневого боя ружо? – удивленно спросил у старших молодой казачина.

— У кого сила, хлопчик, тот и на коне! – пояснил юнцу казак в шрамах, заставший еще походы Миниха на Крым. – На тебе, москальска царица, стальну штукенцию!

С этими словами старик с силой ударил своим ружьем о землю, погнув ствол. С приклада посыпались пластинки инкрустации из собачьей кости. Его примеру последовали товарищи.

— Геть до гетмана! Хай Разумовски слово кажет!

А что мог сказать Разумовский, который и гетманом-то уже не был и таковым его называли по привычке? Ничем он казацкой беде не мог помочь, да и не желал. Запорожцы еще не подозревали о том, что в степи в данный момент происходит окружение “паланков”, отдельных казачьих поселений.

— В совершенной праздности, гнуснейшем пьянстве и презрительном невежестве пребывало Запорожское казачество. И принимало к себе всякий сброд… – продолжал зачитывать Манифест подполковник Мисюров. – Само прозвание “запорожьский казак” есть оскорбление императорской величественности[9]!

В Батурине уже неделю стоял дым коромыслом. Хлебосольный хозяин, бывший гетман Малороссии и Войска Запорожского, а теперь просто самый богатый человек империи Кирилл Григорьевич Разумовский чествовал генералитет русской армии во всю ширь своей казацкой души.

День и ночь, сменяясь, играли музыканты. Стол в обеденной зале был постоянно накрыть, и за ним непременно кто-то сидел в любое время суток, тем более что господа штаб-офицеры из 1-й и 2-й армии, побратавшись и распив сообща не одну бутылку, счет времени малость потеряли за бесконечной вереницей превосходных вин и не менее превосходных наливок. У кого хватало здоровья, для тех всегда наготове были покладистые румяные девки. Особенно отличился в постельных баталиях молодой полковник Безбородко. Но и остальные не плошали. В общем, благодушное настроение витало в коридорах дворца Кирилла Григорьевича.

Только не оставляла тревога самого Разумовского и двух главных его гостей, графа Петра Александровича Румянцева и князя Василия Михайловича Долгорукова. Первого военноначальника за глаза уже прозвали Задунайским, в второго – Крымским. Ходили слухи, что императрица официально пожалует обоих генералов этими почетными прозваниями. Так было до победного марша Пугача на Москву, а как сложится дальше, никто не брался предсказать. Оттого и печалились все трое: будущее рисовалось им в черном цвете. Они сидели в кабинете хозяина и курили у распахнутого окна. На столике стоял полупустой графин с превосходной кипрской Коммандарией – крепленым вином, восходящим ко временам крестоносцев.

В назначенное время, как только часы пробили полночь, над водной лентой Сеймы вспыхнул малиновый шар салюта. За ним второй, третий. Потом затрещало и заухало на полнеба. Над самым берегом загорелся гигантский вензель императрицы Екатерины, а на воде распустились огненные цветы, превращая речную гладь в фантастическую поляну.

Полчаса свистело и грохотало над рекой, и когда шум стих, Долгоруков подначил хозяина дома:

— Поминки справляешь по Сечи?

— Торжествую! Мне эта вольница в печенку засела. Никакого с ней не было сладу. Так что, когда Петр Александрович предложил Сечь разогнать, я полностью его поддержал. Освоение степи – вот что нам нужно. А эти нехристи, вечно пьяные, знай себе гоняют колонистов.

— Сказал бы честнее: освоение моих земель.

Разумовский промолчал. Румянцев ворчливо заметил:

— И сколько же ты пороха пожог ныне, Кирилл Григорьевич? Небось на сражение хватило бы.

Хозяин усмехнулся.

— Ох и бережлив ты, Петр Александрович. Но не печалься. Запасено пороха достаточно. На еще одну такую компанию, как с туркой, хватит вполне.

— Да вот только не турка у нас нынче в противниках, – вздохнул Румянцев. – С османами-то все просто было. Увидел – бей. Бегут – догони и тоже бей. А тут… Слухи разные ходят. Говорят, что наши войска к самозванцу целыми полками переходили. А те, что в плен попадали, тут же присягали. Как тут будешь уверен в своих силах?

— У меня тоже бегут солдаты, – вздохнул Долгоруков, зная лучше всех из присутствующих, каково тянуть солдатскую лямку: он начинал военную карьеру рядовым, да еще штрафником. – Десятками. Особливо в Московском легионе, коего лучшие части в Крыму остались. А донцы развернулись и ушли на ногаев.

— Та же беда! – откликнулся Румянцев. – Все казачьи полки, кои на Харьков были скомандированы, растворились в степи. Вот и думай, куда навострились – к Пугачу аль на Дон? А малороссийские полки приходится потихоньку разоружать, окружив пехотными заслонами. Оттого и скорость марша невысока.

— Я без тебя, Петр, не решился на Москву идти со своими убогими силами. Поджидал вас в недвижении.

— Не вменяй себе в стыд, Василь Михалыч. У Пугача сила великая уже скопилась. Нас, вместимо, числом врага не запугать – приучились турку бить маневром. Но то – на равнинах. А в заокских лесах? Рубка страшенная наш ждет, вот что я тебе скажу. Одна надежа на выучку солдатскую. “Обряда службы” у Пугача нету. Толпой на нас повалят. Как правильно марш и лагерь устроить, то им неведомо.

— А как же гвардия? – с подковыркой спросил хозяин дома.

— Орлова самонадеянность сгубила, преображенцев – предательство.

— Гвардейцев сравнивать с богатырями Румянцева?! Те-то к парадам, а не к войне готовились, а задунайцы порохом кашу заправляли да не одну пару сапог в походах сносили, – заступился за коллегу Долгоруков. – Великую книгу ты, Петр, составил, хоть и малую страницами! Я твои идеи, в ней изложенные, у себя в войсках применил и через то знатного солдата воспитал.

Разумовский оживился:

— Интерес имею к новым воинским ухваткам. Расскажи нам, Петр Александрович, что за инвенции в военном деле ты сочинил или вынес из войны с османами.

Румянцев задумался, стоит ли всем делиться. Тщеславие победило, и он начал излагать по пунктам:

— Образ действий наших войск установился рядом последовательных опытов и приспособлений к условиям обстановки. Перво-наперво, противника раздробляй, а свои силы в кулак собирай. В бою друг друга поддерживай – так своим командирам частей заповедовал. Намерения свои от врага скрывай, местность к своей пользе применяй. Лучшая оборона есть наступление, токмо имей представление, что есть главный предмет твоих действий. Для сего потребно сведения о противнике собирать и ясно установить себе, как его силы расположены, а как – твои. Где у него слабейшее крыло, туда и правь наступ.

Собеседники генерал-фельдмаршала слушали внимательно, но рты от удивления-восхищения не открывали. Уж они-то знали, сколько было упущено возможностей за многолетнюю кампанию. По большому счету, 1-я армия в полную силу заработала лишь с прошлого года. Но зато научившись побеждать, разошлась не на шутку – этого у нее не отнять.

— Что нового по тактике скажешь?

Долгоруков задал вопрос тоном строгого экзаменатора, но Румянцева он не смутил. Оседлав любимого конька, он продолжил свои наставления:

— Переменил я общее построение. Разделил его на три части. Когда наступ, совершал обходные маневры, имея центральный каре как резерв для кареев на флангах. Решимость, отвага, удар в штыки в самом слабом месте, быстрота и преследование до полнейшего разгрома. А офицерам наказывал: товарища выручай, действуя по собственной инициативе, а солдату в трудную минуту подавай личный пример.

Он замолчал, припомнив инициативность Суворова, которая чуть не привела к беде. Пришлось выручать любимого ученика. Его ожившее во время рассказа лицо вновь омрачилось – не из-за Сашки, а от другой кручины .Он долил себе в бокал и продолжил:

— Офицеры… Не токмо солдат нынче ненадежен. На офицеров тоже полагаться безоговорочно нельзя.

— Как так? — удивился Разумовский.

— Вот так, – вздохнул фельдмаршал. – Как-то утром нахожу на своем столе письмо, прибитое к столешнице кинжалом. Кто-то в мой шатер вошел через все караулы и вышел, не подняв тревоги. Но не это самое тревожное. В письме моя супруга сообщает, что находится с дочерью в заложниках у самозванца, и ей поручено передать мне список семей моих офицеров, что так же в плену содержатся. И что они будут непременно люто казнены, если я не сложу оружие. И гравюру приложила с видом казни на Болотной.

— Ах ты ж! Сонмище богомерзких мятежников, предвадительствуемых сыном тьмы и ада, другом бесов и наперсников сатанинских! – витиевато выругался Разумовский. – И что теперь?

— Ну, офицеров, у которых семьи в заложниках, я из полков на время изъял и свел их скопом в единый деташемент. Считаю их самыми ненадежными и в первую линию ни в коем случае не поставлю. Но это разве решение? Прочие офицеры тоже в курсе, почему я так сделал. Кто-то донес до них. И я не могу ручаться в их твердости в решающий час.

Выпили, помолчали.

Разумовский отставил бокал и потянулся за трубкой.

— Я, Петр Александрович, по секрету тебе скажу, что если господь будет милостив, то, может, и не будет битвы. Я в Москву человека послал, который смерти не боится, а Пугачева ненавидит люто. Он вместе с дезертирами туда отправился, так что за своего вполне сойдет. И будет он искать случая самолично порешить самозванца.

— Ну, помоги ему господи! – перекрестился генерал-фельдмаршал. – Если он сможет, то всех нас спасет. Ну а мы пока свою работу делать будем. Войско уже все прошло. Надо уже и догонять его. Так что завтра прощаться будем. Ты уж больше вина не выставляй.

Долгоруков кивком поддержал товарища.

— Я, Кирилл Батькович, почитай, одной ногой уже в дороге. Выеду до рассвета.

— Да как же так? Что люди скажут? Что я скупердяй? Или что закрома у меня опустели? – наигранно возмутился Разумовский.

— Скажи, что я приказал. Всё-таки я тут над всеми главный. Даже над тобой, Кирилл Григорьевич, – добавил генерал-фельдмаршал, вставая из кресла.

— Ну коли ты приказал!

Хозяин дворца рассмеялся и встал вслед за гостем.

— Пойду я почивать, – сказал Румянцев.

— Девку тебе прислать?

Фельдмаршал задумался и кивнул.

— Давай. А то черт его знает, когда в следующий раз доведется.

Посмеялись и расстались.

А хозяин кабинета, распорядившись насчет насчет фемины для дорогого гостя, вернулся за свой стол и вытащил письмо от русского посла в Вене князя Голицина, которое он получил днем. Следовало его перечитать повнимательнее. Начиналось оно с пышного титула, который даровала ему императрица Елизавета Петровна.

«Ея Императорского Величества гетману всея Малыя России, обеих сторон Днепра и войск запорожских, действительному камергеру, Академии наук президенту, лейб-гвардии Измайловского полку подполковнику, орденов святого Александра, Белого Орла и Святой Анны кавалеру, графу Кирилу Григорьевичу Разумовскому…»

Он отложил письмо и потянулся к трубке и кисету.

«Так мне уже давно не писали, – думал он. – С тех пор как Екатерина упразднила гетманщину. Хитрая лиса Голицин знает это прекрасно, и, следовательно, такое вступление неспроста».

Он попыхал трубкой, раскуривая её, и продолжил читать.

«Верно и усердно неся свою службу при дворе их императорских величеств Марии Терезии и Иосифа Второго, я имел возможность встретиться с одной молодой особой, называющей себя дочерью покойной государыни нашей Елизаветы Петровны. Якобы рождена она была в результате тайного брака между оной и вашим достойным братом Алексеем Григорьевичем».

Разумовский опять отложил письмо. Забормотал себе под нос.

— Здесь Голицин сообщает, что авантюристка эта принята при венском дворе, коий изволит фраппировать поведением своим. При полном попустительстве как венских властей, так и самого посла. Он якобы ничего ни про какой брак Елизаветы не знает. Шельма.

Хмыкнув, он продолжил читать.

«Дама сия, называющая себя Елизаветой, княжной Владимирской, своими нарядами в русском стиле даже сумела оказать влияние на женскую моду при императорском дворе. Ликом своим и живостью характера она вполне походит на покойную императрицу, но документальные свидетельства, кои она предъявляет, видятся мне неубедительными, в отличие от некритично настроенных вельмож венского двора, ослепленных ее красотой.

По известным резонам мне приходится действовать осторожно в отношении неё, и потому я в целях установления истины обращаюсь к вам, любезный Кирилл Григорьевич, с просьбой пролить свет на обстоятельства якобы имевшего место законного брака вашего брата и на возможные плоды этого брака, коли все это действительно имело место. Буду рад любому вашему ответу.

С глубочайшим почтением прощаюсь. Всегда преданный вам друг, князь Дмитрий Михайлович Голицин. Писано в Вене 10 июня 1774 года от Р.Х.»

— По известным причинам, значит… – пробормотал Разумовский.

Ну что же. Причина ему была известна. Немка на трон реальных прав не имеет, и, даже если Пугачева удастся извести, бунт это успокоить не сможет. А вот законная наследница по прямой от Петра Великого линии будет как нельзя более кстати.

“Как оно все повернется? Мне ль не знать: в здешнем свете ничего нет прочного, а все на час”, – погоревал, но и в очередной раз подивился Кирилл. Их род познал все – и взлеты, и падения. Главное – не зевать.

Вот только одна незадача. Сам Разумовский прекрасно знал, что настоящая дочь Елизаветы и его племянница под именем монахини Досифеи сидит взаперти в стенах московского Ивановского монастыря. Он регулярно передавал ей деньги, которые та тратила в основном на украшение церкви и милостыню.

Бывший гетман встал, открыл потайную дверцу и отпер скрытый за ней железный ящик, вмурованный в стену. Оттуда на стол был перенесен большой ларец, заполненный бумагами покойного брата.

Кирилл перебирал письма Елизаветы, перевязанные цветными ленточками. Дарственные от нее на земли и крестьян. А вот и выписка из метрики о бракосочетании в 1742 году, в церкви Знамения Пресвятой Богородицы, рабов божьих Алексея и Елизаветы. И вторая выписка — о рождении в 1746 году девочки, нареченной при рождении Августой.

Бумаг было вполне достаточно, чтобы обосновать претензии на корону. Вот только какая роль у него самого при этом будет? И снова взгляд его упал на титул в начале письма.

— Гетман всей Малороссии… – хмыкнул он вслух. – Ну, будем считать это началом торгов.

С думок о племяннице-самозванке мысль его перескочила на сына. Андрий, или Анжей, как его окрестили при петербургском дворе, был главной любовью и головной болью отца. Тот еще повеса! Доносили, что залез он ни много ни мало на царевну Наталью Алексеевну до ее отъезда в Москву. Плетью бы ему спину перекрестить!

— Мой тато был простым погонщиком, а ты какого рожна себя великим посчитал? – бывало пытался Кирилл урезонить непутевого.

— Не знаю, кто у вас, а у меня батька – гетман!

И ведь не поспоришь!

“Нужно его от греха подальше из Петербурха в Европу переправить. Коли самозванец нацелился на нашу, аристократов, ридну кровь, как бы не было беды”.

— Ох я дурья голова! – вдруг по-стариковски запричитал экс-гетман. – Что ж я забыл Долгорукова спросить, получал он от Суворова цидулю с предупреждением или нет? Я-то Крымский корпус оповестил.

Лишь позже он узнал, что Долгорукий не только получил такое же письмо, но и воспринял его весьма серьезно. Согласовав свой отъезд с Румянцевым, генерал-аншеф вместе со своим зятем генерал-поручиком Мусиным-Пушкиным выехали в направлении Крыма с охраной из двух эскадронов пикинеров.

Тонкая линия из небольших русских отрядов вытянулась вдоль всего южного побережья. Австрийская кордонная система. Глупость несусветная в условиях крымского бездорожья. Каждый отряд был предоставлен сам себе, не имея возможности ни прийти на помощь соседям, ни получить от них поддержку.

Неожиданно в войска поступил приказ: “держать батальоны вблизости от татарских становищ, дабы надежнее обнять полуостров. Превращение из мятежа и неустройства в мир, тишину и порядок законный – такова наша истинная цель, имея в виду скорое заключение трактата с Высокой Портой”.

Что тут скажешь? Мудреная бумага – понимай, как хочешь. Не то командирам предписывалось запугать крымчаков энергичными мерами, не то ограничиться военной демонстрацией. Полковое начальство почесало затылки и скинуло вопрос на подчиненных. Те, на уровне батальонных начальников и командиров отдельных отрядов, поступили различно. Так, Колычов со своими егерями остался в Алуште. Другие, оставив хлипкие береговые ретраншементы, двинулись в горы к татарским аулам. Кто-то просто встал бивуаком в пределах видимости селения. Кто-то, как подполковник и командир батальона Московского гренадерского полка Кутузов, действовал куда решительнее. Заходил в аулы, проводил обыски, изымал оружие, арестовывал известных смутьянов и даже отнимал низких татарских коней, табуны которых сельчане не успели отогнать в непролазные горы.

Хороша татарская лошадка для южного берега Крыма! Пройдет там, где драгунский конь замрет в испуге. По склону вскарабкается, с крутой горы съедет на собственном заду и безошибочно выберет нужную дорогу. Ценнейшие качества! Особенно с учетом густо поросших лесом и колючим кустарником множества балок и ущелий, прорезавших вдоль и поперек предгорья у моря. Михаил Илларионович для себя решил, что в приказе содержится намек на подготовку татарами восстания. Если не лишить их лошадей, крымчаки создадут головную боль всему Крымскому корпусу – в первую очередь, его обозам и коммуникациям. Поэтому действовал без оглядки на возможные претензии от русских дипломатов при дворе хана в Бахчисарае.

— Скажи аксакалам, – приказал он толмачу, – что они получат своих лошадей, когда минует угроза турецкого десанта. Мирный договор вот-вот подпишут.

Никто не знал, что мир уже заключен, что посыльный люгер с долгожданным известием не смог выйти из устья Дуная из-за непогоды и критического повреждения такелажа, что из-за вечной русской нерапорядительности в Крыму узнают о Кучук-Кайнарджийском договоре лишь с прибытием Долгорукова. Татары, распаленные османскими подсылами и людьми хана Девлет-Герея, ждали лишь сигнала, чтобы атаковать ненавистных урусов. Готовились. Неожиданный визит гренадеров спутал все карты.

— Вашвысьбродь! Склад пик нашли! – весело посверкивая глазами, доложил подпрапорщик из первой роты.

— Поломать, сжечь и сварить на них людям кулеш!

Татарская пика наряду со стрелами – главное оружие крымчака. Огнестрела он боялся. Когда стрелял из пистоля, отворачивал голову.

— Сколько пик-то нашли?

— Тридцать штук.

— Значит, аул собрался выставить тридцать бойцов. Старейшины, сами выдадите мятежников или помочь?

Старики сердито замахали руками, плевали в землю и выражали крайнее презрение.

— Вяжи их, ребята! И тех татар, кто в седле может держаться.

Гренадеры забегали по аулу, врываясь в каменные сакли с земляными крышами, уступом прилепившиеся к зеленому склону. В селенье поднялся плач и вой. Вскоре толпу мужчин в путах погнали в сторону Бахчисарая.

Кутузовский батальон стальной метлой прошелся по селениям за Байдарским перевалом. Реквизированные лошади составили приличный табун. Поднятая им пыль ввела в заблуждение турецкую партию при дворе хана. Она решила, что час всеобщего восстания настал, и бросилась с оружием в руках на дом русского резидента при Сахиб-Гирее Веселицкого. Конвой принял неравный бой. И тут в спину нападавшим ударили гренадеры. Брать в плен мятежников никто не собирался.

— Пардону не давать! – приказал Кутузов, как только увидел вздернутую на татарскую пику голову казака-конвойца.

Крымчаки гибли десятками и в ужасе разбегались.

— Вы спасли нас! – обнял бравого подполковника русский дипломат – У меня ведь жена на сносях. Родится сын, назову в вашу честь!

Над древней крымской столицей вздымались клубы дыма. Бахчисарай горел, и огонь подбирался к стенам ханского дворца. Перепуганные жители бежали в сторону древнего убежища караимов, Чуфут-Кале.

Долго почивать на лаврах у кутузовцев не вышло. Прибывший в Крым Долгоруков принялся стягивать войска к Алуштинской долине. Он руководствовался мыслями Суворова, изложенными в его письме. “Южные берега Крыма от Балаклавы до Феодосии, хотя в разных местах приступны, но вообще довольно защищены хребтом гор, простирающихся в три ряда параллельно морскому берегу. Произведя там высадку, неприятель обрел бы великие препятствия и невозможность взойти на поверхность оных. Вынужден будет избрать такие пункты, кои доступ ближний через горы на плоскость крымскую ему дадут. В числе таких вижу Алушту и Кебит-Богазский перевал. Угрожаемы и Байдры, однакожь за ними лежит берег дикий и к высадке десанта мало пригодный”.

Генерал-аншефу следовать советам младшего по чину невместно, но выбора не было. Имея в строю всего десять тысяч – корпус яростно терзали моровые поветрия – и памятуя недавний совет Румянцева о концентрации сил, Василий Михайлович решился все поставить на одну карту. Он уже имел известия из Керчи, что к ней подошел турецкий флот в великом множестве вымпелов, наткнулся на русскую эскадру за проливом и, получив отлуп от имеющего большую дальнобойность противника, скрылся в неизвестном направлении. Следовало ожидать высадки десанта на южном берегу – отборной трабзонской морской пехоты, численно превосходивший весь Крымский корпус раз в пять.

Всего три тысячи смог быстро собрать генерал-аншеф для марша к перевалу Кебит-Богаз. Остальные войска были или разбросаны по полуострову на далеком расстоянии, или были оставлены охранять коммуникации, или вступили в бой с турками, как вышло с брянскими мушкетерами под командованием премьер-майора Салтанова, отправленных защитить христианское население Ялты и бившихся до последнего человека с многократно превосходящими силами противника.

Долгоруков опоздал на сутки. Турецкая эскадра встала на якорь на траверзе Алушты в момент, когда русские полки еще не добрались до перевала. Лишь конница успела его миновать и полностью зачистить татарский аул Шума. Сдерживать высадку десанта выпало на долю ста пятидесяти егерям капитана Московского легиона Николая Колычова. Шесть часов длился бой. С каждой минутой турков все прибывало и прибывало. Десантные боты мотались между берегом и кораблями, с которых велся непрерывный огонь по русскому ретраншементу, возведенному на остатках крепости VI века.

Поразительно! Истребив сотни турок, пережив непрерывный артобстрел и плотный ружейный огонь, люди Колычова потеряли всего троих убитыми и 19 ранеными. Когда стемнело, отряд отступил из пылавшей Алушты. Его встретили казаки и провели к Шуме, куда подходили все новые и новые части и где вовсю уже кипела работа. Сооружались бастионы и скрытные ложементы, на окружающие селение горы затаскивали на руках пушки.

Позиция у Шумы имела неоспоримые преимущества. Дорогу – скорее тропу, натоптанную за тысячелетие – местами стягивали теснины с крутыми склонами. К ней прилегали балки и ущелья, плохо пригодные для наступления, но отлично подходящие для засад. К полудню следующего дня немногочисленная артиллерия корпуса – полковая и полевая – контролировала половину Алуштинской долины.

К этому же времени турки закончили высадку 24-тысячного корпуса, перевезли на берег артиллерию и приступили к спешному возведению укрепленного лагеря. Татары из близлежащих аулов, которые избежали встречи с гренадерами Кутузова, стекались конно и оружно к сгоревшей Алуште. Желая развить успех, лидеры нападавших Гаджи-Али-бей и капудан-паша Мегмет приказали семитысячному отряду ускоренным маршем добраться до перевала и обустроить так крепкую позицию.

Двинулись.

Впереди шли сотни фанатиков, распевавших суры из Карана. Следом – морские азапы и тяжелая пехота из безлошадных спагов. В восьмидесяти саженях потерявшую строй и вытянувшуюся в колонну толпу встретили картечные заряды в лоб. В шестидесяти шагах – слаженные залпы из скрытных ложементов. Фанатиков – как корова языком слизнула.И тут же из прилегающих к тропе балок и расщелин полетели гранаты, а следом за ними выскочили и сами гренадеры. В шапках, надвинутых на самые брови и сверкающих натертой медяшкой, страшно скалявшие зубы сквозь нафабренные усы, здоровенные урусы показались опешившим магометянам ужасными ифритами, извергающими дым и огонь .

Колонна моментально была рассечена на несколько частей. Головную принялись добивать штыками ряжцы и тамбовцы из первой линии. Средние достались выбравшимся из засады батальонам Алексеевского и Тамбовского полков. А арьергард опрокинули и погнали вниз гренадеры Кутузова и успевшие отдохнуть егеря Колычова.

— Миша! Приказу не было гнать их до Алушты, – попытался удержать гренадерского подполковника герой вчерашней обороны поселка.

— Когда, Коля, станем, как Долгоруков, генерал-аншефами, тогда и вспомним об осторожности и стратегиях, – парировал Кутузов. – А пока чин невелик, помни одно: будешь труса праздновать, не видать тебе генеральского шитья на мундире! Вперед!

Гренадеры рассчитывали ворваться в главный лагерь на плечах отступающего противника. Видя подобное непотребство, Гаджи-Али клятвенно пообещал поотрубать головы всем, кто побежал, и отправил татарскую конницу опрокинуть увлекшихся атакой урусов.

Крымчаки на своих низких лошадках помчали гурьбой в наскок, выставив пики. Заходили во фланг. Грозили отрезать гренадеров и егерей от основных сил.

Кутузов вовремя разглядел опасность.

— В карей – стройся!

Его вышколенные гренадеры тут же сформировали каре, спрятав внутри егерей Колычова, открывших из-за плотных шеренг прицельный огонь. Не просто каре, а “движущийся редут”, как придумал Румянцев для своей армии. Крымчаки, отведав свинца, вдарили в бега.

Вот и первые недостроенные бастионы главного лагеря – каменные стенки, возведенные наполовину. Зазвучали, засвистели визгливые трели турецких пуль.

— В линию! Атакуй в штыки!

Егеря, рассыпавшись вдоль передовых вражеских укреплений, открыли огонь без команды, выцеливая офицеров и знаменосцев-байрактаров. Гренадеры заработали. как швейные машинки, целя в брюхо противнику или между лопаток, если он улепетывал.

Но слишком много было в лагере турок, чтобы крошечный отряд смел их в море. Сначала гренадеры сбавили темп наступа. Потом встали. И вот уже высоченные усачи, залитые кровью с головы до ног, начали пятиться. Кутузов сбился со счета, сколько раз его шпага отправляла басурманина на свидание с Аллахом. Но всему есть предел – даже лихому наскоку.

Казалось, еще секунда, и придется командовать отступление. Но турки вдруг подались назад и бросились бежать к шлюпкам на берегу. Их опрокинули батальоны Ряжского и Тамбовского полков, совершившие обходной маневр, преследуя авангард турок до аула Демерджи. Они вышли к незащищенной стороне лагеря и, воспользовавшись замешательством от атаки гренадер на передовую линию, сходу заняли западный турецкий ретраншемент. Кутузовский отряд получил неожиданное и внушительное подкрепление от карабинеров, которых привел Мусин-Пушкин.

Разгром был полным. Гаджи-Али отдал свою саблю первому русскому офицеру. Капудан-паша успел сбежать на свой флагман. Назначенный крымским ханом Девлет-Гирей, его командующий, калга и наместник Шабаз-Гирей-Султан,и его зам, нуррабек Мубарек-Гирей-Султан, удрать не успели. На них внезапно выскочили гренадеры Кутузова и, не разбираясь, кто им попался в руки, перекололи штыками.

— Бывает, – пожал плечами Михаил Илларионович, нисколько не опечаленный таким исходом.

Куда больше его внимание привлек турецкий ага, которому пуля попала в висок рядом с глазом и вышла с другой стороны лица. Удивительно, но турок сохранил зрение и мог следить за пальцем подполковника, который водил им туда-сюда перед носом подвывавшего османа.

— Повезло же тебе, турецкая морда, – добродушно молвил Кутузов.

В зале таверны, что на Градчанах, народу было немного – время ярмарок и праздников ещё не началось. Но те, кто заняли столик напротив камина, не были гуляками. Это были вполне уважаемые люди. Мэр Теплиц Антонин Зайдель, мэр Слатина Вацлав Жегак и кузнец Карел Достал из Лготы Маховской. Их связывала не только дружба, но и духовное единство. Съехались они в Злату Прагу для серьезного разговора. Они были членами Моравского братства, известного ещё как Гернгутеры. Впрочем, притворяться католиками им всем тоже приходилось, чтобы не рисковать своим положением и не терять влияния на односельчан.

Объятия, приветствия, первая кружка за встречу, все было как обычно. На столе стояла сковородка с жареными свиными ребрышками, горкой высился ещё теплый обжаренный ржаной хлеб, натертый чесноком. Перед каждым стояла отпотевшая глиняная кружка, увенчанная белой пивной шапкой. Хозяин встречи, Антонин Нивлт, наследный мэр маленького городка Ртыне, что с незапамятных времен расположился в предгорьях Крконоше, уловил момент, когда приветственное настроение поменялось на деловое, и обратился к кузнецу:

— Карел, ну так как там поживает твоя сестричка в этой далекой Московии? Не замерзла ещё?

Карел вытер руки о полотенце, поднесенное хозяйкой (чай, культурные люди, а не сервы какие-нибудь, чтобы руки о штаны вытирать), и полез за пазуху. На свет появилось письмо, которое и стало поводом собраться четырем мужчинам.

— Ну, стало быть, про их житье-бытье вам вряд ли интересно. Пишет, что господин Киршнек неплохо зарабатывает. Оргáнов в Петербурге немало, а он хороший мастер по их ремонту и настройке. Но вот слушайте, что она потом пишет: «Всю зиму в Петербурге царило веселье, то бесплатные представления и музыка для простолюдинов, то ледяные горки умопомрачительной высоты. Я сама набралась смелости и каталась. Устраивали на льду Невы бои диких зверей с собаками, но на это зрелище муж меня с собой не взял. И много-много других развлечений и увеселений. Даже Франтишека коснулись эти забавы. Ему пришлось налаживать работу органа, выполненного из чистейшего льда. Целую неделю он провозился с этой диковинкой, заработал жестокий насморк и кашель, но был щедро вознаграждён.

Живущие тут со времен императора Петра единоверцы говорят, что такого никогда не было. И объясняют это страхом императрицы Екатерины перед новостями с востока. А слухи ходят один другого необычнее. Особенно они усилились после того, как самозванный император захватил крупный торговый город на Волге, называющийся Нижний Новгород.

Я не умею читать по-русски, но наш пастор мне подробно разъяснил, что написано в бумагах от имени этого самозванца, и я спешу поделиться с тобой, мой братик, тем, что узнала. Царь, буду называть его так дальше, провозглашает упразднение любых сословных привилегий. Все люди будут равны перед законами и перед ним. Никакого крепостного права больше не будет. Все крестьяне будут свободны в распоряжении своей землей и своим трудом. В вопросах веры декларируется полная свобода, но православная церковь остаётся главной религией государства. Но это, конечно, понятно. Служба в армии будет обязательной для всех молодых мужчин, но срок службы будет установлен короткий – до пяти лет. Для получения офицерских чинов никаких препятствий не будет, кроме талантов соискателей.

Царь обязуется созвать сейм, на котором будет принят главный закон страны, в котором все права и обязанности народа и власти будут прописаны на вечные времена. Но, как мне объяснили, это не будет такой сейм, как в прошлом, где только господа имели право голоса. В русский сейм избранным может быть любой. Звучит удивительно. Думаю, что будь это у нас в Чехии, то дядюшка Антонин легко избрался бы...»

Упомянутый Антонин Нивлт хмыкнул и непроизвольно покрутил кончик уса. Друзья тоже заулыбались и воздели кружки с тостом: «За сенатора Нивлта!».

Выпили, закусили и продолжили слушать Карела Достала.

— «Ходят слухи, что все эти манифесты не просто слова. В тех краях, что подчинились новому царю, прошли выборы в местные собрания, и там все свободы и права уже начали действовать. Моравские братья из наших колоний на Волге тоже пишут, что имели разговор с царем, и тот обещал сохранить им прежние привилегии переселенцев, не покушаться на религию и самоуправление. Но обязал все переселенческие колонии за свой счет открыть университет для преподавания практических знаний по механике, строительству, медицине и прочему. Причем преподавание в нем будет вестись на немецком. Наши братья испытывают энтузиазм по этому поводу и уже рассылают письма к немецким единоверцам с предложениями. Мой Франтишек тоже подумывает о преподавательской карьере. Хочет стать паном профессором. А я, стало быть, буду профессоршей! Как? Завидно, братик? А ты ещё ругался, что я грамоте обучалась. Небось, сейчас радуешься, что можешь мои письма читать с новостями».

Карел перевал чтение со словами:

— Ну, тут она в воспоминания ударилась. Это вам будет неинтересно. Вот дальше: «Сможет ли царь взять власть в стране и выполнить все задуманное, Бог весть. Но уважаемые люди говорят, что очень даже может. Если ему удастся быстро разбить гвардейскую армию фаворита императрицы и занять Москву, то мелкое, бедное дворянство начнет присягать ему массово. А это сделает большую армию Екатерины, что сейчас воюет с турками, ненадежной. В общем, ждите вестей. Возможно, Господь откликнулся на наши молитвы и послал освободителя в лице этого Пугачева. Мы все тут молимся за его здоровье и успех. Прошу и тебя, брат мой, тоже молиться за него. Целую и обнимаю, твоя Катржина».

Карел положил письмо на стол и пылко воскликнул:

— Газеты пишут, что ведь взял-таки Москву и гвардию разгромил тот, кто именует себя Петром III! Если этот Пугачев объявит себя Габсбургом, я лично сразу ему присягну! Так дальше жить невозможно. Все крестьяне стали просто рабами владельцев усадеб. Без их ведома не женись, без их разрешения ребенка в ремесло не отдавай. По четыре дня в неделю барщину отработай!

— Это хорошо, если четыре, а то и все шесть бывает, – проворчал мэр Слатина Вацлав Жегак.

Кузнец энергично кивнул, соглашаясь, и продолжил:

— Детей в барские дома в услужение отдай. Лес не руби, шерсть сам не пряди, вино не кури. Торговать раньше можно было и на городских ярмарках, а теперь только при господских усадьбах да по их ценам. Повсюду таможни на границах владений. Хрен куда товар отвезешь. Он за дневной переход в цене удвоится.

Жегак снова поддержал кузнеца:

— Как папа Климент орден иезуитов разогнал, так они в Чехию как будто все слетелись. Раньше католические пасторы делали вид, что не замечают, как мы чтим Лютера, а теперь, понукаемые иезуитами, с цепи сорвались. Людей хватают. Книги жгут. Доколе мы терпеть будем, братья?

Все замолчали.

— А может, нам действительно своего Габсбурга найти? Народного, – задумчиво произнес мэр Теплиц Антонин Зайдель. – Или Виттельсбаха?

— Ну, это вряд ли сработает, – возразил Нивлт. — Там у них в России мутная история со смертью Петра Третьего приключилась. Так что теперь все, кто хотят, могут сделать вид, что этот Пугачев тот самый Петр и есть. А у нас эта кодла немецкая заодно держится, так что хоть Габсбургом назовись, хоть Виттельсбахом, все одно бунтовщики. Так что, если вспоминать кого, так это Яна Гуса, и полагаться только на свои силы.

Пока народ обдумывал эти слова, потягивая холодное пиво, Нивлт знаком попросил разрешения у Карела взять письмо. Тот согласно кивнул и подтолкнул листок по столу. Антонин ещё раз пробежался по тексту. Все с интересом ждали, что он скажет.

— Да и нужен ли нам ещё один король на наши шеи? – задумчиво продолжил Антонин. – Пусть и нами выбранный. Нам ведь только свобода от наших поместных господ нужна, а верховная власть пусть у Габсбургов остается. Так, может, сделать иначе? Давайте сочиним некий «Золотой Патент» от имени Иосифа Второго. В котором он дарует чехам все свободы, что мы хотим, и даже больше. Сделаем этот документ по всем правилам. На пергаменте. Золотом. С подписью и печатью императорской. Чтобы никто не усомнился в подлинности. Соберем тайный сейм всех мэров, где об этом патенте объявим, и уговоримся начинать вместе и дружно. Хозяев и католических прелатов в один мах выгоним из Чехии. При этом все неизбежно в крови испачкаются. По-другому, сами понимаете, не получится. А стало быть, все заодно будут до самого конца. И когда император на нас войска пошлет, то нам надо будет это как-то выдержать. Показать, что усмирять Чехию будет стоить очень дорого. Вот после всего этого мы сможем договориться с Иосифом по-хорошему, поступившись в чем-то, но и получив то, что мы хотим.

После нескольких секунд обдумывания собеседники зашумели, вскочили с лавок и стали орать: «Слава Нивлту! Слава мэру Ртыне!». Сам раскрасневшийся и довольный собой Антонин велел принести бутыль хорошего вина, сберегаемого кабатчиком для особых случаев и особых гостей. Разговор, подогретый дарами итальянских виноградарей, перешел в плоскость практического осуществления плана Нивлта.

Состряпать документ брался сам Антонин. Были у него идеи, как это провернуть. Организовать тайный сейм тоже было делом возможным, и мэры Слатина и Теплиц брали это на себя. Но вот по вопросу организации боеспособного ополчения энтузиазма особого не было. Прикинули, что в Богемии почти двенадцать тысяч селений и с каждого можно потребовать по одному-двух воинов. Это неплохая армия, но… Без костяка из офицеров и выучки кавалерия императора разгонит крестьян палашами, даже не вынимая их из ножен.

В принципе по селам жило много ветеранов прежних войн. Но уровня не выше капрала. Никого, кто мог бы возглавить армию, на примете не было, а доверять кому-то из местных дворян категорически нельзя.

— А давайте у русского царя попросим себе генерала, – предложил вдруг Карел.

Все даже замолчали, обдумывая это предложение.

— Карелу больше не наливаем, – усмехнулся Нивлт.

— А что не так? – взвился кузнец. – Он тут для всех будет чужой, так что никто не будет в обиде, подчиняясь. Если у нас все выгорит, то сам в короли не полезет. И вера не та, и своих людей у него не будет, да и с царем все можно заранее обговорить. Кроме того, это будет намек Вене, что Россия может и побольше помочь, коли Габсбурги артачиться будут. Мы ведь и под руку русского царя можем попроситься. Чем это не пугало для Иосифа?

— Ну, это ты загнул! – зашумели собеседники. – Где мы, а где Россия.

— Так я и не всерьез, а только для острастки, – возразил Карел. – Давайте я съезжу. Доберусь до Петербурга, а там с сестрой и свояком в Москву к царю. Все ему обскажу за наше дело, и там уж как он решит. Но уверен, что без помощи не оставит.

Идея заговорщикам понравилась, и спустя ещё один час и ещё одну бутыль вина было составлено письмо в адрес русского царя, а кузнеца из Лготы Маховской решено было снабдить деньгами и отправить в путь без промедления.

Невдомек было заговорщикам, что их беседу – увы, не самую тихую – внимательно слушали несколько ушей. Одни принадлежали невзрачному типу в штопаной-перештопаной венгерке, лишившейся нескольких галунов. Решив, что услышал достаточно, этот, судя по всему, мадьяр нацепил на голову магерку из вяленой шерсти и, изображая сильно подвыпившего, на нетвердых ногах покинул таверну. Его путь лежал к дому австрийского генерала, отвечавшего за общественную безопасность в коронной земле Богемия. Венгр был платным осведомителем и его переполняла радость. Сегодня удача сама далась в руки – за сведения о собрании мятежных чехов он рассчитывал выручить немало серебряных талеров и всю дорогу прикидывал, сколько запросить.

Успех вскружил голову доносчику. Непростительная ошибка при его-то работе! Он на свою беду не услышал вовремя звуки шагов торопящегося человека – его догонял высокого роста светловолосый скандинав, сидевший в той же таверне и заметивший, как сорвался мадъяр, стоило закончиться совещанию Моравских братьев. Как только венгр свернул в неприметный проулок, чтобы срезать дорогу, швед радостно оскалился, обнажил длинный стилет, в три длинных шага догнал агента австрийской короны и, не произнеся и слова, вонзил сталь ему в печень.

Потерявший бдительность осведомитель охнул. Нападавший вытащил из его тела клинок и вытер о плащ своей жертвы. Мадьяр повалился на булыжник. Затухающее сознание выдало лишь одну нелепую мысль: “почему швед?”

Налетчик-убийца пренебрег обыском. Быстрым шагом удалился, запетлял в узких улочках, несколько раз проверив, что его никто не преследует. Наконец, добрался до дома.

— Вы рано сегодня, господин Свенсон, – поприветствовала его хозяйка. – Когда вы отбываете? Оплаченный срок подходит к концу.

— Завтра, фрау Марта. Вечерним дилижансом до Брно, – раскланялся жилец.

— Я думала, вы вернетесь в Вену, как вы говорили.

— Обстоятельства изменились, – широко улыбнулся скандинав, и Марта в очередной раз сомлела от его манеры вести себя с женщинами.

“Какая я дура, что не запрыгнула в его койку!” – укорила себя чешка.

Андер Свенсон не собирался в Брно. Его путь лежал в Потсдам. Но привычка путать следы уже давно стала его второй натурой. Он поднялся к себе в комнату. Тщательно запер дверь. Разложил письменные принадлежности и принялся составлять донесение в Москву. На имя своего хозяина, Степана Ивановича Шешковского.

***

В малой палате Теремного дворца было душно. На Москву накатывала гроза, природа замерла в ожидании грома и молний. Я приказал раскрыть окна, но помогало мало. Хлопуша с Шешковским опять пришли на доклад вместе. Похоже один другому не доверяет, и это просто отлично!

Сидели они за столом бок о боком, докладывали тихим голосом, словно боялись, что стены уши имеют. А может и правильно боялись – время нынче такое.

— …мастера к ней послали, Ваше Величество. Тихий, неприметный. Свой людишки у него. Тоже опытные. Должны сработать чисто. Ждем вестей, – закончил Шешковский, глядя на меня преданными собачьими глазами.

— Того ли мастера, что Павла убить пытался? – усмехнулся я, допивая кофе.

Оба моих тайника побледнели как полотно. Хлопуша даже дернулся, словно хотел что-то сказать, да язык проглотил. Переглянулись растерянно. Попались, голубчики.

— Думали, я не прознаю? – я грозно стукнул кулаком по столу, да так, что чашки подпрыгнули. – Или думали, что слеп и глух царь ваш? Мне Августа портрет того «мастера» передала. Срисовали его сразу в кортеже.

Я погрозил им пальцем, видя, как страх борется с упрямством на их лицах.

— Самоуправство! Без моего прямого указа решили сына царского жизни лишить! Не по чину берете, господа тайники!

— Был же разговор… – промямлил Хлопуша, потирая на лбу выжженное слово ВОР.

— Разговор был, а приказу не было! На первый раз – прощаю! Но чтобы впредь такого не было! Узнаю, что опять без моего ведома дело вершите – головы полетят! И не посмотрю на былые заслуги! Запомните!

Шешковский, уже совладавший с собой, поспешил перевести разговор. Вот лис хитрый! Знает, когда надо хвост поджать.

— Есть деликатнейший вопросец, Ваше Величество! И упускать его было бы крайне опрометчиво с нашей стороны.

— Ты о чем?

— О Брауншвейгских Романовых, кои под охраной пристава содержатся в Холомогорах. О двух мальчиках и двух девочках. Вернее, о зрелых тридцатилетних мужчинах и незамужних дамах. Екатерина, Елизавета, Петр и Алексей Антоновичи – имена я назвал в порядке старшинства. Правнуки царя Ивана V, братья и сестры невинно убиенного в тюрьме низложенного императора Ивана Антоновича. Отец, бывший герцог, недавно скончался.

— Ты что ль руку приложил к лишению жизни Ивана VI?

— Расследовал, – таинственно закатил глаза Шешковский.

— Бог с ним, с Иваном. Что с его родней, и почему она нас должны волновать?

— Ежели выгорит у нас дельце – ну то, о котором только что говорили, – вопрос законных наследников будет крайне волновать некие персоны из высшего общества.

Я задумался. Шешковский абсолютно прав. Для непокорного дворянства понадобиться икона – фигура, вокруг которой можно было бы собраться. Тот факт, что фигура мало что из себя представляет, никого не будет волновать.

На всякий случай уточнил:

— Какие они, эти Брауншвейги?

— Жизнь ведут простую, полунищенскую. Можно сказать, омужичились.В пейзан превратились. Все, за исключением Катерины, родились в ссылке – почитай, в избе. Ни высшего света, ни даже города не знают. Образования не получали.

— Холмогоры – это же Архангельская губерния? – Шешковский кивнул. – Старообрядцы и наши люди вокруг…

— Нападение? Поджог? Случайно сгорят в доме?

— Все б тебе глотки рвать! – недовольно скривился я – Нет! Взять под плотное наблюдение, убрав пристава и введя в Холмогоры сильный наш отряд. Беречь, любые контакты пресекать, самих не мучить. Потом решу, что с ними делать.

— Будет исполнено! Ваше Величество, с претендентами на трон еще не все, – зачастил Шешковский, доставая из папки бумаги. – Получили шифровки от «русских шведов». Наши агенты с торговцами доехали до Парижу, Потсдама и Вены. Уж начали докладывать.

— И что докладывают?

— Из Вены доносят. Объявилась там некая княжна Тараканова.

— Опять? Она же в Италии была! – удивился я. – Неугомонная девка.

— Так она, Ваше Величество, нынче не просто княжной, а дочерью покойной императрицы Елизаветы Петровны и графа Алексея Разумовского себя именует! Говорит, права на престол имеет. Ищет поддержки у цесарцев и французов.

— Вот как… Интересно девки пляшут, – я задумался. Тут кто-то решил половить рыбку в мутной воде. В любом случае, без внимания оставлять нельзя.

— Установить за ней слежку самую пристальную! – приказал я. – Кто с ней встречается, о чем говорят, какие планы строят – все знать! Все слухи, все сплетни собирать. Докладывать мне немедля. Продумать вариант убийства, если так сложатся обстоятельства. Если у вас все получится и дворяне начнут метаться в поисках кандидатур, тут-то она и может всплыть. Мне новый источник смуты не нужен.

Шешковский почтительно склонил голову, сделал пометку.

— Еще одно донесение, Ваше Величество. Из Потсдама. Агент докладывает, что, когда через Прагу ехал…

— Я помню, помню, – прервал я его. – Что там?

— Слышал неоднократно разговоры в трактирах да в хосподах. Чехи опять бунтовать собираются. Недовольны правлением Марии-Терезии, вспоминают гуситские войны, Яна Жижку… Особо рьяные живут в Моравии. Готовы, дескать, снова за веру и свободу оружие поднять. И гонцов к тебе заслать хотят.

— Хм… Чехи… – я снова задумался.

Это уже интереснее. Братский славянский народ под гнетом . Если там и правда брожение идет, можно попробовать огонек раздуть. Плеснуть туда бензинчику. Например, оружием. Ослабить Вену изнутри – это дорогого стоит. Опять же панславизм – я не забыл своей идеи, хотя в эту конструкцию плохо вписывались поляки.

— Передать нашему человеку в Вене, чтобы и за Прагой приглядывал. Искал людей недовольных, связи налаживал. Осторожно, без шума. Пусть пока только слушает да смотрит. Время действовать еще не пришло.

Тайники заулыбались. Царь-батюшка доволен их старанием – сработала все ж таки идея создания собственной агентурной сети в Европе.

— А теперь, голуби мои сизокрылые, поведайте мне, что вам известно об иезуитах. Ихний представитель Луиджи Фарнезе напросился через Волкова ко мне на прием. Нету у меня доверия к этим святошам. А ну как опять попытаются отравить!

— Эти могут, Государь, – серьезно кивнул Шешковский. – Там, где они действуют, не остается и мушиного следа.

Он принялся посвещать меня в тайны закрытого ото всех и гонимого во многих странах Общества Иисуса, распущенного год назад папским эдиктом.

Луиджи Фарнезе многое повидал на своем веку, но чтоб такое!

Попасть на прием к “маркизу де Пугачев” оказалось не то что непросто – дьявольски унизительно! Его обыскали, да столь тщательно, что прощупали буквально каждый дюйм его одежды, каждый шов, волосы, уши, заставили разуться, раздвинуть пальцы ног и рук. Хорошо хоть не осмелились проникнуть своими руками в самые интимные зоны тела. Бедному итальянцу так досталось, что он даже не обратил сперва внимания на варварскую обстановку Теремного дворца, где был назначен прием.

“Боится покушения или персонально меня опасается?” – задался вопросом иезуит и вскоре получил исчерпывающий ответ, когда его проводили в полутемный кабинет в красных тонах с тяжелой дубовой мебелью прошлого века. Здесь его принял Пугачев, сидевший не на троне, как рассказывали очевидцы, а на стуле с высокой спинок около стола, заваленного бумагами. С какой-то странной короной на голове.

— Я не стану перед вами извиняться, преподобный отец, за обыск. Уж больно репутация у вашего Ордена скверная. Вы и ваши братья носите одежду обывателей, имеете возможность вести мирской же образ жизни, скрываете принадлежность к Обществу Иисуса. Классический образ шпиона. К этому плюсуем постоянное воздействие на умы благородного сословия через ваши колледжи, участие в политических заговорах и даже в убийствах, подкуп государственных чиновников, незаконное обогащение, тайные торговые операции… Я ничего не забыл? Ах да! Меня пытались отравить, и почему-то все подумали на вас, на иезуитов.

Луиджи сглотнул. Сюрприз следовал за сюрпризом, и кто знает, сколько еще следует ожидать? Самозванец говорил по-немецки. Совершенно свободно. Как и Петр III. Да бог с ним, с языком! Он демонстрировал недюжие познания в истории Ордена. Еще это обвинение… Подготовился к встрече?

— Ваше Величество повторяет клеветнические измышления, вышедшие из-под пера “тайного комитета” испанского короля.

Семь лет назад расследование, инспирированное испанским королем, завершилось предъявлением обвинения иезуитам в заговоре и проповеди тираноубийства и участии в незаконных делишках в Южной Америки. Как принято, до кучи на них вывалили список обычных прегрешений – стяжательство, распущенность, падение нравов. Столкновение ордена и просвещенных министров Карла III завершилось изъятием имущества 146 монастырей, арестами и изгнанием в Рим уцелевших. Год назад папа Климент XIV распустил орден[10].

— Не такие уж они клеветнические. Вы, иезуиты, изрядно успели наследить сквозь века.

— Но мы также сделали много полезного в плане образования и научных изысканий, – воскликнул Луиджи. Совсем не так он планировал этот разговор. – Во времена царевны Софьи дети знати учились в нашей московской школе. Что в этом дурного?

— Школы – это прекрасно! – окончательно запутал его Пугачев. – Какова цель вашего визита?

Вопрос был из разряда прямо в лоб. Дипломатическим политесом тут не пахло.

— Хотел представиться, задать несколько вопросов…

— Вам знакомо французское слово “sondage”?

— Конечно!

— В дипломатии зондаж означает не просто “опрос”, но прощупывание намерений принимающей стороны.

— Мне знакома такая трактовка, – вежливо кивнул Луиджи, продолжая удивляться.

— Вы из знатного герцегского пармского рода Форнезе?

— Побочная ветвь.

“Да кто он такой?!” – захотелось заорать на всю комнату иезуиту.

— Как вас занесло в Орден?

— Набожность и тяга к знаниям, – честно ответил Луиджи.

— Неплохие стимулы. Видимо, эта тяга побудила вас прийти ко мне, чтобы узнать, какие отношения меня связывают с масонами, вашими кровными врагами; какие у меня планы в случае победы на дальнейшее пребывание Ордена Иисуса на территории русской части Польши; и есть ли у католицизма шансы на территории Российской империи. Так?

Фарнезе растерянно хлопал глазами. Этот несносный человек постоянно выбивал у него почву из-под ног. Ничего другого иезуит не нашел, как честно признаться:

— Все так, Государь. А еще лично меня интересуют источники ваших невероятных знаний. Генералы нашего ордена хотят знать, откуда появилась новая лампа и другие инвенции.

— Присядьте за стол.

Луиджи послушался.

Пугачев протянул ему лист бумаги.

Иезуит ознакомился и растерянно поднял глаза на своего собеседника.

— Ведь это же указ о веротерпимости!

— Все верно. Я его уже подписал. Отныне никаких гонений на католиков, если они повинуются моим законам. Итак, я ответил на один ваш вопрос. Насчет масонов промолчу – это не ваше дело, как не мое, например, поинтересоваться у вас, куда пропали сокровища после печальных событий в Испании? Все эти груды золотых слитков, которых так и не нашли слуги короля? Горы изумрудов из Южной Америки?

Это был подлый удар. Луиджи снова не понимал, как реагировать.

— Успокойтесь! Мне нет дела до ваших тайн, в отличии от вас.

Русский расхохотался и хрустнул плечами, разгоняя кровь в своем мощном теле бойца. Только сейчас Фарнезе понял, что его собеседник физически очень развит.

— Судьба Ордена в литовско-белорусских землях, – Петр продолжил добивать иезуита. – Я буду решать эту задачку позже, как верну отчие земли. Разумеется, если вы не планируете новых злоумышленный.

— И в мыслях не было! – немного слукавил Луиджи.

Чуть-чуть. У него была группа, которая могла в случае приказа от генерала Ордена попытаться уничтожить Пугачева, если бы подтвердились его тесные связи с масонами. Только сейчас Фарнезе уже твердо решил для себя эту группу отослать в Польшу.

— Так я и поверил! – хмыкнул маркиз.

“Или все же стоит его называть царем? – неожиданно для себя подумал Фарнезе. – Очень опасен. Невероятно. Но перспективы”...

— Почему вас прозвали “божьей морской пехотой”?

Очередной острый вопрос царя.

Фарнезе наказал себе ничему не удивляться. Ответил честно:

— Потому, что по первому слову Папы мы были готовы отправиться в любую точку мира. А морские пути нынче основные…

— Все верно. И поэтому у вас появился тайный флот и даже секретные карты фарватеров, морских скал и течений.

Луиджи с превеликим усилием постарался себя не выдать, но сразу подумал: “Нет, группу в Польшу я не буду отправлять. Наоборот. Срочно ее активирую”. Пугачев знал самую главную тайну ордена, которую, казалось, удалось сохранить после разгрома.

— Да не хмурьтесь вы так! Я – могила. У меня на ваш флот есть свои виды.

Иезуит покачал головой, не решаясь ответить отказом – боялся, что выдаст себя дрожащим голосом.

— По всему миру у вас были огромные владения. Преданные люди. Невероятные доходы, которые вы направляли на развитие образования и миссионерство. Да, за власть вы тоже боролись, но в целях защиты, а не для того, чтобы править. И все же вы все потеряли. У меня есть к вам невероятно щедрое предложение, которое, возможно, спасет ваш Орден заключенных и изгнанников от жалкого прозябания (1).

— Я слушаю, Государь.

День сюрпризов, оказывается, не завершился. Пугачев поведал совершенно выбитому из колеи иезуиту о том, что у него тоже есть тайная карта и на ней отмечено устье огромной реки в Азии, точнее, на Дальнем Востоке, которого нет ни в одном из существующих атласов мира. Да, зимой судоходство там ограничено льдами. Но все искупает географическое положение – близость как Японии, так и Китая, где иезуитам удалось сохранить свои миссии.

Он был готов поделиться с Орденом этим колоссальным знанием при выполнении ряда условий. Во-первых, он определил эти земли, как уже принадлежащие России, и менять что-либо категорически не хотел. Во-вторых, если Орден обоснуется в этих местах, никакой экстерриториальности. Только созидательная работа по развитию этих земель на благо Империи. Окультуривание населения и развитие землепашества, которой обещало богатые урожаи. Открытие полезных ископаемых, которых там с избытком, включая золото. Развитие рыбных промыслов, которые могут принести огромные барыши. В-третьих, никакого завоза китайцев – царь постарается направить, когда придет время, группы русских переселенцев.

Принятие и следование этим трем пунктам – и царь даст защиту: не только всевозможные охранные грамоты, но и присылка казаков или воинских команд.

— Вы будете там, как у меня за пазухой! Не обещаю, что будет легко, но когда Общество Иисуса останавливали трудности? Вы работали с гуронами и ирокезами, забирались в глубины джунглей и дождевых лесов Южной Америки. Справитесь и там. Столетний договор!

Фарнезе икнул. Царь гостеприимно налил ему воды. Сам!

“О, пресвятая Дева Мария! Сделай так, чтобы это все было правдой, а мне не приснилось!”

— Ваше Величество! Я понимаю, что прошу невозможного. Но, быть может, вы приоткроете мне тайну? О какой реке идет речь?

— Амур, – спокойно ответил этот великий человек. – Не боись, Луиджи, не обману. Я тебе даже карту покажу, но без подробностей.

Фарнезе не мог поверить своим глазам: Государь разгреб бумаги на столе и вытащил листок со схематичным изображением восточной оконечности Российской Империи. Ткнул пальцем в точку.

— Что от нас требуется, чтобы получить договор и настоящую карту?

Итальянец был готов даже продать царю в рабство половину братьев, но этого не потребовалось.

— Сколько у вас кораблей?

— Не могу раскрыть! – чуть не заплакал иезуит.

— Примерно. Хотя бы просто моргни: больше ста?

Луиджи моргнул.

— Отлично! – потер руки Государь. – Мне нужны прямые поставки в Архангельск военных материалов – селитры, меди, свинца. Нарезное оружие и порох. Шпаги из Толедо. Пороховые мельницы и качественная бумага для патронов. Сок гевеи. Семена, саженцы, элитные производители скота – особенно, английский Абердин Ангус и испанские мериносы. Мне много чего нужно, и за все я готов платить золотом. Но не по грабительским ценам.

— Еще! – прохрипел Фарнезе

— Вы не мешаете мне в Европе, не путаетесь у меня под ногами.

— Еще!

— Ваша шпионская сеть здесь и в Европе работает на меня.

— Еще!

— Все!

Фарнезе чуть не выругался, настолько его переполняли чувства, хотя его обеты хулу запрещали. Все, буквально все осуществимо!

— Я немедленно выезжаю в Вену, где скрываются в подполье наши руководители, чтобы согласовать все пункты нашего соглашения!

Покидая Кремль, он шатался как пьяный. Единственное, что сообразил: никакая группа ликвидаторов не нужна. Наоборот! Нужно обсудить с братьями, как организовать защиту и безопасность царя всея Руси Петра Федоровича! Его петербургский знакомец Панин, как и многие другие выдающиеся политики, предпочитал заглядывать за горизонт, вместо того чтобы заметить, что творится под ногами. Этот странный человек с ворованной короной на голове был иным. Трехглазым! Один его глаз смотрел в будущее, второй под ноги, а третий, на затылке, прикрывал ему спину. Такими людьми нужно дорожить!

Проводив Фарнезе, я от души расхохотался. Нечасто можно увидеть человека, раздавленного чужими познаниями. Я всего-то читал отличную книгу Артура Переса-Реверте “Тайный меридиан”, а еще перед встречей получил от Шешковского кое-какие детали!

Мой план был коварен и в то же время благороден. Устье Амура мои соотечественники откроют не скоро и случайно – во время Крымской войны, когда сбегут от англичан из Петропавловска-Камчатского. Освоение Дальнего Востока затянется на десятилетия, если вообще можно говорить об освоении. Нормальной колонизации там никогда не было. Богом забытый край, Но сколько богатств! Пусть уж лучше постараются иезуиты, настоящие профи вживаться в агрессивную внешнюю среду – как в человеческую, так и в природную. В Китае даже Конфуция смогли приспособить к своим делам. И в Хабаровском крае что-нибудь придумают, зато заложат островки циализации, чтобы переселенцы прибывали не на пустое место. Пусть поработают на будущее России! А на католические храмы по берегам Амура – плевать! Вон, Советы создали Еврейскую автономную область. И что? Там одни синагоги? Как бы не так!

Пришла пора собираться в пешее путешествие в Лавру. Больше откладывать нельзя.

Пока я переодевался, Почиталин докладывал свежие новости.

— Казаки запорожские опять подрались с донскими. Всерьез никого не зашибли, слава богу.

— Нехай полковые командиры Калнышевский и Овчинников сами разбираются и наказание назначают. Приговоры утвердить у Подурова, пусть вникает.

Почиталин кивнул и продолжил:

— От Крылова из Смоленска пришла наконец опись трофеев и перечень пленных и арестованных.

— Это тоже пусть Подуров с Перфильевым делят. А пленных Соколов с Шешковским пусть примут и к работам пристроят.

Я вместо своей оренбургской шапки Мономаха водрузил на голову обычный картуз и мысленно проверил свою готовность к путешествию. Двинулся на выход.

— А ещё, государь, один англичанин с тобой встречи ищет. Приватной и срочной. Я справки навел, этот Джордж десять лет назад послом был. По-русски говорит хорошо, – несколько замявшись и покраснев, сообщил мне на ходу Почиталин.

Стало быть, принял подношение от просителя. Еще не привык к взяткам. Но за проработку просителя Ивану большой полюс. Молодец.

— Насколько ему срочно? Я через неделю вернусь, не раньше.

— Здесь он, у Золотой решетки ошивается. Позвать?

Кучно иностранец пошел! Пора-пора подумать о своем министре иностранных дел. Да только выбрать пока не из кого.

— Ну, зови.

Никитин, слышавший мой разговор с секретарем, отправился встретить сэра и сам обыскал его. Англичанин к этим мерам безопасности отнесся спокойно и без пререканий отдал свою шпагу.

Приблизившись ко мне, англичанин глубоко поклонился, оттопырив ножку, и обмахнул своей шляпой пыль на ступенях кремлевской лестницы. Почиталин одновременно с этим, заглядывая в бумажку, негромко произнес:

— Сэр Джордж, граф Маккартни, рыцарь ордена Бани.

«Ишь ты, какая цаца!».

— Я счастлив вам представиться ваше величество, – начал он, – и прошу о приватной аудиенции для важного разговора.

— Если нет желания ждать моего возвращения из паломничества, могу предложить присоединиться к моей прогулке,– усмехнулся я, – Пообщаемся на ходу.

— Это будет чудесно! — воскликнул англичанин.

— Тогда в путь.

Дорога на Троице-Сергиеву лавру начиналась от Крестовской заставы камер-коллежского вала. Сразу за орлеными столбами бывшей таможни открылся вид на «закрестовские» поля и выгоны. Справа возвышалась деревянная церковь при Пятницком кладбище. Одном из самых молодых, появившихся в результате чумы 1771 года.

После выхода из города мое сопровождение перестроилось в иную формацию. Передовые казаки охраны сгоняли на обочину все встречные экипажи и пешеходов, а замыкающая группа никому не давала меня нагонять, собирая некую пробку из телег и карет. Так что непосредственно рядом со мной никого постороннего не было, и у меня с англичанином появилась относительно приватная зона.

— Сэр Джордж, скажите, представляете ли вы короля Георга?

— Он в курсе моей миссии, – ответил англичанин, – но инструкции я получать от премьер-министра, сэра Федерика Норта.

Я кивнул. Норт фактически правил страной, так что уровень миссии я оценил.

— И какое же послание шлет мне Великая Британия в лице ее премьера?

— Королевство заинтересовано в стабильных торговых отношениях и в согласованной европейской политике.

— Последнее, надо понимать, в интересах Лондона?

— Неужели вы можете представить себе нашу политику, направленную не в своих интересах, – усмехнулся посол. – Но я совершенно искренне считаю, что интересы России тоже не должны страдать от такого сотрудничества. Именно об этом и стоит поговорить.

— Вы так уверены, что я удержу власть?

— Я много общался в Петербурге. И не только с русскими торговыми партнерами. Так что имею обоснованное мнение относительно ваших перспектив. Простой народ, крестьяне, разночинцы безоговорочно на вашей стороне. Купечество в целом тоже. Их радует устранение конкуренции со стороны дворян и перспективные возможности влиять на государственную политику через ваш планируемый парламент. Насчет церкви я ничего сказать не могу, а люди свободных профессий не определились еще в своем отношении. Выжидают. Ну и, разумеется, дворянство, которое яростно против вас. Так что я оцениваю ваши шансы как очень высокие. Даже несмотря на ситуацию с южной армией. Ведь она состоит из простых людей, а с такими людьми вы, ваше величество, работать умеете.

— Увы, там не только простые люди. Там еще масса тех самых яростных дворян, с которыми трудно договориться.

— Судя по тому, что я видел в Москве… Вы научились решать вопрос с непримиримыми.

— И поверьте, меня это мучает. Каждый день молюсь за упокой души казненных. Россия не так богата образованными людьми, чтобы карнифексы стали выходом.

На самом деле, я плотно работал над тем, что за Уралом открыть трудовые лагеря для неприсягнувших. В армии Румянцева таких будет много, устраивать массовые казни мне не хотелось. Но все упиралось в кадры. Если делать “офицерский ГУЛАГ”, то кто это все будет охранять, снабжать продовольствием?

— Очень рассчитываю, – я тяжело вздохнул, – что до решающей битвы с армией Румянцева дело не дойдет. Как вы верно отметили, с простым народом, в том числе и солдатами, я общий язык найти могу.

Посол долго шел рядом и молчал, обдумывая. Я же рассматривал церкви и домики села Алексеевского, а самое главное – остатки путевого дворца Алексея Михайловича. Это была первая остановка всех русских царей на пути в Троицу, и упомянутый царь велел отстроить тут деревянный путевой дворец, который ему очень понравился. Он подолгу жил в нем и даже пытался привить на наших почвах виноград. Ничего из этой затеи, разумеется, не вышло, и вместо винограда царевы делянки засадили крыжовником. Так сказать, наш суровый ответ их капризной ягоде.

С того времени дворец был заброшен, начал разваливался и был окончательно разобран накануне Наполеоновского нашествия. Сейчас он еще худо-бедно стоял, и я намерен был его сохранить для потомков.

Далее с англичанином пошел разговор пошел о делах практических. Обсудили таможенный тариф 1766 года, и я парировал любые попытки его еще более либерализировать. Он и так был выгоден Англии больше, чем России. Обсудили перспективы Архангельского порта. Я закинул удочку насчет прокладки водного пути, известного в мое время как Северо-Двинский канал. Перспективы ускорения и удешевления товарооборота англичанина, конечно, привлекли, но не особо сильно. Все-таки они привыкли, что проблемы внутренних перевозок их не касаются. Но упоминание об ускорении движения товаров в Персию интерес посла подогрело. Так что поговорили и торговле с южными странами, в том числе и с Индией. Я снова заказал селитру. На случай, если голландцы не выполнят своих обязательств, а иезуиты не решаться на мое предложение. И напомнил посланнику Туманного Альбиона о стародавних связях через Архангельск, в том числе, о лондонской Русской торговой компании. Отчего бы ей не расширить ассортимент товаров, предлагаемых для русского рынка? Колониальные товары – это далеко не все, что нужно России.

Достигнув мызы Раиево, сделали запланированную остановку. На свежескошенной опушке леса был накрыт стол под натянутым тентом. Там мы с англичанином и оттрапезничали. За едой разговор зашел о моих новинках. Англичанина интересовали гильотина, воздушный шар, керосиновая лампа. Я рассказал о принципах, которые двигают шаром, и обещал ему все показать и даже прокатить на шаре в день коронации. Все-равно этот секрет скрыть невозможно, рано или поздно Джордж все разнюхает, подкупит кого-нибудь… Пусть пока хотя бы формально, будет на моей стороне.

После обеда, к удивлению англичанина, я стал собираться к дороге на Мытищи.

— Я теперь понимаю причину ваших побед, ваше величество, – заявил он.

Я вопросительно взглянул на него.

— Вы не теряете время, как это делали царицы до вас. Вы же наверняка знаете, как Елизавета Петровна ходила на богомолье в Троице-Сергиеву Лавру. Она, конечно, делала это пешком, правда, весьма оригинальным способом. В день она проходила всего две-три версты, после чего садилась в карету и возвращалась во дворец. На следующий день или даже через несколько дней карета привозила её к тому же месту, и Елизавета шла дальше ещё пару вёрст. Путь растягивался на месяцы, но зато был не утомительным.

Я усмехнулся.

— Для меня это непозволительная роскошь. Время – это деньги. А еще меня ждет увлекательное зрелище – тренировки в военном лагере. Думаю, вам тоже оно понравится, если вы готовы заночевать в пути, где придется.

Выбежал как-то раз к московскому царю татарский хан Ялдыга. Встретили его ласково – и на службу приняли, и землицей с людишками пожаловали в месте заповедном, у царевой дороги на Лавру. С тех пор и повелось: прозвали евоное поместье Елдыгино.

А вятские мужики в иную сторону клонили. Мол,выдумки все это: никакой то не татарин селу имя подарил, а кто-то из их родных краев. Або в Вятке“елдыжником” прозывается шаромыжник, а “елдыжить” – значит затевать свару, ругаться. Видать, крепко досталось вятичу, залетевшему в деревню, вот он и припечатал местных хозяев, а с тех пор так и повелось.

Васятке Щегарю первая сказка нравилась больше – он вообще до всего любопытного был жаден. А Сеньке плевать – у него свои антересы, ему не до досужей трескотни. На кой ляд ему знать, отчего их учебный лагерь прозывается Елдыгиным? Ничего окромя воинской науки не волновало Пименова, заработавшего ефрейторскую полоску на шерстяном погоне на левом плече. Месяца не прошло с распределения в полк, как он стал помощником отделенного во второй роте 1-го егерского полка Зарубинского легиона. Все верно предсказал старый унтер, отвечавший за призыв, и аттестацию Сеньке выдал преотличную. А взводный фурьер пригляделся к сметливому ловкому уральскому пареньку и присоветовал капралу[11] выделить Пименова.

Тот его напутствовал, назначая на должность:

— Ты старайся, паря, старайся, авось до подпрапорщика дорастешь – в полках унтер-офицеров недобор.

Сенька и рад стараться. Взвод отдыхает, отобедав кашей и запив ее квасом, а молодой ефрейтор времени даром не теряет. По своему почину занимается ружейной экзерциции под свою же собственную команду:

— Фузею к заряду! Открой полки! Вынь патрон! Скуси! Сыпь порох на полки! Закрой полки! Обороти на правую сторону! Патрон в дуло! Вынимай шомпол! Прибей заряд! Шомпол в ложу! Взводи курки!

Или отрабатывает действия часового при несении караула.

— Кто идет?! Кто идет?! Говори – убью! Рунд[12]! Пароль? Если сей пароль справедлив, надлежит уведомить своего офицера вслух, что рунд справедлив, офицер командует: “На караул рунд приступи!”

— Ой, Сенька, животы с тобой надорвешь! – потешались над ним все взводом.

А он и ухом не вел. Выкраивал каждую свободную минуточку, чтобы еше и еще себя проверить, довести все приемы до автоматизма.

Со свободным временем напряжно. Занятия шли безостановочно. Утренняя экзерциция для укрепления тела – бег, лазанье по деревьям, странная забава под названием «полоса препятствий». Потом строевые занятия – отрабатывали разные перестроения: из колонны в цепь, из цепи в каре, рассыпной строй, косой плотный строй… Далее работа с фузеей и стрельбы. В самую жару – школа.

Да-да, егерей учили грамоте. Преподавала бывшая дворянка с глазами как у олененка – пугливая и несчастная. Но старательная. И добрая. Не то, что старый служака-капитан с ногой на деревяшке, что вел в соседнем классе занятия для господ офицеров разного звания, вплоть до хенеральского. Тех тоже учили – только не письму, которое они уже знали, а разным премудростям.

Ихний учитель, чистый зверь, как заорет басом на ученика, не глядя на евоный чин:

— Отвечай-ка мне правила, по которым всякий офицер военную службу с полным удовольствием продолжать может.

Ученик с одной золотой пуговицей на обшлаге – Сенька уже знал, что сие равно званию бригадира – начинал бубнить под смешки товарищей:

— Учается офицер всячески как из великих примеров, так и из погрешностей полководцев…

Пименову интересно, конечно, уши бы погреть. Но куда там! Своих забот полон рот. Пришла пора двигать в цейхгауз получать форму на весь взвод вместе с другими ефрейторами.

Каптенармус, плутяга, Сенку посчитал слепышом, сунул ему сапоги худые и куртки в дырьях.

Уральский паренек всякого в жизни повидал, оттого и возмутился:

— Ты кто еси? Пошутить мастер аль с обмана живешь? Меня не проведешь. Выдавай все честь по чести.

— Что всамделе с пустяком ко мне липнешь?

— Какой же это пустяк? Куртки – ладно, заштопаем. А с такими сапогами солдату беда.

Унтер помытарил его для порядку, но связываться не стал – поменял сапоги на новые. В капральстве Сеньку сразу зауважали.

Разобрали новую форму, приоделись и давай друг перед другом гоголя строить. Было, было на что посмотреть. Или посмеяться. Уж больно Зарубинские егеря от всего войска отличались. Даже от егерей из регулярных полков.

У тех ведь как? Короткий зеленый камзол, шнурком гарусным обшитый, и штаны опять же зеленые, суконные, в обтяжку, сапоги короткие. Галстук черный, манжеты белые, вместо шляпы картуз зеленый, вместо епанчи шинель, портупея из яловичной кожи, патронный ремень, а для похода ранец и водоносная фляжка. Особо выделялся картуз, формою и величиною был совершенно такой, как в пехотных полках у извощиков, но имел тулью и внутреннюю сторону обоих отворотов обшитые зеленым сукном, а края отворотов – зеленою, с гарусною тесьмою. Отвороты сии пристегивались к тулье пришитыми с внутренней их стороны зелеными петлями из шерстяного шнурка, а в промежутке между ними, на левом боку тульи, прикреплялись, как у мушкетерских шляп, петля из зеленого шнурка, небольшая медная пуговица, бант из белого, шерстяного галуна, и белая же, шерстяная кисть, в виде султана. Легкая и красивая форма.

А у зарубинцев… Егерские шинель, сапоги, портупею и патронный ремень им оставили. Вместо тесного кафтана выдали свободные куртки, штаны в обтяжку сменили на шаровары, похожие на младших братьев запорожских, а голову полагалось прикрывать так называемой «панамой», которую тут же окрестили карпузом.

— Те в лагере, кто над вами смеется, ничего в егерском трудном деле не понимает, – распинался перед взводом фурьер. – Как в амбускадах лежать, коли султаном аль белым манжетом врагу себя выдашь? Пошто вам, дурням, галстух и бант? К девкам бегать на свиданку? Как на дерево полезете в тесных штанах? Конфузия могет выйти. Сам царь-батюшка повелел вас так нарядить, чтоб, значицца, свободу вам не стеснять в перебежках чрез авантажнийшие места в лесу и на пасах. А что есть авантажнейшее место для егеря? То, где легче укрыться! В зарослях, на ветках деревов, в густой траве.

Сенька уже знал, что амбускадой по-военному прозывается засада, и правоту фурьерову принял всем сердцем. Хотя, конечно, яркая форма не помешала бы на марше через какую деревню. Кто ж в его-то годочки не захотел бы покрасоваться перед сиволапыми и особливо перед их дочерями?

Хуже всего приходилось ефрейтору на стрельбах. Сперва-то все шло гладенько. Он научился и правильную позицию выбрать самостоятельно – егерям такое доверие оказывалось, – и скусывать патрон, и быстро перезаряжать, и менять кремень, и чистить зарядное отверстие, и не воротить морду при выстреле, когда вспыхивал порох на полке – даже при сильном встречном ветре. Когда дошли до «цельной стрельбы», вот тут пошла незадача – на дистанции в 250 шагов его пули летели куда угодно, но не в мишень. Неделю мучился – да толку никакого. Вроде, целит, как полагается – в полчеловека, а ловко не выходит.

— Не я буду, коли огненную науку не одолею, – злился Сенька на очередном занятии и сильно колотил шомполом дурацкий патрон.

А потом ка-ак взвоет. Спину ему перекрестила палка младшего, седого как лунь, сержанта, главного на ротных стрельбах.

— Ты кудой лупишь шомпелем, собачий сын?!

— Патрон прибиваю! – жалобно простонал Пименов, спина-то огнем горела.

— По башке своей корявой с такой силой постучи!

— Да что не так-то?! Пошто надсмешки надо мною строишь?

— Ты сильным ударом порох уплотняешь и пулю из бумажного патрона вышибаешь. Порох взрывается хуже, а пуля у тебя в стволе не летит, а кувыркается, ударяясь о стенки. Вот и не можешь в цель попасть. А должОн и на триста шагов, и боле цельную стрельбу вести. Вроде, ты все по Уставу седлал – послал шомпель одним махом, чтобы оный не токмо заряд прибил, но до половины выскочил из дула-то. Однакожь опыт говорит обратное. Приучайся правильно заряжать – так, чтобы пуля из бумажки не выскочила и на свое место точнехонько встала. Пригодится, когда дойдем до наступных плутонгов. На ходу-то перезарядиться еще сложнее, чем на колене.

Сенька не заартачился. Встал и в пояс поклонился мастеру огневого боя за науку. И впредь все у него стало получаться не хуже, чем у дружков закадычных по роте. Со многими успел перезнакомится за первые четыре седьмицы лагерного бытия.

Самая страшенная экзерциция – сквозная атака. Егерей-рекрутов к ней долго не допускали, но посмотреть разрешали.

Жуть жуткая! Свалка! Две линии, примкнув штыки, бегут друг на друга. Пороховые выстрелы, хорошо хоть без патрона, крики офицеров «В штыки!», пушки палят, все в белом дыму. Бывает, пускают на строй и лошадных мужиков, кавалерией прозывающихся.

— Эки-то страсти! – бледнел Васятка.

Сенька хоть виду не подавал, а самого дрожь изнутри колотила.

— Чем мы хуже остальных? Выдюжим. Это по началу так-то, боязно. Дальше легче пойдет.

На вольном воздухе спится сладко. Но на рассвете стучит барабан «Зарю!» Пора вставать и быстренько собираться. Сегодня Сенькин черед в караул заступать на подходе к лагерю. Первый его караул! Придется все пропустить, даже 9-часовую молитву.

Он быстро себя оглядел, проверил, не отстегнулась ли петелька на погоне, крепившая его к пуговице на воротнике. Полюбовался лишний раз на простенький – не золотой, как у унтер-офицеров – галун на все том же воротнике. Все нормально! Пора!

Обряд службы часового Стенька выучил назубок. Оттого особо не волновался. А зря! Аккурат в полдень вышла на него большая группа странных людей. Все конные казаки, оружием обвешаны, а двое идут в серединочке на своих ногах – один в картузе простеньком, другой, важный весь из себя, в шляпе с пером. Беседы ведут, никого не замечая, и тот, кто пофасонистей, слушает внимательно и с уважением, что ему втолковывает мужик с бритым лицом.

— Пароль говори! – закричал бдительный часовой на головного всадника.

А тот и ухом не ведет. Знай себе напирает.

С Сенькой от страху неладно стало – как рунд встречать, их учили, а что делать, коли неизвестные на караул набредут да при оружии?

— Стой – убью! – выставил вперед штык.

У ефрейтора с испуга вышло тоненько, а один из казаков как кинется в его сторону.

— Кого убивать собрался? Царя нашего, Петра Федоровича?

Пименов сделал полшага назад, взвел курок, приложил приклад фузеи плотно к плечу. Палец лег на шишечку спускового крючка.

Громовые Ключи в Мытищах. По легенде, они отворились здесь после удара молнии, чему посвятил стих современник Пушкина, поэт Николай Языков:

Но пока что Москва из этого источника пила только по пути на богомолье. Для этого над колодезным срубом, из которого убегал энергичный ручеек, был построен деревянный навес, увенчанный крестом. Ни вóрота, ни журавля не было, ибо уровень воды был высок и можно было черпать воду, почти не наклоняясь. Даже кружка, прикованная цепью к срубу колодца, стояла для всех желающих.

Впрочем, у меня нашлась своя посуда, и я с удовольствием испил святой водицы. М-да… Действительно трудно не отметить изумительную чистоту и свежесть родниковой воды. Неудивительно, что Екатерина в прошлой истории повелела организовать здесь водозабор и построить водопровод до Москвы. Вот только сделано все было убого и безграмотно. Большая часть воды по пути терялась, и до города доходило только двенадцать процентов изначального количества. Кроме того, сама вода сильно меняла свой вкус, смешиваясь с грунтовыми водами по пути. И вообще история первого мытищинского водопровода – это история безудержного воровства бюджетных денег. Обошелся он казне (с учетом инфляции) в те же суммы, что и сравнимая по протяженности царскосельская железная дорога вместе со всем подвижным составом. Только «чугунка» через пять лет окупилась, а водопровод пришлось трижды капитально ремонтировать, а потом вообще строить заново.

Тем не менее, аналогичный водопровод я строить буду, и не только его. В Мытищах лежат огромные запасы превосходной высококачественной глины. Из этой глины, в частности, была построена первая московская канализация. И в агрессивной среде сточных вод продукция мытищинских кирпичных заводов показала себя безупречно. Так что для моих гигантских градостроительных планов сие место очень важно. Особенно тем, что топливо для этих заводов расположено рядышком. Неисчерпаемые местные торфяники будут прекрасной альтернативой привозным, а следовательно, дорогим дровам или углю.

А продукцию заводов удобно будет отвозить отсюда по железной дороге. Которую построят вместе в водопроводом и параллельно ему. Почему не баржами по Яузе? А потому что той Яузы в Мытищах кот наплакал. А когда водозабор перехватит местные ключи, речка эта вообще в ручей превратится. Так что узкоколейка без вариантов. Разумеется, на конной тяге поначалу.

Эта первая полноценная железная дорога легко перерастёт в общемосковскую систему конок, и кирпичи с будущих заводов – по ночам – могут быть доставлены почти непосредственно к стройкам. Это же выгодное дело. И держать его надо в казенном ведении с известной долей частного капитала.

Ночевали мы в Тайницом путевом дворце, в месте отдыха коронованных паломников весь послепетровский период. Вышли с рассветом. Зевающий англичанин перебрался в коляску, а я знай себе шагаю и думу разную думаю. Погруженный в заботы государевы, не заметил, как отмахал 30 верст. Лишь когда показался впереди военный лагерь, ровные, как по линеечке, ряды белых палаток, окруженные вытоптанными лугами, превращенными в плацы, понял, что здорово устал. Позвал Джорджа, чтобы обменяться впечатлениями и отвлечься от гудящих подрагивающих ног.

Граф Маккартни был поражен – и заметным даже издали порядком и чистотой в огромном скопище военных, и интенсивностью их тренировок, и даже поведением часового, наставившего на нас свое ружье.

— Коробицын, оставь его! Человек на посту – понимать нужно! – осадил я ретивого бодигарда. – Часовой! Вызывай старшего караула!

Как из-под земли выскочил дежурный офицер с побелевшим от напряжения лицом. Ожег грозным взглядом караульного, тут же опустившего фузею, и бросился ко мне с извинениями.

— Отставить! Начальника лагеря ко мне!

Пока капитан отдавал необходимые приказы, попытался разговорить часового, внимательно изучив его форму. Остался доволен – швеи в подмосковных деревнях, получив заказ, крой и нужные материалы, ударными темпами обшили мне два полка.

Караульный сперва не отвечал. Не от страха язык проглотил, а по Уставу.

— Я, как старший здесь командир, разрешаю тебе говорить. Кто таков?

— Сенька я Пименов, сын Петра. С Косого Брода, что в Самоцветных горах.

— С Урала – значит, крепкой породы. Хороший из тебя солдат выйдет. Глядишь, и в офицеры выйдешь. А и не выйдешь, все одно станешь прозываться Семеном Петровичем. Или ты Арсений?

— Так точно, Государь! Арсений и есть.

— Ну, служи дале, рядовой егерского полка Арсений Пименов!

Ко мне с докладом подскакал Адам Жолкевский, чей первый Оренбургский полк послужил донором для трех новых полков, растворившись в них без остатка. Сам Адам при этом получил звание бригадира, а его комбаты стали полковниками.

Рядом с ним гарцевал Зарубин, командир егерского легиона, включавшего пока два полка легкой пехоты нового строя и приданные им эскадроны кавалерии. Из уважения к поляку Чика вперед не полез. Ждал, пока Адам доложится.

— Ваше Императорское Величество, первый оренбургский полк и два мытищинских полка упражняются в захождении и развертывании в колонны. Прикажете прервать занятия?

— Нет, – покачал я головой, – но по окончании постройте полки, и я скажу солдатам речь.

— Слушаюсь, – отдал честь поляк, усвоивший наконец положения нового устава.

— Где твои орлы, Зарубин? – окликнул я командира егерей, побоявшись, что он лопнет от переполнявшего его нетерпения.

— На экзерциции перекатных цепей.

— Осваиваете мои указивки?

— Как есть, осваиваем, Государь. Ничего сложного.

— Это на плацу ничего сложного. А под огнем, да когда на тебя колонны врага прут…

— Дай Бог, скоро и в бою испытаем.

Я печально покачал головой. Прав, Чика: действительно скоро и действительно испытаем. Вот таких необстрелянных юнцов, как Сенька Пименов. Скольких из них недосчитаемся?

— Коня мне! Поедем взглянем на то, что у вас получилось. Сэр Джордж, вы с нами?

— Как я могу пропустить такое редкое зрелище!

До луга, где проходила тренировка, оказалось рукой подать. Открывшаяся картина англичанина поразила. Он даже в седле привстал, чтобы разглядеть все в подробностях. Батальоны в цепях тренировали отступление, перемещаясь в несколько линий. Первая, выдав холостой залп, разворачивалась и бежала занять позицию позади строя. Там же производила перезарядку. Вторая цепь повторяла действия первой. Следом – третья. Потом снова первая.

Не скажу, чтобы действовали они слаженно, несмотря на наличие на флангах опытных солдат-флигельманов. Спотыкались, теряли равнение, но все равно это было нечто новое для этого мира.

— В первый раз такое вижу! – признался граф.

«Смотри, смотри, англичанин! Перед тобой, со значительным улучшением, тактика, с помощью которой американские колонисты разделают в скором времени под орех наемные гессенские полки вашего короля».

Предупреждать графа я не стал. Зачем? По мне, пусть лучше у англичан за океаном голова болит, чем они полезут в русские дела.

— А если вдруг с фланга кавалерия?

— А вот мы сейчас ее и изобразим!

Я свистнул. Наша немалых размеров группа пришпорила лошадей и понеслась наперерез отступавшим цепям.

Сразу же застучали барабаны. Рекруты начали быстро сбиваться в каре, выхватывая на ходу из портупей штыки и присобачивая их к фузеям. Унтеры с золотыми галунами на воротниках и обшлагах надрывали горло, собирая егерей в единое целое.

Не понадобилось.

На перехват нашей группы вынесся эскадрон казаков с задранными в небо пиками.

— Кавалерийское прикрытие! – с гордостью пояснил Зарубин. – Все, как ты наставлял, Государь.

— Впечатляет! – признался Маккартни, останавливая своего коня вслед за всей группой. Нам только с казаками не хватало столкнуться на встречных курсах.

— Чика! Лесную засаду придумали?

— А как же! Показать?

— Действуй!

Зарубин помчался к егерскому каре. Махнул рукой в сторону небольшой рощи с развесистыми дубами. От отряда отделилась группа солдат и трусцой побежала в ту сторону. Выбрав один из самых разросшихся дубов, они споро вскарабкались на дерево, распределившись по веткам на разной высоте.

Чика, горяча коня на краю рощи, что-то скомандовал, подкрепив слова выразительным жестом. В роще громыхнуло. Дуб окутал белый дым, полностью скрыв и без того незаметных стрелков. Когда дым развеялся, на дубе никого не оказалось.

— Куда делись егеря? – снова удивился Джордж.

— Спрятались в складках местности, – подсказал я. – Как вам мой импровизированный редут?

— Колоссально! Но легкая пехота… Битвы выигрывают линейные батальоны!

— Поживем – увидим, сэр.

«Ждать недолго!» – хмыкнул я про себя.

— Государь! – окликнул меня бригадир Жолкевский. – Полки построены.

Митинг не был экспромтом. Я целенаправленно посещал учебные лагеря и толкал речи перед новыми солдатами. Я прекрасно помнил, что высокая мотивация позволяла побеждать революционной армии Франции там, где не хватало выучки и оружия. Как раз мой случай.

Речь не отличалась оригинальностью. Я кричал о том, что мы армия добра и справедливости. Что бьёмся за новый прекрасный мир, в котором каждый сможет быть кем захочет. Что дворяне будут сражаться за свои привилегии и старые порядки до последний капли крови, и им, новым воинам Красной Армии, следует быть смелыми и дисциплинированными. Что нашим бесстрашием и сплоченностью мы побьем супостата. И так далее, и тому подобное. Англичанину эта речь была в новинку, и он даже строчил что-то в маленькой книжечке.

Лица солдат после моей накачки светились от желания немедленно броситься в бой и порвать врага. Но вместо этого состоялся ужин с лишней чаркой водки и отбой.

Я тоже наладился спать в шатер, растянутый в ожидании меня еще днем. Остро хотелось завалить в кроватку Аглаю и хорошенько ее отлюбить, но увы! Пост, однако. Не будем давать повода своему окружению меня не уважать.

^{(егерская форма обр. 1775 г. На левой картинке штык егерской фузеи изображен неверно)}

Почти неделя пребывания в Троице-Сергиевой лавре не была напрасно потраченным временем. Во-первых, мои соратники должны сами, без моего ежедневного пригляда, справляться с задачами. Я даже на ежедневные доклады, передаваемые мне конной эстафетой, не отвечал. Сами. Все сами. Во-вторых, общение не с высокопоставленными иерархами, а со священниками среднего и низкого уровня пошло мне на пользу в плане лучшего понимания психологии этого сословия. Все-таки на самый верх в их иерархии попадают отнюдь не заурядные люди, не столь зашоренные, но слегка оторвавшиеся от паствы.

Во мне укрепилось мнение, что на церковь вполне можно повесить ряд функций – то, о чем я уже говорил иерархам. И борьбу с безграмотностью, и нотариат. Те же монастыри – это мощные латифундии с разнообразным побочным производством. В Лавре даже свой Пивной Двор есть, не говоря уже о богатых рыбных прудах. Рабочих рук и без крестьян хватает. Есть подготовленные кадры, опытные управленцы. Надо тиражировать их опыт, пользоваться им. Надеюсь, работа с новым патриархом в этом направлении будет активной и плодотворной. Иначе зачем вся движуха?

Ну и душеспасительные беседы в средоточии православия, в месте подвига и упокоения преподобного Сергия Радонежского, несколько поправили мои нервы, как оказалось, весьма расстроенные за прошедший год. Отстоял несколько служб, исповедовался… Разумеется, последнее не в полном объеме, а выборочно.

Но все рано или поздно кончается. Одно из очередных эстафетных сообщений заставило меня сорваться в Москву. От Салавата пришло известие, что иерархи готовы покинуть Сухареву башню и ждут только меня.

На этот случай все было подготовлено. Дорогу на Москву привели в относительный порядок, чтобы царь-батюшка не стал президентом “Кувырк-коллегии”. Запасли лошадей на почтовых станциях. Специально назначенные люди были отряжены не допустить появления заторов в узких местах – иной раз телегами да экипажами такие пробки создавались, что не пройти, не проехать. Помчусь на тройке с бубенцами с двумя переменам. Рекорда Николая I – 20 верст в час, – конечно, не поставлю, но 18-19 мне обещали.

Так все и вышло. 70 верст от Лавры до Кремля меня промчали с бешенной скоростью. Уложились в четыре часа с хвостиком. Обалдевший от тряски, от мельтешения перед глазами лесов и погостов, я взял час на то, чтобы прийти в себя и переодеться.

Грановитую палату в авральном темпе готовили ко дню моей коронации. Мастера-иконописцы и иные живописцы, которых собрали по всей Москве, Владимиру, Ярославлю, по всем монастырям и церквам, обещали клятвенно, что успеют восстановить росписи. Благо что они не погибли под побелкой Петровских времен. И слово свое сдержали, даже с небольшим опережением графика. Так что теперь палата приобрела первозданный вид, и лучше места для приемы иерархов Церкви придумать невозможно.

Сухаревских затворников, прибывших по сигналу в Кремль, встречали с помпой. Ковровая дорожка во всю лестницу, оркестр и, разумеется, огромная толпа народа. Пол-Москвы пришло приобщиться к эпохальному событию. И “сидельцы” не подвели. Все двенадцать архиереев торжественно поднимались по ступеням Красного крыльца. Каждый в белых парадных одеяниях, со святыми пангиями на груди и с приличествующим моменту серьезным выражением на лице.

Грохнули холостыми дюжина пушек. Зазвенели колокола. Оркестр заиграл, многоголосый хор затянул что-то торжественное, но трудно различимое, на церковнославянском. Епископ Архангелогородский и Холмогорский Арсений настоял на своем и не дал мне организовать воспроизведение припева «Аллилуйя» из оратории Генделя. Дескать, нечего нам чуждую музыку в такой торжественный момент использовать. Да и не успеют певчие подготовится. Там репетировать месяц нужно.

Но, в принципе, и так получилось вполне пафосно. Иерархи раздавали крестные знамения налево и направо, останавливаясь на каждой площадке с позолоченой фигурой льва. Когда дошли до прохода в Грановитую палату, миновав все 32 ступени, музыка стихла. Все замерли в напряжении.

— Ликуй, люд православный! Свершилось!

С этими словами, под громогласное “УРА!” и несмолкающий колокольный звон по всей Москве, отцы Церкви скрылись в резном белокаменном портале, ведущим в Грановитую палату.

Я ждал их на троне в окружении рынд. В Палате было людно. И душно – я даже себе пообещал сделать на потолок примитивные вентиляторы на механической тяге. Высверлить отверстия в камне, протянуть тросики и пусть на чердаке кто-нибудь вращает велосипедные колеса. В этом месте у меня опять сверкнуло. Велосипед! Сказать Кулибину, чтобы сделал для начала трицикл на трех колесах.

Желающих посмотреть на историческое событие хватило с избытком. Бойцы Никитина пребывали в крайнем напряжении.

Вперед вышел архиепископ Ростовский и Ярославский Афанасий..

— Возлюбленный государь, император наш Петр Фёдорович, – начал он свою речь сильным, несмотря на возраст, уверенным голосом, решительно позабыв о своем ехидстве при первой нашей встрече. – Собрание архиереев долго не могло прийти к единому решению, сознавая все его важность, всю меру ответственности, на него возложенную. И приняло на себя тяжкую ношу Поместного Собора, ибо большое собрание из лиц верховного и среднего церковного чина – то дело долгое, а время упускать нам не след. По зрелому рассуждению, поняли мы, что не просто для избрании патриарха мы собрались в Сухаревой башне. Восстановление патриаршего престола – вот, что ты, царь-батюшка, нам поручил. А посему обратились мы к заветам предков, к урокам стародавней истории. Вспомнили, как в Московском царстве венчался первый патриарх российский Иов и все, что тому предшествовало.

Афанасий сделал паузу, обвел глазами собравшихся. “Все всё поняли? Нет возражений?” – спрашивали его глаза.

Солнечные лучи, отразившись от горящих сотнями свечей в сверкающих позолотой паникадилах, играли светом и тенью на вогнутых потолках. Казалось, пророки и евангелисты на сводах с одобрением смотрели на происходящее внизу, на царя на троне, внимавшего речам Его Высокопреосвященства, на толпу, слушавшую, затаив дыхание.

Архиепископ продолжил:

— Без малого двести лет назад в царский дворец прибыли архиереи во главе с константинопольским патриархом Иеремией, чтобы представить Государю трех кандидатов на патриаршество. Одного он и выбрал. Точно также мы принесли тебе, царь наш, послание. В нем два имени. Решение за тобой!

Старец Афанасий поклонился мне, подошел к трону и протянул большой самодельный конверт рынде. Телохранитель почтительно передал его мне.

Я разорвал конверт, быстро прочитал всего два имени на одиноком листке бумаги. Все ожидаемо – Платон и Вениамин. Догадался о таком выборе еще тогда, когда Афанасий взял вступительное слово. Кандидатам нельзя, им положено проявлять скромность.

— Я выбираю Платона! Нарекаю архиепископа Платона в патриархи всея Руси!

Зал охнул. Не от удивления. От невероятной скорости столь долгожданного события.

Платон покачнулся, но взял себя в руки. Вышел вперед. Мы обнялись, троекратно расцеловались. Потом я еще отдельно поцеловал руку нового патриарха. Платон собрался, взашел на помост с троном, перекрестил всех присутствующих:

— Преосвященные собратья архипастыри. Всечестные отцы, дорогие во Христе братья и сестры! Изволением Святого Духа и членов Поместного Собора Церкви нашей ныне был я, недостойный, возведен собратьями моими и волею императора на престол Патриархов Московских и всея Руси, и из их рук получу знаки патриаршего достоинства. Ваши молитвы, ваши добрые лица напутствуют меня сегодня перед началом Патриаршего поприща, которое не может быть ни легким, ни беспрепятственным. Господь и Церковь возлагают на меня тяжкий крест, несение которого…

Говорил он долго и красиво. Тонко попенял, что после упразднения патриаршества власть на Руси перешла к государям иноземным, если и не по крови, то по духу. А следом за верховной властью стало отрываться от корней и дворянство. И, дескать, то, что происходит сейчас, это кара господня для всех, за корыстью позабывших о любви к земле русской и народу православному.

Толпа стояла не шевелясь, боясь упустить хоть слово. Иногда она издавала одобрительный низкий гул в моменты особо удачных пассажей Патриарха, а потом опять замолкала.

Наконец, он закончил.

— Приблизьтесь! – обратился я к членам Поместного Собора.

Они подошли поближе к трону.

Понизив голос, я спросил:

— Как проведем церемонию поставления нового русского патриарха?

Тут же отозвался Вениамин:

— Сейчас нареченный патриарх Платон отслужит в Успенском соборе краткий молебен. Через три дня там же проведем церемонию поставления.

— Быть посему! Жду от вас текст Манифеста о восстановлении патриаршества в Российской империи! Ну и обещание мне не забывайте. Свои я выполнил.

Сорок сороков московских церквей по пушечному сигналу из Кремля возвестили столице благую весть малиновым звоном.

Святые отцы потратили время затворничества недаром и все-все предусмотрели. Как и в XVI веке, вслед за торжественной церемонией моего выбора патриарха и молебна в Успенском соборе последовал пир все в той же Грановитой палате. Пока шло богослужение, вся кремлевская челядь мухой металась, чтобы расставить и накрыть столы.

Меню? И тут святые отцы не подвели. Не знаю, где откопали, но на дворцовые кухни был передан точный наказ. То ли традицию решили соблюсти до последней буквы. То ли отменно попировать были не дураки. Быть может, даже кинули клич по своим-то монастырям и подтащили в Москву припас отменный, многообразный, в погребах и в подклетях поджидавший важного часу. А что может быть важнее восстановления патриаршества?!

После традиционной раздачи хлеба и соли трапезу продолжили холодные закуски – соленья, моченья, копчения, соусы, заливное, балыки мясные и рыбные и икра всех видов. Супов две перемены – похлебки да шти. На горячее пошли жаркие из мясов всех сортов, пироги горою с начинками разными, стерляди аршинные, осетры и белорыбица, птица щипана, подпарена да на вертелах запечена или в масле пряжена, и лебеди целиковые, на блюдах серебряных – в белом пере и головкой стоячей.

Разнообразие напитков пьянило без чаши – пиво, меды, квасы, наливки цветные, водки на любой вкус, вина заморские…

Я с тоскою сперва наблюдал за банкетом. Не падать же в грязь лицом! Пост, будь он неладен! Кушай, царь-батюшка, перловочку на воде!

Его святейшество Платон посматривал искоса, с хитринкой. Сдюжишь ли, Государь? А потом лицо его вытянулось в недоумении, а моя расцвело улыбкой. Принесли мне здоровенный чан настоящей итальянской пасты! Расстарался принятый недавно на кремлевскую кухню итальянец Микеле, отобранный по просьбе царевны Натальи Алексеевны, чтобы готовить ее любимые паштеты, и уверявший, что он всамделишный неаполитанец. Накрутил синьор-помидор мне макарон.

Я приправил их обильно олеем. Вздохнул, что нету пармезана (нет ни то что Пармиджани – сыр добрый отсутствует, вот засада!). И с удовольствием, с присвистом втянул в рот толстую макаронину! С твердинкой! Аль-денте! То, что итальянский доктор прописал!

— Передайте Его святейшеству, что все по канону – в заморских макаронах нет ничего скоромного.

Платон, выслушав мое послание, скривился и промолчал. А заметив, с каким восторгом я хлюпаю макаронами, даже заинтересовался. Попросил и ему принести порцию, только размером раза в три поменьше.

Палата, даром что Грановитая, чавкала, хрустела костями, гремела чашами и бокалами, рыгала и славословила. Я оглядел присутствующих. Отметил многих – в том числе, Суворова, Болотова и Лизку Воронцову. А рядом с ней – незнакомого холеного мужика с толстыми щеками и длинным, свисающим клювом. Нешто папаша, граф? Как сюда пробрался? Уловив умоляющий взгляд Романовны, благосклонно кивнул.

— Петруша! – хитро подкатила эта пройдоха, и все вокруг сразу принялись греть уши. – Папенька шибко желает быть представленным.

Если б не макароны, послал их семейку к черту. Хотя…

— Позови!

Воронцов-старший, раболепно кланяясь, подлетел к столу.

— Ваше Ипера…

— Присягнул?

Граф сконфузился, заюлил фигурой.

— Значит, не присягнул. Ждешь! А ну как все оборотится, да?

Роман Илларионович изобразил лицом немыслимое, но понятное: как только – так сразу.

— На дочку, на Катьку, имеешь управу?

— Ну…

— Не “нукай” мне! Вот тебе мой сказ: такие ухари, как ты, мне при дворе без надобности. Но пользу принести можешь. Уговори Дашкову отправиться с тобой за границу и мне послужить, России службу справить. Вас-то, Воронцовых, при иностранных дворах примут. И станете доносить, что почем. За то и великую милость получишь, и деньгой не обижу.

Воронцов с Дашковой фигуры серьезные. Кровиночка-то его не лаптем щи хлебает – Академии Российской президент. В Европах оба рукопожатые, к монархам допущенные. Мне такие шпионы или агенты влияния не помешают.

Однако – звоночек. Первый пошел! Сообразили аристо, что лучше быть в оке урагана, чем на его границе, где все плачет-рыдает. И что этот ураган меняет до мир неузнаваемости – восстановление патриаршего престола тому порука. И что можно, если ни необходимо, срочно свое место у трона искать, чтобы остаться в обойме. Наивные!

Графушка головкой помотал, глазками похлопал и, бочком-бочком, двинул на свое место.

— Суворова мне позови! – догнал его мой суровый приказ.

Генерал-поручик приблизился. Глаза ершистые, поза напряженная.

— Падай, Александр Васильевич, – похлопал я по стулу, заранее подготовленному для любителей на ушко пошептать. Место не пустовало: за время моей отлучки накопилось ко мне вопросов у моих министров.

Суворов, большой любитель фраппировать общество, мой панибратский тон принял. Хорошо хоть не стал изображать петушка и кукарекать – с него станется, он такой фортель при дворе выкинул в реальной истории. И солдат своих будил с помощью “ку-ка-ре-ку!” в собственном исполнении, несмотря на свой мундир с двумя рядами шитья на кафтане и двумя пуговицами на обшлаге, как полагалось генерал-поручику.

— Как прикажешь. Могу и на пол грохнуться.

— На пол – нужды нет. Стул тебе больше подойдет. Что скажешь? Патриаршество по сердцу тебе аль нет?

Генерал не то чтобы соловьем, но довольно откровенно залился откровениями. Восстановление патриаршества и прочие изменения его не сильно впечатлили. Дескать, и императрица сама открыла тому дорогу, и мой указ о веротерпимости не сильно меняет направление принятой ею политики, и грядущий созыв Земского Собрания – ничто иное, как воплощение указа об Уложенной комиссии…

— Хватит, генерал! – резко прервал его спич. – Ты человек военный, глаз у тебя замыленный. Лучше о войске покалякаем.

— Об чем тут говорить? – взвился Суворов – Рубишь сук, на котором стояла и будет стоять наша армия.

— Ты лебедя отведал? – удивил я вопросом.

— Не любы мне царские разносолы! Человек я простой. Щи да каша – пища наша.

— А другие? Остальные офицеры, они – как? Без лебедей им жизнь не мила?

— Догадываюсь, куда клонишь.

— Именно. Большинство армейцев – народ не избалованный. Проживут и на жалование. Для военного времени полный оклад, для мирного – половинный. Или без крепостных родину защищать им невместно?!

Суворов нахмурился и промолчал. Никто и никогда не обвинял русский офицерский корпус в стяжательстве. Большинство служак табаку себе не могли порой позволить. Жили в кредит. И могли шпагу свою в ломбард заложить, чтоб с семьей отобедать, векселя выпускали...

— Молчишь? То-то! Что нужно офицеру? Почет и уважение. Грудь в крестах. И достойная жизнь. Такую – обеспечу!

— Не совладать вам с армией задунайской! – нахохлился генерал.

— Это мы еще посмотрим! – уверенно парировал я, хотя сам был полон сомнений. – Как, мыслишь, Румянцев будет действовать?

— На турку ходили мы в каре, ибо действовал он преимущественно кавалерией, – неожиданно разоткровенничался Александр Васильевич. – Супротив твоих толп выстроит генерал-фельдмаршал колонны. В лесах заокских с конницей особо не разгуляешься, так что на казаков своих сильно не рассчитывай.

— Пошто правду сказываешь?

— Кровь русская от русского же штыка… – пригорюнился Суворов. – Может, одумаешься?

— Ступай на свое место, генерал! Десерт разносят.

Забегали слуги, расставляя печенья, коврижки, свежие фрукты, сахар и конфкеты. Особого внимания удостоились украшенные вареными в меду сладкими плодами целые деревья, которые водружали на столы.

Гости снова оживились. Понеслись здравницы в честь патриарха. Мне же было не до сладостей и веселящих напитков. Завтра должно было состояться первое официальное заседание Правительства. Очень важное! Как будут говорить в будущем, системообразующее. Для всего государственного управления.

Под грохот барабанов в прибранную после вчерашнего застолья Грановитую палату заходили мои важные министры со своими помощниками и нужными чиновниками. Заседание официальное и фундаментальное – хотелось придать ему некую пышность и заложить традиции на будущее. Почетный караул из особо прославившихся воинов, знамена, пулями пробитые, журналисты Новикова с блокнотами. Сегодня на публику будут сказаны речи и высказаны некие идеи, и некоторые из них не имеют ничего общего с реальными планами. Так надо! Война есть искусство обмана!

Все расселись. Барабаны стихли. Караул, отсалютовав, удалился. Журналисты приготовили свои карандаши и блокноты. Перфильев, весьма авантажный в нарядном камзоле, расшитым золотыми узорами, громогласно объявил, дождавшись моего утвердительного кивка:

— Заседание кабинета его Императорского Величества, истинного царя всея Руси, защитника народов, Империю населяющих, Всевышним благословенного на царство, объявляю открытым!

Акт первый. Я сообщил собравшимся, что отныне все государственное управление приобретает четкий законченный вид. Вместо прежнего винегрета из коллегий с дьяками и писарями, разных комиссий и министров без соответствующих штатов вводится четкая министерская система. В ее основе “Табель о рангах”. Его оставляем, пусть в несколько измененным, упрощенном виде – сословий-то не будет! Но все равно: “Табель” – инструмент, проверенный в веках, надежный ориентир для гражданских и военных чинов, для их карьеры и жалования. Собственно, деньги превращаются в главный побудительный мотив службы, и это правильно.

Наверху у нас канцлер, глава правительства. В чине действительного тайного советника. Под ним министры – простые тайные советники. Дальше идут товарищи министров. Эти статские. Дальше начальники департаментов – коллежские асессоры. В департаментах служат титулярные советники и коллежские секретари. Для “министерской пехоты”, нижних чинов, оставлены звания кабинетных регистраторов и комиссаров. Губернаторы приравнены к товарищам министров. Служащие их канцелярий сдвигаются на ранг ниже по сравнение с министерскими.

Акт второй. Официальное утверждение министров. Начал с канцлера, возложив ему на шею большую тяжелую золотую цепь – знак его верховенства над всем кабинетом. Сделали ее срочным образом, на московском монетном дворе. Прямо во время ночного аврала, когда я понял, что в правительстве нужны не только свои мундиры, но и знаки отличия.

Затем Перфильев начал вызывать к столу около трона новоназначенных министров по очереди и одаривать их цепями попроще, чем у него. Челищев – на МВД, Максимов – на здравоохранение, Лазарь Егиазарян – на промышленность… Подурову от министерства обороны досталась даже не цепь, а золотой горжет с изображением Георгия Победоносца, пронзающего змея. Многие получили свои знаки. Увы, но не Болотов. Андрей Тимофеевич все колебался. И я его не осуждал. Сегодня министерскую цепь принять – все равно что мишень на спину повесить или прилюдно заявить: “Я с тобой, царь-батюшка, на эшафот взойду!” В случае нашего поражения никому из моих министров пощады не будет. Так что выбор тех, кто принял символы – поступок столь же мужественный, как и церковных иерархов, отринувших страхи и ради восстановления патриаршества принявших мою сторону.

В министерском пуле была куда более существенная прореха , чем министерство сельского хозяйства. МИД. Нет у меня спеца по внешним сношениям. Такого, кто смог бы эту сложнейшую тему вырулить. А потому пришлось акт третий взять на себя. Временно исполнять дела министерства будет канцлер, ну а я ему помогу:

— Здесь и сейчас, всем и каждому объявляю: отныне Империя Российская находится в состоянии войны со шведским королевством! Густав III предательски нарушил условия Абоского мира и вторгся со своими войсками на нашу землю. Враг должен быть разбит, королевская династия Голштейн-Готторпов – уничтожена!

Все присутствующие удивленно переглянулись и зашептались. Кое-кто не понял, зачем сейчас это нужно. Свои бы проблемы разгрести. До конца не понимают наших задач. Если Катьке плевать на чухонские болота, то мне и моим людям сам Бог велел выставить себя защитниками Отечества. А где заканчивается наше Отечество? Правильный ответ – нигде! Но об этом пока молчок!

Далее пошло обсуждение рабочих вопросов. Нам о многом нужно было поговорить. И о подготовке Земского Собора, и о новых взаимоотношениях с патриаршей церковью, и о восстановлении торговли, внешней и внутренней, и о контроле за черным переделом. О финансах, о просвещении, о медицине, включая важнейшую тему поголовной вакцинации от оспы. И, конечно, под конец не могли не затронуть дела военные, вопросы стратегии.

— Пришла пора поквитаться с изменщицей и узурпаторшей на троне! – громогласно объявил я. – Повелеваю: большей части войска отправляться на Петербург и привезти мне в клетке железной именуемую Екатериной Алексеевной, богопротивную, от церкви нашей святой отлученную, подлую немку, обманом троном завладевшую!

Наивно? Как бы не так! Завтра колонны моих полков промаршируют по Тверской улице и покинут Москву в направлении Петербурга. Тот факт, что в районе Черной Грязи они резко свернут на юг и ускоренным маршем двинутся по местным дорогам в сторону Серпухова, постараемся по возможности скрыть. Войска, расквартированные к востоку и югу от столицы, уже передислоцируются к позициям, оборудованным напротив каширских бродов. Бог даст, введем противника в заблуждение хотя бы на на седмицу.

— После заседания – военное совещание в узком кругу, – шепнул я на ухо Перфильеву.

Собрались в моем Теремке. Все мои главные военачальники. Сначала выпили холодного квасу с ледника, поснимали камзолы. Совещаться по такой жаре решили в рубашках, неофициально. Разложили карты. Разговор сразу пошел конкретный, без реверансов и пустословия.

— Что у нас по северо-западу?

Подуров немедленно откликнулся:

— В Вышнем Волочке уже месяц как укрепляется полк Анджея Ожешко. Место там удобное. Единственная дорога промеж болот и озер. А в самом Волочке канал поперек дороги. Вот поляк на нашей стороне редутов и понастроил. Пушек с расчетами Чумаков ему выделил, так что в том месте Ожешко сможет какое-то время и в одиночку продержаться. Но на всякий случай аналогичная позиция сейчас возводится в Выдропужске на реке Тверце. Как ты и повелел, Государь, на подмогу уже выдвинулся Зарубинский егерский легион. Не токмо оборону смогут держать, но и так вдарить по супостату, что у Катькиных генералов лишь пятки засверкают.

Я поводил пером по карте – вроде все логично.

— Что с Румянцевскими силами?

— К Орлу подошли. Разлепилися на две колонны. Одна следует к каширским бродам. Другая имеет своей целью серпуховскую дорогу на Москву. Где намерена форсировать Оку, то нам неведомо. Пока правое крыло войск Румянцева движется на Тулу и дале может пойти или на Алексин, или на Белев. Ежели будет выбрано последнее направление, стоит ожидать большого обходного маневра через Калугу. Ока у Белева – тьфу и растереть. Имеется также наплавной мост. Могут и напрямки на Калугу двинуть.

Подуров показывал все на большой карте. Я не знал, принято так и русского генералитета или нет, но своих уже приучил только по ним делать доклады. Никакого пустословия.

— Большой маневр наших войск – от Черной Грязи на Серпухов – позволит нам временно прикрыть калужское направление, – тут же отозвался Крылов, превратившийся после смоленской эпопеи фактически в начальника Генерального Штаба.

— Что у нас с артиллерией?

Чумаков тут же отозвался:

— За пушки можешь не беспокоиться, государь. Расчеты обучены. Пороха и снарядов довольно. Баташевы весь мой заказ на гранаты картечные к малым калибрам выполнили, так что и в этом снаряде недостатка нет. А нам, судя по всему, против конницы много той их понадобится. Пушек полевых у нас сейчас сто двадцать семь, а тяжелых шестьдесят две. Те, что я в Волочек отослал, я не считаю, – добавил Чумаков. – Вот с чем плохо, так это с конским составом. Не хватает хороших лошадок. В пушечную упряжь-то не любую поставишь.

— Сколько артиллерии у противника?

— 4 медных трёхфунтовых пушки и 8 шестифунтовых мортир при каждом полку. Опять же – у егерей батальону положено два 3-фунтовых единорога. У Московского легиона по штату 12 орудий. Единорогов 12-фунтовых 2 штуки, 6-фунтовых орудий 3 штуки, такожде 3-фунтовых 8 штук.

— Что значит “по штату”? Половина легиона в Крыму!

— Не могу знать, государь! – повинился Чумаков.

Я гневно глянул на Савельева.

— Хорошее дело! Предстоит битва не на жизнь, а на смерть, а ты мышей не ловишь?

— Штатный состав, царь-батюшка, это одно, а сколько довезут до Оки – то другое, – принялся оправдываться мой начальник всей войсковой разведки.

— А на что твои наслушники-наблюдатели?

Соловьев не знал, как оправдаться.

— У Румянцева тоже умельцев хватат! Гибнут мои людишки, или перехватывают…

— То есть, о силах южной армии мы знаем только в общих чертах.

— Ну, предположения сделать возможно, – заступился Крылов за своего подчиненного и соратника – у обоих золотые медали на груди за взятие Смоленска. – Пехотных полков супротив нас – до пятнадцати – почитай, не уступаем, с учетом убыли личного состава на марше и солдатских побегов. Кавалерии у Румянцева меньше, чем мы можем выставить, после перехода на нашу сторону донцов. Перебежчиками из южной армии полностью закрыли побег – будем называть своими словами – казачьей конницы из-за ногаев.

Я взбеленился.

— Что вы мне по ушам ездите! Сколько, бл…ть, пушек у врага?

— Не меньше сотни, государь. А сколько Румянцев забрал с крепостей, то нам неведомо!

В крайнем волнении встал и прошелся туда-сюда по залу, пытаясь побороть волнение. Артиллерия – бог войны. Это я помнил точно.

— Получается, по пехоте мы малость отстаем, имея двенадцать обученных на скорую руку полков, не считая тех, что стоят у Вышнего Волочка. Конница нам дает некоторое преимущество, которое почти несущественно с учетом лесистого театра военных действий. По артиллерии у нас просадка – противник имеет возможность собрать в кулак свои пушки на направлении главного удара, в то время как мы вынуждены размазать свой артиллерийский парк по огромной линии вдоль Оки. И толку будет с этих картечных гранат!? Как собираетесь побеждать, господа генералы?

Честно сказать, на шрапнель я очень надеялся. А теперь выходило, что зря.

— Не все так плохо, государь, – тут же откликнулся Подуров. – Дух в войсках Румянцева падает день ото дня. Бегут солдатики – спасибо, господину Новикову и Шешковскому. Они такую кампанию затеяли – хорошо, если половина полков до Оки доберется. Опять же – заложники. Офицеры в великом смущении, как извещает нас Соловьев. Ежели выдержим первый наступ, дале станет полегче. Так себе меркуем.

— Значит, наши шансы на успех не столь уж плохи?

— Как ты любишь приговаривать, царь-батюшка: в самую точку!

Десятое августа одна тысяча семьсот семьдесят четвертого года.

Коронация.

Какая волнующая и странная процедура. Даже противоречивая.

Петр III – тот, который настоящий – уже венчался на царство. Я, который Пугачев, – естественно, нет, так что мне без коронации никак. Впрочем, есть нюанс: будь я даже не самозванцем, а подлинным Петром Федоровичем и добейся того, чего достиг к настоящему моменту, без сей церемонии мне не обойтись. Екатерина Вторая ее провела в октябре 1762 года, вопреки всем законам и порядку престолонаследия захватив трон. Отпраздновала пышно. Пышнее всех русских монархов в истории. Оно и понятно – чем ярче мишура, тем легче спрятать темные делишки. Так что логика простая: пока я не коронуюсь, Екатарина остается правящей императрицей, несмотря на церковное отлучение. Тот факт, что я уже короновался после смерти Елизаветы Петровны, никого не волнует. Хош властвовать над нами, сукин сын, изволь на свою непутевую башку шапку Мономаха водрузить!

Эта эпоха полна условностей. Они даже рулят, часто вопреки здравому смыслу: ты туда не ходи, ты сюда ходи, зайчатину не кушай, невестку петрушить не смей… Они же, эти условности, помогают. Завтра, вернее уже сегодня, после того, как патриарх Платон возложит на меня царский венец, сотни тысяч колеблющихся отбросят свои сомнения и переметнутся на мою сторону. Те же солдаты Румянцева. Или коменданты несдавшихся крепостей.

Но не дворяне. Те за свои вольности, за свое право издеваться над миллионами крестьянских душ, будут драться зубами и ногтями. Им плевать, законно или незаконно пребывание Катьки на троне. Главное, что она их царица, а я нет. Ну что ж – повоюем! Гражданская война, она такая – бескомпромиссная.

В ночь перед церемонией венчания на царство мне не спалось, мысли путались, скакали с одного на другое. Вспоминался весь пройдённый мной в этом мире путь. Повешенный Рейнсдорп и мои жестокости в Оренбурге. Сожженый кремль Нижнего… Признаюсь самому себе: большая часть решений тогда была продиктована трусостью. Я сам не верил, что, заменив собой Емельяна Пугачева, смогу изменить его жизненный путь. А следовательно, рано или поздно пыточный подвал и плаха. Ну, как вариант, мешок золота и бегство куда-нибудь. В ту же Европу или даже в Америку, например.

Потом вспомнил Харлову. Тоже поступок, далекий от благородства. Фактически принудил беззащитную женщину к сожительству. Ибо почувствовал свое молодое тело и нестариковскую жажду жизни. А окружающие… Что окружающие? Статисты. Декорация. Позже понял, что не статисты. Когда хоронил Харлову в Казани.

Максимова тоже была призом для меня, а не человеком. Видимо, она и сама это ощущала, так что решительно порвала с притягательностью моей загадочной и мятежной персоны. Так что я рад ее браку с Ожешко. Пусть у нее все будет хорошо.

Нижний Новгород и особенно бой под Муромом меня отрезвили окончательно. Во-первых, я действительно смог поменять реальность. Даже проиграй я то сражение и перейди к партизанщине, Катьке пришлось бы отменять крепостное право, дабы успокоить народ и лишить меня поддержки. А это уже совсем другой вектор развития для всей империи. Это капитализм на сто лет раньше!

Во-вторых, навалив гору трупов, я осознал, что такое война в нынешнем времени. Я видел трупы и в своем времени. И даже числом побольше. Но ощущения совершенно разные. Тогда у нас всех, было ощущение мыши, бегущей в огромной мясорубке. Окружающая техника не оставляла сомнений, что она способна переработать на фарш любое количество людей.

Видимо, сказывается в моем сознании малолюдство современной России. Страна по размерам почти такая же, как Российская Федерация, а живет в ней всего двадцать два миллиона. Надо прирастать народом. Надо! И колонисты из неметчины тут будут уместны, и беженцы из туретчины. А то и просто славянские страны или греческий народ целиком. Чего мелочиться?

Или я все же продолжаю играть людьми как юнитами в компьютерной стратегии? И ничего, кроме страданий и боли им не даю? Нет! Прочь сомнения! Я на верном пути! Я все делаю правильно, и мир, отчаянно сопротивляясь, все ж таки гнется в лучшую сторону!

Невыспавшийся и оттого злой на себя, позвал Жана, чтобы организовал умывание и завтрак. Почиталин, взволнованный и наряженный, сделал доклад о происшествиях и составил мне компанию на утренней молитве. К моему удивлению, маета в душе не улеглась и после церкви. Не побороли ее звуки хора и запах ладана. Что это? Волнуюсь, что ли?

Прогулялся в Грановитую палату. Там вовсю готовили банкет. Очередной. А со стен на суету челяди взирали суровые лики князей и святых. Вглядываясь в древние восстановленные росписи, перебрал в памяти события двух последних дней – торжественный марш моих полков по Тверской в направлении дороги на Питер и вчерашнее возведение Платона на Патриарший престол. Отныне он “Ваше святейшество”, и ничто и никто не в силах это изменить. Почти. Только казнь от рук Катькиных палачей, если мы проиграем.

Пора!

Пришло и мое время собираться в Успенский собор. Шелковая исподняя рубаха с драгоценной вышивкой. На нее зипун без рукавов. Поверх царское платно из дорогой золотой ткани. Бармы-оплечья и золотой крест будут возложены на меня перед возложением мономахова венца – они ждут своего часа на золотом блюде в соборе. Там же меня ждут скипетр и держава. Распорядителем церемонии был назначен наместник Чудова монастыря игумен Мисаил. Венчание на царство планировалось по переосмысленному чину. Фактически все вернулось к церемонии, аналогичной венчанию на царство Алексея Михайловича. И первым актом должен был быть «великий выход». Толпа уже ждала, заполонив Соборную площадь Кремля. Широкий проход от крыльца к Успенскому собору, устланный коврами, удерживало усиленное оцепление из муромцев.

Я, под бой колоколов, в окружении доверенных людей и охраны начал спуск по Золотой лестнице. Правильнее было бы выходить через Красное крыльцо, но я посчитал более удобным и привычным для себя путь от Теремного дворца.

Лестницу внизу плотно облепила кремлевская челядь, приветствующая меня громкими криками. Особенно старались поварята со своими шефами – после моего эпичного появления на дворцовой кухне работники поварешки и кастрюль меня боготворили. В их группе выделялся белый конический колпак итальянца Микеле в серых одеждах. (1) И он зачем-то начал призывно махать рукой и восклицать: «Государь! Государь! Послание от сеньора Фарнезе!»

Я дал знак пропустить.

Тем не менее два казака охраны встали на пути у повара. Третий охранник зашел ему со спины и охлопал места, где можно было спрятать оружие, и ощупал рукава. Кто его знает, этих работников кухни? Ножи-вилки, с которыми они не расстаются, вполне себе оружие. Только после этих мер предосторожности итальянца подпустили ко мне.

— Что хотел? – спросил я достаточно добродушно. Пастадела следовало любить и холить, несмотря на его очевидную связь с иезуитом.

Костюм ему что ли белый подарить? Повара-то пока ходят черти в чем. Белые введет Мари-Антуан Карем, личный повар Наполеона, чтобы подчеркнуть чистоту и превосходство французских кухонь. А мы его возьмем да и опередим!

— Sire, Вам привет от сеньор Фарнезе! – повторил повар. – Я желать показать опасный человек.

Неожиданно. Выходит, иезуит решил мне охрану приставить. Весьма благородно с его стороны.

— Никитин, займись!

Задержался на несколько минут, чтобы дождаться развязки. Человека, на которого незаметно указал казачкам итальянец, тут же схватили. Он, быть может, и хотел приблизиться ко мне, да внешнее кольцо охраны не пустило. И оно же его и сцапало. Никитин издали показал мне какую-то странную приблуду, похожую на самострел. Очередной подсыл-убийца!

— Как догадался, Микеле?

— Человек носить чужой волос лицо. И вести себя странно.

— Молодец! И макароны у тебя то, что надо! С меня царский подарок! Прикажу-ка я тебе из шелка белый поварской костюм пошить. И колпак поинтереснее твоего. Накрахмаленный!

— Грациа, сире!

Я двинулся дальше к собору, радуясь в душе от слаженной и четкой работы охранников.

Торжественный проход по площади под оглушительный рев толпы и колокольный звон. Полумрак гигантского старинного собора. Молебен.

Церемония тянулась так долго, что я успел возненавидеть старославянский. Наконец под пение славицы Патриарх водрузил на мою голову мономахов венец, вложил мне в руки державу и скипетр. Отныне я император Всероссийский. Аллилуйя!

При Екатерине II, в отличие от XIX века, разводами занимался гражданский суд, а местная Духовная Консистория, а за ней и Синод лишь утверждала его приговор. При этом, если доказательства измены были налицо, этот нецерковный суд выносил положительное решение вполне в церковном духе – отлучение от причастия, заключение в монастырь. Развод оформлялся в виде Указа императрицы. Дела знати рассматривались в особом порядке лично Екатериной.

Чин “рядовой лейб-драбант” соответствовал капитану кавалерии. Лейб-драбанты – это личные телохранители шведского короля.

Екатения (греч. συνάπτη) – один из видов общественной молитвы в христианском богослужении, состоящей из нескольких прошений, возглашенных диаконом, на которые народ (хор) отвечает однократным или многократным «Господи, помилуй» или «Тебе, Господи». Мирная ектения – «Миром Господу помолимся» – включена в состав начальных частей богослужения (утрени, вечерни и др.). В центральной части ектении упоминаются имена тех людей, о благополучии которых следует молиться.

Смурый – темно-серый.

Алтерация (фр) – изменение, искажение, повреждение, извращение.

Ластик – плотная хлопчатобумажная ткань с диагоналевой выделкой.

Ныне село Покровское в Днепропетровской области.

После ликвидации Запорожской Сечи часть “голоты” действительно ушла к туркам и образовала “Неверное войско Запорожское”. Заметим, все сдавшиеся казаки получали паспорта и право выбрать, как жить дальше. Основная часть впоследствии создала на российской Кубани Черноморское казачье войско.

“Оскорбления величественности” срывали с груди русские медали “За услуги оказанные в войске в 1771 году” и, швырнув их в пыль, топтали ногами.

После роспуска Папой Ордена Иисуса в Европе официально иезуиты действовали лишь в Пруссии и России, в частности, четыре коллегии в Полоцке, Орше, Динабурге и Витебске, две резиденции в Мстиславе и Могилёве, а также четырнадцать миссий. Остальная часть братьев скрывалась в подполье или присоединилась к другим орденам. Генерал ордена Лоренцо Риччи был арестован и 24 ноября 1775 года скончался в замке Святого ангела в Риме.

Капрал – нижний унтер-офицерский чин в армии по пехотному строевому уставу 1763 г.; фурьер – унтер-офицер, помощник взводного; подпрапорщик – помощник прапорщика, отвечал за знамя; младший и старший сержанты – помощники ротного.

Рунд – обход для проверки постов.